Мифическое путешествие: Мифы и легенды на новый лад [антология]

Редактор-составитель Пола Гуран

Нилу Гейману, с благодарностью.

Пола Гуран

MYTHIC JOURNEYS: RETOLD MYTHS AND LEGENDS

EDITED BY PAULA GURAN

Публикуется с разрешения Paula Guran Literary Agency

Перевод с английского Дмитрия Старкова

Copyright © 2019, 2020 by Paula Guran.

All rights reserved.

© Д.А. Старков, перевод на русский язык

© ООО «Издательство АСТ», 2020

Предисловие

Карта странствий… а может, и нет

Миф есть ничто, в котором скрыто всё.

Фернандо Пессоа, «Улисс»

Об определениях мифа писали и спорили так много, что я в этот темный, глубокий омут нырять не рискну. В чем состоят отличия мифа от легенды – вопрос не менее спорный. (К тому же, как сказал персонаж одного из рассказов этого сборника, «…когда легенда встречается с мифом… тут-то все и запутывается».)

Карен Армстронг в «Краткой истории мифа» утверждает: «В старину мифология играла исключительно важную роль. Она не только помогала людям находить смысл жизни, но и раскрывала сферы сознания, недостижимые иными путями»[1].

В итоге она, наряду с многими другими выводами, приходит к заключению, что мифы есть повествования, функцию коих теперь выполняют романы. Чем же, спрашивает Армстронг, еще занимаются романисты последние 400 лет, если не пересказывают все те же вневременные сюжеты об утрате, борьбе и возвращении, об изгнании, самопожертвовании и искуплении, о рождении, смерти и воскрешении – снова, и снова, и снова?

Разумеется, взгляды Армстронг вызвали немало возражений. «Ошибочен как сам замысел книги, так и форма подачи материала» (Саймон Голдхилл, New Statesman). «Ошибается она и в допущении, будто в наше время существуют романисты, способные хоть отчасти заполнить оставленную мифами пустоту» (Кэролайн Александр, The New York Times Book Review).

Как я уже говорила, определение мифологии – предмет множества разногласий. Добавлю для полноты картины: любое обсуждение мифологии склонно порождать немало споров.

Однако все мы можем согласиться с тем, что значение древних мифов для современной культуры очень и очень велико. Самое наглядное тому свидетельство – телевизионные сериалы «Атлантида» (2013–2015), «Падение Трои» (2018), «Викинги» (2013–…) и «Американские боги» (2017–…; основан на одноименном романе Нила Геймана, написанном в 2001 г.), а также художественные и мультипликационные фильмы «Война богов: Бессмертные» (2010), «Тор» (2011) вместе с его продолжениями «Тор 2: Царство тьмы» (2013) и «Тор: Рагнарёк» (2017), «Чудо-женщина» (2017) и «Чудо-женщина: 1984» (готовится к выходу в 2020 г.), «Битва титанов» (2010) и «Гнев титанов» (2012), «Геракл» (2014), «Тайна Келлс» (2009), «Боги Египта» (2016), «Перси Джексон и Похититель молний» (2010) и его продолжение «Перси Джексон и Море чудовищ» (2013), основанные на серии детских романов Рика Риордана.

Влияние же мифов и легенд на всевозможные игры (пусть зачастую – при посредстве литературы или кино) столь всеобъемлюще, что я не стану углубляться в этот вопрос подробно; отмечу лишь возросшую популярность отсылок к скандинавской мифологии.

Что касается новейшей литературы, в романе «Домашний огонь» (2017) Камила Шамси воссоздает древний миф в современном контексте, а вот в «Цирцее» (2018) и «Песни Ахилла» (2012) Мадлен Миллер, как и в The Silence of the Girls[2] Пэт Баркер (2018), пересказываются оригинальные мифы. «Игры богов» (2007) Мэри Филлипс изображают в весьма юмористическом ключе богов-олимпийцев. В романе The Table of Less Valued Knights (2015) Филлипс примерно так же обходится с легендой о короле Артуре. «Пенелопиада» Маргарет Этвуд – история Одиссея, рассказанная его женой, Пенелопой, – чуть старше: этот роман, как и «Сыновья Ананси» Нила Геймана, вплетающие в современность африканский миф, написан в 2005-м, но я упомяну и о них.

Разумеется, нельзя не вспомнить здесь и «Скандинавских богов» – литературный пересказ мифов Северной Европы, вышедший из-под пера все того же Нила Геймана.

Современные авторы научной фантастики и фэнтези нередко черпают вдохновение в легендах и мифах, либо пересказывают их по-своему. Фантастических произведений (не говоря уж о графических романах, манге и комиксах), основанных на сюжетах легенд и мифов или созданных под их влиянием, так много, что от конкретных примеров вполне можно воздержаться.

Писатели постоянно сочиняют легенды и мифы, но, несмотря на всю свою «новизну», все они неразрывно связаны с древними сказаниями одним нестареющим звеном – человеком. Облекаемые в форму подобной литературы истины неизменно важны и для отдельного человека, и для человеческого общества.

А еще, несмотря на всю важность, всю глубину смысла легенд и мифов, не стоит забывать: они созданы также для развлечения.

Конечно, романы предоставляют автору куда больше свободы, но, надеюсь, «Мифические путешествия» обеспечат читателю хотя бы беглый обзор современных легенд и мифов в форме короткого рассказа.

Громче и звонче всех остальных в западной культуре звучат отголоски греческих мифов. Не стоит удивляться, обнаружив, что они-то чаще всего и пробуждаются к жизни в художественной литературе. Выбор прекрасных рассказов, основанных на греческих мифах, настолько богат, что эту книгу было бы проще простого составить из одних только произведений, порожденных культурой Эллады, но в таком случае она никак не могла бы стать справедливым, точным отражением современного общества и современной литературы – вот отчего я постаралась выбрать для очередной антологии рассказы, основанные и на иных традициях.

И тем не менее под этой обложкой очень не хватает легенд и мифов многих древних культур – египетской, вавилонской, арабской…

Да, «Мифические путешествия» далеки от всеобъемлющего обзора художественной литературы, основанной на неисчислимых богатствах мирового фольклора, но, я надеюсь, мой выбор позволит читателю составить некоторое представление о чудесах, которыми она изобилует.

И еще одно: древние мифы – по крайней мере, те, что просочились сквозь толщу эпох в наше время, – часто порождены патриархальным обществом. Даже мифы служили мужчинам орудиями, упрочивавшими концепцию подчиненного положения женщин по отношению к ним. Неудивительно, что многие из этих, современных рассказов, написанные с точки зрения женщин, переосмысливают либо ниспровергают нормы древних времен, раскрывая читателю новые мысли.

Поскольку не все легенды и мифы, использованные в этих рассказах, окажутся знакомы каждому из читателей, мне пришла в голову мысль предварить антологию кое-какими заметками, своего рода картой нашего путешествия – пусть далеко не полной и зачастую поверхностной. Надеюсь, в ней обошлось без спойлеров, но все же считаю уместным собрать предисловия, написанные для каждого из рассказов, здесь, в конце предисловия к антологии, дабы тем, кто принципиально не желает заранее узнавать никаких мелочей, было проще их пролистать.

Начнем мы, пожалуй, с прекрасного пересказа истории о Персефоне – «Затерянного Озера», написанного Эммой Страуб и Питером Страубом. Деметра, греческая богиня плодородия, – одна из древнейших богов на свете, а история о богине, подобно дочери Деметры, Персефоне, похищенной, чтоб править царством мертвых, куда старше Древней Греции.

В фольклоре различных коренных народов Северной Америки можно найти множество мифов и легенд о Койоте – пройдохе, творце, соблазнителе, и прочая, и прочая. Герой-проказник, Койот изображен в таких современных романах, как Coyote Blu Кристофера Мура и «Саммерленд или Летомир» Майкла Шейбона, и во множестве более коротких произведений, но «Белые линии на зеленом поле» Кэтрин М. Валенте выделяется на общем фоне ярче всех остальных.

Еще один плут и обманщик, как можно догадаться, исходя из названия, представлен в рассказе Стивена Барнса и Тананарив Дью «Плут». Плут этот – Кагн, бог-творец из фольклора бушменов Южной Африки. Но это произведение совсем не похоже на рассказ Валенте: здесь действие происходит в будущем, посреди Калахари, огромной безводной пустыни на юге Африканского континента. В рассказе упоминается способность Кагна превращаться в богомола, однако, согласно древним сказаниям, он мог превращаться также в змею, в вошь, в гусеницу и в антилопу-канна.

Существа из рассказа Брука Боландера «Наши когти крушат в пыль галактики» чем-то подобны эриниям. Правда, с догреческих времен атрибуты эриний значительно изменились, благодаря описаниям, данным Эсхилом в «Орестее», однако их с чистой совестью можно назвать хтоническими божествами отмщения и воздаяния.

Кстати, об «Орестее»: действие трех составляющих ее трагедий, повествующих о гибели рода Атридов, происходит годами примерно десятью позже событий, описанных Рэйчел Свирски с точки зрения Ифигении в изумительном рассказе «Память ветра». Да, «Орестея» – отнюдь не из добрых сказок.

Леда из одноименного рассказа М. Рикерт – действительно современный вариант Леды, упомянутой в «Памяти ветра» как мать Елены и Клитемнестры. Этот рассказ – очень «реалистический» взгляд на самое невообразимое из множества насилий, учиненных Зевсом в отношении женщин, как смертных, так и бессмертных.

Ненадолго отвлечься от жестокости и насилия греческих мифов позволит нам очаровательное «Сказание о странствующем рыцаре» Нила Геймана, одна из двух включенных в «Мифические путешествия» историй, вольно трактующих легенды о короле Артуре. Эта повествует о Святом Граале – чаше, из коей якобы вкушал Христос на Тайной вечере и в которую Иосиф Аримафейский собрал кровь и пот Спасителя, распятого на кресте. Согласно легенде, впоследствии Иосиф перебрался в Британию, а потомки его, спустя века, каким-то образом потеряли Грааль. Королю же Артуру было предречено, будто Грааль суждено отыскать величайшему из всех рыцарей – с этого-то поиски священной реликвии и начались.

Продолжая держаться в стороне от греков, перейдем к «Богу острова Ау» Энн Леки. Некоторые утверждают, что художественная литература сама по себе есть весьма действенное средство современного мифотворчества, что нужды современного человечества в мифах вполне удовлетворены фэнтези и научной фантастикой. Рассказ Леки – пример истории, не связанной непосредственно с известными мифами (хотя близнецы Этойе и Экуба вполне могут напомнить кому-то легендарных Ромула и Рема, основавших Рим, а кому-то – Каина с Авелем из иудеохристианской традиции), однако тема его – человек, заключающий сделку с богом, – вполне мифологична, а мифы, как правило, снова и снова учат нас держать ухо востро, когда ведешь дело с богами.

«Негромкие голоса, звучащие все отчаяннее» Ани Джоанны Де Ниро – история страсти и ревности, отсылающая читателя к мифам древней Скандинавии, но действие ее происходит в наши дни. Главная героиня – подобие Фрейи (или, может быть, Фригг – в сказаниях, развивавшихся сотни лет, даже в богинях порой возникает путаница). Мельком упоминаются «соколиный плащ, пара котов, вепрь и драгоценности» Фрейи. Да, у Фрейи имелся волшебный плащ из соколиных перьев (а может быть – соколиное оперение), позволявшее ей летать по небу. Если ей хотелось проехаться в колеснице, ту влекла вперед пара котов, ну, а верхом богиня ездила на вепре по имени Хильдисвини (что означает «Боевой вепрь»). Самым известным из ее драгоценностей было золотое ожерелье под названием Брисингамен, волшебный торк (то есть шейная гривна), выкованный четырьмя братьями-гномами; Фрейя же якобы заполучила его, переспав с каждым из четверых (но, может, и нет).

Немало сказок вложено в сказку Софии Саматар «Чудовища Восточной Африки». 1907 год. Пакистано-кенийский конторщик, нанятый отвратительным «великим белым охотником», со слов Мэри, «женщины с высокогорий», составляет своеобразный каталог – типологию африканских чудовищ. Добывший по одному экземпляру каждого вида зверей, встречающихся в здешних местах, белый охотник намерен поохотиться на новую дичь. В самом ли деле эти чудовища существуют, или они – просто легенда? Как бессильному драться с сильным и победить?

Рассказ Альетт де Бодар «Кер-Ис» переносит нас из Африки на север (но не слишком-то далеко). Кер-Ис – это мифический город, выстроенный у берегов Бретани королем Корнуайским, Градлоном, а, может статься, основанный за две тысячи лет до легендарного короля. Возможно, Градлон – король добрый, а может, и нет, но его дочь, Аэс[3] (если у короля действительно была дочь), Бодар убедительно, ярко изображает самим коварством во плоти. Все древние сказания сходятся на том, что она была зла, а Кер-Ис по той или иной причине ушел под воду.

Отсюда «Горгона», история о Медузе, могущественном персонаже греческих и догреческих мифов, рассказанная Танит Ли, переносит нас на островок у побережья Греции. Медуза, одна из трех сестер горгон, известна многим только как чудище со змеями вместо волос, одним взглядом своим обращающее людей в камень, а Персею с помощью Афины удается ее обезглавить. Однако даже самые основные сказания о Медузе далеко не настолько просты, не говоря уж о множестве разнообразных интерпретаций ее символического значения. Поищите их, рекомендую.

Оставив жаркое Средиземноморье, мы с вами, сопровождаемые Чарльзом де Линтом, отправимся в Оттаву, где познакомимся с современной интерпретацией еще одного мифического персонажа, центральной фигуры легенд о короле Артуре, в рассказе «Сны Мерлина в чаще Мондрима». (Действительно, этот персонаж, сплав исторических и легендарных личностей, не раз появлялся в различных легендах, и только затем был включен в сказания о короле Артуре.) Главная героиня рассказа де Линта, Сара Кенделл, встречается также в его романе «Лунное сердце». Написанный в 1984 г. и с тех пор сделавшийся классикой жанра, этот роман основан на мифологии кельтов и североамериканских индейцев.

Вернувшись назад, в Европу, мы познакомимся с «Калипсо в Берлине» – рассказом Элизабет Хэнд, чудесно дополняющим историю о Калипсо волшбой мрачнейшего сорта. В «Одиссее» Гомера Калипсо – нимфа, семь лет развлекавшая Одиссея на своем идиллическом острове Огигия, но даже обещание бессмертия в неволе его удержать не смогло. Нимф в греческих мифах великое множество – и водяных, и земных, и лесных. Не вполне божества, они накрепко связаны с отведенным им местом в природе.

Выбрать всего один рассказ из сборника Лизы Л. Ханнетт и Анджелы Слэттер Madness and Moonshine оказалось задачей нелегкой. Не раз перечитав этот сборник (не подумайте чего – с неизменным удовольствием), я, наконец, остановилась на самом первом рассказе – «Семенах». В этой истории Мимнир спасается от опустошительного Рагнарёка, надеясь избавиться от всего, что связывает ее с Асгардом. Тесно связанные меж собой, рассказы «Безумия и лунного света» повествуют о судьбах фей и фей-полукровок – ее потомков, рожденных в Новом Свете. Сама же Мимнир – отсылка к Мунину, одному из воронов Одина (второго ворона звали Хугином). Этих воронов Один посылает летать по всему Мидгарду и сообщать обо всем, что происходит, ему, однако они – не просто волшебные птицы-соглядатаи, они – часть самого отца и предводителя асов, оттого он порой и волнуется, если они улетают и подолгу не возвращаются.

Рассказ Низи Шол «Та, Чьими Трудами Мир Сотворен» вновь переносит нас в Африку. По словам Шол, ее история «во всем подражает голосам сказителей, звучащим в переводах западноафриканских народных сказок». Упоминает она и о том, насколько искажено то, что известно сегодня об африканских легендах и мифах (эта же тема затронута в рассказе Софии Саматар). Африканские мифы чаще всего передаются изустно; то же, что мы читаем, собрано и записано уроженцами Запада, считавшими африканцев неполноценными. Насколько точны могут быть подобные расистские источники? Как знать… однако сказания Африканского континента звучат снова и снова. Унтомбинде, что означает «девица высокого роста», известна нам в целом ряде обличий, самое же известное из них – дочь короля, который должен отбить у чудовища ее жениха.

«Тесея и Астаурий» Прийи Шарма – свежий взгляд на миф о Тесее, Минотавре, Лабиринте, Ариадне и Дедале. В оригинальном сказании Ариадна помогает Тесею, подарив ему клубок нити, позволяющий не сбиться с пути в Лабиринте и выбраться на волю. За это Тесей, как и было обещано, берет Ариадну в жены. Но стоит лишь кораблю, на котором они бегут, пристать к берегу острова Наксос, Тесей бросает Ариадну, после чего та либо кончает с собой, повесившись, либо становится женой бога Диониса и, может быть, гибнет от рук богини Артемиды, как только рожает на свет его сыновей-близнецов, а может, и нет. Согласно общему мнению, суть оригинального сказания – в столкновении культуры с варварством либо естественного с неестественным, однако Шарма уводит нас много дальше, за грань пространства и времени.

«Ложный огонь, ложный огонь» Юн Ха Ли повествует о духе лисицы. Эта концепция зародилась в Китае, однако проникла в большую часть восточно-азиатских культур (а кроме того, часто встречается в современной художественной литературе, примеров я знаю немало). В деталях хитроумные оборотни, называемые в Японии «кицунэ» (лисица), в Китае – «хули цзин» (дух лисицы), а в Корее – «кумихо» (девятихвостая лиса), меж собой различаются, но, как правило, эти создания любят принимать облик прекрасных девушек. В зависимости от традиции, лиса может быть и проказливой плутовкой, и благосклонной, и коварной, и откровенным злом. (Кстати заметить, «бадук» – корейское название игры в го, «ют» же – другая настольная игра).

В некоторых культурных традициях совы и филины символизируют мудрость и просвещение, однако в фольклоре многих индейских народов Северной Америки – как и в рассказе «Филин против Соседского Дозора», написанном Дарси Маленький Барсук, – эта ночная птица считается дурным знамением или предвестницей смерти. Древние римляне также считали, что уханье филина предвещает неизбежную смерть. В Индии и Китае совы – вестники неудач, а среди англичан они ассоциировались со смертью вплоть до восемнадцатого и даже девятнадцатого столетия.

В греческой мифологии Аталанта была быстроногой охотницей. В остроумном рассказе Тэнси Райнер Робертс «Как уцелеть в эпическом путешествии» она также становится одной из аргонавтов – героев, отправившихся на корабле Ясона «Арго» искать золотое руно. Здесь перед нами – взгляд женщины на поиски золотого руна и на то, что случилось после.

В большинстве древних мифов непременно найдется некое солнечное божество. Многие из них человекоподобны и ездят по небу верхом либо в колеснице. Обратившись к мифам восточных славян, Екатерина Седиа в «Симаргле и рябиновом дереве» рассказывает нам о некоем смертном: умерев, он становится стражем небес и должен со всех ног бегать за колесницей бога солнца. Когда же он освобождается от этой обязанности, у него появляется время влипнуть в беду.

«Десять солнц» Кена Лю – еще один научно-фантастический миф. Но те же самые элементы вы отыщете во многих древних сказаниях: и пытливого героя, не желающего принимать на веру общепринятую точку зрения, и его помощника, обладающего особым даром, и загадку-проблему, с которой необходимо справиться.

Ни одна мифология не обходится без образов незамужних девиц. Обычно они прекрасны, юны и – если, конечно, не в родстве с богами – абсолютно бессильны. Иногда они продолжают «жить долго и счастливо до конца своих дней». Иногда – нет. А иногда, подобно заглавной героине рассказа Женевьевы Валентайн «Безрукие девы американского Запада», становятся легендой еще при жизни, существуя на свете во плоти.

Чудовища и лабиринты – символы впечатляющие. С одним подобным набором мы уже сталкивались, но «Услышишь вопль ее, дай ей меду» Марии Дэваны Хедли – совершенно иная история.

Я упомянула чудовищ? Рассказ Джона Ширли «Чжуинь», единственное ранее не публиковавшееся произведение в этой антологии, – откровенно пугающая сказка о таковых. Оригинальное змееподобное небесное божество из Китая (известное нам как Дракон-Светильник), вдохновившее автора, может выглядеть весьма и весьма устрашающе, но на самом деле бояться его ни к чему. Согласно «Шань хай цзин», то есть «Каталогу гор и морей»: «Когда смотрит [он] – наступает день, закрывает глаза – опускается ночь. Выдохнет [воздух] – наступает зима, вдохнет – начинается лето. Не пьет, не ест, не дышит. А если вздохнет – поднимется ветер… Гао Ю в комментарии добавляет: “Дракон держит светильник, чтоб освещать Великую Тьму”».[4]

Как объясняет Рэйчел Поллак: «К созданию истории “Бессмертного Змея” меня подтолкнуло очень древнее сказание, опубликованное некогда, еще в двадцатом столетии, мифографом Лео Фробениусом… ну, а “руины Каша”… в древности Каш действительно существовал, и место его расположения в Африке точно известно. Современное название этой местности – Дарфур».

Завершает наши путешествия рассказ Сони Тааффе «Волк в Исландии – дитя лжи». Основан он на еще одном из скандинавских мифов. Возможно, здесь будет уместным упомянуть о том, что сам Дж. Р. Р. Толкин признавал, сколь сильно повлияли на его творчество мифы народов Северной Европы. Его работы приобрели такую популярность, что поначалу весь жанр фэнтези состоял из подражаний Толкину практически целиком. Элементы германской и скандинавской мифологии до сих пор нередко встречаются как в фэнтезийных произведениях, так и в бессчетном множестве видеоигр и ММОРПГ.

Впрочем, довольно картографии. Надеюсь, «Мифические путешествия» доставят вам удовольствие. Ну, с богом! А может, и нет…

Пола Гуран

Писано в Тюров день[5]месяца ноября, лета 2018-го

Затерянное Озеро[6]

Эмма Страуб и Питер Страуб

Теплые месяцы года Эвдора Хейл проводила с матерью, в Белладонне, а холодные месяцы – в Затерянном Озере, с отцом. По крайней мере, так уж ей довольно долго казалось. Теперь-то, когда Эвдоре почти исполнилось тринадцать, она понимала: неважно, зима сейчас или лето – просто до Белладонны солнцу добраться куда проще, чем до Затерянного Озера. Кое-какие части света нелегко отыскать даже солнечному лучу. Порой Эвдоре думалось, будто во всей стране между этими двумя городками не ездит больше никто, кроме нее. Вагон неизменно оказывался пуст, и единственным попутчиком Эвдоры за всю поездку – продолжавшуюся, как-никак, целых полдня – оставался билетер в железнодорожном мундире. Когда же она добиралась до нужной станции, мать или отец встречали ее на платформе, где, кроме них, тоже не было ни души. Надо полагать, здесь и рельс-то не убирали разве что из уважения к прошлому – к тем дням, когда люди еще не бросили разъезжать из одного городка в другой.

Белый домик Зоряны Хейл занимал угол квартала, вплотную примыкавшего к центру Белладонны. Во всех спальнях у окон стояли диванчики-банкетки. Просторная лужайка заканчивалась тупичком с кольцом разворота. Эвдора с матерью ни на минуту не оставались в доме одни: с Зоряной жили две ее подруги. У каждой имелась собственная спальня, а их дочери делили с Эвдорой еще одну, большую, с видом на гладкий асфальт улицы и дома по другую сторону кольца. Целых полгода Лили и Джейн были Эвдоре сестрами, охотно играли с ней, охотно выслушивали ее секреты. Порой девчонки выносили наружу ручных кроликов, пускали их на газон за ограждением внутри разворотного кольца и позволяли прыгать взад-вперед, зная, что кроликам ни за что не сбежать. Вокруг дома со всех сторон, точно юбка с фижмами и решетчатой отделкой, тянулась веранда. Живя в Белладонне, Эвдора часто забиралась под настил и рыхлила, рыла плодородную землю, пока ногти не почернеют. Да, светловолосых, как и их матери, Лили с Джейн Эвдора любила, но также любила побыть в одиночестве, под настилом веранды, где почва темна и прохладна.

Что касалось детей, порядок в городке был заведен необычный: никто из местных мальчишек и девчонок никогда не покидал Белладонны, даже если отцы их проживали в других городах. Разрешение на переезды из Белладонны в Затерянное Озеро и обратно Эвдоре всякий раз приходилось вымаливать: только ее слезы и могли смягчить сердце местного судьи, однако отлучки должны были продолжаться ровно по полгода, начинаясь в точности с его середины. Мало-помалу в школе смирились с создавшимся положением и аккуратно составляли Эвдоре списки книг для прочтения во время отсутствия. У отца, в комнате, которую они меж собой называли крепостью, имелась библиотека, и где найти то, что требуется, Эвдора знала. Сам же Ден Хейл, когда дочь жила с ним, куда охотнее учил ее метко стрелять из пистолета, посылать стрелу в яблочко, прятаться от посторонних глаз среди листвы и ветвей, отыскивать хворост и разводить костры, хотя под рукой нет даже ножа…

Вечер накануне отъезда в Затерянное Озеро Эвдора провела в кухне, с матерью и ее подругами. Женщины пекли пироги, девчонки лущили стручки сладкой зеленой фасоли. Лили с Джейн устроились по бокам от Эвдоры, и все трое бросали фасолевые бобы в большую неглубокую миску, стоявшую прямо перед ней.

– Список книг для школы я тебе отдала? Новый свитер ты уложила? – на всю кухню вещала Зоряна, очевидно, перебирая одну за другой строки составленного в голове списка. – Где твоя зубная щетка? Носки чистые у тебя есть?

О Затерянном Озере Зоряна не имела ни малейшего понятия – сама она там не бывала ни разу, однако Эвдора понимала: да, мать согласилась отпускать ее на полгода к отцу, но, расставаясь с ней, нервничает не на шутку.

– Да, мама, – отвечала она.

Ее небольшой чемоданчик уже был набит доверху – в основном книгами. Одежда, которую она носит в Белладонне, в Затерянном Озере не пригодится. Совсем маленькой – «кнопкой», как любил выражаться отец, – Эвдора не замечала окружавшей ее пустоты, воздушной преграды, отделявшей то, что говорят люди, от несомненных, на ее взгляд, истин, но теперь видела эту преграду повсюду. Сидя за кухонным столом, она ломала и ломала стручки фасоли, пока кухня не наполнилась ароматом печеных яблок с сахаром, а ей не сделалось грустно от мысли об отъезде.

После ужина, когда девочек отправили спать, Лили с Джейн забрались в кровать Эвдоры.

– Пообещай вернуться, – шепнула Лили.

– И слишком долго там не задерживайся, – добавила Джейн, едва не щекоча губами ее щеку.

Джейн, старшей из всех троих, уже исполнилось пятнадцать, и она была склонна волноваться насчет всего на свете.

– Я же всегда возвращаюсь, – ответила Эвдора.

На этом подруги и успокоились. Уснули они вместе, кучей, закинув друг на дружку руки да ноги, а сердца их стучали в груди ровно и бестревожно.

На следующий день Эвдора, как и ожидала, опять оказалась в вагоне одна. Кондуктор в синем мундире, клевавший носом в дальнем конце вагона, за попутчика считаться не мог и компании ей составлять не желал. Казалось, скука и раздражение пропитали его насквозь, точно дурной запах. Впервые за всю свою жизнь по пути к Затерянному Озеру Эвдора, оставшись одна, почувствовала себя одиноко, затосковала по дому, хотя покинула Белладонну не более часа назад. Не более часа… но как же ей не хватало и белого домика, и подруг, резвящихся рядом, будто котята, и, самое главное, матери, начавшей тревожиться об Эвдоре, стоило ей извлечь из чулана свой чемодан и откинуть крышку. Можно подумать, в Затерянном Озере жуть как опасно. Можно подумать, проулки и дворики городка полны ягуаров, и леопардов, и безумных маньяков с опасными бритвами, явившихся из темного леса… Мало-помалу Эвдоре сделалось ясно: ей совестно, стыдно причинять матери столько волнений. И ведь она даже успокоить Зоряну никак не могла: о Затерянном Озере та не желала слышать ни слова. Не закроешь рта – попросту уши заткнет.

Лили с Джейн в этом смысле были немногим лучше, и матери их – то же самое. Все четверо вели себя так, точно Затерянное Озеро – детский кошмар, который они поклялись навсегда выбросить из головы. Стоило только там, дома, в чистеньком, белом, наполненном ароматами свежего хлеба и садовых цветов особнячке, по которому Эвдора успела настолько соскучиться, упомянуть имя отца или название его городка – и Лили, и Джейн, и их белокурые матери, Бет с Мэгги, опускали взгляды под ноги, начинали вертеться на месте, будто застенчивые невесты в день свадьбы. У всех немедля находились какие-нибудь дела, всем срочно требовалось отлучиться в другую комнату за книжкой или корзинкой для шитья… Нет, запрещать упоминания о Дене Хейле и его далеком северном мире никто даже не думал, однако Эвдоре становилось яснее ясного: вслух говорить о той стороне собственной жизни не стоит. (Кстати, в Затерянном Озере подобных ограничений не существовало. Со временем у Эвдоры создалось ощущение, будто жители Затерянного Озера крайне редко упоминают о Белладонне только из-за того, что находят ее совершенно неинтересной.)

Насколько ей было известно, кроме нее самой из мира матери в мир Дена и обратно – причем куда чаще, чем она – путешествовал только один человек. Внезапно Эвдоре пришла в голову мысль: кто-кто, а уж этот кондуктор, пусть человек он и не из приятных, наверняка должен знать ответы на все вопросы, о существовании которых она до сей минуты даже не подозревала.

– Простите! – громко крикнула она, повернувшись назад. – Эй! Кондуктор!

Кондуктор сонно моргнул, поднял на нее осоловелый взгляд, повел плечами под мешковатым мундиром, приподнял фуражку и почесал в голове. Казалось, он то ли до глубины души потрясен, то ли здорово разозлился.

– Привет, меня зовут Эвдора. Кондуктор, я хочу кое о чем вас спросить. Вот, например, откуда вы, где вы живете? На каком конце линии?

В Белладонне Эвдора его ни разу не видела, а значит, кроме как в Затерянном Озере, жить ему больше негде… вот только не очень он походил на людей, которых можно встретить в отцовском городке или в его окрестностях.

– Ни на каком. Никакого отношения к этим городишкам не имею. Не нравятся они мне. И жители тамошние, надо думать, тоже от меня не в восторге, нет. Уж это было и проверено, и доказано.

Эвдора недоверчиво сощурила глаз.

– Так вы живете где-то посередине?

– Между Затерянным Озером и Белладонной нет ни единого городка. Вся цивилизация этого штата – там, в сотне миль к востоку. А здесь, где мы с тобой сейчас едем, можно сказать, никто не живет.

– Хорошо, а где же вы живете?

Стоило выговорить этот вопрос, ответ сам собой сделался ясен.

– Тут и живу. Во втором от хвоста вагоне.

– А другие пассажиры бывают?

– Разве что трое-четверо в год. Если вдруг у кого машина сломалась – обычно причина в этом. Ну, или еще по делам службы: катаются взад-вперед две крупных шишки, шепчутся обо всяком так, чтоб я не услышал.

На миг Эвдора представила себе эту картину, попробовала вообразить, что за «дела службы» могут потребовать столько времени да секретности, но тут же вспомнила о главной причине, заставившей ее завязать разговор.

– Кондуктор, вот вы всю жизнь проводите в этом поезде, но чаще всего билетов вам спрашивать не у кого, потому что вы здесь один. Я – ваш самый частый пассажир, и то вы меня видите только два раза в год!

Кондуктор насмешливо осклабился.

– Думаешь, я всего лишь кондуктор? А вот и нет. Этот поезд – вовсе не для тебя одной, юная леди. На самом деле, он, главным образом, даже не пассажирский – неужто ты к другим трем вагонам никогда не присматривалась?

– Наверное, нет.

И правда, другие вагоны Эвдоре запомнились разве что смутно. Тянувшиеся гуськом за чередой светлых окон пассажирского, они выглядели темными, безликими, неприметными. Эвдоре и в голову не приходило, что они могут оказаться чем-либо, кроме таких же вагонов, в каком всегда ездила она, только запертых, пустых.

– Там, внутри, грузы. Почти каждое утро и каждый вечер люди грузят в эти вагоны ящики. Большие ящики, маленькие… Что внутри, я не знаю. Знаю только, что стоит оно огромных деньжищ. А я это все стерегу. Я при грузе охранник.

Убедившись, что Эвдора прониклась безмерной серьезностью его откровения, кондуктор соскользнул со скамьи и неторопливо двинулся к ней.

Слегка встревоженная его поведением, Эвдора на время умолкла, но груз ее не слишком-то заинтересовал. Ну что особенного может быть в каких-то там ящиках?

– Я еще вот о чем хотела спросить. Должно быть, вы иногда слышите, как люди между собой разговаривают. Так вот, не приходилось ли вам слышать о человеке по имени Ден Хейл?

– Денхилл? Нет, такого я никогда… О, Ден Хейл. – Кондуктор остановился. – Ты сказала «Ден Хейл», верно ведь? Верно?

– Да, – с удивлением подтвердила Эвдора. – Верно.

– Ты на него работаешь, или еще что?

– Нет, я… нет. Он мой отец. Он встречает меня на конечной.

Суженная голова кондуктора качнулась вперед, плечи поникли, все тело надолго замерло, будто превратившись в статую. Затем он развернулся, быстрым шагом миновал отполированный до блеска проход между скамей, в конце вагона нажал на кнопку замка и скрылся в темном, продуваемом сквозняком тамбуре, ведущем в соседний вагон. Двери звучно лязгнули, сомкнувшись за его спиной. Что с ним стряслось? Этого Эвдора не понимала, однако решила, что до конца поездки нового знакомца больше не увидит, и не ошиблась.

Вскоре после десяти вечера, проведя в пути восемь часов, небольшой состав подкатил к вокзалу Затерянного Озера. Эвдора ожидала увидеть на платформе встречающего ее отца, но человек, стоявший в круге света под ближайшим фонарным столбом, оказался не Деном Хейлом, а его другом, Клэнси Манном. Человек жесткий и суровый, Манн больше всего напоминал почтовый ящик – такой же коренастый, приземистый и, на первый взгляд, едва ли не квадратный… Смешное дело: уехав в Белладонну, Эвдора о Клэнси Манне почти не вспоминала. В мире матери он был просто невообразим, зато здесь, в Затерянном Озере, казался воплощением самой реальности. Ну, а дочь Клэнси, Мод Манн, была самой близкой подругой Эвдоры на все Затерянное Озеро. С ней рядом было куда веселее, чем с девчонками из Белладонны – при всем их ароматном дыхании и аккуратных прическах. Казалось, большая клубнично-алая родинка на левой щеке выкручивает на максимум все ее внутренние настройки, отчего Мод и говорит громче, и движется быстрее, и ведет себя храбрее всех остальных. По сравнению с другими, жизнь из Мод просто била ключом.

Стоило Клэнси с Эвдорой сойти с крытой платформы, легкий ветерок (уже намного холоднее, чем там, в восьми часах езды к югу), набрал силу, насквозь продувая купленную матерью летнюю куртку, точно бумажную салфетку. Эвдора поспешила плотнее прижаться к могучему плечу Клэнси.

– Здесь всегда такой холод!

– Тебе же он нравится, только ты позабыла.

Эвдора восторженно расхохоталась. И вправду: все детали, все чудеса Затерянного Озера сами собой встали на место, сложились в памяти, точно мозаика, разом напомнив Эвдоре, как ей здесь хорошо. Да, она всем сердцем любила и стужу, и хаотическое кружение снежных хлопьев над головой, и огромные камины, и толстые бревенчатые стены, и этот темный, бескрайний лес!

Забравшись в кабину грузовичка, Клэнси включил печку, и оба в тепле и уюте поехали к отцовскому дому.

В пути Эвдора расспрашивала, что новенького у Мод, рассказывала о кондукторе, а под конец задремала. Отчасти проснулась только после того, как пикап миновал автоматические ворота и въехал в просторный подземный гараж.

– Приехали, солнышко, – легонько встряхнув ее, объявил Манн.

Эвдора мигом пришла в себя и огляделась. Места для парковки по обе стороны были пусты. Манн улыбнулся и выпрыгнул из кабины. Далеко справа трое мужчин в черных пальто вытаскивали из багажника старого фургона длинные узкие ящики и складывали их штабелем у стены. Нечто подобное Эвдора видела всякий раз, приезжая в Затерянное Озеро, но прежде никогда не задумывалась, что может означать эта деятельность. Выбравшись из пикапа, она рысцой побежала за Манном, успевшим уйти вперед футов на двадцать. Казалось, увесистый чемодан Эвдоры в его руке совершенно пуст.

– Эй, Клэнси, – окликнула его Эвдора.

Манн, оглянувшись, широко улыбнулся в ответ.

– А что делают эти люди там, у стены?

– Ну, а сама-то разве не видишь?

Клэнси, не останавливаясь, шел вперед и больше ей не улыбался.

– Ага, вижу, но что в этих ящиках?

Озаренная внезапной – и весьма любопытной – идеей, окутанной ореолом запретного, Эвдора остановилась и пригляделась к штабелю ящиков. И сразу же вспомнила о кондукторе поезда с его драгоценным грузом. Манн тоже остановился и повернулся к ней.

– Да все что угодно там, внутри, может быть. Ты, маленькая, голову этим не забивай. Идем-ка, проверим, готов ли твой старик.

Подхватив чемодан Эвдоры, Клэнси повел ее наверх, широким коридором, мимо доброго десятка дверей. Дело ясное: расспрашивать его – пустая трата времени, но спереди, словно бы в утешение, донеслись звуки музыки, повеяло вкусными запахами. Отворив дверь, Манн на секунду приостановился, взглянул на Эвдору и сказал:

– Держись за моей спиной, да шагай потише.

Эвдора кивнула. Сердце ее затрепетало в груди, щеки порозовели от предвкушения встречи.

Манн проскользнул внутрь. Эвдора двинулась следом.

За плечом Клэнси, у дальней стены, ярко пылал знакомый огромный камин, на массивном столе, посреди грязных тарелок, пустых бокалов, стопок бумаги и прочих руин делового ужина возвышались остатки жаркого на вертеле. Освещал комнату только огонь в камине да пламя невысоких свечей на столе.

Невдалеке от стола на табуретах, на диванах, в покойных креслах расположились друзья и деловые партнеры отца. Все они внимательно вслушивались в разговор, как будто речь шла о самых важных в их жизни вещах. Мало этого: все девятеро или десятеро собравшихся не сводили взглядов с отца Эвдоры, словно именно от него одного зависело, что ждет их всех впереди. С первого же взгляда становилось ясно: они всецело полагаются на Дена, сидящего в самом центре. Но вот Ден повернулся к Манну и, наконец, заметил вошедшую в комнату Эвдору. Даже отсюда, издали, в неверных, пляшущих отсветах пламени, она смогла разглядеть, как вспыхнули, заблестели от радости его глаза. Вскочив на ноги, отец широко развел руки в стороны и быстрым шагом двинулся ей навстречу. Оставшиеся позади смотрели ему вслед с терпеливым, спокойным любопытством воспитанных псов. Схватив Эвдору в охапку, отец принялся извиняться за то, что не смог встретить ее на станции. Никто из остальных не смел даже шевельнуться, пока Ден не оглянулся назад и не взмахнул рукой.

«Вот это да, – подумала Эвдора. – А мне-то, чтобы осознать, что он здесь царь и бог, понадобилась целая жизнь!»

За следующие полгода Эвдора с Мод Манн много раз ездили верхом через город и гоняли коней по полям. После долгих тайных совещаний и веселых шумных бесед; после роскошных ужинов и наспех, чтоб поскорее вырваться наружу, в студеные сумерки, на охоту за кроликами по свежему снегу, проглоченных завтраков; после азартной игры в снежки с половиной девчонок городка; после долгих часов в одиночестве, за учебой; после не одного и не двух внезапных замираний сердца, стоило лишь вновь осознать, что она в самом деле, взаправду здесь, закутанная в меха, на краю леса, а с серого неба падает легкий снежок, а впереди мерцают, манят призраки тысяч захватывающих приключений; после продолжительных разговоров с отцом – после всего этого настал для нее последний полный день в Затерянном Озере. По такому случаю Эвдора с Мод решили еще разок, напоследок, прогуляться верхом и снова остановились у опушки леса: углубляться в лес настрого запрещалось всем и каждому.

Мод ехала на буланом жеребчике с пятнами грязи под брюхом (после прогулки непременно следует вычесать). Конь тонко, протяжно заржал, и Мод успокоила его, потрепав по шее.

– По-моему, даже ему туда неохота, – сказала она, неспокойно заерзав в седле.

Колебания? Вот это было на Мод совсем не похоже. Когда обе они прыгали с крыши заброшенного строения в груду картонных коробок, придумала это она. Когда швыряли воздушными шариками с водой в спины людей Дена, это тоже придумала Мод. Когда ночевали вдвоем, прижавшись друг к дружке, как с Лили и Джейн, но словно бы еще теснее, идея тоже исходила от Мод. Однако сейчас храбрость ей явно изменила. Под взглядом Эвдоры Мод повернулась к ней. «Клубничная» родинка на ее щеке казалась ярче, розовее обычного. Эта родинка, как говаривала Мод, была ее стоп-сигналом, а еще не любила мороза. «Похоже, ле2са она тоже не любит», – решила Эвдора. Ребята в Затерянном Озере то и дело сочиняли о самом озере разные небылицы – будто бы там полно жуткой нечисти, но Эвдора не верила в них, а Мод никогда не вела себя, как сейчас. Впрочем, озера-то она ни разу в жизни не видела. Почем ей знать: может быть, это озеро – тоже всего-навсего выдумка, миф, не больше грязной лужи после дождя?

– Да ну, что там может быть страшного? – возразила Эвдора, пришпоривая коня.

Лес оказался густ, однако вокруг имелось немало тропок, почти дорог, свидетельствовавших, что подруги углубились в лес далеко не первыми – возможно, даже не первыми за сегодняшний день. Мод кивнула, дала коню шенкелей, и обе двинулись в чащу.

Голые черные ветви тянулись к небу над головой, будто остов потолочного свода – сплошь балки да поперечины, а кровли ни кусочка, ведь листья давно облетели. Разговор как-то сам собою умолк, тишину нарушал только цокот копыт по мерзлой земле, ветер, свистевший в ветвях, и стук их собственных сердец. Да, Эвдора знала, что в лес им ходить не позволено, но разве они не переросли этот запрет? Переросли же, наверняка! Конечно, для детей здесь небезопасно, но они-то с Мод уже не маленькие. Они уже могут сами о себе позаботиться.

Каждый шаг коня придавал ей храбрости… пока из-за огромного дуба навстречу не выступил человек в черной одежде наподобие униформы, только без нашивки с фамилией и знаков различия. Незнакомец поднял руку, веля девочкам остановиться, а по бокам от него, беззвучно, как дым, появились еще несколько человек в такой же безликой униформе и с устрашающего вида автоматическим оружием в руках. Не имея иного выбора, девочки остановили коней. Вся их отвага разом сошла на нет.

Мод тихо ахнула. Эвдора ободряюще стиснула ее ладонь. Пальцы подруги уже покрылись испариной.

Караульные двинулись к ним. Конь Эвдоры испуганно вскинул морду.

– Вернитесь назад, девочки, – велел первый.

Взглянув на Мод, Эвдора увидела, что та побледнела, как полотно. «Чего тут такого страшного?» – удивилась она. Ладно, если нужно, они повернут назад, но почему Мод так напугана?

– Я – дочь Дена Хейла, – объявила Эвдора, ничуть не сомневаясь, что имя отца откроет ей путь туда, к сокрытому за деревьями, – а она – дочь Клэнси Манна. Мы просто хотели взглянуть на Затерянное Озеро.

Но караульные, вопреки ее ожиданиям, не смягчились, не заулыбались.

– Поверните коней, девочки, и езжайте назад подобру-поздорову, или мы препроводим вас в город, как арестованных, – сказал караульный. – Вам выбирать.

Удивленные, слегка напуганные, Мод и Эвдора развернули коней, миновали опушку леса, пересекли объездную дорогу, поставили жеребчиков в стойла, крепко обнялись и пообещали себе, что уж на будущий год до Затерянного Озера доберутся обязательно. Когда они распрощались у дверей дома Дена, Мод, все еще крепко сжимавшая в ладони уздечку, слегка задержалась.

– Что с тобой? – спросила Эвдора.

– Ничего, – откликнулась Мод, покачав головой, как будто стараясь убедить себя в собственной же правоте. – Ничего.

С этим она прищелкнула языком, развернулась и отправилась восвояси, к дому Клэнси, жившего в соседнем квартале. Эвдора еще постояла у двери, прислушиваясь, не вернется ли Мод, но Мод не вернулась.

Назавтра, когда Эвдора опять села в маленький поезд, идущий обратно, в тепло Белладонны, кондуктор оказался другим, не тем же, что раньше. Пробив компостером принятый у нее билет, он удалился в конец вагона и скрылся из виду, а стоило Эвдоре закрыть глаза и задремать, ей тут же начали сниться кони, и лес, и люди с пистолетами, заткнутыми за пояс, и развевающиеся по ветру, щекочущие щеку волосы Мод, скачущей рядом, и огромное озеро, тянущееся к самому горизонту.

На платформе ее встречала Зоряна с корзинкой провизии в руках. Ради недолгой прогулки со станции домой она напекла печенья и прихватила с собой свежевыжатого сока цвета утренней зари.

– Как добралась? – с улыбкой спросила Зоряна.

Глаза матери влажно, стеклянно поблескивали – должно быть, от игравшего в листве да траве ветерка: настала весна, воздух был полон пыльцы.

– Хорошо, – отвечала Эвдора, зная, что большего матери слышать не хочется. – Просто прекрасно.

– Ну, вот и славно, – сказала Зоряна, обнимая Эвдору за плечи и поворачивая к дому.

После шести месяцев, проведенных в Затерянном Озере, Белладонна казалась чем-то вроде декорации из кино: ни мусора, ни листьев в придорожных канавах, ни безобразных ржавых машин, ни одного разбитого окна, ни единого пустующего строения… Даже у станции улицы были чисты, словно только что вымытые с хлоркой.

– А наши как? – спросила Эвдора, ожидая услышать примерно такой же простой, беззаботный ответ на простой, беззаботный вопрос.

Да, мать она любила, однако Зоряне сроду не нравилось углубляться в суть. Для нее, что б ни случилось, все всегда было «в порядке».

– Лили натащила в гостиную кроликов – их теперь больше: крольчиха опять принесла малышей, и Лили хочет тебе их показать.

– А как же Джейн?

Зоряна не замедлила шага, не подняла взгляда от безукоризненно чистого, ровного тротуара.

– А Джейн теперь живет у отца.

Эвдора остановилась, однако мать продолжала шагать вперед.

– Что?!

Да, с другими девчонками из Белладонны – обычно с теми, кто постарше, с такими же миловидными блондинками, как Джейн, – такое случалось. Сегодня она в школе, обычной плавной походкой прогуливается по коридору, зубы белы, на коже ни пятнышка, а назавтра – раз, и исчезла. Уехала к отцу, которого никто в городке никогда не видал.

– Так уж, Эвдора, ей захотелось. Тебе ведь хочется пожить у отца. Вот и у Джейн тоже есть право на выбор.

Тон Зоряны был ровен, как тротуар под ногами – ни бугорка, ни трещинки.

Эвдоре вспомнился шепот и мольбы Джейн, и ее нежная щека, покоящаяся на плече в ту ночь, перед отъездом в Затерянное Озеро. В ту ночь Джейн никуда уезжать не хотелось. Когда только подруга детства успела передумать?

– Ну да, – согласилась Эвдора. – Конечно.

Когда они добрались до дому, во всех комнатах горели огни, а Лили сидела посреди гостиной, окруженная маленькими, шевелящимися комочками белого меха, улыбаясь, как ни в чем не бывало. И даже мать Джейн улыбалась от уха до уха, радуясь возвращению Эвдоры домой.

Шесть месяцев пролетели почти незаметно. Вернувшись в школу, Эвдора читала знакомые книги и выполняла знакомые тесты. По-прежнему ела вкусную, сытную пищу, приготовленную руками матери, и помогала ей прибирать в кухне. По ночам они с Лили, лежа рядом в постели, пели те детские песенки, что кажутся безобидными, если не вслушиваться в слова – в куплеты о висельниках да о сырой земле. С приходом лета все игровые площадки заполонили дети. Моя голову, Эвдора заплетала волосы еще влажными, чтобы, когда они высохнут, кудряшки оставались мятыми: это напоминало ей Мод. По осени, перед самым отъездом назад, Зоряна начала придираться к ее заросшим кожицей ногтям, чего никогда прежде не делала. А однажды, войдя в ванную, Эвдора застала Зоряну у зеркала: та выщипывала брови – пальцами, орудуя острыми ногтями, точно пинцетом. Мать выглядела совершенно на себя непохожей – бледной, испуганной, однако полной решимости. Стоило Эвдоре наступить на скрипучую половицу – Зоряна, подняв глаза, встретилась взглядом с ее отражением в зеркале над умывальником, и в тот же миг лицо матери сделалось прежним: уголки рта дрогнули, на губах вновь заиграла улыбка, пальцы разгладили покрасневшие морщинки у глаз.

– Пора спать! – сказала она переливчато, звонко, точно соловей в минуту радости.

На этот раз Эвдора не уснула в вагоне: ей очень хотелось понять, далеко ли на самом деле от одного городка до другого. Поезд то и дело нырял в тоннели, подолгу шел в темноте, а ведь раньше она этих туннелей даже не замечала! Не отрываясь, глядела Эвдора наружу, уверенная: рано ли, поздно, что-нибудь за окном да объяснит разницу между отцовским и материнским домами, разницу в мыслях и чувствах, навеваемых двумя разными спальнями, разницу между Лили с Джейн и Мод.

На этот раз ее поезд встречал сам отец. Увидев Эвдору, он заулыбался, двинулся по платформе навстречу, и она снова заметила, что на самом-то деле отец невысок ростом, компактен, а в движениях скуповат и точен настолько, что этого даже не замечаешь, пока он не направится прямо к тебе: тут уж хочешь не хочешь, а заметишь. Сейчас ей сделалось ясно, что Ден движется, будто танцор. Он, не спеша, шел, вышагивал, скользил к ней, а, подойдя, крепко прижал Эвдору к себе и чмокнул в лоб. Ростом Ден ненамного превосходил Зоряну. Еще пара лет, и Эвдора, вполне возможно, перерастет их обоих… С этими мыслями она ткнулась носом в ворот его старой коричневой кожаной куртки и, чтобы детство не ускользнуло, не исчезло без следа, глубоко вдохнула мужественные ароматы Затерянного Озера, за исключением запаха лошадей (на конюшнях Ден обычно подолгу не задерживался), но с прибавлением еще каких-то резких, свежих ноток, вроде запаха зимних сумерек. Внезапно ей показалось, что это – запах студеной воды.

– Ага, так ты рада вернуться сюда, – сказал отец. – Что ж, это и меня, как всегда, радует. Надеюсь, за полгода в Белладонне ты не слишком раскисла?

– Я всегда рада сюда вернуться, – откликнулась Эвдора. – В прошлый раз Клэнси говорил, будто обычно, чтоб вспомнить, как здесь, в Затерянном Озере, хорошо, требовалось пару дней подождать, но когда он меня встретил, я сразу же все это вспомнила. Вот и сегодня – тоже. А когда возвращаюсь туда, в Белладонну, скучаю по этим местам так, что неделями хожу сама не своя.

Все с тем же изяществом и простотой отец обнял ее еще крепче, потрепал по спине, подхватил ее кладь и двинулся к спуску с платформы. Лишь после этого Эвдора сообразила, что прежде здесь, в мире отца, никогда не говорила о Белладонне так много.

– Должно быть, для матери это нелегко.

– Может быть. Но ты же знаешь маму: она всегда такая жизнерадостная, бодрая… вот почему она так чудесна!

– Это точно, – согласился отец. – Точнее некуда. Но, знаешь, ты ведь всякий раз привозишь с собой частицу ее веселья.

– И Джейн, наверное, тоже. Она же сейчас здесь, да? Джейн Морган, моя подруга из Белладонны.

– Прости, дорогая, но никакой Джейн Морган из Белладонны я не знаю.

Улыбнувшись Эвдоре, отец отвернулся, чтобы забросить ее чемодан в кузов пикапа.

– Но… мама сказала, она уехала жить к отцу.

По-прежнему улыбаясь, Ден указал ей на пассажирское сиденье.

– Знаю я пару Морганов, но дочери ни у одного из них нет. Абель Морган так стар, что еле таскает ноги, а его сын, Джерри, капитан нашего отряда самообороны, – отроду неженатый. Вероятно, твоя подруга переехала в один из тех городков, на другом краю штата – в Уолдоу, или, скажем, в Файдекер. А может, и в Бейтс – это к югу от нас. Бейтс – город немаленький, и Морганов там, наверное, целая уйма.

Запустив двигатель, Ден ободряюще хлопнул Эвдору по коленке и развернул машину, чтоб выехать со стоянки.

– Папа…

Ден поднял брови.

– Что еще?

– А зачем вам отряд самообороны? В Белладонне ничего подобного нет.

– Серьезный вопрос, дорогая.

Отец ненадолго умолк, одолевая все повороты по пути к выезду на дорогу в Затерянное Озеро.

– Белладонна, – продолжал он, – место особое. Есть там полиция, но ее почти незаметно, а преступности в городе практически нет. У нас ее тоже не много, но это – отчасти благодаря отряду самообороны. Наш город не такой тихий, как Белладонна. Имеется у нас и тюрьма, и там, за решеткой, почти всегда хоть один идиот да сидит. Здесь, в Затерянном Озере, случается всякое… а, кроме того, это ж север! На севере вся жизнь устроена по-другому. В Белладонне мы не согласились бы жить даже за деньги! – Во взгляде отца вспыхнули искорки веселья пополам с глубокой привязанностью. – Надеюсь, и ты на будущий год почувствуешь то же самое, – закончил он.

Да, вот, вот оно, точно факел, вспыхнувший под самым носом – то самое, о чем Эвдора изо всех сил старалась не думать, но ни на минуту не забывала. На очередном слушании насчет опеки над нею судья объявил, что ко дню шестнадцатилетия Эвдора должна будет принять решение, выбрать одно из двух – мать либо отца, Белладонну либо Затерянное Озеро, а до шестнадцатого дня рождения оставалось всего два сезона. После этого разъездам туда-сюда конец, а Эвдора станет постоянной жительницей одного городка либо другого, материнского либо отцовского мира. Середины не существует.

От этакого грубого, нежеланного напоминания о предстоящем решении, которого не миновать, желудок съежился, сжался в тугой холодный комок, и Эвдора на миг испугалась, как бы ее не стошнило прямо на безукоризненно чистый, почти наверняка отмытый отцом нарочно к ее приезду, пол кабины.

Должно быть, кое-что из всех этих чувств отразилось у нее на лице, так как отец немедля сказал:

– Прости. Не стоило, наверное, так вот напоминать… Уверен, твою мать это волнует не меньше, чем меня самого.

«Мать никогда б так со мною не поступила, – подумала Эвдора. – Мать не сказала бы об этом ни слова, даже отправляясь со мной к судье. Скорей уж, спросила бы, понравилась ли мне новая марка овсяных хлопьев. Зоряна всегда держит чувства на привязи. Возможно, даже слишком тугой».

– А как Мод? – набрав полную грудь воздуха, спросила она. – Мне просто не терпится с ней повидаться!

– Понимаешь… наверное, Мод в полном порядке, только в Затерянном Озере ее сейчас нет. И до твоего отъезда она не вернется. О чем я тоже очень и очень жалею. Я же помню, как крепко вы с ней дружили.

«Дружили»… прошедшее время?! Почему?

– Нет! – запротестовала Эвдора. – Нет, она бы обязательно мне сообщила! И… и где же она? – Тут ее осенила ужасная мысль. – Так это все ты? Это ты ее из города отослал?

– Мод – с Клэнси, в специальной, особой поездке. По делам города. Ей самой захотелось активно участвовать в городской жизни! Не я ли отослал прочь твою лучшую подругу? Конечно, нет. У меня и прав-то таких не имеется.

– В Затерянном Озере ты можешь сделать все, что только захочешь. В прошлом году я наконец-то заметила, как держатся рядом с тобой другие. Все эти люди только и ждут твоих указаний. Смотрят на тебя снизу вверх. Ты здесь – мэр, или босс, или… одним словом, главный.

– Вообще-то, что делать Мод, решаю не я, а Клэнси.

– Уж Клэнси-то точно сделает все, что ты ему ни велишь.

Ден сдвинул брови и вдруг, ни с того ни с сего, резко повернул руль вправо, уводя машину с дороги на поросшую травой обочину. Ударив по тормозам, он перебросил рычаг передач на нейтралку и повернулся к Эвдоре лицом. Взгляд его казался безжизненным, стеклянным, пустым. Вспыхнувший в сердце Эвдоры страх разбежался искорками по нервам. В борт пикапа звучно толкнулся порыв холодного ветра. До города оставалась целая миля, а то и две. Ближайшим строением был небольшой обветшалый фермерский домик в сотне ярдов от дороги, за голым полем, и то почти наверняка заброшенный.

Взгляд Дена вновь стал осмысленным.

– Послушай меня, Эвдора, хорошо? На самом деле все устроено вот как. В Затерянном Озере нет ни мэра, ни босса, ни любого другого начальства. Когда нам нужно что-нибудь обсудить, мы собираемся вместе и приходим к общему мнению. А люди в моем доме – да, они работают на меня, но и с ними мы все решаем сообща. Каждый может сказать свое слово.

– Но чем же ты занимаешься? – спросила Эвдора.

– Примерно миллионом разных разностей.

Ден сделал паузу.

– Милая, я действительно думал, что Мод дала тебе знать…

Эвдора совсем пала духом.

– Окей. Спасибо. Прости, я не хотела тебя сердить.

– Ну, рассердить меня не так просто. Но если ты думала, будто я отослал Мод из города потому, что вы с ней вдвоем в прошлом году пытались тайком пробраться в лес, знай: это не так. Однако охранник, велевший вам повернуть назад, мне обо всем сообщил. К счастью, тебе хватило ума назвать ему мое имя, а ему хватило ума прийти с этим делом ко мне. В Затерянном Озере опасно, милая, а в окрестных лесах – тем более. Вот мы и присматриваем, чтоб люди держались подальше от леса. Ради их же собственного блага.

Почувствовав, как наливаются жаром щеки, Эвдора отвела взгляд. Отец врал, в этом она была уверена твердо. Мод ни за что б не уехала, не дав ей об этом знать. Нет, тут явно что-то нечисто: вначале Джейн, а теперь и Мод… При этой мысли Эвдоре разом вспомнились все девчонки из Белладонны, неожиданно оставившие школу – все те красавицы, о которых никто ничего не слыхал после того, как они сели в идущий к северу поезд. Отец наверняка знал, в чем дело, но ей говорить не желал.

– Ну, а теперь, во всем разобравшись, давай-ка поедем в город, окей? Там нас ждет много хорошего.

– Ладно. Как скажешь.

В дороге Эвдора, не отрываясь, глядела в окно. Заросшие кустарником пустоши сменились чередой убогих хижин вперемежку с ломбардами и винными лавками. Вот за окном промелькнули два больших стриптиз-клуба – один напротив другого, по обе стороны двухполосной дороги, посыпанной щебнем. За их неоновыми огнями городок начал собираться воедино, являя взгляду свое истинное лицо. Улица, застроенная унылыми, мрачными одноэтажными домиками с крохотными лужайками, вела к громадному кирпичному зданию, заканчивавшемуся у площади. Оттуда разбегались во все стороны узкие проезды, ведущие вглубь лабиринтов из магазинчиков, баров, ресторанов и фешенебельных ночных клубов, офисных зданий, оградок и скверов, кинотеатров (из которых работал только один), крохотных каркасных жилых домов и верениц мелких фабрик. Дальше, за кладбищем, на северной окраине города, возвышался дом Дена – огромное безликое здание с множеством неприметных вытяжных труб и потайных окон, с несколькими входными дверями, с бессчетным количеством дымоходов, с жилыми комнатами, где с удобством могли разместиться два десятка человек, с подвальным бассейном, и тиром, и называвшейся «крепостью» библиотекой, и столовой, и парой кухонь, не говоря уж об очагах, каминах и дровяных печах под бессчетными дымоходами. Описанный таким образом, город мог показаться просто-таки колоссальным, но нет – большинство его зданий не отличались величиной, улицы были узкими, а площади – будто игрушечными, совсем как в той же Белладонне. За владениями Дена темной стеной тянулся от горизонта к горизонту лес, а за деревьями поблескивала безбрежная гладь самого Затерянного Озера, запретного для всех, кроме горстки городских сатрапов, раджей, султанов и магов – по крайней мере, такая картина складывалась в Эвдориной голове. Мод обещала в следующую вылазку отправиться за границы запретных земель с нею, бок о бок, и мысль об этом в равной мере переполняла душу и страхом быть пойманной, и трепетом предвкушения скандальной авантюры, и радостью – буйной радостью, навеянной тем, что и все опасности, и все приключения им с Мод Манн суждено разделить на двоих.

Конечно, могло оказаться и так, что Эвдора всю жизнь любила Мод куда больше, чем Мод – ее, что их дружба порождена одной лишь семейной обязанностью. Возможно, в поездке с Клэнси Мод развлекалась на славу, а если вообще вспоминала Эвдору, то разве что с легкой грустью, с ностальгией по детским годам, какую испытываешь при виде старой плюшевой обезьянки, случайно обнаруженной в дальнем углу чулана. Соображения эти подействовали на Эвдору двояко: породили острый, болезненный стыд, словно бы угнездившийся в самом сердце, и натолкнули на мысль: пожалуй, и ей пора сделать шаг вперед, в новую, более взрослую жизнь. За неимением иного выбора, Эвдора решила стать независимой юной дамой и начала выезжать в город верхом сама по себе либо надолго уединяться в «крепости», читая все, что покажется интересным и при том недвусмысленно «взрослым» – всего за одну неделю прочитала «Джен Эйр», «Мы всегда жили в замке»[7] и «Кровавую комнату»[8]. Все прочие дети в Затерянном Озере выглядели просто самими собой, детьми, а вот Эвдора ребенком себя вовсе не чувствовала. Она находилась где-то между детьми и взрослыми – потому-то и оказалась в полном, совершенном одиночестве. Прежде она даже не замечала, насколько они с Мод Манн откололись от остальных, создав независимое, самодостаточное сообщество из двух человек. Порой могло показаться, будто подруга старательно оберегает Эвдору от всего прочего города.

На десятую ночь после приезда Эвдоры к отцу Ден с большинством своей братии засиделись за выпивкой допоздна – трудно сказать, от радости или с горя: тосты и выкрики звучали громко, но слишком невнятно, чтобы Эвдоре удалось разобрать хоть словечко. Так ли, иначе ли, а ясно было одно: проснутся все они, даже караульные, поздно. Тут-то Эвдоре и пришло в голову, что лучшего шанса проскользнуть в лес никем не замеченной ей вполне может не представиться до самого конца зимы. Хватит ли ей храбрости отправиться в лес без Мод, а если да – захочется ли? В конце концов, пускай Затерянное Озеро хранит свои тайны и дальше. Похоже, секреты да тайны в этом мире – основная валюта.

Двумя днями раньше Эвдора, изнывая от скуки, брела мимо большого зала для совещаний и, заглянув в приоткрытую на полдюйма дверь, увидела отца сидящим за столиком у дальней стены, невдалеке от буйного пламени камина. Отец деловито считал деньги, которые перекладывал из металлического, высотой по колено, сейфа, стоявшего на полу, в обувные коробки, грудой сваленные на столе. Считал он не банкноты, а пачки – стопки наличных, туго стянутые широкой бумажной лентой. За его спиной, у огня, стоял, скрестив руки на могучей груди, огромного роста охранник в черной униформе без знаков различия. Яснее ясного было одно: открывшееся Эвдоре зрелище не предназначено для посторонних глаз. От всей этой сцены так и веяло какой-то грязной интимностью. Почувствовав это, Эвдора поспешила как можно тише отойти от дверей.

А впрочем, грязных секретов хватало и в Белладонне. Порой, сидя на милой, уютной кухоньке матери, луща горох или строгая сладкий картофель, она смотрела по сторонам, слушала старших женщин, трепавшихся ни о чем, – о сущих пустяках, чаще всего уходивших корнями в те давние времена, когда эти дамы сами были девчонками, – и та самая пустота, которая отделяет сказанные людьми слова от их настоящего смысла, на глазах росла, ширилась, пока кухня не превращалась в настоящую бездну. Сейчас, лежа в узкой кровати, под глухой, неразборчивый гомон хмельных гостей, доносившийся с нижнего этажа, Эвдора почувствовала, что и ей всерьез угрожает опасность исчезнуть в глубинах этой пустоты, в зияющей повсюду вокруг бессмысленности. Шанс на спасение оставался только один – вот этот, и мешкать было нельзя. «И Мод, – подумалось ей, – тоже будет со мной». Нет, не та Мод, что исчезла, уехала с Клэнси по каким-то там «делам города» – другая Мод, настоящая, ее Мод, создававшая смыслы одним только взглядом и, с неподражаемой гордостью подняв голову, озаренная пламенем внутренней красоты, без оглядки бросавшаяся навстречу любой преграде, что посмела встать у нее на пути.

Перед самым рассветом Эвдора тихонько выскользнула из постели, оделась как можно теплее и дрожащими пальцами застегнула все пуговицы. Неся башмаки в руках, чтоб не стучали по полу на ходу, она прокралась вдоль коридора и на цыпочках сошла вниз. У подножия лестницы находилась дверь в большую комнату с бетонным полом, куда Ден обычно определял на ночлег гостей из тех, кто не задержится в доме надолго. Доносившийся изнутри храп и сонное бормотание свидетельствовали: сия по-монастырски скромная обитель не пуста. Встревоженная, Эвдора тихо прошла мимо полуоткрытых дверей и заглянула внутрь. Там, в койках и на тюфяках, расположилось около двадцати человек; примерно половина – в черной униформе охранников. Над спящими витал крепкий дух перегара пополам с вонью кишечных газов. Беззвучным широким шагом прокравшись к задней двери, Эвдора вышла наружу, в студеную свежесть, показавшуюся ей самым чудесным из ароматов на свете. До длинного здания конюшен под плоской крышей оставалась всего пара шагов по бетонной дорожке.

Конь Эвдоры приветливо, с радостью дохнул теплым паром в ее ладони. Погладив бархатистую морду, она обошла коня сбоку и, не прекращая поглаживать да похлопывать жеребца, ловко, как настоящая девчонка из Затерянного Озера, прыгнула ему на спину. Пришпоренный, ободренный шепотом на ухо, конь поскакал вперед, а Эвдора, припав к его шее, не выпрямляла спины, пока пределы Затерянного Озера не остались позади. «Вот и всё, – не без испуга подумала она. – Дело сделано, остается только идти до конца». Никогда в жизни она не нарушала запретов так дерзко, да еще сознательно. Рядом скакала верхом Мод-призрак, Мод-тень, заражая, вдохновляя Эвдору своей природной, абсолютно безумной дерзостью. Винного цвета пятнышко, огнем полыхавшее на щеке Мод, излучало куда больше мужества, чем могло бы найтись у Эвдоры, будь она одна.

«Дерзость? Прекрасно. Стоит вообразить рядом Мод, и моя дерзость расцветет, распустится – пышнее некуда».

Пока конь мерно шагал мимо заколоченных баров и пустых гостиниц, тянувшихся вдоль объездной дороги, Эвдора гадала: каким образом ее родителям вообще удалось познакомиться? Как удалось им пробыть в одной комнате достаточно долго, чтоб породить ее из ничего? Сколько же всяких вещей должно было совпасть, чтобы она появилась на свет… Когда-то, многие годы назад, у Мод тоже была мать, а у Лили с Джейн были отцы. Почему ни у кого вокруг нет и отца и матери разом? Ведь где-нибудь в других частях света наверняка такое бывает! Вот бы на будущий год, прежде чем ее вынудят предстать перед судьей и сделать выбор, выпрыгнуть из вагона с сумкой, полной еды да одежды, и идти, идти, пока новое, самостоятельное путешествие не приведет в приличный город, который покажется ей подходящим местом для жизни… Местом из тех, где родители не разводятся, где нет ни безукоризненной – нигде ни пылинки – чистоты Белладонны, ни мрачных тайн Затерянного Озера. Наверняка такое место где-нибудь да найдется. Должно найтись, непременно должно. Вот только как бы, отправившись в самостоятельное путешествие, вместо одного из уже имеющихся у нее мест не потерять оба разом…

С этой мыслью Эвдора бросила фантазировать о том, на что, вероятнее всего, никогда не решится – особенно одна, без Мод. Конь медленным шагом – нога за ногу, нога за ногу – пересек широкое полотно объездной дороги и подошел к неровному ряду дубов и берез на опушке огромного леса. То самое место, где они с Мод так безбоязненно, самоуверенно, ни о чем не подозревая, вошли в лес впервые… На сей раз Эвдору одолевал испуг и сомнения: теперь она знала об отряде солдат в черной форме, расставленных по укрытиям там, за деревьями, готовых наброситься и схватить любого, посмевшего нарушить запрет. Поколебавшись, она легонько тронула поводья. Конь мягко, спокойно миновал первый ряд деревьев и понес ее в лес. Бледно-серый сумрак северного рассвета тут же сменился бархатной тьмой долгой ночи. Ясное дело: всех солдат у Дена на празднестве быть не могло. Вероятно, примерно такое же их количество осталось в карауле, на посту – или как это там у них еще называется. Ладно. Значит, сегодня придется держаться куда осторожнее, а главное – тише.

Порой Эвдоре казалось, будто деревья крадутся навстречу из непроглядной темноты впереди, а порой – будто незримые узловатые пальцы тянутся к ней, вот-вот вцепятся в волосы, в плечи, в грудь… Однако конь, видевший много лучше нее, не артачился, не паниковал, а уверенно переступал через толстые бревна да кружева бурелома, то и дело преграждавшие извилистый путь. Да и есть ли он впереди, хоть какой-нибудь путь? В тот раз, при свете дня, они с Мод следовали какой-то старой тропой, наполовину заросшей папоротником, а теперь Эвдоре, хочешь не хочешь, во всем пришлось положиться на коня. Самой ей оставалось одно: уворачиваться от низко растущих ветвей да направлять жеребца в более-менее верную сторону.

Счет времени она потеряла. Порой останавливала терпеливого коня, замирала на пару минут, прислушивалась, что происходит вокруг. В темноте, без часов с «ночным», светящимся циферблатом, минута сделалась весьма растяжимым отрезком времени. Вокруг слышалось негромкое дыхание леса, едва уловимый шорох листвы, быстрый топот крохотных лапок в жухлой траве, испытующие, любопытные крики птиц, отзывающихся на оклики пернатых собратьев. А вот какой-то зверь почесался, потерся боком о кору дерева, и Эвдора почувствовала, как конь напрягся, переступил с ноги на ногу и – в этом можно было не сомневаться – в ужасе закатил глаза. Потрепав коня по шее, Эвдора снова тронула поводья и двинулась вперед, знать не зная, что за зверь напугал жеребца, и от души этому радуясь. Оставалось только надеяться, что зверю не вздумается последовать за ней… и тут ей пришла в голову новая мысль: а ведь этот зверь вполне может оказаться человеком. Человеческим существом с автоматическим оружием за спиной. В очках ночного видения, в черной униформе с черным капюшоном. В черных башмаках на резиновой подошве…

Проехав еще футов тридцать, больше не чувствуя себя надежно укрытой тьмой, Эвдора мягко натянула уздечку, остановила коня, перекинула ногу через его спину и беззвучно соскользнула на землю.

Сквозь темноту сочился неяркий, сероватый свет. Эвдора не спеша зашагала вперед, сквозь заросли. На миг ей почудилось, будто деревья растут, выстроившись в ровные шеренги, точно солдаты: стоит лишь оказаться меж двух стройных рядов, и – вот она, у всех на виду. Промчавшаяся высоко над головой вдоль тоненькой ветки белка зацокала, пронзительно заверещала по-беличьи:

– Вижу-вижу! Вижу ее! Вон же, вон там, идиоты!

Эвдора развернулась, точно ужаленная, взглянула назад, и лес в тот же миг, как по команде, принял прежний беспорядочный вид. Тогда она пристально пригляделась к стволам деревьев, к кустам, к свежим росткам, пробивавшимся сквозь серо-зеленый дерн, стараясь увидеть то, чего не могла разглядеть, – настороженные капканы, блеск проволоки, лица солдат, раскрашенные под мох.

– Окей, – пробормотала она себе под нос и повела коня за узду в направлении, показавшемся верным.

Минут через десять упорной ходьбы Эвдора услышала явственный шум: по лесу, не осторожничая, ничего не боясь, двигалась группа людей. Замерев без движения, Эвдора напрягла слух. Похоже, эти люди двигались следом за ней, с той самой стороны, откуда она пришла. Стараясь как можно меньше шуметь, она отвела коня за груду бурелома, за огромный, посеревший ствол сломанного дерева, безжизненно торчавший из частого, как паутина, переплетения сучьев величиною поменьше, сплошь оплетенных стеблями растений-паразитов. Здесь, опустившись на колени, она осторожно выглянула из укрытия. Вскоре на только что покинутую ею прогалинку вышла кучка охранников из отряда самообороны – расслабленных, с оружием за спиной, явно в прекрасном расположении духа. С ленцою протопав мимо, охранники скрылись в зарослях.

Выждав еще пару минут, Эвдора выбралась из-за груды сухих ветвей и снова прислушалась. Шаги удалялись. На ходу охранники то и дело переговаривались между собой, только слов ей было не разобрать. «Хотя это и неважно, – подумала Эвдора. – Радуйся, что от них так легко удалось улизнуть».

С этой мыслью она продолжила путь на север. Конь, дружелюбно посапывая, шел рядом.

Спустя почти час, когда бледное северное солнце поднялось выше, пронзив огромными копьями лучей стену деревьев (заметно зеленее и выше оставшихся позади), Эвдора почувствовала, что земля под ногами становится топкой. Воздух сделался студенее, чище, откуда-то спереди повеяло сыростью. Эвдора потянула коня за поводья, зашагала быстрее, и вот впереди, там, где ничего подобного вроде бы быть не должно, замаячило нечто: неестественные линии, острые углы, коричневые пятна, слишком уж отливающие красным, чтоб оказаться естественными… Еще шаг-другой – и все это слилось в укромное пристанище, в хижину, в лесную избушку. В избушку с темным окном, за которым мерцал огонек, и трубой дровяной печи, торчащей над крышей. Рядом с избушкой был припаркован темно-зеленый грузовичок, пикап, облепленный снизу доверху коркой засохшей грязи.

Казалось, сердце Эвдоры замерло, пропустило удар и только после забилось снова. Пикап этот был ей знаком. Какое-то время она никак не могла сдвинуться с места.

– Стой здесь, – шепнула она коню, бросила повод, пригнулась пониже и, несмотря на объявший ее ужас, тронулась дальше, к задней стене избушки, к мерцающему огоньку за окном.

Нет, этого просто быть не могло, но против очевидного не возразишь. Разумеется, Эвдора не ошибалась. Она прекрасно помнила, как шла к этому грузовичку сквозь порывы студеного ветра, сойдя с поезда и спустившись с платформы. Похоже, с той ночи пикап повидал немало скверной погоды.

Настоящим испытанием мужества стал для нее вопрос, дерзнет ли она выпрямиться настолько, чтоб заглянуть в окно. Семеня по пружинистому ковру погубленной стужей травы, Эвдора только о том и гадала, что будет делать, подобравшись к красно-коричневой стене. А подойдя к ней вплотную, поняла: придется рискнуть, бросить взгляд внутрь. Об ином тень Мод, молчаливая, бесплотная Мод, не желала и слышать. Да. Всего-то одним глазком, на секундочку, заглянуть в эту загадочную полутьму – и вперед, дальше, к новым великим свершениям. Например, к попытке вернуться домой так, чтобы Ден не заметил ее отсутствия.

Очень и очень медленно, сама того не желая, Эвдора выпрямилась и вжалась в дощатую стену рядом с окном. Глубоко вдохнула, и выдохнула, и вновь набрала полную грудь воздуха… и затаила дух. Пора. Начала она с поворота головы, затем повернулась к избушке всем телом, привстала, выставила над краем окна макушку и левый глаз. В избушке, за карточным столом, широкой спиной к ней, сидел Клэнси Манн. Сидел и считал банкноты из тех пачек, что раскладывал по коробкам Ден. Разложив деньги на три стопки, он махнул рукой, маня кого-то к себе. Эвдора снова пригнулась пониже, сосчитала до двадцати, поднялась и рискнула взглянуть в окно еще раз. За стеклом двое солдат в черном, до ушей улыбаясь Клэнси, тянули руки к поданным им деньгам. Похоже, в избушке все были крайне довольны жизнью.

«День выплаты жалованья, – сообразила Эвдора. – Окей, это все, что мне нужно».

Тут охранники отошли от стола, и Эвдора увидела перед собою Мод Манн. Лучезарное великолепие Мод изрядно померкло, лицо искажала гримаса злости. Одета она была в измазанный грязью свитер и джинсы, кулаки глубоко засунула в карманы короткого, свободного кроя пальто с капюшоном, тоже довольно грязного. Как только Эвдоре подумалось, что ни этот свитер, ни жуткого вида пальто Мод не принадлежат, ее некогда дорогая, лучшая в мире подруга подняла голову и взглянула ей прямо в глаза. Эвдора обмерла. Во рту ее разом пересохло.

Мод резко кивнула и бросила взгляд на отца. Тот подал ей пару купюр и махнул рукой, веля убираться. Шагнув назад, Мод покосилась из стороны в сторону, а, видя, что Эвдора не движется с места, нахмурилась злее прежнего и мотнула головой влево. «Линяй отсюда», – явно говорила она, и Эвдора поспешила убраться подальше. Опустилась на четвереньки, поползла так тихо, как только можно передвигаться ползком, и – стоит надеяться, незамеченной – шмыгнула назад, за деревья. А укрывшись в зарослях, заметила, что у дальней стены избушки высится штабель тех самых длинных, узких черных ящиков с поезда – и с ее рейсов, и со всех остальных.

Не слишком владея собой, Эвдора бесцельно побрела прочь от лесной избушки и, наконец, поняла, что деревья вокруг редеют, а земля чавкает, попискивает под ногами. Прямо впереди сверкала, будто расплавленное серебро, зеркальная гладь Затерянного Озера. Эвдора оглянулась назад, убедилась, что конь ее здесь и уходить не намерен, и вновь повернулась к озеру – оно ведь и было главной целью всей этой затеи. На вид озеро казалось очень холодным и очень глубоким, словно огромная каменоломня. Невдалеке справа, на пристани, стоял грузовик. Двое охранников вытаскивали что-то из кузова и складывали на тележку.

Эвдора прищурилась, пытаясь разглядеть, что у них там за груз, однако охранники, заслоняя обзор широкими спинами, покатили тележку по мосткам, тянувшимся от пристани вдаль. Дойдя до конца, они накренили тележку, и что-то черное, соскользнув с нее в воду, мигом ушло на дно.

Этого было довольно, и даже слишком. Большего Эвдоре не требовалось. Спотыкаясь на каждом шагу, она вернулась в лес, подхватила поводья и повела коня подальше – туда, где сможет, ничего не опасаясь, вновь сесть на него верхом. В то время как они брели по лесу, перед глазами Эвдоры снова и снова, точно освещаемое фотовспышкой, возникало изменившееся лицо Мод Манн – лицо помрачневшей, повзрослевшей, погрустневшей, смирившейся Мод Манн, обычной девчонки, такой же, как все остальные. А еще – та непонятная черная штука, скользнувшая в воду и канувшая в глубину, исчезнувшая навсегда…

Теперь Эвдоре было уже все равно, однако удача не изменяла ей до тех пор, пока она не поставила коня в стойло, не вошла в жуткий отцовский дом и незамеченной не пробралась к себе в спальню. Никто не обратил внимания на ее бегство, никто и не думал ее искать. Все работники отца были слишком заняты делом, или слишком мучились с похмелья, чтобы заметить пропажу. По пути к себе Эвдора оставила на полу множество отпечатков грязных подошв, но кто-нибудь наверняка подотрет их, ничего дурного не заподозрив. В конце концов, Затерянное Озеро – городишко вообще довольно грязный.

Кое-как избавившись от множества теплой одежды, Эвдора подошла к зеркалу. В зеркальном стекле отразилась грязь на теле, дикий взгляд, сучки в волосах… казалось, собственное отражение от души возмущается ее проступком.

Рухнув в кровать, Эвдора будто бы освободилась от телесной оболочки, но бестелесность ее ничуть не встревожила. Лишенное тела, ее «я» поднялось над кроватью на фут-другой, и тут она увидела дверь – элегантную, крепкую красную дверь, возникшую перед ней прямо в воздухе. Увидела и поняла, что за этой дверью кроется следующая. Может, побольше, а может, и поменьше, безобразнее или еще элегантнее, но не такая же в точности. А за второй дверью обнаружится третья, а за третьей – четвертая, а за четвертой – пятая… а путешествия, начинающиеся за порогом каждой, изобилуют нищетой и блеском, сокровищами и тленом, и множеством феерических впечатлений, и таким же множеством печалей и горестей. А главное, ей точно было известно: ни одна из этих бессчетных, бесчисленных дверей не приведет ее назад, к первой.

Белые линии на зеленом поле

Кэтрин М. Валенте

Давайте-ка я расскажу вам про тот год, когда Койот вывел «Дьяволов» в первенство штата.

Когда Койот гордо вышагивал по коридорам Вест-Сентервилльской Средней, повсюду, куда ни ступала его нога, расцветала мелочишка на ленч, копии тестов по математике за последний семестр да свежесвернутые косячки. Когда он наматывал круги по беговой дорожке, наши шкафчики наполнялись шоколадками «Сникерс», и презиками, и таблетками экстази всех цветов «Скиттлс». Он был нашим кью-би[9], а выглядел – точно живое приглашение на величайший рейв всех времен. Ну, то есть да, черные волосы, бронзовая кожа и мускулы, будто в рекламе той жизни, которой уж тебе-то точно никогда не видать. Но главное – в том, как он смотрел на тебя вот этими самыми карими глазищами, будто бы знающими ответ на любой вопрос, какой только может задать учитель, да только Койот удовольствия ему не доставит, понимаете? Ладно, неважно это. Домашних заданий Койот, парень мой, сроду не делал, а все равно щеголял средним баллом 4,2, не меньше.

Когда настало время осенних соревнований, Койот записался на все. Кросс-кантри, бейсбол, даже лякросс… но, по-моему, больше всего его привлекал футбол. Его дружелюбной натуре требовалась собственная стая, команда парней с горящими глазами, с «кубиками» на животе, бегавших милю за семь минут, а еще каждый день таскавших ему подарки. Зачем? Этого они и сами не знали, но вот, поди ж ты, таскали исправно. Игральные карты, скейты, виниловые диски (о звуке в формате mp3 Койот и слышать не желал). Линия защиты даже печеньки своему парню пекла. Печеньки с шоколадной крошкой, печеньки с арахисовой пастой, печеньки овсяные с орехами, сахарные сникердудлы[10] – все это сваливалось на скамейку, грудой, будто дань королю. А девчонки – о, да! – приносили ему цветы. Кто победней – одуванчики, кто побогаче – розы, а Койот целовал каждую, будто как раз она и есть всё, о чем он только мог мечтать. А может, так на самом деле и было. Койот ведь в «фавориток» не играл. Его хватало на всех.

К тому времени, как мы пробились в первенство штата, все чирлидерши до одной оказались в залете.

Играли «Дьяволы» хреново, другого слова не подобрать. Вечно болтались в самом низу дивизиона, и даже тренер подумывал, что надо бы ему всерьез взяться за геометрию. Пока в команде не появился Койот, весь наш фан-клуб состоял из папаши третьего крайнего в линии нападения, мистера Болларда, ради каждого матча размалевывавшего физиономию цветами «Дьяволов», красным и золотым, а на голову надевавшего огромные светящиеся пластиковые рога. А как-то раз, на Балу выпускников, двумя принцессами и королевой Двора Дьяволов оказались девчонки из софтбольной команды, сами и вызвавшиеся сыграть эти роли, потому что на голосование народ дружно забил. Все они явились на бал в джинсах и поставили немалые деньги на Ист-Сентервилльских «Рыцарей», обыгравших «Дьяволов» со счетом 34:3.

Первый тачдаун[11] (из семидесяти четырех за сезон) в первом матче последнего своего школьного года Койот заработал, пробежав целых восемьдесят два ярда. Он пасовал, принимал передачи и бегал так, точно один и был всей командой, всеми одиннадцатью игроками. Никто не мог его изловить – и никто этим даже не возмущался. Бежал Койот так, будто спер этот мяч, а весь белый свет гонится за ним, чтобы отнять добычу. И где только он был раньше? После игры парни подняли его на плечи, а Койот только хохотал и хохотал. На следующее утро каждый из нас нашел под подушкой свою предварительную проверочную работу – завершенную, библиографированную, и будь я проклята, если они не оказались лучшими нашими эссе за все время учебы!

Не буду врать: я и девственность потеряла с Койотом, в кузове моего синего пикапа, у озера, перед самым плей-оффом[12]. Он гладил мои волосы и целовал меня, совсем как в кино – можно сказать, безупречно: никаких тебе столкновений носами, не говоря уж о зубах, а на вкус его поцелуи были – будто краденый солнечный свет.

– Банни, – шептал он, работая узкими бедрами, – я буду любить тебя во веки веков. Ты для меня – единственная.

– Врешь, – шепнула я в ответ, а когда кончила, это было все равно что долгий полет вниз, по рельсам «русских горок», прямо в его объятия. – Врешь, врешь, врешь…

По-моему, ему понравилось, что я запомнила счет первого матча: после этого Койот позаботился, чтоб я не пропускала ни одной из его игр, хотя спортом обычно не увлекалась. В тот год спортом (вернее, футболом) увлеклись все. За одну ночь из соседнего брошенного городка привезли трибуны, в выходной, во время карнавала, на них резвились ребята помладше, а Койот, пляшущий в зачетной зоне, выглядел, словно все, чего только можно желать от всякого сына и всякого парня.

– Давай, Банни, приходи, – сказал он. – Я специально для тебя тачдаун принесу.

– Тачдаун ты так и так принесешь.

– А если ты будешь на трибунах, покажу на тебя. И все увидят: я тебя люблю.

– Ага, только проверь, не сидят ли рядом Сара Джейн, Джессика и Эшли, а то беды не оберешься.

– Вот она, моя Банни – глаз с меня не спускает! – расхохотался он и поцеловал меня так, будто умрет на месте, если не поцелует.

С Койотом хоть предохраняйся, хоть нет – разница невелика. Однако, забежав за последнюю линию, осклабившись, заплясав, завиляв бедрами на манер Элвиса, повторяя все его ужимки, так что Сара Джейн с Джессикой и Эшли от восторга колой поперхнулись, он вправду указал на меня. Обо всех других девчонках каждая знала прекрасно. По-моему, им так даже нравилось: ведь и для Сары Джейн, и для Джессики, и для Эшли важнее всего были они сами, Сара Джейн, Джессика и Эшли, а Койот разрешал им все время держаться вместе. Койот всем нам всё разрешал, в том-то и штука. «Мухлюй и трахайся, пей и пляши – главное, чтобы от всей души!»

Кажется, кто-то из сэйфти[13] выколол эти слова на голени.

После того, как мы выиграли четыре матча подряд – после десяти дней без любви – весь город будто умом тронулся. Билетов стало не раздобыть. Мистер Боллард был счастлив по самые уши: болеть за «Дьяволов» вдруг начали все до единого парни в городе, кто хоть что-нибудь собой представляет, или когда-нибудь представлял, или мечтал стать хоть кем-нибудь в будущем, которому никогда не настать. Мы собирались одолеть «Буревестников». Об этом начали говорить на людях. Шестикратным чемпионам штата, в этом году им уж точно не сыграть против нас так же, как в прошлые! Однако все эти прошлые годы остались для нас позади, а впереди имелся один только наш парень, бегущий так, будто на спине у него целое небо. Мистер Боллард раздобыл для команды и новую форму, и новые шлемы, и новые стойки ворот – все самого красного цвета, какой только сыщешь. Только светящихся рогов, которыми долгие годы щеголял мистер Боллард, никто в городе не носил. Все украсили головы небольшими мохнатыми ушами койота – не знаю уж, где и достали, но как-то, в одну из пятниц, эти уши появились повсюду, и каждую пятницу после маячили со всех сторон. А когда Койот приносил команде очередное очко, на трибунах выли так, точно луна взошла в небо только для них одних. Некоторые из чирлидерш обзавелись хвостами из фальшивого меха и вовсю ими вертели, скача да приплясывая у боковой, а их кукурузно-желтые юбки взлетали к самим небесам.

Однажды после того, как мы растоптали «Бульдогов» из Гринвилла со счетом 42:0, я увидела Койота под трибунами, в том самом тайном убежище из досок, стальных опор, мрака и скомканных леденечных оберток, в компании Майка Хэллорана (кикер[14], № 14) и Джастина Остера (уайд ресивер[15], № 11). Шлемы они поснимали, форма в лучах сочащегося сквозь щели меж досками света прожекторов сверкала, как чистое золото. Избавившийся и от футболки, Койот стоял, прислонившись к опоре, дымил сигаретой – да, на это стоило полюбоваться!

– Кончай, кью-би, – скулил Джастин, – я никогда еще никого не бил. И ссориться не хочу. И, это, Майк, с Джесси я ни разу не трахался, трепался только. Однажды, в девятом классе еще, она сиську мне показала, так тогда там и смотреть было не на что. И не выпивал я никогда в жизни – только раз пива попробовал, и не курил, потому что у папки эмфизема легких!

На это Койот попросту усмехнулся – с обычным дружелюбием, будто бы говоря: «Не боись, чувак, не боись!»

– Не попробуешь – не узнаешь, – рассудительно сказал он. – Слово даю: на душе сразу же полегчает.

– Хрен тебе, Остер! – зарычал в ответ Хэллоран. – Я буду первым. Иначе нечестно: ты здоровее.

С этими словами он, не дожидаясь новых рассказов о том, чего Джастин Остер никогда в жизни не пробовал, врезал ему от души, и оба как друг на друга набросятся! Замелькали кулаки, зазвучали глухие шлепки ударов, брызнула кровь. Минуты не прошло, как оба рухнули наземь, в лужи пролитой колы, в грязь, не просохшую после недельной давности ливня, и покатились клубком, вцепившись один другому в волосы и кусаясь, так что и дракой всего этого не назвать. Я задержалась там еще ненадолго, а Койот, затянувшись табачным дымком, оторвал взгляд от дерущихся и взглянул на меня.

«Глянь-ка, сестренка, как стараются», – прозвучал в ушах его шепот, однако губы Койота даже не шевельнулись, только глаза по-собачьи поблескивали в полутьме.

Перед Балом выпускников нам все чуть не испортил Ла-Грейндж. То есть «Ковбои» из Ла-Грейнджа. Их кью-би – о, это было нечто! Весь из себя цветущий блондин, скромный, застенчивый здоровяк с квадратной челюстью и рукой такой верной, будто кто-то оптический прицел на нее навесил. Бобби Жао, № 9, 300 фунтов в жиме лежа, мать – Мисс Масляный Фестиваль тысяча девятьсот лохматого года, отец – владелец сети из семи ресторанчиков (пирожный король Юга!), плюс удивительно талантливо, задушевно играет блюграсс на гитаре. Все колледжи уже выстроились к этому парню в очередь с букетами гвоздик и шоколадками, а мы ненавидели его так, точно сами, только на этой неделе, сотворили ненависть в школьной лаборатории и сберегли для особого случая. То есть для Бобби Жао с его утырочной хипстерско-крунерской[16] соломенной шляпой. Только Койот им себе голову не забивал.

– Скажи, что ты с ним делать-то собираешься? – запальчиво спрашивали парни.

А Койот только сплюнул на асфальт автостоянки и говорит:

– Видал я этих «Ковбоев».

Там, куда он сплюнул, на глазах у всей линии атаки заблестели странные кристаллики – уж Джимми Мозер (сэйфти, № 17) точно должен был видеть такие же в трейлере своего дядюшки возле Сорокового шоссе, но я – вы ж меня знаете – не сказала ни слова. Впрочем, парни к ним не приглядывались. Вместо этого почесали в затылках и хором затянули свой племенной клич, вопрос-ответ:

– На озеро вечером едем? Да! Да! Да!

– А давайте и Бобби Жао возьмем, – вдруг говорит Койот.

Глаза его округлились, озорно, радостно заблестели: дескать, давайте, дескать, здорово выйдет!

– Э-э… это с чего бы? – насупился Джимми. – Без лишних деликатностей говоря, ну его нах, этого типа. Он нам враг.

А Койот ворот кожанки кверху поднял и выдернул из волос Джимми опавший кленовый лист цвета злобы. Нежно так выдернул, ласково. «Ты – мой малыш, я тебя от сора очищу, и шкурку дочиста вылижу, чтоб ничего злого, красного в головке твоей не осталось», – будто бы говорили его пальцы, однако язык сказал совсем другое:

– Сынок, то, чего ты не знаешь о враге, можно лить в уши всей команде до самого смертного часа.

Уж если Койот называет тебя «сынком», знай: стыд тебе и позор!

– Только сосунки могут думать, будто врагов нужно бить. Побить их нельзя, ни за что. Не побьешь ты того, кто появляется из ниоткуда в четвертой четверти, чтоб отнять у тебя твое, а тебя ткнуть мордой в грязь и держать, покуда не захлебнешься. Не побьешь ты того, с кем непременно, заведомо придется столкнуться, потому что для этого ты на свет и рожден. Не побить тебе ни ящерицы, стерегущей Солнце, ни человека, не желающего, чтоб ты учил его кукурузу сажать. Врага нужно хватать за уши и трахать да трахать, пока не прилипнет, не привяжется к тебе так, что жену твоим именем называть начнет. Врагов, Джимми, нужно поглощать. Лучшее, что можно сделать с врагом, – подтащить кресло к его очагу, сожрать его ужин, забраться в его постель, а утром отправиться за него на работу, и чтоб у тебя вышло настолько лучше, что он сам тебе все отдаст, да только тебе оно нахрен не нужно. Ты всего-то хотел малость пошалить в его доме. Ребятишек его попугать. Оставить после себя какую-нибудь мелочь, чтоб следующие помнили: ты всегда рядом. Вот как надо одолевать врага. Или…

Подтянув поближе к себе Синди Джерард (нижняя в пирамиде, руки – что березовые стволы), Койот выхватил у нее из рук банку малиновой шипучки и надолго запрокинул голову, вливая в горло сладкую розовую жидкость.

– Или пусть просто полюбит тебя до слез. Как больше нравится.

Джимми заметно съежился, покосился на Остера с Хэллораном, на скулах которых еще цвели блекнущими фиалками синяки, по-жеребячьи заржал и спросил:

– Как думаешь, какой будет разница в счете?

Койот молча, компанейски, двинул его в плечо и поцеловал Синди Джерард, а я почуяла малиновый аромат их поцелуя, хоть и стояла по ту сторону общего круга. Сентябрьский ветер разделил тот поцелуй на всех, точно целый мешок обещаний.

Вот так-то Бобби Жао и появился в тот вечер у озера, за рулем насвежо отполированного черно-серебряного, цветов «Ковбоев», полуторного пикапа с этакими фарами, вроде лягушечьих глаз, на крыше. Сбросив дурацкую соломенную шляпу, он принялся вытаскивать из кабины бочонок, лежавший на пассажирском сиденье. Едва завидев эту огромную серебристую луну, привезенную на вечеринку самим пирожным принцем Юга, Генри Диллард (лайнбэкер[17], № 33) и Джон Вик (лайнбэкер, № 34) поспешили помочь ему с выгрузкой, и Бобби Жао мигом сделался для всех своим. Жертва принята. Просто клади сюда, на алтарь, а мы вспорем это блестящее брюшко и выпьем, что там припасено внутри. А припасенное внутри оказалось золотистым, сладким и пенящимся, как море!

Койот лежал рядом со мной, в кузове моего порядком раздолбанного пикапа, на шерстяном одеяле с кактусами и лошадьми, укрывшись другим одеялом, с силуэтом волка, воющего на луну, чтоб в этом тайном, теплом убежище, созданном из жуткого тряпья работы какой-то мамочки-хиппи, незаметно для всех запускать пятерню мне под лифчик. Остальные шумели у пивного бочонка, а Сара Джейн хохотала, будто бы говоря: «Наливай, наливай, и, может быть, я покажу тебе кое-что стоящее».

– Давай, Кролик Банни, – шептал Койот, – не в первый же раз.

Глупость мальчишеская… но, сказанные Койотом, эти слова пробирали до самых костей, напоминая обо всем, что мы проделывали прежде, не раз и не два, вытесняя из памяти всю жизнь, прожитую без Койота. Оставляя лишь ту, что начал для нас обоих он, на берегу озера, под волком, воющим на луну, накрыв ладонями мои груди, точно собственные сбережения. Я знала его, как никто другой. Да, теперь-то все они так говорят – и Сара Джейн, и Джессика, и Эшли, и Синди Джерард, и Джастин Остер, и Джимми Мозер, но я знала его взаправду. Не только на вид, но и на ощупь. В конце концов, сколько раз мы с ним все это проделывали…

– Каждый раз должен чем-нибудь да отличаться, – сказала я в темноту кузова. – Иначе и смысла нет. Придется тебе всякий раз меня уговаривать, да понежнее. Чтоб я считала себя особенной. Придется тебе надеть уши и хвост и призывать ко мне дождь, не то удеру прочь с каким-нибудь кью-би из «Буревестников», а ты останешься позади пыль глотать.

– Я и прошу тебя нежно. О, ты, крольчиха моя, моя быстроногая Банни, повремени удирать, позволь сделать то, чего мне хотелось бы.

– Чего же ты хочешь?

– Хочу плясать на этом городишке, пока не стопчу его в прах. Закопать его в землю, чтоб никто, кроме меня, не нашел. Хочу, чтоб школьные годы никогда не кончались. Все хочу съесть, всех перетрахать, все перенюхать и всех победить. И чтобы моя Кролик Банни сидела у меня на коленях, когда я помчусь на другой край света, погасив фары.

– А я не хочу, чтоб меня обвели вокруг пальца, – ответила я, но он-то уже вошел, и я была этому только рада. Казалось, трахаться с ним – все равно что мчаться по полю без конца и без края. – Не хочу, чтоб втравили в залет, в любовь или во что другое.

– Не боись, – пропыхтел он. – Ты-то своего никогда не упустишь. Просто меня всегда помни. Помни, не забывай.

Тут мне почудилось, будто мы вместе помчались куда-то, быстрей и быстрей, а он откинул с моего лица волосы… глядь, а это не волосы, это длинные черные уши, нежные, точно воспоминания, а спустя еще миг уши опять сделались волосами, спутанными, влажными от нашего пота. А как только настал бешеной скачке конец, я укусила его и сказала:

– А Койот никогда не упустит свое.

– Отчего нет? Не в первый же мы с тобой раз!..

Стоило мне подняться с «лошадиного» одеяла, из меня, будто Койотово семя, хлынули золотистые цветы календулы.

Позже, ближе к ночи, я откопала в бардачке сигарету и уселась на крыше помятой, до неприличия ржавой кабины своего пикапа. Койот стоял у самого озера, в сторонке от остальных, там, где волны, чуть пенясь, набегали на берег, а ветви ив трепетали, тянулись в сторону, словно ища, за кого бы, за что б ухватиться. Рядом стоял Бобби Жао – руки в карманах джинсов, бедро отставлено вбок, точно выпяченная губа, шляпа снова на голове, лицо скрыто в тени. Они говорили о чем-то, но я ни словечка не разобрала: все остальные ухали и хохотали, как целая стая филинов. Из-за горизонта вышла луна, огромная, как донце пивного бочонка, и в ее свете лицо Койота сделалось тонким, ангельским, таким юным, победным, а, главное, скромным – посмотришь, и даже сомнений не возникает, будто выбор все время был за тобой. Взял он Бобби Жао за руку, и оба замерли в лунном луче, только пальцы их медленно, потихоньку сплелись. Ветер сорвал с головы Бобби эту самую соломенную шляпу, как будто и ему она пришлась не по нраву, но поднимать ее Бобби не стал. Он просто смотрел и смотрел на Койота, а его светлые волосы в свете луны отливали синевой. Тут Койот крепко, до боли, поцеловал его, и Бобби ответил на поцелуй, словно только этого и ждал с самого рождения. Койот запустил руки ему под рубашку (о, в этом он был настоящий мастер), обнял покрепче, и, как только губы их разъединились, оба заулыбались.

Ну, а я за ними подглядывала. Я всегда и за всеми подглядываю. Подглядывать кто же не любит? В такие минуты кажешься себе Господом Богом, который видит все, что и где происходит, а если захочет, так помешает… только тогда ведь подглядывать будет не за чем.

Вскоре из-за лугов с раскатами грома налетела гроза, обрызгав их поцелуи осенним дождем.

Внезапно всех до смерти заинтересовало, кого на этот год выберут Двором «Дьяволов». Даже меня. В торговом центре раскупили все эти блестящие бальные платья «от Августа», с длинным разрезом от щиколотки к бедру, а больше они отчего-то завезти не могли, точно мы стали островом, таинственным образом отрезанным от континента стразиков и вырезов в форме сердечка. Большинство наших собирались пойти на бал в материнских платьях, пошитых на выпускной, хотя, можете быть уверены, споров предварительно все эти придурошные оборочки с плеч, а край подола подняв как можно выше. Конечно, Дженни Килрой (драмкружок, Ассоциация Молодых Предпринимательниц), еще год назад пошившая все костюмы для постановки «Музыканта»[18], взялась за пятьдесят долларов превратить старое мамино платье а-ля вишневый кекс в подвенечный наряд этакой постапокалиптической оторвы, но работала моя подруга исключительно медленно… Одним словом, любая, кого ни выберут королевой выпуска, имела шестьдесят шансов против сорока подняться на сцену в платье для бабушкиных похорон.

Верный выигрыш обещали ставки на победу Сары Джейн. К тому времени Сара Джейн уже забеременела, и Джессика тоже, но, по-моему, они сами еще об этом не знали. Животы их оставались плоскими, как равнинные штаты, помада цвета сахарной ваты – безупречной, как Рембрандтово полотно. Никого не пучило, никого по утрам не тошнило. Окруженная кольцом подруг, Сара блистала, как розовый бриллиант в перстне нувориша. Средний балл 4.0, клуб верховой езды, главная из чирлидерш, подающая в софтбольной команде, первое сопрано джазового хора, и в младших, и в старших классах играла Джульетту и даже посещала шахматный клуб. На шахматы ей было плевать, но шахматный клуб неплохо украшал портфолио абитуриента, а шахматисткой она оказалась устрашающе сильной (первое место в весеннем фримонтском закрытом блиц-турнире, и это – после каких-то семи месяцев занятий). Сару даже никак невозможно было невзлюбить. Вся ее безупречная жизнь тянулась вперед и вдаль, точно дорога из желтого кирпича, но всякий знал: Сара не против взять с собой и тебя. Если, конечно, захочешь. Если согласен, как и она, остаться в нашем городке и предоставить ей рулить им, как она вознамерилась.

Джессика с Эшли неотлучно сопровождали ее в любое собрание и на любой парад. Девчонки вроде Сары всегда ненавязчиво, самым естественным образом, растят из девчонок вроде Джессики с Эшли адъютантов – «подружек невесты», скромные одуванчики, на фоне которых их розы будут выглядеть еще ярче. Все трое знали, что тут почем, все трое позаботились, чтоб ничего не изменилось, будто три ведьмы из «Макбета», переодетые в плащики с маргаритками, надушившиеся материнской «Шанелью» (а на ресницах – водостойкая тушь), предсказывающие одну только вечную любовь друг к дружке – и пусть весь мир отступит перед этой любовью в сторонку. Вот такой нам выпал очевидный расклад: королева Сара и ее верные визири. Но, разумеется, их трое, а мест при дворе четыре, и потому я рассчитывала, что одно из них достанется Дженни Килрой – благодаря ее самоотверженным стараниям соорудить всем нам что-нибудь выдающееся.

И вот настало утро пятницы. Вечером – бал, до решающего матча с Бобби Жао и его «Ковбоями» – ровно неделя. Ровно в семь утра Койот завыл, все мы проснулись, открыли шкафчики, смотрим – а внутри висят они, сотня великолепных платьев! Лучше всего, что мы могли бы выбрать, не один час обшаривая вешалки в торговом центре, где вечно нет то твоего размера, то нужного цвета, то модели достаточно скромной, на папин взгляд, то достаточно нескромной на твой собственный вкус, и вся эта роскошь – здесь, за дверцей шкафа, с бутоньерками на запястье у бедра! Так и вышло, что в том году всех нас пригласил на выпускной бал Койот[19]. А в моей комнате висело нечто сверкающее, озарившее стену ромбами солнечных зайчиков – нечто цвета самой спелой из тыкв, какую только на свете сыщешь, нечто с таким глубоким декольте и такое короткое, будто приглашает весь мир, не сходя с места, влюбиться в меня навеки. Стоило надеть его – в голове тут же заискрилось, запенилось, словно я уже час попиваю шампанское, словно шелк и вправду способен пьянить сквозь кожу. Тогда я надела на запястье и бутоньерку из цветков кукурузы – крохотных, еще не распустившихся зеленых початков.

Койот танцевал со всеми девчонками без разбору. Когда музыка убыстрялась, он запрокидывал голову и выл, и все мы хором ему подвывали. Когда ритм замедлялся, он вытаскивал из толпы какое-нибудь одинокое создание, серую мышку, даже не думавшую, будто у нее имеется хоть один шанс. Остальные просто тянули руки в стороны и танцевали со всяким, кто подвернется – к примеру, Джессика полночи провела с зубрилами из математического кружка, целовавшими ее в шейку и учившими мнемонике. Все вокруг колыхалось, кружилось вихрем. Музыка звучала разом со всех сторон, пол содрогался от нашего топота. В ту ночь мы были невероятно сильны, до краев переполнены пережитым за этот год, и к пуншу никто не притронулся – никому он не требовался: мы просто во всем подражали Койоту, а Койот веселился вовсю. Широко раскинув в стороны руки, я закружилась волчком, отступила от Дэвида Горовица (группа поддержки, спринт на 100 метров), и рука с бутоньеркой из кукурузных цветов на запястье, отыскав нового партнера, повлекла меня дальше, навстречу новой мелодии. Где-то вдали, в ином мире, за пределами спортивного зала, заныли гитарные струны. Открыв глаза, я увидела в собственных объятиях Сару Джейн: платье – безукоризненный белоснежный колокольчик из пены кружев и блесток, глаза резко, сурово подведены черным, на губах же, наоборот, играет сердечная, благожелательная улыбка цвета роз. От нее пахло мускусом и жимолостью. От нее пахло Койотом. Танцуя, она склонила голову мне на грудь, а я, обвив рукой ее талию, почувствовала, как легка наша шахматная королева, королева скаковых лошадей, джаза, средних академических баллов, пирамид, обратных сальто, дважды, трижды, стократ Джульетта… Ее рука рассеянно заскользила вверх-вниз вдоль моей спины, будто я – парень. Перед глазами все расплылось, развешанные повсюду гирлянды рождественских огней утонули в цветах «Дьяволов», в красном и золотом, а королева софтбольной команды встряхнула солнечно-светлыми волосами, подняла голову и поцеловала меня. Ее поцелуй отдавал вишневой жвачкой и виски. Целуя меня, Сара Джейн запустила пальцы мне в волосы, давая понять, что все это – не случайность, а я еще крепче прижала ее к себе, но тут песня кончилась, и она, изумленная, озадаченная, шагнула назад. Помада ее потускнела, в глазах отразилась боль, будто во взгляде оленихи, внезапно раненной в бок. Развернувшись, она отбежала к Джессике с Эшли, и все трое, прижимая к животам ладони, словно там, внутри, встрепенулось нечто пока незнакомое, безымянное, устремились к Койоту.

И вот на сцену вышел директор школы: настало время объявить, кто в этом году станет Двором «Дьяволов». Топот, буйство и вой выпускного класса потрясли старика не на шутку, однако он, как ни в чем не бывало, извлек из кармана каталожные карточки, подобно всем школьным директорам во все времена поправил галстук в полоску, постучал по микрофону и назвал первое имя. И это имя оказалось моим. Вокруг поднялся рев, множество рук потянулось ко мне, подталкивая вперед, а я никак не могла понять, что происходит. Он должен был назвать Сару Джейн, иначе и быть не могло… однако это я, я поднялась на сцену и, после того, как мистер Уитмор, футбольный тренер, возложил на мою голову корону, повернулась к толпе. Внизу, в первых рядах, красовался Койот – в смокинге, в развязанной «бабочке», недлинной черной рекой стекающей с шеи на грудь. Подмигнул он мне, сверкнул карим собачьим глазом, а директор тем временем назвал еще три имени – Джессики, Эшли и Сары Джейн. Встали они вокруг меня, точно три богини судьбы, мистер Уитмор увенчал их головы тонкими сверкающими диадемами, и все трое уставились на меня, будто я приняла передачу в зачетной зоне, вывела команду вперед, а на часах – три секунды до конца матча. Повернулась я к ним, смотрю, а их диадемы вдруг превратились в венки из пшеницы, веток цветущих яблонь и тяжелых, огромных, как солнца, апельсинов, а моя корона, отраженная в их глазах, тоже похожа на стразы не больше, чем на мороженое. Тогда я сняла ее, взяла в руки, будто живую – корону из кукурузы, только не желтой, обыкновенной, какую растят в Айове, но той, синей с черным, первозданной кукурузы, что появилась на свет в те времена, когда солнце еще не сочло уместным подняться в небо, а из верхушек початков торчат серебристые рыльца, и все это связано, сколото цветами календулы и вороньими перьями…

Миг, и в руках моих вновь заблестели розовые стразы, а на головах принцесс – голубой цирконий, и Двор «Дьяволов» занял положенные места, а если кому требуется спросить, кто же стал королем, тот, значит, просто пропустил весь рассказ мой мимо ушей.

После этого матч промелькнул, точно в кино. Бобби просто не мог мяча в руках удержать. Казалось, он всей душой разобижен: отчего вдруг изменник-мяч предпочел ему какого-то хулигана в кожаной куртке, у которого даже пикапа своего нет? А уж посмотришь, как он заново перебирает, перестраивает в голове давным-давно сложившийся список колледжей – прямо-таки сердце разрывается! Однако мы победили со счетом 24:7, и Койот увел Бобби Жао с поля: да ну, дескать, не расстраивайся, подумаешь – один проигрыш, а перед тем, как поехать праздновать победу, я видела их обоих под трибунами. Стояли они там, в тайном, темном мирке, прижавшись лбом ко лбу, обнимали друг друга так, точно каждому хочется пробраться к самому сердцу другого, их шлемы лежали у ног, точно короны древних, и выглядело все это просто прекрасно.

После этого нам уж ничто не могло помешать. Ни вестбрукские «Вороны», ни эшлендские «Крокодилы», ни «Опоссумы» из Белла Виста. Ставь всех их в рядок и гляди, как падают. Другого никто и не ждал.

Кажется, мы проходили тригонометрию, или Мелвилла, или науку о Земле. Кажется, сдали экзамены. Кажется, и родители у нас имелись, но провалиться мне, если в тот год все это производило на нас хоть самое ничтожное впечатление. Мы будто бы жили в непрошибаемом пузыре, в снежном шаре, только внутри ярко сияло солнце, а победа всегда оставалась за нами – ну, разве что без прогулок оставят за заваленный промежуточный тест по биологии или штраф за превышение скорости, или (а вот это уже куда хуже) застав за нюханьем зеленой волшебной пыльцы, раздобытой тебе Койотом, – но на самом деле ничего действительно страшного не случалось. Настанет следующий вечер – и ты, как всегда, снова у озера. После матча с «Воронами» Грег Найт (раннинбек[20], № 46) и Джонни Томпсон (корнербек[21], № 22) выпили по полглотка какой-то штуки, намешанной Койотом в шляпке от желудя, и врезались друг в друга на машинах, на всем ходу крича в окна: «Слабак!» – будто на дворе снова пятидесятые, а у финишной черты их ждет, чтобы махнуть носовым платком, какая-нибудь девица. Но нет, все кончилось грохотом, лязгом, скрежетом смятых капотов и долгим, протяжным гудком (это Грег ткнулся лбом в переключатель звукового сигнала).

Но даже после всего этого оба попросту встали, взялись за руки да пошли, а Койот разом встрял посредине: дескать, вот это круто, давайте еще разок?! А на следующий день их «камри» въехали на стоянку, как ни в чем не бывало.

Одним словом, ничто нас в то время не трогало. Все взгляды были устремлены в сторону «Буревестников».

У «Буревестников» не было ни Бобби Жао, ни бывшего выпускника, «звезды», вернувшейся в город спустя десять лет в ореоле славы, с перстнем Суперкубка на пальце. Каждый из «Буревестников» был частью единого механизма, легко, без проблем, без сожалений, заменяемой свеженьким, с пылу с жару новичком. Все они двигались, как один и думали, как один, все они были стаей, неизменно нацеленной в одну точку. Так они выиграли шесть первенств штата, так за последние десять лет отправили трех квотербеков в НФЛ. Ненавидеть среди них было некого – кроме единой, огромной стаи птиц-громовержцев,[22] затмившей наш крохотный небосвод.

К Рождеству девчонки Койота начали явно выделяться среди остальных.

Кому бы ни присудили корону на Балу выпускников, королевой невенчанных матерей стала все та же Сара Джейн. Ее живот округлился немногим сильней, чем у прочих, но слишком большим животом не отличался никто. И вялой, медлительной, ни одна не стала. На шестом месяце Сара Джейн спрыгнула с вершины пирамиды, крутанув сальто – и хоть бы что. Все они вместе ложились у боковой линии, раскрашивая животы в красный с золотом, в цвета «Дьяволов», и пробовали на вкус, перебирали имена для будущих малышей. Какой смысл злиться, какой смысл биться за превосходство? Племя есть племя, а племя – это мы все, и племя должно заботиться о потомстве. Игроки линии защиты даже дежурили по очереди, шоколадное молоко им посреди ночи таскали.

Все они были сильны, загорелы и гибки, и я даже сделала ставку на то, что каждая благополучно ощенится детенышами.

Сама я не забеременела – но ведь и не хотела. Так ему и сказала, а он послушался. Койот да Кролик всегда друг с дружкой договорятся, если возможность есть.

План зародился и вылупился из яйца сам собой: спереть их талисман. Старая штука – вроде той игры с машинами: кто первый даст слабину? Ну, а Койот – он все игры ведет, как в старые добрые времена. Среди ночи – в Спрингфилдскую Среднюю, а оттуда уже с Мармеладом, порядком изъеденным молью чучелом попугая-жако из коллекции какого-то древнего учителя биологии, которое чья-то светлая голова в давние-давние времена посчитала вполне подходящим на роль буревестника-громовержца.

Так мы и отправились в Спрингфилд (по два часа за рулем, и меняемся) – я, и Койот, и Джимми Мозер, и Майк Хэллоран, и Джош Вик, и Сара Джейн, и Джессика с Эшли набились в мой пикап и сзади, и спереди. Койот настроил радио на что-то ритмичное и приложился к бутылке какого-то жуткого пойла без этикетки, вероятно, во рту его мигом сделавшегося одним из лучших шотландских сортов «с ярко выраженным торфяным ароматом». В кузове Джимми уговаривал Эшли с ним пообжиматься, пока ночной ветер треплет их волосы, а мимо, хоть на дворе и январь, мелькают один за другим светлячки. Эшли особо не возражала, и уж тем более не возразила, когда каждому захотелось потрогать ее живот, почувствовать, как там, внутри, шевелится ее малыш. Только раскраснелась вся, будто примула – даже пупок порозовел.

Пробираясь в спортзал, никто слишком уж не осторожничал. Пол баскетбольной площадки пищал под подошвами, все дружно хихикали, как будто над чьими-то шутками, хотя никто не шутил, а Койот все шипел:

– Допивай, допивай, – и сжимал мою руку, точно не в силах сдержать восторга.

Мармелад стоял на почетном месте, посреди праздничной повозки, весь из себя готовый к недолгому путешествию на большой, выпавший нам по жребию нейтральный стадион. Вокруг, вдоль берегов ярко-синего бумажного моря, висели гирлянды цветов из белого и желтого крепа. Сам Мармелад величаво расправил в стороны зеленые крылья, а в когтях держал огромный оранжевый шар из папье-маше, окаймленный «лучами» алюминиевой фольги, оклеенной золотистыми блестками. Громовержец сотворил этот мир, Громовержцу теперь им и править.

Едва завидев на лице Койота то самое выражение, я поняла: ни за что не позволю ему добраться до добычи первым. И бросилась вперед, помчалась к повозке – только пол под подошвами кроссовок пищит.

– Банни! – завыли остальные мне вслед.

Койот рванулся за мной, сокращая разрыв, стремясь к солнцу: я, дескать, резвее, куда как резвее!

Что ж, иногда так оно и выходило, а иногда резвее оказывалась я, однако… чего там, не впервой же, и на сей раз победа осталась за мной.

Вскочила я на повозку, даже не потревожив бумажного моря, подняла руки, потянулась на цыпочках и, наконец, просто прыгнула. Я – девица рослая: гляньте, куда допрыгнуть могу! И солнце послушно легло мне в ладони, все еще теплое, согретое лампами спортивного зала и постоянно работающим отоплением. С ним у меня в руках оказался и Громовержец – красные щеки, пастельно-зеленые крылья… Бросив взгляд вниз, я увидела Койота: глядит на меня, задрав голову, и усмехается: ладно, дескать, бери, если хочешь. Бери и носи, как корону. Однако секунду порадовавшись тяжести добычи, насладившись удачной кражей, я отдала Громовержца ему. То был его год. Он заслужил.

Так, под январскими звездами, с солнцем в кузове моего пикапа, с тремя беременными девчонками, придерживавшими его одной рукой каждая, чтоб не помялось, не укатилось, и отправились мы домой.

В день матча мы насадили солнце на дьявольские вилы и прокатили нашу повозку вокруг стадиона, точно герои-завоеватели. Точно ковбои. Мармелад выглядел чуточку погрустневшим. Тем временем Койот в раздевалке отмывался от крови, готовясь ко второй половине игры – потрясенный, ни девчонок вокруг, ни шприцов со стероидами, торчащих из его дружеской руки, словно букет пионов.

Первая половина финального матча накрыла нас, точно камень, рухнувший с неба. «Буревестники» били не на эффект – просто мало-помалу, короткими рывками, отыгрывали расстояние, неумолимо приближаясь к зачетной зоне. Не радовались, не ликовали, заработав очки. Только кивали тренеру и перестраивались. Они перехватывали безупречные, неземной красоты передачи Койота, висли на нем, если он, как обычно, пытался бежать. На наших трибунах поднялся гвалт и визг, наши болельщики запрыгали, заскакали вверх-вниз, подбадривая отряд наших пузатых чирлидерш, несмотря на весь ужас и возражения со спрингфилдской стороны.

– Не слушай их, Сара Джейн, не слушай, детка! – вопил мистер Боллард. – Ты выглядишь безупречно!

Да, выглядела Сара Джейн – просто на славу: кулаки вскинуты к небу, хвост волос на затылке хлещет из стороны в сторону…

Первая половина матча закончилась со счетом 14:7 в пользу «Буревестников».

Я проскользнула в раздевалку, к тому времени превратившуюся в столицу «Дьяволов». И девчонки, и парни, и игроки, и чирлидерши, и мальцы из второго состава марширующего оркестра, которые потребуются только после игры, – все сгрудились здесь. Кое-кто толкал ободряющие речи, к которым я не прислушивалась, кое-кто бинтовал колени, а остальные… ну, коротко говоря, занимались всем, без чего дело не обойдется, если рядом Койот. Таких празднеств, как в раздевалке у «Дьяволов», не видал даже Рим.

Я подошла прямо к своему парню, и, едва он увидел меня, кровь с его щек и лба разом исчезла.

– Нечего ради меня красоту наводить, – проворчала я.

– О-о, Банни, но ты-то для меня всегда – красавица из красавиц!

Уселась я к нему на колени, он запустил ладонь мне меж бедер, а там я ее и стиснула, сжала – надежнее некуда.

– Что там такое творится?

Койот осушил бутылку с водой.

– Не боись, Кролик Банни. Так было нужно, или они не поверят, будто в самом деле выигрывают. Все лучшие на свете игры, начиная с самой первой игры, на середине кажутся безнадежно проигранными. Так уж в преданиях сказано. Иначе играть нету смысла: тот древний огонь попросту не придет. Если б я просто взял да одолел старика-Громовержца, как тому быть положено… ну да, все бы обрадовались, но решили, будто это с самого начала было предрешено, безо всяких трудов досталось. А им ведь сказка нужна, чтобы, когда игра кончится, они просто… – Койот улыбнулся, блеснув зубами. – Просто с ума б посходили: эк я здорово выиграл!

Поцеловал меня Койот, тяпнул блестящими зубами за губу. Выступившая кровь, едва попав нам на языки, превратилась в огонь. Выпили мы ее до капли, и он – в красном с золотом, в цветах «Дьяволов» – помчался на поле, побежал так, словно, если не остановится, сумеет удрать от последней тысячи лет. Побежал, словно поле принадлежит ему одному. Побежал, словно там, на другом краю травяного покрова, его ждет невеста – и, думаю, так оно и было. Думаю, там его ждали все мы. Дал Койот пас на проход Джастину Остеру, а тот принял передачу, хотя с виду могло показаться, будто мяч, если только никто не встанет у него на пути, долетит до самого Тихого океана. Но Джастин его поймал – крепко, надежно, и стадион содрогнулся от дьявольской гордости.

34:14. И – кольца, кольца на пальцах, будто все наши взяли в жены сам штат.

Той ночью у озера мы запалили огромный костер. Нейтральные земли лежали всего в трех четвертях часа езды от города, и никто, утомившись, не отправился домой, готовый проспать до утра, а утром подняться и трудолюбиво сесть за учебу.

Помнится, мы говорили «у озера», будто это – город, точный почтовый адрес. Пожалуй, так оно и было: на пятачок у берега, точно вороны, слеталось множество машин. Пикапы, джипы, «камаро», встав носом внутрь, ограждали нас от прочего мира железной стеной. Ивы махали луне зелеными плетьми ветвей, а огонь сиял красным с золотом, цветами «Дьяволов». Мы создавали ночь, ни о чем не задумываясь, никому не говоря, что намечается, ничего заранее не планируя. Съезжались все сами по себе, и никто не опаздывал.

Сведи вместе любую группу учеников старшей школы, и, скорее всего, получишь готовые кирпичи для постройки цивилизации. Бойскауты-«орлы»[23] соорудили безупречный с точки зрения архитектуры костер. Ребята из местного клуба «4-H»[24] притащили пожрать: чипсы там, бургеры, хот-доги, «Твиксы», тянучки «Старберст». Ребята из драмкружка позаботились о музыке: воткнутые в разъемы колонок, их «айпады» белели, как зубы, обрамляющие бездонные черные пасти. Ребята из богатых семей принесли выпивку из дюжины ореховых домашних баров – Койот научил их, как отличить то, что получше. Мясо, огонь, музыка, хмель – все, как на заре времен… Сара Джейн начала танцевать у костра с бутылкой столетнего коньяка в руке, покачивая из стороны в сторону бедрами, гордо выпятив огромный живот, длинные кукурузно-желтые волосы хлещут по лицам стоящих рядом, аромат духов отдает большими деньгами и жаром. Джессика с Эшли подбежали к ней, и все втроем закачались, запели, затопали, обнимая друг дружку за талию, сдвинули головы, точно три грации. Сара Джейн наклонила бутылку, принялась поливать груди Эшли папкиным коньяком, ловить золотистую струйку блестящими розовыми губами, а Эшли рассмеялась так звонко, так нежно, что заразила весельем всех – все вокруг заплясали, заскакали, завыли, и Койот, конечно же, в самой гуще: выгибает спину, хлопает по мощным бедрам в ритме танца, бросает футбольный мяч то девчонке, то парню, то девчонке, то парню, будто это особое волшебство, наше и только наше, будто само солнце нашего мира летает дугой из рук в руки.

Поймала я мяч, и Койот поцеловал меня, а я перебросила мяч Хейли Коллинз из класса английского, а Ник Дристол (левый тэкл[25], № 19), сгреб меня в объятья. Даже не знаю, что за песня в это время играла: вся ночь оглушительно гремела в ушах. Я понимала, к чему все клонится, и здорово трусила, но изменить ход дел не могла, да и не хотела. Все разваливалось на части и снова собиралось вместе, и в игре этой мы победили, и Кролик ни в чем не уступит Койоту, и парень мой – как всегда – ни на минуту не смог меня одурачить.

Оглянувшись на смех Сары Джейн, я увидела, как Джессика целует и ее, и Грега Найта – по очереди, точно считая поцелуи, чтоб никого ненароком не обделить. Сара Джейн поднесла к губам все ту же карамельного цвета бутылку, а Ник хотел было что-то сказать, но я цыкнула на него: что-что, а Койотов коньяк этому малышу уж точно во вред не пойдет. Все задние дверцы машин были распахнуты настежь, ни одна из бутылок, сколько ни пей, не пустела, вокруг сделалось необычайно тепло, хоть на дворе и январь, над головами кружили хрусткие красно-желтые листья, никто ни о чем не жалел, никто ничего не стеснялся; все – и шахматный клуб, и клуб физиков, и группа чирлидерш, и бейсбольная команда – сгрудились в кучу, смешались друг с другом на пятачке за стеною машин.

Сара, приплясывая, подошла ближе, глотнула из горлышка, не сводя с меня глаз, грубо схватила меня за шею и поцеловала, проталкивая коньяк изо рта в рот. О, этот вкус – словно пас, поданный так, что мяч долетит до самого моря! А Сара прижала меня к себе, будто бы восполняя незавершенное на балу, будто бы говоря: «Теперь-то я сильней, теперь я храбрей! Разве тебе не кажется, что всему наступает конец, и нужно ловить момент, пока он не ускользнул?» Огромный живот ее прижался к моему – крепко, настойчиво, и я почувствовала, как в утробе, внутри, шевелится ее малыш. Рывком распахнув на мне рубашку, она отступила назад, обнаженные груди ее засияли в отсветах пламени (мои, наверное, тоже), а между нами быстро, уверенно, точно опаздывая на свидание с небом, потянулся вверх из земли кукурузный стебель, а за ним и второй, и третий стебель той самой древней кукурузы, полночной кукурузы, первой кукурузы на свете. Земля вокруг костра затрещала, вспучилась, выталкивая наружу тыквы, и ежевику, и кусты помидоров, достойных ярмарки штата, и огромные, пышные цветы кабачков-цуккини, пшеницу, арбузы, яблони, сгибающиеся под тяжестью плодов… Оголившиеся к зиме, ветви деревьев в один миг покрылись зеленью, все выпускники этого года бросились наземь, в гряды овощей и фруктов, сцепились, покатились кубарем, как волки, как медведи, как дьяволы. Светлячки замерцали в воздухе изумрудными ожерельями, а Сара Джейн схватила Койота за руку, которая была лапой, которая была ладонью, и завизжала в голос, но это уж было неважно. Кричали, вопили, орали все, тьму сотрясала музыка, а малыш Сары бил в барабан ее брюха, требуя выпустить его на волю, в россыпи тыкв, в заросли иссиня-черной кукурузы, требуя встречи с папашей.

Следом за Сарой хором взвизгнули все девчонки. Все – даже те, кто от силы месяце на втором – схватились за животы и застонали. Все, кроме меня, Крольчихи Банни, любительницы подглядывать, королевы здравого смысла. Арбузы полопались, явив взгляду алую мякоть в чашах бледно-зеленой корки, тыквы затрещали так громко, что я невольно зажала уши ладонями (которые были лапами, которые были ладонями), а на свет божий один за другим, точно спелые яблоки с яблони, точно сорок пять душ в погоне за ярким мячом в небесах, ринулись, хлынули новорожденные.

На десятилетие выпуска некоторые из нас, сгрудившись за столом, допоздна засидевшись за водкой с тоником под ретро-музыку, ударились в воспоминания. О том, как мистер Боллард стал сам не свой и, наконец, после почти десяти лет сплошных поражений, повесился в номере третьесортного отеля. О том, как все они дотащились до дому и вдруг обнаружили, что у них имеются родители, причем не на шутку разъяренные, и «хвосты» по ряду предметов, и печень, вспухшая, точно боксерская груша. О том, как никто больше не ездил к озеру, а Бобби Жао уехал в колледж за пределами штата, а теперь… кажется, играет в какой-то команде где-то там, на востоке, ведь верно? Ага. Ага. Вот только ресторанчики его отца разорились, и Юг остался без пирожного короля. Вот только потолок спортзала рухнул во время ливней, и какой-то парнишка при этом погиб. Вот только никому не удается понять, отчего же в тот год эссе неизменно писались – лучше некуда, и похмелье ни разу не мучило, и выглядели они превосходно, и с сексом было так просто, а потом все это разом кончилось и больше не повторялось, сколько ты дряни ни втягивай в ноздри, сколько ни мухлюй, сколько ни бейся, сколько ни пей, потому что делаешь все это не от души, сколько народу в доме ни собери в надежде, что хоть на секунду жизнь снова станет такой же, как в те времена, когда мир наш творил Койот. На минуту всем им – и мне самой тоже – почудилось, будто все может быть по-другому, но после все снова стало как прежде, и уже навсегда. С тех пор кукуруза так и остается желтой, а они так и остались кучкой белых ребят со шрамами – следами столкновений в автомобилях, или чьих-нибудь кулаков, или, наконец, тех же родов. А озеро наше давным-давно пересохло, и стадионное табло давным-давно потемнело.

Уходя, Койот всегда оставляет за собой пустоту. Вот и на нашем городишке плясал, пока не стоптал его в прах. В том-то и подвох, и никому его вовремя не раскусить.

Но ведь у всех у них родились дети, не так ли? Не показалось же им! Так что ж с их детьми теперь сталось?

Память – забавная штука: только одна Сара Джейн (недвижимость, Ротари-клуб, Книжный Клуб По Средам) и в силах на самом деле вспомнить своего малыша. Остальные помнят лишь кукурузу да ощущение бега, стремительного бега всей нашей стаи по бескрайнему полю, к красному с золотом (цвета «Дьяволов») заходящему солнцу. По-моему, так оно милосерднее.

– Почему я? – спрашивает Сара Джейн свой бокал с джином.

– Ты же была королевой, – говорю я. – Вот потому и ты. Пусть только на минуту.

«Здорово было, ведь верно?» – хочется сказать каждому, вспомнив, как все мы были заодно. Как все мы были племенем, а Койот учил нас выращивать такие странные штуки.

– Отчего ты осталась? – желают знать все.

Отчего я не отправилась с ним, когда он ушел? Разве мы с ним – не одного поля ягода? Разве не мы с ним вечно плели тайные сговоры?

– Койот побеждает в большой игре, – говорю я.

А мне достается пир после победы, но об этом я не говорю никому.

Наутро после финального матча я проснулась раньше всех остальных. Все отрубились там, где упали, разлеглись на нашем пятачке, будто в него угодила бомба. Ни кукурузы, ни арбузов, ни тыкв – только с озера тянет промозглым туманом. Пробудилась я оттого, что невдалеке, в полумраке, затарахтел движок моего пикапа, а уж этот-то звук мне знаком лучше, чем мамины крики. Подбегаю к машине, а она уже тронулась, медленно катит по тряской грунтовой дороге, а за рулем – никого, а Койот сидит в кузове, окруженный детишками, да знай себе хохочет. Детишкам лет так по восемь, а может, по десять, и все они – вылитый он: кожаные куртки, коварные ухмылки, черные волосы вьются по ветру. Взглянул Койот на меня и помахал рукой: еще, дескать, свидимся. Не в первый, в конце концов, раз.

Так вот, помахал он мне и отдал футбольный мяч одной из своих дочерей. А та – фигурка точеная, безупречная – подняла мяч высоко вверх, пробуя новые силы. Поднять – подняла, но не бросила. Наоборот, прижала к груди, будто собственное сердечко.

Плут[26]

Стивен Барнс и Тананарив Дью

Этот американец появился в то время, когда дожди обходили нас стороной, травы пожухли, водопои обмелели, а Земля явила взгляду свои истинный возраст.

Принес его к нам быстрый Паук о пяти лапах, ярко блестящий на солнце. День его появления я нарисовал на стене священной пещеры, куда мы возвращаемся раз в году, чтобы спеть предкам нашим новые песни. Я, как и мой отец, и отец моего отца, навещаю Пещеру Теней куда чаще. Здесь, под высокими сводами, на глазах покойных отцов, я рисую на каменных стенах разноцветной земною глиной, смешанной с жиром антилопы-канна.

Мое имя – Кутб, что означает «Защитник Людей». Теперь я уже стар. В моей голове хранится история моего народа, ее-то я и рисую на стенах пещеры. Рисую естественную, настоящую жизнь: добытых охотниками зверей, и капли дождя, упавшие на мои щеки, и нескончаемый, повторяющийся снова и снова ход жирафа, антилопы и льва туда, к северу, через земли, среди белых людей со времен их Великой Войны называемые Восточно-Африканским разломом, ну, а мы, Люди, называем их Родиной.

Рисовать Пауков нелегко, потому что сотворены они не природой. Их спины круглы, как серебряный черепаший панцирь, но велики, точно хижина, в которой, ничуть не мешая друг другу, могут улечься спать целых шесть человек. На пяти лапах Паук мчит по равнине быстрее гепарда. Пауки служат белым людям вместо ног и тех ящиков на колесах, в которых белые ездили, когда я был еще мал. Редкое это зрелище – белый, идущий пешком…

Но этот чужак был не белым. Черты его лица напоминали мои, однако в ночи его кожи таился неяркий оранжево-красный огонь. Ростом он превосходил меня на целую голову, сложен был, точно бегун, хотя обогнать его могли бы и наши дети. Глаза он скрывал за стеклами, скрепленными проволокой, а тело – под белой рубахой и курткой цвета песка.

Пришелец сказал, что его имя – Каген, а это очень похоже на Кагна – Плута, Богомола из наших преданий, того, кто больше всего на свете любит антилоп-канна. В честь Кагна я и рисую на стенах Пещеры Теней глиной, замешанной на жире его избранниц.

Настоящего языка, речи Людей, пришелец не знал. Зато говорил на суахили – языке тех, кто живет далеко на востоке. Я знаю и эту речь, и язык кикуйю, живущих в огромных стойбищах и в долинах намного ближе к угодьям Людей, так что друг друга мы поняли. Голова Кагена оказалась до краев переполнена землей под названием «Америка», а нас он называл «братьями» – из-за ночи собственной кожи, но для нас-то был просто еще одним белым. Наши дети посмеялись над ним, а он захохотал с ними вместе.

Детям он принес в дар безделушки и сласти, мужчинам – табак и металл на ножи, моей второй жене, Яппе, подарил ткани на платье. Спросил, нет ли у меня сыновей, а я ответил, что когда-то имелись, но все разошлись по огромным стойбищам, и больше я их не видел. А он сказал, что хочет усвоить наши предания и знания о народе растений. Сказал, что голова его пуста, и потому знания ему очень нужны. Пустая голова, это ж надо! Так наши детишки и прозвали его Пустой Головой.

Я засмеялся, и он засмеялся, как будто согласие меж нами достигнуто. Ну что ж, Кагену нужны были знания, а мне хотелось нарисовать его историю, и потому я согласился его поучить. Много дней наблюдал за ним краешком глаза, и, познакомившись с ним получше, повел в Пещеру Теней, взглянуть на рисунки отцов и дедов.

Пещера Теней – в середине большого круга. Этот круг мой народ обходит за несколько лет, переселяясь с места на место, туда, где найдется вода и новая дичь. Однако священная пещера всегда остается от нас в двух-трех днях пути. Зев ее и широк и высок – куда выше человеческого роста, – но, входя, мы в знак почтения опускаемся на четвереньки. В глазах богов все мы – несмышленые дети.

Оказавшись внутри, зажги факел и погляди, как прыгают тени к шипастому потолку. Сердце мое всякий раз улыбается при виде гладких камней, пересохшего русла ручья, а особенно стен, покрытых бессчетными рисунками – кое-какие сделаны в те времена, когда у людей еще имелись хвосты.

– О-о, это ты рисовал Войну, – сказал Каген, указывая на тучи и вспышки над пылающим горизонтом, изображенные моей рукой.

Его слова обнадеживали: быть может, разума он все-таки не лишен.

Я объяснил, что мы не зовем Великую Войну, в которой пятьдесят лет тому назад, когда я был еще мал, так пострадали белые, «войной». Мы называем ее временами безмолвного грома. Грома, который слышишь не ушами, а телом.

– Нет, не безмолвного! – возразил Каген. – Далеко не безмолвного.

И после этого он рассказал, что в наш мир явились существа с другого солнца на странных всесильных машинах, разом сделавших все знания белого человека бесполезными. Эти машины разрушили величайшие стойбища во всем мире – некоторые даже больше, чем Дар-эс-Салам!

– А что же остановило эти создания с их машинами? – спросил я, запечатлевая сказанное Кагеном в голове и рисуя всю эту историю на стене пещеры, как был обучен отцом. – Может быть, белые тоже сумели построить великую машину да пустить ее в драку?

– Никто этого не знает, – пожимая плечами, ответил Каген. – Догадок куча, ответов – ни одного. Кто говорит – болезнь, кто – будто они сами между собой передрались. Выползли мы из-под развалин, а повсюду вокруг – эти огромные железяки. Все до единой мертвые. Мы их взломали, осмотрели машины и многому научились. Эти машины изменили всю жизнь.

– Так значит, это дары богов, – сказал я.

Как часто люди забывают вознести хвалу тем существам, что за нами присматривают!

– Ну что ж, объяснение не хуже любого другого, – откликнулся он.

Еще он рассказал, будто вожди мира, заправляющие народами с помощью так называемых «правительств», пообещали защитить свои народы от небесных людей (если, конечно, они – люди) и от построенных ими машин. Для этого «правительства» добрались до самой луны и выстроили там большое, обнесенное стеной стойбище с множеством пушек. Подобные вещи просто в голову не умещались. Поднимаю я взгляд на луну, но никакого стойбища там не вижу. Может, обман?

– Однако за эту защиту нам пришлось заплатить свободой, – продолжал Каген, окинув взглядом стены пещеры и тяжко, точно старик, вздохнув. – Как же здесь тихо, спокойно… там, у нас, все совсем по-другому.

– В ваших землях не стало вечерних зорь?

На это он рассмеялся, да только совсем невесело.

– Нет, вечерние зори остались прежними. Жизнь теперь… изменилась. Так сказано в исторических книгах… – Он ненадолго умолк. – В тех, которые удается найти. Мой отец был учителем истории.

– О-о, он хранил историю твоего народа?

– Да, – с улыбкой подтвердил Каген. – Только к концу его жизни людям вроде него стало трудно найти работу. Там, откуда я прибыл, многие полагают, что о прошлом лучше забыть.

Во что может превратиться народ, забывший собственные предания?! Наверняка даже у белых есть бабки и деды, которых следует помнить!

– По-моему, ты надо мною смеешься, – сказал я ему. – Ты – плут и обманщик, как Кагн. Недаром имена ваши похожи.

– Богомол, – задумчиво проговорил он.

Об этом мы с ним уже беседовали.

Взяв факел, я повел его к стене напротив и отыскал рисунок, который ему, несомненно, был должен понравиться. Быть может, его рисовал еще дед моего деда: стоящие полукругом люди подгоняют к краю обрыва жирафа, а за их спинами, широко раскинув в стороны могучие руки, стоит Кагн, Богомол.

– Обманщик?

– Да, – подтвердил я. – Обманутый охотниками, жираф сам прыгнул вниз и разбился насмерть. Охотники сытно поели. – Тут я помолчал, поразмыслил. – А эти люди со звезд… тоже были охотниками?

– Мы так и не выяснили, зачем они нас истребляли. Так и не выяснили.

Он глядел и глядел на рисунок, на людей, на жирафа, на бога-обманщика, будто его сердце вот-вот постигнет что-то слишком большое или слишком тяжелое, трудное для ума. Постояли мы так, постояли, и ушли из пещеры.

Много часов, дней, а после и лун провели мы с Кагеном за разговорами. Когда наступает засуха, охотникам не до того, чтобы сидеть у ног старика, и потому я всем сердцем радовался огонькам любопытства в его глазах. Учился Каген быстро, будто наши бабки на ухо ему нашептывали. Расскажешь что-нибудь всего раз – повторит слово в слово, даже разбуженный среди ночи.

Была среди принесенных им с собою пожитков маленькая говорящая машинка, которую он называл «радио». Каген включал ее по вечерам, и из машинки звучали странные речи, странная музыка из дальних далей. Наши детишки пробовали под эту музыку танцевать, но всякий раз их так разбирал смех, что долго не протанцуешь.

Однажды, к вечеру, Каген заинтересовался чахлым красным растением с белыми прожилками, подвернувшимся под ноги. Подобно всему, жившему на земле в те времена, растение изнывало от жажды.

– Это ведь и есть амброзия? – спросил он.

– Твои глаза становятся мудрее, – отвечал я. – Я и не знал, заметишь ли ты ее. Скажи-ка: что с нею следует делать?

– Ободрать кожицу, – сказал он, – сварить, растереть в кашицу.

– И?..

– И… смазывать раны, чтоб останавливать кровь.

– После того, как раны промыты. Только после того.

Тут мы умолкли: сверху донесся свист. По небу мчалось, скользило что-то похожее на колесо из серебристо-голубого металла. Пролетая под облаками, оно становилось белым, а миновав облако, тут же синело, сливаясь с небом. Позади этой штуки тянулись едва различимые глазом змееподобные щупальца.

Каген втянул голову в плечи.

– Чего тебе бояться? – удивился я. – Радуйся. Теперь это – машины белого человека.

– Я не из белых людей, – сказал он.

– Ты бел изнутри, – пояснил я, сожалея, что наношу ему такую обиду.

Однако Каген ничуть не обиделся. Может быть, не расслышал?

– Они остались после войны, – негромко заговорил он. – Они могут сами делать себе запасные части, и с помощью этих частей мы изменили свой мир. Начали ими пользоваться. Теперь мне думается: это они используют нас.

– Как же так? – спросил я, надеясь узнать от этого странного юноши что-нибудь новое для нашей пещеры.

Он почесал в затылке.

– Время от времени мне кажется, что наше собственное правительство стало куда опаснее пришельцев со звезд.

– Отчего же ты не пойдешь к вашим старейшинам и не скажешь им, что они ошибаются?

– Теперь я даже не знаю, кто управляет нами.

– Ваши стойбища так велики, что вы не знаете своих же отцов да бабок?

Каген ничего не ответил. Казалось, он страшно устал.

– Скоро ты отправишься домой, – сказал я Кагену однажды вечером, когда мы любовались луной. Дело близилось к полнолунию. – По-моему, тебе не хочется уходить.

Каген вздохнул, но тут же снова повеселел.

– А не можем ли мы сходить к Ладони Модимо, прежде чем я уйду?

Модимо – это Большой Бог, тот самый, кто создал всех остальных, а уж те, в свой черед, создали горы, и облака, и зверей, и людей. Ладонью Модимо мы называем пустошь, окруженную четырьмя продолговатыми, высокими скалами, торчащими из земли кверху, в двух днях пути от нашего стойбища. Для всех Людей это место священно, и каждые два года все наши семьи, рассеянные по саванне, сходятся там торговать и устраивать свадьбы. Ладонь Модимо – место немалой силы.

О Ладони Модимо Кагену рассказал я: в этом месте отец дал мне тайное имя, в этом месте я встретился с первой женой, ясноглазой Нелой, подарившей мне двоих сыновей и дочь, прежде чем ее забрала лихорадка.

Много раз Каген просил взять его туда. А я всякий раз отвечал:

– После.

Теперь никаких «после» у нас не оставалось, и я согласился.

– Возьмем еды на четыре дня, – сказал я. – В самом деле, неплохо еще раз прогуляться вдвоем напоследок.

Так мы с ним и отправились за травяные луга, на юг. Странно, должно быть, выглядели мы рядом: чернокожий белый человек с ружьем на плече и старик вдвое ниже ростом, вооруженный копьем отцов. Большую часть пути кости ломило, как это часто бывает в последние годы, но бодрый шаг Кагена нес мою душу вперед. Шли мы и шли, разговаривали, а вечером подняли взгляды к звездам.

– Ты говоришь, звезды – горящий газ, – сказал я, вороша палкой угли в костре. – А мой дед говорил, что звезды – глаза мертвых и нерожденных.

– Пожалуй, твоя история мне нравится больше, – усмехнулся Каген.

– Моя не объясняет всего на свете.

– И моя тоже.

Высоко в облаках по небу беззвучно пронеслась еще одна из этих странных железных машин.

Летают… Бегают… Меняют обличье и цвет, как ящерица-хамелеон… Кто они были такие, эти небесные люди, явившиеся уничтожить, истребить живущих в больших городах? Что за беда стряслась с ними, принудив покориться смерти?

Когда кожура имбиря перестала унимать ломоту в костях, я выбрал дорогу, что сберегала нам полдня пути. Путь повел нас через скалы, которых я не видал с самого детства и давно о них позабыл. Здесь трава поредела, сквозь кожу Земли проступил камень и бурый песок.

Внезапная яркая вспышка заставила меня зажмуриться.

– Что там? – спросил Каген.

В каком-то десятке шагов впереди, за кустом желтокорой акации, снова что-то сверкнуло и тут же угасло.

– Не знаю, – ответил я.

Вспышка эта была… какой-то странной. Подозрительной. Слишком уж яркой, хотя как раз туда и падала тень каменного карниза. А вот отсюда, под необычным углом, я смог увидеть еще один проблеск, еще ярче первого.

Камни сияли, будто от сильного жара. И это в то время дня, когда юному солнцу еще далеко до этакой похвальбы!

– Что за дьявольщина? – выдохнул Каген.

Я в «дьяволов» Кагена не верю и в иное время отчитал бы его хорошенько: зачем поминать дьяволов рядом с нашими священными землями?

Сдвинув в сторону камни, мы обнаружили под ними металлический панцирь, без пятнышка ржавчины, но потускневший от пыли. Сбоку, свернувшись в кольца, покоились без движения железные змеи длиною в рост двух человек, а толщиной в мое туловище.

Небесная машина… Каген сказал: из тех, что явились со звезд, а не сооруженная белыми людьми из запасных частей. Моля деда о заступничестве, отпугивая злых духов перенятыми от него тайными знаками, я попятился прочь. Сколько же времени эта штука пряталась здесь, в земле, так близко от наших священных мест?!

Стоило мне отодвинуться, машина исчезла из виду, затаилась среди камней – только блеск ее и выдавал. Два шага вправо… и вот она снова видна целиком, лежит себе, будто бы сами боги оставили ее здесь в незапамятные времена. Стой ты хоть совсем рядом, но, если солнце хоть немного выше или ниже, а взгляд направлен хоть немного в сторону, нипочем ее не заметишь.

Тут я опять поспешил податься назад: от машины внезапно дохнуло злым запахом – резким, удушливым запахом гари. Проникнув в горло, злой запах заставил закашляться.

– Скверная это штука, – сказал я.

На лице Кагена словно бы заплясали отсветы пламени. Нет бы ему отойти от скверной штуки подальше – он двинулся к ней, будто завороженный. И, мало этого, даже рук, чтоб приготовиться к схватке, не поднял!

– Видел я их в музеях, но так близко – еще ни разу, – проговорил он. – Господи Иисусе…

С этими словами он сделал еще шаг к небесной машине.

Машина лежала, слегка накренившись, будто серебристый черепаший панцирь, прислоненный краем к отвесной скале. Может, она везла в себе кого-то живого? Может быть, даже раненого? Может, стремилась зарыться поглубже, чтоб спрятаться от врагов, или просто искала подходящее место, где сможет спокойно умереть?

Упершись в бок одного из самых больших валунов, Каген закряхтел, напряг силы, на лбу его выступил пот. Камень заскрежетал, застонал, соскользнул с серебристого металла и замер.

Машина зажужжала, как рой растревоженных пчел. В железном боку, скользнув вверх с быстротой, какой я в жизни не видывал – была, и вдруг нет ничего – отворилась дверца высотою мне по плечо. Изнутри на нас с Кагеном взирала непроглядная тьма.

– Прячься! – велел я Кагену, но он меня будто не слышал. – Там… кто-то живой?

– После пятидесяти-то лет? Нет, вряд ли, – отвечал он, однако голос его звучал не слишком уверенно.

Следили мы за открывшейся дверью довольно долго, но изнутри не показывался никто – ни небесные создания, ни люди. Пахло из брюха машины пылью, землей, давным-давно мертвой плотью. Злой запах гари ослаб. Казалось, дверь манит нас подойти ближе, зовет к себе нежным голосом, хотя вокруг не слышалось ни звука.

– Я загляну внутрь, – сказал Каген.

Мне бы отговорить его от этакой глупости, но я не сказал ни слова. Мало этого, мои собственные ноги неожиданно для меня самого зашагали следом за ним по каменистой земле!

Каген вцепился в край дверного проема – наверное, чтоб удержаться, если вдруг небесная тварь рванет его внутрь. Я же, пригнувшись, заглянул ему под руку: нужно же и мне посмотреть, что увидят его глаза. Пусть даже машина изжарит меня живьем или, скажем, каким-то образом оставит без воздуха, такое предсмертное зрелище достойно того, чтоб отнести его деду.

Еще один вдох, и моя храбрость не осталась без награды.

Там, на полу, у самых дверей, кто-то лежал. Мертвый. Не человек и не зверь. Хоть и сжался в комок, но ясно видно: при жизни он был высок, как человек, а то и выше. Кости его… наверное, такие могли бы принадлежать помеси осы с крокодилом, и при том оказались расколоты, расщеплены, точно так же, как в свое время будут расщеплены и мои. Отрадная новость: выходит, эти создания – не боги, а смертные.

Каген схватил меня за руку, что есть сил стиснул в пальцах мои хрупкие косточки. Я его понимал: нам, людям о двух ногах, рожденным под одним небом, довелось увидеть создание с другого солнца! Казалось, перед нами дальний родич нашего мира, существо, которое вполне могло расхаживать по этой земле, а может, и расхаживало когда-то, давным-давно, в те древние времена, когда землей правили боги и огромные звери. Пожалуй, я назову эту тварь небесной ящерицей.

В то время как я таращил глаза на существо в брюхе летучей машины, рассказы Кагена в моей голове стали явью. Тут-то я понял, постиг весь ужас летучих машин, истребляющих все живое огнем. Рядом с этой небесной ящерицей даже самый необычный из белых людей показался бы моим братом.

– Мы должны уходить, – сказал я.

Каген вскинул ладонь, будто бы затыкая мне рот. Страшное оскорбление для старшего возрастом, да, но я-то знал, что он и не думает меня оскорбить.

Безмолвное ожидание затянулось надолго, но никакого воинства демонов из брюха машины не появлялось. Возможно, пора нашей смерти еще не настала.

Каким образом белые люди сумели завладеть брошенными машинами и выучиться поднимать их в воздух? Об этом знал Каген. Известные мне земли остались позади, впереди же лежал его, Кагенов, мир. Поочередно, пригнувшись, мы переступили порог. Дверь за спиной осталась открытой, но стены сами собой засветились, и в этом неярком красноватом свете я смог разглядеть все вокруг.

Направившись дальше, в глубину машины, мы словно бы двинулись прямиком в звериный желудок: повсюду вокруг темно-красные стены, толстые жилы, упругие перепонки. На полу покоились три гнезда, свитые из шнуров вроде плетей ползучих растений. В каждом хватило бы места для маленького человека.

Каген уставился на эти гнезда во все глаза. Я слышал, как его разум велит ему лечь в одно из них. Я видел это в его взгляде.

– Не надо! – взмолился я.

Но Каген, не послушав меня, улегся в гнездо из ползучих стеблей.

Как только он коснулся гнезда, ползучие стебли пришли в движение. Возможно, пятидесяти лет довольно, чтоб погубить человека со звезд, однако сама машина еще жила. Закричал Каген, рванулся прочь, но стебли подхватили его, подняли в воздух, как мать младенца, спеленали по рукам и ногам. С потолка стрелою метнулись вниз, впились в его тело – в руки, в ноги, в затылок – железные щупальца. Брызнула кровь. Каген пронзительно взвыл, заизвивался, выругался по-английски. В страхе любой из нас говорит на родном языке.

Но дальше он заговорил вовсе не на английском. Этого языка я ни разу прежде не слышал. Казалось, его слова исходят не от человека.

Схватил я Кагена за запястье, и гнездо вместе с ним поглотило меня, только иначе, без помощи тонких крохотных копий. Небесная машина поглотила мой разум. Собственные мысли стали вдруг не моими, словно бы я тону, погружаюсь в глубины чужого сознания.

Весь мир расколот на части. Огромные стойбища пылают огнем. Землю укрыли тени летучих и ходячих машин. Железные черепахи истребляют толпы бегущих. Реки, набухшие кровью, вышли из берегов. От горизонта до горизонта – предсмертные вопли, и топот, и смерть.

А над головой – неумолимые звезды.

Я завопил во весь голос, затянул молитвы, поспешно полез в мешочек со снадобьями, швырнул в Кагена три щепотки растертой в прах лягушачьей кожи, моля богов выручить его из беды. Но тело его по-прежнему корчилось в судорогах, глаза лезли вон из орбит, пальцы мертвой хваткой стискивали тонкие стебли. Вот он вновь закричал…

И рванулся всем телом вперед…

И тогда…

Машина качнулась. Едва устояв на ногах, я понял: железный панцирь пришел в движение одновременно с рывком Кагена, только самую малость позже.

По всему выходило, что с места машину сдвинул он, Каген.

Каким образом, я не понимал, но едва уловимый гул и легкую дрожь под ногами чувствовал с той самой минуты, как машина поймала Кагена в сеть из ползучих стеблей. Ну а когда он двигался, и дрожь становилась сильнее тоже.

Небесная машина кормилась им. Небесная машина, как и ее давно умерший хозяин, тоже была охотником. Собака от начала времен охотится заодно с человеком, слушается его приказаний, вот и эта железная штука послушна, будто собака… но ведь она – не собака.

Я потянул на себя спеленавшие Кагена жилы. Как только одна отошла от затылка, все остальные разом ослабли. Вытащил я его, что-то невнятно бормочущего, из гнезда и поволок из машины наружу.

Дверь затворилась за нами.

Протащив Кагена еще всего-навсего пару шагов, я оглянулся и увидел, что машина исчезла. Хамелеон… Пройдешь мимо, и не заметишь – разве что очень повезет (или не повезет, это как посмотреть), или самой машине захочется показаться тебе на глаза. Должно быть, она лежала здесь еще в те времена, когда я был мал, но меня пощадила.

Я потащил Кагена как можно дальше, но камни преградили нам путь. Каген хватал ртом воздух, глаза его страшно выпучились, взгляд сделался дик. Уж не гонится ли машина следом за нами, прячась в потоках ветра?

– Ох-х-х… голова, – наконец простонал он и снова выругался по-английски.

– Что с тобою случилось? – спросил я.

– Не знаю.

Еще раз выругавшись по-английски, он поджал колени к груди, закачался из стороны в сторону, забормотал себе под нос что-то невнятное – то ли проклятия, то ли молитвы.

Железные щупальца пронзили его руки, но раны уже не кровоточили, будто кто-то прижег их огнем. Странно.

Бросить его я не мог. Пустится машина в погоню – что ж, умрем вместе. Однако вечерние сумерки смиловались над нами, укутали тьмой, и наутро, когда юное солнце пробудилось от сна, мы по-прежнему дышали и жили.

На следующий день двинулись мы в обратный путь, к стойбищу Людей.

– По-моему, лучше всего никому о нашей находке не говорить, – сказал Каген, прихрамывая на ходу. – Как ни прикидываю, не выйдет из этого ничего хорошего.

– Да, мой народ не поймет, – согласился я, хотя долг призывал рассказать о находке старейшинам. – Все испугаются. А вынести разом и страх, и засуху нам будет нелегко.

К возвращению в стойбище мы сговорились молчать. Каген вернется в мир белых людей, не сказав никому ни слова. Я не раскрою секрета даже предкам в рисунках на стенах пещеры. Стыдно признаться, мне тоже сделалось страшно.

Вскоре за Кагеном с неба спустился управляемый солдатом Паук. Пять его лап с шипением выпустили воздух, подняли вверх тучу пыли. Большинство из Людей видели Паука только раз в жизни. Теперь увидели во второй. Но, несмотря на все свое любопытство, отвернулись от этой штуки, делая вид, будто не замечают, что Каген готовится нас покинуть. Все это – в знак исключительно теплых чувств. Как у нас говорится: «Глазам моим слишком больно на это смотреть». Мы, Люди, живем и умираем вместе, а потому к прощаниям непривычны.

Вот разве что время от времени приходится нам терять сыновей, уходящих в огромные стойбища… Этот день причинил мне такую же боль, как и тот, когда нас покинули мои сыновья.

Каген подошел ближе и отдал мне свое радио.

– Вряд ли для тебя там отыщется что-нибудь интересное, но… – сказал он, пожав плечами.

Я принял дар со слезами благодарности.

– Ты – мой друг, – сказал я.

Что ж, мне хватило мужества взглянуть ему вслед. Мои глаза стали сильнее других из-за того, что мы с Кагеном видели среди камней. Разделив это зрелище с ним одним, я никак не мог отвернуться.

Как только Паук взвился в небо, две из старух затянули погребальный напев. Самые младшие из детишек подняли крик, бросились за тенью Паука, уносящейся вдаль по жухлой траве.

– А ну отдай! – вопили детишки вслед железному зверю, швыряя в него камнями. – Верни нам Пустую Голову!

Их матери закудахтали, окликая детишек. Отцы их захохотали, принялись объяснять, что Паук вовсе не собирается сожрать Кагена на ужин.

Что ж, они были правы… и в то же время неправы.

Конечно, об этих, сделанных людьми Пауках, мне почти ничего не известно, но другая машина – со звезд, за камнями – сожрать Кагена уже пыталась.

Теплые капли из облаков означали, что засуха, наконец, миновала, но боги дождя благоволили нам не больше, чем боги солнца: водопои оставались мутными, мелкими. Охотники надолго отлучались из стойбища, чтобы добыть хоть какую-то дичь, и все равно животы наши дни напролет терзал голод.

В больших стойбищах тоже настали скверные времена.

Однажды ночью, лежа бок о бок с Яппой, я увидел над западным горизонтом яркие вспышки – точно такие же, как тогда, в детстве, во времена безмолвного грома, который слышишь не ушами, а телом. Только с тех пор глаза моего разума сделались зорче, и я немедля представил себе летучие машины, кружащие в небе, волоча за собой длинные ноги вроде железных змей. Видел я и огонь, извергаемый из их пастей, а когда ветер переменился, будто почувствовал вонь горелого мяса.

Может, небесные ящерицы вернулись и начали новую Великую Войну? А может, сами люди обратились в небесных ящериц, как та машина среди камней обращалась в хамелеона?

Ясно было одно: теперь смерть, постигшая города, когда я был мал, способна явиться и к нам, а мы никак не сумеем ей помешать.

Меня охватил страх. Страх за жизнь сыновей, которых я мог никогда больше не увидеть. Страх за жизнь дочери и ее мужа с детьми, живущих в одной луне пути к северу отсюда. Страх за жизнь друга, Кагена. Я знал: оставшись в живых, он непременно вернется к нам, чтоб рассказать обо всем. Вернется, чтобы украсить новыми рисунками свою стену. Вернется…

Если только останется жив.

Вначале я услыхал поднявшийся крик, а вскоре увидел его. Близились сумерки, со дня ухода Кагена миновало четыре луны. В стойбище, созывая мужчин, примчались четверо молодых пастухов. Охотники, числом около дюжины, отправились с ними, а вскоре после заката вернулись и принесли с собой Кагена.

Каген был полумертв от жажды и истощения, а спину его и ляжки украшали страшные шрамы, вроде заживших ожогов. Наготу его прикрывали рваные серые штаны и рубаха с черными цифрами белых людей на груди. Мы дали ему воды, мяса и трав и выслушали его рассказ.

Он рассказал, что, расставшись с нами, отправился в величайший на свете город, в Дар-эс-Салам, в «у-ни-вер-си-тет» – великую школу, которой заправляют тамошние старейшины.

– Земля вокруг вас – «го-су-дар-ство», – начал он, – а называется это государство Танзанией. Когда-то, в прошлом, отношения меж государствами белых и черных сложились довольно плохо, и потому Танзания с еще несколькими государствами этого континента, называемого Африкой, пожелали освободиться от власти правительства под названием «Объединенные Нации Земли». Государствам белых это пришлось не по вкусу, так как большая часть Африки, хоть и живет бедно, богата сокровищами, которыми белые люди очень дорожат. Когда петиция об отделении была подана на рассмотрение, эта самая ОНЗ пустила в ход силу. С неба на землю ливнем обрушились восстановленные боевые машины пришельцев со звезд, управляемые людьми, научившимися повелевать ими. Дар-эс-Салам превратился в развалины. Многие тысячи человек погибли в огне, а еще многие тысячи были согнаны в лагеря. Это что-то вроде барачных поселков, окруженных колючей проволокой и злыми сторожевыми псами. Я тоже попал в один из лагерей, но бежал и пришел к вам. Я просто не знал, куда мне еще идти.

Отвел я Кагена к себе в хижину, и он уснул там же, где спали мои сыновья, пока не выросли. Жена моя, Яппа, приготовила для него ежа и муравьиные яйца, которые он называл «бушменским рисом». Каген пришел к нам из дурного сна, а всякого, вышедшего из сна, до2лжно принять, как почетного гостя. Большинство тех, кто слишком долго прожил во сне, не возвращаются никогда, но Каген – он не таков, как другие.

В следующие дни, выздоравливая и набираясь сил, он рассказывал и рассказывал, как люди – а вовсе не небесные ящерицы – истребляли других людей.

– Я – гражданин Америки. Обычно это кое-что значило, но те времена в прошлом. Учившийся в университете, я был арестован как «беспартийный интеллектуал» и брошен в лагерь. В царство голода, страха… и боли. Там и мужчин и женщин били, а то и пытали, если наши тюремщики полагали, будто они лгут или могут рассказать что-то полезное о вождях африканцев. У нас, преступников, не обвиняемых ни в каких преступлениях, отняли все – даже одежду, выдав взамен тюремную серую робу. И в этом ужасном месте я в первый раз в жизни… влюбился.

Заговорив о любви, Каген устремил взгляд в сторону моей жены, слушавшей нас, укрывшись в хижине, у самого входа, чтобы со стороны не казалось, будто она вмешивается в мужской разговор. Все женщины тайком подслушивают разговоры мужчин, но мою Яппу в этом не превзойти никому.

Моя толстая, смешливая Яппа – первая в любом деле на свете.

Каген смотрел в сторону жены так, точно знал все истории, о которых меж нами не прозвучало ни слова. Смотрел, улыбался, и лицо его сияло солнечным светом.

– Да, я нашел ту самую женщину, какую хотел. Студентку-медичку из Кении, Чанью. Само ее имя – музыка. Она для меня – всё. Только благодаря ей я еще помню, что такое улыбка. Только она и дарит мне надежду на то, что Бог есть.

– Конечно, есть, и не один. Богов много, – поправил я его, рассмеявшись.

Многих мужчин любовь к женщине заставляет забыть о надежде на помощь богов, и о должной благодарности за их покровительство, и даже о куда большем. Бывает, женщины сводят мужчин с ума. Но Каген был не из таких. Каген нашел себе женщину, что принесла в его сердце не войну – мир.

– Мы утешали друг друга, как утешают друг друга люди с начала времен. Без нее я не смог бы выжить. Не раз видел я, как люди, забившись в угол, всей душой жаждали смерти. С семьями их разлучили, узнать, что с родными, послать им весточку мы не могли. Мы видели, как умирают от побоев, и знали: солдаты в любой час дня и ночи могут вытащить из постели кого угодно. Мне тоже хотелось умереть, но Чанья вдохнула жизнь в мою душу. Только опасное это дело – найти любовь в таком страшном месте…

– Но твое сердце сильно и само по себе, – сказал я. – Семя не даст ростка без плодородной почвы.

– Горчичное зернышко…

Эти слова прозвучали, точно молитва.

– Любому зерну нужна почва. И дождь. Дождей нам хватало с избытком, а вот укрыться-то было и негде. Разве что уберегать от непогоды друг друга. На первое время хватало: за руки бы только взяться – и день пережит. Но я понимал: долго нам вместе быть не дадут. Иностранцев – тех, кто не из Африки – начали уводить «на допросы», но назад с этих допросов никто не возвращался. По лагерю поползли слухи: одни говорили, будто иностранцев отправляют домой, другие – что их убивают. В чем правда, не знал никто. Я – иностранец, а значит, вскоре должен был это выяснить. Кое-кто, служивший в охране, шепнул по секрету, что на рассвете явятся и за мной. Я видел в его глазах: он – просто отчаявшийся юноша, любой ценой старающийся выжить и уберечь от беды родных, но хочет сделать доброе дело.

Разумеется, я поспешил разыскать Чанью. Если б не принесенная охранником новость, ни за что не рискнул бы украдкой покинуть мужские бараки да искать ее в женской палатке. Любая соседка Чаньи, не задумываясь, выдала бы меня ради лишнего куска хлеба и плошки риса для своих детей.

В ту ночь я, держа в ладонях руки моей красавицы Чаньи, глядя в ее глаза, велел ей любой ценой остаться в живых. «Ищи доброту, – сказал я. – Ищи милосердие. Поступись всем, что потребуется». И эти слова довели Чанью до слез.

И тут Каген сам зарыдал, будто женщина. Детишки уставились на него во все глаза: никто из них в жизни не видывал, чтобы мужчина так плакал. Чтоб Каген вовсе не осрамился, пришлось нам с женой увести его в хижину и уложить в постель.

– Он потерял жену, – объяснил я детишкам, ждавшим снаружи.

Однако детишки не поняли. Как им такое понять?

Детишки еще не видали утрат.

Детишки еще не видали, как рушится целый мир.

– Когда за мною пришли, я был уже на ногах. Ни страха, ни слез, ни дрожи.

Многие из солдат были еще мальчишками. Можно сказать, детьми. И, накачавшись наркотиками, с детской злорадной жестокостью избивали нас, насиловали женщин… Эти мальчишки сговорились называться «Палачами» и наслаждались своей работой от всего сердца. Детей проще простого сбить с толку. Они и не подозревали, что служат черным прихвостням белых из ОНЗ. Так Африка снова увидела черных людей, чинящих зло собственным братьям и сестрам.

Солдаты-мальчишки поставили меня в ряд прочих мужчин и женщин, в ожидании смерти стоявших у рва, устланного мертвыми телами. В то утро жребий пал на нас, и я вдруг задумался: может быть, эти, как ты назвал их, небесные ящерицы, против которых когда-то объединилось все человечество, уничтожили сами себя точно так же? Или лить кровь собственных братьев не свойственно никому, кроме человека?

Кое-кто из приведенных на казнь до последней минуты тешился верой в слова тюремщиков, лгавших, будто мы выкуплены и вскоре вернемся домой – в США, Канаду, Саудовскую Аравию… словом, откуда бы ни явились. Здесь, на краю рва, все иллюзии превратились в дым.

Те, кто не плакал, не смотрели друг другу в глаза. Каждый из нас накрепко замкнулся в себе. Умираешь всегда в одиночестве, даже если ты не один.

Мальчишки сделали казни чем-то вроде игры. Один, в слишком большой, сползавшей на уши генеральской фуражке, поднял дубинку и начал счет: «Мойя, мбили, тату!»[27] – то есть «раз, два, три». Стрекот трех пулеметов – и десять казненных рухнули в ров.

На край ямы вывели следующий десяток, в том числе и меня. Стою я у общей могилы, из-за спины несет кровью и вонью, а в голове лишь одно: вот эти люди, и эти мальчишки, и зубцы гор вдалеке, и запах дерьма расстрелянных… все это и есть впечатления последних минут моей жизни.

Услышав, как мальчишка кричит свое «мойя», я начал молитву, хотя и знал, что не закончу ее никогда. Вот я услышал и «мбили»… но «тату» за ним не последовало.

Не успел мальчишка в генеральской фуражке досчитать до трех, как вокруг затрещали выстрелы. Сообразив, что стреляют по ним, охранники, мои палачи, в ужасе съежились, втянули головы в плечи. Из-за окрестных камней, из ям, прикрытых присыпанным песком брезентом, поднялось около дюжины доведенных до крайности мужчин и женщин, все при оружии, все стреляют в охрану. То были повстанцы, устроившие засаду у места казни – возможно, затем, чтоб отомстить за родных и близких.

Детишки побросали оружие и с криками бросились врассыпную. Появись повстанцы одним вздохом раньше, тот, первый десяток мог бы остаться в живых. Появись они одним вздохом позже, пули лишили бы жизни меня, и моему кошмару настал бы конец. Повстанцы пришли слишком поздно. Повстанцы пришли слишком рано. Ясно было одно: смерть обошла меня стороной. И я побежал на восток. Я знал, где искать Людей, и пришел к вам. В пути мне еще раз помогла милость богов. Я встретил Синаса, козопаса; отсюда до стойбища его семьи два дня пути. Он знал твой народ, Кутб. Он помог мне вернуться домой.

Спустя луну после прихода Кагена к нам на трех Пауках явились солдаты, белые и черные, и принялись расспрашивать о нем. Показывали его лицо на бумаге под названием «фо-то-гра-фи-я».

Каген прятался в моей хижине, укрывшись с головой одеялом, но если б они его даже заметили, скорее всего, не смогли бы узнать. На чернокожего белого человека с фотографии он стал совсем не похож. Его отросшие волосы превратились в царственную гриву. Наш язык и обычаи он осваивал быстро, одевался совсем как один из нас, а главное – избавился от мерзкого дряблого жира, который белые носят, будто вторую и третью кожу. Когда солдаты убрались из стойбища, все мы долго смеялись.

Кагену не грозило ничто.

А вот нам…

Вскоре Каген построил собственную хижину, но ведь дом без жены все равно что пуст. Достигшие брачного возраста девушки наперебой старались привлечь его взор, украдкой улыбались ему при встрече, но Каген мягко отверг их всех и продолжал жить сам по себе.

Я снова начал учить его, и его тоска коснулась меня. Теперь я учил Кагена вещам, которых другим приходившим не открывал: для обычного человека такое знание слишком уж велико.

Вот так Каген – чужак, пришлый – и стал моим учеником. Предания старины интересовали его куда больше, чем моих собственных сыновей. Так продолжалось не одну луну. Однажды ночью, когда четверо из наших мальчишек достигли порога зрелости, я, собираясь исполнить для них ритуал Звездного неба, пригласил Кагена присоединиться.

Вшестером мы ушли в высокие травы, где каждый расчистил для себя круг. Мальчишки и Каген приняли от меня «Путь» – горсть измельченных листьев кактуса и крапивы, старательно разжевали в кашицу, сплюнули. Таков наш обычай от начала времен.

После этого все они улеглись наземь, каждый – в своем кругу. Поначалу лежали молча, затем забились, заметались, по-звериному завопили, залаяли на луну, заговорили словами неведомого языка. Растения «Пути» уводят душу человека в дальние дали, пробуждают его звериную первооснову. В этом путешествии человек узнает, кто из зверей ему покровительствует, и таким образом добывает себе имя.

Перед самым рассветом, зная, что каждый уже повстречался со своим покровителем, я дал им «Возвращение» – шарик из корня кактуса пополам со мхом, встречающимся только под этим колючим ядовитым растением. Вложил в рот каждому шарик не больше ногтя величиной: этого хватит, чтобы вернуться в наш мир.

Каген заворочался, изверг из желудка остатки пищи и упруго вскочил на ноги. Глаза его ярко блестели, а между тем мальчишки еще стонали, не в силах прийти в себя. С огнем во взгляде пробуждаются лишь сильнейшие воины!

– Я видел, – с восторгом, какого я не слыхал от него с самых первых дней среди нас, сказал Каген. – Я знаю, что должен сделать. Нам нужно вернуться туда.

– Туда?

Пальцы его с невероятной силой впились в мои плечи. Может быть, он еще во власти кактуса?

– «Путь» сделал со мной… – тут его пальцы вонзились в мои руки, – «Путь» сделал со мной то же самое, что и та машина. Кутб, ты показал мне, как подключиться к ней и остаться в здравом уме.

Глаза мои полезли на лоб.

– Твой разум все еще спит.

– Нет, – возразил он. – Мой разум впервые в жизни проснулся. И сердце – тоже. Я возвращаюсь туда, согласен ты помогать мне или нет. Но, если ты меня любишь, поможешь.

Он ненадолго умолк, облизнул растрескавшиеся губы.

– Дай мне «Возвращение».

Долго смотрели мы друг на друга. Я знал, чего ему хочется и зачем.

И, наконец, согласно кивнул.

Я отведу его к Ладони Модимо.

Как бы машина от нас ни пряталась, мы знали, где ее отыскать. Этого места нам не забыть никогда – до тех пор, пока мы в конце жизни не уйдем в вечный сон, где забывается все, если только внуки не окликнут тебя по имени да не запоют сказания о тебе.

Остановились мы рядом с железным черепашьим панцирем, и я вытащил из мешочка со снадобьями шарик из мха с корнем кактуса, называемый «Возвращением».

– Даю тебе это снадобье, а ты берешь его по собственной воле, – сказал я, не желая обнадеживать его лживыми обещаниями. – Я не смогу уберечь тебя, но, может быть, боги сумеют.

Каген взял шарик. Пока он жевал, мы сидели снаружи, в дрожащей тени машины. Вскоре Каген начал покачиваться, а когда поднялся и пошел, шаг его был нетверд. Я чуть не бросился ему на помощь, но удержался и даже не шелохнулся. Как и все мужчины на свете, Каген должен был выучиться ходить сам.

Меня Каген будто бы больше не замечал. Не сводя глаз с распахнутой дверцы машины, он вполз в ее брюхо.

Я вспомнил о ждущей меня жене. И о своей пещере, и о незавершенных рисунках. Вспомнил… и, проклиная себя за глупость, двинулся в брюхо машины следом за Кагеном. Стоило переступить порог, дверь затворилась, не оставив мне времени посоветоваться с богами или хотя бы одуматься.

Остановившись, я уставился в пол под подошвами потертых, растрескавшихся сандалий, будто не веря, что я действительно здесь.

Каген без колебаний улегся в сеть. Сжался всем телом, но даже не вскрикнул, когда железные змеи впились в его плоть и в затылок.

Закрыл он глаза, скривил губы, коротко рыкнул, выждал немного и слегка подался всем телом вперед.

Машина тоже качнулась вперед, точно просыпающаяся улитка. Глаза Кагена оставались закрытыми, словно во сне, но на губах заиграла холоднейшая из всех улыбок, какие мне только доводилось видеть.

Все вокруг загудело, будто рой пчел, да такой, что мог бы затмить собой облака.

Вновь крен вперед. Снаружи донесся скрежет камней, соскальзывающих с железного панциря. Почувствовав, как машина поднимается подо мной, я поспешил сесть на пол между гнездами из ползучих стеблей – в сетку не лягу, нет!

Машина накренилась влево, вправо, выровнялась, и пол ее исчез из виду. Подо мной показались укрытые тенью камни. Гудение стихло, а камни рванулись вниз, уходя из-под-ног. Мы поднялись в небеса!

Оказавшись на самом небе, я увидел в глазах Кагена жажду.

Каген жаждал любви. Но еще больше жаждал он убивать.

Не постыжусь признаться: в то время как машина летела, я был очень напуган. Я чувствовал пол, но не видел его. Земля мелькала далеко внизу – так высоко летают разве что птицы, и мой желудок то и дело сжимался, думая, будто я падаю с огромной высоты. Пришлось мне напрячь все силы, чтоб не срыгнуть, словно грудной младенец.

Так я сидел на полу посреди брюха небесной машины и пел, а машине летела, летела вперед. Вот мы влетели в облако, и все вокруг стало белым.

Я сижу прямо на облаке! Такую историю дед мой выслушал бы с восторгом.

Распахнутые во всю ширь, глаза Кагена налились кровью и страхом, но машина неслась вперед.

Наконец она устремилась вниз, к огромному гнезду, обнесенному шипастыми загородками. На землю нас опустила мягко: теперь уж меня не качало из стороны в сторону.

Внезапно дверь отворилась, и я понял: пора мне выбираться наружу. Попробовал на прощание взглянуть в глаза Кагена, но тот слепо таращился в одну точку. Казалось, его лицо превратилось в маску, торчащую из сплетения железных ползучих стеблей.

Вышел я из машины, и дверца скользнула вниз, запирая Кагена в ее брюхе.

Снаружи я в первый раз увидел машину во весь рост – живой, наводящей ужас. Стоявшая на трех высоченных ногах, подняв кверху пару железных змей, точно согнутые руки, машина напоминала, скорее, не Пауков, а богомола. Богомола-Плута, Кагна, помогавшего Людям с тех самых пор, как Люди явились на Землю.

Широченными шагами двинулся Богомол к паутине оград. В толпе, таращившейся на него изнутри (все эти люди могли б заселить множество стойбищ), отчаянно завопили. Когда же толпа, обезумев от страха, бросилась прочь, ушей моих достиг хруст костей. Кто побыстрее и посильнее, топтал на бегу маленьких и слабых – так уж оно от веку заведено.

Солдаты тоже завопили, но у них-то причина тому имелась: из пасти Богомола рекой хлынуло пламя. Огненные змеи потянулись сквозь строй охранников, настигая одного за другим. В один миг огонь погубил дюжину вооруженных людей! Тем временем шкура машины подернулась рябью, и рябь та сложилась в Кагеново лицо – невообразимой величины, искаженное болью и мыслями, каких мне даже не вообразить. Ужасное зрелище… но все же то было лицо моего друга! Огромные глаза казались пустыми. Сознание его погрузилось во тьму. Безумный лик Кагена взвыл, и железная черепаха вновь изрыгнула огонь.

Воздух задрожал от встревоженных криков. Каген истреблял этих людей, и мне пришлось перевести взгляд на них. Видя, что часть караульных мертва, а остальные бегут, пленники разметали ограду и бросились кто куда.

Думаю, эту женщину я увидел в тот же миг, что и Каген.

Как я сумел узнать ее в толпе? Очень просто: остальные пустились в бегство, а она, одолевая страх, не сводила глаз с небесной машины. Машина нависла над ней, словно спустившийся на Землю бог, но она не дрогнула. Запрокинула голову, взглянула в огромное лицо – и, конечно, узнала Кагена.

Тут женщина встряхнулась, будто очнувшись от сна, и закричала. Стояла она в углу, вжавшись в стену, сооруженную из кирпича, слишком напуганная, чтобы бежать. Вдруг один из солдат – юноша с сильным, крепким телом охотника и добрым взглядом – бросился к женщине, заслонил ее собой, повернувшись к машине, поднял голову, завопил, закричал на языке кикуйю. В то время, как он орал на машину, щеки его заблестели от слез. Ради этой женщины он был готов умереть.

Машина остановилась, и глаза Кагена – те самые штуки, что выглядели, будто его глаза – заморгали. Подогнув длинные ноги, машина опустилась к земле. Огромное лицо приблизилось к женщине.

Женщина оттолкнула солдата назад, сама же шагнула к Кагену и заговорила с ним, но слов ее я не расслышал. С виду она казалась прекрасной и сильной.

В конце концов, одно слово я разобрал.

– Нет, – снова и снова повторяла она, но не орала, как ее солдат, а говорила так мягко, будто Каген стоял возле самого ее уха. – Нет, нет.

И тогда я расслышал еще одно слово.

– Каген… Нет. Нет. Нет.

Она узнавала Кагена. Однако любила другого.

Машина бессильно опустилась на колени. Каген увидел то же, что видел я: его женщина осталась в живых, как он и просил, однако при этом охладела к нему сердцем.

Однако печалиться о своей женщине Кагену было недосуг. К нему шла вторая машина.

Эта машина была такой же, как у самого Кагена, совсем не похожей на малышей-Пауков, которые возят людей по саванне и по небу. Миг – и на округлом боку ее железного панциря появилось лицо, лицо белого человека. Казалось, белый… не владеет собой. Мышцы лица его вздулись буграми, во взгляде не осталось ничего человеческого – одна только жажда крови. Не зная, что могла сотворить с ним машина, я начал молиться о том, чтоб Каген сумел устоять.

Машины закружили нос к носу, точно разозленные бабуины. Едва обе сцепили руки (совсем как наши мужчины в танце, приглашая друг друга бороться), уцелевшие солдаты бросились прочь заодно с пленниками.

Как только железные змеи их рук сплелись, воздух вокруг затрещал, заискрился. Тогда я тоже бежал, зная, что это зрелище для глаз смертного не предназначено. То была битва богов, а такого не должен видеть никто из людей.

Но прежде, чем убежать, я заметил, как, крепко держась за руки, бегут прочь женщина Кагена и молодой солдат.

Путь назад, к Людям, стоил мне десяти дней. Со временем, приготовившись снова извлечь этот день из глубин памяти, я рассказал своему народу, что совершил и что видел.

Нам угрожала опасность. Мы понимали: нужно идти, нужно искать для стойбища место еще укромнее. Говорить о чем-то другом попросту не могли.

Суровыми были для нас эти долгие дни. Порой, по ночам, я слышал далекие взрывы или треск выстрелов. Бывало, ветер приносил в стойбище отзвуки множества криков.

И вот однажды к нам пришел Богомол. Идет, на ходу спотыкается… сперва я подумал, что еще не стряхнул дрему с век. Много ночей снилось мне возвращение Кагена. Иногда в этих снах он возвращался как друг, иногда обрекал мой народ на смерть в пламени. В конце концов, всякий знает: порой Богомол съедает свое потомство.

Машина, которую я увидел в тот день, была не похожа на ту, что являлась мне в сновидениях. Шагала она неуверенно, покачивалась, и вдруг, остановившись, плюнула жидким пламенем. Отчаянно заверещала пожираемая огнем коза. В воздухе заклубился пар закипевшей крови. Охваченный ужасом, мой народ попрятался кто куда. Неужели мои кошмары окажутся вещими?

Это был Каген. Лица его на боку машины, как прежде, я видеть не мог, но знал: это он. Едва передвигая скованные страхом ноги, я вышел ему навстречу.

Округлый железный бок машины подернулся рябью, и Каген, наконец, показал мне лицо. Однако… еще один вдох, и его лицо стало моим, лицом Кутба! Да, он изобразил меня старше, чем я сам себя полагал, но все-таки это был я!

Не успел я оправиться от изумления, как мое лицо тоже исчезло. Глухой серебристый панцирь тяжко осел на песок и распахнул дверцу.

Наружу ползком выбрался Каген. Нагой, покрытый свежими шрамами, тоньше, слабее, чем самый хилый из нас, словно ему пришлось голодать в течение целой луны, подполз он ко мне и прижался щекой к моей сандалии.

Машину мы оттащили в Пещеру Теней. Пришлось всем мужчинам с мальчишками впрячься в травяные веревки на целых три дня, но уж там-то, глубоко под скалой, ее никому не найти. Пусть предки постерегут ее ради нас.

Потом мы пустили в ход говорящую машинку, подарок Кагена, и я услышал человеческие голоса, рассказывавшие на суахили и на кикуйю о странных событиях. Все эти люди наперебой говорили о том, что бойне в Дар-эс-Саламе, в тех окружающих нас землях, которые Каген назвал Танзанией, положила конец машина. Машину поминали снова и снова. После Дар-эс-Салама она не угомонилась, дралась и в других местах, названий которых я никогда в жизни не слышал. Снова и снова внимал я словам людей, возносивших хвалы неведомому герою.

Слушал их и улыбался. И плакал старческими слезами, слезами безмерной признательности.

После нескольких первых ночей мы перенесли Кагена в хижину за пределами стойбища, чтоб не пугал детей криками. Не знаю, что он такое видел и слышал. Наверное, ему снились бескрайние дали меж звезд.

Этого странного темнокожего американца я не понимал до конца никогда, а теперь он не понимает самого себя. Смотрит невидящим взглядом в ночную тьму. Без чужой помощи не может даже поесть. Но мы бьем ради него в барабаны, кормим его травами, гуляем с ним, и он мало-помалу возвращается к нам.

И я знаю: если солдаты когда-нибудь явятся причинить нам зло, он вспомнит, кто он такой. Вспомнит, кем его сделали боги и зачем послали сюда, к нам и ко всем прочим людям, желающим всего-навсего вольно ходить по земле. Помню, как я молился о том, чтобы нас обошло стороной пришедшее из-за солнца безумие. А если уж оно придет к нам, как пришло в Дар-эс-Салам – чтоб мы смогли пережить его, переждать, как пережидаем засухи. А потом увидел истинное безумие, творимое не небесными ящерицами – людьми, и начал молиться усерднее прежнего.

Боги меня услышали. Услышали и послали нам Кагна, Плута. А Плут, верный своей озорной натуре, пришел под личиной ученика, чтоб после предстать перед нами учителем. И это – Каген, мой друг. Вот он поправится, и я, пожалуй, спрошу его, не примет ли он мое имя. Отца у него нет. Хорошо должно выйти.

Мое имя – Кутб, что означает «Защитник Людей». Но имя это куда как лучше подходит Кагену.

Герою, стоящему между Людьми и небом.

Наши когти крушат в пыль галактики[28]

Брук Боландер

Мой рассказ не о том, как он убил меня – хрен вам, не дождетесь.

За чем другим, а уж за этакой чушью далеко ходить ни к чему: вокруг нее-то, вокруг восхитительно подробных, детальных рассказов о женщинах – рыдающих, униженных, изувеченных, навеки уснувших в сырой земляной колыбели – и вертится половина современных человеческих медиа. Насильники, потрошители, маньяки-преследователи, серийные убийцы, реальные, выдуманные – их имена печатают буквами высотой в десять футов на киноафишах и на рекламных плакатах в сабвее; убийственно вездесущие рассказы об их делах зовут к подвигу новых и новых злодеев. У всех на слуху имена героев, у всех на слуху имена убийц, у всех на виду потроха жертв, снятые крупным планом прямо посреди вскрытия, и кровоточащие пеньки под корень обрубленных крыльев, и ошарашенные коронеры[29], в растерянности звонящие еще более ошарашенным смотрителям местных музеев… Тела жертв вдумчиво анатомируют, подолгу обсуждают, но ни имен, ни историй, что могут запомниться публике, у них не бывает.

Так что не ждите. Не ждите рассказа о том, как и где он ухитрился застать меня врасплох, и о том, кто (да никто, если честно) мог так жутко свихнуть ему в раннем детстве мозги, и о год от года набиравших силу странностях его поведения, которые копы всякий раз списывали на безобидные по сути своей причуды приятного молодого человека из приличной семьи. В самом деле, что тут особенного? Ни тебе драк в лесных зарослях, ни крови под ногтями, ни находок в реке или в запертом багажнике, ни визитных карточек в глотке. Мрачно все это вышло и скверно, и я звала и звала сестер на языке, всеми забытом еще в те времена, когда за воротами Вавилона мягко, неслышно расхаживали девы-львицы. И все. И хватит с вас. И на том-то скажите спасибо. Да не за что, мать вашу, не за что.

А расскажу я вам вот о чем. Не волнуйтесь, это ненадолго.

Кто я такая, он узнал, только покончив с делом. Ни сожалений, ни любопытства не чувствовал (какие там чувства – его сразу после рождения следовало утопить). До этого я была для него всего-навсего вещью, игрушкой, а после – всего-навсего диковинным феноменом.

Отделяя от туловища мои крылья, он в кровь изрезал ладони о медные перья.

В том веке я развлекалась, притворяясь смертной – уж очень курево и шаверму люблю, а шаверму заказывать куда проще, если твой пронзительный крик не пугает мальчишек-курьеров до полусмерти. И вообще бренная жизнь в небольших дозах забавна. Так самобытна, обыденна, приземленна… Колыбельные, листья кувшинок в прудах, летние грозы, и никому не приходит на ум рубить тебе голову с плеч ради какого-то идиотского долга героя перед богами. Хочешь – сиди на заднице ровно, читай себе книжку, и никто тебя не осудит. Опять же, шаверма…

Еще до того, как со мною было покончено, дух мой бежал назад, в Гнездо, в Яйцо. Сестры закудахтали, заворковали, мягко, по-родственному отругали меня, а потом принялись согревать Яйцо огромными медноперыми гузками. Сколько раз им доводилось меня высиживать, сколько раз мне доводилось высиживать их… Сестры должны друг о дружке заботиться. Кроме нас самих, у нас нет никого, а вечная жизнь без любви – дело крайне долгое и тягомотное.

И вот я снова вылупилась из Яйца. Взмахнула крыльями, и ураганы сровняли с землей огромные города в шести разных реальностях. Наверное, я самую чуточку, мать его так, разозлилась.

Может, даже всплакнула. Только вам и об этом знать ни к чему.

Назад, в мир смертных, мы ворвались в «Меркьюри-Кугуаре» 1967 года, с ревом понесшемся по пустынному загородному шоссе: одна из сестер впереди, трое сзади, а я за баранкой, с сигаретой, зажатой в острых зубах. В этих старых машинах хоть крылья во всю ширь расправляй – если, конечно, умеешь как надо свернуть реальность.

В паутине сельских дорог легче легкого заплутать, но мои старые крылья на его чердаке так и тянули к себе, а потому с пути мы не сбились.

Когда мы подкатили к его крыльцу, он был дома один. Гравий дорожки захрустел под колесами, точно кость. Разумеется, у него имелось ружье. И двери он поспешил запереть. Но замки ради нас сами собой отворились, а ружье мы попросту отняли.

Плакал ли он? О да. Как грудной, мать его, младенец.

– Я же не знал, кто ты, – захныкал он. – Не знал! Просто внимание хотел на себя обратить, а ты в мою сторону даже не взглянула, что я ни пробовал!

– Ну что ж, малыш, – отвечаю, втаптывая сигарету в цветастый фамильный ковер, – вот теперь обратил, это уж точно.

Наши когти крушат в пыль галактики. Наши песни внушают страх черным дырам. Наши бритвенно-острые перья режут свет лун в серебристую бахрому, рассекают вселенные на параллельные миры. Растерзали ли мы его на куски? Я вас умоляю! Что за дурацкий вопрос!

Убили ли мы его? Э-э… можно сказать и так. А можно сказать иначе: все его существо, тонким слоем, как жаба, попавшая под колесо, размазанное вдоль бескрайней полосы пространства и времени, молит об остановке, о прекращении существования, но конца этой дороги ему не достичь никогда. Все дело в семантике, верно? Однако я не в настроении играть словами, да и вообще забивать этим голову больше, чем требуется.

О чем это я? Да. Я уже говорила ближе к началу: рассказ – не о том, как он меня убивал. Сказка моя – о странном торнадо, разнесшем в щепки один-единственный дом, и о загадочном исчезновении многообещающего юноши из приличной семьи, над коим местным еще лет этак двадцать в затылках чесать предстоит. Сказка моя – о том, как в местном морге вдруг появилась Джейн Доу[30] с культяпками крыльев на месте лопаток, никем не опознанная и не востребованная. Сказка моя – о том, как мы с сестрами разжились «Меркьюри-Кугуаром» модели 1967 года, на котором гоняем от случая к случаю в свое удовольствие, когда нам вздумается снова пожить среди смертных.

Имя мое вам знать ни к чему: произнести или хоть уразуметь его вы все равно не сумеете. Главное не в именах, главное – это сказки: какие из них рассказаны, какие запомнятся, а какие останутся валяться в придорожной канаве, никем не замеченные и позабытые. Эта сказка – моя, не его. Принадлежит она мне и только мне. И я пропою ее с ветви последнего иссохшего дерева на последней выжженной пламенем звезд планете, когда энтропия положит конец всем мирам, всем «где» и «когда», не оставив от них ничего, кроме блеклых конфетных фантиков. Тогда-то мы с сестрами и споем ее вместе, хором, и прогремит она, точно праведный гневный вопль всех позабытых, доселе никем не услышанных за общим гомоном глоток в чертогах Вечности, и станет последней сказкой, последней историей во всем Мироздании, а после огни наконец-то погаснут и ставни с лязгом опустятся навсегда.

Память ветра[31]

Рэйчел Свирски

После того как Елена с возлюбленным ею Парисом бежали в Трою, муж ее, царь Менелай, призвал союзников к войне. Возглавляемые царем Агамемноном, союзники собрались в гавани Авлиды. Приготовились они взять курс на Трою, однако отплыть никак не могли: безветрие не позволяло.

Тогда царь Агамемнон, царь Менелай и царь Одиссей прибегли к совету Калханта, жреца Артемиды, а тот и поведал, что их флоту чинит препоны разгневанная богиня. Цари спросили Калханта, как же склонить Артемиду даровать им попутный ветер, и прорицатель ответил: богиня-де смилуется только после того, как царь Агамемнон приведет в Авлиду старшую дочь, Ифигению, и принесет ее ей в жертву.

Я начала обращаться в ветер с той самой минуты, как ты посулил меня Артемиде.

Еще не пробудившись от сна, я позабыла едкую вонь прогоркшего масла и яркий зеленый оттенок весенней листвы. Ускользнув от меня, они сделались легкими ветерками, которые позже вплетутся в мощь моего дуновения. Между первым и вторым взмахами ресниц я позабыла и блеянье гонимых на бойню коз, и шероховатость шерстяной нити, свиваемой огрубевшими пальцами, и аромат смокв, сваренных в медовом вине.

Вокруг неспокойно спали, ворочались, бормоча что-то в иссушающей летней жаре, другие девушки, жившие при дворце. Я неуверенно поднялась на ноги, выбежала в коридор. На каждом шагу стопы мягко касались прохладной расписной глины, но вот ощущение пола под ногами тоже рассеялось, исчезло, будто туман. Казалось, я стою в пустоте.

Путь к комнатам матери тоже забылся. Тогда я решила вместо нее навестить Ореста, но и к нему не сумела вспомнить дороги, и двинулась на поиски. В коридорах дворца ярко горели светильники. Увидев меня, один из слуг разбудил одного из рабов, а тот разбудил одну из рабынь, а та поднялась, подошла ко мне, заморгала со сна, забормотала:

– Что стряслось, госпожа Ифигения? Что тебе будет угодно?

Но ответа у меня не нашлось.

Нет у меня ответов и для тебя, отец.

Могу представить себе, что делал ты той ночью, когда я мерила шагами коридоры дворца, а чувства мои исчезали, как звезды, одна за другой гаснущие в предутреннем небе. Ты возглавлял военный совет там, в Авлиде. Представляю, каким тяжелым казался тебе царский посох в руках – к тяжести дерева прибавилась тяжесть бремени власти.

Жрец Артемиды, Калхант, склонился перед тобой и иными царями.

– Я долго, усердно молился, – сказал он. – Богиня прогневалась на тебя, Агамемнон. Пока не искупишь вины, она не позволит ветрам нести корабли твои в Трою.

Наверное, царский посох в твоих руках стал тяжелее прежнего. Переглянулся ты с хитрецом Одиссеем и с братом своим, Менелаем, но взгляды их были холодны, лица бесстрастны. Оба желали войны, а ты стал преградой на пути их стремлений.

– В чем же вина моя? – спросил ты Калханта. – Что же угодно богине?

Жрец улыбнулся.

Что может быть угодно богине? Что, как не кровь девы на ее алтаре? Жизнь одной дочери в обмен на ветер, что понесет в бой твой флот, способный лишить жизни многие тысячи. Жизнь одного ребенка ради великой войны…

Одиссей с Менелаем не сводили с тебя ненасытных взглядов. Жажда битвы истощила их взоры и души, как истощает голод лицо бедняка. В отсветах пламени факелов мерцала невысказанная угроза: делай, как велит жрец, или войска, собранные для войны с троянцами, двинутся на Микены. Принеси в жертву дочь, или пожертвуешь царством.

Взял Менелай амфору с изысканным красным вином, налил по мере каждому из троих. Выпить – все равно что дать клятву. Сам Менелай выпил быстро; алые капли заблестели в густой бороде, словно кровавые брызги. Одиссей не спешил, лениво смакуя каждый глоток, пристально, с хитрецой, глядя тебе в лицо.

Ты, отец, не поднося к губам золотого ритона[32], взглянул в его глубину, темно-красную, как моя кровь, обреченная оросить алтарь Артемиды. Могу только предполагать, что ты чувствовал в эту минуту. Может быть, дрогнул, заколебался. Может быть, вспомнил мой взгляд, подумал о свадьбе, которой мне никогда не видать, и о детях, которых мне никогда не носить под сердцем. Но, какие бы думы ни вкладывало тебе в голову мое воображение, я твердо знаю лишь правду твоих поступков. Ты не сломал о колено царского посоха, не отшвырнул прочь его обломков. Не закричал Менелаю, что тот не вправе просить тебя принести в жертву дочь, когда сам не желает пожертвовать даже прелестями изменницы, потаскухи, бежавшей с его брачного ложа. Не посмеялся над Калхантом, не велел ему попросить о чем-то другом.

Ты крепко стиснул в руке царский посох и залпом выпил вино.

Как много я потеряла! Слова. Память. Чувства… Только сейчас, на пороге смерти (а может, уже переступив его), и начала приходить в себя.

И все это – дело твоих рук, отец. Твоих рук, твоей воли. Ты вместе с этой богиней развеял меня, но забыть обо мне я тебе не позволю.

Плечи твердо, настойчиво стиснули руки матери. Встревоженно сдвинув брови, она склонилась ко мне.

Мать со своими рабынями отыскала меня подле фрески, изображавшей детей за игрой во дворе. Съежившись, сжавшись, тянула я руку к самой маленькой из детских фигурок, в помрачении чувств принимая ее за Ореста. Рабыни таращились на меня с опаской, особыми знаками отгоняя безумие.

– Должно быть, это был сон, – предположила я в оправдание странности, словно бы облепившей меня с головы до ног.

– Надо со жрецом посоветоваться, – сказала Клитемнестра, подхватывая меня под локоть. – Встать сможешь? У меня имеются новости.

Я робко шагнула вперед. Подошва мягко коснулась пола, но я его больше не чувствовала.

– Хорошо, – одобрила мать. – Здоровье тебе очень понадобится.

С этими словами она погладила меня по щеке, с неожиданной сентиментальностью окинула взглядом черты моего лица, будто стараясь получше запечатлеть его в памяти.

– Что с тобой? – удивилась я.

– Прости. Просто захотелось взглянуть на тебя повнимательнее, – пояснила мать, опуская руку. – Твой отец призывает нас в Авлиду. Сам Ахиллес желает взять тебя в жены!

Слово «жена» я помнила, но… Авлида? Ахиллес?

– Кто? – переспросила я.

– Ахиллес! – повторила Клитемнестра. – И мы отправляемся в Авлиду сегодня же, после обеда.

Тут я взглянула в знакомые глубины материнских глаз. Зрачки ее были темны, как ночные воды, но радужки исчезли без следа. Ни окрашены, ни белы… просто исчезли.

«Зеленые, – на миг промелькнуло в памяти. – Глаза матери зелены, как весенние листья». Но, уцепившись за эту мысль, я не сумела вспомнить, как выглядит этот «зеленый».

– Куда мы отправляемся? – спросила я.

– Тебя ждет свадьба, сердце мое, – ответила мать. – Все меняется в один миг, не так ли? Сегодня твоя дочь – девчонка, а завтра – взрослая женщина. Сегодня твоя семья вместе, а завтра начнется война, и все выступают в поход. Но так уж в жизни заведено. Покой, равновесие – и вдруг перемены. А после, не успеешь привыкнуть к новому равновесию, жизнь снова меняется, и нам остается только вспоминать, какой была она прежде. Ты все это поймешь позже. Ты еще так молода… хотя, с другой стороны, вот-вот станешь хозяйкой, женой. Выходит, не так уж и молода, верно?

– Кто такой Ахиллес? – повторила я.

Но мать уже выпустила мои руки и зашагала из угла в угол. Душу ее переполнила радость пополам с беспокойством о предстоящих приготовлениях, а для меня места в ее душе не осталось. С языка ее так и посыпались приказания прислуживавшим ей рабыням. Уложи то-то. Не забудь то-то. Приготовь. Вычисти. Отполируй. Рабыни защебетали, точно стайка птиц, охорашиваясь под ее присмотром.

Нет, обо мне тоже не совсем позабыли. Ко мне, готовить меня в дорогу, приставили одну-единственную молодую девицу. С охапкою свадебных украшений она подошла ко мне.

– Ты станешь женой героя, – сказала она. – Ну разве не чудесно?

Слегка потягивая меня за волосы, она принялась вплетать что-то в прическу. Я подняла руку, пощупала, что там. Девица на миг прервала работу и позволила мне взять одно из украшений.

В руке оказалась какая-то красная с белым вещица. Искусно сложенные воедино, ряды чего-то волнистого, нежного, плавно сходятся внутрь, к темной сердцевине… Ноздри защекотал сладкий, незнакомый аромат.

– Пахнет, – заметила я.

– Пахнет великолепно, – заверила меня рабыня, мягко, но непреклонно вынув вещицу из моих пальцев.

Пока она вплетала это красное с белым в мой свадебный венок, я, смежив веки, изо всех сил старалась вспомнить название этого сладкого аромата.

Однажды ночью – тогда я была совсем маленькой, мне еще брили голову, оставляя только косицу волос на затылке – ты пришел в комнату, где я спала. Озаренный землистым, неярким светом луны, склонился ты над моим ложем. Черты лица твоего потускнели в тени отливавшего желтым шлема, украшенного клыками белого вепря, вываренная кожа кирасы и юбки-набедренника масляно поблескивала в отсветах факелов.

В детстве я много раз наблюдала с галерей верхнего этажа, как ты командуешь войском, но никогда не видала тебя в коже и бронзе так близко. В этот миг мой отец, один из царей, один из героев Эллады, был несказанно далек от того человека, что по вечерам, изнуренный трудами не меньше любого простого работника, садился за ужин и не ел ничего, как ни соблазняй его мать кубиками баранины и сыра. В эту минуту ты принял облик, известный мне только из сплетен да грез. Чувствуя в твоем дыхании запах маслин, слыша негромкий лязг меча о бедро, я не могла поверить, что все это – взаправду.

– Мне вдруг захотелось увидеть дочь, – сказал ты, даже не думая понижать голос.

Разбуженные тобою, другие девчонки сонно замычали, встрепенулись, устремили взгляды на нас. Меня охватила гордость. Мне так захотелось, чтоб все они увидели и тебя и меня – вместе, вдвоем! Это заставило вспомнить, что я – Ифигения, дочь Агамемнона и Клитемнестры, племянница Елены, ведущая род от богов и героев.

Как все же просто быть кем-то, но не чувствовать этого… Как незаметно, легко величие меркнет в серости будней, за ткацким станком, за чисткой маслин от косточек – да попросту за сидением взаперти, в духоте мегарона[33] во время грозы, под стук дождевых капель о камень!

– Вставай, – сказал ты. – Хочу тебе кое-что показать.

И я, подпоясав одежды, вслед за тобой вышла из спальни, спустилась по гулкой лестнице на первый этаж. Из-за дверей, что вели в мегарон, рвались наружу отсветы пламени. Слуги, присматривавшие за очагом по ночам, коротали время за сплетнями, и хохот их вторил треску горящих дров.

Ты устремился наружу, я же замешкалась у порога. Стены дворца я покидала нечасто, а ночью – вовсе ни разу. Однако ты вышел во двор, даже не оглянувшись, не проверив, иду ли я за тобой. Приходило ли тебе хоть когда-нибудь в голову, что дочь может не сразу уступить капризу отца? Думалось ли хоть когда-нибудь, что у девочки время от времени могут возникнуть желания, затмевающие чувство долга?

Но ты оказался прав. Стоило тебе, такому рослому, такому внушительному в броне и в шлеме, приостановиться, я последовала за тобой в портик.

Сойдя по каменным ступеням вниз, мы, наконец, оказались под открытым небом. Зловеще яркая луна, нависшая над кручей, заливала каменистую землю призрачным серебром. Внизу, среди выступов известняка, белели, словно ее отражения, крохотные, эфемерные луны одуванчиков. Вокруг пахло сыростью и ночными цветами. С неба донесся клекот орла. В ответ ему где-то неподалеку затявкала лисица.

Ночной ветерок понес вдаль запах твоего пота, смешанный с запахами конских грив и навоза. Соединенные вместе, они казались отталкивающими и в то же время дразнящими. Обычно ты навещал женские покои только по завершении всех дневных дел, когда пот уже смыт или высох. Сейчас жизнь вдруг засияла свежестью и новизной. Ты ввел меня в самую гущу событий.

Вскоре достигли мы места, где сквозь скалы прорубает себе путь река. Тут ты перешел на бег. Спереди, из рощи, послышались голоса, а голосам вторил лязг бронзы о бронзу. Я помчалась за тобой, спотыкаясь о камни, прячущиеся в траве. Ты свернул к роще. Над землею стелился туман, озаренный сверху зыбким, неверным светом луны. Из тумана торчали кверху мохнатые кедровые лапы.

Дышать с каждым шагом становилось труднее, я начала отставать. Ты углубился в рощу, палые листья захрустели под твоими ногами. Я, прижимая ладонь к тревожно занывшему боку, потащилась следом.

Ты обернулся только после того, как я почти нагнала тебя.

– Запыхалась? Так отчего ж не сказала мне?

С трудом одолев последнюю пару шагов, я прислонилась спиной к стволу кедра: дрожащие ноги подгибались под невеликой тяжестью тела. Впереди, в густых зарослях, окутанные туманом, виднелись твои воины. Бронзовые нагрудники поблескивали в свете луны, поножи плотного войлока темнели в белесой дымке, будто стволы деревьев. Вот над густой, колышущейся пеленой поднялись мечи, клинки лязгнули один о другой. Казалось, передо мною – фаланга воинов-призраков: их руки, ноги, броня, словно бы паря в воздухе, мелькали в лунных лучах и вновь исчезали из виду в белой завесе тумана.

Клинок меча с громоподобным лязгом ударил плашмя в чей-то нагрудник. Я съежилась от страха. На глаза навернулись слезы. Почти всю жизнь прожившая в четырех стенах, здесь, под открытым небом, я чувствовала себя такой беззащитной…

Тем временем ты наблюдал за мной – глаз не сводил с моего лица, будто не замечая чудесного зрелища.

– Я велел экветам[34] вывести воинов на учения. Тут поднялся туман, и… гляди! Это непременно следовало кому-нибудь показать.

Я поняла, чего ты от меня ждешь.

– Да, изумительно!

Голос мой дрогнул от страха, но это вполне могло сойти за восторг.

– У меня есть идея, – сказал ты, пряча озорную усмешку в густой бороде.

Пошуршав, похрустев палой листвой, ты отыскал под ногами ветку длиною в мое предплечье, взвесил ее на ладони, со свистом рассек ею воздух.

– Попробуй-ка, – сказал ты, протянув ветку мне.

Не без опаски коснулась я шершавой коры.

– Давай!

Ты с нетерпением указал на своих воинов, бившихся друг с другом в тумане.

– Представь, что и ты тоже воин.

Я замахала веткой из стороны в сторону, примерно так, как представляла себе бой на мечах. Ветка жалобно треснула.

– Стоп, – скомандовал ты.

Сорвав росший поблизости одуванчик, ты положил его поперек ствола упавшего дерева.

– Вот, бей сюда. Одним мощным, плавным движением.

Одуванчик казался маленькой, хрупкой серебристой луной. Я занесла ветку над головой, ударила, и ее тяжесть увлекла меня вперед. Споткнувшись о камень, я едва не рухнула с ног.

– Нет, – сказал ты, забирая у меня ветку. – Вот так.

Каким же прекрасным был плавный взмах твоей руки, и мощь твоих плеч, и скрип кирасы из вываренной кожи! Я изо всех сил старалась запомнить твои шаги и удары, но когда ты вернул ветку мне, сомкнутые на ней пальцы показались неловкими, будто чужие. Вновь замахала я ею, целя в листву, в твои поножи, но вскоре неловкий удар опять едва не лишил меня равновесия. Нога моя смяла крохотную луну одуванчика. Цветок с влажным хрустом погиб.

Истерзанные, растоптанные, лепестки одуванчика пахли сырой землей. Забрав у меня ветку, ты отшвырнул ее в сторону.

– Счастье, что ты родилась девчонкой, – сказал ты, игриво дернув меня за косицу волос на затылке.

И, знаешь, тут я с тобою была согласна. Об этом я никогда не жалела. Сильнее всего я жалею о детях, которых уже никогда не рожу на свет. Какими же славными я воображала их, пока ты не посулил меня Артемиде – сильных, крепких мальчишек, темноволосых, синеглазых девочек, чья красота сведет с ума самого Зевса… После того, как ты променял меня на попутный ветер, все они, рожденные только в мыслях, исчезли, канули в забвение один за другим.

Помнишь ты это? Наверное, да. А моя память все еще будто чужая – отрывочна, неполна, словно одеяло, разрезанное на лоскуты и снова сшитое воедино. Стежки прерывают, прячут часть прежних узоров, лишают их цельности. Мне уже и не вспомнить, что такое обычная память.

Но речи мои – не для тебя одного. Мне это нужно тоже. Словами не выразить радости, переполняющей сердце, когда тянешься мыслью к пережитому и без труда находишь его на месте, вытаскиваешь наружу, облекаешь в слова… Воспоминания нужны мне, чтоб преодолеть эфемерность мыслей. Они должны быть осязаемы в тот краткий миг, когда существуют, когда штормовыми ветрами воют в твоих ушах.

Долгое время помнила я ту ночь, когда ты повел меня взглянуть на своих воинов. Ее Артемида отняла одной из последних. Я размышляла о ней, полировала ее, тряслась над нею, будто над ограненным самоцветом, который можно вертеть в руке бесконечно, разглядывая со всех сторон.

Отчего, захотев поделиться дивным зрелищем, ты явился за мной? Отчего не за матерью? Отчего не удовольствовался компанией своих людей, с которыми разделил столько дней и ночей?

Неужели ты так и не смог понять, почему я бежала следом, пока не начала спотыкаться, но замедлить шаг тебя не попросила? Да, ты казался смущенным, но так и не остановился подождать меня, ковылявшую позади. Взглянуть да проверить, слушаюсь ли я твоих приказаний, пусть даже самых жестоких и диких, ты не утруждался никогда – вот и в ту ночь ни на мгновение не усомнился, что дочь следует за тобою прочь из дворца, туда, где в жизни еще не бывала.

Возможно, страх перед твоими воинами в тумане был порожден совсем не невежеством. Может статься, его породило предвидение: ведь прогулки с тобою из женского мира в мужской для меня никогда добром не кончались.

Приготовления к отбытию из дворца Клитемнестра завершила еще до полудня. Меня погрузили в крытую повозку, битком набитую одеждами, пряжей и сушеными фруктами. Так я и стала еще одним предметом багажа, отправляемого в Авлиду, – невестой для Ахиллеса.

Распоряжаясь погрузкой, мать усадила Ореста ко мне на колени. Если она и заметила мое молчаливое оцепенение, то, несомненно, отнесла его на счет обычной девичьей стыдливости.

Под жарким полуденным солнцем повозка тронулась в путь. Из-под колес в жаркий, удушливый воздух взвились клубы густой пыли. Сквозь бреши в пологе пыль устремилась внутрь, запорошила глаза, защекотала в носу, заскрипела на зубах. Не побоявшись бросить ей вызов, я отодвинула полог и выглянула наружу. Воздух позади был тяжел, неподвижен.

Повозка тряслась, переваливая камни да рытвины, а у меня на коленях прыгал, резвился Орест. Развернувшись ко мне, брат поморгал бездонными глазищами, ухватил меня за волосы, сунул одну из прядей в рот и принялся задумчиво жевать.

– Прекрати, – велела мать.

Выдернув мои волосы из Орестова рта, она осмотрела изжеванные концы и тяжко вздохнула.

А я была вовсе не против: пусть Орест их жует. Два года его недолгой жизни мы с ним неизменно общались жестами. Я понимала, что он хотел сказать, сунув в рот часть моего тела, без которой я запросто обойдусь.

Ах, Орест, Орест, такой степенный и искренний… Он никогда ни в чем не спешил – тем более в материях тривиальных, наподобие речи. И первый шаг сделал много, много позже того, как его одногодки вовсю принялись ковылять по дворцу, ища, где бы чего напроказить. Когда же он, наконец, пошел, от него так и веяло неторопливой, вдумчивой осторожностью. Казалось, Орест на каждом шагу взвешивает, прикидывает: стоит ли свобода и независимость риска упасть?

Знал ты это о нем? Должен был… Однако меня ты не знал никогда. Зачем тебе разбираться в собственном сыне?

Да и когда ты, если на то пошло, успел бы в нем разобраться? Ведь ты, даже если не отлучался по делам, видел его лишь на вечерних пиршествах, в часы зябких сумерек, пока женщины не подхватывали малышей и не уносили назад, в наши комнаты. А я знала Ореста, как свои пять пальцев. И с великой тревогой ждала того дня, когда он начнет неумело облекать свои мысли в слова. Волновалась, как бы эти слова не уничтожили, не свели на нет всей простоты понимания жестов, взглядов и выражения лиц. Твое предательство принесло избавление от этих страхов. Теперь мне уже никогда не узнать, что могли бы сказать мы с братом друг другу.

Орест поднял рев. Я покачала его на колене, запела песенку о быстроногой нимфе и полюбившем ее боге. Но вот, посреди второго куплета, слова песенки тоже стерлись из памяти. Впрочем, Орест уже спал, крепко сжимая в крохотных кулачках пряди моих волос.

Я начала новую песню, но мать прикрыла мне рот ладонью:

– Ифигения, он уже спит. Дай нашим ушам отдохнуть.

Стоило ей убрать руку, я повернулась к ней. Несмотря на туман в голове, на ускользавшие мысли, я помнила: мне нужно кое о чем ее расспросить.

Забытых вопросов, я, конечно же, ей задать не могла и принялась спрашивать о том, что помнила.

– Скажи, каково это – быть замужем? А где я буду жить, пока Ахиллес воюет с троянцами? В его семье? Нельзя ли вместо этого пожить в военном лагере, у отца? А эта война – надолго? А Ахиллес – он добрый? А когда Орест вырастет и станет царем Микен, ты переедешь ко мне, чтоб я могла заботиться о тебе, как ты заботилась обо мне?

Клитемнестра выслушивала мои вопросы, пока у меня не иссякли слова. Ветер растрепал ее затейливые косы, пыль подчеркнула морщины, придавая лицу изможденный, усталый вид, в уголках покрасневших глаз заблестели слезы.

– Живется в каждом браке по-разному, – отвечала она. – Где тебе жить, решать Ахиллесу: где велит муж, там и будешь его дожидаться, как я дожидаюсь твоего отца. Ахиллес – герой, и это говорит в его пользу, хотя герои не всегда отличаются добротой. Я буду навещать тебя по возможности, но такого счастья, как вчера, когда все дети были рядом со мною, мне уже никогда не видать.

Отвечая мне, мать беспокойно потирала пальцы. За последние несколько лет их суставы заметно прибавили в толщине: артрит ухудшался, набирал силу соразмерно волнениям из-за драмы, разыгравшейся по милости ее сестры, Елены, и прохвоста, который увез ее в Трою. Ради непутевой сестрицы мать не послала бы в битву даже свинью, но царей призывали к войне клятвы, а значит, и ее мужу, и всем прочим микенским мужам надлежало идти в поход. Да, мать с самого начала знала, что Ореста ей предстоит растить одной, без тебя, но до этого утра была уверена: уж я-то останусь при ней, я скрашу ее одиночество. Теперь же, выдаваемая замуж за чужого, незнакомого человека, я исчезала из ее жизни столь же всецело, как если бы тоже отправилась на войну.

Вершиной счастья для матери, женщины строгой, но в то же время сентиментальной, всегда было то время, когда все вокруг расставлено, разложено по своим местам: краски – по оттенкам, от темного к светлому, приправы – в ряд, от нежных до острых, а дети сидят по отведенным им комнатам – переступи порог и восхищайся.

Первым, что мать рассказала мне о Елене, было:

– Она мне сестра, но и не сестра. Зачал ее Зевс, приняв облик лебедя. Мать у нас с нею одна, но она рождена из яйца, а я – обычным, естественным образом. Елена уродует, искажает все на своем пути. Не вздумай приглядываться к ней чересчур пристально – ослепнешь.

В то время я была еще очень мала – настолько мала, что, собираясь сделать новый нетвердый, неуверенный шаг, всякий раз тянулась к ее руке. Но важность слов ее почувствовала все равно, пусть даже не понимая их сути.

В Микены Елена явилась, когда мне исполнилось девять – возраст, вполне достаточный, чтобы ходить без посторонней помощи, однако слов, сказанных матерью о моей прославленной тетушке, я по-прежнему понять не могла. Елена казалась чарующей, загадочной, непостижимой – совсем как ты.

Решив непременно взглянуть на нее хоть глазком, я опустилась на четвереньки и двинулась сквозь толпу слуг, сквозь лабиринт их ступней и коленей. Сверху доносились приглушенные похвалы. В голосе каждого, будь он хоть раб, хоть слуга, хоть эквет, хоть мужчина, хоть женщина, слышалось одно и то же благоговейное изумление. Все они наперебой дивились коже Елены, подобной чеканному золоту, и глазам ее, что синевой не уступят вечернему сумраку, и плавной округлости грудей, увенчанных парой сосков цвета кедровых орешков.

Ты же был занят беседой с братом своим, Менелаем. Вы, звучно хлопая друг друга по плечам, обменивались новостями с полей брани. Ни на прекрасную свояченицу, ни на жену, беспокойно расхаживавшую из стороны в сторону, покрикивая на рабов, и без того поспешавших исполнить полученные приказания, ты даже взгляда не бросил.

Вскоре твои люди удалились в мегарон, дабы продолжить разговоры за чашей вина. Во двор вышли мы, женщины. Рабы растянули над нами полог, укрыв нас от солнца, и принесли нам скамьи. Тут Клитемнестра снова на них прикрикнула: полог-де натянут слишком уж низко, скамьи тоже стоят не так, да подать угощений побольше, да принести одеяла помягче, да не забудьте загодя приготовить масло и лампы, чтоб к сумеркам были под рукой!

Елена устроилась на скамье у самого края полога, где свежий ветерок овеет ее прежде всех остальных. Улеглась, подоткнув одеяния так, что формы ее приняли еще более соблазнительный вид. Огладила косы, и легкий бриз тут же взъерошил выбившиеся из них волоски. Такой, по-домашнему непринужденной, Елена казалась прекраснее прежнего… вот только мне подумалось, что так выставлять себя всем напоказ очень и очень нескромно.

Пока я стояла столбом, разглядывая Елену, в меня едва не врезалась незнакомая девчонка примерно моих лет. Полоснула меня злобным взглядом и резко отвернулась, будто я даже времени ее не стою.

– Поставь мою скамью сюда, – велела она рабыне, ткнув пальцем вниз, рядом с Еленой.

Мне захотелось спросить, кем это она себя тут возомнила, но прежде, чем я хоть рот успела раскрыть, мои плечи стиснули руки матери. Стиснули крепче обычного – ногти так и впились в тело.

– Поди-ка, присядь, – сказала она, притягивая меня к скамье рядом со скамьей Елены, где сидела сама.

Я села в ногах Клитемнестры и, пока мать нежно ерошила мне волосы, продолжала разглядывать тетку. Отсюда, снизу, Елена выглядела все так же великолепно, только черты ее словно бы сделались резче. Вкруг лица вились змеями косы, скрепленные украшенным лентами бронзовым оголовьем, и отраженный металлом солнечный свет сверкал золотистыми искорками в бездонной синеве ее глаз.

Не выпуская меня из рук, как будто, если тело на месте, то и мыслям прочь не уйти, мать завела разговор о хозяйстве – предмете безликом, практическом, целиком ей подвластном.

– На будущий месяц начнем сушить фрукты нового урожая, – сказала она. – Для смокв год выдался слишком холодным, почти половина плодов погибла, не вызрев. Но на орехи мы смогли выменять столько, что зиму протянем.

– Ты – великолепная домоправительница, сестрица, – откликнулась Елена, ничуть не скрывая скуки.

– О, матушка, – вмешалась в их разговор столкнувшаяся со мною девчонка, – вот! Я нашла для тебя безупречный!

С этими словами она поднесла Елене на раскрытой ладони кубик козьего сыра, идеально ровный со всех сторон.

Взглянув на ее угощение, Елена удивленно, озадаченно улыбнулась.

– Спасибо, – с легким смущением сказала она, приняла сыр, а в награду неуверенно потрепала девчонку по голове.

Девчонка, во всем подражая Елене, улеглась на скамью, но с совершенно иным результатом. Томная поза лишь подчеркнула худобу ее тощих, неуклюжих рук и ног, выбившиеся из прически пряди волос торчали в стороны, точно листья чертополоха.

– Так ты – Гермиона? Моя двоюродная сестра? – выпалила я.

Гермиона сердито нахмурилась. Мать ее неторопливо окинула меня оценивающим взглядом.

– О-о, привет, – сказала Елена. – Выходит, ты – моя племянница?

Плечо покровительственно сжала рука Клитемнестры.

– Да, это Ифигения.

Взгляд Елены был жарок, словно солнечный луч. Столь же жарок, как и мое смущение.

– Красавицей вырастет, – сказала Елена матери.

– Для этого времени у нее довольно, – пожав плечами, откликнулась Клитемнестра.

Тут Гермиона выбила из рук рабыни поднос выдержанных в меду смокв. Поднос зазвенел о каменные плиты.

– Все это моей матушки недостойно! – выкрикнула она.

Елена неуверенно взглянула на Клитемнестру, затем на Гермиону, а после возвела взгляд к небу и тяжко вздохнула.

– Не представляю себе, Клитемнестра, как это у тебя выходит? Меня никогда не готовили к материнству. Всю жизнь учили быть только женой.

– Дети, Елена – всего лишь маленькие люди, – пояснила мать, – пусть даже порой и глупые.

Елена сняла с оголовья алую ленту и протянула мне.

– Возьми, Ифигения. Нравится?

Не в силах ответить ни словом, я приняла дар. Казалось, ее прикосновение сделало мягкий шелк ленты волшебным.

– Мне хотелось бы поговорить с тобой, Ифигения. Наедине. Так, чтобы нас с тобой больше никто не услышал. Если, конечно, твоя мать позволит.

Елена подняла взгляд на Клитемнестру. Пальцы матери снова больно впились в мои плечи.

– Разумеется, – сказала мать. – Она ведь тебе племянница.

Я понимала: матери очень не хочется оставлять меня с Еленой одну. А еще понимала, что очень хочу побыть с нею – рядом с ее красотой, с ее очарованием, с огнем в ее взгляде.

– Хорошо, – согласилась я, туго обматывая лентой ладонь.

По дороге в Авлиду я позабыла, как мать – в то время мне было восемь – подхватила с моих колен вышивание и поднесла его к свету. Я ожидала, что она разорвет мои стежки и вернет вышивку мне, для переделки – именно так поступала она каждое утро с тех самых пор, как я взялась за иглу. Но нет, на сей раз мать только окинула мою работу задумчивым взглядом.

– Хм-м-м, – протянула она. – Что ж, уже лучше.

Да, тот день ускользнул из памяти, а вот Елену в Микенах, и ее обжигающий взгляд, и ее томную позу, и ее дочь, одиноко сидевшую рядом да старавшуюся хоть ненадолго обратить на себя внимание, отыскав матери очередной безупречный кусочек лакомства, я помнила во всех подробностях.

Въехав в Авлиду, повозка резко остановилась. Всех нас качнуло вперед. И одежду, и кожу сплошь облепила колкая пыль. Отодвинув занавесь, я принялась отплевываться. Мать потянулась ко мне, чтобы остановить, но, едва коснувшись моего плеча, передумала, пристроилась рядом и тоже сплюнула наземь.

Один из рабов помог матери сойти на землю Авлиды. Старый, согбенный, подволакивает правую ногу… Во всем этом чувствовалось что-то знакомое, однако узнать его я не смогла. «Иамас», – всплыло из глубин памяти имя, но все, что мне было известно о нем, забрала, отняла Артемида.

Сходя с повозки, я оперлась на его руку. Раб поднял на меня взгляд, изумленно вскинулся, отпрянул прочь. Лишившись опоры, я едва смогла устоять на ногах. Орест захныкал.

– В чем дело? – властно спросила мать.

Раб тоненько заскулил.

– Иамас, в чем дело? – чуть мягче повторила мать.

Иамас затрепетал.

– Царь Агамемнон сказал, что вам нельзя приезжать сюда.

– Что за вздор ты несешь? – удивилась мать. – Какая же может быть свадьба, если мы не приедем? Помоги дочери спуститься с повозки.

Иамас вновь подал мне руку. На этот раз он не дрогнул, и я благополучно сошла вниз. Взгляд его задержался на давно позабытых мною пахучих украшениях в моих волосах. Я потянулась к ним. На ощупь они оказались нежны и хрупки.

Охваченный дрожью, Иамас отвел взгляд в сторону, прижал руки к бокам, крепко вцепился в собственные локти. Казалось, он страшно мерзнет, хотя воздух был горяч и недвижен. Я понимала: ему тоскливо и неуютно, а еще он что-то скрывает. Понимала… но мне было все равно: он – человек чужой.

– Еще не поздно уехать назад, в Микены, – негромко предложил он.

– Иамас! – Голос матери зазвучал резче. – Да что на тебя нашло?

Теперь-то я помню, чего не могла вспомнить тогда: этот старик-раб, Иамас, состоял при матери еще до моего рождения. Помню, как он носил меня на руках, когда я была так мала, что мир для меня состоял из одних только образов. В то время он был моложе: перебитый нос согнут крючком, щербатые зубы обнажены в неизменно широкой улыбке. При всякой возможности заняться порученным делом, где заблагорассудится, он приходил ко мне, усаживался неподалеку, смотрел, как я играю, бегаю, болтаю без умолку, подобно всем малышам. Когда же я выбивалась из сил, он укладывал меня рядом, и я, в полудреме, весь день напролет слушала его сказки.

И вот он стал для меня лишь чуть больше, чем тенью. Пройдя мимо него, я двинулась к гавани, где среди ровной, точно стекло, глади моря недвижно застыли тысячи кораблей. Поникшие паруса их с нетерпением ждали ветра, но ветер никак не желал пробуждаться. Огромные глаза, нарисованные на корабельных носах, бесстрастно смотрели вперед, будто стараясь разглядеть вдалеке очертания Трои. Десять тысяч весел замерли в ожидании.

– Отчего все эти корабли до сих пор здесь? – удивилась я.

– Им не выйти из гавани, – пояснил Иамас за моею спиной. – Нет ветра, который домчит их до Трои.

– И они просто так стоят на якоре?

– А что тут еще поделать…

Корабельные мачты слегка покачивались в такт едва различимому колыханию вод. Под раскаленным солнцем молча кружили чайки. Казалось, все вокруг ждет.

Повернувшись к бухте спиной, я окинула взглядом лагерь. Он оказался огромен – я и не думала, что военный лагерь может быть таким большим, неисчислимым скоплением войск, повозок и шатров. Шумные полчища воинов, окруживших тлеющие костры, отдавали все силы азартной игре в камешки да резные фигурки.

Другие воины, соскучившиеся без дела, уселись вощить доспехи (каждое движение – точно удар по врагу). Металл сиял ярче детского взора, ярче только что отчеканенных монет. В сполохах отраженного бронзою солнца сделалось невозможно отличить тела воинов от кирас, человеческой кожи от золота. Орест, рассмеявшись, потянул ручку к блестящим шеренгам. Золотые воины казались ожившими солнечными лучами, только и ждущими случая броситься в битву, пустить в дело пламенеющие руки, ослепить врага своим блеском.

Застряв в гавани, не видя перед собою противника, они на глазах выгорали. Без ветра, дуновение коего придаст им сил, поможет дотянуться до груды сухого хвороста, им долго не протянуть. Им требовалось сжечь нечто новое. Им требовалось топливо.

И вот ты пришел к шатру, куда Иамас отвел нас ждать свадьбы. Мы в три пары глаз наблюдали за твоим приближением. Услышав твой голос, Орест потянул к тебе руки, но ты пожелал видеть одну только Клитемнестру.

Мать выскользнула наружу, оставив меня и Ореста смотреть на тебя из полумрака шатра. Орест недовольно захныкал, и я прижала его к груди. На фоне мышасто-бурой земли одежды матери казались особенно яркими, обутые в сандалии стопы – необычайно изящными, бледными. Ушей моих достиг шорох ткани: мать обняла тебя.

– Вот и вы.

Двойственность чувств рассекла твой голос напополам.

– Идем внутрь, – сказала мать. – Ифигения в брачном венке. Она будет рада увидеть тебя. Выглядит просто блестяще!

– Не могу. Мне пора по делам.

– Войди же хоть ненадолго. Взгляни на Ифигению в последний раз, пока она еще незамужняя дева.

– Не могу! – с неожиданной мукою в голосе выкрикнул ты. – Я должен идти. Вернусь позже.

Твой быстрый шаг поднял в воздух облако пыли. Вдохнув ее, я едва не закашлялась.

Помнишь, что еще случилось в ту ночь, после того, как ты повел меня взглянуть на воинов в завесе тумана? Мне это вспомнилось только сейчас: ты взял меня за руку и – на сей раз медленно, неторопливо – повел прочь из рощи, во дворец, в мою спальню, где в ожидании нас, в полусне, лежали остальные девчонки.

Я устремила взгляд тебе вслед. Казалось, я возвращаюсь из чудесного сна в обычные серые будни. Хотелось помчаться за тобой, настичь сон – пусть он продлится подольше!

Так я и сделала.

Чувствуешь? Небо хмурится. Сила моя растет. Мой дух, обернувшийся ветром, колышет морскую гладь. Волны вздымаются к небу, будто вершины крохотных гор в шапках пены. Лодки внизу, подо мною, дрожат. Паруса наполняются моим дуновением. Волосы воинов, отложивших в сторону шлемы, вьются по ветру, качка лишает людей веры в твердость собственной поступи.

Пока я еще слаба, отец мой. Но вскоре смогу не только свистеть в ушах.

Когда ты удалился, мать села у входа в шатер, глядя вдаль (точно так же и я глядела тебе вслед, когда ты, показав мне чудо, оставил меня в обыденности). Возможно, твой отказ взглянуть на меня и содрогание, с коим Иамас взглянул на мое свадебное убранство, внушили ей кое-какие подозрения.

Снаружи сверкнуло золото.

Мать крепко стиснула мои пальцы.

– Щит Ахиллеса, – сказала она. – Оставайся здесь. Я передам ему твои вопросы.

Показаться на глаза незнакомому, чужому мужчине? Это было совсем не похоже на мою строгую, благонравную мать. Я усадила Ореста к себе на колени. Отсюда, из глубины шатра, мне была видна только узкая полоска лагеря, но вот ее заслонили плечо и грудь Ахиллеса. Тело его бугрилось мускулами, очерченными резко, словно у статуи; узорчатый, тонкой работы шлем и нагрудник были отлиты из золота, но смуглая кожа, умащенная маслом, блестела так же ярко, как и броня.

Мать подала ему руку.

– Привет тебе, Ахиллес! Да будет твой союз с моей дочерью самым счастливым из браков!

Ахиллес замер, пристально глядя на протянутую ладонь – глаза под шлемом темны, взгляд сдержан. (Туман, ветка, одуванчик, словно отражение луны в небесах…)

– Женщина, отчего ты предлагаешь руку незнакомцу? Может, ты и красива, но это тебя не оправдывает.

– Прости. Я думала, ты узнаешь меня по описанию. Я – жена Агамемнона.

– В самом деле? По-моему, столь видный муж должен бы строже держать своих женщин в узде.

Лица матери я разглядеть не могла, но знала: на этакое поношение она ответит принужденной улыбкой, растянув по-кошачьи губы, но не допуская улыбки во взор. (Такой же деланой улыбкой одарила меня Елена на нашем дворе, тем вечером, когда мне было девять: «Пойдем-ка пройдемся, племянница»).

– Через пару дней мы станем родней, – сказала мать. – Просто представь себе, что это уже свершилось.

Ахиллес смерил мать все тем же сдержанным взглядом.

– В своем ли ты уме? Я ни от кого не слыхал, что Агамемнон взял в жены помешанную.

– Послушай, юноша, я вовсе не помешана.

– Не может быть. Я – сын богини, морской нимфы Фетиды. Я одолел в бою тысячу человек. Я овеян славой, как некоторые – ароматами благовоний. И должен жениться на твоей дочери, полагаясь только на твое слово?

– За нами послал мой муж, – ответила Клитемнестра. – Он и сообщил, что ты пожелал взять нашу дочь в жены.

– Отчего бы мне говорить ему такое? Я ее даже ни разу не видел.

Мать надолго умолкла. (В моей голове звенит пустота – таков звук забытых воспоминаний.)

– Прости мою недоверчивость, – наконец сказала она, – но либо ты ошибаешься, либо мой муж лжет. Кому должна верить верная жена?

Взгляд Ахиллеса затвердел, словно бронза. Но прежде, чем он успел ответить хоть словом, старый раб, Иамас, поспешил встать меж обоими и, задыхающийся, побагровевший, повернулся лицом к Клитемнестре.

– Что тебе нужно?! – рыкнула на него мать.

И Иамас рассказал им о твоих замыслах. Поведал о том, что безветрие не дает флоту выйти из гавани, и о том, что богиня потребовала от тебя жертвы, и что свадьба – лишь хитрость, измышленная, чтоб заманить нас в Авлиду, мне на погибель.

Воздух вокруг был недвижен, ждал своего часа, точно сдерживаемый в груди вдох. (А вот я – в постели, забывшая зелень листвы, смоквы и шерсть.)

– Завтра, – сказал Иамас. – Жертву принесут завтра, с восходом солнца.

Воображение мое накрепко уцепилось за тот момент, когда ты, Менелай, Одиссей и Калхант строили эти замыслы. Разум – что ветхое тряпье. На месте всего, чего мне не припомнить, висят клочья воспоминаний о прошлом. Не в силах вспомнить лица Менелая, я увидела вместо него лицо матери в обрамлении бороды – сплошь, волосок к волоску, черной, будто твоя борода в то время, когда я была младше. За беспокойно расхаживавшего из стороны в сторону Одиссея сошел Ахиллес, меряющий шагами затянутую туманом рощу – это его золотые сандалии на каждом шагу поднимали в воздух облачко пыли. Калхант, вместо жреческого убранства облаченный в тонкое полотно, повернулся к тебе лицом, плотоядно усмехнулся, но губы, сложившиеся в усмешку, принадлежали не ему, а Елене, и не в его – в ее бездонно-синих глазах отразились алые брызги моей крови, льющейся на алтарь.

Согласен ли ты принести в жертву дочь?

«Согласен».

Был ли твой голос громок и звучен? Хлопнула ли мать-Менелай тебя по плечу? Не знаю. Но Ахиллес-Одиссей наверняка заговорил с невольным уважением, а в сдержанном взгляде его мелькнул огонек восторга.

– Конечно, ты – бессердечный, бесчувственный сукин сын, – должно быть, сказал он, – но от долга не отступился.

Поник ли ты головой, перешел ли на шепот? Склонила ли Елена-Калхант изящную шею, чтоб лучше расслышать тебя, всколыхнулись ли алые ленты, украшавшие ее оголовье, у самого твоего уха?

– Завтра, – сказал Иамас, пав на колени перед Клитемнестрой. – Жертву принесут завтра, с восходом солнца. Я сомневался, стоит ли извещать об этом тебя. Раб должен хранить верность своему господину, но должен хранить верность и госпоже. В Микены я прибыл с прочим твоим приданым, когда был совсем молод. И всю жизнь принадлежал тебе.

– Отчего ты не рассказал обо всем раньше? – с мукою в голосе проговорила мать. – Мы могли бы уехать в Микены, а Агамемнон бы ни о чем не узнал.

– Я пробовал, – отвечал Иамас. – Но струсил.

Если уж тебе было необходимо меня погубить, неужто не мог ты придумать другую хитрость, не свадьбу? Понимаешь ли ты, как жестоко сулить все сокровища женственности той, кому не владеть ими никогда?

Возможно, ты думал, что – так ли, иначе – вправду выдаешь меня замуж? Как будто я – Персефона, проводящая юность в царстве Аида… но ведь для меня-то весны не наступит!

Орест снова захныкал, рванулся из рук. Он слышал мать, стремился на ее голос: до наших ушей донесся ее тихий, жалобный плач.

Что до меня, я чувствовала лишь воздушную легкость, будто стою на краю отвесной известняковой скалы, одной из тех, что окружили гавань Авлиды, будто половинка расколотой чаши. Конечно, предательство заставило сжаться не только мое сердце, но мать с Орестом еще не лишились способности плакать.

А я уже начала исчезать. Я знала: возврата назад не будет.

– Завтра, – сказал Иамас. – Жертву принесут завтра, с восходом солнца.

Пальцы матери больно впились в плечо.

– Идем, – велела она, увлекая меня наружу.

Вслед нам отчаянно завопил Орест. Пожалуй, и я, если б только могла, завопила бы точно так же.

Увидев мое неприкрытое лицо, Ахиллес заслонил глаза (темные, сдержанно поблескивавшие над бородой, подобной молодым кустикам) ладонью оружной руки.

– Без этой девицы никак не обойтись?

– Мой муж выставил всех нас на посмешище, – сказала Клитемнестра. – Он обманул меня от твоего имени. Люди подумают, будто тебе в радость заманивать юных девиц на погибель.

Ахиллес в гневе зашагал из стороны в сторону. Когда меч его лязгал о латы, старый раб, Иамас, всякий раз вздрагивал, втягивал голову в плечи.

– Говорить от моего имени он не имел никакого права.

– Ты можешь остановить их. Тебя-то они послушают. Ты ведь герой. И если велишь им отменить жертвоприношение, твоих слов без внимания не оставят.

Ахиллес остановился.

– Ты хочешь, чтоб я велел Агамемнону отказаться от жертвоприношения?

– Ради твоего же доброго имени!

– Но как мы тогда доберемся до Трои?

Мать шагнула к нему. Миг – и строгая, благонравная женщина, знакомая мне с самого детства, исчезла, как не бывало (Елена укладывается на скамью, украшает складками одеяний томно расслабленное тело.) Мать сделалась мягче, таинственнее, потупила взор, неуверенно, мягко приподняла край одежд, обнажив округлые икры. Пальцы ее сомкнулись на шнуровке нагрудной брони Ахиллеса, губы придвинулись к его шее так близко, что дыхание всколыхнуло тонкие золотистые волоски на затылке.

– Ты найдешь способ, – шепнула она ему на ухо.

Но Ахиллес не ответил ни слова. Тогда мать опустилась на колени, кокетливо, обольстительно взглянула на него снизу вверх сквозь приопущенные ресницы. Нежные темно-русые локоны, выбившиеся из прически, смягчили очертания ее скул, груди вздымались и опадали в такт вдохам.

– Ты хочешь услышать мои мольбы? – спросила она. – Мы с дочерью беззащитны, беспомощны. Вся надежда только на тебя. Помоги нам!

Ахиллес отступил назад, словно не в силах сдержать отвращения к ее просьбам. Мать, умоляюще повернув кверху ладони, простерла руки к нему. («Моя сестра рождена из яйца, а я – обычным, естественным образом».)

– Хочешь вместо моих услышать мольбы дочери? Сделай милость, она не откажет! Она всю жизнь прожила достойно, но что проку в чести, если ее девственницей оправят в могилу?

В глазах Ахиллеса вспыхнул огонь вожделения: ведь мать моя была сестрою Елены, а это что-то да значит. Но в то же время взгляд Ахиллеса по-прежнему оставался жестким, презрительным: ведь мать-то – сестра Елены, потаскухи, сбежавшей от Менелая…

– Твоей дочери нет нужды терпеть ради меня унижения. Вопрос чести своей я решу с Агамемноном…

От радости мать всплеснула руками, но Ахиллес вскинул ладонь, веля ей молчать.

– Вопрос чести своей я решу с Агамемноном. А после мы отправимся в Трою.

Тут Ахиллес впервые взглянул на меня – пристально, испытующе. Что мог увидеть он в моем лице? Я знала, что отнюдь не уродлива. Возможно, в других обстоятельствах он и пришел бы на выручку беспомощной девушке с нежным юным лицом и темными, словно полночь, глазами. Увы, чтоб тронуть его сердце в тот день, мне нужно было превзойти красотой саму Елену. Ее краса собрала в гавани тысячу кораблей. Убедить воинов отправиться по домам, ни с кем не воюя, могло только нечто еще более великолепное.

Мать отвела меня назад, в шатер. Обернула одеялом, точно ребенка. Вынула из волос свадебные украшения, принялась разглаживать локоны, пока они, блестящие, гладкие, не улеглись на плечи. Лежавший рядом Орест свернулся клубком, прижался к моему теплому боку, будто спящий котенок, сжал пряди моих волос в кулачках.

– Оставайся здесь, – велела мать. – Отдыхай. На глаза никому не показывайся. Блюди себя. Пусть знают, что ты невинна и покорна: так им будет труднее оправдать свое злодеяние.

С этими словами она погладила меня по щеке.

– Не тревожься. Не чудовища же они. Не станут они творить таких ужасающих дел.

Память моя улетучивалась все быстрей и быстрей. Немногие сохранившиеся воспоминания сияли во тьме разума, точно лампы, редкая цепочка островков света вдоль длинного-длинного коридора.

Вот на один из таких островков я и забрела. Отправившись за тобой следом, я вышла из спальни, спустилась вниз, миновала портик. Шла тихо, чтоб ты не услышал шагов. Так мы с тобой оказались в лесу. Окутавший рощу туман поредел, среди деревьев виднелись люди. Прохладный сумрак дрожал от их криков и лязга мечей. Ты, далеко опередивший меня, подошел к своим экветам, во весь голос начал командовать, подбадривать бьющихся.

Вдруг плечи стиснули чьи-то крепкие руки. Подняв взгляд, я увидела лица двух юношей. Пушок клочковатых бород на щеках, дыхание отдает протухшей рыбой, один – только в ночных одеждах, на другом – шлем и кираса, но больше совсем ничего. Темные глаза в тени шлема, сдержанный взгляд…

Оба заговорили. Быстро заговорили, невнятно: слова их заглушил гулкий стук сердца в ушах. Огромные, белые, как одуванчик (до тех пор, пока я, споткнувшись, не стоптала его ногой), глаза их блеснули зловещим огоньком.

Запахи… Запахи крови, мускуса, свежего пота. Возникшая из непроглядной белой завесы короткая, толстая ветка вроде той, что ты дал мне вместо меча, неуверенно, слепо ткнула меня в бедро.

– Стоп, – велел один из мальчишек другому. – Вот, бей сюда. Одним мощным, плавным движением.

Кираса на моем теле лязгнула, точно гром с неба. Живот, раскисший, будто вонючая тухлая рыба, переполнили слезы страха. (Елена у нас во дворе: «Пойдем-ка пройдемся, племянница». Ревнивый взгляд ее дочери, позабытой матерью Гермионы, устремлен нам вслед.)

Тухлая рыба и пот. Луна угасает, подобно растоптанному одуванчику. Ветка взвивается в воздух. Тоненький, жалобный писк, какой издаст любая девчонка, когда на нее замахнутся мечом – верней, не мечом, а веткой, пусть даже ненастоящей.

– Ты безнадежен, – сказал один из мальчишек другому. – Тебе бы девчонкой родиться.

Новое лицо: эквет в ворсистом плаще, крик его – громче лязга мечей:

– Что это на вас обоих нашло?! Или с ума посходили?! Неужто не знаете, кто она?!

Зловонный дух дерьма и мочи. Пальцы эквета сжимают плечо куда крепче мальчишечьих.

– А ты что здесь делаешь? Отец узнает – убьет. И тебя, и нас заодно. Скажи спасибо, что я отправлю тебя назад, не показав ему твоей бесстыжей чумазой рожицы! Совсем стыд потеряла? И твоя мать, и ее люди… боги не видывали такой разнузданности! Являются в воинский лагерь, будто обычные шлюхи. Может, ты и красива, но это тебя не оправдывает. Прочь! Ступай прочь отсюда! Возвращайся, откуда явилась! Живей!

Ноги с глухим топотом несут меня назад, к дому. Роща, трава, зияющая пасть мегарона, где утомленные слуги присматривают за угольями в очаге, чтобы не угасли к утру…

Под глухой перестук сердца в груди я в третий раз за ночь укладываюсь в постель. Память о лунах, о тумане, о кедровых лапах… Любовь к отцу – прямая, как ветка, округлая, как одуванчик, серебристая, будто луна – наполняет грудь, словно буйный ветер, да только ей не по силам сдвинуть с места тысячу кораблей.

К вечеру небесная синь потемнела, подобно глазам Елены. Елена принужденно, одними губами, улыбнулась мне (такую улыбку, играющую на губах, но не допущенную во взор, я не раз видела на лице матери) и потянулась к моей руке.

– Пойдем-ка пройдемся, племянница.

Гермиона не сводила с нас глаз. Лицо ее потемнело от ревности.

– О, матушка! – воскликнула она. – У меня есть что тебе показать!

Но Елена, даже не оглянувшись на дочь, склонилась ко мне.

– После. Идем, Ифигения.

Обернув пальцы лентой с ее оголовья, я поднялась и шагнула к тете, но руки ее не приняла.

Гермиона, опрокинув скамью, на которой сидела, ударилась в слезы. Елена вывела меня из-под полога, укрывавшего от солнца скамьи, и повела к резким черным штрихам олив, что одиноко темнели в зябкой вечерней прохладе. Под одной из них Елена опустилась на землю, а ее одеяния легли к подножию дерева изящными темными складками.

Услышав шаги за спиной, я оглянулась. Из мрака на нас, в надежде подслушать, что скажет мать этой чужой девчонке, таращилась Гермиона, сжимавшая что-то в ладони. Каким лакомством она думала соблазнить ее на этот раз? Смоквой, выдержанной в меду? Мерой сладкого вина?

Я снова перевела взгляд на Елену. В последних лучах заходящего солнца глаза ее изменили оттенок, посветлели, как серые воды под пасмурным небом. На гладких, точеных, точно отлитых из бронзы скулах плясали отсветы ламп у скамей во дворе. Увидев, как я вглядываюсь в ее лицо, Елена негромко, скучливо вздохнула.

– Придет время, и ты тоже станешь красавицей, – покровительственно сказала она.

– Но не такой же прекрасной, как ты, – возразила я.

– Да, со мной в красоте не сравнится никто, – ровно, но с явной гордостью подтвердила Елена.

В ночи веяло чадом горячего масла и женским потом. С неба на землю струился серебристый, мягкий свет луны-одуванчика. Побуждения Елены скрывались за пеленой видимого равнодушия, будто тела воинов в завесе тумана.

«Елена уродует, искажает все на своем пути. Не вздумай приглядываться к ней чересчур пристально – ослепнешь».

– Сегодня я видела, как ты держалась за руку отца, – сказала Елена. – Тебе с ним спокойно? Ты его не боишься?

Я недовольно сморщила нос. Говорить с красавицей-теткой, когда рядом нет матери, отчего-то было нелегко.

– Что это может значить?

– Нет, – промямлила я. – Не боюсь.

Елена сменила позу. Блики и тени на складках ее одежд заиграли по-новому.

– Пожалуй, мне следует кое-что рассказать тебе, Ифигения. О твоем отце. Мать говорила тебе, что до него уже была замужем?

Я покачала головой. Алая лента оборот за оборотом оплетала пальцы.

– Так вот, была она женой человека по имени Тантал[35], правившего Микенами до появления твоего отца. Вместе они зачали ребенка. Сына.

Елена умолкла, пристально вглядываясь в выражение моего лица. Я… я просто не знала, что делать. Взглянула направо, налево, но поблизости не было никого.

– Понимаю, Ифигения, нелегко тебе будет услышать об этом, – продолжала Елена, – но твой отец, явившись в Микены, лишил жизни Тантала, а после… – тут тетка прикрыла рот рукавом и отвела взгляд в сторону. – А после отнял у твоей матери малыша и швырнул о камни, да с такой силой, что расшиб моего племянника вдребезги.

Бросив взгляд за спину, я увидела слуг, уносящих скамьи и убирающих полог. Иамас помогал одной из девчонок гасить лампы. Там, позади, все выглядело знакомым, там нечего было бояться. Я сделала шаг назад, но Елена удержала меня, схватив за руку.

– Пухленьким он был младенцем, веселым. Я только разок его и увидела… – голос ее задрожал. – Ну, а отец твой, покончив с Танталом, принудил Клитемнестру стать его женой и начал править Микенами. Увидела я, как он держит тебя за руку, и встревожилась. Сестре моей не хотелось, чтобы ты знала об этом, однако тебя нужно предостеречь. Твой отец не таков, каким кажется. Он – из тех, кто без колебаний убьет даже грудного младенца.

Я вырвала руку и во всю прыть помчалась к хлопочущим слугам, с топотом пронеслась мимо Гермионы. Та проводила меня злобным взглядом и вновь повернулась к Елене. Лицо ее исказилось от муки. Как ей хотелось добиться внимания матери!

Ревнивая, тщеславная, хвастливая баба… Я не поверила ей ни на миг. Ни на миг не поверила, будто ты способен убить ребенка.

Когда мать уснула, я взяла на руки Ореста, тихонько выбралась из шатра, и мы вышли на берег. В лучах серебристого одуванчика над головой ночное море поблескивало, точно обсидиан.

Подобрав ветку длиною примерно в Орестову руку, я подала ее брату, но не смогла вспомнить, зачем. Орест озадаченно таращился на меня, пока я не отняла у него ветку и не швырнула ее в сторону кораблей.

– Отчего ты не разговариваешь? – спросила я. – Ты ведь уже большой.

Орест потянул ко мне пухлые ручки и, теплый, как кот, потерся носом о мой подбородок и шею. Братишка часто вот так прижимался ко мне, когда мне становилось худо. Ему нравилось чувствовать, что и он может утешить, помочь близким в беде.

– Я распадаюсь на части, – заговорила я. – И мне очень нужно, чтоб – вместо меня – меня помнил ты. Сделаешь? Прошу тебя.

Взгляд брата лучился бесхитростной детской серьезностью.

– Я – твоя сестра, – продолжала я. – Зовут меня Ифигенией. Я очень люблю отца. Вскоре отец предаст меня смерти, но ты на него за это зла не держи. Злиться на нашего отца – значит злиться на все вокруг. На ветер, на богов, на войны… Так что ты на него не злись.

Родилась я по осени, дождливым днем, в пряном запахе палой листвы. Появилась на свет под раскат грома, но все равно боялась грозы. И всякий раз, как дворец содрогался от грохота, бежала прятаться к матери, за ткацкий станок. Мать, конечно же, хмурилась, велела заняться делом, но, когда я ложилась рядом и совала большой палец в рот, непременно склонялась ко мне и гладила по голове.

Я люблю музыку, но петь не умею. Мать наша вечно цыкала на меня, но я все равно часто пела тебе. А ты смеялся и хлопал в ладоши. Я учила песням и тебя, но теперь их больше не помню. Вот и хочу, чтобы ты помнил все-все, чему я тебя ни учила.

Когда-то Зевс, обернувшись лебедем, силой взял нашу бабку, и сестра матери родилась на свет из яйца. Боги с нами в родстве, но мы – всего-навсего смертные. Особенно я. Я слаба, и не слишком храбра, и вскоре погибну, как те самые штуки, вплетенные в мои волосы по случаю свадьбы, которой я никогда не увижу.

Страшно мне умирать. Страшно утратить простые вещи, вроде… – невод памяти, заброшенный в темные воды, вернулся ко мне ни с чем. Пришлось прибегнуть к тому, что перед глазами. – Вроде запаха соли у темного моря, вроде тепла твоих рук, вроде того, как я понимаю тебя без единого слова. Многое я уже потеряла, и больше не хочу терять ничего.

Радоваться ли тому, что я никогда не увижу солнца ради того, чтоб Елену, будто отбившееся от рук дитя, привели к оскверненному ею брачному ложу? Ликовать ли оттого, что моя смерть позволит отцу устроить в Трое резню из-за лисицы, что, распаленная страстью, удрала в холмы? Развеет ли жар моей жизни тот холод, что воцарился меж дядюшкой и его потаскухой?

Всю жизнь я училась чему-то новому, но ныне все позабыла. Учиться мне, кажется, нравилось. Теперь за меня придется учиться тебе. Учиться любить, учиться переживать горести. Учиться владеть мечом и учиться утверждать свою правоту, когда на твоей стороне одна только правда. Учиться полировать доспехи, пока не превратишься в сияющего золотого воина, а после – учиться превращаться в огонь, питающий сам себя. Учиться самому быть себе ветром. Научишься? Прошу тебя, научись!

Слезы из моих глаз пали на волосы Ореста. Брат обнял меня крепче прежнего. Я жадно втянула ноздрями запах его кожи.

– Когда теплый воздух поднимается ввысь, стремясь к солнцу, его место тут же занимает холодный. Так устроен весь мир. Радость, юность, любовь неизменно взвиваются в небо, ну а внизу остается холодная отрада ветра.

Орест отстранился от меня. Лицо его хранило все ту же серьезность, рот приоткрылся… На миг – долгий миг – мне почудилось, будто он вот-вот заговорит. Нет, брат не проронил ни слова, а я в кои-то веки не сумела его понять.

Море внизу, подо мной. Делаю вдох – море ждет. Выдыхаю – приходит в движение. Чувствуешь натиск моего гнева, яростно хлещущего в лицо? Я – песчинки в твоих глазах, я – вонь груды отбросов на краю лагеря, подхваченная токами воздуха. Я – сила, бьющая тебя в грудь, так что ты, спотыкаясь, машешь руками. Моя ненависть свистит среди скал, скрипит смоленой обшивкой твоих кораблей.

Силы мои растут с каждой минутой. Я стану дика и беспощадна. Я окружу тебя и покорю. Я превзойду силой твои мечи, и твои корабли, и твою жажду крови. Я стану неодолима.

Я отвела Ореста в шатер, уложила рядом с Клитемнестрой, улеглась сама и, даже не думая спать, устремила взгляд в темноту.

Передо мной пролегло немало возможных путей. Можно пойти в шатер Ахиллеса и просить его о заступничестве не как дева – как шлюха. Воображаю, как повела бы себя на моем месте Елена, как бы она нарумянилась, как уложила волосы… Она приняла бы вид одуванчика: его так легко раздавить и так легко покорить! Елена, не в пример матери, не остановила бы пальцев на шнуровке кирасы Ахиллеса. Елена, не в пример матери, позволила бы губам не только обдать жаром дыхания его ухо. Елена, не в пример матери, смогла бы его упросить.

Можно пойти с мольбой к Менелаю: ведь я его племянница и ни в чем не повинна. А если благочестие для него – пустой звук, можно рискнуть, попытаться заменить ему утраченную Елену. То же самое может подействовать и на Одиссея – вот только я совсем неопытна в обольщении… Как бы мои неуклюжие бесстыдства не привели к тому самому, чего опасалась мать, не сделались бы оправданием для чудовищ, что отправляют меня под Калхантов нож!

Можно было бы разыскать тебя в надежде, что око ночи ниспошлет тебе милосердие. Но я уже знала, как ты поступишь, если увидишь меня разгуливающей в одиночестве по военному лагерю.

Лучшим казался такой путь: выбежать в ночную прохладу и разбудить первого же попавшегося на глаза воина.

«Веди меня к Калханту», – скажу я ему и решительной поступью двинусь навстречу судьбе.

Этот путь вел к быстрой, достойной смерти. Вдобавок он сулил пусть ничтожный, но все-таки шанс умереть, не увидев твоего лица, не узнав, как изменилось оно после предательства дочери.

Однако Орест захныкал, заворочался под одеяльцем. На лбу его выступил пот. Ясное дело: я слишком долго не давала ему уснуть, да еще взволновала тревожными откровениями… Пришлось успокаивать, утешать его до тех пор, пока ночь не пошла на убыль, и к рассвету я слишком устала для погони за смертью.

Храбростью я не блистала. Я ведь была всего-навсего девчонкой.

И вот ты явился за мной. Явился, не зная, что нам все известно. Притворяясь, будто безмерно рад грядущей свадьбе, которой никогда не суждено состояться.

Схватил ты меня за руки, закружил по шатру:

– О, Ифигения! Какая же ты красавица!

А я взглянула тебе в глаза и увидела в них слезы. Твоя улыбка казалась такой же фальшивой, как и улыбка матери, а слезы твои затопили тот уголок разума, где раньше хранилась память о дне, когда на свет появился Орест.

– Прекрати, – вмешалась мать, оттащив меня от тебя и оттолкнув в дальний угол шатра.

Орест, сидевший за моею спиной, на подушках, с деревянной лошадкой в руке, не сводил с нас взгляда.

Мать повернулась к тебе, уперла руки в бедра.

– Ушей моих достигла страшная весть. Скажи, правда ли это? Вправду ли ты задумал погубить нашу дочь?

Взгляд твой сделался пуст.

– Как можешь ты обвинять меня в подобном?

– Спрошу еще раз, и уж теперь, будь добр, ответь прямо. Вправду ли ты задумал погубить нашу дочь?

Ответа у тебя не нашлось. Ты только стиснул изо всех сил рукоять ветки да скрипнул зубами. Слезы на твоих щеках застыли без движения.

– Не делай этого.

Мать ухватила тебя за плечо, но ты стряхнул ее руку.

– Я была образцовой женой. Я делала все, чего бы ты ни потребовал. Я содержала в порядке твой дом и растила твоих детей. Я была благонравна, верна и достойна. И за все это ты платишь мне убийством дочери?

Подхватив с подушек Ореста, мать подняла его на руки, лицом к тебе. Орест заревел, забрыкался.

– Взгляни на своего сына. Как, по-твоему, примет убийство Ифигении он? Ведь он будет чураться тебя всю жизнь. Всю жизнь будет тебя бояться.

С этим мать развернула Ореста к себе.

– Орест, ты слышишь? Хочется ли тебе, чтоб отец увел сестру прочь?

Ты попытался выхватить у нее брата, но мать держала Ореста крепко. От боли и страха Орест завопил.

Мать повысила голос, перекрикивая его вопли:

– Он возненавидит тебя или начнет тебе подражать! Ты вырастишь сына душегубом! Этого тебе хочется, да?!

Тогда ты толкнул Ореста к матери, в гневе отошел от нее, остановился возле меня и протянул ко мне руку. Я съежилась, подалась прочь.

– Ну вот, Клитемнестра! Довольна? – спросил ты. – Перепугала девочку. Она могла бы пойти со мной, думая, будто ее ждет свадьба. А теперь от страха будет сама не своя.

Склонился ты надо мною, коснулся моих волос. («Счастье, что ты родилась девчонкой», – сказал ты, игриво дернув меня за косицу волос на затылке.) Поцеловал меня в лоб. («Понимаю, – сказала Елена, – нелегко тебе будет услышать об этом, но отец твой – из тех, кто без колебаний убьет даже грудного младенца».) Я вздрогнула, отодвинулась к стенке шатра.

– Чего тебе хочется? – спросила я. – Чтоб я блаженно, доверчиво взяла тебя за руку и, будто коза за хозяином, пошла за тобой туда, в лагерь, взглянуть на бьющихся в тумане воинов? Но я ведь уже не маленькая.

В ответ ты презрительно, зло усмехнулся.

– Или я ошибаюсь? – продолжила я. – Может, тебе угодно, чтоб я начала отбиваться, кричать? Чтоб, как Орест, закатила истерику, а после ты вспоминал бы мои рыдания и корил бы себя за ужасный поступок?

Ты встряхнул головой, точно встревоженный конь.

– Да в своем ли ты уме?

Я рассмеялась.

– Стало быть, я права! Я для тебя уже превращаюсь в идею. В нелегкое решение, принятое великим правителем. Ну так не обольщайся. Трудным это решение сделалось только из-за тебя самого. А ведь нужно-то было всего лишь отречься от клятвы и пощадить мою жизнь.

– Тогда Менелай с Одиссеем повели бы войска на Микены. Разве не видишь? У меня нет выбора.

– А разве ты не видишь, что выбор здесь – вовсе не за тобой? Моя жизнь – не товар для мены. Как ею распорядиться, решать мне и только мне.

– Нет, ты не понимаешь…

– Отчего же, вполне понимаю: ты хочешь, чтоб я пожалела тебя перед смертью.

И тут в голове моей засвистел ветер. Полотнища шатра всколыхнулись. В воздух взвились песчинки. Пряди волос, выбившиеся из кос матери, затрепетали.

– Знаешь, отец, ведь я ни минуты не верила в то, что сказала Елена. Скажи, был он похож на Ореста? Был ли похож на Ореста мой старший единоутробный брат, которого ты насмерть расшиб о камни?

Ты полоснул непокорную дочь испепеляющим взглядом.

– Так-то ты молишь меня пощадить твою жизнь?

– Может быть, этого будет довольно?

Ответ я знала заранее, однако набрала полную грудь воздуха и…

– Не убивай меня.

Я позабыла, что такое мольба.

Когда от меня не осталось почти ничего, я обнаружила, что тот разговор с Еленой начал выглядеть совсем по-иному. Не отвлекаемая, не сбитая с толку собственным эго, я сосредоточилась на новых подробностях, увидела за ее словами новые побуждения. Может, я считала Елену кичливой лишь потому, что так о ней говорили все? Может, ее поведение – не бахвальство, а попросту честность?

В тот вечер, сидя под оливой, заметив, как я восхищаюсь чертами ее лица, Елена вздохнула. И я до сих пор видела в ее вздохе только гордыню. А что, если это была не гордыня – усталость? Что, если ей, смертельно уставшей на каждом шагу иметь дело с завистью и вожделением, просто хотелось чего-нибудь незатейливого – к примеру, взять племянницу за руку?

– Придет время, и ты тоже станешь красавицей.

Возможно, этим она старалась меня ободрить?

– Но не такой же прекрасной, как ты, – возразила я.

– Да, со мной в красоте не сравнится никто.

Голос ее звучал ровно… но каково это – когда все твои достоинства неизменно сводятся к одной непревзойденной красе?

Услышав от нее ужасные вещи об отце, я бросилась бежать и ворвалась в толпу в поисках матери. Занятая серьезным разговором с одной из спутниц Елены, мать даже не сдвинулась с места, когда я потащила ее в сторону. Только утерла мне слезы да велела найти Иамаса: пусть, дескать, мною займется он.

Лишь после того, как я, зарыдав в голос, рухнула к ее ногам, мать поняла, что дело куда серьезнее ссадины на коленке, обняла меня, помогла встать. От ее объятий веяло теплом и покоем. Уведя меня в свои комнаты, она спросила, что со мною стряслось.

В ответ я повторила слова Елены.

– Но это же неправда! – вскричала я. – А Елена хвастлива и зла. Зачем ей такое выдумывать? Она же все врет, правда?

– Конечно, врет, – подтвердила мать, рассеянно взъерошив мои волосы. – На такое злодейство не способен никто.

Укрыв меня одеялом до самого подбородка, она села рядом, принялась гладить меня по голове (о, мать моя, неужели ты в жизни не знала других способов утешения?). Так я и уснула, прильнув лбом к ее ладони.

Разбудили меня голоса, донесшиеся из коридора. Говорили так тихо, что ни слова не разобрать. Тогда я на цыпочках подкралась к дверям и прислушалась.

– Прости, – сказала Елена. Голос ее дрожал, словно от слез. – Я вовсе не хотела ее напугать.

– Однако же напугала. Теперь она безутешна. Думает, будто отец ее убивает младенцев.

– Но, Клитемнестра…

– Подобным рассказам в этом доме не место. Понять не могу, что на тебя нашло!

– Но он же убийца. Как ты только можешь видеть его рядом со своей милой малышкой? Я вот смотрю на нее, и всякий раз вспоминаю племянника. Агамемнон – чудовище, зверь. Он ведь убьет ее вмиг, если сочтет это выгодным. Как ты его к ней вообще подпускаешь?

– Он не причинит ей зла. Он ее отец.

– Клитемнестра, ей следовало об этом узнать.

– А вот это решать не тебе.

– А кому? Ты бережешь дочь от невеликой сиюминутной печали и думать не думаешь о том, что после он доведет ее до серьезной беды! Должен же хоть кто-нибудь о девочке позаботиться!

Мать понизила голос едва не до шепота:

– А может, ты просто нестерпимо завидуешь тому, что я и вправду способна сделать свою дочь счастливой?

Елена негромко, страдальчески застонала, зашуршала одеждами, двинулась прочь. Под утихающий вдалеке шорох ее шагов я поспешила назад, шмыгнула под материнское одеяло, закрыла глаза, но уснуть не смогла. Перед мысленным взором снова и снова возникало видение – твои руки в тот миг, когда ты ударил младенца о камни: пальцы красны от крови, ладони посинели от леденящего холода в сердце… Нет, оказаться правдой это никак не могло!

Призвав к себе двоих воинов, ты велел им отвести меня к Калханту. Один явился в ночных одеяниях, другой не надел ничего, кроме кирасы да шлема. Щеки их покрывал пушок клочковатых бород.

Мать тихонько заплакала.

Ты уходить не спешил.

– Поступить иначе я не могу.

– Вот как? – откликнулась я.

Воины подступили ближе. Ты негромко попросил их обойтись со мною помягче.

Мои чувства одно за другим уносились ввысь, таяли в небе, точно дым лагерных костров.

Первым исчез страх.

– Не тревожься, мать, – сказала я. – Я пойду с ними без принуждения. Ведь это всего лишь смерть.

Следом за страхом меня покинула грусть.

– Не горюй обо мне. Не обрезай волос. И другим женщинам в доме обрезать волосы не вели. Постарайся меня не оплакивать. Топчи одуванчики. Бегай вдоль реки. Накручивай ленты на пальцы.

За грустью улетучилось и сострадание.

– А ты, отец, подумай обо всех моих муках и увеличь их в тысячу крат. И, достигнув троянского берега, обрушь все их на женщин Трои. Пусть моя кровь станет предвестницей их бед. Пронзай их копьем, терзай их, топчи. Пусть матери их охрипнут от воплей, а старших братьев пусть расшибут о камни, точно грудных младенцев.

За состраданием ввысь унеслась любовь. Я повернулась к матери.

– Зачем ты меня сюда привезла? Ты видела, как он погубил твоего сына, и после этого позволяла мне держать его за руку! Отчего ты не вспомнила, кто он таков?

С этими словами я оттолкнула мать так, что та рухнула наземь, не устояв на ногах. Падая, она выронила Ореста. На миг перед моим мысленным взором возникли окровавленные пальцы и посиневшие ладони, но мать, извернувшись в воздухе, успела его подхватить.

Тем временем я позабыла, что такое смирение.

– Зачем ты написал это письмо? Неужто ты ценишь меня дешевле куска дерева, из которого сделан твой царский посох? Неужто отправиться в битву лучше, приятнее, чем жить дома? Пусть войско ведет Менелай. Пусть он ублагостит Артемиду кровью Гермионы. Если уж за возвращение Елены непременно нужно заплатить жизнью девы, то отчего б не пожертвовать ее же собственной дочерью? Неужто ты растил меня только затем, чтоб обменять повыгоднее? На богатого мужа, на влиятельных детей, на ветер, что унесет тебя за море? А ты, мать? Отчего ты не увела меня в холмы? Елена ушла! Елена бежала прочь! Отчего ты не последовала ее примеру?

Ты отдал приказ. Едва меня подхватили под локти, я утратила дар речи.

Твои воины повели меня через лагерь. По пути к храму нам заступил дорогу Ахиллес.

– Да, ты так же прекрасна, как и твоя тетушка, – сказал он.

Ветер моего беспамятства дунул ему навстречу, но Ахиллес без труда преодолел его натиск.

– Я передумал, – продолжил он. – Чтобы спокойно идти на смерть, нужно немалое мужество. Пожалуй, я не прочь взять тебя в жены. Поговори же со мной. Долго меня убеждать не придется. Скажи, для чего мне спасать твою жизнь?

Безгласная, я твердым шагом двинулась дальше.

Я позабыла тебя.

Омытую, надушенную благовониями, меня снова украсили теми же ароматными вещицами. Тут ко мне подошел ты.

– Ифигения, милая, если б я хоть как-нибудь мог этому помешать… но я не могу, пойми, не могу, – сказал ты, нежно коснувшись моей щеки.

Я покосилась на твои пальцы, уже не в силах с уверенностью вспомнить, что это.

– Да, Ифигения, я не имею на то никакого права, но все же пришел просить тебя о прощении. Сможешь ли ты простить мне содеянное?

Взор мой был пуст, брови нахмурены, тело омыто, подготовлено… «Кто ты такой?» – спрашивала моя плоть.

Меня повели в святилище Артемиды. Двор был усеян пышными кустами все тех же ароматных вещиц. Их листва трепетала, дрожала в потоках моего ветра. Доспехи дюжины воинов, пришедших полюбоваться началом желанной войны, ярко сверкали на солнце. Стоявший поодаль Иамас смотрел на меня глазами, полными слез.

Казалось, Калхант, двинувшийся ко мне, с трудом одолевает преграду встречного ветра. Одежды на нем вздулись парусом. Я тут же узнала и алые ленты его оголовья, и полуночную синь его глаз, и натянутую, безрадостную улыбку.

– Придет время, и ты тоже станешь красавицей, – сказала она.

«Но не такой же прекрасной, как ты».

– Да, со мной в красоте не сравнится никто.

Его дыхание отдавало протухшей рыбой… а может быть, рыбой несло от кого-то другого, из каких-то иных времен. В руке он держал изукрашенную самоцветами ветвь, но я-то знала: убьешь меня ты. Калхант, и Елена, и эта ветвь – всего лишь орудия.

Жрец поднял драгоценную ветвь вверх, к солнцу. Я даже не шелохнулась. Он провел ветвью поперек моего горла, и…

Тело мое позабыло само себя. Меня не стало.

Артемида поднесла меня к губам, будто сорванный одуванчик, и одним вздохом выдула из девичьей фигурки бушующий в сердце ветер.

Я умерла.

Что ж, испытай на себе мою силу! Вот я несусь через лагерь, опрокидывая шатры, будто ребенок – игрушки, подвернувшиеся под ноги. Внизу, подо мною, рокочут, уносятся вдаль огромные волны; любая утопит вас всех.

– Слишком силен! – кричит Менелай.

Ахиллес хлопает его по спине.

– Да, силен, сукин сын, но ничего – быстрей донесет нас до Трои!

Вот мать лежит среди обломков шатра и даже не думает подниматься. Рядом – Иамас, робко тянет ее за край одеяния, но мать только плачет, плачет навзрыд. Я чувствую вкус этих слез. Они становятся солью в токах моего ветра.

Орест хнычет, требуя внимания матери, тянется ртом к ее грудям, но мать не в силах утешить его, позволив припасть к сосцам. Я нежно ерошу его волосы, заключаю братишку в объятия прохладного вихря. Глаза Ореста округляются от испуга. Да, я люблю его, но могу только покрепче обнять – я ведь ветер.

Ахиллес, стоя в рост на носу корабля, похваляется тем, что сделает с жителями Трои. Менелай с хохотом вонзает в мое дуновение меч.

– А я насажу Париса на таран не хуже, чем он – Елену! – хвастает дядя.

Его хохоту вторит смех Одиссея.

А вот и ты, отец мой, стоишь в сторонке от остальных, лицом в сторону Трои. Я дую, вою, шепчу…

Поначалу ты улыбаешься, поворачиваешься к Калханту:

– И все это – моя дочь!

Жрец, поглощенный чисткой обагренного кровью кинжала, вздрагивает, поднимает взгляд.

– Что ты сказал?

Моя леденящая ярость хлещет тебя меж ушей. Твои щеки бледнеют, как полотно, ты зажимаешь уши ладонями, но мой голос – рев ветра, тебе его не заглушить.

Ты еще хочешь прощения, отец?

– Поднять паруса! – кричишь ты. – Сколько можно торчать в этой гавани?!

Я необъятна, неодолима. Моя мощь сокрушит вас всех, увлечет корабли на дно моря. Ваши трупы я вознесу к небесам, а после швырну о скалы.

Но нет, еще миг, и я снова беспомощна, вновь, как всегда, становлюсь заложницей чужой прихоти. Артемида легко, без труда, подчиняет мою неуемную ярость собственной воле. Чувствую, чувствую, как ее пальцы тянут меня назад, словно тетиву лука… Одним мощным, плавным движением направляет она стрелу ветра в твои паруса, и я безудержно, неумолимо несу тебя в сторону Трои.

Леда[36]

М. Рикерт

Яйца разбить не могу, не вспомнив о ней. Как же могла она так со мной поступить, как могла ты, прекрасная Леда, так обойтись со мной? Каждое утро я начинаю с омлета из трех яиц. Держу на ладони хрупкую сферу и вспоминаю выпуклость ее лона. Затем разбиваю яйцо о край миски. Пара осколков его скорлупы непременно падает в вязкий яичный белок, и я принимаюсь вылавливать их зубцами вилки, а они ускользают и ускользают. «Совсем как она», – неизменно думаю я. Но нет, на самом деле тут я неправ. Понять непостижимую Леду куда как труднее, чем выловить из миски эту чертову скорлупу.

Как любят прекрасную женщину? Я думал, будто мне это известно. Будто моей любви, моего обожания вполне довольно. Помню, когда она вдруг увлеклась стрекозами – серьги в виде стрекоз, простыни со стрекозами, абажуры со стрекозами, пижамы со стрекозами – мне эти стрекозы в скором времени поперек горла встали, но разве я ей хоть слово сказал? Разве сказал я ей: «Леда, у меня эти треклятые стрекозы уже в печенках сидят»? Нет, я об этом даже не заикнулся. Наоборот, заказал партию стрекозиных яиц. Яиц! Вообразите, какой насмешкой надо мной это сейчас выглядит! А после старательно следовал всем указаниям, да еще втайне от Леды – о, даже вспоминать больно, чему научил ее мой подарок… Одним словом, я, черт возьми, стал этим стрекозам второй мамашей. Держал их в озерной воде. Следил за температурой. А после, когда они вылупились из яиц, или из коконов, или как это там называется, продолжал тайно за ними ухаживать, а когда почти тысяча личинок, наконец, превратилась в стрекоз, всех спрятал в коробку и преподнес Леде. И попросил открыть побыстрее, иначе результат выйдет совсем не тот. Как взвились они в воздух – синие, серебристые, желто-зелено-пурпурные!.. Целая тысяча, и все для нее, а она захлопала васильковыми глазками, взглянула на меня, на тучу стрекоз в воздухе, а после – вот этого я никогда не забуду – сказала:

– Они не такие, как у нас на пижамах.

Ох, Леда! Моя Леда в саду, склонившаяся над летними розами, в шелковом кимоно (со стрекозами), а под ним – ничего… А я этак нежданно натыкаюсь на нее, замираю, гляжу – жена моя, и тут она поднимает взгляд, видит меня и прекрасно знает, что делает, распуская пояс, роняя кимоно наземь, а после вновь отворачиваясь да нагибаясь подрезать розы! Ха! Посреди грядки, посреди бела дня, посреди темной ночи – Леда моя всегда, неизменно прекрасна. Но вот…

Вот Леда входит на кухню. Под глазами чернеют круги, босые ноги опухли, живот далеко выдается вперед. Останавливается на пороге, смотрит, как я разбиваю яйца, кашляет, шаркая по полу, идет к кофеварке, наполняет кружку, сыплет в нее сахар, ложку за ложкой, целую гору. Как ни борюсь с собой, а порыва сдержать не могу – в конце концов, я, было дело, любил ее, и потому говорю:

– Он с кофеином.

Знаю, усталый взгляд ее васильковых глаз устремлен на меня, но той же любезностью отвечать не желаю и, безукоризненно верно работая кистью руки (о, что знает Леда о верной работе руками!) начинаю взбивать яйца в пену.

– Сколько раз тебе повторять, – говорит она, – это не та, не обычная беременность.

Я пожимаю плечами. Да, что мне об этом известно?

– Лебедь, – говорит Леда. – Яйцо…

Ага. Проделал он эту штуку со стрекозами – с тех пор я только о ней и слышу.

– Разве ты не знаешь, как я люблю тебя? – снова и снова заводит он одну и ту же волынку. – Разве не помнишь всех тех стрекоз?

Ага, помню, конечно, еще бы не помнить. И стрекоз в сахарнице, и стрекоз в банке с медом, и стрекоз, застрявших в москитной сетке, и стрекоз в волосах, и стрекоз на спине – лапки жесткие, цепкие, просто дрожь пробирает.

А лучше всего насчет этих стрекоз помню, что он так ничего и не понял. Он же, видите ли, убежден, будто ради меня все на свете следует менять к лучшему. Вот так он меня любит. Я это знаю, и знала давно, и проблемой никогда не считала: уж очень он был хорош в постели, и посреди грядки, и на кухонном столе – ну, не понимает, так что с того? А между тем пары симпатичных стрекоз-сережек да бус к ним хватило бы за глаза. Хотела б я жучков-паучков, так на себе бы их не носила. Одним словом, вот так мы все это время и жили, и то, что он малость глуповат, меня не волновало, но теперь – дело другое.

Вон, бьет эти яйца, будто в том есть какой-то высший смысл… но я так устала, что разбираться даже не пробую. Наливаю себе кофе, а он этак подчеркнуто на меня не глядит, бормочет, что кофе – с кофеином, и мне жуть как хочется вылить ему этот кофе на голову, однако я сдерживаюсь, ухожу в гостиную, усаживаюсь в глубокое зеленое кресло, заваленное грудой одеял, будто гнездышко, принимаюсь за кофе, любуюсь птицами за окном. Все тело ноет.

Надо бы от него уйти. Как он меня подвел… Пью кофе, пытаюсь не вспоминать. Крылья – о, крылья невероятной величины! Запах перьев. Острый клюв. Пронзительный крик. Быстрые-быстрые толчки… Прижимаю ладони к животу. Надо бы позвонить кому-нибудь, но после той, первой ночи, после того, первого телефонного звонка просто сил нет. С той ночи для меня началась совершенно другая жизнь. Я больше не прекрасна и не любима. Теперь мы друг другу чужие, и я совсем, совсем одна.

ПСИХОЛОГИЧЕСКАЯ ПОМОЩЬ ЖЕРТВАМ ИЗНАСИЛОВАНИЯ, «ГОРЯЧАЯ ЛИНИЯ»

– Я… я…

– Окей, вдохните поглубже и успокойтесь.

– Он… он…

– Да?

– Он…

– Да?

– Меня изнасиловали.

– Окей. Окей. Очень жаль. Хорошо, что вы позвонили сюда. Наш долг – помочь вам. Он рядом?

– Нет.

– Вы в безопасности?

– Что?

– С вами кто-нибудь есть?

– Да, муж, но…

– Муж сейчас с вами?

– Да, но…

– Если вы продиктуете адрес, я могу прислать к вам кого-нибудь.

– Я…

– Окей, вы плачете?

– Он…

– Да?

– Он меня изнасиловал.

– Ваш муж?

– Нет, нет. Муж мне не верит…

– Жаль. Очень, очень жаль.

– Но меня в самом деле…

– Понимаю. Понимаю. Окей, не могли бы вы назвать адрес?

– Лебедь.

– Что?

– Ужасный.

– Вы сказали «лебедь»?

– Я всю жизнь считала их такими красивыми…

– Лебедей?

– Да.

– Простите, но при чем здесь… э-э… лебеди?

– Я просто вышла на двор прогуляться: понимаете, луна сегодня такая милая… и тут он бросился на меня с неба.

– Лебедь?

– О, господи… да. Просто ужас.

– Мэм, вы хотите сказать, что изнасилованы лебедем, я правильно вас понимаю?

– Да. Думаю, опознать его я смогу.

– Не могли бы вы… не могли бы вы передать трубку мужу?

– Он мне не верит.

– Мне очень хотелось бы поговорить с ним.

– Я показала ему и перья, и следы от когтей. У меня все тело в красных рубцах и укусах, а он… знаете, что он думает?

– Мэм…

– Он думает, будто я обманываю. Будто сама, нарочно все это подстроила.

– Мэм, по-моему, вы не туда звоните. Вам нужна другая горячая линия.

– Вот и вы мне тоже не верите.

– Не сомневаюсь, вы пережили некую травму.

– Вы ведь не верите, что меня изнасиловал лебедь, так?

– Мэм, сейчас я продиктую номер, позвоните туда. Там вам непременно помогут.

– Ну нет, сомневаюсь. Похоже, все вокруг слишком любят птиц. Возможно, не ворон с голубыми сойками: все знают, что они крадут яйца и выклевывают мозг у птичек помельче, но лебедей – лебедей любят все, верно?

– Прошу вас, позвольте, я дам вам другой номер. Обратитесь туда.

– Похоже, это бессмысленно.

Да, помню, прекрасно помню этот звонок. Он до сих пор не дает мне покоя. Что же произошло с ней на самом деле? А может, это шутка была? Нам, знаете ли, звонят иногда телефонные шутники, но я лично представить себе не могу, что творится в голове человека, полагающего, будто звонить с подобными шуточками в службу помощи жертвам изнасилования – это смешно. В конце концов, если линия занята пустым разговором с телефонным хулиганом, до меня не дозвониться тем, кто действительно нуждается в помощи!

Что? Э-э… нет, ночь та была вполне спокойной. У нас тут, слава тебе, господи, не Нью-Йорк – в среднем, два, ну три изнасилования в год, не больше.

Так вот, она заявила, будто изнасилована лебедем. Легко ли в это поверить? Я вам скажу: не очень. Вот только не знаю… с тех самых пор мне все думается, что с этим звонком можно было разобраться лучшим образом, понимаете? Я ведь психолог, специалист, и потому гадаю: что же на самом деле произошло? Что мог символизировать этот лебедь? В традиционном понимании лебедь – прекрасная птица, ассоциирующаяся с волшебными сказками, невинностью и чистотой. Порой я даже сомневаюсь: действительно ли звонившая была изнасилована?

Что? Нет, не лебедем, разумеется! Я все же специалист-психолог, в сказки, знаете ли, не верю. Уж я-то реальность от игры воображения как-нибудь отличу. Это как раз мой профиль. Птицы женщин не насилуют. Но насилию женщины подвергаются. Вот я порой и думаю: возможно, насилие в самом деле произошло, да такое ужасное, что пострадавшая повредилась умом, оттого и цепляется за лебедя, крылатый символ целомудрия? Ну, то есть… не станем вдаваться в… э-э… живописные подробности, но какой величины может достигать половой орган лебедя?

Прошу прощения? Нет, разумеется, я вовсе не говорю, будто ужас жертвы насилия можно измерить величиной, так сказать, орудия преступления. Напомните еще раз, из какой вы газеты? Ну, ладно. Пожалуй, с меня ответов на вопросы довольно, а вот что можете сказать об этой девушке – то есть, женщине – вы?

ЖЕНЩИНА, НЕСУЩАЯ ЯЙЦА!

Доктора пункта неотложной помощи были удивлены и потрясены появлением на свет яйца в двадцать фунтов весом, снесенного женщиной, доставленной в приемный покой мужем в ночь с четверга на пятницу.

– С виду – беременность как беременность, – поведал нам Х. О. Маккилл, санитар приемного покоя. – Пациентка ничем не отличалась от любой другой беременной дамы. Разве что вела себя немного истеричнее прочих, про яйцо кричала, но на это, честно сказать, никто внимания не обратил. От дам, когда у них начинаются схватки, чего только не наслушаешься! Вдруг слышу, наш доктор Стивенс говорит: вызывайте, говорит, доктора Хогана, а доктор Хоган – он же городской ветеринар! Но вот подошел я поближе, пригляделся как следует, и точно: из дамы-то появляется не ребенок. Яйцо появляется, точно. Но тут сестра Хийт занавеску задернула, а я стою рядом с мужем и говорю ему: «Вам-то войти дозволено, это сестра Хийт только меня туда не пускает. Вы ведь муж, верно?» А он, бедняга, просто сам не свой. Ну да, как его в этом винить: не каждый же день твоя жена откладывает яйца весом по двадцать фунтов!

Слухи, будто эта женщина до сих пор находится в больнице, в отдельной палате, где все время сидит на снесенном яйце, лишь ненадолго сменяемая мужем, представители руководства больницы комментировать отказались. Однако лицо, пожелавшее остаться неизвестным, сообщает:

– Нам всем трепаться об этом запрещено. Я так и работу могу потерять. Но – да, она там, яйцо свое высиживает. И вот что я еще вам скажу: не очень-то эта дамочка жизни больничной рада, дома яйцо высиживать хочет, но доктора вокруг нее так и вьются, да только не думаю, будто из-за заботы о ней. Понимаете, о чем я? А вот о чем. Помните ту клонированную овцу? Ну, так женщина, несущая яйца, – это ж куда удивительнее! Вот попомните мое слово: начнут ее вскоре уламывать, чтоб еще раз такое проделала. А куда же это годится? Она ведь женщина, мамой готовится стать, а не зверушка из зоопарка! Только имени моего нигде не поминайте, окей? Я с работы вылететь не хочу.

Порой она засыпает прямо так, на яйце, моя Леда, прежде такая красавица… Отчего это с нею произошло? Отчего это случилось именно с нами? Отложив эту штуку, она снова стала легкой, как перышко. Поднимаю ее, укладываю на кровать. Леда моргает, открывает васильково-синие глаза.

– Яйцо, – говорит она, порываясь встать. – Мой малыш.

– Ч-ш-ш-ш, – отвечаю я, – ложись-ка, поспи. Я за тебя посижу.

Так я и делаю. Сажусь на это яйцо, хранящее тепло ее попки, что так похожа на перевернутое сердечко. Вспоминая, как я сжимал ее в ладонях и называл любимой своей валентинкой, я думаю: какой непривычной, странной кажется теперь жизнь! Все, что я знал о мире, перевернулось вверх дном…

Леда спит, тихонько похрапывает. Я осторожно ерзаю. Сидеть на яйце, надо сказать, довольно неудобно. Жена выглядит усталой даже во сне: вон, и вены под кожей синеют, и морщин на лице поприбавилось. Я ни минуты не верил, будто она изнасилована. Тем более лебедем. Не верил – и вот, на тебе, такой невероятный случай. Выходит, вся история – правда? Если так, здорово же я ее обидел. Смогу ли теперь загладить вину? Ну, а если нет, если она наставила мне рога (старомодное выражение, но в эту минуту отчего-то кажется самым уместным), то здорово же выставила меня на посмешище! Слышали бы вы ребят на работе. А женщины – те на меня только глаза таращат и вообще ни слова не говорят.

Снова мечтаю о ружье, которым так и не обзавелся. Направляю дуло в разные стороны. Иногда я – охотник в красном и черном, выслеживаю лебедей. Иногда прихожу с ружьем на работу и разношу весь офис шквалом свинца. Иногда целю в зеркало. Иногда – в васильково-синие глаза Леды. Нет, кричать она даже не думает. Теперь ей, похоже, плевать на все. Кроме яйца своего, конечно.

Поднимает меня с яйца, на кровать переносит…

– Яйцо. Мой малыш.

– Я за тебя посижу, – говорит он.

Так он и делает. Я погружаюсь в сон. Снятся мне белые перья, кружащие в воздухе. И распростертые крылья в небе. И бледная, как полотно, луна. И мои розы в саду, сомкнувшие лепестки до утра. Хлопанье крыльев. Огромная белая птица. Белое… Снится мне белизна. Белизна, пустота и безмолвие. Яйцо изнутри. Безупречный, совершенный мир.

Просыпаюсь и вижу: он добросовестно сидит на яйце.

– Ты плачешь? – говорю я.

– Да, – отвечает он, будто это жуть как благородно.

– Убирайся, – говорю ему. – Теперь я сяду сама.

– Тебе не интересно, отчего я плачу? – спрашивает он.

– Убирайся. Не хочу, чтоб ты заразил энергией своей тоски малыша: у него и без этого жизнь с самого начала пошла нелегко.

– Прости меня, Леда, – нудит он.

– Убирайся! – кричу. – Убирайся! Убирайся!

Он поднимается.

В палату врывается целая куча медиков.

– Оставьте нас! – кричу им.

Он поворачивается к больничной братии – щеки еще мокры от слез, но малость подсохли – и вновь начинает мямлить:

– Нам нужно побыть наедине…

– Нет! – обрываю его. – Ты тоже уйди! Оставьте нас с малышом одних! – кричу им и поднимаю яйцо.

Все хором ахают.

Яйцо тяжело, очень. Покрепче прижимаю его к груди.

– Ладно, – говорю, – забудьте. Уйду сама.

Эта сестра Хийт делает шаг ко мне, но доктор Хоган, ветеринар, поднимает руку, как полисмен у пешеходного перехода возле школы, и она останавливается.

– Нам вовсе ни к чему, чтоб она нанесла вред яйцу, – поясняет он.

Что и показывает, как мало все они понимают. Я? Нанести вред яйцу? Зачем бы? Там, внутри, мой малыш. Не винить же ребенка в поступках отца!

Все делают шаг назад. Даже муж. Чем демонстрирует, насколько его любовь не имеет со мной ничего общего. Похоже, предмет его любви – кто-то воображаемый. Кто-то настолько бесчувственный, что способен разбить, раздавить моего малыша всего лишь затем, чтоб подчеркнуть серьезность намерений.

Бережно прижимаю яйцо к груди и покидаю больницу. Но вот к встрече с фотографами я в эту минуту совсем не готова.

ЖЕНЩИНА-НЕСУШКА БЕЖИТ СО СНЕСЕННЫМ ЯЙЦОМ ИЗ БОЛЬНИЦЫ!

Эксклюзивные фото!

– Ну, я думала, они художники или еще кто-то вроде. И очень удивилась, узнав, что он – страховой агент. На самом деле, я вам мало что с уверенностью о них скажу. Дом их стоит на отшибе, в стороне от дороги, и большую часть года почти весь скрыт зеленью. Да и зимой я его видела только издали. На вид – симпатичный, вроде бунгало. Знакомая одной подруги однажды была там на каком-то празднике, еще при прежних хозяевах, и говорила, будто там просто очаровательно. Ну, а я сама лично с ними сталкивалась только раз, пару весен назад, у Флормины, в «Товарах для сада» – она там разглядывала розовые кусты. Помню встречу так ярко, потому что она – одна из самых красивых женщин, каких я только видела. Темно-синие глаза, вправду очень эффектные, светлая кожа, светлые волосы, фигурка точеная. Все вокруг на нее оборачивались. А увидела я эти фото – с трудом поверила, что это тот же человек. Что с ней стряслось? Выглядит перепуганной насмерть, верно ведь? Про яйцо ничего сказать не могу. С яйцом, по-моему, и так все очевидно. Не знаю, как ей удалось надуть докторов, но, разумеется, она его не откладывала. Она ведь обычная женщина. И, по всему видно, нуждается в помощи. Хорошо бы всем забыть об этом вздоре да просто помочь ей, чем нужно.

Домой его, когда вернулся, пришлось впустить: ведь я порой так устаю, что засыпаю, а, просыпаясь, вижу, что наполовину съехала с яйца. Вот я и впустила, заставив пообещать менять меня на яйце, а он снова заводит свое: «Леда, я люблю тебя», – но я это уже слышала, для него это больше ничего не значит. А он все нудит: «Леда, прошу, прости…» А я говорю: садись на яйцо. У меня, говорю, сил сейчас нет хоть кого-то прощать, и не знаю, найдутся ли в будущем. Поднимаюсь наверх, выглядываю в окно, вижу, сад весь зарос, и думаю: жалко-то как… хотя нет, «жалко» – это еще мягко сказано.

Мы с ним только-только отзанимались любовью, он, как всегда, уснул, а я решила прогуляться среди моих роз, под бледной полной луной, надела кимоно со стрекозами – шелк так на теле приятен, да и вообще ночь была замечательной, чуточку пахла розами, на сердце сделалось радостно… и тут с неба метнулся вниз этот лебедь. Вначале я приняла лебедя за добрый знак, предвещающий что-то хорошее, потому что ни разу еще не видала у себя в саду лебедей, и в полете их тоже не видела – тут-то он на меня и налетел. Даже не думала, что лебеди так тяжелы. Врезался он в меня, сбил с ног, а дальше – словами не описать: перья, крылья, когти, клюв… Я начала отбиваться, брыкаться, а сама думаю: с чего бы птице на меня нападать? Нет, вреда ему я причинять не хотела, просто старалась вырваться, а потом – господи, помилуй – почувствовала, как… Чувствовать – чувствую, а умом постичь не могу: лебедь? меня?.. Я его бью, царапаюсь, а он меня щиплет, полосует когтями, и крыльями все это время хлопает, и… И вот теперь люди об этом, обо мне, анекдоты сочиняют. Нет, я не дура, я знаю. И не рассказывайте, будто какой-то дамочке, с которой я в жизни не встречалась, меня жаль: она ведь не верит, что со мною на самом деле такое стряслось. Плевать мне на ее жалость. А когда муж твердит: прости да прости, – что с этим прикажете делать? Со мной случилось ужасное, а он, когда я больше всего в нем нуждалась, готовил на завтрак омлеты из трех яиц да раздумывал, с кем это я ему изменила. Значит, он сожалеет? Хорошо, и что с этим делать будет? Я о нем заботиться не могу. Все, что могу – позаботиться о себе самой и о малыше.

Да, и еще одно, раз уж у нас час откровений. Раз или два, в самом начале, мне приходило в голову: а не разбить ли яйцо? Как быть, если из него вдруг вылупится лебедь? Индейку на День благодарения из него приготовить? Да-да, порой и такие мысли меня посещают, и нечего ахать да взгляд отводить. Я не злодейка. Я – просто обычная женщина, с которой случилась беда, после чего я узнала о мире и о себе такое, чего, пожалуй, предпочла бы не знать. Но этому горю уже не помочь. Так вот, стою я в спальне, у окна, гляжу на гибнущий сад. Во что теперь верить? Даже не представляю…

Даже не представляю, что для нее сделать. Сижу на яйце, вспоминаю старые добрые времена. Леда смеется. Леда в саду. Леда танцует. Леда обнажена. Прекрасная, непревзойденная Леда… Вдруг – чувствую под собою движение, слышу стук. Замер, прислушиваюсь. Вот, снова!

– Леда! – кричу. – Леда!

Леда сбегает вниз. Откуда мог взяться этот халат? Я и не думал, что у нее такой есть. Синее махровое полотно, пестрящее пятнами кофе… Смотрит она на меня, глаза в обрамлении темных кругов круглы от страха.

– Что? – спрашивает.

– Малыш вот-вот на свет выберется, – шепчу я, соскальзывая с яйца.

Стоим бок о бок, не сводя глаз с содрогающегося яйца. Я еле дышу. Вот на одеяло падает осколок скорлупы, и я помимо собственной воли начинаю молиться. Молитва простейшая, самая распространенная. Прошу, пожалуйста…

Пожалуйста, пусть мой малыш не родится лебедем.

Он берет меня за руку. Я не возражаю. Первое человеческое прикосновение (кроме докторов, которые, думаю, в счет не идут) с той самой ночи, когда все это началось… Чувствую его пульс, тепло пальцев. Странное ощущение – приятное, незнакомое. И все бы хорошо, вот только не знаю, долго ли позволю этому продолжаться.

Смотрим мы, а яйцо снова вздрагивает, трескается, и мне кажется, будто стою я на самом краю чего-то огромного, вроде той белизны из снов. Все, все сейчас здесь – вся жизнь моя, вся любовь. Тот, кто выйдет наружу из скорлупы, либо столкнет, утопит меня в белизне, либо вознесет над ней, ввысь. Конечно, мне хочется воспарить в небеса, но сама я ничего не могу тут поделать…

И в этот миг вижу крохотный кулачок.

Высвобождаю руку из его пальцев, прикрываю ладонью рот. Только не крылья… только не крылья…

Васильковый глаз!

Замираю: вдруг, если хоть шевельнуться, мы провалимся в иную реальность?

Только не клюв, только не клюв… и тут, словно мир сделан из наших желаний, я вижу рот и смеюсь, но сразу же умолкаю: на одеяло падают еще несколько осколков скорлупы, а рядом с первым ртом возникает второй. Что это может значить?

Прошу, пожалуйста…

Даже не знаю, что и думать. Сказать откровенно, чувства я к этому яйцу испытывал двойственные. Противоречивые. Сидел на нем только ради нее. Но как только все это началось, меня охватил странный восторг, а после я малость занервничал: что же нас ждет? Что, если наш малыш родится птицей? Каково мне придется тогда? Ни о чем таком не задумываясь, я потянулся к ее руке. Сжал ее ладонь, будто ничего дурного между нами не произошло, и лишь после этого осознал, что мы с нею держимся за руки, и от счастья на минутку забыл о яйце.

Думаю, тот первый маленький кулачок оба мы восприняли с облегчением. Но я, разумеется, понимал: обольщаться рано. Ну, то есть, из яйца еще вполне мог вылупиться какой-нибудь пернатый человек или другой гибрид в том же роде.

Смогу ли я любить малыша? Да, эта мысль мне в голову приходила. Удастся ли мне полюбить плод такого ужасного деяния? Сказать откровенно, этого я не знал.

Стоило Леде высвободить руку, сердце защемило от тоски по ней. Тут мы увидели глаз – васильково-синий, совсем как у нее, и мне подумалось: если малыш будет похож на Леду, полюбить его я, определено, смогу. Но затем из-под скорлупы показался рот, а следом за ним – второй. «УРОД, – подумал я. Понимал: что так думать нельзя, однако подумал. – Ну вот, – думаю, – наш ребенок родится уродом».

В воображении немедля замелькали все эти картины: двуротый младенец у меня на руках, и отрастающие в период созревания перья, и долгие разговоры о «внутренней красоте», и прочие возможные следствия… Тогда я и понял, что полюбить нашего малыша – пусть даже с двумя ртами, пусть даже в перьях – я смогу. Понял и покосился на Леду.

Казалось, о судьбоносных переменах в моем сердце она даже не подозревала. Стояла себе рядом, в старом синем махровом халате с кофейными пятнами на груди, волосы спутаны, васильковые глаза округлились от страха, на лбу пролегли морщины, кулаки прижаты к губам… Мне захотелось сказать: «Ч-ш-ш-ш, не волнуйся. Все будет хорошо. Неважно, каков он окажется с виду», – но я не издал ни звука. Почему? Потому что осознал еще одну вещь: не мне, не мне учить ее любви. Что я могу рассказать о любви Леде – женщине, выносившей, отложившей эту штуковину, оградившей ее от бездушного любопытства врачей, принесшей домой, высиживавшей, пожертвовавшей ради заботы о ней заботой о собственной красоте. Нет, Леду я не научу ничему. Мне самому еще многому предстоит научиться.

И вот, когда скорлупа всерьез начала распадаться на части, я, наконец, поняла, что происходит. Пара ротиков. Пара кулачков. Две пары ножек. Две головы. И, слава богу, два – не одно – прекрасных в своем совершенстве тельца. Девочки. Пара малышек. Из сил выбились, плачут. Я подошла к ним, опустилась рядом на колени, а после просто принялась смахивать в сторону осколки скорлупы и эту клейкую жижу. Смотрю: глаза одной сини, как васильки, другая очень похожа на мужа… Выходит, в ту ночь я забеременела дважды – от мужа и от лебедя, и обе малышки на свой лад прекрасны, хотя, признаться, я заподозрила, что та, немного похожая на меня (в прежние времена, до всего этого), с возрастом превзойдет красотою сестру, и потому прижала ее к себе чуточку крепче: уж я-то знаю, как нелегко быть красавицей!

Муж наклоняется, помогает очистить малышек от скорлупы и клейкой пакости, вдвоем мы переносим их на тахту, я ложусь рядом, распоясываю халат, и слышу, как ахает муж – не знаю уж, от удовольствия, или от огорчения. «Да, мое тело так изменилось», – думаю я, поднося девочек к груди. Малышки припадают к соскам.

О, Леда, простишь ли ты меня? Доверишь ли мне наших девочек? Что, если я подведу, обижу и их? А может, все это – жуткое бремя обид, причиненных нами друг другу, – и есть любовь? Ах, если бы я мог любить тебя безупречно – любовью бога, не человека… Прости меня. Позволь мне любить тебя и детей. Прошу, позволь.

Жена впервые за многие месяцы улыбается, зевает, прикрывает прекрасные васильковые глаза, но тут же вздрагивает, поднимает веки, на лице ее отражается страх. Смотрит она на меня… да только меня ли видит? Смотрит, бормочет что-то – быть может, «лебедь», быть может, «свинья» – наверняка не скажу. Уверен я только в том, что люблю ее, что всегда любил ее, Леду. Всегда, всегда. Лежащую на тахте в залитом кофе махровом халате, дремлющую рядом с девочками, подставив лицо лучу солнца; с опаскою, неуверенно вышедшей в сад прополоть землю под розами… Я всегда буду любить тебя, Леда, любой – Леду среди грядок, Леду под солнцем, Леду, прикрывшую ладонью глаза, глядя в небо и вспоминая случившуюся с тобою беду – Леда моя всегда, неизменно прекрасна.

Сказание о странствующем рыцаре

Нил Гейман

Святой Грааль отыскала миссис Уайтекер. Под старым пальто на меху.

Каждый четверг, после обеда, миссис Уайтекер шла на почту за пенсией, хотя ноги ее были уже не теми, что прежде, а на обратном пути, по дороге домой, заворачивала в магазинчик «Оксфама»[37], порадовать себя каким-нибудь приятным пустячком.

Оксфамовский магазин торговал ношеной одеждой, всевозможными безделушками, мелочевкой да дребеденью, а еще множеством старых книг, дешевых изданий в мягких обложках – то бишь вещами, кем-либо пожертвованными, подержанным хламом, нередко из выморочного имущества[38]. Вся прибыль шла на благотворительность.

Ну а работали в магазине, как водится, волонтеры. Сегодня вахту отбывала Мари, слегка полноватая девица семнадцати лет, в мешковатом, пурпурного цвета джемпере, словно бы здесь же, на месте, и купленном.

Мари сидела за кассой с очередным номером «Современной женщины», заполняя тест-опросник «Раскрой тайны собственной личности», причем ежеминутно заглядывала на последнюю страницу, проверяла выводы, соответствующие вариантам А), Б) и В), и только потом решала, как ей отвечать на вопрос.

Миссис Уайтекер вяло, неторопливо двинулась по магазину.

Хм, чучело кобры не продали до сих пор… Эта кобра, злобно тараща стеклянные глазки на стойки с одеждой и витрину, битком набитую щербатым фарфором вперемежку с жеваными игрушками, пылилась здесь уже добрых полгода.

Проходя мимо, миссис Уайтекер погладила змею по головке.

На книжных полках она выбрала себе пару романов от «Миллс энд Бун» – «Порывы ее души» и «Непокой ее сердца», по шиллингу за штуку, вдумчиво пригляделась к бутылке из-под «Матеуш Розэ» с декоративным абажуром, однако решила, что поставить ее на самом-то деле и некуда, и отодвинула в сторону довольно потрепанное пальто на меху, жутко вонявшее нафталином.

Под пальто обнаружилась трость и покоробившаяся от влаги книга, «Романы и легенды о рыцарях» за авторством А. Р. Хоуп-Монкриффа, оцененная в пять пенсов. Рядом с той книгой и лежал на боку он, Святой Грааль. Основание кубка украшала небольшая, круглая бумажная наклейка с выведенной фломастером ценой: «30 п.».

Взяв запыленный серебряный кубок в руки, миссис Уайтекер поднесла находку поближе к толстым линзам очков.

– Милая вещица, – сообщила она Мари.

Та пожала плечами.

– На каминной полке чудесно будет смотреться.

Мари снова пожала плечами.

Миссис Уайтекер вручила Мари пятьдесят пенсов, получила с нее десять пенсов сдачи и пакет из бурой оберточной бумаги, чтоб положить в него Святой Грааль и книги. Затем она зашла в соседнюю мясную лавку, разжилась там великолепным кусочком печенки, ну а затем отправилась восвояси.

Изнутри кубок был покрыт толстым слоем красновато-бурой пыли. Аккуратнейшим образом отмыв ее, миссис Уайтекер на час оставила приобретение отмокать в теплой воде с добавлением чуточки уксуса.

После она до блеска отчистила кубок полиролью и водрузила на каминную полку в гостиной, между ушастым фарфоровым бассетом с печальным, проникновенным взглядом и фотопортретом покойного мужа, Генри, на фринтонском пляже, в 1953-м.

Да, вкус ее не подвел. Действительно, на каминной полке кубок смотрелся чудесно.

Ужинала она в тот вечер печенкой, жареной с луком в панировочных сухарях. Ужин тоже удался на славу.

Наутро настала пятница, а по пятницам миссис Уайтекер с миссис Гринберг поочередно ходили друг к дружке в гости. В ту пятницу миссис Уайтекер принимала миссис Гринберг у себя. Усевшись к столу, в гостиной, подруги принялись за чай с миндальным печеньем. Миссис Уайтекер положила в чашку кусочек сахара, а миссис Гринберг – толику подсластителя, который всегда носила при себе, в сумочке, в особом пластиковом контейнере.

– Милая вещица, – заметила миссис Гринберг, указывая на Грааль. – Что это?

– Это Священный Грааль, – пояснила миссис Уайтекер. – Чаша, из которой Иисус пил на Тайной вечере. А после, во время Распятия, в нее собрали Его драгоценную кровь – кровь из раны в боку, нанесенной копьем центуриона.

Миссис Гринберг – низенького роста иудейка, отнюдь не одобрявшая этакой антисанитарии – наморщила нос.

– Вот об этом я предпочла бы не знать, – сказала она, – но смотрится и впрямь очень мило. Наш Майрон, выиграв соревнования по плаванию, получил точно такую же чашу, только с его именем на боку.

– Как он? По-прежнему встречается с той девушкой, парикмахершей?

– С Бернис? О да. Они уж и о помолвке подумывают.

– Как мило, – сказала миссис Уайтекер, взяв с блюдца еще печеньице.

Печенье – небольшие коричневые кругляши, украшенные сверху миндалинками – миссис Гринберг пекла сама и каждую вторую пятницу приносила с собой.

За чаем поговорили о Майроне с Бернис, и о племяннике миссис Уайтекер Рональде (своих детей у нее не имелось), и об их общей подруге миссис Перкинс – та, бедная, угодила в больницу с переломом бедра.

Около полудня миссис Гринберг отправилась домой. Проводив гостью, миссис Уайтекер приготовила тосты с сыром, села за ленч, а после ленча, как всегда, приняла пилюли – белую, красную и пару маленьких, ярко-оранжевых.

Тут из прихожей донесся звонок.

Отворив двери, миссис Уайтекер увидела на крыльце молодого человека: длинные, по самые плечи, волосы светлы едва не до белизны, белый сюрко[39] поверх сверкающих серебром лат…

– Хелло, – сказал юноша.

– Хелло, – откликнулась миссис Уайтекер.

– Меня привел сюда рыцарский долг, – сообщил незнакомец.

– Очень мило, – уклончиво ответила миссис Уайтекер.

– Могу ли я войти? – спросил визитер.

Миссис Уайтекер покачала головой.

– Сожалею, но нет, – твердо сказала она.

– Мой долг – отыскать Святой Грааль, – пояснил юноша. – Он здесь?

– А есть ли при вас какое-нибудь удостоверение личности? – спросила миссис Уайтекер.

Уж ей-то было известно, сколь неразумно пожилой, одиноко живущей женщине впускать в дом неизвестно кого. Хорошо, если дело кончится только опустошенной сумочкой!

Юноша отошел назад, к калитке, ведущей в сад. Там, привязанный к ограде сада миссис Уайтекер, ждал его боевой конь – исполинский серый жеребец, огромный, точно шайрский тяжеловоз, голова гордо поднята, взгляд необычайно разумен… Пошарив в седельной сумке, рыцарь вернулся к крыльцу со свитком в руках.

Свиток за подписью Артура, короля всех бриттов, извещал всех и каждого, невзирая на титулы и положение, о том, что податель сего, рыцарь Круглого стола, именуемый Галахадом, отправляется в странствия с целью, вне всяких сомнений, высочайшей, праведнейшей и благороднейшей. Ниже имелся рисованный портрет юноши, весьма схожий с оригиналом.

Миссис Уайтекер удовлетворенно кивнула. Правда, она ожидала увидеть небольшую карточку с фото, но свиток выглядел куда как внушительнее.

– Пожалуй, вам лучше войти, – сказала она.

Оба прошли в кухню. Здесь миссис Уайтекер налила Галахаду чаю и пригласила его в гостиную.

Увидев на каминной полке Грааль, Галахад пал на колено и осторожно поставил чашку на красновато-коричневый домотканый ковер. Солнечный луч, проникавший внутрь сквозь сеточку занавесей, озарил золотым сиянием его исполненный благоговения лик, превратил волосы в серебристый ореол.

– Воистину, это чаша Грааля, – негромко проговорил он, трижды с невероятной быстротой моргнув светло-голубыми глазами, как будто сдерживал слезы, и склонив голову, точно в молитве.

Секунду помедлив, Галахад поднялся и повернулся к миссис Уайтекер.

– О, милосердная леди, хранительница Святыни Святынь, позволь же мне поскорее оставить твой дом с Благословенною Чашей, поскорей завершить свои странствия и исполнить обет.

– Простите? – недоуменно переспросила миссис Уайтекер.

Галахад шагнул к ней, бережно коснулся ее морщинистых пальцев.

– Мои поиски кончены, – объявил он. – Чаша Грааля наконец-то передо мной.

Миссис Уайтекер поджала губы.

– Будьте любезны поднять чашку с блюдцем, – сказала она.

Галахад с виноватым видом подобрал с ковра чашку.

– Ну, а Грааль, – продолжала миссис Уайтекер, – останется здесь. Тут, между собачкой и фото моего Генри, он как раз к месту.

– Тебе, верно, нужно золото? Я не ошибся? Леди, я принесу тебе золота, сколько захочешь…

– Нет, – отрезала миссис Уайтекер. – Благодарю вас, никакого золота мне не нужно. Я просто хочу оставить эту вещицу себе. Рада была познакомиться.

С этими словами она подтолкнула Галахада к парадной двери.

Рыцарский конь, склонив голову через ограду, в сад, пощипывал ее гладиолусы. Неподалеку, на мостовой, собралось около дюжины соседских детишек.

Галахад выудил из седельной сумки горсть кускового сахара и показал самому храброму из пострелят, как угостить им коня с раскрытой ладони. Дети захихикали. Одна из самых старших девочек погладила конскую морду.

Галахад ловко, изящно вскочил в седло, и конь рысцой понес рыцаря вдоль Готорн-Кресент.

Миссис Уайтекер провожала их взглядом, пока оба не скрылись из виду, вздохнула и вернулась в дом.

Уик-энд выдался тихим.

В субботу миссис Уайтекер села в автобус и поехала в Мэйрсфилд, навестить племянника Рональда с супругой, Эвфонией, и дочерьми, Диллиан и Клариссой. Смородинного пирога собственной выпечки им отвезла.

Воскресным утром миссис Уайтекер отправилась в церковь. Местный храм, церковь Иакова Младшего, на вкус миссис Уайтекер, отличалась малость чрезмерной непринужденностью: считайте-де, что вы не в церкви, считайте, что здесь на радость друг другу собираются друзья и единомышленники, – однако викарий, преподобный Бартоломью, ей нравился (разумеется, пока в самом деле не принимался играть на гитаре).

По окончании службы она было подумала, не сообщить ли преподобному о Святом Граале в собственной гостиной, но тут же решила: не стоит.

В понедельник миссис Уайтекер с самого утра трудилась в саду на заднем дворе. Верней, не в саду – на зеленном огородике, которым крайне гордилась: тут тебе и укроп, и вербена, и мята, и розмарин, и тимьян, и большущая грядка петрушки! В плотных зеленых садовых перчатках, присев на корточки, она выпалывала сорняки, а обобранных с растений слизней складывала в пластиковый мешочек.

Со слизнями миссис Уайтекер обходилась исключительно мягкосердечно: собрав, относила к дальнему краю садика, граничившего с линией железной дороги, и выбрасывала за ограду.

Едва она срезала пучок петрушки для салата, за спиной кашлянули. Позади стоял Галахад, рослый красавец в сияющих на утреннем солнце доспехах. В руках он держал нечто длинное, обернутое промасленной кожей.

– Я снова пришел к тебе, – объявил он.

– Хелло, – откликнулась миссис Уайтекер, довольно медленно разогнув поясницу, поднявшись на ноги и освободившись от садовых перчаток. – Ну что ж, раз уж вы здесь, займитесь-ка делом.

С этими словами она вручила визитеру полный слизней мешочек и велела высыпать содержимое за ограду на дальнем краю сада.

Так он и сделал.

Покончив с трудами, оба прошли на кухню.

– Чаю? А может быть, лимонаду? – спросила миссис Уайтекер.

– Того же, чего и тебе, – решил Галахад.

Миссис Уайтекер вынула из холодильника графин домашнего лимонада, отправила Галахада в сад, за веточкой мяты, выбрала пару высоких бокалов, тщательно вымыла мяту, бросила в каждый бокал по два-три листочка, а затем наполнила их лимонадом.

– А конь ваш ждет там, снаружи? – спросила она.

– О да. Его имя – Гризель.

– И путь ваш был, я полагаю, неблизок?

– Очень и очень неблизок.

– Понятно.

Вытащив из-под раковины синий пластмассовый тазик, миссис Уайтекер до половины наполнила его водой. Галахад отнес воду Гризелю, подождал, пока конь не напьется, и принес пустой тазик назад.

– Итак, – заговорила миссис Уайтекер, – вы, надо думать, опять за Граалем?

– Воистину, ибо я по-прежнему ищу Благословенную Чашу, – подтвердил Галахад, подняв с пола свой сверток, выложив его на скатерть и развернув. – И за нее предлагаю тебе вот это.

«Это» оказалось мечом с клинком почти четырех футов в длину. Вдоль лезвия тянулась изящная, затейливая вязь слов и знаков, рукоять была отделана золотом и серебром, а навершие ее – увенчано крупным драгоценным камнем.

– Очень мило, – с сомнением протянула миссис Уайтекер.

– Перед тобой, – пояснил Галахад, – славный меч Бальмунг, выкованный Виландом Кузнецом в незапамятные времена, брат столь же славного Фламберга. Вооруженный им непобедим в войнах, неуязвим на поле брани. Вооруженный им не способен ни на трусость, ни на бесчестие. Рукоять же его венчает зеленый яшмовый камень Биркон, оберегающий владельца от ядов, украдкой подлитых в вино или эль, а также от предательства со стороны друзей.

Миссис Уайтекер пригляделась к мечу попристальнее.

– Остер, должно быть, – заметила она, помолчав.

– Парящий волос на лету рассечет. Да что там волос – даже солнечный луч, – гордо заверил ее Галахад.

– Вот как? Тогда вам, пожалуй, лучше его убрать, – сказала миссис Уайтекер.

– Так ты не желаешь принять его?

Казалось, Галахад весьма разочарован.

– Нет, благодарю вас, – подтвердила миссис Уайтекер.

Тут ей пришло в голову, что покойному мужу, Генри, эта штуковина пришлась бы по душе. Генри непременно повесил бы ее на стене кабинета, рядом с чучелом пойманного в Шотландии карпа, и показывал всем посетителям.

Галахад завернул меч Бальмунг в промасленную кожу, перевязал сверток белым шнуром и уныло поник головой.

Миссис Уайтекер приготовила ему на дорожку сандвичей с огурцом и мягким сливочным сыром, обернутых жиростойкой вощеной бумагой, а для Гризеля дала яблоко. Похоже, угощением Галахад остался очень доволен.

Выйдя на крыльцо, миссис Уайтекер помахала обоим на прощание. А после обеда села в автобус и отправилась в больницу, навестить миссис Перкинс – та, бедная, по-прежнему мучилась там с переломом бедра. Ей миссис Уайтекер отвезла домашнего кекса с цукатами (вот только орехи из рецепта пришлось исключить: зубы у миссис Перкинс уже не те, что прежде).

Тем вечером она немножко посидела у телевизора и рано улеглась спать.

Во вторник в дверь позвонил почтальон. Миссис Уайтекер как раз поднялась наверх, слегка прибраться в каморке под стрехой, и медленно, осторожно спускаясь в прихожую, вовремя отпереть ему не поспела. Не дождавшись ее, почтальон оставил в дверях записку, где сообщал, что приносил ей посылку, но дома никого не застал.

Вздохнув, миссис Уайтекер спрятала записку в сумочку и отправилась на почту.

В посылке от племянницы Ширрел, из Сиднея, что в Австралии, оказались фотографические портреты ее мужа Уоллеса и дочерей, Дикси с Вайолет, а еще витая морская раковина, аккуратно обернутая ватой.

Затейливых раковин в спальне у миссис Уайтекер скопилось немало. Самую любимую – подарок сестры, Этель, умершей в 1983-м – украшал эмалевый пейзаж Багамских островов.

Уложив раковину и фотографии в хозяйственную сумку, миссис Уайтекер решила, раз уж все равно оказалась рядом, заглянуть по дороге домой и в магазинчик «Оксфама».

– Здрасте, миссис Уай, – приветствовала ее Мари.

Миссис Уайтекер изумленно подняла брови. Сегодня Мари подкрасила губы помадой (пожалуй, не самый подходящий для нее тон, да и нанесен не слишком умело, но ничего: придет время – научится), надела довольно нарядную юбку… Вот это прогресс так прогресс!

– О, хелло, дорогая, – ответила миссис Уайтекер.

– На прошлой неделе к нам заходил один человек, спрашивал о той купленной вами штуке. Небольшой такой, металлической, вроде кубка. Я ему и сказала, как вас найти. Вы ведь не в претензии, верно?

– Нет, дорогая, отнюдь не в претензии, – подтвердила миссис Уайтекер. – Он меня разыскал.

– Такой романтичный был, такой романтичный… Не мужчина – сказка, – с мечтательным вздохом сказала Мари. – Ох, я бы за ним приударила! Да еще конь у него белый, огромный, и все такое…

«Хм, и не сутулится больше, как прежде», – с одобрением отметила миссис Уайтекер.

На книжных полках она отыскала новый роман от «Миллс энд Бун», под названием «Величие ее страсти», хотя еще не закончила тех двух, купленных в прошлый раз. Затем миссис Уайтекер раскрыла те самые «Романы и легенды о рыцарях». От книги пахнуло плесенью. На самом верху первой страницы было аккуратно, красными чернилами, выведено: «EX LIBRIS[40] К. РЫБАКА».

Миссис Уайтекер вернула книгу на место.

Придя домой, она увидела ждущего ее Галахада: тот коротал время, катая соседских детишек на спине Гризеля вдоль улицы.

– Хорошо, что вы здесь, – сказала она. – Мне как раз нужно кое-что передвинуть.

Галахад послушно поднялся вслед за нею в каморку под стрехой и отодвинул в сторону все старые чемоданы, так что миссис Уайтекер сумела добраться до буфета в дальнем углу.

Сколько же на нем скопилось пыли!

Здесь, в этой каморке, миссис Уайтекер и продержала Галахада почти до самого вечера: гость двигал с места на место тяжести, а она занималась уборкой.

Щеку Галахада украшал свежий порез, одна из рук гнулась в локте с заметным трудом.

За уборкой они поболтали о том о сем. Миссис Уайтекер рассказала помощнику о покойном муже – о Генри, и о том, как страховка на случай его смерти позволила выкупить в полную собственность этот дом, и как ей достались все эти вещи – вот только оставить их, кроме Рональда, некому, а Рональд с женой старых вещей не любят. Рассказала, как познакомилась с Генри во время войны (он был патрульным ARP[41], а она постоянно забывала опускать шторы затемнения в кухне), и как ходила с ним на танцульки (шесть пенсов с носа за вход), и как они, когда война кончилась, отправились в Лондон, где она впервые в жизни попробовала вина.

В ответ Галахад рассказал миссис Уайтекер о своей матери Элейн, особе довольно взбалмошной, не слишком-то добронравной, да еще вроде ведьмы в придачу; и о деде своем, короле Пеллеасе, человеке, в общем и целом, хорошем, желающем только добра, но, мягко говоря, несколько нерешительном; и о собственной юности в замке Блиант, что на Беспечальном острове; и об отце, которого знал лишь под именем «Le Chevalier Mal Fet[42]», человеке, почти совершенно повредившемся умом, а на самом-то деле – Ланселоте Озерном, величайшем из рыцарей, только в чужом обличье и лишенном собственной воли; и о том, как сам Галахад юным оруженосцем жил в Камелоте.

К пяти часам дня миссис Уайтекер окинула взглядом каморку, решила, что обстановка заслуживает ее одобрения, отворила окно, чтобы проветрить комнату, отвела Галахада вниз, в кухню, и поставила на огонь чайник.

Галахад сел за кухонный стол, развязал вместительный кожаный кошель у пояса и извлек из него камень – круглый, белый, примерно с крикетный мячик величиной.

– Это тебе, госпожа, – сказал он. – Ты же отдай мне Чашу Грааля.

Миссис Уайтекер приняла камень, оказавшийся куда тяжелее, чем выглядел, и поднесла его к свету. Теплый на ощупь, в лучах предвечернего солнца камень отливал молочно-матовой белизной, а в глубине его словно бы поблескивали искорки серебра.

Прикосновение к камню навевало неожиданный, странный душевный покой. Нет, не покой… безмятежность – вот как это вернее всего назвать. Все заботы, все треволнения как рукою сняло.

Миссис Уайтекер нехотя положила камень на стол.

– Милая вещица, – сказала она.

– Предмет сей – Философский Камень, освещавший во тьме Ковчег праотца нашего Ноя, способный превращать металлы неблагородные в золото, а также имеющий некоторые иные чудесные свойства, – с гордостью пояснил ей Галахад. – И это не все. Вот что еще принес я тебе в придачу.

С этими словами он вытащил из кошеля яйцо и подал его миссис Уайтекер.

Яйцо… величиною с гусиное, на вид – глянцево-черное в малиновую и белую крапинку… Стоило коснуться его скорлупы, волосы на затылке поднялись дыбом. От яйца повеяло невообразимым жаром и невероятной свободой. Казалось, откуда-то издали доносится гудение пламени. На долю секунды миссис Уайтекер словно бы воспарила над миром, взвилась в небеса на огненных крыльях.

Покачав головой, она положила яйцо на стол, рядом с Философским Камнем.

– А это – Яйцо Феникса, – объяснил Галахад, – привезенное из земель далекой Аравии. Настанет день, и из него вылупится сама Птица Феникс, а когда придет срок, птица совьет гнездо из огня, снесет яйцо и умрет, чтоб возродиться в пламени – в огне утра новой эпохи.

– Так я и подумала, – сказала миссис Уайтекер.

– И, наконец, добрая леди, – продолжал Галахад, – я принес тебе вот что.

Снова порывшись в кошеле, он преподнес миссис Уайтекер третий дар. Дар оказался вырезанным из цельного рубина яблоком на янтарной веточке.

Миссис Уайтекер не без опаски взяла яблоко в руки. На ощупь оно оказалось обманчиво, неожиданно мягким: легкое прикосновение тут же повредило нежную кожуру, и пальцы миссис Уайтекер оросил рубиново-алый яблочный сок.

Кухня неуловимо, точно по волшебству, наполнилась ароматами даров лета – малины, персиков, земляники, красной смородины. Откуда-то из дальней дали послышались музыка и пение.

– Это – одно из драгоценных яблок Гесперид, – негромко сказал Галахад. – Откусишь раз – исцелишься от любой хвори или раны, как бы она ни была глубока, откусишь другой – вернешь себе прежнюю юность и красоту, а третий… третий же, говорят, дарует вечную жизнь.

Миссис Уайтекер слизнула с ладони липкий яблочный сок. На вкус он оказался, словно изысканное вино.

И тут ей на миг вспомнилось, каково это – быть молодой, крепкой и гибкой телом, способной на все, чего ни захочешь, бежать со всех ног по проселку ради одного только не слишком подобающего истинной леди наслаждения быстротой бега, видеть, как мужчины улыбаются ей просто оттого, что она – это она и счастлива быть собой…

Подняла миссис Уайтекер взгляд на сэра Галахада, достойнейшего из рыцарей, прекрасного, благородного юношу, сидящего за столом в ее кухоньке… да так и замерла.

– Все эти чудесные вещи я предлагаю тебе, – сказал Галахад. – Хотя раздобыть их было непросто.

Миссис Уайтекер отложила рубиновый плод на кухонный стол, окинула взглядом Философский Камень, Яйцо Птицы Феникс и Яблоко Жизни, а после вышла в гостиную и взглянула на каминную полку – на маленького фарфорового бассета, на Святой Грааль, и на черно-белый, почти сорок лет тому назад сделанный фотопортрет покойного мужа, Генри – гологрудого, улыбающегося, поедающего мороженое…

Услышав свисток кипящего чайника, она вернулась на кухню. Налила в фарфоровый заварочный чайничек чуточку кипятка, старательно ополоснула его изнутри, выплеснула воду. Всыпала внутрь две ложечки чайного листа, прибавила третью – на долю чайника, залила их остатками кипятка.

Молча проделав все это, миссис Уайтекер повернулась к Галахаду, устремила взгляд в глаза юноши.

– Яблоко уберите, – твердо сказала она. – Такие вещи не следует предлагать пожилым леди. Это, в конце концов, против приличий. Но…

Тут она сделала паузу, и, поразмыслив, продолжила:

– Но эти две вещицы я взять соглашусь. Эти чудесно украсят каминную полку. Две за одну – так оно будет по справедливости, или я уже ничего не понимаю в жизни.

Галахад просиял, спрятал рубиновое яблоко в поясной кошель, пал на колено и поцеловал руку хозяйки.

– Оставьте это, – велела миссис Уайтекер.

Достав из буфета свой самый лучший фарфор, сберегаемый только для самых особых случаев, она налила обоим чаю.

Чай пили молча, а, покончив с ним, отправились в гостиную.

Галахад, истово перекрестившись, снял с полки Святой Грааль. Миссис Уайтекер водрузила на место чаши Яйцо и Камень. Яйцо раз за разом падало набок – пришлось прислонить его к фарфоровому песику.

– В самом деле, чудесно смотрится, – подытожила миссис Уайтекер.

– Да, – согласился Галахад. – Смотрится просто чудесно.

– Позвольте, я покормлю вас на дорожку, – предложила миссис Уайтекер.

Галахад отрицательно покачал головой.

– Тогда кекса с цукатами с собой заверну. Сейчас вы, может быть, и не голодны, но спустя пару часов очень даже ему обрадуетесь. «Удобствами», вероятно, тоже воспользоваться не помешает. А Грааль дайте пока сюда, я его заверну.

Показав гостю небольшую уборную в конце коридора, миссис Уайтекер отнесла Грааль на кухню, отыскала в чулане старую рождественскую оберточную бумагу, как следует упаковала чашу и перевязала сверток бечевкой. Затем она отрезала большой кусок кекса и уложила его в бурый бумажный пакет, вместе с бананом и кусочком плавленого сыра в серебристой фольге.

Вскоре Галахад вернулся из уборной. Миссис Уайтекер вручила гостю бумажный пакет и сверток со Святым Граалем, поднялась на цыпочки и поцеловала его в щеку.

– Славный вы мальчик, – сказала она. – Смотрите же, берегите себя.

В ответ Галахад обнял ее, а она выпроводила его из кухни, сквозь черный ход, и захлопнула за ним дверь.

Под цокот копыт, донесшийся из-за окна, с Готорн-Кресент, она налила себе еще чаю и тихо заплакала, уткнувшись носом в бумажную салфетку.

В среду миссис Уайтекер весь день провела взаперти.

В четверг, как всегда, отправилась на почту, за пенсией, а после завернула в магазинчик «Оксфама».

Женщина за кассой оказалась ей незнакома.

– А где же Мари? – удивилась миссис Уайтекер.

Женщина за кассой – в опрятных, ухоженных сединах, в синих, украшенных стразами «остроухих» очках – пожала плечами и покачала головой.

– Ушла. Уехала с каким-то молодым человеком. На лошади, – сказала она, прищелкнув языком. – И о чем только думала, скажите на милость? Мне ведь после обеда в хитсфилдском магазине дежурить! Придется моему Джонни подменять меня здесь, пока не найдем ей замену.

– О-о, – протянула миссис Уайтекер. – Она нашла себе молодого человека? Как это мило!

– Для нее, может, и мило, – проворчала леди за кассой, – но кое-кто из нас после обеда должен дежурить в Хитфорде.

На полке в дальнем углу магазинчика обнаружился потускневший от времени серебристый сосуд с длинным носиком. Согласно бумажному ярлычку, наклеенному сбоку, оценен он был в шестьдесят пенсов, а выглядел, словно приплюснутый, продолговатый заварочный чайник.

Выбрав на книжных полках не читаный прежде роман от «Миллс энд Бун» под названием «Постоянство ее любви», миссис Уайтекер отнесла и сосуд, и книгу женщине за кассой.

– С вас шестьдесят пять пенсов, дорогая, – сказала та, разглядывая сосуд со всех сторон. Вдоль его круглого бока, от носика к изящно изогнутой ручке, тянулась цепочка угловатых китайских иероглифов. – Забавная древность, не так ли? Только сегодня утром получена. Наверное, масленка какая-нибудь.

– Нет, не масленка, – возразила миссис Уайтекер (что это, она знала точно). – Это лампа.

К ручке лампы было привязано коричневой бечевкой небольшое колечко – простенькое, безо всяких узоров.

– Хотя, – поразмыслив, решила миссис Уайтекер, – пожалуй, я возьму только книгу.

Заплатив за роман пять пенни, она вернула лампу на место, на полку в дальнем углу магазина.

«В конце концов, – рассуждала миссис Уайтекер по дороге домой, – поставить ее, кажется, все равно некуда».

Бог острова Ау[43]

Энн Леки

К берегам Ау Флот Безбожников завернул случайно. Флот этот являл собой разношерстное скопище изгоев со всех сторон света. Одни намеренно отреклись от любых богов, другие прогневали какого-то определенного бога, третьи, угождая одному из богов, навлекли на себя проклятие бога-соперника, но большинство составляли всего лишь потомки тех, кому некогда не посчастливилось, никакой иной жизни отродясь не видавшие.

Флот тот составляли шесть двухкорпусных лодок, окрещенных самыми разными именами на самых разных языках: «Птица Волн», «Рассекающий Воды», «О, Боги, Смилуйтесь», «Дыхание Звезд», «Праведная Месть» и «Ни Вода, Ни Земля». Последняя служила приютом человеку, волей божественного врага обреченному впредь жить, не находя себе места ни на земле, ни на воде. Два ее неглубоких корпуса и соединявшая их палуба были старательно устланы слоем земли, чтоб лодка, плавая по морю, соответствовала названию целиком. Долгие годы странствовали они по свету, гонимые врагами, нигде не имея друзей. Кто отважится дать им пристанище, рискуя навлечь на себя гнев богов? Кто, даже если того пожелает, сумеет их защитить?

Присутствие поблизости богов и расположение их духа изгои чувствовали острее всех прочих людей на свете – без этого им бы так долго не протянуть, и странную безжизненную пустоту вышних сфер почуяли еще до того, как на горизонте показалась островная гряда, тянувшаяся от большого острова, от острова Ау, к югу. С подобным им сталкиваться прежде не доводилось. Держа ухо востро, выжидая и наблюдая, флот двинулся вперед, и спустя пару дней общепризнанный вождь, человек по имени Стек, капитан «Праведной Мести», велел вознести самые нейтральные, самые непредвзятые молитвы да принести скромную жертву богам местных вод, кто бы они ни были таковы.

Вскоре после этого двенадцать человек бесследно исчезли в ночи. Больше их никто не видал. Разумеется, уцелевшие Безбожники сразу же поняли: это знак, и шестеро капитанов собрались на совет на борту «Ни Воды, Ни Земли».

Флот в это время шел мимо крохотного островка. Черные отвесные скалы берега с гнездами морских птиц на каждом выступе венчала корона зеленых трав. Ветер был холоден, а яркое солнце в безоблачном синем небе словно бы вовсе не согревало, и потому все шестеро тесно сгрудились вокруг жаровни на межкорпусной палубе.

– Что делать будем? – спросил Стек остальных пятерых, дождавшись, когда все устроятся поудобнее.

Как всякий Безбожник, был он жилист и мускулист, без капли жира под кожей. Долгая жизнь под открытым небом высветлила его темные волосы до рыжины, а кожа, какой бы оттенок ни придала ей судьба, потемнела от солнца. Взор его карих глаз мог показаться туманным, но, стоило ему заговорить, от видимой рассеянности не осталось ни следа.

– У меня уже есть кое-какие мысли, – продолжал он, – но лучше нам выслушать всех, ни единой возможности не упуская.

– Уходить надо, – сказал капитан «О, Боги, Смилуйтесь», плечистый, одноглазый и однорукий здоровяк с лицом, загрубевшим, точно седельная кожа. – Местный бог наверняка жутко капризен.

– А кто из богов не капризен? – возразил еще один из капитанов. – Давайте жертву ему принесем. Обильную, чтобы побольше еды, и пир на всех шести лодках закатим. И воззовем к «богу, покаравшему нас за недавнее прегрешение». Таким образом мы его, по крайней мере, ублагостим.

– Мысль твоя неплоха, – согласился Стек. – Мне это тоже на ум приходило. Вот только я еще не решил, что лучше – пир или, наоборот, аскеза какая-нибудь, вроде покаяния.

– Так, может, и то и другое? – предложил четвертый. – Сначала аскеза, а потом и пир.

– Да, это на все возможные случаи сгодится, – сказал Стек.

И все согласились с ним, кроме капитана «О, Боги, Смилуйтесь».

– Этот бог коварен и жаден. Хлеще всех остальных. Уж лучше попытать счастья в других водах.

Сказав так, от участия в выборе выражений и форм ритуалов он устранился – просто прикрыл единственный глаз да придвинулся поближе к жаровне.

Когда совет завершился и капитаны начали разъезжаться, Стек отвел его в сторону.

– Отчего ты сказал, будто местный бог коварен и жаден хлеще всех остальных?

– А отчего ты спрашиваешь об этом, когда совет уже кончен? – буркнул капитан «О, Боги, Смилуйтесь», сощурив единственный глаз.

Но Стек пререкаться не стал. Просто стоял да смотрел на него.

– Ну, хорошо, – уступил одноглазый. – Спроси себя о простой вещи: где все прочие боги? На весь флот не сыщется ни одного младенца, который не чуял бы разницы между этими водами и теми, что мы недавно покинули. Местный бог выжил отсюда всех остальных, а то и истребил. Он явно из тех богов, что не терпят жертв, принесенных не им. Но, в таком случае, зачем ему было дожидаться наших ошибок? Отчего бы сразу не ниспослать предостережение и таким образом не заручиться нашей покорностью? Выходит, гибель дюжины наших ему в радость, это уж точно. Дурак бы ты был, если б не понял этого сам, а я тебя никогда за дурака не держал.

– Я это понимаю, – подтвердил Стек. Без ровного нрава и недюжинного ума он нипочем не достиг бы вершины власти. – А еще понимаю, что благоволение бога, которому хватило могущества выжить из своих угодий всех остальных, нам вовсе не помешает.

– Верно, Стек, верно, но во что оно обойдется?

– Сделки с богами еще никогда не обходились нам даром, – напомнил Стек. – И ни разу еще мы не вели с ними дел по собственной воле. Любая утрата – и последняя тоже – не по сердцу никому, но выгод, что подворачиваются под руку, упускать нельзя. Сам знаешь: не в том мы положении.

– Я бросил сына тонуть в волнах, потому что не мог вернуться за ним, не подвергнув опасности лодку со всеми, кто на борту. Не думай, будто я говорю все это из сентиментальности.

Оба ненадолго умолкли.

– Я против власти твоей не пойду, – продолжал одноглазый, – но скажу так: ты совершаешь ошибку, которая может стоить жизни всем нам.

– Я высоко ценю твой совет, – сказал Стек, крепко стиснув плечо капитана «О, Боги, Смилуйтесь». – Об одном попрошу: не молчи. Почуешь недоброе – говори сразу. И сейчас, и в будущем.

С тем они и расстались, с тем и разъехались по лодкам.

За тысячу лет до всего этого жили в деревне Илу на острове Ау два брата, а звали их Этойе и Экуба. Родились они в один день, и, когда отец их умер, стало им непонятно: как же пожитки его разделить?

Отправились братья со спором своим к богу, что жил в пещере неподалеку от Илу. Пещера та вела в глубину склона горы, к исходящему паром, воняющему серой колодцу, и в прошлом тамошний бог нередко помогал людям добрым советом.

– Пускай Экуба делит наследство к своему удовольствию, – отвечал им бог. – И Этойе пускай себе долю выберет. Да пускай братья после от выбора своего не отказываются, не то ждут вас гибель и бедствия!

Но вместо того, чтобы устроить дележ по справедливости, Экуба зарыл самую завидную долю отцовских пожитков под кучей, на которую Этойе уж точно не польстится. Вскоре Этойе обман его разгадал, в гневе вытащил нож и ударил Экубу так, что тот рухнул с ног, обливаясь кровью. Подумав, что убил брата насмерть, Этойе взял челнок и бежал.

Самый дальний к югу от Ау остров в великом дыму и огне, окутанный тучами пепла, поднял над водой плечи и голову еще во времена прадеда Этойе. Но птицы сторонились его до сих пор, а потому подходящим для охоты местом остров тот не считался. Берега его были черны и отвесны, так что и причалить-то некуда, однако Этойе отыскал острый каменный выступ, привязал к нему челнок и вскарабкался по утесам наверх – туда, где сквозь пепел робко пробивались травы и мох, да исходил паром теплый источник. Больше на острове ничего интересного не оказалось.

Однако небо темнело к ночи, а податься Этойе было некуда, и потому уселся он у источника поразмыслить над собственным положением.

– Эх, Этойе, – сказал он себе, – доведет тебя твой гнев до погибели. Но… что тебе еще оставалось?

Сидел так Этойе, сидел, вдруг видит: летит над головой его птица, а в клюве рыбу несет. Выронит она рыбу – и, по крайней мере, спать без ужина не придется! Подумав так, Этойе поскорей отыскал рядом камень, да в птицу им и запустил.

Камень угодил в цель, и птица разжала клюв, вот только рыба упала не на слой пепла, а прямо в источник. Разглядеть ее и вытащить Этойе не смог, входить в незнакомые воды поостерегся, и потому снова сел размышлять о своей незавидной судьбе.

Посидел он так еще какое-то время, вдруг слышит: зовет его чей-то голос.

– Этойе, – шепчет, – Этойе!

Огляделся Этойе по сторонам, но никого не увидел.

А голос снова:

– Этойе!

На этот раз бросил Этойе взгляд на теплый источник, и видит: лежит на краю его рыба, наполовину высунувшись из воды.

– Это ты говоришь со мной, рыба? – спросил Этойе.

Выглядела она точь-в-точь как любая другая рыба – серебристая чешуя, плавники, бессмысленный взгляд…

– Говорю я, – отвечает рыба, – да только я не рыба.

– А с виду – совсем как рыба, – заметил Этойе.

– Я – бог этого острова, – все тем же жутковатым шепотом объявила рыба. – Но, чтоб говорить, нужен рот. Вот мне, волей-неволей, воспользоваться этой рыбой и пришлось: другого-то ничего под рукой не случилось.

– Тогда благодарю тебя, о, бог этого острова, как бы тебя ни звали, будь ты мужчина иль женщина, или и то и другое, или ни то ни другое, за гостеприимство. Правда, кроме благодарности, мне за него отплатить нечем.

– Вот о плате-то мне и захотелось поговорить. Не сослужить ли нам друг другу службу, не заключить ли союз?

– А на каких же условиях? – спросил Этойе, даже в таком отчаянном положении не забывавший: ведешь дело с богами – держи ухо востро.

– Я родился с этим островом, – отвечала рыба, – и вот теперь одинок. Все эти опоясанные скалами островки вокруг пробавляются случайными молитвами охотников. Все они безмолвны, и богов на них почти не осталось. На моих голых скалах нет птичьих гнезд, а значит, нет и охотников, и, скорее всего, на моем острове, как и на тех, остальных, никто никогда не поселится. Отвези меня на Ау, и я щедро тебя награжу.

– А вот это, боюсь, невозможно, – сознался Этойе и рассказал рыбе обо всем – о смерти отца, о хитрости брата, о собственном гневе и бегстве.

Но рыба не унималась:

– Отвези меня на Ау, – говорит.

И посулила Этойе: если-де он согласится, и принесет все нужные жертвы, и исполнит все требующиеся обряды, он, Этойе, станет на Ау первым и главным среди всех людей.

– Я сделаю тебя и твой род правителями всего Ау. Пообещаю окружить особой заботой тебя, и твоих потомков, и ваши судьбы, до тех пор, пока Ау высится над волнами!

– А вдруг высокая волна набежит?

– Ах, Этойе, ах ты хитрец прозорливый! Но я хитрить да обманывать не намерен. Давай скажем иначе: «До тех пор, пока хоть малая доля острова Ау высится над волнами». Будешь кормить меня досыта – мне наверняка хватит сил на все обещанное, и даже на большее.

– А-а, – смекает Этойе, – так тебе нужна кровь?

– Мне нужно, чтоб люди Ау славили одного меня и жертвы приносили одному мне. Провозгласи богом своих людей меня и только меня. Меня и только меня провозгласи богом Ау. Всякого же, кто с этим не согласится, объяви вне закона – их кровь и достанется мне.

– А что станет с уже живущими на Ау богами? С голоду они не помрут?

– А им сейчас много ли дела до того, что голоден ты? – спросила рыба.

– Да, тут ты прав.

И Этойе на время умолк.

– С твоей помощью, – продолжила рыба, – я вселюсь в любой принесенный тобою камень подходящей величины – тут, неподалеку, с десяток таких найдется. Его ты и отвезешь на Ау. А после принесешь жертву и из камня меня освободишь.

– Жертву? Какую же?

– Я слышу крики чаек над волнами. Они пролетали над Илу и рассказали мне, что брат твой не убит, а только ранен. Не приходило ли тебе в голову, насколько проще могла бы решиться загвоздка с вашим наследством, будь он мертв?

– Поразмыслить бы надо, – сказал на это Этойе.

– Разумеется. Только ты с размышлениями не затягивай. Рыбы этой надолго не хватит.

– Кстати о рыбе, – вспомнил Этойе. – Для разговора она непременно нужна тебе вся целиком? Я здорово проголодался, а на сытый желудок, уверен, и голова работает куда лучше.

– Забирай всю, – отвечала рыба. – А утром принеси к источнику новую. А еще лучше – птицу или тюленя. Рыбы, знаешь ли, для разговоров не приспособлены, и эта беседа довольно утомительна.

– Вот спасибо тебе! – воскликнул Этойе. – Такое здравомыслие очень меня обнадеживает. Тогда я посвящу рыбу сию тебе, предамся священной трапезе, а уж после нее как следует взвешу все тобой сказанное.

Так он, Этойе, и сделал.

За тысячу лет, истекшую после того, как Этойе заключил сделку с богом, деревня Илу стала городом Илу. Город раскинулся возле устья полноводного ледяного ручья, стремительно несшегося вниз, к морю, с ледника, укрывавшего вершину горы Муэу. Колодец в пещере на нижних склонах Муэу по-прежнему курился паром, но обитавший там бог давно молчал – то ли ушел куда, то ли и вовсе умер. За горой тянулись в глубину острова холодные высокогорные долины, пустынное царство застывшей лавы и льдов, куда никто не ходил.

Зеленые с бурым землянки Илу, сооруженные из дерна, камня и кож, тянулись к морскому берегу, к длинным рядам вешал для сушки рыбы – туда, где каждую ночь отдыхали дном кверху, чтоб утром снова выйти на промысел, байдары охотников, туда, где волны прибоя мерно качали вверх-вниз широкие полосы водорослей пополам с плавником. Центр города украшала Обитель Бога Ау, огромное здание из тесаных блоков черной лавы, вздымавшееся к небесам выше всех прочих домов.

В дни давнего прошлого любой мог устроить набег на чужую деревню, привести в Илу пленников и досыта накормить бога, приумножив свое богатство и славу. Целые деревни были истреблены до последнего жителя, если не припадали к стопам правителей Илу, объявив себя верными слугами бога Ау. Немало бедных, но смекалистых и отважных юношей нажили в те дни состояния. Однако теперь на Ау вне закона считались лишь те, кто совершил преступление, и только с десяток чиновников, унаследовавших право вершить суд от отцов, могли приносить богу человеческие жертвы. Других людей вне закона в окрестных землях попросту не осталось. В каждой деревне (городов, кроме Илу, на острове не было) свершали обряды только в честь бога Ау и приносили жертвы только ему одному.

Взамен народ Ау процветал. Все были здоровы и ели досыта. Тюлени, киты и рыба сами шли в руки охотников и рыбаков. Правда, с течением лет заметно увеличилось число преступлений, караемых смертью, но этого солидным, законопослушным гражданам, исправно славящим бога, опасаться не стоило.

Был в те времена на Ау человек по имени Ихак, а жил он в Обители Бога. Как и отец его, и отец его отца, Ихак принимал от поимщиков предназначенных в жертву богу преступников, а взамен выдавал им особые знаки – бирки в виде маленьких рыбок, вырезанных из вулканического стекла. В былые дни состоявший при этой должности пользовался немалым влиянием, но теперь она сделалась чисто ритуальной. Ростом Ихак был высок, сложением хил, лицом узок, ходил слегка сутулясь. С женой они прожили много лет, однако потомства на свет не произвели. Много раз Ихак жертвовал богу и рыбу, и собственную кровь, а однажды пожертвовал даже преступника, выкупленного у чиновника, с которым он вел дела, хотя это обошлось ему в немалую часть сбережений. Принося жертвы, он неизменно напоминал богу о собственном верном служении и о верном служении своих предков, а после нижайше, от всего сердца молил о ниспослании того единственного, чего ему не хватало для полного счастья. Во всем остальном жизни его можно было только позавидовать.

И вот однажды в Обитель Бога явились двое охотников, волоча за собой вереницу из дюжины израненных пленников. Привратник в изумлении разинул рот, погнал их прочь, но охотники уходить не желали. Странно одетые пленники, похоже, не понимали человеческой речи, а потому все вопросы о том, как они, связанные, окровавленные, оказались у врат Обители Бога Ау, остались без ответов.

Наконец к воротам вышел Провозвестник Воли Бога – человек сановный, осанистый, ни на минуту не забывавший о долге потомка самого Этойе, всем видом своим, от густых, вьющихся светлых волос до безупречных, без единой пылинки сапог тюленьей кожи, внушавший почтение. Казалось бы, человеку столь важному разбираться с парой простых охотников не по чину, однако, едва услышав, что происходит, Провозвестник тут же сообразил: дело нешуточное, – потому-то и вышел расспросить охотников сам.

– Откуда взялись эти люди?

– Вчера к островам подошли какие-то лодки, – отвечал первый охотник. – Большие, широкими помостами по две соединены, и… – тут он попробовал описать мачты и паруса чужих лодок, но только привел слушателей в замешательство. – И каждая – с кучей людей на борту. Встали на якоря и начали охоту на птиц. Мы с двоюродным братом последили за ними и поняли: не наши они, не с Ау.

– Откуда же они пришли, если не с Ау? – усомнился Провозвестник. Насколько он знал, кроме как с Ау, взяться им было неоткуда. – Прямо из глубины морской выпрыгнули – и лодки, и люди на них?

– Может быть, – сказал на это первый охотник, – богу Ау наскучило питаться одними преступниками?

– Может быть, – с едва уловимым ехидством добавил второй, – богу Ау угодно, чтоб всякий имел возможность добыть себе богатства и славу, как это было заведено в прежние времена?

Услышанное Провозвестника ничуть не обрадовало, и он, по примеру привратника, принялся расспрашивать пленников. Один из них заговорил (по крайней мере, попробовал), но с языком его что-то явно было не так – ни единого слова, только бессмысленное лопотание.

Тем временем у ворот собралось немало зевак, и кое-кто из них подтвердил рассказ охотников о странных лодках, бросивших якорь среди островов, и о странно одетых людях, пришедших на них. И, хотя этот обычай не соблюдался уже две с лишком сотни лет, сию минуту отыскать основания для отказа в его исполнении Провозвестник не мог, зато оснований для примерного наказания смутьянов в будущем, если из-за этого возникнут сложности, мог отыскать множество. Потому-то он, поразмыслив, и отправил охотников к Ихаку.

Ихак был изумлен не меньше всех остальных. Однако, не в пример остальным, ему хватило здравого смысла принять такой оборот событий с изрядной долей невозмутимости.

– Итак, э-э… хм, – сказал он, оглядывая пленных. – Кто из вас кого из них изловил?

– Мы трудились вдвоем, наравне, – отвечал первый охотник. – Значит, и заслуги нам делить поровну.

– Верно, – подтвердил второй.

– А-а, – протянул Ихак. – Понимаю.

С этим он оглядел вереницу пленников внимательнее.

– Ага. Хм… Так ты говоришь, всю дюжину вы изловили вдвоем и трудились на равных?

Оба охотника подтвердили его правоту.

– Итак… Выходит, вам полагается дюжина бирок, по шесть на брата. И отныне можете величать себя Воинами Ау.

– Жду не дождусь прогулки по рынку, – мечтательно вздохнул первый охотник. – Ох, погляжу, как у всех вокруг морды вытянутся!

– Да, а вот эта, что в тягости? Живот уже вон какой. Не следует ли посчитать ее за двоих?

– О, нет, – твердо ответил Ихак. – Как ни жаль, нет. В наставлениях об этом сказано вполне определенно. Так что… Но разве вам с этим не повезло? Как бы вы разделили тринадцать бирок без спора, м-м?

Вот так Ихак по всей форме, от имени бога, принял принесенную парой охотников жертву, вручил им заслуженные бирки, а после отправился рассказать обо всем жене.

В должное время родилась у них девочка, и Ихак известил всех о том, что жена его наконец-то произвела на свет дитя. Обнаружив себя в тягости, она очень удивилась, но тут ее можно было понять: ведь знаков непраздности она давным-давно не ждала. Вдобавок, о женщинах, не подозревавших о своем положении чуть не до последних минут, слыхивал каждый. Ясное дело: вот и жена Ихака – одна из таких.

По такому случаю Ихак устроил великий пир, за коим представил дочь друзьям и, не скупясь, отблагодарил бога Ау. Девочку он назвал Ифанеи – то есть «ниспосланной от бога».

Когда миновало время поста, бдений и умерщвления плоти, каждый из шестерых капитанов Флота Безбожников возглавил трапезу в честь «божества этих мест, покаравшего нас за недавнее прегрешение». День был пасмурно-сер, ветер с силой швырял в лица мелкие брызги затяжного дождя. Обитатели каждой из лодок, собравшись вместе на центральных палубах, возносили хвалы местному богу – сильнейшему, милосерднейшему, полноправному и единственному владыке сих островов и окрестных морей.

– Жаждем услышать волю твою! – кричали Безбожники, из осторожности ни о чем более не прося и аккуратно воздерживаясь от каких-либо обещаний, в то время как капитаны лили в воду собственную кровь.

Затем Стек с перевязанной раной уселся за трапезу, и его люди вокруг принялись есть, с каждым куском славя великодушную щедрость неведомого бога. Сам Стек был не особенно голоден, но знал: ради своих людей, да еще после кровопотери, поесть необходимо, и потому постарался от остальных не отстать.

Безбожники жутко страдали от холода, каждый скорбел о гибели двенадцати товарищей, а аскеза только усугубила их горе. Однако за трапезой, невзирая на тучи, и дождь, и сомнения в собственном будущем, общее настроение мало-помалу начало подниматься. А почему бы и нет, если перед тобою – обильное угощение, приготовленное самым изысканным образом (насколько, разумеется, обстоятельства позволяют)? Улыбки и смех начались с притворства, но, как нередко случается, вскоре и чувства начали хоть немного, да совпадать с действиями. Правда, сам Стек заставить себя улыбнуться не мог, однако радости Безбожников был искренне рад.

– В крайнем случае, – крикнул капитан «О, Боги, Смилуйтесь» со своей палубы, – погибнем на сытое брюхо!

– Слова твои мудры, как всегда, – откликнулся Стек с горькой усмешкой на губах.

Мало-помалу трапеза подошла к концу, и Безбожники принялись убирать недоеденное угощение. Стек, погруженный в раздумья, сидел под единственным прямым парусом своей лодки, привалившись спиною к мачте. Тем временем люди вернулись к обычным, повседневным делам, и вот, к концу дня, ветер разогнал тучи над западным горизонтом, расчистив полосу небесной синевы, плавно переходящей в зеленый с оранжевым, а лучи заходящего солнца окрасили волны россыпью золотистых бликов. Все краски, потускневшие под пеленой серых туч, словно бы разом набрали силы: изумрудная зелень венчавшей остров травы, побуревшие доски палубного настила, ветхий парус цвета спелой пшеницы, розовый пласт тюленьего жира, уносимый коком на камбуз, засияли россыпью самоцветов. Солнце клонилось ниже и ниже, а Стек все сидел у мачты, задумчиво глядя вдаль.

Когда солнце почти скрылось за горизонтом, Стек вдруг вскочил и подозвал к себе одного из детишек.

– Отправляйся на «О, Боги, Смилуйтесь», – велел он, – да поскорее. Передай капитану: пусть держится начеку: у меня мурашки по коже, а в воздухе веет какой-то жутью. Еще скажи: пусть он передаст мое предупреждение дальше.

– Да, я тоже чувствую, – подтвердил мальчуган.

Но не успел он и шагу ступить, как все прочие капитаны тоже вышли на палубы собственных кораблей: очевидно, в дурных предчувствиях Стек оказался не одинок. Все работы на лодках разом прекратились. Безбожников охватил страх.

– Не трусь, ребята, – сказал Стек. – Если сейчас и погибнем, всем нашим бедам конец. Если останемся живы – тем более не о чем горевать. Как бы ни обернулось, сделаем все, что сумеем. Мы с вами всегда встречали свою судьбу лицом к лицу, и сегодня спины ей не покажем!

Все замерли в ожидании. Вдруг за самой кормой взвился к небу мощный фонтан; за ним, извиваясь в воздухе, из моря поднялось мертвенно-бледное щупальце. Змеею скользнув вдоль палубы, щупальце глухо шлепнуло по основанию мачты и обхватило ее в том самом месте, где минуту назад сидел погруженный в раздумья Стек. Корма лодки резко качнулась книзу.

– Черпай! – крикнул Стек.

Безбожники в тот же миг бросились к черпакам. Кому черпаков не хватало, поспешили на нос, чтобы уравновесить судно, а также из страха перед блестящими, студенистыми щупальцами, поднявшимися над водой вслед за первым, обвившим, ухватившим лодку с другой стороны. Видя все это, команды других лодок дружно пригнулись к самым ширстрекам[44], завопили от ужаса.

Тут за кормой раздалось странное бульканье, сложившееся в журчащий, клокочущий оклик:

– Стек!

– Не отвечай! – вскричал один из Безбожников.

Но Стек невозмутимо, как можно тверже ступая по накренившейся палубе, осторожно перешагивая присосавшиеся к настилу щупальца, двинулся к корме. Вся команда его, кроме черпальщиков, замерла без движения, не смея даже перевести дух. Наблюдавшие с других лодок умолкли.

Остановившись у края палубы, Стек склонился над леером и взглянул вниз. Из волн на него взирал огромный серебристо-черный глаз величиною не меньше его собственной головы. От окружавшей глаз белой плоти тянулись в стороны щупальца, удерживавшие лодку Стека, а посреди них торчал клюв наподобие птичьего.

– Стек! – вновь пробулькала тварь.

– Я здесь, – отвечал Стек. – Чего ты от меня хочешь?

– Вот-вот, о наших с тобою желаниях давай и поговорим, – пробурлило морское чудище. – Союз принесет выгоды нам обоим.

– Объяснись.

– А ты немногословен. Кое-кто счел бы это непочтением, но я отнесу твою резкость на счет дурного обхождения со стороны других богов. Или, может, на счет твоей несравненной храбрости – если так, я буду этому рад.

Правду сказать, Стек не смел шевельнуться – только б не задрожать и тем не выдать своего страха. Он знал: в эту минуту от самого незначительного его поступка зависит судьба и жизнь каждого во всем флоте, и изо всех сил старался не допустить дрожи даже в голосе.

– Ты весьма великодушен. Я жду твоих объяснений.

Тварь протяжно взбурлила, ни слова не говоря. Казалось, она задумалась.

– Что ж, объясню. Тысячу лет назад, на том самом острове, который сейчас перед тобой, я заключил сделку с человеком. С жителем Ау.

– Ау – это самый большой остров гряды?

– Да. Я пообещал, что человек этот и все его потомки будут править Ау, если только согласятся приносить мне надлежащие жертвы, а в обрядах да молитвах из всех богов славить одного лишь меня. Они условия сделки блюдут. Я – тоже.

– Мы под условия вашей сделки не подпадаем, – заметил Стек.

– В некотором смысле подпадаете. По уговору, мне в жертву положено приносить людей, объявленных вне закона. Вначале вне закона считался любой, не желавший ограничиться поклонением мне. Теперь на Ау таковых не осталось, и мне в жертву приносят только убийц, разбойников, да самых разных мелких преступников.

– Начинаю понимать, – сказал Стек. – Мы принесли жертву, которую можно счесть жертвой какому-либо другому богу, и стали подходящей добычей для твоего алтаря.

– Именно так, – пробулькало чудище. – Но впредь ты этого не допустишь?

– Знай я обо всем наперед, и первого случая бы не допустил, – не без горечи в голосе заметил Стек.

– Ладно, неважно, – объявила тварь, таращась на Стека немигающим взглядом. – Друг друга мы в тот день еще не знали, а что было – то быльем поросло. Кроме того, я предлагаю тебе такое, о чем ты, думаю, и мечтать не дерзал.

– А именно?

– Себя самого. Прежняя сделка мне разонравилась. Скажу прямо: я амбициозен. Я замышлял, получив безраздельную власть над Ау, расширить влияние далее. Но, покорив собственный остров, жители Илу оказались не склонны отправиться дальше и устроили все так, чтобы этого не потребовалось. А вот вы, не в пример им, странствуете по всему свету.

Казалось, в эту минуту ветер, и без того ледяной, сделался холоднее прежнего.

– Но ты накрепко связан договором с жителями Ау, – напомнил Стек.

– Свои пределы и у этого договора имеются.

– Как, несомненно, и у будущего договора с нами.

– А ты прозорливей, чем этот Этойе из Илу, – пробулькала тварь. – И людям твоим не в новинку сохранять за собой все возможные преимущества, имея дело с богами. Так что друг другу мы подойдем.

На это Стек не ответил ни словом.

– Жертвы, полученные за тысячу лет, придали мне сил, – проклокотал бог Ау. – Разве вы не бежите от всех на свете богов? Разве все остальные народы не гонят вас прочь? Возьмите меня себе в боги, и будете отомщены. Возьмите меня себе в боги, и ваши дети будут здоровы, а не голодны и больны, как сейчас – вижу, среди них таких много. Всем вашим страхам, всем вашим скитаниям настанет конец, и будете вы править всеми народами мира.

– И какова же цена?

– Та же, какую потребовал я от Этойе: все ваши обряды и жертвы. Кровь тех, кто не откажется приносить жертвы другим богам, оросит мой алтарь.

– А когда таковых более не останется?

– Э-э, – пробулькало чудище, – до этого дня еще далеко, а когда он настанет, я более не потребую человеческих жертв.

– Каким в точности был твой уговор с Этойе из Илу?

– До тех пор, пока хоть малая доля острова Ау высится над волнами, Этойе и его потомки будут править всем островом, а всех, принявших условия договора, я буду оберегать и окружу особой заботой. Взамен люди Ау должны приносить на алтарь мой угодные мне жертвы, исполнять предписанные мною обряды и никаким прочим богам ни при каких условиях не поклоняться.

– А мы войдем в этот же уговор, или заключим с тобой новый?

– Мы с вами заключим новый уговор, отдельный от моего соглашения с Ау.

К этому времени солнце скрылось за горизонтом. Затянутая тучами, восточная часть небосвода почернела, тело чудища под водой замерцало фосфорической голубизной. Стек пару минут помолчал, глядя в волны.

– Мы – народ осторожный, – сказал он, наконец раскрыв рот. – Я должен обсудить все это со своими людьми.

– Разумеется.

– Давай же сейчас не будем связывать себя долгосрочными обязательствами, но согласимся вот на чем. В границах твоих земель мы не приносим жертв и не поклоняемся никаким иным богам, а ты не требуешь нашей крови на свой алтарь.

– Вполне разумно, – проклокотал бог Ау. – Вдобавок это даст обеим сторонам возможность продемонстрировать добрую волю.

– Рад твоей щедрости, – сказал Стек. – Чтоб выбрать наилучший курс, нам нужно время. Спешить в подобных вещах неразумно.

– Думайте, сколько понадобится. Я никуда не спешу. Вдобавок до заключения договора с вами мне нужно завершить кое-какие дела. И это может затянуться.

– Надолго ли? Конечно, мы живем в море, однако должны довольно часто приставать к берегу – пополнить запасы пресной воды, купить или собрать то, что необходимо, наконец, лодки в порядок привести.

– Берите себе тот остров, что перед тобой, и еще два к северу от него. На всех трех имеются родники, а я присмотрю, чтоб охотники с Ау вас там не тревожили.

– Что ж, хорошо. Каким именем тебя надлежит называть?

– Пока что зовите меня богом Ау.

– Но у тебя наверняка есть и другое имя.

– «Бог Ау» вполне подойдет. В будущем мы еще побеседуем. А до того можете не сомневаться: пока вы поклоняетесь только мне, никакие опасности вам не грозят.

Тут обвивавшее мачту щупальце обмякло, и вся масса щупалец соскользнула в воду. Голубое сияние начало меркнуть, пока почти не угасло, огромный глаз бессмысленно уставился в небо.

– Сдохло, – подытожил Стек и вновь подозвал к себе одного из детишек. – Передай на остальные лодки: сегодня ночью собираемся на совет, укрывшись под пологом правого корпуса «Ни Воды, Ни Земли». Вели ее капитану закрепить полог понадежнее. Чтобы ни птица, ни рыба нас не сумела подслушать.

Отослав мальчишку, он обратился к команде:

– Цепляйте тушу, пока волнами не унесло. Ее мяса хватит для всех на неделю, за что мы с вами бога Ау и возблагодарим.

Но мясо – может, из-за одержимости морской твари богом, а может, такой уж она уродилась – оказалось горьким до несъедобности, и Безбожники, едва распробовав новое кушанье, без остатка вышвырнули его за борт.

И Ихак, и жена его Ифанеи очень любили, так что жилось девочке счастливо. Вот только красотой она не блистала: невысока, широка в кости, прямые темные волосы гладки, точно мокрые водоросли. Вдобавок на отца она не походила настолько, что некоторые начали было отпускать на сей счет обидные замечания. Однако Ихак часто говорил:

– А-а, да, на меня она вправду совсем не похожа. Зато как две капли воды похожа на мою покойную матушку, от этого-то я и люблю ее особенно крепко.

Действительно, в дочери он просто души не чаял, а его пресловутой матушки в Обители Бога не помнил никто, и мало-помалу вид Ихака, идущего куда-нибудь, бережно сжимая в ладони ручку маленькой Ифанеи, сделался настолько привычным, настолько обыкновенным, что только диву даешься: как людям могло прийти в голову, будто девочка – не от него?

Мать Ифанеи умерла, когда той сравнялось четырнадцать, а к ее шестнадцатилетию состарился, одряхлел и Ихак. Тем временем Провозвестник начал оказывать Ифанеи мелкие знаки внимания. Узнав об этом, Ихак призвал Ифанеи к своему скорбному ложу для серьезного разговора.

– Итак, – начал он (голос – чуть громче дыхания), – хочешь ли ты стать женой Провозвестника Воли Бога?

– Да ведь он только на наследство и зарится, – откликнулась Ифанеи, опустившись у ложа отца на колени и взяв отца за руку.

Пальцы Ихака стали тонкими, невесомыми, хрупкими, точно птичьи косточки. Тело его таяло, словно снег в лучах солнца. В неверных, дрожащих отсветах единственного жирника Ихак казался совершенно бесплотным: того и гляди любое негромкое слово, любой неосторожный вздох сдует, унесет его прочь – разве что согревающее отца одеяло из шкур тому помешает.

– А-а, – еле слышно вздохнул он. – Но ведь когда-нибудь тебе потребуется выйти замуж, и человек, наделенный властью богом Ау, – не худший из женихов.

Уголки губ Ифанеи опустились книзу.

– Как посмотреть, – возразила она. – Одна жена у него уже есть. Она красива, горда, делить внимание мужа ни с кем не захочет… хотя на этот счет ей слишком тревожиться ни к чему. Обо мне, в лучшем случае, сразу же после свадьбы и позабудут.

Ихак залился натужным, беззвучным смехом.

– Мы с тобой думаем одинаково. А спросил я об этом только затем, чтобы всем, чем сумею, помочь тебе залучить его в мужья, если вдруг ты согласна смириться с этаким будущим. Хм-м… Но ты не согласна, а, стало быть, нам нужно строить другие планы.

Надо сказать, Ихак был куда проницательнее, чем о нем думали. Едва сообразив, что иного потомства, кроме единственной дочери, бог ему уже не пошлет, он припрятал часть сбережений – тюленьих кож и лезвий из вулканического стекла, самых ценных на Ау вещей – в местах, не известных кроме него никому. Он видел, как недовольна верхушка острова внезапным возвышением двоих из охотников, и понимал, что Провозвестник непременно постарался бы упразднить этот обычай, если б не опасался гнева простого народа. Однако охота на чужаков никому больше удачи не принесла, и все надежды других охотников на богатство и славу обернулись пустыми мечтами. Но миновавшая угроза в один прекрасный день могла снова поднять голову, а потому Ихак ни минуты не сомневался, что его должность отойдет в небытие вместе с ним. Понимал он и то, что Провозвестник не побоится трудностей, даже довольно серьезных – лишь бы наложить лапу на наследство Ифанеи.

Поразмыслил Ихак обо всем этом и кое-что придумал.

На следующий же день после Ихаковых похорон, когда Ифанеи – волосы распущены, лицо в знак скорби измазано пеплом – безмолвно, скрестив под собою ноги, сидела на холодном каменном полу своих комнат, к ней заглянул Провозвестник.

– Ифанеи, – объявил он, – я говорил с богом. Отныне должность отца твоего упразднена. Удивляться тут нечему: кабы богу было угодно ее сохранить, он непременно ниспослал бы Ихаку наследника, способного заменить его.

Ифанеи прекрасно знала, что в подобные пустяки бог отроду не вникал – до тех пор, пока жертвы на алтарь поступают без перебоев. На Провозвестника она даже не взглянула и, не сводя глаз с пола, негромко, будто сквозь слезы, ответила:

– На все воля бога.

– Бедная Ифанеи! – продолжал Провозвестник. – Все мы скорбим о смерти твоего отца, но твоя скорбь, несомненно, много сильнее. Какое счастье, что рядом с тобою – родня, которая о тебе позаботится!

На это Ифанеи не ответила ничего.

– Не забывай: я тоже тебе не чужой и очень тебя уважаю.

Но Ифанеи по-прежнему не отвечала ни словом.

– Очаровательная Ифанеи! – воскликнул тогда Провозвестник без тени насмешки. – Возможно, тебе в скором будущем захочется поразмыслить над выгодами тесной родственной связи со мной, а о своих желаниях я расскажу в более подходящее время.

В мешке под кроватью Ифанеи лежала наготове куртка с капюшоном, сшитая из некрашеной шкуры нерпы, и нож из черного вулканического стекла. Отдаленные от Обители Бога места, где Ихак спрятал большую часть своих ценностей, надежно хранились в памяти. Через неделю в Илу придут жители деревень северного побережья, принесут в Обитель Бога обычную дань – туши тюленей и морских птиц. Спустя пару дней они отправятся по домам, и кто сможет заметить в такой огромной толпе еще одного мальчишку?

– Я серьезно подумаю обо всем, что ты сказал, – отвечала Провозвестнику Ифанеи, не поднимая взгляда от пола. – Мой отец не раз говорил о великом к тебе уважении. Как хорошо, что мы с тобою в родстве! От всего сердца благодарю тебя за заботу.

Все это звучало бесхитростно, с какой стороны ни взгляни, и Провозвестник оставил Ифанеи, очень довольный собой.

Как раз в это время бог Ау, наконец, вернулся к Безбожникам и снова поговорил со Стеком. Вскоре «Праведная Месть» под покровом ночной темноты подошла поближе к острову, и Стек сошел на берег.

Каждый год вдоль берега моря тянулась длинная, беспорядочная вереница людей с северного побережья, везущих в Илу дань. На их санях высились груды тюленьих туш, кож, птичьего мяса и яиц, заботливо переложенных мхом. Каждый из путников в свой черед тянул сани с приношениями от собственной деревни, в каждой новой деревне число саней прирастало, и здесь, невдалеке от Илу, процессия превратилась в огромную толпу. Настроения паломников не портило даже то, что половина из них страдала от воздействия чрезмерного количества хмельной браги из водорослей, выпитой накануне. Из-за этакого многолюдства (а также вчерашней браги) появления чужого в своих рядах никто из путников не заметил.

В то время, когда Безбожники вошли в воды Ау, Стек был уже немолод, а за шестнадцать прошедших с тех пор лет изрядно поседел, но в остальном нимало не изменился. А значит, и на жителей Ау был непохож: кожа слишком темна, волосы слишком жидки, черты лица тоже не совсем те, хотя необычной для мужчин с Ау в них могла показаться разве что грубоватая лепка губ да резкость морщин у рта. Капюшон куртки он натянул на самый нос, голову опустил пониже, и те, кто шел рядом, решили, что незнакомец – попросту из другой деревни, а молчаливость его отнесли на счет вчерашней браги и разговорами ему не докучали.

Вокруг простирались земли Ау, ковер из высоких трав, отлого тянувшийся к склонам горного пика, увенчанного ледяной шапкой. Вдоль ручья там и сям торчали чахлые кустики ивняка, но других деревьев на острове не имелось. Повсюду – лишь зелень травы, черный камень да белый лед, и над всем этим нависла серая пелена облаков. Деревни, попадавшиеся на пути, казались не более чем кучками тесно прижавшихся друг к дружке земляных курганов, кое-где укрепленных китовьими ребрами. Заслышав путников, из низких землянок с криками выбегали детишки, одетые в куртки и штаны из тюленьих шкур, но все, как один, босиком. Поток паломников приостанавливался, обращался в буйный людской водоворот. Вслед за детишками из землянок со смехом, оживленно махая руками пришельцам, выходили взрослые, раздавали направо и налево еду и бурдюки – надо полагать, все с тою же неизменной брагой. Затем, будто бы по сигналу, которого Стеку приметить так и не удалось, пара-другая жителей деревни впрягалась в постромки своих саней, вереница паломников снова трогалась в путь, и деревня оставалась позади.

Издалека Илу казался лишь кочкой среди безлесого склона, Обитель Бога – лишь грудой черных камней; над всем вокруг господствовала громада все той же горы да льдисто-голубая речушка, бежавшая с ледника к морю. Подойдя ближе, Стек увидел перед собой всего-навсего очередную россыпь крытых дерном землянок, всего-навсего очередную толпу кричащей босоногой детворы, и только у самой Обители Бога сообразил: да ведь он уже в городе! А он-то думал, будто паломники просто минуют очередную деревню…

Разбившись, точно волна, о сооруженные из китовьих ребер ворота Обители Бога, людской поток хлынул в русла окрестных улиц. Увлекаемый толпой, Стек вскоре оказался на грязной, немощеной площади под открытым небом. Здесь ждали паломников женщины в куртках, расшитых перьями морских птиц, украшенных белыми, бурыми, тускло-зелеными узорами. При виде путников женщины громко, во весь голос запели. Единственным знакомым Стеку словом оказалось «брага» – его он запомнил в первые же часы после того, как примкнул к шествию. Паломники тут же обступили женщин со всех сторон и вроде бы завели с ними отчаянный торг, хотя ничего похожего на деньги Стек в их руках не заметил. Повернув назад, он не без труда протолкался сквозь встречный поток и вернулся к Обители Бога.

К воротам тянулась вереница саней, а многие из тех, кто за ними присматривал, с тоской поглядывали в сторону только что покинутой Стеком площади. Подойдя к мрачному, будто туча, человеку, стоявшему в очереди последним, Стек решительно взялся за постромки его саней, свитые из тонких полосок тюленьей кожи. Паломник тут же расправил плечи, заулыбался и, судя по тону, о чем-то спросил, однако на языке островитян Стек знал всего-навсего несколько слов. Возможно, «да», «нет», или «брага» за ответ бы вполне сошли, но тут лучше всего было промолчать. Старательно пряча лицо под капюшоном, Стек попросту кивнул в сторону площади.

Паломник, улыбаясь от уха до уха, бросил постромки, сгреб Стека в охапку, привлек к себе, обдал густым духом перебродивших водорослей, от души поцеловал в щеку. Сказав что-то еще (и с тем отправив в сторону Стека новую, духовитее прежней, волну перегара), он порылся за пазухой, вложил в ладонь благодетеля нечто твердое и не слишком уверенным шагом двинулся к площади.

Подарок островитянина оказался фигуркой какого-то неизвестного Стеку зверя, грубо сработанной из стеклянистого, золотисто-коричневого камешка. Пожав плечами, Стек спрятал ее в кошель под полой куртки.

Тем временем дело шло к вечеру. Вереница саней мало-помалу продвигалась вперед. Каждые сани останавливались перед стражниками у ворот, один из стражников, осматривая поклажу, пересчитывал горсть мелких округлых камешков, извлеченных из кошеля у пояса, и пропускал тащившего сани паломника внутрь. Другие стражники, ждавшие за воротами, оттаскивали сани в сторону, третьи разгружали их и оставляли порожними у входа в здание. Покончив с делами в Обители Бога, паломники один за другим выходили из ворот и со всех ног спешили на площадь, где собрались их товарищи.

К тому времени, как у ворот остановились сани, присвоенные Стеком, солнце почти скрылось за горизонтом. Страж осмотрел груз, сосчитал свои камешки и, почти не глядя на Стека, махнул ему: проходи. Подражая предшественникам, Стек бросил постромки и, как ни в чем не бывало, проследовал в Обитель Бога.

Навстречу густо пахнуло потом пополам с вонью горящего жира. Ярко освещенная комната оказалась невелика – дюжина человек заполнила бы ее до отказа. Пол устилали грязные, изрядно истертые множеством ног травяные циновки, ровные каменные стены были темны. Центр комнаты занимал невысокий массивный стол, а на столе одиноко лежал черный камень. Перед камнем, спиной к дверям, не сводя глаз с человека напротив – по-видимому, жреца – стоял паломник, вошедший в Обитель прежде Стека. Закончив пространную речь, жрец вынул из-за ворота кожаной рубахи полированный костяной диск и вручил его предшественнику Стека, после чего тот, ни слова не говоря, развернулся и вышел.

Стек подступил к столу.

– Бог Ау, – заговорил он прежде, чем жрец успел хотя бы раскрыть рот, – я здесь, как ты и наказывал.

Жрец сдвинул брови, хотел было что-то сказать, но тут же вытаращил глаза и оцепенел.

– Ты в очереди последний? – безжизненно, монотонно спросил он на Стековом языке.

– Да.

По телу жреца пробежала дрожь.

– На славу сработано, – сказал он. – Впрочем, этому я не удивлен.

– Времени у нас много?

– Нет, – отвечал жрец. – Я вновь вселился в этот камень, и, пока мы не покинем Ау, нам угрожает опасность. Идем.

С этими словами жрец наклонился и поднял со стола черный камень.

– Что? Прямо так по улицам Илу и пойдем?

– Да. Никто нам не помешает. Но ты должен найти байдару и отвезти нас к своему флоту.

– А просто вселиться в жреца и заставить его привезти камень к нам ты не мог? – спросил Стек.

– Нет. Не мог.

– Интересно, почему, – проворчал Стек, следуя за жрецом наружу, в сумерки вечера.

Стражники их будто бы не заметили, а кроме них поблизости от Обители Бога не было ни души. Не глядя по сторонам, жрец двинулся прочь от Обители, к площади, где днем толпились попутчики Стека. Сейчас площадь была пуста и темна – ни огонька вокруг, за исключением отсветов пламени жирников в дверных проемах землянок. Посреди площади жрец остановился, да так резко, что Стек едва не врезался в него сзади.

– Найди кого-нибудь, – не оборачиваясь, велел жрец.

– Кого именно?

– Любой сгодится, – отвечал жрец. – Там, между площадью и берегом, где хранятся байдары, устроились на ночлег паломники из деревень. Лучше всего кто-нибудь здоровый и сильный, однако хватай любого, кого сможешь взять живьем.

Зачем богу требуется человек из лагеря, да непременно живьем, Стек понял без пояснений.

– А одержимый тобою жрец в жертву не подойдет?

– Он уже минут десять, как мертв.

– М-да, незадача, – хмыкнул Стек. – По-твоему, я вот так, запросто, явлюсь в лагерь да уведу кого-нибудь?

– Именно, – сказал жрец, двинувшись дальше.

– В последнем разговоре ты об этом ни словом не помянул.

– Я сказал: ты обо всем узнаешь, явившись ко мне, в Илу. И ты согласился на это, – напомнил жрец, не замедляя шага.

Стек поспешил вдогонку.

– Но ты обещал, что сложностей не возникнет.

– И не возникнет, если ты будешь следовать моим указаниям.

Какую пищу предпочитает бог Ау, и что, пойдя с ним на сделку, его придется кормить, Стек понял еще во время первого, шестнадцатилетней давности разговора. Как правило, излишней сентиментальностью он не страдал, но в эту минуту вспомнил всех тех, с кем несколько дней шел в Илу. Улыбчивые, жизнерадостные, они, не скупясь, делились с ним пищей и брагой, хотя понятия не имели, кто он таков…

А еще лишили жизни дюжину его товарищей, и, если бы не заступничество бога, погубили бы куда больше, и самого Стека прикончили бы, не задумываясь, кабы прознали, что он не с Ау. Нет, человеческие жертвоприношения для Стека были делом привычным, не внушали ни страха, ни отвращения – разве что кое-какое сочувствие: ведь Безбожникам тоже нередко приходилось расплачиваться с богами собственной жизнью… однако не для того он зашел столь далеко, чтобы в последний момент дать слабину.

В паломничьем лагере вовсю бурлило веселье. Тут и там возвышались походные шатры, но большинство предпочло устроиться под открытым небом, передавая по кругу кожаные бурдюки с неизменной брагой. Окрестности освещали несколько костров, хотя из чего их могли разложить, если на острове нет ни деревца, Стек себе даже не представлял. На первый взгляд, все держались компаниями – беседовали, выпивали, закусывали. Знай Стек получше их речь, пожалуй, мог бы взять намеченную добычу за руку и со словами вроде «отойдем-ка в сторонку, есть разговор» увести от остальных. Но сделать этого он не мог, и, достигнув дальнего края лагеря, возможности выполнить требование бога все еще не находил. Тут ему пришло в голову, что, если он не сумеет отыскать кого-либо на Ау, за это придется заплатить жизнью одного из своих людей. Нет, такого он не допустит.

Остановившись невдалеке от дальней границы лагеря, Стек повнимательнее пригляделся к ближайшим островитянам. Дважды ночуя среди пилигримов, он старался устроиться с краю, где темнота надежно скроет чужеземные черты его лица, а окружающие не станут сверх меры докучать ему нежеланным вниманием. Если кому-то из этой толпы захочется побыть одному, он, вероятнее всего, проделает то же самое.

Стек двинулся вдоль края лагеря, держась возле кромки света костров, и вот, почти обойдя толпу пилигримов кругом, нашел, что искал – островитянина, сидевшего в одиночестве на песке, в сторонке от остальных. Стек замер, не сводя с него глаз, но островитянин с места не двигался. Выждав пару минут, Стек медленно подошел к нему со спины, убедился, что гомон пирующих надежно заглушит любой поднятый им шум, опустился на колени, крепко обхватил островитянина поперек туловища, свободной ладонью зажал ему рот… и тут же со смесью жалости и облегчения понял, что изловил не взрослого, а мальчишку.

Мальчишка изо всех сил впился зубами в его ладонь. Отпустить его, а значит, позволить позвать на помощь Стек не решился. Сам подать голоса не посмел тоже. Занес было кверху руку, которой прижал мальчишку к себе, собираясь врезать ему по затылку, но мальчишка мигом разжал зубы, вскочил и со всех ног пустился бежать вдоль берега.

Стек бросился вдогонку, быстро настиг беглеца, повалил на песок, завернул ему руки за спину, вздернул на ноги и, безо всякого толку брыкающегося, поволок за собой – туда, где у самой воды темнела фигура жреца. Все это время мальчишка отчаянно рвался из рук, но не издал ни звука.

– Долго ты возишься, – монотонно сказал одержимый богом жрец, даже не оглянувшись на подошедшего Стека. – Раздобудь байдару.

– Байдару? А с этим как быть? – возразил Стек. – Просто взять да отпустить? Не выйдет. Убивать его ты ведь пока не желаешь?

Прежде, чем бог успел на это ответить, ночную тьму расколол оглушительный грохот. Устроившиеся на ночлег паломники вскрикнули от неожиданности и ненадолго умолкли.

– Здесь оставаться очень опасно, – сказал бог. – Убираться надо, да поживее.

За спиной Стека, в лагере, кто-то захохотал, и паломники вновь зашумели, как ни в чем не бывало.

– Почему?

– Гора Муэу – вулкан, – пояснил бог. – И он здесь не один. Унесенный с острова, я больше не могу сдерживать ни его, ни остальные.

– Ты мог бы предупредить об этом намного раньше.

Волоча за собой пленника, Стек двинулся вдоль берега и вскоре нашел на песке небольшую охотничью байдару – связанный из ивняка и костей каркас, туго обтянутый аккуратно сшитыми кожами. На дне байдары обнаружилась бухта ремня. Связав им пленника, Стек окликнул жреца:

– Эй, сюда! Я нашел байдару, а ты доберешься до нас быстрее, чем мы до тебя!

Швырнув мальчишку на дно, он вытолкнул байдару за линию прибоя, на воду. Оставалось только надеяться, что кожа в пути не лопнет. Едва к байдаре подошел бог, шум лагеря вновь заглушил режущий уши грохот. Паломники дружно смолкли и снова загомонили. На сей раз в их голосах явственно слышался страх. Когда бог вскарабкался на борт, Стек оттолкнул байдару еще дальше от берега, прыгнул в нее сам и заработал найденным на берегу веслом.

– Придется тебе воду вычерпывать, – вскоре сказал он. – Для этой посудинки нас слишком много.

– Дай крови, – отвечал жрец, – и я позабочусь, чтоб мы не пошли на дно.

– Крови?! Ради того, чтоб вода через борт не плескала?! Что-то ты не внушаешь уверенности в своих силах. Разве ты не накормлен досыта жертвами жителей Ау?

– Сейчас я занят другим делом. Сдерживаю воды тающего ледника, которые вскоре хлынут вниз со склонов Муэу и смоют Илу в море. Пока мы не отойдем подальше от берега, опасность грозит и нам, и отвлекаться от Муэу я не могу. Будь я слаб, ни за что бы с подобным не справился, и как только эта опасность останется позади, ты во мне не разочаруешься.

– Черпай, – велел Стек. – Раненый, я до флота не догребу, а из мальчишки ни капли крови не выпущу. Вдруг ты, когда дело дойдет до жертвоприношения, заявишь: жертва-де никуда не годна?

Но жрец даже пальцем не шевельнул.

– Черпай, или пойдешь ко дну, – сказал Стек, еще пару раз взмахнув веслом.

Ни слова не говоря, жрец поднял со дна байдары черпак и принялся за работу.

Добравшись до Флота Безбожников, Стек сдал пленного с рук на руки матросам. По-прежнему одержимый богом, жрец поднял камень, взошел на борт, молча уселся под мачту и устремил немигающий взгляд вперед. Матросы старались обходить его стороной, хотя о том, что жрец мертв, Стек никому не сказал.

Стоянки на островах Безбожники уже бросили и теперь взяли курс на юг, прочь от Ау. После полудня небо потемнело, и сверху, будто снег, посыпались хлопья пепла. Палубы лодок тут же покрылись грязью. Безбожники поспешили укрыть лодки навесами и дружно взялись за швабры да метлы. Мертвого жреца по-прежнему все сторонились, а тот, покрытый толстым слоем пепла, неподвижно сидел под мачтой. Ночью над северным горизонтом поднялось зловещее алое зарево, и тогда Стек подошел к богу.

– Надо понимать, Ау тонет в волнах, тем самым освобождая тебя от заключенного договора?

– Да. Хотя это займет еще дней пять, а то и больше.

С подбородка мертвеца хлынула вниз крохотная лавина пепла. Кроме губ, на лице его не дрогнул ни один мускул.

– Ну, а мы полным ходом идем прочь от Ау.

– Это я вижу, – откликнулся бог.

– Тело до срока продержится?

– Я думаю сохранить его до тех пор, пока в нем не отпадет надобность, – отвечал жрец. – Но на всякий случай расскажу, как надлежит провести обряд. Перережь жертве горло, и пускай кровь ее прольется на камень. При этом скажи вот что…

Тут бог произнес необходимые для ритуала слова.

– Ну, а затем, – продолжал он, – отправь оба тела за борт. Сделав это, ты и твои люди примете условия, о которых мы договаривались, и должны будете их соблюдать.

– Давай-ка еще разок пробежимся по этим условиям, – сказал Стек.

Голова жреца качнулась из стороны в сторону. Потревоженный пепел новой лавиной посыпался вниз с его лба, мертвые веки приподнялись, незрячие глаза, не мигая, уставились на Стека.

– Предупреждаю: затевать нового торга в последний момент я не намерен.

– Я тоже, – заверил его Стек. – Хочу лишь удостовериться, что между нами не возникнет недопонимания.

– Как пожелаешь. У меня опасений нет.

– Итак, вот на чем мы с тобой согласились. Мы не должны возносить молитв и приносить жертв ни одному богу, кроме тебя. С твоей помощью мы заставим всех, кого встретим, отречься от любых богов, обратившись к тебе, а несогласных умертвим над твоим алтарем. Так будет продолжаться до тех пор, пока среди живущих есть поклоняющиеся иным богам, а когда таковых не останется, приносить тебе в жертву людей мы более не обязаны, но почитать и далее должны только тебя одного. Ты же за это, со своей стороны, должен будешь оберегать нас от всех бед и невзгод и помогать нам в битвах с врагами. И мы будем править всеми народами на земле.

– До тех пор, пока блюдете уговор, – напомнил сидящий под мачтой труп. – А вздумаете нарушить условия сделки и переметнуться к другому богу, или не сумеете отыскать всех, поклоняющихся не только мне, гнев мой будет ужасен. Вот таким было наше с тобой соглашение.

– А если ты обещаний не сдержишь?

– Сдержу, – твердо сказал бог. – Или ты думаешь, я зашел так далеко только забавы для?

– Нет, разумеется, нет, – заверил его Стек.

Более труп жреца не сказал ничего.

Стек прошел на нос и встал у леера.

Он с самого начала понимал, что столкнуться Безбожникам довелось с божеством не из самых великих – с мелким божком какого-то родника или крохотного островка среди моря. Но так уж ли это важно, если, накормленный досыта, он сможет выполнить все обещанное и обеспечить Безбожникам спокойную жизнь?

Последние шестнадцать лет жилось им, точно во сне, да таком, что боялся Стек лишь одного – проснуться. Еда в изобилии, болезни редки, охотники с Ау после пары неудачных набегов оставили чужаков в покое, ни один мстительный бог их не преследует, а вскоре они и Безбожниками быть перестанут…

«Или ты думаешь, я зашел так далеко только забавы для?»

Да, то, что зашел бог далеко – возможно, куда дальше, чем ему хотелось бы – становилось все более и более очевидным. А еще… зачем мертвый жрец до сих пор стережет этот камень?

Ответ напрашивался сам собой: бог беззащитен и Безбожникам не доверяет. Но если так, зачем он поставил себя в этакое положение?

Допустим, он, как и говорил, амбициозен, а люди с Ау не сумели удовлетворить его амбиций в угодной ему мере. Но стоит ли ради одних амбиций пускаться на такой риск? Вряд ли.

«Гора Муэу – вулкан».

Похоже, сдерживая Муэу, бог Ау исчерпал или почти исчерпал силы. Тогда зачем шестнадцать лет выжидал? Отчего не бежал в тот же день, когда к островам подошел Флот Безбожников? Возможно, дожидался, пока опасность не возрастет настолько, что остров наверняка утонет в волнах целиком, тем самым освободив бога от обязательств перед людьми Ау?

Тут Стеку вновь вспомнился мокрый, извилистый путь вдоль побережья, и хмельные, словоохотливые островитяне, волокшие в Илу дань, и женщины, совавшие ему бурдюки с брагой, и попутчики, охотно делившиеся с ним в дороге рыбой и прочей, не столь узнаваемой снедью. Затем в памяти сам собою всплыл образ островитянина, грустившего в очереди к воротам Обители Бога, пока его не сменил Стек…

– Капитан, – окликнул Стека один из Безбожников, прерывая его размышления, – тебя на нос правого корпуса требуют!

Спустившись с палубы вниз, в правый корпус, Стек наклонился пониже и нырнул под парусину полога: выпрямиться во весь рост невеликая высота корпуса не позволяла. В носу он обнаружил двух членов команды, в изумлении склонившихся над съежившейся в комок обнаженной девушкой. На Стека она взирала с явной опаской, однако вполне владела собой (вот и во время погони да схватки на берегу не издала ни звука, а значит, панике не поддалась). В сравнении с прочими островитянами ростом она была невысока, широка в кости, волосы прямы и редки, а лицо… точь-в-точь лицо той самой женщины, которая – это Стек помнил прекрасно – погибла в местных водах около шестнадцати лет тому назад!

– Одежду ей раздобудьте, – велел он караульным. – Да глядите, никому обо всем этом ни слова.

Развернувшись, он выбрался из-под полога и вновь поднялся на палубу.

В тот вечер Стек ужинал под левым носовым пологом «О, Боги, Смилуйтесь», сидя на груде шкур, при свете одинокого жирника. Капитан «О, Боги, Смилуйтесь» сидел напротив, на койке. Склонив пониже головы, едва не касаясь друг друга коленями, оба вели негромкий разговор.

Стек рассказал товарищу обо всем происшедшем.

– Не сомневаюсь, этот бог сделает для нас все, что пообещал, – подытожил он. – Но также не сомневаюсь, что, отыскав другую, лучшую сделку, или решив, будто ему угрожает опасность, он без колебаний утопит нас в море, как народ Ау.

– Это само собой очевидно, – согласился капитан «О, Боги, Смилуйтесь». – Однако покоя тебе не дает другое. Сейчас ты в сомнениях из-за этой девчонки.

– Я ни в чем не сомневаюсь, – возразил Стек.

– Я знаю тебя с тех пор, как ты мамкину грудь сосал, – напомнил ему капитан «О, Боги, Смилуйтесь». – Другим можешь врать что угодно, но меня не обманешь.

Стек промолчал.

– Она не из наших. Спроси, где ее дом, кто ей родня – ответит: я, дескать, с Ау, а родней назовет людей, о которых мы слыхом не слыхивали.

– Но, если б не тот самый случай, – сказал Стек, – она выросла бы одной из нас.

– Если б не «тот самый случай», я был бы королем Терете, одевался в шелка да сидел бы на троне из золота и слоновой кости, окруженный придворными и рабами. Но так уж случилось, что король Терете стал одним из нас, бегущим от гнева богов, живущим тем, что добудет из волн, без роскошеств и без особых радостей, хотя, уверяю тебя, этаких мыслей ему даже в голову не приходит. И правильно. На эту дорожку только ступи – и куда она приведет? Одним из нас всякий становится лишь потому, что такой уж ему случай выпал.

– Многие годы тому назад ты отговаривал нас от этого курса, – с горечью сказал Стек. – А вот теперь он тебе по душе…

– Нет, – возразил капитан «О, Боги, Смилуйтесь», – вовсе не по душе. Главное, если уж ты намерен спустить этого бога и мертвяка его за борт, не приняв уговора, сделай так потому, что нашел выход, который не приведет всех нас к гибели. Помни: последствия этого шага будут ужасны. Не стоит предпринимать его из жалости к этой девчонке. Всем нам доводилось терять своих по ошибке или по невезению, и все мы об этом жалели, но никто никогда не рисковал из-за собственной жалости погубить весь флот. Не хотелось бы мне, чтобы ты стал в этом первым.

– Я о таком шаге ни слова не говорю.

Капитан «О, Боги, Смилуйтесь» промолчал.

Стек выудил из миски еще кусок рыбы, прожевал, проглотил.

– Бог крепко привязан к камню, и без жертвы его не освободить, – сказал он.

– Не так уж коротка его привязь: сил на оживление трупа ему хватает. Возможно, хватит и на что-то еще.

– Что сделают наши, если я швырну камень в море?

Оба умолкли, обдумывая Стеков вопрос, а, может статься, не желая на него отвечать.

– Противились мы богам и прежде, и, как видишь, живы, – сказал, помолчав, капитан «О, Боги, Смилуйтесь».

– Только не все, – заметил Стек.

– Что толку волноваться о мертвых? – возразил капитан «О, Боги, Смилуйтесь», опустив миску на койку, рядом с собой. – Слишком уж легко да просто жили мы все эти годы…

– А, может, до этого жили слишком уж тяжело?

– Может, и так. Но жили ведь.

Подходящего ответа у Стека не нашлось.

Тем временем Ифанеи, связанная по рукам и ногам, лежала в койке на борту «Праведной Мести». Напротив сидели двое караульных, ни на минуту не сводившие с нее глаз. Когда она задрожала от холода, ее укрыли потеплее, однако руки оставили на виду.

А если б и не оставили, что в том проку? Связали Ифанеи надежно, крепкой веревкой, свитой из тонких полосок тюленьей кожи, а разрезать пут было нечем. Нож у нее отняли сразу же, а, раздев, отыскали и иглы да шильца, аккуратно завернутые в лоскут кожи и пришитые изнутри к штанине. Сколько она ни искала пути к бегству, ничего толкового в голову не приходило.

Ифанеи понимала, что находится на борту одной из лодок Флота Безбожников, хотя названия этого, конечно, знать не могла. Не понимала другого: зачем ее захватили в плен? Убить даже не пробовали, не били, не унижали. Одежду, покончив с обыском, вернули. Зачем она вообще могла кому-либо понадобиться? Вот разве что им известно об Ихаковых захоронках… но это вряд ли.

В раздумьях прошел день, другой, третий… Все это время Ифанеи кормили и о прочих ее надобностях заботились, будто она больна и беспомощна. Только с койки вставать не позволяли, а рук и ног не развязывали ни на минуту.

Вокруг постоянно царила тьма. В туго натянутом сверху пологе не имелось ни щелки. Возможно, паре солнечных лучей и удалось бы просочиться внутрь, но солнце затмили густые тучи дыма и пепла, только Ифанеи об этом не знала. Знала одно – тесноту, темноту, крохотный огонек жирника да вонь немытых тел. Время шло, ничего не менялось, и, наконец, совершенно отупев от этакого однообразия, она вовсе бросила думать о том, что с нею станется дальше.

И вот, спустя неведомо сколько времени, Ифанеи проснулась от холода: чья-то рука резко сдернула с нее одеяло. Один из караульных придержал стянутые веревкой запястья, другой разрезал веревку на щиколотках, затем ее, насколько уж позволял низкий потолок, заставили выпрямиться и вытолкнули в узкий проход, тянувшийся вдоль корпуса лодки: с одной стороны – ряд коек, с другой – какие-то непонятные тюки да полки. Не успела Ифанеи сделать и пары шагов, как ослабшие от долгого бездействия ноги подогнулись в коленях. Караульные подхватили ее с двух сторон, вновь помогли встать и повели вперед, к неяркому свету, сочившемуся сверху сквозь квадратный проем в потолке.

Протянутые навстречу руки подняли Ифанеи на обнесенный леерами помост. Небо сплошь затянула черная пелена, от ледяного ветра не спасала даже теплая куртка. Помост освещали только чадящие факелы, несколько жирников да пламя углей в большой жаровне. Повсюду вокруг, вдоль лееров, толпились люди, а прямо перед Ифанеи стоял тот самый человек, который схватил ее и привез сюда. Взгляд его был бесстрастен, непроницаем. Никто не двигался, хотя платформу качало из стороны в сторону так, что Ифанеи на первом же шаге споткнулась, взмахнула руками, едва устояв на ногах.

Из середины помоста торчал толстый, высокий шест, у его основания высилась груда серого пепла, а перед нею лежал Камень Этойе.

– Бог Ау! – закричала Ифанеи. – Помоги мне!

Серая куча у подножья шеста отрывисто, сдавленно заперхала, дрогнула, всколыхнулась, растревоженный пепел закружился по ветру, и из-под шеста, заходясь в кашле, слегка пошатываясь, поднялся человек.

Длинные светлые кудри, одежду, лицо его покрывал толстый слой пепла, но Ифанеи он был знаком. Мало этого, в следующий же миг она, похолодев от ужаса, поняла: одышливый, глуховатый звук, принятый ею за кашель – вовсе не кашель, а смех.

– Ифанеи, – безжизненно, монотонно заговорил мертвый Провозвестник, – отцу тебя, в самом деле, послал я, а теперь я же заберу дар назад.

Ифанеи молчала, не зная, что на это ответить.

– Какова симметрия, – сказал бог. – Каково совершенство!

– Бог мой, я знаю: ты не оставишь меня без защиты, – залепетала Ифанеи. Губы ее дрожали от страха и холода. – Люди Ау – твои люди, и ты неизменно берег нас от всех невзгод.

– Ау утонул в волнах, – сообщил ей жрец. – Ни пяди земли от острова не осталось. А ты была предназначена мне в жертву еще до рождения. Ихаку я тебя, можно сказать, одолжил. Если ты, наконец, вернешься ко мне, это будет только справедливо.

Однако и люди вокруг, и тот, темнокожий, с жестким, суровым лицом, хранили молчание.

– Ау ушел под воду? – ахнула Ифанеи. – Но почему? Выходит, ты предал нас!

– Такова уж природа вашего острова, – объяснил бог. – А даровать хоть одному из людей вечную жизнь я никогда не мог. И никогда никому ничего подобного не обещал.

Ифанеи почувствовала в словах бога обман, но подходящей отповеди подыскать не сумела.

– А как же Этойе? – спросила она. – Ведь он сослужил тебе службу! Не признай он тебя своим богом, не откажись от других богов, торчать бы тебе на том островке до сих пор, не слыша ничего, кроме птичьих криков. Неужели и это тебе нипочем?

– Этойе сослужил мне службу только из своекорыстия, – откликнулся мертвый жрец. – Ради собственной алчности он брата родного не пощадил. Но тебе, разумеется, об этом известно – сказание об Этойе у всех на слуху. И удивляться тут нечему. Так уж устроены люди, ну, а мне это волею случая оказалось на пользу.

Ифанеи окинула взглядом стоявших вокруг. Несомненно, они перережут ей горло так же легко, как сам Провозвестник, приносивший жертвы богу Ау. Понимают ли они, с кем связались? Языка их она не знает, предостеречь их не может… но, даже если б могла – захотела бы?

Однако сделать она не может ничего. А если так, не станет ни плакать, ни молить о пощаде.

Нетвердым шагом подступив к Камню Этойе, Ифанеи неловко опустилась на колени, расправила плечи, насколько позволил сотрясавший все тело озноб, и замерла в ожидании смерти.

Стек видел, что девчонка не из трусливых, и, думая о предстоящем, благодарил судьбу. По крайней мере, ему не придется, сжав сердце в кулак, выносить ее жалобный плач да вопли.

Охваченная дрожью, девчонка преклонила колени у камня и высоко вскинула голову, будто бы призывая руку с ножом не медлить. Глаза ее были открыты, но взгляд устремлен не на перемазанный пеплом труп жреца, а на него, на Стека.

Выходит, храбрость жертвы тоже способна обескуражить… а этого Стек вовсе не ожидал.

– Что она сказала? – спросил он бога.

– Это неважно.

– Однако мне любопытно.

– Ты тянешь время. Интересно, зачем?

– А куда ты так торопишься? – спросил Стек.

– Никуда. Просто это неважно.

Стек не ответил.

– Что ж, ладно. Эта девица молила меня о помощи, ссылаясь на договор, заключенный мной с жителями Ау. Я объяснил ей, как обстоят дела. Вот и все.

Да, вот и все…

Переведя дух, Стек заговорил:

– Безбожники! Сдается мне, я повел вас неверным курсом.

– А мне сдается, что этому кораблю требуется новый капитан, – вставил мертвый жрец.

– И если людям придется не по душе то, что я сейчас скажу, этот корабль вправду возглавит новый капитан, – заверил его Стек.

Труп жреца дрогнул, словно бы собираясь шагнуть вперед, но из толпы у лееров раздался голос:

– Только тронь его – живо отправишься за борт вместе с камнем своим!

Вокруг одобрительно зароптали.

– Посмеете бросить меня за борт – мигом поймете, как жестоко ошиблись, – отрезал бог, но предпринимать еще что-либо поостерегся.

– Накормленный желанной пищей, – продолжал Стек, – этот бог почти наверняка сможет сделать все, что нам обещал. Он требует крови, но никому из наших проливать ее не придется.

Взгляд Стека скользнул в сторону Ифанеи.

– Однако послушайте, отчего и как этот бог отрекся от обещаний, данных народу Ау. Огромная гора над Илу была вулканом, и не единственным в этих краях. Тысячу лет – тысячу лет! – бог, держа уговор, берег островитян от беды, но за столь долгий срок исчерпал силы. Еще бы! Вообразите, какую он сдерживал мощь: выпущенная на волю, она стерла с лица земли целый остров! И как же этот бог поступил, увидев, что вечно держать в узде пламя не сможет? Велел людям Ау, верно служившим ему все это время, строить лодки и бежать с острова под его покровительством? Нет. Он за спиною островитян заключил союз с нами, а их бросил на произвол судьбы. И, когда мы станем ему обузой, сделает то же самое.

Многие из вас прожили на попечении этого бога всю жизнь. Остальные давно привыкли жить в вечном противоборстве со всеми богами и народами мира, а потому не задумываются о том, что нас ждет, если богу Ау не хватит сил сдержать обещаний. А вот я… Возможно, от легкой жизни я стал сверх меры мягок и сентиментален, однако судьба людей Ау очень мне не по нутру. Так что, если хотите союза с этим богом, выбирайте другого капитана.

– А если не хотим? – выкрикнул кто-то.

– Тогда нужно отправить труп с камнем за борт и уходить отсюда, да поскорей. Толика силы у него еще есть, и кой-каких бед он натворить сможет, но далеко за нами, думаю, не погонится. Богам соседних вод это придется не по вкусу, а если что, кормить его там, на дне моря, все равно некому.

– А вот я вам сейчас покажу свою силу! – сказал труп.

– Покажи, покажи! – подзадорила бога одна из старух. – Слабость твою все мы знаем, а Стек нас еще ни разу в жизни не подводил!

Тут лодка, как будто слова старухи послужили сигналом, накренилась на правый борт. Успев ухватиться за леер, Стек проводил взглядом троих-четверых, кувырком полетевших в воду. Матросы заскользили по палубе, камень покатился к борту, но жрец подхватил его, а в следующий же миг над водой поднялось толстое мертвенно-бледное щупальце. Рухнув на палубу, извиваясь змеей, оно нащупало леер, обвилось вокруг него, потянуло…

Леер треснул, отлетел в сторону. К первому щупальцу, вцепившись в обшивку, присоединилось второе, за ним последовало третье. Вытряхнутые из колец, факелы запрыгали по палубе, скатились в воду, но палубу по-прежнему озаряли дрожащие, мерцающие отсветы пламени – пламени, охватившего парус.

– Ты! – крикнул Стек, ухватив за плечо ближайшего из матросов. – Отдать левый корпус!

Матрос опрометью бросился выполнять приказ, по пути перебросился парой слов еще с несколькими, подвернувшимися под руку, и те последовали за ним. Стек, выпустив леер, соскользнул вниз, уперся ногами в одно из щупалец.

– Все в левый корпус! – заорал он.

Как справиться с чудищем на одном-единственном перегруженном корпусе, он не знал, однако погасить пожар и выровнять судно, похоже, не удастся, а значит, других шансов на спасение нет.

Сам Стек решил атаковать чудище, как уж сумеет, полез за пазуху за ножом, и тут рука его наткнулась на поясной кошель. Ничего полезного в кошеле вроде бы не имелось – пара иголок, моток рыболовной лесы, пяток крючков, да еще…

Оглядевшись в поисках девчонки с Ау, он увидел, что та карабкается по накренившейся палубе вверх, а руки ее по-прежнему связаны. Прыгнув за ней, Стек ухватил ее за лодыжку и потянул к себе. Девчонка рванулась прочь, замахала руками, и ее кулачок чувствительно угодил ему в челюсть, прямо под ухом.

– Стой! – заорал он, хотя и знал, что девчонка его не поймет, однако она разом прекратила сопротивление. – Гляди!

С этими словами он выудил из кошеля тот самый кусочек отполированного золотистого стекла, увезенный с Ау, и сунул девчонке под нос.

Едва взглянув на фигурку, девчонка схватила ее, зажала в кулак, что-то крикнула, и мощные щупальца тут же замерли, а треск ломающихся досок стих.

– Лезь, – велел Стек, подталкивая девчонку наверх, к почти освобожденному левому корпусу, и карабкаясь следом.

– Стек! – со странной натугой просипел мертвый жрец. – Стек! Что это?

– Малая доля острова Ау, – не оборачиваясь, пояснил Стек.

Добравшись до верхнего края палубы, они с девчонкой спрыгнули в левый корпус за миг до того как Безбожники, освободив его, принялись сворачивать пологи и разбирать весла.

– Она не из жителей Ау! – вскричал мертвец. – Я ничего ей не должен!

– Ну так попробуй ей воспротивиться!

Ответом ему был нечленораздельный вопль. Правый корпус «Праведной Мести» скрылся в волнах, огонь, охвативший мачту, угас, и теперь все вокруг освещали только факелы на палубах других лодок. Остальной флот по-прежнему держался невдалеке. Все с ужасом ждали, что последует дальше.

– Гребите к ближайшему судну! – приказал Стек. – Пока девчонка с нами, нам опасаться нечего. А что до других – натравить чудищ и на них он не в силах, иначе давно б натравил.

Девчонка, дрожа, сидела на дне корпуса, крепко сжимала в ладонях крохотный стеклянный амулет. Стек подошел к ней и одним взмахом ножа перерезал веревку, стягивавшую ее запястья.

– На юге есть одно место, – сказал он, хотя и знал, что девчонка его не поймет. – Высокая гора – говорят, с вершины можно до звезд дотянуться.

Девчонка молчала, однако ответа Стек и не ждал.

– Слыхал, бог Ау? – спросил Стек.

Бог тоже не отозвался ни словом.

Наутро Флот Безбожников, уменьшившийся до пяти лодок, взял курс на юг. Камень Этойе, а с ним и бог острова Ау, остался позади, глубоко под безликими волнами моря, в окружении одних лишь безмолвных костей да холодных, ко всему равнодушных рыб.

Негромкие голоса, звучащие все отчаяннее[45]

Аня Джоанна Де Ниро

Шелковые нити горя и времени трещат, разматываются, влекомые в пасти черных ткацких станков, а Фрейе хочется лишь одного – назад, в Вену. Здесь, в магнанерии, в питомнике шелковичных червей, у ткацких станков трудятся дюжины женщин. Руки порхают в воздухе, прокипяченные коконы стремительно разматываются, тают на глазах… Правда, сама Фрейя у станка не работает. Терпения не хватает. Ее работа – отделять от коконов нити влажного, чуточку липкого шелка и цеплять их концы к вращающимся шпулькам, когда обитатели коконов сварятся в кипятке.

Запуская руки в котел, Фрейя почти ничего не чувствует. Магнанерию она ненавидит всем сердцем. Сочетание романских колонн с флуоресцентным дневным светом под потолком порождает худший из миров, какой ей только по силам вообразить, а ведь миров она повидала немало.

Одна из других работниц магнанерии вываливает в котел новую корзину коконов. Фрейя опытным глазом оценивает содержимое. Желанней всего нити черного цвета. За черным следует лимонно-желтый, телесный и кремовый. Невидимая нить не ценится вовсе: шершава, точно кошачий язык, и вечно спутывается.

Фрейя сортирует коконы по цветам. Уловить взаимосвязи типа кокона с цветом нити ей так и не удалось. Объяснить никто не удосужился, а ей, честно сказать, все равно. Жажду знаний она издавна держит в узде. Потому до сих пор и жива.

Коконы кружат, приплясывают в кипящей воде, а когда Фрейя цепляет нити к шпулькам – словно сжимаются, собираясь отпрыгнуть прочь. В эти минуты голоса изнутри – страдальческий шепот вроде «помогите мне, помогите», или «что происходит, что происходит» – слышны особенно явственно.

Обычно работает Фрейя в наушниках.

Ни одна из других работниц магнанерии с Фрейей давно уж не заговаривала. Все они ходят с опущенной головой и от прежних имен давно отреклись, а глаза их – что твои угольки древних костров, выкопанные из земли каким-нибудь археологом.

Здесь существует только работа. Работа, да еще Вотан. Но Вотан слишком чудовищен, и о нем размышлять сейчас не ко времени.

Уж лучше поразмыслить о высоченном дереве посреди магнанерии. Сквозь округлый проем в главном куполе здания дерево тянется, тянется к небу, сквозь округлый проем в полу уходит ниже и ниже к земле… ну, а здесь служит Вотану средством производства, приносит ему барыши. От ствола отходят в стороны ветви, покрытые пышной золотистой листвой, а листвой той питаются шелковичные черви. Листья нежны, мягки, почти как кожа, а шелкопряды прожорливы невероятно. Никогда они Фрейе не нравились – но, может быть, только потому, что ей наперед известна вся их судьба. Разъевшись, дозрев, черви начинают извергать шелковую нить, плетут себе коконы, а через три дня женщины собирают их, обрывая с веток, будто инжир, и несут Фрейе.

Шелковичные черви безмолвны. Только в кипящей воде и говорят, а затем все, что там, внутри кокона, начисто растворяется в кипятке.

А вот Вена… Вена всегда, неизменно при ней – быть может, вопреки собственной воле. Ах, Вена… Мир голубого Дуная и чудеснейших тортов, названных в честь композиторов, второй, можно сказать, родной дом – вот и все, что Фрейе нужно для счастья. Крови бы сейчас, крови… но после последнего, двадцатипятилетней давности, бегства Вотан отнял у нее все, чем только можно порезаться. Как же тоскливо, как мерзко становится на душе, когда жизнь лишена острых кромок! А Вотан видит в ней лишь упрямую девчонку, которая отчаянно нуждается в его покровительстве, но сама этого не понимает либо не желает признать. И держит ее плащ из соколиных перьев, ее пару котов, ее вепря, ее ожерелье в сейфе, в своем кабинете…

Но вот, наконец. Наконец-то.

Таща один из котлов к сливному баку в главном зале магнанерии, Фрейя осторожно огибает дерево, и тут одна из других работниц, идущая впереди, роняет на пол булавку, воткнутую в складки юбки. Фрейя на миг останавливается, замирает. Похоже, за нею никто не следит. Булавка едва видна даже ей, а работница, кажется, не замечает пропажи. Присев, будто затем, чтобы поправить туфлю, Фрейя украдкой сует булавку в карман.

Взглянуть на добычу Фрейя отваживается, только вернувшись к рабочему месту. Бронзовая игла, увенчанная стеклянной бусиной… Что ж, Фрейя не медлит. Всего одна капелька крови, а сколько потом удовольствия!

– Ай! – восклицает она в тот миг, как булавка вонзается в палец, и, затаив дыхание, ждет, когда же на коже набухнет крохотный алый бутон.

Вскоре кровь льет, бурлит, точно Криммельские водопады[46], хлещет на пол, струится по водосточному желобу магнанерии, не смочив, не напоив собой дерева (такого даже сама Фрейя видеть бы не желала), стекает в сливную решетку, мчится по трубам и, пузырясь, выплескивается из унитаза в ванной роскошных апартаментов на верхнем этаже некоего венского небоскреба. Происходит все это среди ночи, ванной теперь не воспользоваться, и для жилья апартаменты более не годятся.

Фрейя следит за током крови, затаив дух. Когда-то она прославилась множеством самых прекрасных и самых ужасных чудес, но это – всего-навсего кровь.

Станки останавливаются. Около дюжины других работниц магнанерии в страхе таращатся на Фрейю. Несмотря на радость и тягу к бегству, Фрейе становится совестно, а угрызения совести тут же рождают в сердце ненависть к самой себе. Закусив губу, она, наконец, слизывает с пальца алую струйку.

– Простите. Да, это вправду, вправду ужасно, – говорит она, но женщины не отвечают.

Железные двери, ведущие на погрузочную эстакаду, распахиваются. На пороге появляется Вотан – ее начальник, один из ее «бывших». Он-то и основал эту магнанерию много столетий назад. На нем куртка-«бомбер», через плечо перекинут мешок, в мешке кто-то барахтается, рвется наружу.

Оба глядят друг на друга, округлив глаза. Оба чувствуют влекущую Фрейю тягу. Он знает: если уж Фрейя пустила себе кровь, от бегства ее не удержишь.

Знает, и потому просто насмешливо машет рукой.

И даже не провожает ее взглядом, в то время как она низвергается туда, в Столицу Империи, в Красный Город, и это сбивает с толку сильнее всего остального: ведь на самом-то деле ему на нее плевать, она для него – так, сбоку припеку… зачем он долгие годы держит ее под замком в магнанерии?

Конечно, низвергаться на землю, лететь вниз, будто моча с самолета, ей было не впервой, и всякий раз – в Вену. Вена служила им второй родиной вот уже тысячу лет. Вначале, еще до Габсбургов, Вотан позволял ей гулять по городу, сколько душа пожелает. Магнанерию тогда еще не построили, и на ее месте не было ничего, кроме сверкающего золотом дерева посреди бескрайнего поля. В листве его обитали шелковичные черви – сползались, кормились, вили коконы, превращались в бабочек и улетали прочь. И Вотан в те времена был вовсе не так жесток, как сейчас. И все барахло Фрейи еще оставалось при ней – и милый домик, и драгоценности, и коты, и соколы, и вепрь, и толпы страстных покойников, и мужчин и женщин – тащи в постель кого пожелаешь…

И, если уж на то пошло, думает Фрейя, приходя в чувство среди спартанской обстановки апартаментов с видом на Дунай (или, по крайней мере, на смутный блеск дунайских вод вдалеке), даже ожесточившись, он продолжал обходиться с ней как с более-менее равной, а порой даже сам, неожиданно, низвергал ее на землю, чем доставлял ей особую радость. Какое это было счастье – умереть с перерезанным горлом и очнуться под сенью Драйфальтигкайтсзауле[47], воздвигнутой в память о временном прекращении чумного мора, принятом Леопольдом I за милость Божию! И как же мерзко теперь вспоминать былую жажду внимания Вотана, чтоб он им подавился!

Но вот, около сотни лет тому назад, он начал воспринимать свой чудовищный «фёлькиш»[48] бред всерьез…

Апартаменты пусть и обставлены по-спартански, однако роскошны. Возможно, их роскошь, дороговизну, не желали выставлять напоказ. Более всего прочего этим стенам хочется излучать безмятежность, надежность сродни надежности бомбоубежища пополам с кабинетом частного консультанта по вопросам личной безопасности. Ванная – главная ванная комната – катастрофически залита кровью (собственной ее кровью, кстати заметить).

Фрейя неторопливо обходит комнаты. Спальня, гостевая спальня, две ванных, кухня, «общая комната» с настольным футболом и кабинет. На тумбочке у изголовья ее кровати – журнал на английском, раскрытый на статье под заглавием «15 сверхбогачей, живущих по-прежнему уединенно и скромно». Фрейя насмешливо фыркает. До нее здесь явно жил какой-то социопат, а то и вовсе лич.

С этой мыслью Фрейя касается собственных плеч. Что ж, тело неплохое. Не то, какое она предпочла бы, имея выбор, но вполне подойдет. Переступив порог небольшой гардеробной, она надевает то, что там обнаруживается: серый кашемировый кардиган поверх белой рубашки на пуговицах, черную юбку-«карандаш», черные полусапожки. И серьги из халцедона. И темно-синий шарф. Пожалуй, очень даже ничего.

Сейчас 2018-й – эпоха кровавая, как никакая иная. Всем смерчам, зачисткам, осадам, оккупациям и моровым поветриям прошлого не сравниться с превращением бессмертной имперской столицы в инвестиционную Мекку, в город, где царственные олигархи паркуют прибыли от торговли едва созревшими девчонками из Молдавии да ядерными боеголовками, пропавшими в Казахстане, и покупают апартаменты, расплачиваясь за них рогами белого носорога и чемоданами наличных. Ныне Вена – и цель, и стартовая площадка множества самых ужасных затей. Это Фрейе известно точно. Прежний жилец ее апартаментов спешно покинул их накануне, а в прихожей, под дверью – уведомление о выселении. Выходит, Фрейя – на волосок от превращения в бродягу или сквоттершу. В уведомлении говорится, что компания, распоряжающаяся зданием, какой-то франкфуртский холдинг, начинает его «реновацию», а это, скорее всего, означает снос и постройку чего-либо еще более дорогого.

Фрейя вздыхает: что ж, ладно. Сейчас все прекрасно. Превосходно. Она здесь. Легкое кровопускание еще никогда никому не вредило. Пора отправляться на работу. Да, пожалуй, обязанностями этого тела можно и пренебречь, однако работа – простейший способ взаимодействия с большой группой людей, тем более что Фрейя для них не совсем уж чужая. Быть все равно что экспатом так тяжело!

А на улице… март? Да, вот он, знакомый мартовский ледяной дождь, «дер шнеереген»[49]. В устах Фрейи это слово звучит как-то неловко. Ее небоскреб находится на одной из тихих боковых улочек Зиммеринга, в двух кварталах от Централфридхоф, главного венского кладбища, где похоронены три миллиона душ. Фрейя сворачивает к остановке трамвая у кладбищенских ворот. Кладбище напоминает о родине, о том, что она более не несет на себе сигиллы любви – одну только сигиллу смерти.

– Сука, – доносится до нее откуда-то издали, из-под земли, из могил. – Сука ты клятая, сортировщица душ!

Однако Фрейе сейчас не до мертвых. На мостовой перед ней что-то поблескивает. Наклонившись, она видит среди дождевых капель свою булавку, бронзовую иглу со стеклянной бусиной на конце. Там, в магнанерии, булавка была отмычкой, а сама Фрейя – замком. Должно быть, Вотан выкинул ее вон, смел вниз, будто мусор. Ну что ж… аппетиты Фрейи поставили бы в тупик всю Вену, все двадцать три ее района, если б Вена узнала о них! С этой мыслью Фрейя прячет булавку в шов висящей на плече сумки. Осталось разжиться наперстком, парой ножниц, катушкой, люцетом[50], веретеном да ткацким станком, приводимым в движение токами крови тысяч невинных жертв, и будущее обеспечено. Открыть магазин на Этси[51] и шить на продажу шляпки. Или саваны для врагов.

Тут к остановке подходит трамвай – тот самый, «der 71er»[52]. Как долго Фрейя скучала по этим вагонам, по их скрипучему уюту! Ведь она помнит те времена, когда «семьдесят первые» лавировали среди развалин домов. Но никого из той саги в этой истории не осталось. Осталась лишь…

– Не получается… Диска с обучающим видео из блюрэй-плеера не достать! – сообщает начальница Фрейи, молодая энергичная американка с тягучим акцентом уроженки прерий.

Фрейя в этом теле слегка младше нее. Ни той ни другой не хочется выглядеть неумелой, но выражается это совершенно по-разному. Фрейя, согласно двуязычным визитным карточкам, найденным в столе, числится здесь, в этом форпосте некоего американского рекламного агентства на землях Центральной Европы, новейшем среди еще двух десятков подобных, составляющих вместе что-то вроде сети факторий колониальной державы из прежних времен, «стратегом диджитал-маркетинга». Чем ей надлежит торговать, какие разрабатывать стратегии – дело темное. Офисное здание, бывшее императорское артиллерийское училище, тоже выходит окнами на Дунай, только стоит куда ближе к берегу, чем ее дом. Здесь Фрейя над самой рекой. Отсюда хорошо видны лодки – в основном скоростные курьерские катера, будто ножом режущие сыплющую с неба снежную кашу. Как говорят венцы, Дунай кажется голубым только влюбленным… но Фрейе сейчас не до любви.

– Вот зараза! – рычит начальница. – Вот же зар-раза хр-ренова… Простите.

Об этой несдержанности она действительно сожалеет. Зовут ее Агатой. Ростом она высока, к столу ей склоняться неловко. Светлые волосы, собранные в хвост, то и дело падают на глаза.

– Позвольте, я попробую, – говорит Фрейя.

– Там, на блюрэй-диске, обучающее видео, – поясняет начальница, – но что-то оно не грузится.

– Да, вижу, вижу, – откликается Фрейя.

Поразмыслив, она нащупывает в шве сумки булавку и только чудом ухитряется вновь не пустить себе кровь. Когда бронзовое острие погружается в крохотное отверстие «принудительного извлечения», Агата, затаив дыхание, придвигается ближе – пожалуй, чересчур близко. Тут Фрейе кажется, будто в офисе воцарился дух романтического свидания, едва начавшегося и вместе с тем продолжающегося долгое-долгое время. Венский форпост открыт неполных четыре месяца тому назад, а на всех лицах вокруг – отчаяние. С утра, придя на работу, Фрейя выдвинула нижний ящик стола и обнаружила в нем мешанину из ВР-гарнитур этак двухлетней давности, от обтекаемых, элегантных масок до угловатых, тяжеловесных оправ под смартфон из пластика или картона. И тут же, ахнув, захлопнула ящик, точно он полон кобр или бомб. Основные клиенты – американские производители самых разных пакетированных снэков, в основном со Среднего Запада, что, на вкус Фрейи, совсем не вяжется с Веной, с ее волшебными тортами… но кто она такая, чтоб возражать? Сказать откровенно, в рекламе она не смыслит ни аза, и склонять людей к нужным ей поступкам не слишком умеет.

Плеер, наконец, сдается, жужжит, не без труда выдвигает лоток с диском. «Сука, сука ты клятая», – словно бы говорит он…

– Ага! Есть! – восклицает Агата, хлопает в ладоши, хватает диск и отдает Фрейе. – Э-э… посмотрите его обязательно. Наверное… наверное, нужно назад его вставить?

– Я… да. Рестарт попробую, – говорит Фрейя, осторожно вынув булавку из плеера и закалывая ею волосы, чтоб не лезли в глаза.

Вся ее жизнь – сплошные рестарты. Всякий раз, умирая здесь, в Вене, она возвращается в магнанерию, кипятить коконы, и всякий раз магнанерия выглядит по-иному, и ни разу еще убранство ее эпохе не соответствовало. Около пятисот лет назад, вскоре после долгой осады Вены войсками Оттоманской Порты, магнанерия имела вид стерильной лаборатории, а Фрейя одевалась в чистейшую униформу – точно такую носят сборщицы микросхем. Когда же она погибла во время Февральского восстания, в 34-м, обложенная со всех сторон после уличной стычки, получив пулю в лоб от какого-то мальчишки из «Хеймвера»[53], все работницы были одеты в средневековые платья грубой шерсти. В одном месте, в одном времени Вотан не задерживается никогда. После одной из ее эскапад, в страшнейший год Первой мировой, он надел на Фрейю стальной ошейник, и продержал в углу магнанерии, на цепи, за стиркой шелка-сырца в мыльной воде, целых пять лет. И даже не делал вида, будто намерен когда-нибудь смиловаться. Тогда-то Фрейя и додумалась до этого трюка с собственной кровью, а после еще целый год украдкой точила обломок кварца, отколотый от лохани для стирки шелка.

На этот раз она вовсе не хочет, решительно не желает здесь умирать. Смотрит жутко дергающееся, то и дело подтормаживающее видео и клянется себе не погибнуть. Уж очень ей неохота снова прясть нити, стоять у прялки, близ своего «бывшего». Внутри каждого кокона в кипящей воде заключена душа. Миллионы душ в коконах гибнут, обращаются в пар. Дело Фрейи – умерщвление мертвых. Другие считают низвержение на землю в облике смертных постыдной карой, а Фрейя только ради него и живет. Только и хочет, только и жаждет уколоть палец – пусть кровь хлынет рекой! И кровь, рано ли, поздно, а хлынет, обязательно хлынет, это уж как пить дать.

А еще Фрейя ни на минуту не забывает: пока она живет в Вене, Вотан за нею охотится. Если не сам, то нанимает в охотники разных тварей, и ее всегда настигают, всегда возвращают назад.

Под конец рабочего дня Агата спрашивает, не хочет ли Фрейя сходить в караоке с ней и еще кое с кем из коллег. Этому Фрейя рада и соглашается без раздумий – тем более что мокрый снег унялся. С ними идут еще четверо-пятеро, но с этими Фрейя так ни словечком и не перебросилась: у них, похоже, своя компания. Караоке вроде бы недалеко – где-то возле «ди Уни»[54], только Агата затрудняется его отыскать, водит и водит всех по Йозефштадту[55], однако утверждает, будто место там великолепное, и Фрейя ей вполне верит. Как только очаровательной Агате удалось выбиться в начальство?

Вскоре остальные коллеги находят поводы отколоться, и Фрейя с Агатой остаются вдвоем.

– О-о, вино с пряностями, – радуется Агата, войдя в один из открытых сквериков близ Пиаристенгассе (такие скверики в центральных районах Вены повсюду). – То есть, э-э… «глювейн»[56]. Я все пытаюсь улучшить свой немецкий. Хочешь, закажем?

В воздухе веет гвоздикой. Фрейя улыбается.

– Конечно, – отвечает она.

Пряный, горячий глювейн… Правда, в марте для него поздновато, не сезон, но, с другой стороны, и холодина вокруг вовсе не мартовская. Тележка торговца стоит рядышком с папертью церкви Пиаристов, и Фрейя с Агатой усаживаются на ступени, сжимая в ладонях горячие картонные стаканы.

– Я… я просто влюблена в этот город, – признается Агата. – Здесь всюду история, старина. Слой за слоем, пласт за пластом…

– Ага, – соглашается Фрейя, прихлебывая глювейн, всем существом своим впитывая вкус звездчатого аниса, корицы и апельсиновой цедры.

– Тьфу ты. Наверное, я выгляжу типичной тупой американкой, – вздыхает Агата, повесив нос. – «Слои истории» – надо же, чушь-то какая.

– Нет-нет. По-моему… по-моему, прекрасно звучит, – возражает Фрейя, повернувшись к ней.

– Окей, такого ответа я не ждала, – говорит Агата, – но… но, кажется, мне он нравится.

– Вот и хорошо, вот и славно, – смеется Фрейя. – А ты откуда родом?

– А-а, из крохотного городишки в Висконсине, о котором ты точно никогда в жизни не слышала. Сбежала оттуда, как только смогла. А до того росла среди… – Агату передергивает. – Среди сплошной жути, и так – целых… э-э… – тут она делает паузу, сдерживает рвущиеся с языка слова. – Ладно, неважно. А ты откуда?

– Я?

Фрейя смотрит вперед, в сторону пары деревьев посреди сквера, и может поклясться, что в голых ветвях кишат сотни ненасытных шелковичных червей.

– Я много где побывала. Но Вену давно… считаю родной.

– Хотелось бы мне назвать ее родным домом, – вздыхает Агата, допивая глювейн. – Но на самом деле дома у меня нет. Начальство из Штатов отправило меня сюда, в самый худший из офисов, пока не разберется, что со мной делать. Скорее всего, пока не найдет способ спровадить куда-нибудь подобру-поздорову. Сбыть с рук.

– Ну и пошли их всех, – советует Фрейя. В эту минуту ей больше всего на свете хочется закурить.

– Пожалуй, такая роскошь мне не по карману, – снова вздыхает Агата.

Пару минут обе сидят в тишине, и сквозь тишину до Фрейи доносится эхо голосов, словно бы стелющееся над булыжником мостовой: «Он ищет тебя, ищет, ищет…»

– Наверное, странную вещь я скажу, – медленно, будто сама себе удивляясь, произносит Агата. – Возможно, это вино во мне говорит, но… Вот вроде бы я – твой босс, но когда ты впервые пришла в офис, я тебя здорово, здорово испугалась.

«И правильно. Вполне естественная, здоровая реакция», – думает Фрейя, но вслух говорит:

– И до сих пор боишься?

– Немного, – тихонько сознается Агата.

Фрейя склоняется к ней, толкает ее плечом.

– Ну ладно. Так уж и быть, только на этот раз. Обещаю: кусаться не буду.

Агата краснеет.

Порою, набравшись сил, или хотя бы чувствуя отголоски прежней, былой своей силы, Фрейя говорит себе: «Начни все заново, восторжествуй, оставь магнанерию, оставь Вену, брось все, сделайся смертной – пусть и умрешь, зато умрешь вольной птицей!» Что ж, наверное, отречься от собственного «я» – дело вполне возможное. Вот только от одной мысли о превращении в неразумного прожорливого червяка на золотом древе смерти, о превращении в безымянный товар, в сырье, после чего Вотан выплеснет ее вываренные останки вместе с помоями, на душе становилось – гаже некуда. Не могла она и, как все остальные богини, все до одной, отречься от собственного имени и добровольно пойти к Вотану в кабалу в обмен на безрадостную свободу от всех волнений на свете. Хренового, пакостного свойства свободу… Да, сдаться, подобно всем прочим, было бы куда легче, и пусть Вотан останется последним из их роду-племени, но Фрейя сдаваться не хочет. Фрейя упряма, как человек.

Сидя в черной кабинке, расслабившись, смежив веки, представляя себе Америку, которой в жизни не знала, Фрейя слушает, как Агата поет под караоке Боба Сигера. Надо заметить, здесь, в караоке, Агата в своей стихии. Хрипловатый баритон (тембр – где-то между Стиви Никсом и Ринго Старром), неожиданно яростный огонек в зеленых глазах – поет и ни на миг не сводит глаз с Фрейи. Фрейе тоже приходит на память кое-какая песня, вот только стоит ли петь ее, не зная, как прозвучит голос этого тела, пропущенный через микрофон? Бар почти пуст. Мебель, стены, пол, потолок – все вокруг черного цвета. По ту сторону стойки двое парней и девица в длинных черных футболках без рукавов внимательно изучают счет. У всех троих на плечах языческие татухи – лоси и имена Вотана. Имена изображены выдуманным «руническим» шрифтом, скачанным парнем, что помоложе, из интернета, однако прочесть их Фрейе удается.

– Твоя очередь, – говорит Агата, садясь рядом с нею и крепко стиснув ее плечо.

Только тут Фрейя осознает, что еще секунду назад хлопала ей. Похоже, она чуточку не в себе. Троица неоязычников невесть какого толка пялится на нее с настораживающим вниманием.

Начиная одну из вещей «Yeah Yeah Yeahs» (ну, а что еще? Либо они, либо уж Билли Джоэл), она невольно задается вопросом: известно ли им, кто она такова? А если да, склонятся они перед ней, или бросятся убивать, или принесут кого-либо (вероятней всего, первого подвернувшегося под руку иммигранта) ей в жертву, не сомневаясь, что кровавая жертва ей в радость, как ни далеко это от истины? А могут ведь покуситься и на Агату – с Агаты они тоже глаз не спускают.

Преклонение? Еще того хуже. Не хочется ей связываться с просьбами да мольбами.

У каждого из троих на поясе нож, наверняка посвященный богам. На шее – массивные бронзовые амулеты: лицо Вотана среди лесной чащи. Глаза Агаты белеют в полумраке, точно капли молока. Голос Фрейи величаво, тоскливо взвивается ввысь.

Агата даже не представляет себе, чем угрожает ей сама жизнь. Если они, выйдя вместе из этого клуба, угодят под автобус, Агата погибнет, переродится в шелковичного червя в листве вековечного древа, а Фрейя снова окажется в магнанерии, и через пару часов, когда придет время разматывать кокон, вполне вероятно, сварит душу бывшей начальницы в кипятке – только затем, чтоб не мешала прядению нитей.

Посреди припева в горле начинает саднить, а когда песня подходит к концу, из зала доносятся недружные, неуверенные аплодисменты.

– Здорово получилось, – говорит ее босс, будто оценивая эффективность труда подчиненной, и продолжает хлопать в ладоши. Сейчас, под хмельком, она держится заметно увереннее. – Замечательно. Просто зашибись.

С этими словами она подносит к губам кружку «Штигля»[57].

– Спасибо, – отвечает Фрейя, еще раз смерив взглядом троицу за противоположным столом. – Но нам пора.

– Вот как? – удивляется Агата, ни сном, ни духом не ведая о скверной ауре, исходящей от неоязычников. – А куда ты хочешь…

– Ко мне, – говорит Фрейя, подавая Агате плащ. – Определенно, ко мне.

Чуть позже, в своих зиммерингских апартаментах, в залитом лунным светом гнезде одеял, щекоча языком основание Агатина «петушка», Фрейя вдруг понимает, что понятия не имеет, как довести ее до конца.

– Как бы тебе кончить хотелось? – спрашивает она, прижимаясь щекой к бедру Агаты и поднимая взгляд на нее.

– О господи, – не без труда выдыхает Агата. – О господи… Э-э… а у тебя есть вибратор?

– Найдется, – отвечает Фрейя.

– Окей, тогда… приставь кончик к самой… э-э… промежности… там, между ног, и… прижми покрепче.

– Вот так?

– Да… Вот это… Ах-х-х!!! Как ты это проделала?

– Ч-ш-ш-ш, – обрывает ее Фрейя. – Маги своих секретов не раскрывают.

Агата кончает и раз, и другой, и тогда Фрейя велит руке прекратить вибрацию, прижимается к Агате со спины, касается подбородком ее шеи и делает глубокий вдох. Тело Агаты – охотник не из удачливых, но нет-нет, а добычу находит.

Тугой узел, стянувший спину меж лопаток, распускается, исчезает без следа.

Обе засыпают.

– Здесь тебе не страшно? – шепчет Фрейя Агате этак за час до рассвета.

– М-м… что? – бормочет Агата, не открывая глаз, и, все еще влажная от пота, тесней жмется к Фрейе.

– Не страшно тебе жить в этом городе? Таким… такой, как ты… ну, понимаешь…

Агата, в свою очередь, шикает на нее.

– Теперь это уже неважно, – отрешенно, точно во сне, отвечает она. – Теперь мне бояться нечего.

Что ж, Фрейя в кои-то веки позволяет себе в это поверить и вновь погружается в дрему. Нерушимый Город негромко сопит, похрапывает за окном.

Разбуженная лучом солнца, вонзившимся в веки, Фрейя просыпается и поднимает взгляд. Агата, по-прежнему обнаженная, распластана по потолку. Рот ее заткнут неопреновым мячиком. Парализованная, она не в силах ни шевельнуться, ни хоть что-то сказать, однако глаза ее широко раскрыты и видят все.

– Я решил не будить тебя раньше времени, – говорит Вотан, сидящий в высоком кресле у изножья кровати.

Фрейя вскакивает, прыгает, тянется к потолку, пытаясь достать до Агаты, увлечь ее вниз, но Вотан щелкает пальцами, и Фрейя с грохотом падает на кровать.

– Оставь, Фрейя, – говорит Вотан. – Это, в конце концов, непристойно. Вначале надень что-нибудь.

Сам Вотан, Владыка богов, Всеотец, Одноокий, покровитель войн и военных дружин, расист и мерзавец, одет в строгий черный костюм; длинные, до плеч, волосы зачесаны на затылок и собраны в хвост, на пальцах – три массивных рубиновых перстня. На Фрейю он смотрит с жалостью.

– Оденься. В моем доме голыми не расхаживают, – велит он, слегка, едва уловимо качнув в сторону подбородком.

Фрейя вновь поднимает взгляд на Агату, идет к комоду и находит внутри несколько перемен одежды – в основном разного цвета юбок-«карандашей» и легких свитеров.

Беззащитной в его глазах Фрейя выглядеть не желает, а потому надевает один из этих нарядов и снова, стараясь дышать глубже, ровнее, усаживается на кровать.

– Вот так-то лучше, – говорит Вотан. – Хотя о твоем любовнике там, под потолком, того же сказать не могу.

– Она не…

Однако фраза повисает в воздухе незавершенной. К чему слова, если Вотан просто подначивает, провоцирует ее, а вовсе не считает Агату душевнобольной, недостойной внимания, не говоря уж о любви и заботе?

Фрейя устало прикрывает глаза. Какой стыд! Ведь Агата поверила, будто ей ничто не грозит, будто с Фрейей она в безопасности…

И тут до нее доходит смысл кой-каких слов, сказанных Вотаном чуточку раньше.

– Погоди, что значит «в твоем доме»? – спрашивает она.

Вотан улыбается, хмыкает.

– Это мой небоскреб. Отчего, по-твоему, тебя занесло именно сюда?

– Так что же… теперь ты – домовладелец?

– Тут все немного сложнее. Я помогаю без риска, с немалой выгодой переводить свободные капиталы с периферии Европы сюда, в Австрию. Тебе, знаешь ли, всегда малость недоставало воображения.

– Проще сказать, отмываешь бабло белых националистов.

Вотан досадливо морщится. Не хотелось бы Фрейе, чтобы он раскусил ход ее мыслей…

– Всего лишь немного расширяю потом и кровью нажитый опыт, – говорит он. – Всего лишь торю путь к берегу своим людям, увязающим в бескрайней трясине мерзости. Мерзости либеральных извращенцев, мерзости культурных марксистов[58]…

– «Своим людям»? – презрительно фыркает Фрейя.

– А сколько людей за тобой? Вот он? – с улыбкой спрашивает Вотан, указывая на потолок. – Это, знаешь ли, даже не смешно. А мои люди сердцем чувствуют, что мне требуется. К примеру, надобность приглядывать за тобой.

Тут Фрейе сразу же вспоминается та троица из караоке-бара. Да, в каком-то смысле он прав: действительно, у него свои люди повсюду. Повсюду эта гниль. Неонацистские волки – и в Национальрате[59], и в бундесполиции, и среди католического духовенства со всеми его тайными пороками, а уж сколько отцов и матерей семейств, добропорядочных граждан, числится в тех самых закрытых группах на Фейсбуке…

– Кстати о нем, – продолжает Вотан.

– О ней, скотина, – обрывает его Фрейя. – О ней!

– Прекрати потакать его бредовым иллюзиям, сестра. Не то причиндалы ему отрежу и в глотку засуну.

Фрейя крепко зажмуривается, вновь открывает глаза и смотрит вверх, на Агату. В эту минуту она сама себе отвратительна, однако эмоции Агаты не спасут.

– Я только одно хочу знать: с чего? – спрашивает Вотан. – С чего ты, спустившись сюда, в Вену, попусту тратишь время на это… существо?

А вот теперь выражения нужно выбирать со всем тщанием.

– Мне нравятся женщины.

– Именно. Женские прелести. А не это вот… не пойми что.

– Не твое дело, чего мне хочется, а чего нет.

Вотан тихонько хихикает.

– Даже твои извращения извращены.

– Я – Нареченная Крови. Невеста Зверей и Птиц, Владычица Павших в Битве…

– Да-да, – соглашается Вотан. – Только не забывай: все это в прошлом. Но… сегодня я почему-то щедр. Вдобавок это, возможно, тебя чему-нибудь да научит. Дозволяю: прежде, чем вернешься к работе, живи здесь, в Вене, месяц. Разумеется, под ненавязчивым присмотром. Ты его даже не заметишь.

– И с Агатой, – зло добавляет Фрейя, не желая облекать эти слова в форму вопроса, казаться молящей об одолжении.

– Это еще зачем? Что тебе за забота до того, как я прикончу его?

Тут Фрейя поднимает взгляд на Агату и более не колеблется, хотя выговорить этих слов почти невозможно:

– Тогда меняю свою жизнь на ее. По возвращении я никогда больше не покину магнанерии и поклянусь не возвращаться в Вену до конца времен. Взамен ты оставишь Агату в покое. Агата вернется к себе невредимой, и никто из тех, кого ты знаешь, никакого зла ей не причинит.

– Фрейя, – начинает Вотан. Но Фрейя его не слушает.

– Да, я уже не та, кем была. Об этом ты позаботился. Но я по-прежнему Нареченная Крови, и клятвы на крови ты мне не запретишь.

Вотан заливается смехом.

– Неужто от Вены откажешься? И согласишься трудиться в магнанерии вечно? И не сбежишь?

– Да. Да. Нет.

Видя ее серьезность, Вотан разом обрывает смех, изумленно глядит на нее. Сверху, над головой, хрипло дышит Агата.

– А вздумаешь убить ее, – добавляет Фрейя, – буду отбиваться, брыкаться, визжать, когда потащишь меня отсюда. И всю твою жизнь в сплошной кошмар превращу. Сам знаешь: мне это по силам.

Рассуждает она вот как: больше всего остального Вотана радует сделавшаяся доступной легкая жизнь, жизнь самолюбования, пустопорожних лозунгов да презентаций в парадных апартаментах на двадцать пятом этаже. К чему в такой жизни помехи с ее стороны? Ни к чему. Больно, конечно, столь низко падать с прежних, привычных высот… но не беда. Фрейя и это как-нибудь переживет.

– Нет, Фрейя, – говорит Вотан. – Разумеется, я твоим требованиям не уступлю. К тому же и клятвы на крови тебе не принести – кровь пустить нечем. Хватит срамиться, Фрейя. Вскоре, вернувшись к работе, ты сможешь сварить в кипятке душонку этого ничтожества, слизняка, что рядится бабой.

Вотан – волчара хитрый, коварный и терпеливый, а потому резких движений делать не стоит. С ленцой, как бы между прочим, Фрейя запускает пальцы в волосы, вынимает булавку. Длинные черные пряди рассыпаются по плечам, а Фрейя без лишних слов вонзает бронзовое острие в самое нежное место, в шею – до отказа, как можно глубже – вонзает, выдергивает…

Первая капля летит вперед, точно пуля, растекается кляксой по щеке Вотана. Вторая не столь быстра. Вотан инстинктивно поднимает руку, чтоб утереться, но тут на щеке его расцветает вторая клякса, а за ней третья, кровь заливает всю правую половину лица, струится в рот, будто в водосток. Вотан вскакивает с кресла, спотыкается и, захлебнувшись кровью, падает на спину.

– На, подавись ею, подонок хренов! – кричит Фрейя. – Теперь ты готов связать себя клятвой?

Ясное дело, вечно так продолжаться не может. От потери крови Фрейя уже начинает слабеть, а Вотан – уж он-то найдет способ выйти сухим из воды. Что ж, вскоре Фрейя умрет… но прежде добьется от него клятвы.

А он все еще упорствует, отползает назад… Фрейя шагает следом, склоняется над ним, хватает его руку, тянет к себе.

– Трус! – рычит она, с маху вычерчивая булавкой сигиллу на его правой ладони. – Трус…

Так, теперь левая… есть! Вотан падает на спину, лицо его сплошь залито кровью. В комнату врывается ветер…

С рассветом Агата приходит в себя посреди главного собора Центрального кладбища, у самого алтаря. Тучи дали трещину, разошлись, собор словно вдыхает в себя солнечный свет. Дрожа всем телом, Агата неуверенно поднимается с холодного пола. Купол над головой украшен изображением небесного свода, усеянного золотыми звездами; от центрального круга тянутся в стороны золотые лучи, а там, прямо перед Агатой, Страшный суд… Как ни странно, она жива. Жива и даже одета в то же, что накануне надела, собираясь в офис, а в памяти, как ни жаль, до сих пор живо все, что она видела с потолка. Язык, на котором Фрейя спорила с тем человеком, Агате был незнаком, но звучал, точно волчий рык, перебранка волка с волчицей. Ярче всего запомнилась неспособность шевельнуть даже пальцем и кровь повсюду вокруг.

В кармане жужжит телефон. Фрейя… пишет ей на корпоративный «Слак»:

Прости за все, что случилось. Ты этого не заслужила.

Ты достойна самого лучшего.

Я решила уйти на другую работу – в области, куда лучше соответствующей моему складу характера, и чуточку ближе к дому.

Ты мне очень нравишься, и я глубоко сожалею, что не пригласила тебя на настоящее свидание. Хотелось бы не терять связи – если, конечно, тебе того же самого хочется – но, к сожалению, там, куда я отправляюсь (такая даль – тебе лучше даже не знать), со связью вообще крайне плохо.

Шлю тебе все благословения, какими только располагаю.

Ф.

Агата всхлипывает. Плач ее эхом разносится под каменными сводами церкви, и в его отзвуках слышатся голоса – голоса с кладбища. «Везуча девчонка, везуча, везуча», – шелестит замогильный хор в унисон ее затаенной тоске, а в это время где-то в далекой дали, мотая, мотая, мотая шелк, льет слезы Фрейя. Зябко ежась, Агата утирает глаза рукавом пиджака. От пиджака пахнет Фрейей – свежевыпавшим снегом, бронзовым острием и жаром похоти, паленым мехом, горячим глювейном и запекшейся кровью, и тем, что Агате знакомо, и тем, чего ей никогда не познать – одним словом, всем на свете и всем остальным.

Чудовища Восточной Африки[60]

София Саматар

Внесены в каталог сей Алибхаем М. Мусаджи из Момбасы,

Кения, февраль 1907 г.

1. Апул-Апул

Мужеска полу великан, обитающий близ Великих озер. Нравом меланхоличен; дабы голос звучал нежнее, поедает сверчков. Дом его сожжен дотла вместе со всеми детьми. Заклятый враг его – Заяц.

[Источник познаний сих, жительница высокогорий, называющая себя просто Мэри, добавляет, что в ветреную ночь можно услышать плач Апул-Апула по утраченному потомству. Она же утверждает, будто его не раз видели вдали от родных земель, даже на побережье, и будто однажды некий арабский торговец стрелял в него со стены Форта Иисус и сумел ранить, а случилось это в голодном году, в так называемый «Год Лихорадки». Верное соотнесение этого года, когда, по словам Мэри, скот мер стадами, с летами, минувшими от Рождества Господа Нашего, в коих исчисляет ход времени мой наниматель, потребует множества изысканий, отчего я и помещаю приписку сию на полях, мелким шрифтом.

– Всегда, всегда читай мелкий шрифт, Алибхай! – наказывает мой наниматель, когда я составляю для него контракты.

Сам он прочесть мелкого шрифта не в силах: глазами слаб.

– Африканское солнце сгубило их, Алибхай!

Пуля, как говорит Мэри, оставила в теле Апул-Апула незаживающую гнойную язву. Свинец для него крайне вреден.]

2. Баати

Обитатель могил из окрестностей древней столицы Куша[61], Баати сложением подобен скелету и склонен к своеобразным, ужасающего толка шуткам. Излюбленное его развлечение – притворяться человеческим существом. Если ближайший друг явится к вам в плаще, жалуясь на озноб, возможно, перед вами переодетый Баати.

[Мэри является каждый день, ровно в начале второго часа после рассвета. Замкнутая, сдержанная, обладательница энциклопедических знаний, эта женщина внушает мне немалое любопытство. А сколь же забавно записывать собственные мысли о ней на полях каталога, составляемого по поручению нанимателя! Он-то наверняка сочтет эти буковки мушиными следами или отпечатками моих грязных пальцев (ибо твердо убежден, будто я неизменно грязен). Вот и сейчас пишу я, а Мэри, как каждое утро, все в том же ситцевом платье, сидит напротив, на перевернутом ящике.

По-моему, Мэри не так уж стара, хотя годами пятью-шестью меня старше (но я-то совсем юнец: «Слишком молод ты, Алибхай, чтоб ногами шаркать по-стариковски! А ну, бодрей! Марш-марш!»). За разговором она трудится над пучком малиновых нитей, плетет что-то – наверное, шнурок для бус. Похоже, малиновая краска въелась в подушечки ее пальцев навечно.

– Откуда ты столько знаешь о чудовищах, Мэри?

– Знать никому не заказано. Надо попросту слушать.

– А как тебя звать полностью?

Мэри прекращает работу и поднимает взгляд. С лица ее падает вуаль безмятежности, глаза, устремленные на меня, сверкают… Что это, досада? Предостережение?

– Я же сказала, – говорит она. – Мэри. Просто Мэри.]

3. Дегдэр

Великанша, обитающая в землях Сомали. Имя ее означает «Длинное Ухо». Описывают Дегдэр как женщину рослую, сильную, исключительно быстроногую. Одно из ее ушей, говорят, много длиннее другого – так длинно, что свисает до самой земли. Это-то ухо и позволяет ей слышать шаги приближающихся врагов издалека, с огромного расстояния. Живет она в ветхой лачуге, вдвоем с дочерью. Дочь Дегдэр – красавица и не прочь выйти замуж. В итоге она погубит Дегдэр, налив ей в ухо кипятку.

[Мой наниматель так рад полученным от Мэри сведениям, что решил постоять здесь лагерем еще неделю.

– Дои ее, Алибхай! – с хищной ухмылкой кричит он. – Жми, дави, досуха выжимай, ха-ха!

Наниматель мой неизменно кричит, так как от грохота выстрелов сделался туг на ухо. По вечерам он приглашает меня к себе, в палатку, где, в четырех стенах, под крышей, на застеленном холстом Виллесдена[62] полу, позволяет немного отдохнуть от назойливых москитов.

К центральной опоре подвешена лампа. Под ней, вытянув ноги, сложив красные ладони на животе, и сидит мой наниматель.

– Хорошо, Алибхай, хорошо! – говорит он. – Чудесно!

Добыв по экземпляру каждого из зверей, какие только водятся в границах Протектората, он полон решимости попытать счастья в охоте на чудовищ. Мне же, как ведающему всей его канцелярией, предстоит описать сии подвиги. Из уха Дегдэр, по его убеждению, выйдет «чертовски славный» трофей.

По словам Мэри, однажды дочь Дегдэр, не выдержав угрызений совести, бросится в море, отдавшись на съеденье акулам.]

4. Иимуу

Иимуу – паромщик, обманом увозящий доверчивых простаков «далеко за бескрайние воды». Страна его, лежащая на том берегу, недоступна ни для кого, кроме чудовищ да птиц, называемых краснохвостыми ткачами. Если уж угодил туда, остается одно: молить краснохвостых ткачей принести несколько палочек. Палочек, чтобы оттуда выбраться, потребуется семь. Первые две позволят превратиться в камень и, таким образом, укрыться от взоров чудовищ. Остальные пять палочек позволяют обернуться в колючки, в яму, в тьму, в песок и, наконец, в реку.

[– Прямее держись, Алибхай! Бодрей, парень, бодрей!

Мой наниматель полагает, что я не проявляю подобающей молодому человеку бодрости. Таков уж, говорит он, изъян моей расы, а, стало быть, моей вины в этом нет, но я вполне мог бы измениться к лучшему, беря пример с него. При этом наниматель мой неизменно выпячивает грудь: «Гляди, Алибхай!» – и поясняет: будешь, дескать, ходить, сгорбившись, как старый хрыч, люди решат, будто ты рохля и трус, и, что совершенно естественно, пожелают отвесить тебе пинка. И сам случая пинком под зад меня подбодрить тоже не упускает.

Действительно, спина моя часто немеет, и выпрямить руки да ноги порою бывает трудно. Наверное, наниматель в своих подозрениях прав: старею я раньше срока…

Ночами, при полной луне, так светло, что на траве видна моя тень. Когда я изо всех сил стараюсь выпрямить спину, тень извивается, словно змея.]

5. Катандабалико

В то время как большинство чудовищ весьма велики, Катандабалико ростом мал, не выше ребенка. Появляется он с жутким топотом, как только на стол подадут обед.

«Радости вам! – кричит он. – Солнышка вам!»

От его крика все лишаются чувств, и Катандабалико, не торопясь, пожирает все приготовленное. Самого его приготовить в пищу невозможно: разрубленный на куски и брошенный в кипяток, он срастается заново и выскакивает из котла. Те же, кто попробует сварить его и съесть, могут по ошибке пообедать мясом собственных жен. Насытившись, устав досаждать людям, Катандабалико предпочитает прятаться среди непроходимых скал.

[Я лично предпочитаю жить в Момбасе, в задних комнатах дядюшкиной лавки, «Мусаджи и Компания». И даже притворяться не стану, будто рад ночевать на воздухе – как выражается мой наниматель, «под величавой мантией африканского неба». Над ухом зудят москиты, в траве то и дело шуршат какие-то звери – возможно, опасные хищники. Сомалийцы, повар с десятником, не ложатся до поздней ночи, рассказывают друг другу истории да сказки, а носильщики-кавирондо спят в загоне, сооруженном из багажа. Неудобств и лишений я терплю множество, но, по крайней мере, не одинок. Нанимателю нравится думать, будто я жутко страдаю от одиночества.

– Что, Алибхай, тут тебе не пикник, а?!

Он полагает, что обществом носильщиков я брезгую, а сомалийцев – по его мнению, правоверных суннитов, наверняка замышляющих в один прекрасный день срубить с плеч мою шиитскую голову – попросту слишком боюсь.

На самом деле, молимся мы все вместе. Все мы устали, все тоскуем по дому, а сюда явились только ради денег, и, если вообще разговариваем, то говорим о деньгах. Планы насчет того, что купить да куда вложить средства, можем обсуждать часами. Да, языки у нас разные, но на суахили способен объясниться любой.]

6. Кибуги

Мужеска полу великан-людоед, обитающий в холмистых предгорьях вулкана Кения. При себе носит мачете, ножи, мотыги и прочие предметы, изготовленные из металла. Если кому удастся надрезать его мизинец, все сожранные Кибуги люди лавиной хлынут наружу.

[Подозреваю, Мэри получила образование в какой-то миссии. Это вполне объясняет и имя, и ситцевое платье. Подобного образования вовсе не нужно стыдиться – не понимаю, с чего она так разгневалась, когда я принялся расспрашивать о нем? Гнев Мэри холоден, голос звучит негромко:

– Я ведь велела подобных вопросов мне не задавать! Я прихожу сюда только затем, чтобы рассказывать тебе о чудовищах! Давай сюда деньги!

Протянула она раскрытую ладонь, и я отсчитал ей условленную дневную плату в рупиях, хотя положенное по уговору время еще не истекло.

Мэри живо схватила деньги и спрятала в складках платья. Презрение ее жгло огнем; у меня даже руки дрожали, когда я вносил уплаченную ей сумму в гроссбух.

– Никаких больше вопросов! – кипя от злости, повторила она. – Если бы я и пришла в школу при миссии, то только затем, чтоб спалить ее без остатка! Я всю жизнь прожила свободной!

На это я промолчал, хотя вполне мог бы напомнить, что оба мы служим моему нанимателю – ведь и она, подобно мне самому, ходит сюда ради денег. Промолчал и лишь проводил ее взглядом. Шагая вниз, по тропе, ведущей к деревне, удаляясь от лагеря, она начала слегка дрожать в знойном мареве.

Щеки мои до сих пор горят, будто обожженные ее отповедью.

Перед ее уходом что-то подтолкнуло меня сказать: хоть мой отец и родился в Карачи, я был рожден в Момбасе. Выходит, я – такой же африканец, как и она.

Мэри скривила губы.

– Кибуги – тоже, – отвечала она.]

7. Киптебангурион

Устрашающей внешности, но необычайно домовитый мужеска полу великан из окрестностей Восточно-Африканского разлома. Коллекционер человеческих черепов, которыми некогда украшал свое просторное жилище. Черепа он, говорят, очистил столь безупречно и так красиво расположил, что издали дом его напоминал дворец из соли. Его жена, дочь рода людского, принесла ему двух сыновей – один, подобно матери, во всем схож с человеком, другой же, по имени Киптеген, унаследовал облик отца. Соплеменники, спасшие жену Киптебангуриона, спасли и ее подобное людям дитя, но Киптегена сожгли живьем.

[Рад сообщить, что сегодня утром Мэри вернулась, совершенно спокойная и, очевидно, решившая забыть о нашей размолвке.

Она и рассказывает, что брат Киптегена никогда не сумеет забыть воплей брата, гибнущего в огне. Сердце матери эта утрата ранила тоже. Если б ее не удержали силой, мать непременно бросилась бы в огонь, спасать сына-чудовище. Пожалуй, эти сведения в каталоге моего нанимателя не ко двору, однако я помещаю их здесь, на полях. Странное же удовольствие приносят мне все эти записи, написанные и в то же время ненаписанные, словно повисшие в воздухе, на грани между широкой оглаской и забвением.

Наниматель мой, обнаружив сии заметки, объявит их дерзостью, лукавством, надувательством. Что я тогда скажу в свое оправдание? «Сэр, я не смог рассказать вам об этом. Не нашел подходящих слов для рассказа о слезах матери Киптегена, сэр»?

А он захохочет, полагая, что в его языке найдутся слова на все случаи жизни.

Не впервые уже задаюсь я вопросом: о чем пишет на полях Мэри, каких преданий о чудищах не может мне рассказать?

Киптебангурион, говорит она, стал бездомным бродягой. И, существо современное, не чуждое новому, разъезжает по Протекторату на поездах, под вагонами.]

8. Кисириму

Кисириму обитает на берегах озера Альберт. Отмытый дочиста, в одеждах из лубяной ткани, вооруженный луком и стрелами, он блещет красою, что твой жених. Цель его – обольщение наивных юных девиц. Выдаст Кисириму пение, а смерть свою он найдет на дне ямы, пронзенный копьями.

[По вечерам, при свете лампы на центральной опоре палатки, я читаю вслух записи, сделанные за день в гроссбухе, сообщаю своему нанимателю, сколько денег потрачено, сколько провизии съедено. Как представитель «Мусаджи и Компании», Непревзойденных Торговцев, Стивидоров и Дубашей[63], я должен позаботиться о том, чтоб никто ничего не стащил. Мой наниматель потягивается, жмурится, улыбается, слушая мой отчет об остатках запасов сахара, кофе и чая, консервированного бекона, консервированного молока, овсяной крупы, соли и топленого масла, имеющихся в его распоряжении. Финики, напоминает он, исключительно для сомалийцев: сомалийцы-де без этого лакомства впадают в уныние.

Голова нанимателя битком набита предрассудками. Сомалийцы, сообщает он мне, весьма горячи нравом.

– Смотри, не обидь их чем, Алибхай, ха-ха!

Кавирондо, напротив, веселы, покладисты, прекрасно подходят для физического труда. Мой же народ трусоват, однако ловок в обращении с числами.

На всем свете, говорит мне наниматель, не сыскать человека гнуснее немца. Однако немецкие женщины весьма соблазнительны, а немецкая музыка – прекраснейшая в мире. В доказательство он затягивает немецкую песню. По-моему, ревет, как перепуганный буйвол. После велит мне почитать ему вслух из Библии. Полагает, для меня это – сущая мука.

– Что, Алибхай, ересь, да?! Ха-ха! Придется тебе, небось, рот потом мыть?! На лишние омовения силы тратить?!

По счастью, Бог не разделяет его предрассудков.

– «В то время были на земле исполины, – читаю я. – Ибо только Ог, царь Васанский, оставался из Рефаимов[64]. Вот, одр его, одр железный: длина его девять локтей, а ширина его четыре локтя, локтей мужеских», – читаю я.]

9. Коньек

Коньек – охотник. Огромные, страшно выпученные глаза его способны заметить любое движение хоть на дальнем краю равнины. Дичь его – люди. Бегает он огромными, размашистыми шагами, а спит под ветвями густолистых деревьев. Любимый вопрос его: «Матушка, чей это след?»

[Мэри рассказывает, что в Год Янтаря Коньек пробегал через ее деревню. Вихрь, поднятый им на бегу, посрывал крыши с хижин. Одна ведунья предсказала появление охотника загодя, и юноши (в их числе – брат Мэри) натянули между деревьев сеть, дабы его изловить. Но Коньек лишь рассмеялся, разорвал сеть в клочья и с оглушительным громом исчез. Ныне, как полагает Мэри, он рыщет в окрестностях Элдорета. А брата ее, говорит она, и прочих юношей, что додумались до ловушки, после исчезновения Коньека никто больше не видел.

Взгляд Мэри странен – так и тянет, влечет к себе. Удивительно: ведь всего несколько дней назад я писал, будто она замкнута и холодна! Рассказывая о брате, Мэри так туго наматывает на палец малиновую нить, что, того и гляди, перережет его пополам.]

10. Мбити

Мбити обычно прячется в ветвях ягодных кустов. Протянешь руку за ягодой – она говорит: «Ай, не трогай моего глаза!» А после спрашивает: «Как с тобой быть? Съесть, или в дети взять?»

Согласишься в дети к Мбити пойти – иголкой тебя уколет. Выдает ее раковина-каури на кончике хвоста.

[– Эх, брат мой, – вздыхает Мэри и начинает описывать лес, куда мы пойдем охотиться на чудовищ.

Глаза ее мерцают – сдержанно, однако настойчиво. Я против собственной воли подаюсь вперед, к ней. Шум лагеря, голоса остальных, треск дерева, стук топора мало-помалу стихают, становятся не громче жужжания мух. Весь мир состоит только из меня да Мэри, да неба над головой Мэри, да деревьев за плечом Мэри. Мэри спрашивает, понятен ли мне ее рассказ. Напоминает о сгинувшем в лесу брате. Тут я и понимаю: блеск ее глаз порожден не какой-нибудь сверхъестественной силой, но страхом.

Говорит она со мной осторожно, будто с ребенком.

Вручает мне пучок малиновых нитей.

– Отправляясь в лес, – поясняет она, – ребенок надевает на шею красный шнурок. Увидит этот шнурок людоед – и ребенка не тронет. А ты, по-моему, в точности тех же лет, что и брат…

Мой голос обращается в шепот:

– А что же с Мбити?

Устремленные на меня, глаза Мэри сверкают ярче прежнего.

– Мбити везет, – отвечает она. – До сих пор никто не смог ее изловить. И, пока не изловят, быть ей одной из хранительниц леса, людоедкой и всем людоедам сестрой.]

11. Нтемелуа

Нтемелуа – новорожденное дитя, отрастившее зубы еще в материнской утробе.

«Двинься ближе, котелок, двинься ближе, ложечка!» – поет он.

Нтемелуа подменяет мясо в котелке катышками засохшего навоза. Хитрый мерзавец, он забирается в коровий зад, прячась в ее желудке. Телом Нтемелуа слаб, а кормится страхом, в чем и состоит его сверхъестественная сила. Ездит верхом на гиене. Спины ему в жизни не выпрямить, но это его не печалит, так как способности от души, с удовольствием потянуться, вольготно разлечься на солнышке, он отнюдь не лишен. Спасение от Нтемелуа только в одном: поскорее покинуть его владения.

[Завтра снимаемся с лагеря.

Мне надлежит раздать красные шнурки на шею только тем, кому я доверяю.

– Ты знаешь их, – пояснила Мэри, – не хуже, чем я знаю тебя.

– Разве ты меня знаешь? – спросил я, удивленный и тронутый.

– Разобраться в человеке за неделю никому не заказано, – с улыбкой ответила она. – Надо попросту слушать.

Теперь передо мной открыты два пути. Один ведет в лес, другой ведет к дому.

С какой легкостью я мог бы вернуться в Момбасу! Украдкой стащить толику пищи да денег и отправиться восвояси. При мне имеется писаный договор, подтверждающий, что я не бродяга, а честь по чести нанят на службу. Как просто, в случае надобности, объявить, будто я послан нанимателем назад, к побережью, заказать необходимые припасы, а то и вовсе в Абиссинию, для покупки ослов! Однако малиновые нити жгут мне карман, манят поближе к источнику этого жара. Мне хочется взглянуть на чудовищ.

– Ты не ошибся, – сказала перед уходом Мэри. – Я вправду ходила в миссионерскую школу. И не спалила ее без остатка.

Тут она улыбнулась со странной смесью дерзости и стыда. Один из глаз ее вспыхнул ярче, озаренный блеском слезинки. Мне захотелось броситься к ее ногам, моля о прощении – да, моля о прощении за то, что незваным вломился в ее прошлое, разбередил память о былом унижении.

Но вместо этого я небрежно сказал:

– Что ж, даже самому Нтемелуа довелось у коровы в заднице побывать.

– Спасибо тебе, братец, – со смехом откликнулась Мэри.

Сказала так и пошла прочь по тропинке – степенно, гордо расправив плечи. Не знаю, увижу ли ее еще хоть разок, но представляю в воображении, как встречу в лесу юношу с малиновым шнурком на шее. Вот он легкой поступью Мэри подходит ко мне, окидывает меня прямым, проницательным взглядом Мэри… Я жду этой встречи, как встречи с давно пропавшим без вести другом. Воображаю, как жму руку этого юноши, разительно схожего с Мэри и со мною самим. У наших ног распростерт труп моего нанимателя. Тем временем великаны, людоеды и прочие чудища рвут когтями жестянки консервов, радуются небывалому пиршеству среди чащи хмурого леса…]

12. Ракакабе

Ракакабе… как прекрасен он, Ракакабе! Мальгашский демон, он не раз был замечен далеко к северу, вплоть до самого Кисмайо[65]. Он легко скользит по волнам, он поедает москитов; щеки его, его волосы ослепляют блеском. Любимый его вопрос: «Ага, спите?»

О, Ракакабе, блещущехвостый! У кого у кого, а у нас сна – ни в одном глазу…

[Сегодня утром снимаемся с лагеря и отправляемся в экспедицию.

– Зе-еленеют тростники! – затягивает мой наниматель, но у нас, его слуг, на душе еще веселее. Мы готовы к встрече с чудовищами.

Встречаясь друг с дружкой взглядами, мы улыбаемся. У каждого на шее шнурок из малиновых нитей, знак того что мы – на стороне чудовищ, знак готовности прятаться, биться и умирать плечом к плечу с обитателями леса – грязными, уродливыми, непоколебимыми.

– Передай брату: его дом ждет хозяина, – шепнула мне Мэри перед расставанием.

Какая честь – быть ее вестником! А она идет дальше, обходит остальных, вкладывает в руку каждому кроваво-алый шнурок, ожерелье, по коему чудищ и узнают.

Конца у этого каталога не будет. Великаны, людоеды, чудовища – они везде, всюду. Номер тринадцатый – Алибхай М. Мусаджи из Момбасы.

Носильщики взваливают на спины поклажу и с песней трогаются в путь.

– Гляди, Алибхай! – в восхищении восклицает мой наниматель. – Они просто созданы для этого! Прирожденные труженики!

– О да, сэр! В самом деле, сэр!

Небеса безмятежны, клубы пыли пронизаны лучами солнца. Все вокруг, словно сговорившись, радует сердце.

Не сомневаюсь: в скором времени я войду в чертоги чудовищ, от души потянусь и вольготно разлягусь на крыльце Ракакабе.]

Кер-Ис[66]

Альетт де Бодар

Сентябрь. Осенний ветер несет Франсуазу назад, в Кемпер, в лабиринт узких улочек Старого города, под порывистый ветер и дождь.

Франсуаза покупает пеленки, подбирает цвета для детской, легким шагом прогуливается по безлюдным мостам над каналами, вдыхает запахи моря и вымокшего под дождем плюща, но ни на минуту не забывает, что просто обманывает саму себя, что лишь притворяется, будто в глаза никакой богини не видела.

Между тем богиню забыть нелегко: ледяной ореол, оставляющий налет морской соли на волосах, платье, сверкающее всеми цветами солнечных зайчиков на волнах, острый блеск стали в ее руке…

«Ты носишь под сердцем мое дитя», – сказала богиня.

Да, так оно и было. Так оно и есть. Вот только Стефан ее не понял. Он чувствует себя преданным, винит Франсуазу в том, что она вовремя не приняла таблетки… нет, не в открытую, разумеется, для этого он слишком чопорен, слишком благовоспитан, но все равно – невысказанные упреки слышны в каждом его жесте, в каждой вымученной улыбке.

Потому Франсуаза от него и ушла. Потому и вернулась сюда в надежде увидеться с Гаэтаном: уж если кто и разбирается в богинях да мифах, то именно Гаэтан, годами ходивший из дома в дом, записывая легенды Бретани. Но Гаэтана в городе нет, на звонки он не отвечает. Может, опять уехал куда-нибудь с какой-нибудь гуманитарной миссией, опять – в который уж раз – отрезан от внешнего мира…

Сотовый телефон Франсуазы подает голос, однако это всего лишь будильник, напоминающий, что ей следует поспешить в фитнесс-клуб, а после еще успеть на прием к гинекологу.

Вздохнув, Франсуаза сворачивает к ближайшей автобусной остановке. К горлу подкатывает очередная волна тошноты.

– Мальчик у вас, – сообщает ей гинеколог, вглядываясь в сонограммы, разложенные на столе.

Франсуаза, поправляющая бретельки лифчика, слышит в его тоне некую недосказанность.

– Очевидно, мне следует знать что-то еще.

Какое-то время доктор хранит молчание. А когда, наконец, поднимает глаза, серые, точно осеннее небо, взгляд его подчеркнуто, нарочито бесстрастен. Нетрудно догадаться: добрых вестей этот взгляд не сулит.

– Госпожа Мартен… не умолчали ли вы о чем-либо из… семейной истории заболеваний?

Вмиг опустевший желудок тянет, высасывает тепло из ступней и ладоней.

– Что вы хотите сказать?

– Нет, тревожиться не о чем, – неспешно отвечает доктор, однако Франсуаза явственно слышит в этих словах невысказанное «пока». – Однако придется вам нанести визит кардиологу. Сделаем эхографию плода, и…

Но нет, Франсуаза – не дурочка. Осознав, что не сможет пойти на аборт, на убийство невинного малыша, она прочла несколько книг о беременности. И в курсе, что такое эхография. И понимает: прогноз неблагоприятен.

– Порок развития? – всплывает откуда-то из глубины сознания.

Доктор спокоен, сух, деловит… а Франсуаза готова отдать все на свете, только бы сбить с него эту самоуверенность.

– Да, врожденный порок сердца. Вероятнее всего, деформация мышц – и, как результат, сердце не справляется с необходимым организму объемом крови.

– Но вы в этом не уверены.

Он назначает дополнительные обследования – значит, выход есть, верно? Значит…

Доктор молчит, но Франсуаза видит ответ в его взгляде. Он на девяносто процентов уверен в своей правоте, однако дополнительные обследования проведет – чтоб убедиться в ней окончательно.

Клинику она покидает с ощущением… холода. Холода и пустоты в груди. В руках у нее пухлый, кремового цвета конверт – сонограммы плюс аккуратно сложенный вдвое листок с заключением радиолога.

«Высока вероятность отклонений в развитии сердца», – сухо, безучастно отмечено в последних строках.

Вернувшись домой, Франсуаза вытряхивает сонограммы из конверта, раскладывает на кровати. Выглядят они… ну, трудно сказать. Вот трапециевидные контуры матки, вот белый силуэт малыша – огромная голова, сжавшееся в комок тельце. С виду все в норме.

Ах, если б ей удалось себя обмануть! Если бы ей хватило глупости поверить собственным выдумкам…

Кемпер накрывают вечерние сумерки. Колокола ближайшей церкви зовут прихожан к вечерне. Франсуаза садится за рабочий стол и вновь принимается за наброски.

Поначалу это просто помогало занять время, теперь же превратилось в сущее наваждение. То карандаш, то уголь дополняют рисунок новыми и новыми деталями, линии аккуратны, точны, как на ее чертежах. Наконец Франсуаза отстраняется, окидывает взглядом бумажный лист.

С рисунка в глаза ей смотрит богиня – грозная, сияющая белизной, пахнущая морским дном. Озаренная утренним солнцем, богиня парит над песчаным берегом бухты Дуарнене – великая, ужасная, неземная.

Руки дрожат… Франсуаза изо всех сил стискивает пальцы – раз, другой, третий. Наконец дрожь унимается.

Все это – на самом деле. Здесь и сейчас. Ее малыш – мальчик, причем ненормальный. Необыкновенный с момента зачатия.

В эту ночь, как и каждую ночь, Франсуазе снится, будто она снова выходит на берег Дуарнене. Из-под воды доносится звон колоколов, отбивающих полночь. Прохладный песок хрустит под босыми ступнями.

Едва она останавливается у кромки воды, волны расступаются, обнажая морское дно. На дне – каменные строения, густо обросшие морской травой, развалины дамб, кишащие лобстерами и крабами. Ноздри щекочет резкий запах морской соли, вой ветра в ушах предвещает шторм.

Богиня ждет Франсуазу в глубине самого высокого здания – должно быть, некогда здесь был тронный зал; сидит в полусгнившем деревянном кресле, развалившись, как сытая кошка… Рядом с нею другое кресло – большое, каменное, но это кресло пустует.

– Ты избрана, – говорит богиня. Голос ее подобен рокоту волн. – Немногим из смертных выпадает такая честь.

«Не нужно мне этой чести», – думает Франсуаза, как думает каждую ночь, но это бессмысленно. Дара речи она лишена – ее привели сюда не для разговоров. Привели ее только затем, чтоб богиня смогла взглянуть на нее, отметить мельчайшие изменения в теле, оценить ход беременности.

В мертвой тишине слышно биение сердца ребенка – пульс так быстр, будто вот-вот оборвется. В ушах вновь звучат слова гинеколога: «Врожденный порок сердца».

– Дитя мое, – с улыбкой произносит богиня. – Наконец-то великий Ис обзаведется наследником.

Наследником без наследства. Наследником гнилых бревен, обросших ракушками стен, города рыб, осьминогов, выбеленных морем костей. Наследником, лишенным сердца.

«Ему не суждено родиться, – думает Франсуаза. – Не суждено жить». Она бы и крикнула все это богине в лицо, но ничего не выходит: рта не раскрыть, губы словно скованы льдом.

– Не бойся, ты будешь щедро награждена, – говорит богиня.

Лицо ее бледно, как лица утопленников, губы лиловы, точно ей никак не согреться.

«Мне страшно…»

Но и этих слов Франсуазе не выговорить.

Богиня небрежно машет рукой. Она увидела все, что ей требуется, и Франсуаза может возвращаться назад – назад, в мир яви.

Снаружи, сквозь жалюзи, брезжит неяркий свет. Кто-то настойчиво барабанит в дверь. На будильнике одиннадцать утра – выходит, Франсуаза опять проспала. Казалось бы, ее давно должен был разбудить очередной приступ тошноты, однако сны о богине творят с ритмами организма черт знает что.

Франсуаза вскакивает с кровати. От резкого движения кружится голова. Опершись на прикроватный столик, Франсуаза мало-помалу приходит в себя. Живот отчаянно ноет.

– Минутку! – кричит она, накидывая халат и нащупывая ногами шлепанцы.

В дверной глазок виден лишь темный силуэт, однако эту манеру держаться слегка смущенно, будто явился на праздник без приглашения, Франсуаза узнает где и когда угодно.

Гаэтан!

Франсуаза распахивает двери настежь.

– Вернулся? – спрашивает она.

– Только что получил твое сообщение, и…

Тут Гаэтан умолкает, удивленно глядит на Франсуазу, не в силах сразу привыкнуть к ее новому облику – к огромному животу, к лицу в отеках…

– А я надеялся, ты шутишь, – уныло говорит он.

– Не настолько же плохо ты меня знаешь? – откликается Франсуаза.

Гаэтан пожимает плечами, входит в квартиру. С его бежевого плаща каплет на пол. Похоже, на дворе опять дождь. Ну что ж, не столь уж необычное для Бретани явление.

– Мало ли… со временем все меняется, – оправдывается Гаэтан.

Усевшись на софу, он принимается вертеть в руках бокал с бренди, а Франсуаза пытается объяснить, что произошло там, в Дуарнене, как из моря вышла богиня, и… Тут она запинается, умолкает. Гаэтан окидывает ее кротким, участливым взглядом. Наверное, точно таким же он предстает перед голодающими африканцами, являющимися к нему, точно к последней надежде. Он ее не осуждает, не кричит, не винит ни в чем, как Стефан, и Франсуаза находит в себе силы продолжить.

Выслушав ее рассказ до конца, Гаэтан неторопливо опускает бокал на журнальный столик, подпирает сплетенными пальцами подбородок.

– Стало быть, Ис, – резюмирует он. – Во что ж ты такое впуталась?

– Как будто у меня был выбор, – не в силах сдержаться, язвит Франсуаза.

– Прости.

Гаэтан замирает, задумчиво морщит лоб. Уж он-то ни в чем никогда не спешит – ни в словах, ни в делах.

– Это ведь старая местная сказка, помнишь?

Да, Франсуаза помнит. Поэтому и вернулась сюда.

– Ты еще вот чего не видел.

С этими словами она вручает Гаэтану ворох рисунков с рабочего стола – портретов богини на фоне затонувшего города. Гаэтан, аккуратно сдвинув в сторонку бокал, раскладывает их перед собой, на журнальном столике, осторожно обводит кончиком пальца лицо богини.

– Понимаю, – говорит он. – Послушай, у тебя ведь с детства талант к рисованию. Зря ты, по-моему, предпочла зверям и пейзажам машины.

Еще одна старая сказка – сказка о давнем-давнем решении, принятом десять лет назад… С тех пор Франсуаза ни разу о нем не жалела. Вот только, стоит лишь вспомнить лицо богини, все формулы, с помощью коих она зарабатывает на жизнь, все ее чертежи, даже самые сложные, немедля утрачивают всякий смысл.

– Не в том суть, – говорит, наконец, Франсуаза, понимая: что б ни случилось дальше, вернуться к работе инженера она не сможет.

– Да, пожалуй, не в том. Однако… – Гаэтан поднимает глаза. Взгляд его неожиданно жесток. – Однако ты ни слова не говоришь о Стефане.

– Стефан… недоволен, – помолчав, отвечает Франсуаза.

Лицо Гаэтана становится неподвижным, точно каменная маска. Конечно, он не говорит ни слова, однако слова тут и не нужны.

– Ты его никогда не любил, – говорит Франсуаза, лишь бы заполнить паузу – паузу, острую, как обнаженный клинок.

– Верно, – соглашается Гаэтан, с очевидным трудом переводя взгляд на рисунки. – И давай на этом закроем тему. Кто такова твоя богиня, тебе известно?

Франсуаза пожимает плечами. Да, в интернет она заглянула, но о городе Ис почти ничего не нашла. Кроме той самой легенды.

– Принцесса Кер-Ис, – отвечает она. – Та самая, что каждую ночь проводила с новым любовником, а наутро предавала его смерти. Из-за ее высокомерия город и погиб. Утонул в волнах.

– Да, – кивает Гаэтан. – Это Аэс.

– Для меня – просто «богиня».

И это правда. На взгляд Франсуазы, созданиям вроде нее ни к чему имена, низводящие их до знакомого, до обыденного. Такую не приручить и не одолеть. Она не позволит себя одурачить.

Гаэтан барабанит пальцами по рисункам. Кончик указательного снова и снова тычет богине в глаза.

– Согласно сказаниям, принцесса Аэс, утонув, превратилась в духа моря, – говорит он, строя фразу со скрупулезностью зодчего, воздвигающего здание на зыбком песке. – Согласно сказаниям, на берегах бухты Дуарнене до сих пор слышат ее голос, ее скорбную песнь про Кер-Ис… черт возьми, Франсуаза, это же против законов природы!

Франсуаза пожимает плечами, потирает живот. Вправду ли пальцы чувствуют там, под туго натянутой кожей, замедляющееся, затухающее биение сердца, или это ей только кажется?

– Ну, так скажи об этом ему, – предлагает она. – Объясни ему, что его жизнь – против законов природы.

А, впрочем, так ведь оно и есть: с шансами пережить рождение у малыша, похоже, не очень…

Гаэтан молчит.

– Хочешь совета? – наконец спрашивает он.

Франсуаза, едва не задремавшая в кресле, поднимает взгляд.

– Почему нет?

Это, по крайней мере, конструктивно – в отличие от Стефановой злости.

– Уезжай, – говорит Гаэтан. – Беги как можно дальше от Кемпера, как можно дальше от моря. Там тебе, думаю, ничто не грозит: сила Аэс – в морских волнах.

«Думаю»… Взглянув Гаэтану в глаза, Франсуаза видит в них оставшееся недосказанным.

– Но ты в этом не уверен.

– Да, не уверен, – подтверждает Гаэтан, беспомощно разводя руками. – Я не специалист в магии, призраках и существах со дна моря. Я – всего-навсего доктор. Врач.

– Но кроме тебя, у меня никого нет, – помолчав, говорит Франсуаза.

Этих слов она не говорила ему с того дня, как начала встречаться со Стефаном.

– Ага, – откликается Гаэтан. – Остатки, так сказать, былой роскоши.

Франсуаза вновь потирает живот и явственно чувствует: от него веет холодом – холодом поглощенных волнами тел.

– Даже если из этого что-то получится, не смогу же я избегать моря всю жизнь.

– Другими словами, бежать ты не хочешь, и точка.

Душу охватывает твердая решимость – та же суровая, непреклонная решимость, с которой она приняла сообщение гинеколога о врожденном пороке сердца.

– Нет, – говорит Франсуаза. – Бежать я не хочу.

Тут Гаэтан вскипает от злости.

– Тогда что ты намерена делать?! Франсуаза, она бессмертна. Она – колдунья, и в пору расцвета Кер-Ис могла призывать к себе самого дьявола. А ты…

Да, кто она такова, Франсуазе известно. Известно от и до. Хотя… известно ли? Когда-то она была студенткой, затем – инженером, а после – невестой, теперь же – ни то, ни другое, ни третье. Теперь она – просто женщина, беременная чужим сыном.

– А я – это я, Гаэтан. Уж какая есть, – отвечает она. – Но я знаю о ней еще кое-что. Знаю, на что она не способна. Она бесплодна.

Гаэтан задумчиво склоняет голову набок.

– Не совсем, – возражает он. – Она может сотворить жизнь.

– Но жизнь нужно поддерживать, – говорит Франсуаза, вспоминая гнилые доски дворца Кер-Ис и холодное, ледяное сияние богини. Уверенность в сердце растет. – А этого-то она и не может. Выносить, выкормить, вырастить ей не по силам.

Проклятье, ей даже не сотворить здорового малыша со здоровым сердцем!

– Зато вполне по силам в любую минуту стереть тебя в порошок.

Франсуаза молчит.

– Остаться здесь – чистое безумие, и ты сама это понимаешь, – после долгой паузы говорит Гаэтан.

Однако он уже капитулировал, это явственно слышится в его тоне.

– А вот эти сны, – продолжает он, помолчав. – Разговаривать в них ты не можешь?

– Нет. И сделать ничего не могу.

– Ну да. Она тебя призывает, в том все и дело, – оживляется Гаэтан. Он больше не врач, он – вновь фольклорист, юнец, разыскивающий старых бабок и часами слушающий их болтовню. – В Ис ты приходишь только по ее повелению, а собственной силы лишена.

Франсуаза приподнимает брови. Обрастая словами, пришедшая в голову мысль зреет, обретает форму:

– Тогда я приду к ней сама. Сама призову ее.

Гаэтан страдальчески морщится.

– Но она ведь так и останется… Франсуаза, она – воплощение силы. Хорошо, сможешь ты заговорить – но исхода это не изменит!

Тут Франсуазе разом вспоминаются и сонограммы, и Стефанова злость, и все ее чертежи – лишенные смысла остатки былой жизни, пылящиеся в парижской квартире…

– Выбора нет, Гаэтан. Я больше так жить не могу. Не могу…

Франсуаза плачет. Слезы текут из глаз, пощипывая щеки.

– Не… мо… гу…

Гаэтан обнимает ее, неловко прижимает к груди, на миг становится дамбой, преградой рыданиям, сотрясающим ее тело.

– Прости, – вздыхает она, выплакав слезы без остатка. – Сама не понимаю, что на меня нашло.

Гаэтан отстраняется. Взгляд его непроницаем.

– Слишком долго ты их копила, – говорит он.

– Прости, – повторяет Франсуаза, разводя руками. На душе пусто, будто ток слез унес с собою и все прочие чувства. – Прости, но если это выход – причем, похоже, единственный – я им воспользуюсь. Мне… нужно. Очень.

– То есть ты полагаешь, будто я могу рассказать тебе, как призвать Аэс? – обстоятельно, неторопливо уточняет Гаэтан.

Что ж, Франсуаза не слепа и понимает: он может, может, только очень не хочет говорить. Это явственно видно и по строго поджатым губам и по слегка отрешенному, холодному взгляду.

– Но ты же знаешь? Знаешь, верно?

Гаэтан отводит глаза.

– Я могу рассказать, что мне известно об Ис. Чтоб отворить врата затонувшего города, нужно пропеть кое-что и начертать некий знак на песке, – наконец говорит он, однако тут же спохватывается. – Но все это – бабкины сказки, Франсуаза. При мне никто ничего подобного не проделывал.

– Ис – тоже бабкины сказки, как и Аэс, но их-то я видела! Прошу тебя, Гаэтан. В самом худшем случае ничего у меня не выйдет. Ну, выставлю себя дурой…

– Худший случай – это если у тебя все получится и ты погибнешь.

В голосе Гаэтана слышна тревога, но огонек злости в его глазах не погас, и пальцы по-прежнему накрепко сцеплены. Победа, победа! Он сдался, он согласен обо всем рассказать!

Злость или не злость, а одну ее Гаэтан отпускать не желает. Оба садятся в его старый, обшарпанный «ситроен», извилистыми проселками едут в Дуарнене и оставляют машину в кругу неверного, мерцающего света уличного фонаря.

Франсуаза идет вниз, через дюны, не сводя глаз с бескрайнего буйного моря. Единственное ее оружие – лист бумаги со знаком, вычерченным по указаниям Гаэтана два часа тому назад, в левой руке, а в правой – листы сонограмм, полученных утром от радиолога, последние крохи науки и разума, единственный волнолом, которым она в силах отгородиться от Ис и от морской богини.

Все вокруг вновь как во сне: под подошвами сандалий похрустывает холодный белый песок, холст неба украшен яркой луной в окружении звезд, грохот волн вот-вот разорвет уши… Как только Франсуаза спускается к самому берегу, на мокрый после отлива песок, где проще вычертить знак, малыш в утробе приходит в движение, брыкается изнутри.

«Скоро, – думает Франсуаза. – Скоро». Так ли, иначе, а скоро все это кончится, и тугой ком страха в груди растворится, исчезнет без следа.

Гаэтан останавливается рядом, кладет руку ей на плечо.

– А знаешь, – говорит он, – еще не поздно…

Франсуаза отчаянно мотает головой:

– Нет, Гаэтан, поздно. Выбора в этом вопросе у меня уж пять месяцев как нет.

Гаэтан раздраженно пожимает плечами:

– Тогда начинай.

Франсуаза осторожно – о, как осторожно – опускается на песок, кремовый конверт с сонограммами кладет рядом, а лист бумаги с изображением знака – под лунный свет, чтоб ни пятнышка тени не пало на линии. Для вычерчивания знака она прихватила с собой кельтский кинжал с трискелионом[67] на рукояти, купленный в сувенирной лавочке по пути к побережью.

Гаэтан тоже опускается на колени, внимательно вглядывается в знак. Правая ладонь его накрывает руку Франсуазы – ту, что сжимает кинжал.

– Рисуем вот так, – говорит он.

Рука его приходит в движение, направляя руку Франсуазы. Кинжал опускается, вонзается в песок – не без труда, но под уверенным нажимом Гаэтана песчинки словно бы сами расступаются в стороны.

Линия за линией, штрих за штрихом – и вот на песке возникают дома, стены, улицы. Рисуя, Гаэтан говорит нараспев:

– Пришли мы призвать Ис из морской глубины. Да хранит нас святой Корентин[68], спасший из волн короля Градлона, да не зазвонят по нам церковные колокола! Пришли мы призвать Ис из морской глубины!

Окончив напев, он проводит последнюю линию, завершает свою половину знака и медленно, с осторожностью раскрывает ладонь. Теперь Франсуаза держит кинжал одна.

Ее черед.

– Пришли мы призвать Ис из морской глубины, – шепчет она. – Да хранит нас святой Корентин, спасший из волн короля Градлона…

Тут она на миг прикрывает глаза. Кинжал в руке странно, необычайно тяжел. Последний шанс остановиться, отказаться от ритуала…

Но нет. Идти на попятную поздно.

С той же точностью, аккуратностью, с которой когда-то работала над чертежами, теми же выверенными движениями, что позволяли ей рисовать богиню по памяти, она начинает чертить линии на песке.

Вокруг не слыхать ничего, кроме дыхания моря да скрипящего в контрапункт рокоту волн песка. Линия за линией, штрих за штрихом, эту дугу у ног превратить в тройную спираль, а эту линию изогнуть и рассечь – и вот тайный знак расцветает вокруг Франсуазы, как роза.

Объяснения Гаэтана она помнит назубок: вот дамбы Ис, а вот брешь, пробитая волнами, когда Аэс, опьяненная властью, отворила ворота гневу морской стихии, вот переулки и улицы, где гуляки пляшут ночь напролет, вот дворец, куда Аэс приводит любовников, а вот, в самом конце спирали, ущелье, куда ее верные слуги бросают тела любовников по утрам. А вот…

Времени там, где сейчас Франсуаза, более нет. Ни собственного тела, ни тяжести растущего в утробе малыша она не чувствует тоже. Мир ее съежился до острия кинжала да темных линий – каждая ложится на песок с неотвратимостью звона церковного колокола.

Когда Франсуазе остается вычертить всего пару линий, Гаэтан начинает произносить слова заклятия – бретонские фразы, призывающие Ис и Аэс восстать из холодной пучины морской.

– Ур палес каэр тост д’ар склуйу

Эно, эн аур хаг эн перлес,

Эвел ан хэол а бар Аэс.

– За дамбами чертог прекрасен,

Где, в золоте и жемчугах,

Сияет солнцем Аэс.

В тиши голос Гаэтана звучит гулко, словно стоит он на краю бездонной пропасти. Он повторяет заклятие снова и снова, отголоски эха бретонских слов перекрывают друг дружку, смешиваются воедино, сливаются в череду бессмысленных звуков.

Франсуаза, как он и велел, считает фразы внимательно и на девятом повторе присоединяется к нему. Голос ее – тонкий, пронзительный, хрупкий, как струйка дыма в потоке ветра – смешивается с голосом Гаэтана, однако каждое слово вибрирует в воздухе, трепещет, словно исполненное неизмеримой силы.

– Ур палес каэр тост д’ар склуйу

Эно, эн аур хаг эн перлес,

Эвел ан хэол а бар Аэс.

Но вот отголоски их слов стихают, и Франсуаза, наконец – наконец-то! – поднимается на ноги. Рисунок ее завершен, она вновь в собственном теле, холодный песок леденит ступни, а сердце в груди бьется все быстрее и быстрее, и его стуку вторит другой – слабый, едва уловимый.

Медленно встав, Франсуаза сует кинжал в карман штанов. На берегу мертвая тишина, но это – только затишье перед бурей. Лунный свет озаряет вычерченные на песке линии, заполняет их, и рисунок вспыхивает белым огнем.

– Франсуаза, – говорит Гаэтан за спиной. В его голосе слышится страх.

Франсуаза молча подбирает конверт с сонограммами, идет к морю. От волн, плещущих у самых ног, тянет холодом еще сильнее, чем от песка. Зная, что вот-вот последует дальше, Франсуаза ждет.

Издали доносится звон колоколов – колоколов Ис, откликнувшихся на ее зов. Поверхность моря от края до края вздрагивает, встряхивается, точно огромный зверь, сбрасывающий со спины тяжкое бремя. Под водой появляются черные тени, с каждой секундой растущие ввысь и вширь.

Минута… и вот это больше не тени – громады зданий, поднявшихся из воды. Вправо и влево от выломанных, полуистлевших ворот тянутся толстые стены, густо обросшие водорослями. Арку ворот с обеих сторон украшают блеклые клочья гербовых знамен – рисунки так выцвели, что не разобрать ни единой детали.

Дунувший в лицо ветер приносит с собой знакомый запах соли и мертвечины, водорослей и гнилого дерева. Так пахнет Ис.

Рядом молча стоит Гаэтан. Одного взгляда в его лицо довольно, чтобы понять, насколько он потрясен.

– Идем, – шепчет ему Франсуаза, ибо весь облик затонувшего города требует тишины даже от той, кем он призван.

Гаэтан смотрит на нее, переводит взгляд на ворота, оглядывается на мерцающий знак, начертанный на песке.

– Этого же не может быть, – говорит он.

Голос его звучит тихо. Он уже побежден. Долго качает он головой, и, наконец, идет следом за Франсуазой к воротам города Ис.

Улицы за воротами устланы скелетами, распростертыми на мостовой. Костлявые руки вытянуты вперед, словно в попытке сдержать натиск моря. От мертвых костей семенят прочь несколько крабов и лобстеров. Только «клик-клик» хитиновых лапок по каменным плитам и нарушает мертвую тишину.

Сонограммы Франсуаза держит под мышкой: картонный конверт мокр, на глазах раскисает, как будто сама атмосфера Ис заражает гнилью все, чего ни коснется. Гаэтан идет медленно, осторожно. Нетрудно вообразить, каково ему: отроду ни в какие авантюры не пускавшийся, он вдруг с головой окунулся в знакомую с детства легенду!

О том, что может обернуться не так, Франсуаза старается не задумываться – этот путь ведет к отчаянию и погибели. Вот только от тихого стука сердца малыша никуда не деться; перед глазами так и маячат бледные, обескровленные ручки да ножки.

На улицах нет ни души – ни приветливых шумных гуляк, ни купцов, ведущих торговлю на опустевшей рыночной площади, ни даже призраков, блуждающих меж руин. Великий Кер-Ис мертв. Нет, даже хуже: сейчас он – лишь пустая раковина города, так как давно покинут и мертвыми, и живыми. Но сила древнего города бурлит всюду: пульс этой силы проникает сквозь подошвы сандалий, в ритме его слышен рев океана, слышны голоса бурь, а еще – погребальная песнь, плач по всем жизням, погубленным волнами. Этот ритм с каждым шагом пробирает все глубже и глубже, проникает в утробу, сливается с биением сердца нерожденного малыша.

Куда идти, Франсуазе известно: нужно всего лишь повторить путь, проделанный ею во сне, следовать улицами, пока не выйдешь на широкую площадь, миновать шесть источенных морем статуй, стерегущих вход во дворец, да пройти меж створок ворот, сорванных с петель натиском волн.

И вот они с Гаэтаном внутри, в коридорах дворца. Запах плесени становится нестерпимым, к горлу подкатывает тошнота. К этому запаху примешивается другой, не столь сильный, но словно бы пропитавший собой все вокруг – сладкий, назойливо-приторный, точно аромат давно выветрившихся духов.

Франсуаза знает, кому он принадлежит. Интересно, видела ли богиня их появление? Впрочем, конечно же – да. От ее безграничной власти ничто в Ис не ускользнет. Она – там, в самом сердце дворца, ждет, забавляется их нарастающим страхом, упивается их муками.

Нет. Об этом думать нельзя. Уж лучше сосредоточиться на песне, что звучит в голове и в утробе, на зловещем, вкрадчивом пении Ис, и не думать вообще ни о чем. Ни о чем…

Молча идут они извилистыми коридорами в глубины изъязвленного морской стихией дворца – по мху, по морской траве, по истлевшим остаткам ковров. И вот перед ними огромные створки последних дверей – но не деревянных, железных. На створках еще различимы чеканные изображения воинов и мореходов, хотя неумолимое море не пощадило и их.

Двери закрыты, затворены, причем очень и очень давно. Петель не разглядеть под водорослями и коркой ржавчины, створки перекосило… Франсуаза останавливается. Усталость, на которую она до сих пор не обращала внимания, пронизывает тело до мозга костей.

Гаэтан тоже замирает на месте, щупает ржавое железо, толкает раз, другой, но створки не поддаются.

– И что теперь? – растерянно мямлит он.

Песнь в голове крепнет, набирает силы, вытесняет собою все мысли – и вместе с тем увлекает Франсуазу прочь, в ту же укромную гавань вне времени, где она чертила знак на песке.

Там, в этом месте, затворенных дверей нет.

Франсуаза сует под мышку конверт с сонограммами, кладет ладони на створки, толкает… Глубоко в чреве города что-то глухо рокочет, будто рычит от боли, странным образом отдающейся в ее утробе, а створки дверей подаются и с громким скрипом распахиваются.

За дверьми поджидает гостей богиня.

Вновь тот же сон: полусгнившие кресла у изъеденных гнилью столов, тепло каменных плит под ногами. Богиня, сидящая в кресле на возвышении близ дальней стены, улыбается приближающейся Франсуазе.

– Что ж, ты храбра, – говорит она. – Храбра, но неразумна. Немногие отваживаются призывать Ис восстать из волн. – Обнаженные в новой улыбке, зубы богини переливаются перламутром. – А живыми отсюда выходят и вовсе считаные единицы.

С невероятной, немыслимой для человека быстротой богиня срывается с места, встает перед Гаэтаном, замершим без движения тремя ступенями ниже пустующего кресла.

– Но ты, я вижу, явилась с подарком.

За собственным голосом приходится тянуться в какую-то немыслимую, невообразимую даль.

– Он не для тебя.

– Я выбираю, кого пожелаю, и каждый мужчина в стенах Ис принадлежит мне, – отвечает богиня.

С этим она обходит Гаэтана кругом, небрежно поднимает кверху его подбородок – точно так же оглядывают выставленного на продажу раба. Внезапно в руке ее появляется маска – маска из черного шелка, подрагивающая, трепещущая, словно живая.

Да, эту легенду Гаэтан рассказывал тоже. На рассвете, когда богиня натешится вдоволь, маска сжимается, душит того, на кого надета, и новая жертва до поры унимает жажду ненасытной Аэс.

Ни секунды не мешкая, Франсуаза бросается к ней, выхватывает из рук богини маску, прежде чем ткань коснется лица Гаэтана. Холодная, скользкая, точно рыбья чешуя, маска накрепко липнет к пальцам, взбесившейся коброй бьется в ладони.

Холодный взгляд богини устремлен на нее. Во снах слепящее сияние ее глаз лишало Франсуазу дара речи, но теперь и у нее имеется сила – остатки волшебства, поднявшего Ис из морской глубины, и, хотя свет нестерпимо ярок, способности видеть она не лишена.

– Как смеешь ты, – шипит богиня, – ты, избранная мною среди всех смертных, дабы удостоиться великой чести…

– Не нужно мне этой чести, – медленно, но непреклонно обрывает ее Франсуаза.

Тем временем маска ползет вверх, спиралью вьется вокруг ладони. Сказать бы: «Не нужно мне твоего ребенка», – однако это неправда. В конце концов, Франсуаза не отказалась от малыша, сохранила его, ради него порвала со Стефаном…

– А того, что мне нужно, ты дать не в силах, – говорит она.

Богиня улыбается. Улыбается, но с места не сходит, держится в самом сердце своего города, под защитой собственной власти.

– Кто ты такая, чтобы судить, что я могу дать, а чего не могу?

Маска ползет по запястью. Освобожденные ею пальцы начинает покалывать, точно тугой шелк на время перекрыл ток крови в венах. О том, что случится, когда она доберется до горла, Франсуаза старается не задумываться, гонит страх прочь. А прогнав, как можно спокойнее подает богине конверт. При этом маска падать с руки даже не думает, по-прежнему неумолимо ползет вверх.

Но думать об этом нельзя. Рисуя знак на песке, Франсуаза прекрасно понимала, что ее ждет. Понимала, однако ж пошла на риск.

И потому ровно, тоном, лишенным какого-либо выражения, говорит богине:

– Вот. Это сделала ты.

Богиня таращится на конверт, будто стараясь понять, какой подвох может таиться внутри. Наконец, по-видимому, решив, что Франсуаза причинить ей вреда неспособна, она принимает конверт из ее рук, взвешивает на ладони, заглядывает внутрь.

По одной поднося сонограммы к свету, богиня всматривается в них и откладывает в сторону, на ступени, ведущие к возвышению.

И вот из конверта появляется последний листок – заключение, выданное радиологом.

В зале воцаряется тишина, как будто весь город затаил дух. Даже маска на руке Франсуазы замирает.

– Ложь, – говорит богиня.

Голос ее – точно щелчок бича, по лицу грозовыми тучами, гонимыми ветром, скользят зловещие тени.

Франсуаза спокойно (хотя на сердце – тревожнее некуда) пожимает плечами:

– Зачем мне тебя обманывать?

С этими словами она тянется к маске, пытается сдернуть ее с руки. Пальцы липнут к шелку, однако маска не поддается. Как и следовало ожидать.

– Ты хочешь исторгнуть мое дитя из утробы.

Франсуаза качает головой.

– Это я могла бы сделать гораздо, гораздо раньше. Но не сделала. Потому что… – Дальнейшее – слова разочарования и злости, которых она не в силах сдержать. – Потому что ребенок в самонадеянности той, кто его сотворила, не виноват.

– Ты смеешь меня осуждать?

Сияние богини становится ослепительно-ярким, маска сжимает плечо Франсуазы, руку пронзает острая боль – боль такой силы, что Франсуаза кусает губы, только бы не закричать. А вот одолеть всепоглощающего стремления зарыться в землю уже не может и падает на колени – а если б не оперлась на дрожащие руки, уткнулась бы носом в пол. Ей до2лжно покориться богине, ее великолепию, ее волшебству. Она, Франсуаза – ничто, ноль, ущербное лоно. Художница, из жадности переметнувшаяся в науку, инженер, променявший искусство на бессмысленные чертежи, предательница, воспользовавшаяся чувствами друга, чтоб затащить его в Ис.

– Если это дитя не переживет рождения, – говорит ей богиня, – ты будешь носить другое. Меня не обманешь.

«Уж ты-то, ничтожная смертная, точно», – явственно слышится в ее тоне.

Волна мощи бьет, хлещет Франсуазе в лицо, неся с собой запах ветра и соли, сырого песка и гнилого дерева. Мощь богини вспухает в груди, живот ноет, словно раздираемый ледяными когтями. Малыш в утробе бьется, ворочается, отчаянно брыкает ножками, беззвучно кричит, не желает исчезать без следа… но поздно. Поздно.

Хочется одного: сжаться в комок, прогнать прочь нестерпимую боль, хочется лечь – пусть даже на осклизлые камни – и замереть, пока схватки, терзающие живот, не уймутся, уступив место тупому оцепенению, но Франсуаза не в силах сдвинуться с места. Путь перед нею один – вниз, к заросшему морской травой полу, к раболепному унижению перед богиней.

Гаэтан оказался прав. Как глупо было иди сюда, как глупо было надеяться выстоять против Аэс!

Руки болят. Придется уступить, сдаться. Другого выхода нет. Придется ей…

Покориться.

Кто она? Ходячая утроба, пустое чрево, только богиней и наполненное. Она избрана, выделена из множества туристов на пляже, удостоена величайшей чести, а теперь будет избрана снова – не кому-нибудь, ей предстоит вынашивать другого, со всех сторон безупречного малыша. Ей бы от счастья с ума сходить. Ей бы…

Покориться.

Маска вновь ползет вверх, поднимается на плечо, тянется к горлу, к лицу, и Франсуаза, пусть неспособна облечь эту мысль в слова, понимает: едва ткань укроет лицо, ей конец. Тонкий шелк поглотит ее навсегда вернее морской глубины.

Все разметано, все унесено прочь мощью богини – мощью океана, пожирающего моряков, мощью бушующих волн, зовом буйного моря, манящим, точно пенье сирен. Уцепиться Франсуазе не за что. Придется ей…

В душе ее, в сердце не осталось ничего – одна пустота, молящая о наполнении.

Однако… однако в безмолвии, в пустоте разума вдруг звучит песня Ис, а перед глазами возникает знак, вычерченный на песке; в безмолвии разума Франсуаза по-прежнему стоит на коленях среди пустынного берега, с кинжалом в руке, а из воды в ответ на ее призыв поднимается затонувший город.

С великим трудом вскидывает она голову, кусает губы, чтоб не закричать от боли внутри – от боли, поющей: «Покорись, покорись, покорись». Рот наполняется кровью, соленой, словно морская вода, но Франсуаза смотрит в лицо богини, и ореол Аэс уже не слепит. Бездонные зеленые глаза рассекают Франсуазу на части, будто лягушку, однако теперь она…

Теперь она может и говорить.

– Я… тебе… не игрушка, – шепчет она. Каждое слово тяжело, как свинец, как камень, который тащат волоком из дальней дали. – И малыш… тебе… не игрушка.

С этими словами Франсуаза тянется к маске, почти доползшей до губ, чувствует таящуюся в шелке силу, ее мерный ритм – ритм морского прибоя, ритм песни, не позволившей морю сокрушить Ис, и он, этот ритм, с нею, пульсирует в животе, поет в кровеносных жилах!

Маска течет навстречу протянутым пальцам, липнет к ладони. Ткань холодна и мокра, будто дождевая вода на иссохшей земле. Франсуаза встряхивает рукой. Маска падает на пол и замирает – недвижная, безобидная. Пустышка… пустая раковина…

Как и весь Ис. Как и сама Аэс.

– И ты еще смеешь… – шипит богиня.

Ее ореол дрожит, колеблется, теперь он куда тусклее, чем там, в Дуарнене. Богиня протягивает в сторону раскрытую ладонь. Долю секунды ладонь пуста, но вот в ней возникает мерцающее, призрачное белое копье. Богиня бросается к Франсуазе, и Франсуаза, повинуясь инстинкту, шарахается вбок. Железо скрежещет о камень слева, в каком-то десятке сантиметров, но, к счастью, Франсуазы там уже нет.

От резкого движения к горлу вновь подступает комок, но Франсуаза, не обращая внимания на тошноту, поднимается. Богиня снова бросается к ней с копьем.

У Франсуазы перехватывает дух, в глазах все плывет, кружится: уворачиваться от ударов копьем до бесконечности ей не по силам. Песнь переполняет тело, пробирает до самых костей, но это не помогает – только усиливает ощущение собственной неповоротливости.

Копье мелькает в воздухе, чертит жгучую линию на ладони. Придется ей…

За спиною богини неподвижно стоит Гаэтан. Хотя нет, не так уж он неподвижен. Снова шарахаясь вбок, вновь спотыкаясь (а тошнота набирает силы, кричит, веля лечь и покориться), Франсуаза видит: Гаэтан моргает, устремив взгляд на нее, изо всех сил стараясь постичь смысл происходящего.

Вот Гаэтан поднимает руку. «Медленно, чтоб его, медленно-то как», – думает Франсуаза, падая на пол, откатываясь вбок, чтоб увернуться от смертоносного острия.

Копье вонзается в плечо, пригвоздив Франсуазу к полу. Она всю жизнь думала, что в случае чего-то подобного наверняка завизжит, однако не тут-то было. Рот вновь переполняет солоноватая кровь из прокушенной губы, перед глазами вертится без остановки знак, вычерченный кинжалом в песке.

Знак. Кинжал.

Франсуаза лезет в карман штанов, нащупывает рукоять, но вытащить кинжала не может: плечо, пригвожденное к полу, не позволяет. Раньше бы спохватиться, но…

– Легкой смерти не жди, – предупреждает богиня, выдергивая из раны копье для нового удара.

Вот теперь Франсуаза кричит, но кричит не от боли.

– Гаэтан! – кричит она.

В песнь – в тошноту, в сияние недоступной ей мощи – вплетается частый, панический стук его сердца. Гаэтан медленно, точно увязая в смоле, устремляется к ней, но вовремя ему не поспеть. Времени слишком мало.

Однако вопль Франсуазы заставляет богиню замешкаться, на миг оглянуться, будто она позабыла о чем-то важном и вспомнила только сейчас. Всего лишь на долю секунды Аэс отводит от Франсуазы взгляд, а копье замирает прямо над ней – протяни только руку.

Отчаявшись высвободить из кармана кинжал, Франсуаза вцепляется в древко копья. Хватает и дергает на себя, что есть сил.

Она ждет хоть какого-то сопротивления, однако богиня оказывается невесомой: похоже, плоти в ней едва хватает, чтоб управляться с копьем. Бешеный рывок Франсуазы увлекает богиню на пол, и Аэс падает, как спелый колос, срезанный серпом.

Падает, но сразу же вскакивает, тянет к горлу Франсуазы белые руки. На расстоянии столь близком от копья нет никакого толку. Отшвырнув бесполезное оружие в сторону, Франсуаза слышит, как копье с дробным стуком катится по полу, и снова лезет в карман за кинжалом. На сей раз его удается вытащить до половины, но поздно. Времени нет…

Вдруг белоснежные пальцы слабеют. В поле зрения Франсуазы вплывает острие копья. На миг оно замирает в воздухе, а после глубоко вонзается в плечо богини.

– А по-моему, умирать тебе рано, – говорит Гаэтан. Лицо его бледно, волосы встрепаны, однако копье в руках не дрожит, не колеблется.

Франсуаза, тяжело дыша, откатывается от богини. В горле горчит от желчи, но сил нет даже срыгнуть. Кинжал наконец-то извлечен из кармана, но уже вряд ли понадобится.

Вряд ли…

Богиня шипит разъяренной кошкой, изворачивается, и копье выскальзывает из ее тела – легко, словно из воды. Прежде, чем Гаэтан успевает хоть что-нибудь сделать, она вскакивает, тянет руки к его лицу.

Копье с лязгом падает на пол. Сдерживая рвущийся с языка крик, Франсуаза бросается вперед. Грудь жжет огнем. Нет, не успеть… не успеть…

До цели всего три шага, но пальцы богини уже смыкаются на Гаэтановом горле. Выбора нет. Нет и не было.

И Франсуаза швыряет в богиню кинжал.

Дальнейшее кажется кадрами замедленного повтора: кинжал пролетает несколько пядей, отделяющих Франсуазу от спины богини, рукоять медленно поворачивается кверху, клинок косо вонзается в обнаженную белую кожу, и над раной жутким цветком распускается фонтанчик крови.

Богиня падает, увлекая за собой Гаэтана. Франсуаза, не в силах более сдерживаться, вскрикивает, и крик ее эхом скачет под высокими сводами тронного зала.

Все замирает. Долю секунды спустя обмякшее тело богини мешком валится вбок, а Гаэтан, дрожа всем телом, поднимается на ноги. На горле его набухают багровые полосы, дышит он тяжело, но в остальном все в порядке. Он жив.

– Франсуаза?

От облегчения у Франсуазы перехватывает дух. Тело богини у ног Гаэтана съеживается, ссыхается, рассыпается в прах – только кинжал, как ни в чем не бывало, неярко поблескивает на полу.

Переполняющая Франсуазу симфония набирает силу – лихорадочный стук ее сердца сливается с частым биением сердца ребенка. «Принцесса мертва, – шепчет ей чей-то голос. – Ис мертв. Кому же теперь занять трон Аэс?»

Шепот вновь переносит ее туда, в безвременье на берегу, к сияющему лунным светом знаку. Каждая улочка, каждый уголок Кер-Ис вычерчен на песке в мельчайших подробностях.

В центре города, во дворце – его сердце, но сердце Ис не бьется, как надлежит. Клапаны слишком узки, вены слишком тонки, и крови в них слишком мало – ей не очистить домов и улиц от гнили, не уберечь кости мертвых от моря, но и погибнуть городу она не дает.

Сердце Ис – сердце ее малыша. Затонувший город связан навек с младенцем, с наследником его трона.

Теперь у Франсуазы есть выбор. Можно попробовать привести сердце в порядок, расширить артерии, убыстрить ток крови. Быть может, в этом сумеет помочь Гаэтан – в конце концов, он же врач. Ну, а она с той же точностью, с которой работала над чертежами, может начертить для крови новые русла… и надеяться, что этого будет довольно.

Франсуазе безумно хочется, чтобы ребенок остался жив, чтобы пять месяцев беременности и потеря Стефана не обернулись ничем. Не обернулись жестокой шуткой богини, забывшей, что значит быть человеком.

Но улицы Ис устланы мертвыми костями, каменные мостовые кишат крабами и моллюсками, фрески на стенах заросли морской травой, а возвышение в центре города, в тронном зале дворца, прогнило до основания.

Вслушиваясь в биение крохотного сердечка, чувствуя то учащающийся, то слабеющий пульс крови в утробе, она с абсолютной уверенностью понимает: этого будет мало. Придется ей отступиться.

Как же не хочется, ах, как не хочется! Это же – все равно что склониться перед чужой волей. Неужто весь этот путь пройден зря?

Однако речь не о ней. Ни Ис, ни ребенку ей предложить нечего.

Смежив веки, Франсуаза вновь видит перед собою знак, начертанный на песке, и сердце в самой его середине.

Видит… и мысленно поднимает кинжал, и по самую рукоять вонзает клинок в центр знака.

Из самых глубин ее существа доносится пронзительный крик. В утробе змеями вьются щупальца боли. Знак на песке дрожит, искривляется и исчезает – сгорает, точно клочок бумаги в языках пламени.

Вернувшаяся в собственное тело, Франсуаза падает на колени, прижимает ладони к животу, будто это поможет сдержать боль… но боль, конечно же, не отступает.

Стены дворца вокруг содрогаются.

– Франсуаза, пора уходить отсюда! – кричит Гаэтан.

В глазах темнеет от боли. Боль сковывает язык.

– Я…

Руки Гаэтана тянут ее кверху, заставляют подняться.

– Давай, – говорит он. – Идем поскорей.

С великим трудом, привалившись к плечу Гаэтана, Франсуаза ковыляет вдоль заросших морской травой коридоров, безлюдными улицами, мимо полуразрушенных зданий, разваливающихся на глазах. Шаг за шагом, шаг за шагом… левой, правой… левой, правой… не думая ни о боли в животе, ни о биении сердца в утробе, слабеющем на каждом шагу.

Не думая ни о чем.

Покинув Ис, они останавливаются на берегу Дуарнене. С неба сияют россыпи звезд. Затонувший город дрожит, сотрясается, рушится, а море вспухает, вздымается, вновь возвращая его себе.

И вот от Кер-Ис не остается ни следа – лишь серебристые отблески на воде да волны, лижущие песок под ногами. По бедрам Франсуазы течет вниз что-то горячее, липкое. Что это, она знает точно.

Гаэтан смотрит в волны. Франсуазе, охваченной дрожью, только и хватает сил, чтоб держаться за его плечо. Огоньки звезд в небе туманны, расплывчаты. Не плакать. Не плакать. Не поддаваться печали…

– Ты в порядке? – спрашивает Гаэтан.

Франсуаза пожимает плечами.

– Пока не знаю, – отвечает она. – Едем. Едем домой, урвем хоть пару часиков сна.

Время для разговоров, для объяснений, для исцеления и возрождения к жизни, настанет после. Сейчас внутри – в груди, в утробе – осталось одно лишь безмолвие. Стук одного только сердца. Ее собственного.

Звезды над головой меркнут: близится утро.

«Все будет в порядке, – яростно моргая, думает Франсуаза, пока Гаэтан ведет ее к машине. – Все со мной будет в порядке».

Однако утроба ее пуста, а в голове неотвязно звучит песнь о нерожденном сыне – нескончаемая погребальная песнь, плач обо всем, что утрачено.

Горгона[69]

Танит Ли

Этот крохотный островок чуть в стороне от большого острова, Дафеу, явно хранит какую-то тайну. День за днем, а особенно ночь за ночью, его тайна не дает мне покоя, и потому ее непременно следует разгадать. Сам Дафеу (хотя тут точнее сказать, не «сам», а «сама», так как Дафеу – царство женщин, то сластолюбивое, то кровожадное, подобно древней Богине) тоже отнюдь не огромен. Пара дорог, паутина овечьих троп, россыпь домишек, неведомо как, не иначе чудом, гнездящихся на крутых склонах холмов, голые камни да сухая земля, поросшая опаленной солнцем травой. И все это окружено удивительным, небывалого вида морем – такого я нигде больше в Греции не встречал. Издалека оно кажется синим, однако из гавани либо с берега любой бухточки (скалистыми бухточками, пещерами, гротами остров источен, точно ломоть сыра) выглядит сочно-зеленым, будто кожица спелого лайма или стекло бутылок из-под известного рода напитков.

Первым же утром, выйдя наружу, на естественную террасу (единственное достоинство снятой мною халупы) и окинув взглядом зелень окрестных вод, я увидел небольшой островок – словно челнок, вставший на якорь невдалеке от трех холмов Дафеу. День выдался ясным, каменные клыки под террасой украсились понизу оборками белой пены, но у берегов островка виднелась разве что легкая рябь. Казалось, островок парит над гладким, как зеркало, морем. А еще он был неожиданно зелен. Если Дафеу могла похвастать лишь редкими рощицами пиний, кипарисов и кедров, ее меньшая сестрица щеголяла недвижным, искрящимся облаком зарослей, достойных именоваться лесом. Едва вообразив себе тенистые зеленые кущи, ручьи, развалины храма и статую Пана, вечно играющего на свирели посреди травянистой прогалины, с которой словно бы только вчера воспарял в небеса дымок благовоний, я сразу же поддался очарованию этих картин и принялся расспрашивать местных, как бы добраться до этого островка. Когда же мои расспросы натолкнулись вначале на вычурно-вежливые извинения, затем на прямые отказы, а напоследок – на твердокаменную стену молчания, точно всякий, с кем об островке ни заговори, на время оглох или ослаб умом, мне, разумеется, до смерти захотелось попасть туда и выяснить, что за странные суеверия связаны с этим клочком суши. Естественно, никаких дружеских чувств дафейцы ко мне не питали, помимо той фальшивой дружбы, какой может ожидать от местных жителей иностранец, уроженец чужих земель, который наверняка аккуратно расплатится по счетам, а может, позволит и обсчитать себя, и даже откровенно выставить на смех, лишь бы ни с кем не ссориться. В обычных обстоятельствах я, в обмен на добрую порцию дафейских баек, широкую дафейскую улыбку да особую, так сказать, плату, мог бы получить все, чего только ни пожелаю. Ясное дело, невозможность попасть на соседний островок здорово меня озадачила. И деньги предлагать пробовал, и не только. Закусив удила, а может, в глубине души понимая, что и этим ничего не добьюсь, даже предложил Питосу, одному из самых молодых дафейских рыбаков, золотой перстень с ониксом, предмет его необузданного вожделения. Перстень этот, детальную копию инталии[70] Дома Борджиа, ни больше ни меньше, изготовила мне в подарок сестра. Обычно Питос заводил о нем разговор, когда бы меня ни встретил, и всякий раз добавлял:

– За этот перстень я все, что захочешь, все, что пожелаешь, для тебя сделаю.

Казалось, ради желанного перстня он готов и на кражу, и на душегубство, а уж постель со мной разделить – это наверняка, но на тот маленький островок везти меня явно не желал даже в обмен на перстень Борджиа.

– Слишком ты голову себе чепухой забиваешь, – сказал он мне. – Большому писателю такое не к лицу.

Насмешку, вложенную в это «большому», не подходящее мне ни в каком смысле – хоть роста, хоть ширины плеч, хоть популярности среди читателей – я пропустил мимо ушей. Английским Питос владел в совершенстве, а если и допускал порой мелкие неточности, то, скорее всего, из хитрости.

– Ошибаешься, Питос. Там, на том островке, есть что-то интересное. Хочешь, поспорим?

– Рыбы сегодня нет, – протянул Питос. – Отчего ты так полагаешь?

Природная находчивость так и подзуживала сказать, будто я собственными глазами видел огромную рыбу-меч, прыгавшую над отмелями у островка, однако я взял себя в руки.

Вскоре я обнаружил, что гуляю по Дафеу только с одной стороны – там, откуда открывается вид на ее сестрицу. Карабкался вниз сквозь лабиринт пещер, с плеском спрыгивал в изумрудную воду, лишь бы взглянуть на нее. Лишь бы взглянуть на нее, взбирался наверх, прислонялся спиною к пропеченной солнцем стене полуразрушенной церкви и глядел, глядел на крохотный островок. И по ночам, за столом, над рукописью, с бутылкой вина, при желтоватом свете керосиновой лампы, окруженной тучами мотыльков, глаз с островка не сводил. Когда в небеса поднималась луна, он словно бы превращался в серебро, а то и другой, еще более древний металл – возможно, немейский металл, клок шкуры, сброшенной самою луной.

В немалой мере виной всему этому было любопытство да еще, скажем так, врожденная контрсуггестия[71]. Но до конца объяснить эту тягу одними только ими я не могу. Возможно, дело было всего лишь в свойственном всякому писателю желании пофантазировать вместо того, чтоб работать, однако всякий раз, принимаясь за рукопись, я чувствовал за собой некую рассеянность, необъяснимую горькую тоску сродни ностальгии, пусть и по месту, где в жизни никогда не бывал.

Снов я обычно не запоминаю, но, кажется, раз или два под утро, перед самым рассветом, мне снилось, будто я там, на загадочном островке, будто иду в глубину его зарослей, вдоль звонкого ручейка, под нежный шелест листвы у самого уха…

Так прошло две недели, и работа за это время не сдвинулась ни на шаг, а ведь на Дафеу я прибыл единственно ради того, чтоб как следует потрудиться. В прошлом году на подобных (впрочем, подобных ли?) островах я за какой-то месяц успел сделать столько, что на сей раз ждал результатов, поражающих воображение. А вот за эти четырнадцать дней сумел выжать из себя от силы две тысячи слов, и то большей частью никуда, кроме мусорной корзины, не годных. И вовсе не потому, что мне не работалось, нет – только из-за слепой непоколебимой уверенности, будто работа, которую я должен проделать, всецело зависит от этого пустякового клочка суши.

В первый день третьей недели, вдоволь поплавав у побережья, в спокойных водах к западу от гавани, я выбрался на берег покурить и позагорать на досуха пропеченном солнцем песке. Вскоре, унюхав дымок моей сигареты, на берегу объявился и Питос. Предостережениями медицинских властей насчет вреда курения в уголках наподобие Дафеу еще не прониклись, и сигареты с фильтром здесь по-прежнему символизируют Голливуд или еще какой-нибудь аморфный, сюрреалистический анахронизм, мечту, давным-давно изжившую себя в большом, реальном мире. Получив сигарету, Питос вольготно разлегся на жухлой траве, осклабился до ушей, указал на перстень Борджиа и, будто бы невзначай, помянул некую кузину (а может, и кузена) небывалой красы.

– Послушай-ка, – решительно отмахнувшись от его поползновений, заговорил я, – ты знаешь местные течения, как свои пять пальцев. А я подумываю отплыть подальше от острова и был бы рад твоему совету.

Питос смерил меня настороженным взглядом. План этот я составил, нежась в бархатистой воде, и Питос сразу же догадался, что пришло мне на ум.

– Течения очень опасны. Полагаться на них нельзя. Нигде, кроме гавани.

– Ну, а здесь, между Дафеу и тем островком? Чуть подальше от берега море выглядит довольно спокойным.

– Нет, – отрезал Питос.

Я ждал новых жалоб – что рыбы сегодня нет, или рыбы, наоборот, дьявольски много, или брат его сломал палец, или еще чего-нибудь в этом роде. Но нет, к обычным уверткам Питос прибегать не стал. Встревоженный, разъяренный, он воткнул дареную сигарету в землю, не выкурив ее и наполовину.

– Вот пристал! Да что тебя так туда тянет?

– А почему никто не желает меня туда отвезти?

Тут Питос поднял голову, взглянул мне в лицо… Ну и глаза! Черные-черные, взгляд – чувственный, плотский, земной, исполненный древних, исконных грехов и при том невообразимо юный. Только речь тут не о физическом возрасте, а, скорее, о юности расы, вечной юности кое-каких древних созданий вроде самого Пана.

– Ну так что же? – выдержав паузу, спросил я. – Расскажешь, или нет? Я ведь, поверь, твердо решил сплавать туда. Завтра, а может, уже и сегодня.

– Нет, – вновь зарычал Питос. – Нельзя туда, нельзя! Там, на острове…

Последнее слово оказалось не греческим, не турецким, и даже не искаженным испанским из тех, что порой проникают на здешние острова с Мальты.

– Э-э… что?

Питос беспомощно пожал плечами и уставился в море – туда, где до самого горизонта никаких островов не видать. Казалось, он собирается с мыслью, что-то прикидывает в уме, и я, охваченный любопытством, приятно взволнованный веянием загадки, которую и полагал главной причиной, подоплекой запрета, не стал ему мешать.

Наконец Питос повернулся ко мне, вновь смерил меня тем же исполненным первородной невинности взглядом и объявил:

– Коварная.

– Вот как…

Раздраженный, и в то же время позабавленный, я невольно заулыбался. Лицо Питоса исказилось от злости – варварской, неукротимой… ни с чем подобным я в жизни еще не сталкивался. От маски, приберегаемой для приезжих иностранцев, не осталось даже следа.

– Питос, я тебя не понимаю, – сказал я.

– Меда, – пояснил он.

А вот это уже греческий – да не современный, древний!

– Погоди-ка, – пробормотал я, мысленно ухватившись за это имя.

Имя казалось каким-то неверным, однако явно о чем-то напоминало. И тут в памяти – откровенно говоря, благодаря Грейвсу[72] – всплыл список имен, так или иначе связанных с коварством: Меда, Медея… Медуза!

– А-а, – протянул я. – Ты хочешь сказать, на том островке обитает горгона?

Обижать Питоса пуще прежнего, расхохотавшись в голос, было совсем ни к чему. Однако, как меня ни распирало от сдерживаемого смеха, а волосы на затылке поднялись дыбом.

В ответ Питос буркнул нечто неразборчивое, яростно тыча в землю погашенной сигаретой.

– Прости, Питос, но Медузы там оказаться никак не может. Ей ведь парень один, Персеем его звали, голову отрубил. И уже, скажем так, довольно давно.

Лицо Питоса вновь исказила та же жуткая гримаса: рот разинут, точно в безмолвном крике, язык наружу, глаза сверкают огнем, – и тут я разом понял, в чем дело. Он вовсе не злился. Он имитировал внешние признаки ужаса человека, обреченного превратиться в камень. Поскольку горгоны именно этим – ужасающим видом, заставляющим в буквальном смысле слова окаменеть от страха – и славятся, пантомима Питоса казалась вполне разумной. Тем более что лицо его живо напоминало горгонейон – резное изображение головы Медузы, которым некогда украшали сосуды, монеты и множество прочих вещей, дабы отпугивать зло. Одно интересно: где он мог видеть то, что так точно копирует?

– Ладно, – сказал я. – Окей, Питос, ясно.

Порывшись в кармане рубашки, я сунул ему пару купюр, но рыбак и не подумал взять их.

– Ты уж прости, – пояснил я, – по-моему, перстня это не стоит. Вот если ты, наконец, соблаговолишь меня туда отвезти…

Вместо ответа парень поднялся на ноги, смерил меня полным презрения взглядом и, ни слова более не говоря, двинулся прочь. Раздавленная сигарета осталась торчать из травы у меня перед носом. Глядя, как тонкие ленточки табака медленно иссыхают под жарким солнцем, я принялся пролагать курс предстоящего плавания.

Самым благоприятным временем казался рассвет. На этом берегу острова – ни души, море довольно прохладно, но быстро согреется, как только солнце коснется волн, а высота воды как раз позволяет благополучно миновать вон те камни…

Да, прекрасное время. С рассветом я и поплыву на остров горгон.

«Пожалуй, сегодня боги на моей стороне», – решил я поутру, выплыв в открытое море. Миновать камни удалось без труда: прилив заполнил проходы меж ними только наполовину. Стоило лишь покинуть дафейский берег, одно из окаймляющих остров течений даже в прилив увлекло меня вперед.

Плылось мне – просто на загляденье: море прозрачно, остывшая за ночь вода не более чем прохладна. Луч восходящего солнца пронизывал волны, золотил удаляющиеся дафейские скалы. За тысячи лет все это – камни, море, вода – почти не изменилось, однако, что бы ни утверждали авторы романтической беллетристики, сейчас выглядело не так, как прежде. Нечто новое в воздухе, а может, в самом времени – и Греция сделалась совершенно иной. Какой-нибудь юноша из бронзового века, заснув на закате в свою эпоху, а проснувшись с рассветом в моей, ни за что бы не понял, где очутился, чем угодно в этом клянусь.

Подобным мыслям я мог предаваться в свое удовольствие всю дорогу к заросшему лесом островку, вставшему на якорь поблизости от Дафеу: заплыв вышел на редкость необременительным. Выйти на сушу тоже не составило никакого труда. Песчаный берег, полого уходивший в воду, словно манил к себе, и я подплыл к нему, точно по маслу скользя. Рыбачья лодка вряд ли столкнулась бы с бо2льшими трудностями: отмели были чисты, без единого камня – разве что вода еще зеленее, чем у берегов Дафеу.

В пути я почти не смотрел на Остров Медузы (как в шутку начал его называть), зная, что вдоволь насмотрюсь на него по прибытии. И потому, ступив ногой на глицериново-нежный песок ровного пляжа и подняв голову, увидел перед собою сплошную массу ветвей, словно бы тянущихся навстречу с самого неба.

Буйство растительности казалось невероятным – столько густой, с виду непроходимой зелени, пронизанной слепящими солнечными лучами, застрявшими, точно стрелы, в листве, немедля напомнившей мне огромные, увесистые виноградные гроздья… Да, за подобной преградой могло скрываться все что угодно!

Между тем утро сделалось жарким. Обсохнув, я облачился в свободную рубашку тонкого хлопка, расправился с завтраком, прихваченным с собою в том же водонепроницаемом свертке и, снедаемый нетерпением, двинулся в путь.

Стоило сделать шаг, где-то неподалеку, в роскошной клетке из пышных ветвей, пронзительно, будто трубя тревогу, заверещала птица. Но ведь, если легенды не лгут, на Острове Медузы и птицы должны обращаться в камень! А углядев в зарослях великолепной работы каменную статую, изображавшую человека, я замер бы, до глубины души потрясенный, изумленный воплощением легенды в жизнь…

Минут через пять я действительно наткнулся в зарослях на статую, но то оказался всего лишь маленький замшелый фавн. Вдобавок радость от находки значительно приугасла после внимательного осмотра, наглядно продемонстрировавшего его отнюдь не античное происхождение. Вероятнее всего, фавн появился на свет где-то около 1920-х.

Однако еще минута, и каменный фавн начисто вылетел из головы. Каскады буйной зелени, преграждавшие путь, внезапно иссякли, расступились, открывая вид на внутреннюю часть острова, оказавшуюся куда просторнее, чем я предполагал. Поразительнее всего оказалось самое ее сердце. Честно сказать, сам не знаю, что я ожидал здесь найти. Серо-белые стебли колонн, какой-нибудь храм с алтарем, родник под бдительным взором изъеденного зеленью бронзового стража – все это меня ничуть бы не удивило. А вот дом… да, этого я вовсе не ждал. Отчего и замер на месте в безмерном разочаровании, проклиная его убогую, безотрадную обыкновенность, но вскоре мало-помалу начал осознавать: нет, обыкновенным в общепринятом смысле дом этот не назовешь.

Воздвигли его, вероятно, в начале века – тогда подобные вещи были в моде. Эксцентричная двухэтажная постройка в непоколебимо европейском духе – да-да, причем в духе Северной Европы: темные стены, сводчатая кровля; высокие окна, словно бы сдавленные подступившими вплотную деревьями, тоже темны, в стеклах ни отблеска… Черту уникальную и поразительную – поражающую красотой – являл собой ряд колонн вдоль террасы, и формой, и расстановкой в точности повторявших колонны Кносского дворца, отличаясь от них только цветом. Вытесанные из светоносного изумрудно-зеленого мрамора, стволы колонн мрачного дома сверкали – куда там окнам!

К парадному входу тянулась небрежно выкошенная лужайка с одинокой чахлой оливой в окружении кустов тамариска. Вдруг прямо передо мной, словно бы отделившись от ствола оливы, появился… фантом. На миг оба мы замерли, а затем незнакомец, скрестив на груди бугристые, шишковатые руки, шагнул из кустов мне навстречу. Пожалуй, он вполне мог бы сойти за престарелого сатира; я же, со своей стороны, был типичным туристом-пляжником, покрытым бледным иноземным загаром, в плавках и свободной рубашке навыпуск… причем, вероятно, вторгшимся в границы частных владений, а по-гречески объясняющимся из рук вон плохо.

Едва я подумал об этом, незнакомец остановился передо мной и раздраженно, без всякой снисходительности, заорал. Понять, к чему он клонит, легко мог бы любой, даже вовсе не знающий греческого.

– Прочь! Прочь! – возмущенно вопил он, размахивая ножом, при помощи коего, видимо, подрезал, а может, попросту портил ветви оливы. – Прочь! Вон отсюда!

В ответ я сказал, что считал остров совершенно безлюдным. Он это проигнорировал и продолжал размахивать ножом, чем здорово вывел меня из терпения. Я твердо велел ему убрать нож, прибавив, что восвояси отправлюсь, когда буду к тому готов: в конце концов, табличек «Частная собственность» нигде вокруг не видать. В обычных обстоятельствах я нипочем не стал бы так рисковать, столкнувшись с явным психом, однако мое положение было столь шатким, столь несуразным, столь неудобным для самозащиты, что оставалось одно: держаться как можно тверже. Кроме этого, добравшись до волшебной пещеры и обнаружив, что она совсем не такова, какой представлялась в воображении, я очень уж не хотел отступать, оставив себе на память одну лишь загадку темных окон да изумрудную зелень колонн.

Между тем безумец начал в буквальном смысле этого слова брызгать слюной – вероятнее всего, из-за нехватки зубов во рту, однако выглядело это весьма устрашающе (и, кстати заметить, крайне неэстетично). Пока я решал, к какой линии поведения лучше прибегнуть далее, на террасе появилось новое лицо – судя по силуэту, женщина. Ярче всего в память врезались белые кружева среди колонн и странный приглушенный голос – трескучая греческая фраза, произнесенная с такой быстротой, с таким непривычным акцентом, что ни слова не разобрать. Старик мигом обернулся, уставился на новоприбывшую, воздел к небу руки и бурно, с пеной у рта, залопотал в ответ, вне всяких сомнений, аттестуя меня сущим бандитом или еще каким-нибудь самым нелестным образом. Тем временем я, несмотря на растущее волнение, во все глаза разглядывал женщину, стоявшую среди колонн. Стояла она в тени, так что с лужайки виднелось лишь блеклое белое платье и белый платок на шее. Да еще волосы белели сквозь полумрак, только их белизна была немного другой, немного теплее оттенком. Светловолосая гречанка… или просто гречанка, красящаяся пергидролем, и никаких тебе змей вместо волос!

Пока я раздумывал обо всем этом, их диалог продолжался. Его реплика, ее реплика… Наконец, я, потеряв терпение, обошел старика и двинулся к террасе – и лишь после этого сообразил, что свободно могу получить нож в спину. Но, стоило мне сделать шаг, женщина слегка склонилась вперед и велела старику пропустить меня (эту фразу я, к счастью, разобрать смог).

Подойдя к нижней ступени крыльца, я невольно – в самом деле, невольно – остановился, пораженный некоей странностью ее облика. Странностью того же рода, не очевидной, вроде зеленых колонн и чуждого Греции архитектурного стиля, но странностью окружающей атмосферы, отмечаемой подсознательным взором, недоступной обычному глазу, веяло и от дома. В чем она заключалась? Даже не объяснить… На вид, судя по фигуре и по манере держаться, хозяйке могло оказаться лет около тридцати с небольшим. Стоило мне приблизиться, она, по-прежнему прячась в тени, отвернулась к садовому столу и принялась перекладывать с места на место какие-то бумаги.

– Простите, – заговорил я по-гречески, но тут же остановился и перешел на английский.

Отчего я решил, будто этот язык ей знаком? Сам не знаю. Возможно, лишь оттого, что дафейцы объяснялись на нем довольно бойко.

– Прошу прощения, я не знал, что здесь частная собственность. Никто мне об этом ни словом не…

– Так вы – англичанин? – перебила меня хозяйка на местном диалекте, подтверждая мою правоту.

– Не совсем. Но, признаться, английским владею куда лучше, чем греческим.

– Отчего же, ваш греческий очень неплох, – заметила она с безразличной благосклонностью полиглота.

Я замер на месте, очарованный, завороженный. Более странного, глухого, едва ли не отталкивающего голоса я в жизни еще не слыхал. Вдобавок этот невероятный, совершенно не греческий выговор… пожалуй, я в первую очередь счел бы его русским, но без уверенности.

– Ну что ж, – сказал я, оглянувшись и отметив, что слюнявый сатир ретировался назад, в кусты, а нож его, сверкая на солнце, вместо моей особы кромсает ветви тамариска. – Ну что ж, очевидно, мне следует вернуться на Дафеу. Или вы позволите задержаться?

– Можете задержаться, – отвечала она. – Я вовсе не возражаю.

С этими словами она внезапно повернулась ко мне лицом, и мое сердце бешено застучало где-то у самого горла. Глупая реакция, детская… однако я был взволнован до глубины души, так как теперь разглядел, что показалось мне странным издали, в первую же секунду. Лицо хозяйки острова Медузы было скрыто под маской!

Хозяйка между тем замерла без движения, предоставив мне справляться с удивлением как уж получится, не помогая и не препятствуя.

Необычная то была маска… а может, вполне обыкновенная, я в общепринятых для подобных вещей нормах не разбираюсь. Сделанная из какого-то светлого, матового материала, она безупречно повторяла оттенок кожи рук и плеч, а вот с оттенком шеи, прикрытой платком, по-видимому, совпадала не столь хорошо. Вдобавок подбородок маски (вот это уж, на мой взгляд, для любой маски будет излишеством) уходил вглубь до самого горла. Неяркая, ничем не примечательная миловидность черт искусственного лица отчего-то казалась нешуточным оскорблением в адрес хозяйки дома. Попробуй я, еще не видя маски, представить ее лицо, непременно вообразил бы себе этакую грубую, тяжеловесную красоту, возможно, отчасти искупаемую какой-либо изюминкой вроде небольшого точеного носа. Однако ж маска была какой-то… бессодержательной, не подходила хозяйке, не отражала ее натуры – это я мог (или полагал, будто могу, что равносильно тому же) утверждать уже через три минуты.

Светлые волосы, не в пример маске казавшиеся вполне естественными, ниспадали на плечи каскадами, пышными, словно листва окрестного леса. Выходит, она – действительно блондинка, подобная златокудрым грекам времен Гомера, когда на землю в обличье смертных людей спускались боги…

В конце концов я, как уже говорил, без помощи и без помех с ее стороны пришел в себя. О своем положении она не упомянула ни словом. Я тоже. Вместо этого я попросту повторил:

– Стало быть, мне позволено задержаться?

Маска продолжала взирать на меня.

– Вы так хотите остаться, – проговорил ни с чем не сравнимый голос. – Что же вы намерены здесь делать?

Беседовать с вами, лукавая, гадая, что может таиться под этой безликой маской…

– Осмотреть остров, если не возражаете. Там, у берега, я наткнулся на статую фавна. Мне говорили… – развитие темы подразумевало обман. – Как мне говорили, где-то здесь имеется древний алтарь.

– О-о!

Хозяйка разразилась чем-то наподобие лая. Очевидно, так звучал ее смех.

– Об этом острове, – сказала она, – вам никто ничего не рассказывал.

Тут я здорово растерялся. Неужто ей известно, что говорили мне на Дафеу?

– Что ж, если начистоту, я просто питал романтические надежды найти здесь нечто подобное.

– Что ж, как это ни прозаично, здесь ничего подобного нет. Ни алтарей, ни храмов. А фавн был привезен моим отцом из Афин. Куплен в сувенирной лавке. Изяществом вкуса отец не блистал, но прекрасно об этом знал, а между тем его приобретение не лишено некоего шарма, не так ли?

– Да, по-моему, не лишено. Отец ваш…

Но тут она вновь перебила меня:

– Остров зарос лесом от края до края. Весь, кроме клочка земли на задах. Там мы выращиваем кое-что, держим коз, кур… Хозяйство у нас немалое. Всем необходимым сами себя обеспечиваем. Есть здесь источник пресной воды… но без стража. Без духа-покровителя, как ни жаль разбивать вдребезги ваши мечты.

Судя по веселью в ее голосе, по легким пожатиям плеч, она откровенно наслаждалась ситуацией – радовалась, если хотите, случаю выставить меня идиотом. Очевидно, гости на острове появлялись нечасто. Возможно, разговор с молодым незнакомцем, пусть и далеко не красавцем с журнального разворота, был ей даже в радость.

– Однако против моего пребывания здесь вы не возражаете, – уточнил я. – А ваш отец?

– Мои родители умерли. Под «мы» имелся в виду он, – сообщила она, широким жестом указывая в сторону чудовища на лужайке, – и женщина, заботящаяся о доме. Добровольные, можно сказать, мои слуги – ведь денег у меня больше нет. Видите платье на мне? Оно принадлежало матери. Счастье, что ростом и сложением мы с ней одинаковы, правда?

– Безусловно…

Внезапно мне представилось, будто я – посол при дворе какой-то грозной владычицы, Клеопатры, или, скажем, Екатерины Медичи.

– А вы весьма учтивы, – заметила хозяйка, словно бы проникнув мыслью в мои фантазии.

– Тому есть немало причин.

– Например?

– Я явился сюда незваным, а вы принимаете меня как гостя.

– А как, – с внезапной гордостью спросила она, – вы находите мой английский?

– По-моему, он просто великолепен.

– Я свободно владею одиннадцатью языками, – небрежно похвастала хозяйка дома. – А еще на трех читаю без словаря.

Определенно, она мне нравилась! Устроенное ею представление, трогательное и в то же время величественное – и угловатые театральные жесты, и пышные волосы, и стройное тело, и платье по моде 1940-х, и крупные, изящной лепки руки, и вызывающе, дразняще оставленная без объяснений маска – все это просто-таки завораживало.

Я что-то сказал, выразив восхищение, и она вновь разразилась лающим смехом, встряхнула копной светлых волос, чрезвычайно, пускай всего лишь на миг, напомнив мне Грету Гарбо в роли королевы Кристины.

Сойдя по ступеням ко мне, хозяйка дома подтвердила еще одну мою догадку: действительно, ростом я превосходил ее разве что на какой-нибудь дюйм.

– Идемте, – сказала она. – Я покажу вам остров.

И она показала мне остров. Как и следовало ожидать, он оказался совсем невелик – нигде не задерживаясь, от силы за полчаса обойдешь. Но мы, разумеется, не торопились, останавливались то у особого, определенного дерева, то на взгорке, полюбоваться открывшимся видом, а раз даже присели в траву возле бурного млечно-белого родника. Чашей, как сообщила хозяйка, родник снабдили в 1910-м. Над чашей восседала маленькая бронзовая нимфа того же года изготовления, о чем свидетельствовало очевидное сходство ее классического наряда и перетянутых лентой волос с длинными, суженными книзу юбками и прическами эдвардианских времен. Любая эпоха накладывает на прошлое собственный отпечаток.

За особняком белела кучка скромных домишек – таких же, как на Дафеу, ныне явно пустующих и приспособленных под другие нужды. В траве, укрывшись под сенью исполинского кипариса, резвились полдюжины коз, повсюду важно, степенно расхаживали куры и прочая домашняя птица, где-то неподалеку похрюкивала свинья, а может, и не одна. Полоски грядок с разнообразной зеленью окаймляли по краю плодовые деревья и виноградные лозы, а далее, за границей миниатюрной плантации, вновь начинался лес. Пожалуй, самодостаточность вполне сносная… вот только, судя по словам хозяйки, никакой связи с внешним миром она не поддерживает, будто его вовсе не существует. А если, допустим, засуха, непогода, иное стихийное бедствие – что тогда? И, кстати о старом сатире: надолго ли ему хватит сил управляться с хозяйством? С виду выглядел он лет на двести, что для местных островов означает около шестидесяти… однако расспрашивать хозяйку, как она думает управляться со всеми этими неотвратимыми бедами, я не стал. В конце концов, что проку в большинстве планов? Вот прилетят завтра завоеватели с Андромеды – и что тут делать, куда бежать? Либо хватит умения и воли выжить любыми правдами и неправдами, либо нет.

Разумеется, на ее удочку я попался окончательно и бесповоротно. Познакомься я с нею в Афинах, жарким греческим полднем – тут же почувствовал бы себя не в своей тарелке, потащил бы ее на коктейль и потерпел бы фиаско еще до ужина. Но здесь, среди буйства света и зелени, словно явившегося прямиком из самых иррациональных представлений о рощах Аркадии, разговор, сколь бы ни хаотический, сколь бы ни эксцентричный, складывался сам собой. Самой необъяснимой во всем этом была быстрота, с которой я перестал обращать внимание на ее маску. Сейчас, задним числом, мне происшедшего попросту не объяснить. Столь основательно увлечься женщиной, проведя с ней неполный день, притом что за все это время ни разу не видел ее лица, притом что лица тебе намеренно, целенаправленно не показывают… Теперь это кажется абсурдом на грани извращения, но вот поди ж ты! Мы обсуждали Ибсена, Диккенса, Еврипида и Юнга. Помню, как я травил анекдоты о дедушке, помянул о ювелирной мастерской сестры в Сент-Луисе, выслушивал потрясающие описания диких птиц, прилетающих из заморских пустынь. Помню, как помогал ей одолевать каменистые тропы, как флиртовал с нею, помню, как был взволнован, как чувствовал, будто знаю ее от и до, а маски перед собою словно не замечал. Казалось, ее маска значит не более выбранных на сегодня кружев, или, к примеру, вот этих изящных туфелек цвета ванили. Казалось, лицо хозяйки знакомо до мелочей, и видеть его мне совсем ни к чему – довольно «лика» ее движений да необычного голоса.

Но на самом-то деле я не мог разглядеть даже ее глаз – видел разве что их блеск на солнце, крохотные искорки, но не цвет, так как глазные отверстия маски были довольно узки и вдобавок прикрыты низко опущенными веками. Должно быть, заметил я также, что прорези для рта в маске нет, а, следовательно, вполне мог догадаться, что для утоления голода и жажды ее необходимо снять… но этого, сказать откровенно, не припомню. И вообще, вспоминая тот день, не могу ни понять себя, ни найти себе оправдания. Вот Хартли пишет: «Прошлое – это другая страна»[73]. Возможно, и мы вчера были другими людьми, чужестранцами? Но, размышляя над этим, я вспоминаю то неодолимое, гипнотическое влечение к этому островку, к его зарослям, ту ностальгическую тоску по месту, где отродясь не бывал. Что, если она и порождала во мне ностальгию, будто я знал ее давным-давно и жаждал вернуться к ней? Выходит, без колдовства не обошлось. Только островок принадлежит не Медузе – Цирцее.

К тому времени, как мы вернулись с прогулки, все вокруг, несмотря на пятнистые (просто-таки «L’Apres-midi d’un Faune»[74]) тени лесного полога, превратилось в раскаленную изумрудно-зеленую печь. Взойдя на террасу, я опустился в плетеное кресло… и, немало смущенный, проснулся, вскинул голову, услышав ее смех – смех надо мной.

– Вижу, вы утомлены и проголодались. Мне нужно на время удалиться в дом. Сейчас велю Клейе принести вам вина и перекусить.

Некий туманный смысл в этом был. Проснувшись снова, я обнаружил перед собой престарелую толстуху в повсеместном для греческих островов черном одеянии с ног до головы – очевидно, Клейю, водружающую на стол поднос с графином розового вина, янтарным сыром и черным хлебом.

– А где же…

Только тут я и сообразил, что не знаю имени чаровницы, но старуха избавила меня от конфуза, покачав головой да буркнув по-гречески:

– Английский не понимаю. Не понимаю.

Тогда я попробовал, перейдя на греческий, снова спросить, куда же девалась хозяйка, однако Клейя попросту вперевалку двинулась прочь, оставив вопрос без ответа. Посему я перекусил вполне сносными сыром и хлебом, выпил вина, оказавшегося превосходным, представил себе отца хозяйки, приобретателя фавна, за обустройством колоссального, патрициански роскошного винного погреба и снова уснул, раскинувшись в кресле.

Когда я проснулся, солнце склонилось к самому горизонту, затопив лужайку перед террасой волнами алого света и рыжевато-фиалковых теней. Колонны пылали, точно горя изнутри, точно храня в себе сердце вечерней зари еще какое-то время после того, как в охладившемся к ночи небе замерцали звезды, и сей архитектурный трюк немедля пробудил во мне благоговейный восторг пополам с завистью. «Непременно спрошу ее, кто создал эти колонны», – решил я и вздрогнул от неожиданности: за спиною, над самым ухом, зазвучал негромкий, едва ли не соблазнительно хрипловатый голос хозяйки дома, заставивший разом забыть о любых подобных вопросах:

– Идемте в дом. Скоро будем ужинать.

Я поднялся, начал сбивчиво извиняться за причиняемое беспокойство, хотя сия стадия знакомства давно миновала.

– Ну вот, снова вы извиняетесь, – сказала хозяйка. – Никаких беспокойств. Завтра вас здесь не будет.

«Откуда вам знать?» – чуть не спросил я, но вовремя придержал язык. Мало ли что? Вдруг я, отведав заколдованного угощения, превращусь в свинью? Или, скажем, меня, умерщвленного ядом, выволокут из-за пиршественного стола да швырнут в море, на корм Посейдоновым рыбам? Как видите, я не доверял ей, хоть и был в нее не на шутку влюблен. Вполне возможно, элемент угрозы, опасности – а некоей смутной угрозой от нее веяло явственно – немало способствовал ее притягательности.

Сам дом тоже внушал нешуточную тревогу. Как ни хотелось мне заглянуть внутрь, в эту минуту от любопытства не осталось даже следа. За порогом нас встретил мрачный, ничем не освещенный холл – что-то вроде римского атриума. Ведомый хозяйкой, я оказался в небольшой гостиной. От одного ее вида захватывало дух: вся она – стены, пол, потолок – была отделана тем же изумрудно-зеленым мрамором, что и колонны. Дурновкусие? Не мне судить, однако эффект – мгновенный, разительный, всепоглощающий… казалось, я вдруг очутился на дне морском! Из темных глубин потолка свисали вниз закопченные керосиновые лампы в стиле ар-нуво, и в свете их пламени фантастические водовороты, вихри узоров мрамора словно дышали, слегка колыхались – в точности как океанские волны. Подошвы обуви на этом полу наверняка должны невыносимо скрипеть, а нет – так звонко цокать, но я-то был бос, и хозяйка тоже.

Середину комнаты занимал красного дерева стол человек этак на восемь, но прибор на столе имелся только один.

– Я не ужинаю, – пояснила хозяйка, заметив мой взгляд, – но вам это не помеха.

Просто-таки приказ… В голове мелькнула смутная мысль о вампирах, немедля уступившая место горькой детской обиде. Сам того полностью не сознавая, я ждал, что за ужином маска будет снята, и это заставило вновь, впервые с самого утра, волей-неволей вспомнить о ней.

За столом хозяйка устроилась в двух креслах от моего, и тут я всерьез занервничал. Перспектива ужина под ее взором вовсе не привлекала, да вдобавок мысли о маске захватили, накрыли меня с головой, точно морской прилив.

Разумеется, возможности переодеться к ужину я был лишен, а вот хозяйка сменила наряд. Теперь на ней было длинное серое платье с высоким стоячим воротом – несомненно, тоже из материнского гардероба. На вид совсем изветшавшее, оно тем не менее сообщало ей особую женственность, особую привлекательность. Маска на его фоне бросалась в глаза, будто пресловутая шишка на ровном месте.

Маска… И что мне, скажите на милость, делать под ее близоруким, бездушным взглядом, внезапно исполнившимся столь катастрофической многозначительности?

В гостиную вперевалку вошла Клейя с подносом в руках. Блюда? Не помню. Нечто очень пряное, в основном овощное. Появилось на столе и вино, и я его выпил. А выпив вина, впервые (чему сейчас весьма удивляюсь) всерьез задумался: для чего эта маска? Что она прячет? Шрам? Родинку? А за вторым бокалом представил себе, будто срываю с нее маску, не дрогнув, гляжу на изъян в прекрасном лице и вижу в ее глазах горькое облегчение. И объясняю, какие чудеса способна творить современная хирургия. В ответ она напоминает, что денег у нее нет, и тогда я обещаю оплатить операцию…

Внезапно она поразила меня вопросом:

– Вы верите в прежние жизни?

Я опустил взгляд в бокал – в этот кладезь мудрости и находчивости.

– По-моему, эта гипотеза столь же логична, как и любая другая.

Ответив так, я решил, будто губы под маской сложились в улыбку. Сам не понимаю, с чего так подумал. Теперь-то знаю, что ошибался.

Акцент ее зазвучал явственнее, резче прежнего:

– Я предпочла бы надеяться, что живу не впервые. Это внушает надежду прожить еще одну жизнь.

– Чтоб компенсировать эту? – безжалостно спросил я.

Пожалуй, вести себя столь откровенно, получив ответ на блюдце, не стоило.

– Да. Чтоб компенсировать эту.

В пару глотков покончив с мудростью и находчивостью, остававшимися в бокале, я еще раз сглотнул и спросил:

– Так вы расскажете, отчего носите маску?

Едва выговорив это, я понял, что пьян, причем пьян не по-хорошему. Повелительность, резкость принятого тона мне ничуть не понравилась, однако я здорово злился на то, что позволил этой игре так затянуться. Правил ее я не понимал, или притворялся, будто не понимаю, и остановиться просто не мог. И, не получив ответа, с мерзкой усмешкой добавил:

– Или мне угадать?

С виду хозяйка сохраняла полное спокойствие. Быть может, подобная сцена разыгрывалась здесь не впервые?

– Думаю, вы догадываетесь, что ношу я ее, дабы кое-что скрыть.

– И скрывать его, по-вашему, стоит, хотя, возможно, это вовсе не так.

Сколько пафоса, сколько бравады! Упоение собственным глупым упрямством придало мне сил.

– Почему б вам, – продолжал я (вспоминаю сейчас этот тон – и мороз пробирает), – не снять эту треклятую штуку? Снимите же маску, выпейте со мною вина!

Последовала пауза.

– Нет, – отвечала она.

Голос ее звучал ровно и безмятежно. Ни страха, ни раздражения в нем не чувствовалось.

– Ну же, – упорствовал я, захмелевший, получив отказ, но (о, Господи) сознавая, что могу добиться своего, стоит лишь очень захотеть. – Прошу вас! Вы… вы изумительны. Вы – как ваш остров, завораживающе загадочны. Но остров я уже видел. Позвольте взглянуть на вас!

– Нет, – повторила она.

Тут я даже сквозь хмель в голове почувствовал всю непристойность своих домогательств, и это, наряду с жуткими штампами, хлынувшими с языка, усилило злость и чувство неловкости.

– Во имя всего святого, – сказал я, – а знаете, как называют вас на Дафеу?

– Знаю.

– Но это же абсурд. Вам страшно…

– Нет, я вовсе не боюсь.

– Боитесь. Боитесь показать мне лицо. Но, может быть, я смогу вам помочь.

– Нет. Помочь мне вы не сможете.

– Откуда вам знать?

Хозяйка развернула кресло в мою сторону – так, что маска уставилась на меня в упор. Зеленый мрамор за нею и над ней засверкал, засиял в свете ламп.

– Стало быть, вам известно, как называют меня на Дафеу, – сказала она, – однако того, что может оказаться под маской, вы не боитесь?

– Господи Иисусе! Мифология пополам с суеверием и невежеством. Уверяю вас, в камень я не превращусь.

– Превращение, – негромко проговорила она, – произошло со мной.

От этих слов, от тона, каким они были сказаны, по спине пробежал холодок. Я отодвинул бокал, и в тот же миг ее пальцы вспорхнули вверх – к краям маски, к сложным завязкам, скрытым под волосами.

– Вот и прекрасно, – сказал я, – прекрасно. Рад, что…

Однако на этом я и запнулся. Вместо теплого красного вина по жилам словно бы растеклась прохлада ночного моря. До этой секунды я держался храбро, уверенно, что твой герой с киноэкрана. Но что я увижу теперь, добившись своего, вот так, почти без прелюдий?

Тут хозяйка дома подняла пластик маски кверху, и я увидел… Увидел и тут же вскочил на ноги, да так резко, что ножки кресла невыносимо заскрежетали о мрамор. Бывает, хотя и редко, что человеческий разум вмиг покидают все мысли – вот и меня в этот миг постигло нечто подобное. Те долгие-долгие секунды пустоты в голове, весь тот промежуток времени, я отчетливо помню даже сейчас. Вспоминаю мгновение замешательства, в течение коего еще полагал, будто она играет некую жуткую роль, будто передо мной – всего лишь порождение ее выдумки, ее воли, ее собственной мимики…

В конце концов, Питос, дабы проиллюстрировать, подкрепить свой довод, проделал то же самое, скроил в точности ту же гримасу: глаза лезут вон из орбит, подбородок выпячен, жилы на шее вздулись канатами, рот широко разинут, точно в безмолвном крике, зубы оскалены, язык слегка высунут наружу. Горгонейон… Лик горгоны на кувшине, на дверце печи. Лик столь уродливый, столь безумный, столь страшный, что одним видом своим обращает в камень.

Распяленные, искривленные губы дрогнули, зашевелились.

– Вот вы и увидели, – сказала хозяйка, каким-то непостижимым образом сумев выговорить эти слова. В ее голосе даже чувствовался знакомый намек на насмешку, улыбку, хотя о настоящей улыбке тут, разумеется, не могло быть и речи. – Вот и увидели.

Подняв с колен маску, она спокойно, как ни в чем не бывало, надела ее, укрыла под пластиком и подбородок, и сведенные судорогой жилы на шее. Я так и стоял у стола, не в силах шевельнуть даже пальцем. Только с ребяческой гордостью отметил, что теперь понимаю: причина ее странного акцента – не в каком-нибудь экзотическом происхождении, но в ужасающей мальформации нижней челюсти, языка и губ, из-за чего любое слово, любой звук дается ей с великим трудом.

Маска давным-давно вернулась на место, а я стоял и стоял…

– В ранней юности, – пояснила она, – со мной ни с того ни с сего случился необычного рода припадок, а может, удар, парализовавший ряд нервных центров. Отец отвез меня к лучшим медикам, на сей счет можете не тревожиться. К несчастью, любые попытки что-либо исправить подразумевали вторжение в мозг – в материю столь неуступчиво деликатную, что операцию сочли невозможной, так как после нее я наверняка осталась бы идиоткой. Поскольку мои чувства, способности и интеллект остались нетронутыми, светила хирургии решили не принимать на себя столь страшного риска и рекомендовали ограничиться терапией, которая, разумеется, никакой пользы не принесла. Шли месяцы, и организм мало-помалу приспособился к неестественному растяжению мышц – результату паралича лицевого нерва. Боль, причиняемая жуткой гримасой, со временем прошла, а может, стала терпимой. Я научилась и принимать пищу, и вести разговоры, но первое выглядит настолько неаппетитно, что ем я исключительно в одиночестве. А маску мне изготовили в Афинах. Ее создатель многие-многие годы работал в театре и мог бы сотворить мне лицо несказанной красоты либо своеобразия, но это казалось бессмысленным и даже напрасным.

Воцарившееся молчание подсказывало: объяснениям конец.

Во время всей этой речи голос хозяйки ни разу не дрогнул. В ее интонациях не чувствовалось ни горечи, ни злости. Слышалось в них нечто иное… правда, это я осознал лишь впоследствии, задним числом. А в то время понимал одно: от моей жалости, от моих мук – и уж тем более от моих страхов – она безмерно, невероятно далека.

– Ну, а теперь, – сказала она, грациозно поднимаясь с кресла, – оставлю вас спокойно поужинать. Доброй ночи.

Тут мне отчаянно, неодолимо захотелось словом ли, делом, удержать ее рядом, однако ни на то ни на другое просто не было сил. Так она и покинула зеленую мраморную гостиную, оставив меня в одиночестве, и вот вам подлинный факт: долге-долгое время я не шевельнул даже пальцем.

Тем вечером, рассудив, что слишком уж пьян, плыть на Дафеу я не рискнул и провел ночь на берегу, у опушки зарослей, а на рассвете был разбужен странным, негромким шипением приливной волны. Изумрудно-зеленое море, изумрудно-зеленый солнечный свет, сочащийся сквозь листву… Проснувшись, я отправился восвояси, пересек согреваемый солнцем пролив и, утомленный, проклинающий все на свете, изрядно расшибся о зубья окружавших Дафеу каменных рифов, не причинивших мне никакого вреда накануне. Питоса нигде поблизости не оказалось, и в тот же день, дождавшись вечернего катера, я уехал на материк.

Любопытные вещи порой за людьми наблюдаются. Взять хоть способность днями, неделями функционировать, точно отлаженный, жизнерадостный автомат, в то время как некий фундамент, основа всех наших чаяний и убеждений, дает трещину. Человек, потерявший жену, или веру в Бога, вполне способен жить таким образом многие месяцы. После чего ломается с блеском, с треском и уже навсегда. Нечто в этом роде произошло и со мной. Только понять, что же я потерял, чего лишился по ее милости, никак не могу. Симптомы в себе нахожу, а диагноз (диагноз, диагноз – ведь это, определенно, болезнь) поставить не в силах.

Трагедия Медузы (вынужден называть ее так, поскольку иных известных мне имен она лишена), пораженной диковинной стрелой своего горя, обреченной на непрестанную, сверхъестественную, жуткую изоляцию, вся суть постигшего ее несчастья заключена в том, что она – вовсе не миф, не легендарное волшебное чудище… Как-то раз, вечером, в одном из коринфских баров, мне пришло в голову: а ведь та, первая Медуза – точно такая же жертва загадочной редкой болезни, не превращавшая, но превращенная в камень, столь отвратительная для глаз, а особенно для заскорузлых эстетических воззрений, живых в человеческих душах поныне, что и она была всеми гонима и ненавидима, и, наконец, пала от рук убийцы, осмелившегося взглянуть лишь на ее отражение в зеркальной глади щита!

Тем летом я немало времени просиживал в барах. А позже, много позже, когда зимний холод закрыл мне путь к странствиям и приключениям, меня охватил страх – тот самый убийственный страх писателя перед смертью идей, перед леностью рук, сердца и разума. Казалось, я засыхаю, подобно увядшей, опавшей с окончанием лета листве. Ступор сковал по рукам и ногам. От жизни на острове я ожидал множества новых страниц, однако все эти страницы умерли, не родившись, на моих глазах, у самого горизонта – там, где берег встречается с морем.

Этот сухой, незатейливый рассказ о мраморе, о море, о пластмассовом панцире на женском лице – похоже, последнее, что мне следует вверить бумаге. Отчего? Наверное, лишь оттого, что Медуза преподала мне прекрасный урок, с беспощадной наглядностью показала, сколь тщетно все сущее, сколь неожиданным может оказаться удар судьбы, сколь отчаянно бессистемен, сколь хаотичен наш мир.

Однако время от времени я вновь слышу ее незабываемый голос, слышу, как она говорила со мной. И теперь понимаю, что слышал тогда в ее тоне. Не боль, не стыд, не мольбы, не жалобы, ни намека на трагедию – классическую греческую трагедию ее жизни. Так, может, достоинство, благородство, приязнь? Нет. То было презрение. Презрение ко мне и ко всем, чуждым ее напасти, ведущим свою жалкую, ничтожную борьбу, не идущую ни в какое сравнение с трудностями, выпавшими на ее долю. «Ваш греческий очень неплох», – похвалила она меня с покровительственной благосклонностью полиглота. Ну, а ее презрение вновь и вновь повторяло: «Ваша жизнь очень неплоха». И вправду, чего стоит мое житье, мои амбиции рядом с ее жизнью, ее существованием, ее многоязыкой стойкостью? Чего рядом с ними стоит все остальное?

Да, произошло это не сразу, однако ж произошло. Миф, можно сказать, абсолютно верен. По себе знаю – вижу, обоняю, чувствую, словно симптомы развития неизлечимой болезни. Все, что рассказывают о горгоне, – чистая правда. Взглянув на нее, я обратился в камень.

Сны Мерлина в чаще Мондрима

Чарльз де Линт

«Мондрим» – англосаксонское слово, означающее грезы о жизни среди людей.

Я – Мерлин,

Идущий вослед за Лучом.

Альфред Теннисон, из стихотворения «Мерлин и Луч» [75]

(Луч – муза, символ высшего, поэтического воображения).

В самом сердце дома был разбит сад.

В самом сердце сада высилось дерево. В самом сердце дерева жил старик в облике рыжеволосого мальчишки с живыми, озорными глазами, блестящими ярче хвоста лосося в реке.

Владел он таинственной мудростью, много древнее древнего дуба, что приютил его тело. Кровью его был зеленый древесный сок, в волосах росли листья. Зимою он спал. Весной, едва на дубовых ветвях набухали зеленью почки, луна принималась наигрывать песню ветра, подергивая отростки его оленьих рогов. Летом воздух в саду густел от жужжания пчел и ароматов диких цветов, распускавшихся пышным ковром там, где толстый коричневый ствол становился корнями.

По осени же, когда дуб сбрасывал все богатства наземь, в россыпи желудей нередко попадались лесные орехи.

Орехи, хранившие тайны Зеленого человека…

– Маленькой я думала, будто это настоящий лес, – глядя в сад за окном, сказала Сара, сидевшая в изножье кровати, на скомканном пледе, с гитарой на коленях.

Джули Симмс, перегнувшись через резное дерево изголовья, тоже выглянула в сад, окинула взглядом вид, открывавшийся из окна.

– В самом деле, довольно большой, – согласилась она.

Сара кивнула. Глаза ее подернулись мечтательной поволокой.

Шел 1969-й, и они с Джули решили создать фолк-бэнд: Сара на гитаре, Джули на блок-флейте, поют дуэтом. Обеим хотелось изменить мир при помощи музыки – ведь именно это творилось повсюду. В Сан-Франциско. И в Лондоне. И в Ванкувере. А Оттава, спрашивается, чем хуже?

В линялых джинсах-клеш, в рубахах «узелкового» крашенья, обе выглядели в точности как все прочие семнадцатилетки, тусовавшиеся в центре, у Национального военного мемориала, или толпами осаждавшие кафешки вроде «Le Hibou»[76] с «Le Monde»[77] по выходным. Наряд их довершали длинные волосы (у Сары – каскад темно-русых локонов, у Джули – водопад цвета воронова крыла), бусы и серьги-перышки, а вот от макияжа подруги воздерживались.

– Я часто думала, что он говорит со мной, – продолжила Сара.

– Кто? Сад?

– Ага.

– И что он говорил?

Мечтательный взор Сары исполнился грусти.

– Не помню, – со скорбной улыбкой созналась она.

В странный, необычайно просторный дом дяди Джейми Сара Кенделл переселилась через три года после смерти родителей – ей тогда было девять. С точки зрения взрослого Тамсон-хаус представлял собой колоссальное, чудовищной величины нагромождение коридоров, комнат и башенок, занимавшее целый квартал, для девчонки же девяти лет был попросту самой бесконечностью.

Сара могла часами бродить по его коридорам, шастать по путаному лабиринту комнат, тянувшихся от северо-западной башни возле Банк-стрит, где находилась ее спальня, до самого дядина кабинета, выходившего окнами на О’Коннор-стрит, но чаще всего проводила время в Библиотеке или в саду. Библиотека ей нравилась за то, что была настоящим музеем. Здесь имелись не только стенные книжные стеллажи в два этажа высотой, тянувшиеся к потолку, под самый сводчатый купол, но и дюжины застекленных шкафов, в беспорядке расставленных по полу, и каждый таил в себе несчетное множество изумительных вещей.

Были здесь насекомые, пришпиленные булавками к бархату, и каменные топоры; звериные черепа и глиняные свистульки в виде чудесных птиц; древние манускрипты и карты, вычерченные от руки (пергамент желт, чернила – блеклая сепия); маски театра кабуки и миниатюрный синтоистский храм из черного дерева и слоновой кости; куклы из кукурузных початков, японские нэцкэ и фарфоровые миниатюры; старинные украшения и африканские бусы; фигурки-качина[78] и бронзовая флейта длиной в половину нормальной…

Одним словом, шкафы были так набиты разными любопытными разностями, что Сара могла рыться в любом из них с утра до вечера, но, заглянув в него назавтра, обнаружить внутри еще что-нибудь новенькое. А интереснее всего было то, что обо всех до одной, о каждой из этих штук, у дяди Джейми имелась целая история. Что бы ни приносила Сара к нему в кабинет – крохотную нэцкэ в виде костяного барсука, выбирающегося из чайника, или плоский камень, исчерченный странными знаками вроде огамического письма[79], рассказ о происхождении этой вещи мог длиться с обеда до самого ужина.

Да, половину этих историй дядя попросту выдумывал на ходу, но так ведь еще забавнее: можно было подлавливать его на неувязках в пространных объяснениях, а то и дополнять дядины выдумки собственными.

Но если умом Сара была развита не по годам, то в сердце ее еще не зажили раны, оставленные смертью родителей да житьем у другого дяди – брата отца. Три года ее в дневное время оставляли на попечении няньки, развлекаться саму по себе, пока та, дымя сигаретой, смотрит мыльные оперы, а по вечерам сразу же после ужина гнали спать. Конечно, нормальной подобную жизнь не назовешь, но это Сара смогла выяснить лишь опосредованно – из книг, проглатываемых одна за другой.

После этого житье у дяди Джейми казалось непрерывным праздником. Дядя Джейми души в ней не чаял, а если изредка вправду бывал очень занят, Сара всегда могла провести время с кем-нибудь из множества его гостей.

Отравляло жизнь в Тамсон-хаус только одно – ночные страхи. Нет, сам дом ее ничуть не пугал. Как и буки, и чудища, что жили в шкафу. Сара прекрасно знала: мрак – всего-навсего мрак, а трески да скрипы дом издает просто от смены температуры. Покоя не давало другое – внезапные пробуждения далеко за полночь; неудержимая дрожь, пижама прилипла к телу, словно вторая кожа, сердце стучит вдвое быстрее обычного темпа…

Разумного, логического объяснения ужасу, охватывавшему ее по ночам раз или два в неделю, не находилось. Казалось, жуткий, неописуемый страх, вгоняющий в дрожь, не дающий уснуть до утра, приходит из ниоткуда, сам по себе.

Вот после подобных ночей Сара и отправлялась в сад. Зелень, статуи, клумбы – все это вместе помогало успокоиться. Прогулка всякий раз приводила ее к самому центру сада, к древнему дубу, росшему на пригорке, и фонтанчику в его тени. Лежа в траве, под надежной защитой раскидистых ветвей, слыша у самого уха тихое, убаюкивающее журчание фонтана, она вновь обретала то, что ночью отнял кошмар.

И засыпала.

И снились ей там, под дубом, весьма интересные сны.

– А у сада, оказывается, тоже есть название, – однажды сообщила она дяде, как следует выспавшись на воздухе и вернувшись в дом.

Дом был так велик, что многим комнатам дали особые названия только затем, чтоб не путаться в них.

– Он называется Мондрим. Или Мондримский лес, – объявила Сара.

Дядя Джейми удивленно поднял брови.

– Это означает деревья, которым снится, будто они – люди, – пояснила Сара, решив, что он не знает, или не понял слова.

– Грезы о жизни среди людей, – кивнул дядя. – Хорошее название. Сама придумала?

– Нет. Мне Мерлин сказал.

– Тот самый Мерлин? – с улыбкой переспросил дядя.

– Что значит «тот самый»? – не поняла Сара.

Изумленный тем, что племянница, прочтя столько книг, ухитрилась ни разу не наткнуться на упоминание о самом известном из британских волшебников, дядя пустился было в объяснения, но затем попросту вручил Саре «Смерть Артура» Мэлори, а после недолгих раздумий прибавил к ней «Меч в камне» Теренса Х. Уайта.

– У тебя в детстве был воображаемый друг? – спросила Сара, наконец-то отвернувшись от окна.

Джули пожала плечами.

– Мама говорит, да, но сама я такого не помню. А был это, если верить ей, ёж величиной с годовалого малыша, и звали его Какбишьтам.

– А у меня не было. Никогда. Вот только, помнится, я довольно долго просыпалась посреди ночи жутко напуганной, и потом до утра не могла заснуть. А после этого, днем, шла в самую середину сада и засыпала под тем большим дубом, который растет у фонтана.

– Экая пастораль, – хмыкнула Джули.

Сара усмехнулась подруге в ответ.

– Но самое главное, там мне всякий раз снился живущий в дереве мальчишка, а звали его Мерлин.

– Ну-ну, – снова хмыкнула Джули.

– Нет, правда. То есть мне это вправду снилось. Мальчишка просто выходил из дуба, и мы с ним сидели да болтали до самого вечера.

– О чем?

– Подробностей не помню, – вздохнула Сара. – Только само настроение. Ощущение какого-то… целительного волшебства. Джейми говорил, что ночные страхи – это мое «бессознательное» так пытается справиться с травмой, нанесенной смертью родителей и жизнью с папиным братом, которому требовалось только мое наследство, а на меня было плевать. По малолетству я подобных вещей еще не понимала. Знала одно: поговоришь с Мерлином – и на душе легче. После ночные страхи стали являться реже и реже, и, наконец, совсем прекратились. Думаю, это Мерлин их от меня отогнал.

– А с ним что случилось?

– С кем?

– С мальчишкой из дуба, – пояснила Джули. – С Мерлином твоим. Когда он перестал тебе сниться?

– Даже не знаю. Наверное, когда я перестала просыпаться от страха, то перестала и засыпать под дубом, и потому больше его не видела. А потом просто забыла о нем.

Джули покачала головой.

– Знаешь, иногда на тебя такая шиза нападает…

– Кто бы говорил. По крайней мере, я в детстве с гигантскими ёжиками по имени Какбишьтам не тусовалась.

– Вот-вот. Зато тусовалась с мальчишкой, живущим в дубовом стволе.

Джули захихикала, и тут обеих разобрал такой смех, что подругам не сразу удалось отдышаться.

– А отчего ты об этом мальчишке из дуба вспомнила? – спросила Джули, переведя дух, и вновь захихикала.

Но Сара опять устремила мечтательный взгляд в окно.

– Не знаю, – отвечала она. – Просто смотрела в сад, и вдруг вспомнилось. Интересно, что с ним теперь…

– Джейми дал мне парочку книг о человеке, которого звали так же, как и тебя, – сообщила она рыжему при следующей встрече. – А прочитав их, я пошла в Библиотеку и отыскала еще. Известный, знаешь ли, был человек.

– Да, я о нем тоже слышал, – с улыбкой подтвердил рыжий.

– Но там все так путано, – продолжила Сара. – Человек вроде бы один, а все истории – разные. И как, спрашивается, понять, которым из них верить?

– Так оно вечно бывает, когда легенда встречается с мифом, – сказал мальчишка. – Стоит им лбами столкнуться, тут-то все и запутывается.

– А как по-твоему, настоящий-то Мерлин на свете был? Ну, то есть кроме тебя.

– То есть великий маг, которого под конец заточили в дубовом стволе?

Сара кивнула.

– Да нет, вряд ли, – поразмыслив, решил мальчишка.

– А-а, – вздохнула Сара, даже не пытаясь скрыть разочарования.

– Но это не значит, будто человека по имени Мерлин на свете никогда не было, – утешил ее мальчишка. – Может, и жил в Британии такой бард, или хранитель древней мудрости. Только чары его были не такими приметными, как в преданиях сказано.

– И под конец его заточили в дуб? – горячо подхватила Сара. – Тогда он был бы совсем как ты. Я еще читала, будто его упрятали в пещеру, но дуб, по-моему, куда интереснее, верно?

В конце концов, ведь ее Мерлин жил именно в стволе дуба…

– Возможно, не в дуб, а в понятие дуба, – сказал мальчишка.

Сара недоуменно заморгала.

– Это как?

– Похоже, предания утверждают, будто передавать другим знания не стоит, не то ученик, постигнув слишком многое, обратится против учителя. Я лично так не считаю. Передача знаний человеку вроде Мерлина повредить не могла.

– А что же могло?

– По-моему, он перестарался в собственных поисках знаний. Углубился в изучение сути деревьев, позабыл, где оставил тело, а в один прекрасный день оглянулся и понял, что сам превратился в предмет изучения.

– Все равно не понимаю.

– Вижу, – заулыбался рыжий. – Но яснее растолковать не могу.

– Это почему же? – спросила Сара. В ее голове до сих пор бурлили, цвели прочитанные сказания о колдунах и странствующих рыцарях. – Может, ты зачарован? И заточен в этот дуб?

Охваченная любопытством, она твердо решила выяснить все, что сумеет, но рыжеволосый искусно, умело перевел разговор в другое русло, и ответа на свои вопросы Сара не получила.

Ночь выдалась дождливой, но к следующему вечеру небо прояснилось. Над Мондримом пухлым колобком золотистого меда нависла луна, звезды сияли так ярко, так близко – казалось, протяни только руку да срывай любую, словно яблоко с ветки. Украдкой покинув спальню в северо-западной башне, Сара двинулась в сад, тише мысли миновала длинные темные коридоры и, наконец, оказалась снаружи.

Она надеялась увидеть волшебство.

Сны – дело одно. Разницу между снами и явью, между волшебным рыжеволосым мальчишкой из ствола дуба и настоящими мальчишками, между фантастическими чарами, устилавшими страницы читаемых книг, точно желуди – землю у дубовых корней, и реальным миром, где волшебство – это карточный фокус или кролик из шляпы циркового иллюзиониста в «Шоу Эда Салливана», Сара понимала прекрасно.

Но в книгах также говорилось, что волшебство пробуждается по ночам, в ответ на зов звезд и луны, крадучись, выбирается из потайных укрытий, и живет, пока на востоке не заалеет рассвет. Рыжеволосый мальчишка снился Саре всякий раз, как она засыпала под его дубом посреди сада. Но что, если он не просто сновидение? Что, если по ночам он выходит из ствола дуба – живой, настоящий, во плоти?

Способ выяснить это имелся только один.

Поле того как Джули ушла домой, Саре сделалось как-то не по себе. Отложив гитару, она принялась наводить в комнате порядок, однако на каждую посвященную уборке минуту приходилось три, в течение коих она просто смотрела в сад за окном.

И думала: «Мне никогда ничего не снится».

Разумеется, правдой это быть не могло. Во всех прочитанных ею книгах об исследованиях сна и сновидений утверждалось, что сны ей сниться должны. Без этого человеку не обойтись. При помощи сновидений подсознание освобождается от накопившегося за день хлама, и в силу сего факта сны снятся каждому. Просто она их не запоминает.

«Но ведь в детстве запоминала же, – думала Сара. – Отчего перестала теперь? И как могла забыть о рыжеволосом мальчишке, жившем в дубовом стволе?»

О Мерлине…

Сумерки за окном спальни застали ее сидящей на полу – руки сложены на подоконнике, подбородок покоится на предплечьях, взгляд устремлен за стекло. Когда снаружи стемнело, она, наконец, встрепенулась, бросила делать вид, будто прибирается, накинула куртку, спустилась вниз и отправилась в сад.

В чащу Мондримского леса.

Избегая расходящихся в стороны тропок, она прошлась по росистой траве, провела ладонями по мокрой листве кустов и нижних веток деревьев. Роса напомнила ей о Григоре Пеневе, старом болгарском художнике, гостившем в Доме, когда она была много младше. Григор знал множество странных историек и причудливых объяснений явлениям природы – совсем как дядя Джейми (оттого-то, наверное, они с Григором и поладили).

– Заплакала е гората, – ответил он, когда Сара спросила, откуда берется роса и для чего она. – Это лес плачет. Вспоминает древних героев, живших под его кровом – героев, волшебников… теперь-то из них никого не осталось. Ни Робина Гуда. Ни Индже-Войводы[80]. Ни Мирдина.

Мирдин. Еще одно имя Мерлина… а еще Сара где-то читала, будто Робин Гуд – на самом деле тоже христианизированный Мерлин, будто англская версия его имени – искаженное саксонское «Роф Брехт Воден», то есть «Светозарная Сила Вотана». Но если вернуться подальше назад, там, в глубине времен, все имена и сказания сплетаются в один клубок. Предания об «историческом» Робине Гуде, как и об «историческом» Мерлине из Приграничья, вобрали в себя многие элементы более древних мифов, которые к тому времени, как были записаны, сделались общими для всего мира в целом. На самом же деле обе легенды повествуют о герое, Весеннем Короле, супруге Майской Королевы – о том, кто, в плаще из юной листвы, в венце из оленьих рогов, во множестве разных прочих обличий являет собой хранителя тайной истины, что кроется в сердце любого леса.

– Но это же европейские герои, – помнится, возразила она Григору. – С чего бы деревьям в нашем лесу о них плакать?

– Все леса на земле – одно целое, – в кои-то веки серьезно объяснил ей Григор. – Все они – эхо, отзвук того, первого леса, породившего Тайну в начале времен.

На самом деле, в то время Сара его не поняла, а вот теперь, по пути к фонтану посреди сада, к самому сердцу Мондримской чащи, где стерег свои тайны древний могучий дуб, начала понимать. Каждый лес, в какой ни войди, в действительности – не один лес, но два. Реальный, видимый, по коему ты идешь, и тот, незримый, что неразрывно связан со всеми другими лесами, невзирая на пространство и время.

Первозданный лес хранится в исторической памяти каждого дерева примерно так же, как мифы хранятся в человеческой памяти – в том самом «коллективном бессознательном», карту коего вычертил Юнг. Общий для всех мифический резонанс таится в глубинах сознания каждого человека. Легенды и мифы, вплетенные в письмена деревьев, люди помнят, не всегда понимая, но с неизменным трепетом. С неизменным благоговением.

Вот отчего друиды дали знакам огамического письма имена деревьев.

И отчего Мерлина часто считают друидом.

И отчего предводители ведьмовских ковенов принимали имя «Робин».

И отчего Зеленый человек носит рога – ведь отростки оленьих рогов подобны ветвям деревьев.

И отчего в древние времена образы божества так часто вешали на дерево. Того же Озириса. И Бальдра. И Диониса. И Христа…

Остановившись в самом сердце Мондримского леса, Сара окинула взглядом старый дуб. За самыми его ветвями, непостижимо близкая, сияла луна. Казалось, воздух наэлектризован, словно перед грозой, однако на небе не было ни облачка.

– Вот теперь я припоминаю, что случилось той ночью, – негромко проговорила Сара.

Выросла Сара невысокой, худой, как щепка, а уж в девять-то лет была вовсе крохой – не углядеть, как говаривал дядя Джейми. При этакой миниатюрности форм ей ничего не стоило беззвучно миновать заросли, сквозь которые взрослый прошел бы лишь с немалым трудом. Так она и поступила.

Курчавая, стриженная под мальчишку, она тенью просочилась сквозь кусты боярышника, окаймлявшие главную дорожку. Неслышно пересекла лужайку, охраняемую мраморным человечком с рожками на лбу (дядя Джейми называл человечка Фавонием[81], но Сара втихомолку считала его Питером Пэном, хотя на картинки из книжки Барри он вовсе не походил). На цыпочках прокралась мимо клумб, заросших хаотической мешаниной самых разных цветов, и обычных, и экзотических. Отсюда до фонтана было рукой подать. Дуб Мерлина возвышался над всем вокруг величаво, как и подобает владыке леса.

И тут Сара услышала голоса.

И, крохотной тенью прячась во тьме, там, куда не достигал свет желтой щекастой луны, подкралась ближе.

– А выбора тут нет и никогда не бывало, – говорил кто-то незнакомый. – Линии наших жизней, подобно лей-линиям[82], проложены прямо, от события к событию. Путь свой ты выбрал, теперь уж с дороги не свернуть.

Говорящего Сара не видела, но голос незнакомца был звучен, гулок, словно звон огромного колокола. А вот голос ответившего ему Мерлина она узнала немедля.

– Когда я выбирал путь, передо мной не было никаких дорог. Только непроторенная чаща леса, гребни холмов, рябью морской тянувшихся вдаль, да лощины, где были придуманы, а после и сделаны первые эоловы арфы. «Ступай без спешки», – сказала она, когда я вошел в Лес. Я полагал, идти не спеша – значит, идти спокойно, с оглядкой, а вовсе не уходить в царство эльфов и фей. Полагал, будто дуб, что стережет Приграничье, попросту отмечает собою рубеж, и даже не думал, что он окажется дверью.

– Всякое знание есть дверь, – возразил незнакомец. – И ты это знал.

– В теории, – буркнул Мерлин.

– Одним словом, нос ты туда сунул.

– Для этого я и родился на свет. Такова была уготованная мне роль.

– Но ведь, сыграв свою роль, – напомнил незнакомец, – ты на том не остановился.

– Любопытство – в моей природе, Отец. За то я и был выбран из всех остальных.

Тут оба надолго умолкли. У Сары отчаянно зачесался нос, но поднять руку и потереть его она не осмелилась. Все мысли ее были заняты стараниями осмыслить подслушанный разговор.

Как же все это понять? Судя по сказанному, ее Мерлин – вправду тот самый Мерлин из древних преданий. Но если так, почему же он выглядит, словно ее одногодок? Почему он вообще еще жив? Живет в стволе дуба, в саду дяди Джейми, с отцом разговаривает…

– Я очень устал, Отец, – нарушил молчание Мерлин. – И спор этот длится давным-давно. Зимы слишком коротки. Только-только уйдешь в сновидения – глядь, а уже весна. Мне нужно отдохнуть подольше. Я это заслужил. Меня зовут Летние Звезды.

– Но любовь не пускает, – сказал незнакомец.

– Дуб не пускает, а не любовь. Я ведь не знал, что она – дерево.

– Знал. Но предпочел игнорировать эти знания – ведь тебе непременно нужно разгадать все до конца. Ведь мудрости Лосося, съевшего девять лесных орехов с девяти священных деревьев, тебе мало. Тебе же во что бы то ни стало нужно отведать плод каждого дерева самому!

– Я понял свою ошибку, Отец, – сказал Мерлин. – Довольно. Освободи меня.

– Не могу. Освободить тебя может только любовь.

Мерлин устало вздохнул.

– Меня невозможно найти, меня невозможно увидеть. Да, обо мне помнят, но в рыцарских романах все так перепутано, что человека за этими сказками не разглядеть никому. Кто же, скажи, меня полюбит?

Раздвинув ветви кустов, за которыми пряталась, Сара ступила на озаренную лунным лучом траву.

– Я… – начала она, да тут же и осеклась.

Рыжеволосого мальчишки у дуба не оказалось. Под деревом стоял древний старик с глазами ее рыжего друга, а рядом – олень. Повернув к Саре увенчанную рогами голову, олень устремил на нее взгляд, под которым спина вмиг покрылась гусиной кожей. Долго смотрел олень ей в глаза, а затем развернулся, сверкнул рыжим боком в лунном луче и канул во тьму.

Дрожа с головы до ног, Сара прижала локти к бокам, обхватила ладонями плечи, но унять озноб не смогла.

Олень…

Это же невозможно! Да, сад всегда казался ей странным, куда просторнее отведенного под него участка земли, однако живущего в нем оленя Сара бы непременно заметила. Хотя… а как же насчет мальчишки, по ночам превращающегося в старика? Мальчишки, который взаправду, на самом деле живет в стволе дуба?

– Сара, – окликнул ее старик.

То был голос Мерлина. И взгляд Мерлина. Ее Мерлина, обернувшегося стариком.

– Ты… ты такой старый, – пролепетала Сара.

– Старше, чем ты можешь вообразить.

– Но…

– А к тебе я пришел, рассудив, что ты, весьма вероятно, будешь этому рада.

– Э-э…

– Скажи, ты всерьез говорила? – спросил Мерлин.

И тут Саре разом вспомнилось все. Сотня дней теплой сердечной дружбы. Бессчетные часы, проведенные в играх и тихих беседах. И, конечно, покой, пришедший на смену ночным страхам. Если ответить «да», Мерлин уйдет. Уйдет, и она потеряет друга. А ночные страхи… кто же тогда отгонит кошмары прочь? Ведь помочь ей сумел только он. Ни дяде Джейми, ни любому другому из жителей Дома это не удалось, как они ни старались.

– Ты ведь уйдешь… правда? – спросила Сара.

Мерлин неспешно, по-стариковски кивнул, но взгляд его оставался юным. Юным, и в то же время древним, мудрым… и в то же время дурашливым, озорным взглядом ее рыжего друга.

– Да, я уйду, – отвечал он. – И ты меня даже не вспомнишь.

– Нет, я тебя не забуду, – горячо запротестовала Сара. – Никогда не забуду!

– У тебя не будет выбора, – пояснил Мерлин. – Когда я уйду, твоя память обо мне тоже уйдет со мною.

– Уйдет… навсегда?

Это ведь еще хуже, чем потерять друга! Это… как будто друг вообще никогда не существовал!

– Навсегда, – подтвердил Мерлин. – Вот если только… – голос его затих, взгляд обратился внутрь.

– Если только что? – спросила Сара.

– Я могу попытаться отправить ее назад, к тебе, когда достигну другого берега.

Сара озадаченно заморгала.

– О чем ты? Какого «другого берега»?

– Страна Летних Звезд лежит за рекой, вдоль коей пролегает рубеж между былым и сущим. Путь туда долог. Порой занимает не одну жизнь.

Оба умолкли. Сара во все глаза глядела на старика, которым сделался ее друг, а Мерлин с нежностью смотрел на нее. В его взгляде не чувствовалось ни требований, ни просьб – одно только сожаление. Печаль перед разлукой. Привязанность, не претендующая ни на что в ответ.

Подступив ближе, Сара на миг замешкалась и обняла его.

– Я вправду люблю тебя, Мерлин, – сказала она. – И потому соврать, будто нет, не могу.

Мерлин обнял ее, коснулся сухими губами лба.

– Ступай без спешки. Но остерегись вникать в суть деревьев – сказал он.

Сказал, и с этим исчез. Только что обнимал ее, а теперь… Бессильно опустив повисшие в воздухе руки, Сара склонила голову под гнетом жуткой печали. Грудь будто сжало в тисках, к горлу подступил тугой, скользкий комок, колени обмякли, из глаз ручьем хлынули слезы.

Казалось, боль этой утраты останется с ней навсегда.

Но нет, наутро она проснулась в своей кровати, в северо-западной башне. Пробудилась от долгого, без сновидений, сна. Ясноглазая, улыбающаяся. Даже не подозревающая, что память о Мерлине исчезла из ее жизни без следа.

Но вместе с нею ушли и ночные страхи.

Повзрослевшая, не совсем еще взрослая, однако понимающая ту давнюю историю много лучше, Сара пощупала мокрый от росы лист и подняла взгляд к ветвям древнего дуба.

«Могло ли все это произойти на самом деле?» – подумалось ей.

Наэлектризованность воздуха, которую она чувствовала, подходя к дубу, исчезла, как не бывало. Тревожное предчувствие назревающих перемен унялось, оставив Сару наедине со склонившейся чуточку ниже луной, по-прежнему яркими звездами и безмолвием сада. Разумеется, все это было насквозь пронизано волшебством, но волшебством природным, не сверхъестественным.

Вздохнув, Сара поддела ногой осенний сор, толстым слоем укрывший землю у основания древнего дуба. Широкие, хрупкие побуревшие листья… и желуди. Сотни желудей. Вскоре садовник Фред соберет их и отправит в яму с компостом – по крайней мере те, что не попрячут по дуплам, на зиму, серые белки. Припав на колено, Сара зачерпнула горсть желудей и накренила ладонь.

Желуди медленно, по одному, посыпались наземь. Один оказался немножко непохожим на остальные, и Сара снова подобрала его. Небольшой, темно-коричневый, напоминающий формой яйцо, он здорово выделялся среди удлиненных, увенчанных шляпками желудей. Поднеся находку поближе к глазам, Сара даже в свете луны смогла разглядеть, что это.

Лесной орех.

Мудрость Лосося, заключенная в семени дерева.

Что это? Память, вернувшаяся из страны, где вечно сияют Летние Звезды, или всего лишь сон в чаще Мондримского леса? Маленькой Сара думала, будто деревьям здесь снится, что они люди…

Улыбнувшись, она спрятала орех в карман и без спешки двинулась назад, к Дому.

Калипсо в Берлине[83]

Элизабет Хэнд

Ушел он вчера, рано утром. Я знала, что он пробудет здесь только вот эти семь дней, и вчера они – раз! – истекли.

Всю ночь бушевала гроза, но к тому времени, как я спустилась вниз, подбросить в печь дров, грозу унесло, сдуло к морю. Еще не рассвело, сквозь щели в стенах сочился внутрь студеный октябрьский воздух, за окном порхали красные с желтым листья. Выйдя на двор, я набрала их целую горсть, уткнулась в них, холодные, мокрые, носом.

На той стороне острова визгливо затявкал койот. В крик петуха Пендлтонов вплелся собачий лай. Вернувшись в дом, я села и устремила взгляд в пламя за слюдяным окошком посреди печной дверцы. Наконец вниз спустился Филипп. Едва взглянув на меня, он покачал головой и сказал:

– Нет! Прекрати, я должен ехать!

Я рассмеялась, обернулась, потянулась к его руке.

– Давай без этого, – сказал Филипп, поспешно отступив назад.

Как же его передернуло… Нет, я никогда не удерживала его у себя против воли. Одиссей, уходя, держался недоверчиво, так и сверлил меня обвиняющим взглядом. Говорят, он плакал в разлуке с женой и сыном, однако семь лет каждую ночь спал со мной рядом, и я не видела на его лице ни слезинки. Двое сыновей у нас родились. И лицо его вжималось в мое точно так же, как сотни лет спустя – лицо Филиппа, щетинистое, разгоряченное, щеки мои исцарапаны, губы вспухли… А по утрам, просыпаясь, я обнаруживала, что Филипп смотрит на меня, неторопливо оглаживая изгиб моей талии.

– Ни бедер, ни задницы, – как-то раз сказал он. – Сложена, будто мальчишка.

Как ему нравилось, стиснув мои запястья в ладони, раздвинуть мне ноги пошире! Иногда я задумываюсь: каковы с виду их жены? Выше меня? Грудасты, задасты? Сложены, будто женщины?

Калипсо. Имя, означающее «Та, что скрывает». «Пышнокосая нимфа»[84] – так описывает меня Гомер.

Однажды утром Филипп прошелся по моему коттеджу, разглядывая фотографии на книжных полках.

– Твои волосы, – заметил он, показывая мне снимок. – Какими же длинными они были в те времена!

Я только пожала плечами.

– Год назад я остриглась. Видишь, уже отросли.

Да, отросли. До плеч. По-прежнему светло-русы, без единой сединки.

Филипп окинул меня взглядом и поставил фото на место.

– По-моему, хорошо выглядело, – сказал он.

Да, такова уж жизнь нимф: то их преследуют, то покидают. Иногда бегут от них, как, например, от Эхо. Мы превращаемся в деревья, в морских птиц, в пену морскую, в журчащую воду, в шорохи ветра в листве. Мужчины приходят к нам, лежат рядом ночью, обнимают так крепко, что не вздохнуть. Идут в леса и видят нас – то зимородка, то сову в лучах фар, то прохладный ручей, текущий по склону холма. Алкиона, Никтимена, Пейрена, Эхо, Калипсо – вот некоторые из наших имен. Нам нравится (а может, мы просто привыкли считать, будто нравится) жить в одиночестве. Отыскав нас, мужчины говорят, что в жизни не видели никого прекраснее нас. Что никогда не видели женщин столь диких, столь странных, столь первозданных и страстных. Что останутся с нами навеки.

И неизменно уходят.

С Филиппом мы познакомились, когда он опоздал к вылету из Логана. Я приезжала туда по делам, к галерейщикам, представляющим меня в Кембридже, и предложила ему ночлег – в своем номере.

– Знакомых художников у меня почти нет, – сказал он. – Вольные люди, вольные нравы, так?

Рассказ о моем острове его страшно заинтриговал. И в постели он оказался хорош. Ему я представилась Лиссой. После этого мы виделись всякий раз, когда бы он ни приехал на Восточное побережье. Обычно Филипп летал по работе за море, но прибавлял к началу или концу каждой поездки дня два-три, а то и неделю, чтобы побыть со мной. А я прожила на острове… сколько бишь? Уже и не помню.

Во второй приезд я начала его рисовать. Бодрствуя, он никогда не позволял спокойно этим заняться – слишком уж был непоседлив. То вскочит взять книжку с полки, то сварить кофе, то налить еще вина… потому я и взялась рисовать его спящим. После любовных утех он неизменно засыпал мертвым сном, а я тоже могла минутку-другую вздремнуть, но секс придает мне сил, пробуждает тягу к работе.

По-моему, он был совершенен, хоть и не миловиден в общепринятом понимании: темные, небольшие, глубоко посаженные глаза, широкий, чуть кривоватый рот, густые темные волосы, пронизанные сединой… и ни одной морщинки. Последнее просто поражало: слегка за пятьдесят, а время над ним словно бы вовсе не властно, совсем как надо мной, словно бы не коснулась его ни работа на Ближнем Востоке, ни дети, ни жена, ни бывшая жена, ни я. Теперь-то я понимаю: именно это – что обычный человек может быть не просто прекрасным, но цельным – меня и заворожило. Цельности его оставалось лишь позавидовать: ни щелки, ни трещинки, позволяющей проникнуть внутрь. Длинные руки, длинные ноги, почти безволосый торс, синева на щеках, если небрит. «Петушок» тоже длинный, слегка изогнутый; на бедре – капелька тягучей влаги…

Так вот, я, точно одержимая, рисовала и писала его семь лет. Конечно, за сотни лет бывали у меня и другие. Любовников у меня хватало, но лишь немногих я рисовала либо писала красками – на стенах и амфорах, на гобеленах и на бумаге, на холсте и на коже. Спустя пару лет очередной любовник надоедал (Одиссей был редким исключением), и я мягко, но непреклонно отправляла его восвояси. Чем старше они становились, тем меньше интересовали меня – сама-то я, разумеется, не старею. Кое-кто добром уходить не желал. Таких я превращала в кузнечиков или в мух-однодневок и бросала в тенета кругопрядов – пауков, следующих за мною повсюду, где я ни поселись.

А вот Филипп не надоедал никогда.

И рисовать его не надоедало тоже. Одно просто-таки убивало: невозможность выставить все это на публику. Филипп так опасался, что может быть узнан – женой, или бывшей, или кем-то из взрослых детей… да хоть коллегами по работе!

А я очень боялась его потерять, и потому держала холсты в чуланчике рядом со студией. Одни альбомы с набросками заняли целую антресоль. Филипп все равно волновался, как бы они не попались кому на глаза, но у меня, кроме него, никто не бывал. Работы мои выставлялись в одной галерее неподалеку от Бостона. Блеклые зимние виды Новой Англии, которую я так люблю, тюлени, скелеты птиц… в основном темпера, а иногда тушь. Подобно всем прочим художникам в нашей части страны, я жила в огромной тени Эндрю Уайета[85], и думала, что портреты Филиппа вполне могут изменить сие обстоятельство. Филипп откровенно боялся того же.

– Не повторилась бы история с портретами этой Хельги[86], – сказал он однажды, вовсе не ободряя меня, но осуждая.

– Ну нет. Это будет история с портретами Калипсо, – поправила его я.

Смысла этих слов он не понял.

Жена Одиссея была ткачихой. Я – тоже. Там, у Гомера, так прямо и сказано. Когда ко мне явился Гермес с Зевсовым приказанием отпустить Одиссея, я сидела в своем домике на берегу острова и ткала узорные туники для Одиссея и сыновей. Мальчишки тогда были совсем крохами – одному три, другому пять… А после стоим мы на берегу, смотрим ему вслед, и сыновья дружно бросились в волны следом за его лодкой. Пришлось схватить обоих и держать, что есть сил. Думала, сейчас все втроем и утонем – так отчаянно оба рвались за отцом.

Так скверно, как в тот день, мне не бывало никогда. Даже после ухода Филиппа.

Пенелопа… Да, у нее тоже имелся сын, и ткать она тоже умела, но общего у нас с ней куда больше. Вспомнилось мне, как она каждую ночь распускала сотканное за день, и я вдруг с изумлением поняла, что делаю с портретами Филиппа то же самое. Каждую ночь часами рисую его, спящего, каждый день смотрю на свою работу и вижу: она прекрасна. То были лучшие мои произведения. Возможно, даже великие. И как знать, что могут подумать критики и публика? Моя репутация не столь уж высока, однако вполне достойна. Эти картины вполне могли бы самым коренным образом все изменить.

Однако я понимала, чем это кончится: выставив их, я никогда больше не увижу Филиппа, не услышу его голоса, не почувствую ни запаха его кожи, ни вкуса его губ на губах.

Впрочем, это бы я как-нибудь да пережила. Ужасало другое – мысль о том, что тогда мне его больше не рисовать. Если он уйдет, мое волшебство погибнет, и после я уже ни разу не возьму в руки кисть.

И вот это погубит меня окончательно. Вечная жизнь без способности к творчеству, к созиданию, пожалуй, страшнее смерти. Уж лучше рисовать и писать ночи напролет, а наутро, так сказать, «распускать сотканное», пряча картины в чулан.

Я думал, что жить такой жизнью смогу – жила же ею семь лет.

Но вот он ушел. Грозу унесло в море, палые листья улеглись в озеро. И дом, и мое дыхание, и мои волосы все еще хранили запах Филиппа. Оставшись одна, я подошла к раковине, принялась отскребать ногти от въевшихся в складки вокруг них пигментов, но вдруг меня согнуло вдвое и вырвало прямо на стопку тарелок, не вымытых после вчерашнего ужина.

Пришлось дожидаться, пока не уймется дрожь. Затем я вымыла раковину, перемыла посуду и выжала в слив кучу лимонов, чтоб ликвидировать вонь. А наведя чистоту, отправилась в чулан и долго стояла там, глядя на груду картин.

Семь лет – срок немалый. Сколько холстов, сколько листов плотной бумаги покрыто изображениями его тела, сколько черных блокнотов заполнено его глазами, мужским достоинством, ладонями, губами… Взглянув в угол у окна, я увидела паутину, сотканную черно-желтой аригопой, множество серых нитей, густо припорошенных лапками, крылышками, высосанными досуха тельцами мух, сложила трубочкой губы и беззвучно свистнула. Нити дрогнули, блестящая, точно янтарная бусина, паучиха засеменила к центру тенет, а я вышла из чулана, подсела к компьютеру и забронировала билет на рейс до Берлина.

Филипп очень любил этот город – город, где побывал однажды, давным-давно, когда учился во Флоренции. В Берлине – том еще, разделенном надвое, задолго до падения Стены – он провел месяц и с тех пор туда не возвращался, но часто заводил разговор, как хорошо было бы съездить в Берлин вдвоем.

Паспорт у меня был – я все-таки нимфа, а не какая-нибудь агорафобка. Заказав билет, я связалась по электронной почте с сестрой, Аретузой, живущей на Сицилии. Мы, духи мест, живем там, где мир испускает безмолвные вздохи. Места исчезают – исчезаем и мы.

Исчезаем… но не все, не всегда. Вот и с Аретузой мы периодически переписку поддерживали. Когда-то ей довелось пожить некоторое время на Рейне, кое-какие знакомства в Германии она вполне могла сохранить и в ответном письме обещала поглядеть, чем может мне помочь.

И вправду, вскоре подруга отыскала знакомых, сдающих жилье в субаренду, причем в одном из самых интересных районов – однажды Аретуза там побывала. Жить в городе мне было чуточку боязно. Я ведь связана с островами, с северными озерами и лесами, потому и беспокоилась: не зачахнуть бы от городской жизни, не захворать бы…

Но все же в Берлин поехала. Заплатила вперед за квартиру, упаковала картины с набросками, отправила их багажом, а с собой, в ручную кладь, взяла только небольшой запас материалов и альбомчик для зарисовок, наполовину заполненный портретами Филиппа, предупредила Пендлтонов, что уезжаю, и попросила приглядеть без меня за домом. Машину тоже отогнала к ним.

Затем – первый утренний паром на материк, автобус до Бостона и, наконец, самолет, в легком тумане промчавшийся по взлетной полосе Логана и стремительно взмывший в ледяную синеву неба. Взглянув вниз, я увидела длинное облако, змеем вьющееся над Кейп-Код, и вспомнила о Нефеле, облачной нимфе – о той, из которой Зевс вылепил подобие Геры.

«Отчего им всегда, неизменно хочется превратить нас во что-то иное?» – подумала я и, отвернувшись от иллюминатора, принялась смотреть фильм.

Берлин потряс меня до глубины души. Мы – существа, по природе своей обособленные, замкнутые и увлекающиеся, что тоже чревато опасностью – к примеру, подобно Нарциссу, навек погрузиться в безмолвие, уставившись на собственное отражение в недвижной глади пруда.

Но города могут сбивать нас с толку, лишать сил – настолько, что нимфа может захворать и погибнуть. Конечно, живем мы подолгу, однако отнюдь не бессмертны.

Поэтому квартиру мне Аретуза выбирала с оглядкой. Находилась она в Шенеберге, тихом жилом районе Берлина. Никаких небоскребов. Каштаны роняют на тротуары плоды в твердой броне. Широкие улицы, лоточники, бойко торгующие подсолнухами и корзинами лесных орехов, старинные книжные лавки, магазинчик, торгующий только одними носками, несколько высококлассных картинных галерей. Множество зелени. Простор открытого неба.

– Когда-то здесь жили поэты, – сообщила мне Аретуза из динамика сотового. – Еще до последней большой войны.

Мне выпало жить на улице, застроенной доходными домами вековой давности. В высоком, полутемном фойе пахло трубочным табаком и сдобным печеньем. Сама квартира была выгорожена из другой, куда большей: карманных размеров кухня, две комнатки дверь в дверь, по обе стороны широкого коридора, да крохотная ультрасовременная ванная.

Однако потолки во всех комнатах были высоки, а навощенный паркет блестел, будто бронза. Вдобавок окно комнаты со стороны двора выходило точно на север – идеальное освещение для работы!

В ней-то я и устроила студию. Запаслась красками, картоном, купила небольшой мольберт, в углу, на столике, пристроила ноутбук, на подоконник, под прохладный осенний сквознячок, выставила вазу с яблоками и взялась за дело.

И обнаружила, что писать не могу.

Филипп предупреждал, что так оно и выйдет. Часто шутил: ты-де без меня ничто, только на мне и выезжаешь, а вот уйду я – что будешь делать, а?

Ну что ж, вот он ушел, и все это оказалось правдой. Работа застопорилась наглухо. Час, другой, день, неделя…

И – ничего.

Распахнув настежь створки окна, я уставилась вниз, во двор, на вереницы окон таких же квартир, как моя. Во дворе рос орешник, а под деревьями вытянулись стройные шеренги велосипедов. По небу неслись облака: ветер гнал к морю, на север, грозы, рожденные в дальних краях, и, оборвав с деревьев последние желтые листья, вскружил их вихрем, швырнул ко мне, дрожащей у окна в изъеденном молью свитере.

А еще ветер нес с собой запахи – запахи сосен и моря, скал и сырой шерсти. То был дух севера, дух моего острова – настоящего моего острова, того, что когда-то служил мне домом. Эти запахи пробудили в сердце… нет, не тоску, не ностальгию, но жуткое, беспощадно отчетливое ощущение: дома у меня больше нет. Есть только то, что я творю на холсте и бумаге. Теперь я накрепко связана с собственными же образами.

Библис от безнадежной любви превратилась в источник под каменным дубом. Эхо зачахла, истаяла, став бестелесным голосом. Гамадриады гибнут вместе со своими деревьями.

Что же станет со мной?

Поразмыслив, я решила пойти прогуляться.

Берлин – город очень зеленый. Филипп об этом ни словом не поминал. Рассказывал только о войнах, о нацистах, о бомбежках да о Стене. Пройдя по Эберштрассе до станции S-Bahn[87], я доехала до восточной части города, до университета, а там устроилась в кафе под железнодорожной эстакадой, перекусить жареными анчоусами и мягким белым сыром. Над головой то и дело с грохотом проносились поезда. В стене за моей спиной зияли пулевые пробоины. Если бы это здание находилось на западной стороне, его бы давно отремонтировали или снесли. Восточным властям для этого вечно не хватало денег. На ощупь дыры от пуль казались горячими, ноздри защекотали едва уловимые запахи крови и жженой дубленой кожи. Покончив с ленчем, я подняла с мостовой отвалившийся от стены осколок камня, сунула его в карман, к горстке подобранных по пути каштанов, и двинулась дальше.

Вскоре из-за туч выглянуло солнце. Хотя нет, это – почти наверняка воспоминания о каком-то из других дней. Листья с лип облетели, и все же деревья выглядели великолепно. Люди вокруг вели себя сдержанно, беседовали негромко, но с виду радовались жизни, подобно всем людям во все времена.

Я начала брать с собой на прогулки блокнот. Устраивалась в кафе или в парке и рисовала. Обнаружив, что вполне могу рисовать Филиппа по памяти, отважилась взяться и за другие предметы – липы, уродливые постройки в стиле модерн, словно расталкивающие локтями террасы домов постарше, не разрушенных бомбами. Повсюду бросались в глаза фонтаны – пустые, пересохшие: в восточной части города, опять-таки, недоставало денег на их ремонт либо на водоснабжение. Возвышавшиеся над ними бронзовые нереиды и Нептуны побелели от птичьего помета, у пустых чаш по-прежнему, провожая взглядом кружащие в воздухе листья и обрывки газет, сидели влюбленные, а голуби что-то клевали с земли у их ног. Все это казалось прекрасным, незнакомым, и, как ни странно, воодушевляло.

Спустя пару недель мне позвонил Филипп. На его электронные письма я не отвечала, но, когда зазвонил телефон, решила откликнуться.

– Так ты в Берлине? – обрадованно, но без малейшего удивления переспросил он. – Ну, а я хотел тебе сообщить, что опять уезжаю, и на этот раз надолго. В Дамаск. А перед поездкой выкрою пару деньков и загляну к тебе.

Назвал дату и время прилета и дал отбой.

Что я почувствовала? Желание, приятное оживление, радость… а еще – страх. Я ведь только-только снова начала рисовать. Только-только поверила, что и вправду могу работать, творить без него.

А если он снова окажется рядом?

Я отправилась в спальню. Здесь, на кровати, аккуратно свернутое, лежало еще кое-что, прихваченное с собою из дому, – свитер Филиппа. Старый, в твидовую «ёлочку» бордово-коричнево-желтых тонов шерстяной свитер с дырками, прогрызенными на спине мышами, свившими в нем гнездо. Филипп давным-давно хотел выбросить «эту тряпку», но я решила ее сохранить. От свитера все еще пахло Филиппом, и здесь, в шенебергской квартирке, я спала в нем, хотя шерсть ощутимо колола голое тело. Подняв свитер, я уткнулась в него лицом, вдохнула запах Филиппова пота, волос, кожи, села на кровать, поправила лампу так, чтобы свет падал прямо на рукоделье, и начала медленно, петля за петлей, распускать вязание.

Времени на это ушло немало – может, не меньше часа. Я очень старалась не повредить ветхой пряжи, старательно соединяла оборванные нити. В конце концов у меня получилось шесть-семь клубков шерсти – вполне достаточно, чтоб связать новый. Все магазины к этому часу уже закрылись, но наутро я первым делом отправилась в магазинчик, торговавший исключительно носками, и на ломаном немецком спросила, где здесь продаются вязальные принадлежности, а для верности показала женщине за прилавком прихваченный с собою клубок. Та рассмеялась, указала наружу и написала мне адрес – недалеко, всего в паре кварталов. В ответ я поблагодарила ее, купила несколько пар толстых шерстяных носок в разноцветных ромбиках и двинулась дальше.

Нужный магазин отыскался без труда. Вязать я умею, хотя давненько этим не занималась. В альбоме исландских орнаментов я нашла узор по душе. Купила альбом, купила специальные «круговые» спицы для вязки свитеров, купила лишний клубок пряжи: уж очень понравился оттенок, напоминавший синиль, чуть светлее индиго, прекрасно подходящий для фона, и со всем этим вернулась домой.

До приезда Филиппа оставалось чуть меньше недели. Я была слишком взвинчена, чтоб рисовать, но продолжала гулять каждый день, осваивая потайные, неприметные уголки города. Крохотные, всеми забытые парки вряд ли просторнее заднего двора, где из кустов выглядывали крупные, точно собаки, европейские лисы. Персидский ресторанчик невдалеке от моего дома, насквозь пропахший кориандром и жареным чесноком, чем живо напоминал мой остров – тот, давний-давний. Узкий, будто тайный приток Шпрее, канал, где я увидела зимородка, нырявшего в воду с прибрежной ивы. С собой я неизменно брала заплечную кожаную сумку, в которой обычно лежали блокноты для зарисовок, угольные карандаши и акварель. Писать акварелью я давно хотела попробовать.

Однако теперь в сумке хранилось также вязание – клубки пряжи, альбом с орнаментами и начатый свитер. Обнаружив, что не могу взяться за кисть или карандаш, я вынимала свитер и принималась за него. Вязание – работа размеренная, неторопливая, успокаивающая. А однажды ночью, вернувшись к себе, я шарила в ящиках письменного стола, пока не нашла еще кое-что, прихваченное с собой из дому, – конверт, вложенный в один из блокнотов.

В конверте хранилась прядка волос, срезанных с головы Филиппа во сне. Спрятав конверт в надежное место, я по одному извлекала из него волоски и в течение следующей пары дней ввязывала их в свитер. Время от времени выщипывала один из собственных волосков – куда длиннее, тоньше, пепельно-золотистых – и ввязывала в орнамент его.

Разумеется, и его темные кудри, и мои прямые, светлые волосы были полностью спрятаны, совершенно невидимы в пряже.

Работа подошла к концу в то самое утро, когда приехал Филипп. Как же я была рада видеть его! Из аэропорта он примчал на такси. К его приезду я сварила кофе. Рухнули мы в постель, а после я преподнесла ему свитер.

– Вот, – говорю. – Связала тебе кое-что.

Обнаженный, Филипп уселся на край кровати и озадаченно заморгал.

– Это мне?

– Попробуй, примерь, Хочу взглянуть, подойдет ли.

Пожав плечами, Филипп натянул свитер на голое тело.

– Ну как, впору? – спросила я. – Вязать-то пришлось наугад.

– Похоже, да.

Разгладив толстую, золотисто-багряную с крапинками синили, октябрьских оттенков шерсть, он дернул за нитку, выбившуюся из вязки у подола.

– Ну вот, – вздохнула я, сдвинув брови. – Ничего, сейчас поправлю.

– Прекрасный свитер. Спасибо. Я и не знал, что ты умеешь вязать.

Я спрятала кончик нити и одернула свитер, проверяя, как он сидит на широких плечах Филиппа.

– Впору! – с радостным смехом воскликнула я. – Сидит, как влитой! Удобно?

– Ага. Просто прекрасно.

Сняв обновку, Филипп оделся полностью: белая футболка, рубаха синей фланели и, наконец, свитер.

– А ведь когда-то у меня был похожий, верно?

– Был, – подтвердила я. – Идем. Я проголодалась.

Рука об руку отправились мы в тот самый персидский ресторанчик, отведали курицы, тушенной в гранатовом соусе с толченым грецким орехом, запили все это вином цвета бычьей крови. А после, по дороге домой, неспешно шагая мимо закрытых магазинов, приостановились у витрины с несколькими картинами: одна из располагавшихся неподалеку галерей устраивала выставку работ немецкой художницы из молодых, о которой мне доводилось читать.

– А ты думаешь здесь выставляться? – спросил Филипп. – То есть не в этой галерее – в Берлине вообще?

– Не знаю. На самом деле, я не слишком об этом задумывалась.

Сказать по правде, до этой самой минуты о выставках я не задумывалась вовсе.

– Но… да, вполне возможно, и выставлюсь. Если Анна сумеет все организовать.

Анна владела собственной галереей в Кембридже.

Продолжать разговор Филипп не стал, и мы направились к дому. Однако, вернувшись в мою квартиру, он принялся оглядывать все вокруг. Заглянул в мою студию, пригляделся к начатому холсту на мольберте, к набросанным вчерне контурам обнаженного дерева, строительных лесов, пустой чаши фонтана…

– Непохоже на прежние, – заметил он, осмотрев все углы, и, ничего больше не обнаружив, с облегчением перевел дух.

Другие картины – те, что я рисовала с него, – еще не прибыли. Сам он о них ни словом не заикнулся, вот я и не сказала, что они едут в Берлин малой скоростью.

Мы снова отправились в спальню. После он крепко уснул, а я включила небольшую прикроватную лампу, направив свет так, чтобы не разбудить Филиппа, и принялась разглядывать его, спящего. Нет, за карандаш с бумагой браться даже не подумала, просто смотрела. Смотрела на мерно вздымающуюся грудь, и на заметно поседевшую после той, прошлой встречи щетину, и на густые черные ресницы, окаймлявшие смеженные веки, и на чуть кривоватые губы… Я понимала: скоро он от меня уйдет. Уйдет, и уж на этот-то раз не вернется.

Изменилось бы что-нибудь, если бы он в эту минуту проснулся и увидел меня, если б хотя бы раз увидел меня вот так наблюдавшей за ним? Интересно, остался бы он после этого прежним? Осталась бы прежней я?

Долго смотрела я на него. Смотрела, раздумывала, и, наконец, устроилась рядом, свернулась клубком и тоже уснула.

Наутро, позавтракав, мы отправились бродить по городу, точно туристы. Не видевший Берлина многие годы, Филипп удивлялся всему вокруг. И мрачному запустению Александерплац, где кроме дюжины подростков с неоново-яркими ирокезами, с кудлатыми дворняжками на поводках, сидевших вокруг пустой чаши фонтана, не оказалось ни души; и строительным кранам повсюду, куда ни взгляни; и толпам американцев с японцами у Бранденбургских ворот; и поразительно изящным граффити, украшавшим камни мостов через Шпрее, словно сам город, едва пробудившись от сна, поспешил записать на них свои грезы…

– Похоже, тебе здесь хорошо, – сказал он, с улыбкой потянувшись к моим волосам.

– Мне и вправду здесь хорошо, – подтвердила я. – Не идеальное место, но все же…

– Но все же вполне для тебя подходящее. Пожалуй, сюда я еще вернусь.

С этим он на время умолк, а после продолжил:

– Только не будет меня довольно долго. Поездка в Дамаск – два месяца. Потом ко мне присоединится Дебора, и мы с ней отправимся попутешествовать. Давно замышляли, да все не складывалось. А теперь она уже и домик нам подыскала – какую-то виллу в Монтеварки.

Поддевая ногами опавшие листья, мы шли по дорожке, ведущей в сторону Груневальда, обширного древнего леса в западной части города. Я часто гуляла там в одиночестве. В лесу водились дикие звери – кабаны и лисы, имелись озера, а под землей – даже пещеры, не известные никому. Немало берлинских деревьев погубили бомбардировки, многие древние исполины погибли после падения Стены, сметенные последовавшей за ним волной нового строительства и новых потоков транспорта, однако на месте погибших тянулась ввысь молодая поросль, а некоторые из уцелевших «стариков» просто-таки процветали. Груневальд и вовсе переживал взрыв буйного, хаотичного, неудержимого роста: сплошная стена черных стволов, толстый ковер палой листвы на земле, непроходимые заросли колючих кустов… А еще я не раз находила здесь полуобглоданные тельца кошек, некрупных собак и тех самых, таких симпатичных на вид, рыжих белочек с кисточками на ушах, не говоря уж о порожних пивных бутылках и огражденных камнями кострищах. Со всех сторон слышен шум машин, гуденье подъемных кранов, но стоит хоть чуточку углубиться в лес – и все эти звуки тут же смолкают… Вот эти места, глушь Груневальда, мне давно хотелось нарисовать, только я еще не решила, где именно и каким образом.

День выдался свежим, но не холодным. С неба на землю сквозь паутину голых ветвей сочился неяркий солнечный свет.

– Устал я, – зевнув, сказал Филипп. Связанный мною свитер пестрел на его груди под твидовым пиджаком. – Смена часовых поясов… Давай остановимся на минутку?

Скамеек или хотя бы больших валунов поблизости не оказалось – только укрытая палой листвой земля, несколько лиственниц да множество буков. Бросив на землю сумку с альбомом и акварелью, я огляделась вокруг. Под одним из буков – старым, самым большим – обнаружилась ямка, углубление, где мы как раз могли бы поместиться вдвоем, бок о бок. Впадину, точно вода в горсти, заполняли опавшие листья – нежные, мягкие, будто салфетка, такие тонкие, что, взглянув сквозь один против солнца, я смогла различить за сплетеньем прожилок деревья и даже лицо Филиппа.

Земля была совершенно суха. Мы улеглись во впадину, плечом к плечу. Спустя пару минут Филипп повернулся набок и потянул меня к себе. Снизу, из-под листвы, веяло сладковатым духом буковых орешков. Освободив Филиппа от пиджака, я запустила руки под его свитер, на миг, пока он сдергивал с меня джинсы, припала к его губам. Стянутый с плеч, свитер повис на его шее вроде пышного воротника или шарфа-снуда. В воздухе, несмотря на солнце, веяло зябкой прохладой. В волосах Филиппа запутались листья, в мою оголенную спину, заставив ахнуть от боли, вонзилась сухая ветка. Его глаза были закрыты, однако мои-то видели все – и песчинки, и клок зеленого мха на его щеке, и крохотную зеленую цикадку с золотистыми фасетчатыми глазами, присевшую на его веко, потершую передние лапки одна о другую, и взвившуюся ввысь, к солнцу – словом, все то, чего мужчины никогда не замечают. Кончив, он не издал ни звука – лишь тяжко дышал, уткнувшись носом в мою грудь. Я прикрыла его глаза ладонью, и вскоре Филипп, отвернувшись, уснул.

Посидев молча, поискав взглядом улетевшую цикадку, я натянула и застегнула джинсы, вытряхнула листву из волос, сковырнула с рубашки скорлупку букового орешка, а приведя себя в божеский вид, отбросила в кусты Филиппов пиджак и придвинулась ближе к нему. Его фланелевая рубашка задралась кверху, обнажая живот. Склонив голову, я припала губами к нежной коже ниже пупка – теплой, на вкус отдающей солоноватым потом, мужским семенем и папоротником-орляком. Припала, на миг замерла и поднялась.

Тишину леса нарушало только негромкое жужжание. Собранный складками свитер обмяк, обвивая Филиппову шею. Ощупав подол, я отыскала кончик выбившейся из вязки нити, потянула, легко развязала на честном слове державшийся узелок, и медленно, осторожно, не будя спящего, начала распускать петли. Лишь под конец, когда от свитера остался один только ворот, одна только золотисто-багряная с просинью полоска на горле, Филипп встрепенулся, но я прошептала его имя, и дрогнувшие было веки вновь замерли.

Поднявшись на ноги, я поднесла к лицу охапку теплой, пушистой пряжи. Глубокий вдох…

Пряжа пахла Филиппом сильнее, чем его собственное тело. Отыскав кончик нити, я встала над ним, уронила нить ему на грудь и начала вытравливать ее, мало-помалу, словно рыбак – лесу, укрывая Филиппа пряжей с головы до ног. Над ухом негромко зудели слетевшиеся цикадки.

И вот дело кончено. Порыв ветра бросил на груду пряжи и наших волос горсть желтых листьев, а я потянулась за сумкой. Цикадки последовали за мной. Я раздраженно отмахнулась, и они отпрянули прочь, повисли над неглубокой лужицей, заполнившей впадинку под буковым деревом. Нет, сознательно я о воде даже не помышляла, однако вода явилась ко мне сама. Может быть, виной тому память о море за окном, у которого я столько ночей напролет рисовала Филиппа, а может быть, попросту воспоминания о зеленых волнах, синем небе и серых скалах моего давнего-давнего острова.

Впрочем, крохотное, недвижное озерцо за моею спиной было вовсе не зеленым – темно-коричневым, плюс пара-другая серо-белых мазков там, где водная гладь отразила небо, да еще несколько желтых листьев. Вынув из сумки карандаши, акварель и альбом, я уложила на дно аккуратно свернутый пиджак Филиппа и остальную его одежду, наполнила стальной стаканчик для мытья кистей водой из лужицы, устроилась под деревом и начала рисовать.

Эта работа ничуть не походила на прежние. Широкие, размашистые мазки золотистого и коричневого подчеркнуты черными карандашными линиями, край плотной бумаги обрызган багрянцем… Опустившиеся на воду листья подрагивали в такт легкой ряби, поднятой ветерком, и ухватить их игру оказалось нелегко: я ведь только осваивала акварель. Потревожили меня всего раз – супружеская пара с собакой, внезапно появившаяся из-за деревьев со стороны канала.

– Гутен таг[88], – улыбнулась мне хозяйка пса.

Я улыбнулась в ответ, вежливо кивнула, но глаз от работы не оторвала. Нет, хозяев пса я не опасалась: Филиппа ни одному из людей не заметить. А вот пес… Дойдя до лужи, пара приостановилась, и пес их, черная такса, насторожился, потянулся вперед, принюхался и принялся азартно ворошить носом палую листву у кромки воды.

– Штрюббель! – прикрикнул на пса хозяин.

Но пес, даже не взглянув на него, шагнул в лужу и принялся шумно лакать воду. Хозяин дернул поводок и двинулся вперед. Пес, отряхнувшись, вприпрыжку поскакал за ним.

И вот работа завершена. Не бог весть что – я ведь еще не совсем свыклась с «прозрачностью» акварели, с потеками на бумаге – однако вышло очень даже неплохо. Имелось у этой картины одно завораживающее, не дающее покоя свойство: глядя на нее, невозможно было понять, в самом ли деле там, под водой, виднеется чье-то лицо, рот, скрюченные пальцы, или же это всего лишь игра света – так уж изящные желтые листья на воду легли. К тому времени, как я, наконец, собрала принадлежности и уложила их в заметно отяжелевшую из-за одежды Филиппа сумку, поверхность крохотного озерца укрыли длинные тени.

От его вещей я избавилась по дороге домой. Воспользовалась U-Bahn[89] и поехала к дому дальним, кружным путем, сходя то на одной станции, то на другой, оставляя в мусорных урнах где носок, где ботинок, а фланелевую рубаху бросила в Шпрее с моста Обербаумбрюкке. Карманы твидового пиджака оказались пусты. Добравшись до Александерплац, я подошла к полудюжине панков, по-прежнему сидевших у пустой чаши фонтана, и протянула пиджак им.

– Нужен кому-нибудь? – спросила я по-английски.

Меня дружно проигнорировали – все, кроме одного парнишки, постарше прочих, с иссиня-бледной кожей, глазами цвета индиго и застенчивым взглядом.

– Битте[90]…

Наклонившись, потрепав по макушке тощую дворняжку на поводке, он потянулся за пиджаком. Я отдала ему пиджак и двинулась прочь, а на полпути через площадь оглянулась. Панк, оторвав от пиджака рукава, швырнул их в ближайшую урну и надел получившуюся безрукавку поверх футболки. Отвернувшись, я поспешила домой. Подхваченные студеным ветром, опавшие листья кружили над головой, точно клубы густого бурого дыма.

Первые пару месяцев я регулярно читала газеты и заглядывала в интернет: нет ли каких новостей о пропаже Филиппа? Да, несколько коротких заметок ему посвятили, однако его работа была сопряжена с определенного рода опасностями – на их-то счет несчастье и отнесли. К тому же дети Филиппа давно выросли, супруге и без него нищета не грозила, а обо мне, разумеется, никто ничего не знал.

Я рисовала Филиппа всю зиму. Лед укрыл его тело, потрескался, раскрытые глаза и губы окружили созвездия пузырьков. Груневальдские завсегдатаи привыкли к моему мольберту и табурету, начали меня узнавать, но из уважения к увлеченности делом почти не мешали. Глядя на мои работы, люди видели в них только абстрактную живопись, силуэты, которые можно принять и за деревья, и за подъемные краны на фоне неба, да отраженные в луже облака либо тени, едва уловимо, однако зловеще напоминающие скелет человека с опавшей листвой меж выгнутых арками ребер.

Впрочем, чаще всего вокруг не было ни души. Я пробивала покрывший лужу ледок, зачерпывала студеную воду стаканчиком для мытья кистей и, отодвинувшись на три-четыре фута, начинала писать. Порой, сунув в воду руку, щупала мягкую, словно подгнившая дыня, массу, отыскивала в ее недрах холодное скользкое, будто карп, сердце, прислушивалась к мерному, едва различимому пульсу и снова бралась за работу.

К середине зимы морозы прогнали меня из лесу. Дожди и снегопады случались редко, однако холод сделался невыносим. Крохотное озерцо промерзло до дна. Кисти, касаясь плотной бумаги, оставляли на ней ледяные мазки, тушь в рапидографе густела с каждой минутой.

Тогда я начала работать дома, в студии, в компании черно-желтых аригоп, вновь затянувших тенетами углы у окон, и, пустив в дело все, чему научила меня акварель, взялась за другие, бо2льших размеров картины – холст, масло, городские пейзажи с крохотным, застывшим лесным озерцом, лужицей, неявно дающей понять, что зеленое сердце огромного города бьется, как в старину. Вот эти работы оказались просто великолепными. Сделав с них несколько цифровых фото, я отослала снимки Анне, заодно назвала ей пару шенебергских галерей и еще одну, в Кройцберге, а затем отправилась на Сицилию, навестить Аретузу.

На Сицилии я думала провести не более пары недель, однако тепло Средиземноморья, и ароматы оливковых рощ, и летучие рыбы над синими волнами моря соблазнили меня задержаться, а после, с началом весны, заглянуть на Огигию – мой родной островок. Когда я в последний раз навещала родину? Уже и не помню. Припоминаю, что плыла пароходом, причем долго – не час и не два.

Теперь все вышло намного быстрее, а сам островок оказался куда более людным, шумным и грязным. Здесь меня охватила тоска по дому. Нет, не по какому-нибудь острову – по уютной шенебергской квартирке и тихой чаще Груневальда, где остался Филипп. Правду сказать, я надеялась, что жизнь на Сицилии отвлечет, пробудит в сердце желание писать морские виды, белый, как кости, песок и скалы Огигии… но нет, не тут-то было. Куда ни взгляни, магнитная стрелка сердца неуклонно указывала на Филиппа. Вдыхая просоленный морем воздух над скалами, я чуяла его – его дыхание, аромат вечнозеленой хвои у неглубокой воды, запах листьев, запутавшихся в его волосах…

Одним словом, пришлось мне вернуться в Берлин. Ноутбук я нарочно с собой не брала, Анну просила не звонить мне во время отсутствия, и по возвращении уселась читать электронную почту. Две из трех галерей заинтересовались моими работами. Не могла бы я составить подборку работ для выставки, которая может состояться ближайшей осенью?

Я заказала рамы для самых свежих холстов. Выбрала лучшие из ню, написанных со спящего Филиппа в Мэне (багаж мне уже месяца три как доставили), и заказала рамы для них. Все это заняло некоторое время, так что на пленэр, в Груневальд, к крохотному озерцу, я вернулась с мольбертом и сумкой только в середине апреля.

Утро в тот день выдалось тихим и теплым, в воздухе пахло свежей травой, пробивавшейся из земли к солнышку. Тротуары заполонили уличные цветочники с корзинами капских ландышей и фиалок. Серые птенцы лебедей что было сил старались угнаться за катером, шедшим по Ландвер-каналу, а взрослые лебеди наперебой, хлопая крыльями, бросались к брошенным за борт хлебным коркам. Капитан катера помахал мне из рубки. Махнув рукою в ответ, я направилась к станции S-Bahn и села на поезд в сторону Груневальда.

В лесу не обнаружилось никого. Над головой простиралось небо – бледно-голубое, чуть зеленоватое, словно лягушечье брюхо. В ветвях буков, едва начинавших покрываться первой весенней листвой, порхали, негромко посвистывали свиристели. Казалось, теплый солнечный луч мягко придерживает за плечи, уговаривая не спешить, не торопиться, и я замедлила шаг. Одна из лиственниц невдалеке от моего озерца пала под натиском зимней бури. Пришлось пробивать себе путь сквозь густую изгородь из валежника и желтых побегов боярышника, обступивших ствол лиственницы со всех сторон. Из-за бурелома веяло сладким ароматом весны и зелени, и, наконец-то выбравшись на прогалину, я увидела, что…

Мое озерцо исчезло, как не бывало: снега выпало слишком мало, чтоб заново наполнить его. Вместо воды над землей колыхалось целое облако, ковер из весенних цветов – золотистых, лазоревых, алых, пурпурных, кораллово-розовых. Анемоны и горицветы, гиацинты и клематисы – все виды ветрениц из моего детства, широко раскрыв желтые глазки, обратили взоры ко мне. Упав на колени, я уткнулась в них носом, перепачкала щеки пыльцой, растерла в пальцах пригоршню узеньких лепестков и заплакала. Заплакала так, точно сердце вот-вот разорвется.

Цветы колыхались на легком ветерке, по их стебелькам, по листьям ползали ранние зеленые цикадки, а там, под цветочным ковром, как и прежде, лежал Филипп. Волосы его отросли, накрепко переплелись с белыми жилками корней анемонов, среди которых нашли приют бледные, полупрозрачные личинки мух и жуков. Глаза под веками, сплошь покрытыми тоненькой сеточкой розовых вен, едва заметно косили из стороны в сторону, зрачки то сужались, то разбухали, словно семя цветка. Он спал и видел сны. Он был прекрасен.

Утерши слезы, я осторожно, стараясь не смять ногами цветов, подобрала брошенную сумку, достала мольберт, краски и кисти и начала рисовать. Рисовать анемоны и горицветы, гиацинты и клематисы, и спящего человека, и черный скелет города, восстающего из руин. День за днем, день за днем, в зной и жару я трудилась, не покладая рук, а после несла акварели домой и переносила увиденное на холсты, пока картины не заняли целую стену. Дома, в студии, я проработала остаток весны, и лето, и первые недели осени, и все это время знала, что однажды мне придется вернуться в Груневальд, к озерцу, собрать уцелевшие ветреницы и выпустить Филиппа на волю.

Однажды… но еще не сейчас.

Неделю назад в галерее на Акациенштрассе состоялось открытие моей выставки. Анна, как всегда, сделала свое дело просто блестяще. На вернисаж собралось множество журналистов и состоятельных покупателей. Главный зал был отведен под мрачные зимние пейзажи и ню, написанные мною за семь лет. Правду сказать, я ожидала, что ню привлекут куда больше внимания… но нет. Во-первых, Филиппа на них никто не узнал. Во-вторых, глядя на эти рисунки и картины сейчас, я вижу всего лишь обнаженного человека, и то же самое видят все остальные. Ничто в них не скрыто, не спрятано, все напоказ, а в этом – в наши-то дни – нет ничего нового.

А вот перед другими картинами, с ветреницами, где тоже был изображен Филипп, но знала об этом одна только я, – вот перед ними зрители собирались толпами.

До сих пор не могу понять, что чувствую, выставляя эти работы напоказ всему свету. В себе я тоже пока не слишком уверена: смена техники, смена материала на тот, с которым еще не совсем освоился, подразумевает долгий, нелегкий путь к желанному совершенству. Не знаю, чего на самом деле стоят мои картины, и, может статься, не узнаю этого никогда. Однако критики… критики находят их откровением, ниспосланным свыше.

Семена[91]

Лиза Л. Ханнетт и Анджела Слэттер

В чем было дело? Смертные так этого и не узнали.

Светлый день потемнел, начались грозы, свод небес загремел, зазвенел под ударами многих копыт, подкованных серебром. Превыше всего на земле сделались до поры громы да молнии. Встревоженные, люди подняли взгляды к небу и увидели там, в вышине, неурочное зрелище: миг – и тучи окрасились золотом, а после – багрянцем, а после – лазурью. Видели все и другое – как сверху градом посыпались огненные шары, по счастью, взрывавшиеся, лопавшиеся, не достигая земли.

Ну, а высоко над землей раскололся надвое радужный мост Биврёст. Один пал мертвым, а в чертогах его рыскал Фенрир, пожирая тела убитых богов и тут же испражняясь ими с тем, чтобы назавтра начать пиршество снова. Следом шла Хель, размышлявшая, что бы еще учинить, но вскоре начавшая забывать, кто она такова. Освобожденные от нужды и ненависти, ледяные великаны растаяли без следа. Огненные великаны, дотла догорев, рассыпались, рухнули наземь золой да углями. Трусы бежали. Великий змей разжал кольца, ослабил хватку и попросту вновь задремал.

В остальном Мидгард остался нетронутым. Рагнарёк нес погибель одним только богам.

Гудрун Эльфвинсдоттир, из «Позабытых саг»

– Эй, коротыш, – осклабившись, фыркает Бьярни Херъюльфссон, завидев пассажира, поднимающегося из корабельного трюма. – Эй, коротыш, что это вы там прячете?

Сощурившись, Бьярни склоняется над люком. В полутьме трюма, среди кип домотканого холста, бочонков меда и связок мехов, сгрудились кучкой четверо – тощие, светловолосые, все при оружии. Дух в трюме тяжел, снизу так густо несет мускусом и волглой шерстью, что задохнуться впору, но вот поди ж ты, бледнокожим воинам все нипочем. Невозмутимые, они заслоняют собой что-то наподобие купола футов этак двух в высоту и фут в обхвате. Непонятная штука надежно укрыта со всех сторон цельным куском промасленной кожи – по кромке вышиты серебром руны, увитые лозами. Четверо воинов, скрестив ноги, сидят вокруг, лицом наружу, острые костяные клинки обнажены, покоятся на коленях. Хладнокровны, держатся начеку, наготове… вот только к чему готовятся-то? Это для Бьярни загадка. Бьярни – купец, не работорговец, и потому ни к переправке за море живых грузов, ни к чудным повадкам тех, кто подолгу сиднем сидит под палубой, не привык.

А между тем чужаки который уж день даже не шелохнутся. Поначалу еще поднимались наверх, облегчиться за борт, или ни с того ни с сего уставиться в небо, точно ища там, в облаках, какие-то тайные знамения. Но после того, как корабль Бьярни трижды встретил в пути восход, после того, как прибрежные скалы скрылись вдали, за кормой, пассажиров почти не видать и не слыхать. Если один появляется на глаза, безбородый чужеземец по имени Снорри покидает свой пост наверху, у трапа, и сменяет его под палубой. Все остальное время этот недомерок только и делает, что шастает по узким ступеням вверх-вниз, еду в трюм таскает, питье горячее, хлопочет, трясется над странной четверкой, точно над малыми детьми: не уследишь – чего доброго, простуду подхватят! Росточком он невелик, а все же, лавируя среди людей и груза, башку-то вынужден пригибать, чтоб шишкой невзначай не короноваться, приложившись макушкой о низкий подволок грузового трюма.

Он-то, Снорри, и говорит за всех, когда нужно, он-то и договаривался с Бьярни о плате и прочих условиях фрахта, он-то и заплатил за проезд затребованные Бьярни три марки. Он-то – один – и втаскивал на борт пожитки всех пятерых. Он-то и шепчет, напевает что-то себе под нос, не умолкая уже который день.

Он-то, вот этот-то самый Снорри, сейчас и взирает на Бьярни с неистовым, пламенным мужеством маленького человека, оберегающего большой секрет.

– Отвечай! – во всю силу гремит голос Бьярни. – Ишь ты, умник пронырливый! Говори, что за озорство вы в брюхе моего корабля прячете?

Но Снорри, глазом не моргнув, поджимает губы.

– Рычи, сколько хочешь, Медведь. Когда я нанимал тебя, уговор был: вопросов не задавать. Сдержишь слово – буду очень тебе благодарен.

Бьярни заливается раскатистым смехом, но, провожая взглядом спешащего вниз, по своим делам, коротышку, чувствует, как спина покрывается гусиной кожей: четыре бледных лица разом поворачиваются к нему, четыре пары глаз сверкают серебром в полутьме. «Предостерегают», – думает капитан, проклиная себя за то, что согласился на эту сделку. Нет, денежки этой пятерки направила в кошелек Бьярни вовсе не жадность. Серебро на снаряжение экспедиций доставалось ему нелегко. В какие только дали Бьярни ради него не плавал! Константинополь, Русь, Фризия, Иония… Киль его кнорра отведал соли многих морей, а честность в торговых делах принесла уважение не одного короля.

Нет, на закат его гонит вовсе не жажда наживы, а долгие зимние ночи да плащ стужи, всей тяжестью легший на плечи дня. Зима опустошит дочиста даже амбары самых прижимистых из хозяев, а моря скоро станут слишком суровы, чтоб торговать. Но он, Бьярни, все подсчитал: еще одно, последнее плаванье к берегам Нортумбрии, и его домочадцы в сытости доживут до самого лета.

С этими мыслями Бьярни оглядывает своих матросов, чьи широкие спины да сильные руки куда больше подходят для сенокоса, чем для возни с такелажем, качает головой, поднимает взгляд к небу. Брешей в рядах гребцов – там, где полагалось сидеть Гутруму с Ситриком – старается не замечать.

Вскоре после того, как они покинули гавань, корабль настиг невиданной силы шторм. Попутный ветер вдруг обернулся встречным, море вскипело, словно самому Нифльхейму вздумалось подняться наверх из бездн потустороннего мира. Небеса почернели средь бела дня, и некоторые после клялись, будто видели меж облаков женщин в шлемах и при оружии, верхом на конях с огненными глазами и дымом из ноздрей. Сам Бьярни ничего подобного не углядел, но он – человек не из суеверных, а, стало быть, нередко оказывается слеп к тому, в чем кто другой не усомнится ни на минуту.

Когда воды наконец-то угомонились, на борту недосчитались двух его племянников, сыновей сестры, унесенных разбушевавшимися волнами. «Неспроста этот шторм, ох, неспроста», – зашептались уцелевшие. И вправду: в тот день давний их друг Ньёрд[92] отвернулся от мореходов. Видать, что-то (а может, и кто-то, как думали многие, косясь в сторону трюмного люка) прогневало бога морской стихии…

«Семь ночей, не больше», – уверял хитрец Снорри, заплатив Бьярни втрое больше, чем заплатил бы кто-то еще. Проезд до самого дальнего берега, какого достигнет корабль, и место в трюме, где никто не потревожит их груза… Простой уговор, соблюсти его – легче легкого. Парус «Стиганди»[93] прочен, кормило верно, крепкий ветер для кнорра – родная стихия, так что однажды Бьярни проделал этот же самый путь за пять оборотов луны. Вот только на сей раз капитан не принял в расчет ни человеческого любопытства, ни странных невзгод, обрушившихся на его голову сразу же после выхода из гавани. Прошедшая ночь унесла с собой еще двух матросов, а нынче, с самого утра, шестого утра плавания (и еще не меньше четырех зорь впереди), кнорр заштилел намертво. Болтается теперь на месте без всякого толку, а корабельный плотник спешит починить мачту, не выдержавшую напора северных ветров. Новый шторм застал Бьярни врасплох на заре – налетел с ревом, откуда не ждали, и так же быстро улегся.

– Это ж сама Ран[94] была со своим неводом, – шушукались самые юные. – Восстала из глубины, жирные плечи морскою травой сплошь увешаны, крутит частые сети над головой, кружит их, точно подкову, прибитую к мачте «Стиганди», чудом всех нас на дно не уволокла!

Бьярни неспешно шагает между скамей, пресекая матросскую болтовню одним своим появлением. Умолкшие, но не утихомирившиеся, люди его сидят прямо, топоры держат под рукой, железные мечи воткнуты в доски палубы у самых ног.

– Молотками поработайте, а не языком! – гаркает он, хотя и сам согревает рукоять кинжала в ладони. – Чем скорее починим нашу ласточку, тем скорее уйдем отсюда подальше!

Но даже после того, как за дело берутся все до единого, поставить мачту, закрепить растяжки, отводы и прочую оснастку удается лишь к вечеру. Под скрип блоков парус вновь поднимается вверх, укрывая квадратной тенью всю палубу до кормы.

– Мы у тебя в долгу, – говорит Бьярни, хлопая Эрленда, корабельного плотника, по плечу.

Едва парус поднят, капитан сам встает у кормила, работает широким веслом, разворачивая кнорр к заходящему солнцу. Но сколько бы он ни старался, нос корабля указывает не на оранжевый горизонт – на мир, сплошь затянутый пепельно-серой завесой.

– Спокойно, ребята. Выше головы. Видали мы туман и похуже.

Голос Бьярни неожиданно тонок. Рангоут скрипит, волны плещут о борт, все звуки приглушены. Но вот над головой раздается гулкий, раскатистый рокот. Железные амулеты на шеях моряков негромко звенят ему в такт, стальные клинки хищно лязгают, соскучившись по вражеской крови. Непроглядный туман сгущается, кружит вихрями, огромные ломти небесного свода с плеском падают в океан, темнеют, отращивают плавники. Твари длиною в два человеческих роста играют в волнах, ныряют, всплывают наверх. «Киты», – думает Бьярни, но в тот же миг замечает и лица, и чешую, и клочья истлевших одежд. И белые зубы, длинные, точно клинок ножа. И когтистые пальцы, тянущиеся к доскам обшивки.

«Нет, не киты».

Жуткие твари кружат вокруг судна. Плавный, завораживающий, ритм их хоровода сбивает кнорр с курса: как ни наваливается Бьярни на кормило, все попусту. Сырой воздух, рвущийся наружу из дыхалец, из разинутых пастей, привлекает внимание мореходов к воде, заставляет отвести взгляды от потемневшего неба. Но вот стена грозовых туч расступается, рассеивается… и рушится вниз градом черных, лоснящихся перьев.

Оглохший от хлопанья множества крыльев, Бьярни не слышит ничего. Ни пенья мечей, покидающих ножны. Ни свиста холодной стали, рассекающей плоть, ни мягких, глухих ударов рухнувших на палубу тел. Ни лязга о шлемы клювов, не дотянувшихся до обветренных лиц. Ни хриплых, пронзительных воплей морских тварей, лезущих из воды на палубу «Стиганди», пятная и без того скользкие от крови доски серой слизью. Ни воя, в то время как острые зубы впиваются в щиколотки, в лодыжки, в бедра. Ни грохота намертво задраенного люка под ударами матросских кулаков – там, внизу, Снорри и его подопечным никакая беда не грозит. Однако глаза Бьярни видят все, что происходит. Прикипевшие к кормилу, руки отчаянно ноют, тоскуя по обтянутой кожей рукояти оружия. Ноги ищут опоры: под тяжестью бьющихся кнорр кренится с борта на борт. А вот в ушах слышен один только звук – частое, будто рябь на воде, хлопанье сотен, тысяч пар птичьих крыльев.

Над головами бондов вихрем кружат сороки, вороны, скворцы. Взвившееся в воздух копье на миг пробивает брешь в птичьих рядах, но едва рука мечущего расстается с древком, крылатое воинство снова смыкает строй, ничуть не убавив в числе. Вместе с птицами кружит и серый туман – а может, это корабль бешено, буйно кружится на месте, тогда как весь прочий мир неподвижен. Судно содрогается, стонет, мачта раскачивается, грозя пустить прахом старания Эрленда. Бьярни мутит так, что вскоре он извергает на палубу все содержимое брюха – такого греха с ним сызмальства не случалось. Вспыхнувшие перед глазами звезды подсказывают, что его занесло незнамо куда. Незнакомые созвездия ведут в неведомые земли. Внезапная ночь тут же сменяется днем, все вокруг розовеет, но не успевает Бьярни глазом моргнуть, как солнце шипит и гаснет, скрывшись в волнах. Однако его люди по-прежнему бьются, как ни быстро тупятся кромки мечей. Морские чудища по-прежнему пируют на трупах павших, не брезгуя и теми, кому только суждено пасть. Птичья стая по-прежнему хлопает крыльями, вихрем кружится над кораблем.

Внезапно в воронку вихря, единственное спокойное местечко посреди этой сверхъестественной бури, ныряет, несется вниз откормленный черный ворон. Закаленный невзгодами, всякого повидавший, капитан кнорра замирает, как пораженный громом, глядя на него снизу вверх. Вот ворон величиною с быка, а вот уже и с дреки[95] – пожалуй, расправив крылья, укроет от кормы до носа драккар на двадцать пять весел по борту. Округлая, точно жена Бьярни в тягости, жуткая птица мечется среди меньших своих собратьев, не сводя красных глаз с решетчатой крышки люка.

Чьей рукой пущено копье, пронзившее череп ужасного ворона? Этого Бьярни не разглядел. Ворон кричит, брызжа в волны кровью пополам с потрохами, а Бьярни пригибается к палубе, уклоняясь от множества когтей и клювов… но ни когтей, ни клювов вокруг больше нет. Миг – и с чистого неба снова сияет солнце, и Бьярни, переводя дух, оглядывается по сторонам.

«Не может быть», – думает он, в то время как ворон грузно падает вниз, прямехонько к его ногам.

Небывалая тварь распростерлась на палубе, уснув вечным сном. Крылья бессильно обмякли, клюв окровавлен, правый глаз повис на жилке, вывалившись из глазницы. Бонды один за другим опускают оружие, переводят дух и подбираются ближе, дивятся на сраженное ими чудовище.

Соленые морские ветры свистят, резвятся среди такелажа. Парус вспухает, туго натягивается, уцелевших окатывает фонтан освежающих брызг. Нос корабля с глухим стуком расталкивает тела, покачивающиеся в волнах, но глянуть за борт, проверить, чьи они, человечьи, или же наоборот, никому даже в голову не приходит. Бой кончен, вокруг пока тихо.

– Снорри Семундарссон! – ревет Бьярни.

Высмотрев среди выживших своего кормчего, капитан, наконец, оставляет вахту. Пальцы никак не желают разжаться, по-прежнему стискивают невидимое кормило. Рассудив, что кинжала для предстоящих дел маловато, он подхватывает секиру одного из погибших и направляется к другому борту. В глазах так и пляшут темные точки. Уют его неверия в сверхъестественное погиб так же верно, как и поверженное ими страшилище. Черную тушу Бьярни обходит с опаской, как будто труп в любой миг может обернуться драугом[96] и снова воспрянуть к жизни.

– Снорри Семундарссон! Что ты такое на нас навлек?!

Топор в два-три взмаха крушит крышку люка, и Бьярни пинком отшвыривает в сторону щепки. Из трюма слышен только негромкий шелест волн, и вдруг к нему прибавляется худо сдерживаемый, исполненный скорби плач. Доносится он… от пассажиров? Нет. Нет, из-под серой промасленной кожи!

Склонившись ниже, Бьярни глядит в глаза Снорри. Во взгляде коротышки – испуг, испуг и понимание. Все внимание его товарищей устремлено на купол, в сторону плача, доносящегося из-под чехла. Все четверо что-то бормочут – негромко, словно бы успокаивая раненое животное, но этот говор Бьярни неизвестен. Казалось бы, звучит знакомо, однако слова ускользают, оборачиваются чем-то иным, едва достигнув его ушей.

Сбежав вниз, Бьярни в несколько прыжков одолевает расстояние от трапа до пассажиров и, прежде чем хоть кто-нибудь из четверых успевает понять, что происходит, твердо, решительно подхватывает их драгоценный груз. Шаг Бьярни тверд, злость придает ему сил. Вытащив непонятную штуку на палубу, он срывает с нее серую кожу задолго до того, как Снорри с товарищами успевают взбежать наверх.

Под кожаным полотнищем – птичья клетка. Сработана из полированного, медвяно-желтого оленьего рога, украшена резьбой, каждый прут обвит серебряной проволокой. Внутри – да не на шестке, на полу, застланном сложенным вчетверо куском золотой парчи – нахохлившись, сжавшись в комок, сидит птица.

И не просто птица, а ворон, как две капли воды похожий на того, что лежит мертвым на палубе, только белый – целиком, до единого перышка, белый. Внушительное создание смотрит на капитана, влажно сверкает серебром глаз, и у Бьярни сжимается сердце. Из раскрытого птичьего клюва рвется наружу нечто вроде печального стона пополам с ревом ярости. Движимый одной только богами дарованной жаждой убийства и разрушения, Бьярни без раздумий заносит над головою секиру.

Однако усталые руки подводят его. Лезвие крушит тонкие роговые прутья, обломки летят во все стороны, серебряная проволока, соприкоснувшись с железом, обращается в дым, но ворон остается цел и невредим. Едва Бьярни поднимает оружие для второго удара, птица выпархивает в прорубленную брешь, а, вырвавшись на волю, начинает неудержимо расти, превращается в нечто… в нечто иное.

От изумления Бьярни ахает, пальцы его разжимаются сами собой, секира с грохотом падает и разбивается вдребезги, точно простая ледышка.

Женщина так бледна, что больно смотреть, да вдобавок сияет глянцем вековечного льда. Ее длинные волосы серебристо-белы, а лицо… Поначалу лицо ее тонко, полупрозрачно, словно фарфоровые чаши из тех, что Бьярни нередко привозит с востока, точеные скулы подчеркнуты голубоватыми бликами, вместо бровей – длинные белые перья, зрачки кружатся водоворотами, сияют то белизной снега, то серебром ртути. Но длится все это лишь краткий миг. Еще мгновение, и женщина обретает плоть, черты ее становятся почти человеческими – разница лишь в их невероятной, безупречной красе. Вдобавок они слегка подрагивают, едва уловимо рябят, как будто что-то мешает женщине сохранять принятый облик. Одета она в длинное, оттенков севера платье и свободную блузу, сверкающую, точно сотканная из капель росы. Грудь ее справа и слева, чуть ниже изящных ключиц, украшают овальные броши в виде крохотных ларчиков, соединенные затейливыми цепочками с третьим украшением, угнездившимся во впадинке меж грудей.

Если два первых украшения – лучшее, что Бьярни только видывал в жизни, то третье невзрачно, бесформенно, словно простой булыжник.

Женщина на голову выше Бьярни, выше любого другого на корабле, выше даже четверых своих спутников. Сбросившие человеческие обличья, они стройны, статны, головы гордо подняты, перья на лицах – словно татуировки воинов, серебристые волосы шевелятся, движутся сами собой, взгляды горды… ну, чисто князья в изгнании!

– Мимнир, – беспомощно лепечет Снорри. – Владычица…

Женщина грозно рычит, и коротышка втягивает голову в плечи.

– Ты подвел меня, висла[97].

Снорри путается в словах, на глазах его слезы.

– Но, повелительница, моя королева… ради благополучия плавания я пожертвовал собственной кровью!

Верно, пожертвовал. Рано поутру, на заре, перед тем, как корабль вышел в море, Снорри встал на колени у борта, что-то негромко пропел и с силой провел ладонью по обросшим ракушками доскам, украсив темное, просоленное морем дерево алым мазком. Все, кто это видел, решили, что мысль хороша, что дар богам моря придется кстати. Еще неделю каждый из выходивших в море почитал долгом рассечь мясистую подушечку у основания ладони и подарить Ньёрду малую толику себя самого.

– Но этого оказалось мало, не так ли?

Лицо женщины странно мерцает в такт речи: вот брови-перья есть, а вот исчезли, как не бывало. В последний раз смерив грозным взглядом Снорри, она поворачивается к убитому ворону, идет к нему. Стоит ей только приблизиться, матросы шарахаются прочь.

Бьярни взирает на все это и потирает ноющую правую руку, будто насквозь пронзенную ледяным клинком. Пробует заговорить, но язык и губы не слушаются. Точно сомнамбула, следует Бьярни за женщиной, а когда та останавливается, приседает на корточки, тянется к грузному телу, капитан замирает в паре шагов позади. Длинные пальцы неторопливо скользят по угольно-черным перьям, нежно гладят грудь мертвой птицы, и все это время женщина негромко, жалобно хнычет, бормочет что-то себе под нос. Кажется, Бьярни улавливает имя – возможно, «Хугин», но как тут скажешь наверняка? Холод, сковавший руку, крадется вверх, охватывает шею, лицо, уши; теперь все звуки словно доносятся откуда-то из дальней дали.

Наконец женщина поднимается, прижимает мертвую птицу к груди, пятная кровью синее платье. Шаг, другой, третий – и, подойдя к борту, она без лишних слов бросает тело в море. Туша покачивается на волнах, пока из нее не выходит весь воздух, и, будто не нужное никому сокровище, идет ко дну.

Женщина поворачивается к Бьярни. Глаза ее темней пережженного вина[98].

– Высади нас на берег.

– Так нету ведь рядом земли, – ответствует Бьярни, едва ворочая языком.

– Взгляни.

Царственным жестом она указывает куда-то за его плечо. Капитан оборачивается к ее четверым спутникам и хнычущему прислужнику, поднимает взгляд и видит за бортом, невдалеке, берег, поросший лесом. Над полосой прибоя носятся из стороны в сторону, ныряют к воде, вьют гнезда в расщелинах прибрежных скал крикливые чайки. Убедившись в ее правоте, капитан кивает матросам, и те живо меняют галс. Попутный ветер, поднявшийся словно бы по приказу, гонит кнорр к суше, точно плавучий мусор. «А ведь, может статься, в этих землях полным-полно богатейших из королей», – думает Бьярни, но сейчас ему – в кои-то веки – не до торговли.

– Якорь готовь! – ревет он, оглядывая линию берега в поисках подходящей для остановки, для высадки пассажиров бухты.

Мимнир провожает взглядом выходящий из бухты кнорр, оставивший на берегу только их шестерых да узлы с их пожитками. Оставить им воды и пищи она не потребовала, а Бьярни ни словом о том не обмолвился.

«Скверно с его стороны», – думает Мимнир.

Кнорр, удаляясь, становится меньше и меньше, и когда, по ее рассуждению, в сердцах мореплавателей забрезжил первый проблеск надежды, Мимнир воздевает руки к небу, заводит песнь.

Странно бесшумная, волна ничуть не тревожит окрестных вод, словно не имеет с морем ничего общего. Бегущая сама по себе, она настигает, переворачивает, в щепки разносит суденышко, отправляя Бьярни со всей его командой на дно морское, следом за черным вороном.

Удовлетворенная, Мимнир кивает. Вдали от железного оружия, от этого клятого сковывающего металла силы ее растут на глазах, стремительным током переполняют все тело. Наконец море успокаивается, и от ладьи, ведомой этими, наделенными душой, остаются одни лишь воспоминания. Повернувшись спиною к воде, Мимнир пронзает своих защитников строгим взглядом.

Один из них, Харкон, почтительно кланяется. Голос его холоден и мелодичен:

– Прости нас, Владычица. Угроз со стороны людей мы не ждали.

– В самом деле, не ждали. Слишком уж были поглощены жалостью к самим себе. Слишком уж озабочены тем, что сожжено и навеки утрачено. Между тем все вы сами решили сопутствовать мне, а раз так, глядите вперед. Глядите вперед, не то – да помогут мне боги – не увидите более ничего.

– Слушаемся, владычица, – откликается Эйдр.

На сей раз кланяются все – даже Снорри, хотя его поклон лишен грации, присущей дивным созданиям, а все движения комически неуклюжи.

– А твой брат, владычица? – хмуря брови, спрашивает Вальдир. – Как он нас отыскал?

– Может быть, Один ему… – предполагает Пер, но умолкает на полуслове, оборванный Мимнир.

– Один мертв.

Оглядевшись, она устремляется к тропке, ведущей наверх, а на ходу, под скрежет прибрежной гальки, негромко бормочет:

– А вот я помирать не намерена. Я не сложу рук, не смирюсь с участью, которой не выбирала.

Да, должно быть, брат-близнец, бросив пост, отправился за ней и сумел ее выследить. А если так, то и другие могут… Впрочем, нет. Их связь с братом может – вернее сказать, мог – чувствовать только один из богов, а теперь этот одноглазый ублюдок мертвее мертвого. Нет, братец пустился за ней потому, что подвержен припадкам бешенства. Разъяренный, он без оглядки ринулся в бой и пал жертвой собственной ярости и безрассудства просто затем, чтоб его смерть навеки стала для сестры тяжким ярмом, навеки камнем повисла на ее шее.

Достигнув вершины утеса, путники видят перед собой обширное ровное плато. Вдали, на горизонте темнеет щетина огромного густого леса, неподалеку, среди бескрайних лугов, в их сторону мчатся к морю, с грохотом рушатся вниз со скалы воды могучей реки. Лозы вдоль берегов унизаны тяжкими, пухлыми гроздьями темно-пурпурного дикого винограда.

Оглядевшись по сторонам, Мимнир кивает.

– Ну что ж, на время сойдет. Выбирать не из чего.

И тут на плато, шумно пыхтя, наконец-то взбирается всеми забытый Снорри. Мимнир с улыбкой устремляет зловещий, загадочный взгляд на него, манит Снорри к себе. Воодушевленный сим жестом, он повинуется.

Мимнир кладет руку ему на плечо. Просияв от счастья, Снорри расправляет плечи и словно бы даже прибавляет в росте. Свободной рукой Мимнир отстегивает от накидки левую брошь в виде ларчика и отпирает хитроумную защелку, удерживающую крышку. Выпущенный, ларчик на миг повисает в воздухе и неторопливо опускается донцем на землю, в гущу зеленой травы. Мимнир, сжав руку, чувствует, как тонки, как хрупки косточки Снорри.

– Ты оставался мне верен, висла. Прими же за то благодарность.

– Владычица…

Подняв голову, Снорри смотрит ей прямо в глаза и не замечает, что ноготь ее указательного пальца прибавил в длине, побелел, сделался тверже кремня, острее ненависти. Не замечает… и почти не чувствует, как ноготь рассекает его горло. Струя крови переполняет крохотный ларчик у их ног.

Мимнир не позволяет телу упасть, пока кровь не вытечет до последней капли, а затем, чуть помедлив, склоняется вперед и что-то шепчет ларчику, хранящему в себе королевство. Ларчик встряхивается, точно пробудившийся от дремы котенок, скачет вверх-вниз, поднатуживается…

Едва из его глубин выскакивает первый предмет – фонтан, все остальное идет как по маслу. Вскоре вокруг появляются уютные дома, колодцы, еще фонтаны, и городские площади, и деревья, гнущиеся под тяжестью невиданных в этих землях плодов, и табуны лошадей, и стада коз, и длинношерстые быки, и хлева, и амбары, и кузница, и скамьи, и булыжные мостовые, и палисадники, и, напоследок, сверкающий в лучах солнца дворец. Земля под ногами дрожит, рокочет, исторгая из недр огромные скалы. Горный хребет возносит все выстроенное кверху, так высоко, что крыши домов того и гляди пронзят небесную синеву. Каменные лозы, стремительно вырастающие из земли, оплетают здания, намертво связывая их с гребнями гор. Вдобавок дома пускают в землю гранитные корни, а башни со шпилями подпирают мраморные контрфорсы, в мгновение ока выросшие прямо из крутых склонов. Мимнир, скрестив руки, оглядывает свое творение, свистит, и горный хребет вместе с венчающим его городом отделяется от континента, отодвигается в море на целую лигу. Не успевает клубящаяся в воздухе пыль осесть, как берега пролива соединяет алебастрово-белый мост. Преломленные хрустальными шарами, украшающими перила, солнечные лучи озаряют его всеми цветами радуги.

– Не то чтоб Биврёст, но сойдет, – заключает Мимнир, подбирая ларчик.

Напрочь выбившийся из сил, крохотный ящичек с трудом переводит дух.

– Еще одно. Последнее, – ободряет его Мимнир.

Ларчик тяжко вздыхает. Мимнир переворачивает его кверху дном, и на ее безупречно гладкую, без единой морщинки ладонь сыплются семена – серебряные, золотые, числом около сотни, величиною не больше маковых зернышек. Легонько подув на них, Мимнир широким взмахом руки разбрасывает семена пред собой.

Пав наземь, семена превращаются в горожан. Миг – и Мимнир обступает толпа парней и девиц, эльфов и фей. Каждый сияет холодной, неземной красотой, каждый кланяется Мимнир в пояс.

Мимнир вновь удовлетворенно кивает.

– Дом, – с царственной, властной улыбкой говорит она. – Пока что наш дом здесь, а там посмотрим.

Тот, Чьими Трудами Мир Сотворен[99]

Низи Шол

Было это почти что в начале всего сущего, только, правду сказать, не в самом начале. Жизнь была хороша, земля жирна и обильна сочной травой. Стада людей не брала никакая хворь, ибо никаких хворей в мире пока еще не появилось. Никто в те времена друг с другом не враждовал, никто никаких зол и обид другим не чинил.

Причиной тому был чудесный буйвол, Тот, Чьими Трудами Мир Сотворен. Когда бы что ни потребовалось, с любыми просьбами шли люди к нему. Нужен, скажем, охотнику большой ассегай, идет он к Тому, Чьими Трудами Мир Сотворен, прислонится к его могучему черному плечу и поет:

– Ах, отец мой, от тебя

Все добро на свете,

От тебя и это

Длинное копье!

Споет так, возьмет ассегай и идет себе на охоту.

Или, скажем, понадобится хозяйке кусок разноцветной ткани, идет она к чудесному буйволу, прислонится к его плечу и поет:

– Ах, отец мой, от тебя

Все добро на свете,

От тебя и эта

Нарядная ткань!

Споет так, возьмет ткань, да тут же ею бедра и обернет.

Так все и шло своим чередом, и до поры Тот, Чьими Трудами Мир Сотворен, думал, будто жизнь хороша, но со временем понял: нет, как-то уж чересчур она хороша.

– Этак люди за дело никогда не возьмутся, – рассудил он. – Конечно, должен я давать им все, чего ни попросят, но не хочу, чтоб они сами себе ничего раздобыть не умели.

Сказал он так и ушел от своего народа.

Остались люди жить сами по себе. Поначалу, конечно, растерялись, но вскоре другие способы добывать нужные вещи нашли. Оказалось, самим делать копья, ткать нарядные ткани да копать железную руду не так уж и трудно.

И таков уж был их обычай – получив нужное, петь:

– Ах, отец мой, от тебя

Все добро на свете!

Вот так и зажили люди с тех пор. Но нашлись среди них лентяи, разобиженные на Того, Чьими Трудами Мир Сотворен: зачем, дескать, нас оставил? Начали они брать что захочется у тех, кто все это сделал, а кто воспротивится – убивать. Так пришли в мир душегубство и воровство, а с ними много других напастей: горе, голод, болезни и так далее.

Снова люди в растерянности: житье их становится хуже и хуже, плодородная земля иссохла, истощилась от человеческих драк, сочные травы втоптаны в кровавую пыль…

И вот один из стариков, помнивших прежние, беззаботные времена, догадался:

– Должно быть, обидели мы отца нашего, Того, Чьими Трудами Мир Сотворен. Он нам давал все, что ни попроси, а мы ему взамен ничего не давали. Стало быть, надо поднести отцу драгоценнейший дар. Увидит он, что мы его любим, и снова житье наладится.

Старик тот, надо заметить, здорово ошибался, но ведь этого никто не знал, и люди ему поверили. Одни рассудили так: если вернуть буйволу часть его подарков, он все напасти да неурядицы назад и заберет. Другие решили, что, получив достаточно щедрый подарок, Тот, Чьими Трудами Мир Сотворен, вернется и снова начнет заботиться обо всех их нуждах.

Долго спорили люди, что ему подарить, и, наконец, порешили: тут менее как одним из сородичей дело не обойдется. Выбрали в дар отцу прекрасную, сильную юную девушку по имени Унтомбинде, одели ее в лучшие ткани, грудь и волосы увешали золотом, а когда все было готово, призадумались: как же теперь отправить подарок Тому, Чьими Трудами Мир Сотворен?

Тогда старик и говорит:

– Нужно убить Унтомбинде. Убейте ее. Иначе ей к отцу нашему, оставившему нас одних, никак не попасть.

И снова старик ошибся, но все ему снова поверили: ведь он же так стар!

Взяли люди все свое оружие, собрались в круг, а Унтомбинде, от страха сама не своя, встала посередине. Шагнули к ней люди, и девушка пала на колени.

– Нет, – кричит, – пощадите меня!

Но люди с оружием сделали еще шаг. Унтомбинде втянула голову в плечи и вдруг почувствовала, будто куда-то вниз опускается. Подняла голову, видит: по самый пояс в землю ушла! Снова она закричала, а люди подступают все ближе и ближе, поднимают повыше оружие – вот-вот ударят. Тут Унтомбинде опять потянуло вниз: миг – и одна голова над землею торчит. Вскрикнула Унтомбинде в последний раз, обрушились на нее смертоносные ножи да дубинки, но ни один из охотников убить Унтомбинде не смог: теперь земля целиком ее поглотила.

И вот едет она на спине огромного буйвола. Едет и понимает: это и есть отец ее, Тот, Чьими Трудами Мир Сотворен. Поначалу вокруг было темным-темно, но мало-помалу в глазах прояснилось. Дорога впереди засверкала, как звезды, деревья и травы по сторонам замерцали неяркой красой, словно луна из-за редких туч.

Вскоре привез ее Тот, Чьими Трудами Мир Сотворен, в свой крааль. Привез и сказал:

– Я о подарках своих людей не просил, но раз уж они так кровожадны, что задумали тебя погубить, останешься ты у меня, женой моей будешь.

Показал он Унтомбинде, где им предстоит спать, и где разбит огород, и многое другое, что их хозяйства да жизни касалось, – в том числе немало чудес.

Было у буйвола три колодца. В одном вода сладка, в другом – солона, в третьем – кисла, как пиво. Всякое дерево, всякий овощ следовало поливать из нужного, не из абы какого колодца, и все это Унтомбинде предстояло запомнить, не говоря уж о песнях, которые нужно петь духам, способствующим обилию урожая.

Еще было у буйвола три очага. В одном огонь красен, в другом – зелен, в третьем же – черен. Приглядывать за очагами тоже должна была Унтомбинде, а ведь для каждого требовалось особое топливо.

– Много дурного случится, если погаснут огни, – сказал ей Тот, Чьими Трудами Мир Сотворен. – А если погаснет черный, нам с тобою конец.

Еще было у буйвола три окна. Одно выходило наружу, в подземный мир. Заглянешь в другое – увидишь, что творится в мире небесном. В третье же, сколько ни гляди, ничего не увидишь: его буйвол постоянно держал занавешенным.

А еще буйвол дал Унтомбинде три горшка. В первом хранилась красного цвета мазь.

– Вот этим, – сказал он, – отполируй мне рога.

Так Унтомбинде и сделала.

Мазь во втором горшке оказалась зеленой.

– А вот этим, – сказал буйвол, – отполируй мне копыта.

Послушалась Унтомбинде, отполировала копыта мужа зеленой мазью.

Третий горшок, куда больше двух первых, был полон черной жидкости.

– А вот с этим вычеши мою шкуру, – сказал буйвол, и снова Унтомбинде сделала, как муж велит.

Так она и зажила с Тем, Чьими Трудами Мир Сотворен. Холила мужа, заботилась о саде и огороде, поддерживала огонь в трех очагах, а покончив с делами, глядела в окна и видела множество необычного. И все было бы просто чудесно, если б не третье окно.

С самого первого дня Унтомбинде думала да гадала, что прячет муж там, за занавеской, и день за днем, день за днем покоя ему не давала. А Тот, Чьими Трудами Мир Сотворен, отказывать людям в просьбах никогда не умел и, наконец, разрешил Унтомбинде убрать с окна занавесь. Взглянула Унтомбинде в третье окно и увидела все, что на земле происходит.

Так получила Унтомбинде, чего добивалась, но радости это ей не прибавило. Даже наоборот. Пусть люди и пытались ее погубить, но не со зла же – разве что от невежества. К тому же жилось им ничуть не лучше, чем раньше, в то время как сама Унтомбинде жила и горя не знала. Смотрела она, смотрела, как страдают сородичи, и сердце ее исполнялось горя.

Чем печальнее ей становилось, тем дольше просиживала она у окна, глядя на все, что нагоняло печаль. И даже выглядывая в другие окна, по-прежнему видела войны да моровые поветрия, свирепствовавшие на земле. И даже занимаясь хозяйством, плакала о бедах сородичей. Сладкие и кислые растения ослабли, зачахли из-за соленых слез, каплющих прямо на них из глаз Унтомбинде, соленые же разрослись, точно сорняки, заполонили весь огород.

А Унтомбинде ничего этого не замечала: все ее мысли были заняты бедствиями, творящимися на земле. Плакала она и над горшками с мазями, отчего мазь в них безвозвратно испортилась. Шерсть мужа поредела, повылезла, рога и копыта потускнели, однако Унтомбинде не замечала и этого, ибо думала только о бедствиях, творящихся на земле.

Но вот однажды Унтомбинде утерла глаза и, к ужасу своему, увидела, что слезы ее почти загасили черный огонь. Опрометью бросилась она его подкормить. Воздух вокруг нее потемнел, тусклый свет подземного мира померк, каждый вдох давался с огромным трудом. Пошарив поблизости, она отыскала кусочек растопки, не вымокший в слезах, бросила ее в тлеющий черный очаг и принялась дуть на угли, как ни трудно ей было дышать. Наконец огонь в очаге ожил, воспрянул, и все опять стало таким же, как раньше. Тут в дом, едва волоча ноги, ввалился муж.

– Что случилось? – спросил он Унтомбинде, набравшись сил, чтобы хоть рот раскрыть, так как сам едва не умер из-за ее недосмотра.

Унтомбинде созналась во всем, и буйвол очень опечалился.

– Дело ясное: место твое не здесь, а на земле, где ты рождена, – сказал он. – Но как отослать тебя назад, к злым соотечественникам? Там тебя непременно убьют. Не заслужили они, чтобы ты жила с ними.

Призадумалась Унтомбинде: как же тут быть? По своим соотечественникам она вправду скучала и очень хотела хоть чем-нибудь им помочь, однако и мужа, Того, Чьими Трудами Мир Сотворен, полюбила всем сердцем. Отошлет он ее снова жить наверху – не видать ей тогда в жизни радости.

Говорили они друг с дружкою, говорили, и спустя много дней отыскали ответ. С тех пор Унтомбинде порой живет на земле, а порой – под землей. Порой странствует по свету одна, а порой ездит на спине огромного черного буйвола. Если вдруг встретите где-нибудь прекрасную, сильную юную девушку верхом на этаком звере, непременно к плечу его прислонитесь и спойте ему за меня:

– Ах, отец мой, от тебя

Все добро на свете,

От тебя и эта

Чудесная сказка!

Теcея и Астерий[100]

Прийя Шарма

– Папа, ты неправильно все рассказываешь.

– Разве?

Тесея поднимает взгляд на мужа и дочь.

– Ну, так сама расскажи, – говорит муж девочке.

– Царь Минос помолился Посейдону, и Посейдон послал ему волшебного быка, только Минос не принес его в жертву, как должен был, а Афродита за это очаровала жену Миноса, заставила ее того быка полюбить.

«Только боги и посылают любовь в наказание», – думает про себя Тесея.

– И родился у быка с царицей сын по имени Минотавр. Настоящее чудище, у-у!

Дочь страшно скалит зубы, скрючивает пальцы, а Тесея тихо радуется: по счастью, девочка еще слишком мала, чтобы вникать в подробности.

– Минотавр был существом с бычьей головой и человеческим телом.

Это сын. Сын старше, спокойнее, переживаний сестренки не разделяет.

– Вот я и говорю! Минос велел Дедалу, своему изобретателю, построить лабиринт и запер в нем Минотавра. А кормил его людьми, которых в жертву из Афин присылали.

– Правда? – удивляется отец.

– Да, и тогда афиняне отправили к нему царевича по имени Тесей, такого красавца, что Ариадна, дочь царя Миноса, дала ему меч, чтобы сразить Минотавра, и клубок нити, чтоб отыскать путь на волю.

Ариадной девочке быть неохота – неинтересно. Изображая Тесея, она пускается вскачь, машет воображаемым мечом.

Тесея обнимает дочь, привлекает к себе.

– Угомонись. Все вы все путаете. Слушайте, и я расскажу вам, что там на самом деле произошло.

Афины. Тесее одиннадцать. Другие дети плещутся на отмели, брызжут друг в дружку водой. Сын рыбака идет за нею вдоль берега… ни на минуту Тесею в покое не оставляет.

– Мать говорит, тебя скоро отправят на Крит, на погибель.

С этими словами он пытается схватить Тесею за руку, помешать ей уйти.

Тесея, увернувшись, бежит к морю, ныряет в набегающую волну, задерживает дыхание и переворачивается, чтобы взглянуть на пенные гребни снизу.

Выходит, то, что она слышала, чистая правда. Не место ей в этом мире. Может, поэтому ей постоянно и кажется, будто она от него в стороне. Настоящее… Кроме настоящего на свете нет ничего. Раз так, нужно ей постараться, чтоб оно не кончалось подольше.

Тесее семнадцать. Держась поодаль от партии плачущих найденышей, она смотрит вперед. На горизонте виднеется Крит – желтый песок, разделивший сплошную синь на море и небо. Корабль, лавируя, подходит к берегу. На пристань, встречать свежее мясо, вышли люди Миноса с самим царем во главе.

Причал так близок, что Тесея прекрасно видит их лица. Все до единого выглядят, точно истекающие слюной псы. Минос и вовсе с первого взгляда как на ладони: улыбка его – что зияющая дыра, вполне способная поглотить ее целиком.

«Алчный ублюдок… весь мир ему подавай!»

Привезенные, шаркая подошвами сандалий, сходят по трапу на пристань. Афинским матросам больно на них смотреть. Матросы с других кораблей замирают, провожая их взглядами.

На пристани их встречает девушка. Облачена она в пурпурный шелк, в мочках ушей и на шее сверкает золото.

– Я – Ариадна, дочь Миноса, царя Крита, – говорит она, целуя в щеку первого из афинян и надевая ему на шею поданный рабыней венок. – Мы благодарны вам. Ваше самопожертвование беспримерно.

Последней к ней подходит Тесея. Ариадна окидывает ее пристальным, оценивающим взглядом. Венок щекочет шею и плечи, а грудь… грудь холодит скользнувший за ворот одежды металл.

– Беги, – шепчет Ариадна, целуя ее. – Беги туда, в лабиринт.

Отступив назад, царская дочь улыбается, играя ямочками на щеках.

– Идемте. Для вас приготовлен пир.

«Безумцы, – думает Тесея, направляясь следом за всеми к пиршественным столам. – Безумцы, все до единого».

Всю свою жизнь Тесея жила, ожидая гибели в руках, в зубах, под копытами Минотавра.

Но вот остальные афиняне принесены в жертву, а чудища не видать. Рядом лишь Минос да его люди. Кровопролитие, надругательства – все это творится у нее на глазах.

– Твой черед.

Тесею развязывают. Чья-то рука стискивает запястья. Ну нет, на это она не согласна. Это не самопожертвование ради общего блага. Это всего лишь насилие да душегубство. Выхватив из-за ворота нож, Тесея вонзает клинок в шею схватившего ее человека. Тот – воин опытный. Меч его больно жалит плечо.

Теперь совет Ариадны кажется не столь уж и глупым. Бежать. Что бы ни ожидало Тесею там, в лабиринте, хуже оно оказаться не может.

– Догнать!

– Нет, – гремит голос Миноса из самого сердца бойни, – оставьте ее. Все равно с голоду там сдохнет. Или к нему в лапы попадет. Пускай позабавится наш бедный дурень, живого мясца отведает!

Сзади слышится хохот. Тесея прибавляет шагу: вдруг передумают? Оглянувшись назад, она видит, как воины тащат мертвые тела к зияющей пасти лабиринта.

«Пускай живого мясца отведает».

То есть новизны теплого, бьющегося в руках тела вместо остывшего, загодя изувеченного трупа… В воображении возникает образ – быкоглавый гигант на троне из дочиста обглоданных костей, рвущий зубами человечью ногу.

Плечо словно бы окатили ведром кипятка. Рука мокра до запястья, с кончиков пальцев каплет и каплет. Сердце в груди бьется испуганной птицей, стараясь возместить потерю крови. Противоречивые ощущения: слабость и в то же время прилив энергии… Оторвав от подола полосу ткани, Тесея перетягивает ею рану.

Лабиринт – бесконечная череда беломраморных коридоров. Бесчисленных тупиков. Лестниц и поворотов. Колонн и арок. Все это сбивает с толку. Свернув за угол, Тесея видит перед собою фонтан. Вода журчит мелодично, нежно, как музыка. А вот, посреди открытого дворика, алтарь, усыпанный розами. А вот лира на вбитом в стену гвозде. А здесь неведомо откуда веет самыми разными запахами – жасмином, дымком, жареной рыбой. Но все эти аномалии не помогают отыскивать путь.

Теcее невольно вспоминается, как она еще маленькой заблудилась в лесу. Там каждое дерево притворялось знакомым. Таков же и лабиринт. Будто живой. Стоит ей прислониться к стене, стена чуть заметно шевелится, подается – того и гляди, втянет Теcею внутрь.

«С ума схожу. А скоро и с жизнью расстанусь».

Тесея ложится на бок, склоняет голову на пол. Каменная плита под щекой подрагивает, словно бы дышит. Дрожь камня отдается в виске, возвещая о приближении Минотавра.

Раздавшийся невдалеке рев способен расколоть мрамор.

Тесея с трудом поднимает голову и садится.

«Пусть идет. Меня ведь и растили на погибель».

Порожденный союзом земной женщины с чудесным быком, Минотавр устрашающе уродлив. Его силуэт заполняет собой коридор от стены до стены. Рога отбрасывают на пол длинные, точно дротики, тени. Склонив голову, он бросается к старающейся сохранять безмятежность Теcее, останавливается рядом, подхватывает ее, поднимает на руки. Пахнет от него летним дождем, оросившим согретую солнцем землю.

Неся на руках Теcею, Минотавр сворачивает в коридор пониже, поуже других. Рев Минотавра превращается в членораздельную речь:

– Дедал! Одну нашел. Жива!

За следующим поворотом – мастерская. Склонившийся над верстаком Дедал поднимает взгляд, оборачивается. Губы его сурово сжаты, нос крючком, на носу – массивные очки-«консервы», волосы блещут сединой. Увидев Теcею, Дедал сдвигает очки на лоб. Глаза его оказываются голубыми.

– Сюда ее, живее.

С этими словами Дедал расчищает верстак. Сметенные одним взмахом руки, инструменты градом сыплются на пол. Теcею опускают на стол, точно мертвое тело на каменную плиту. О Дедале, прозванном «хитроумным умельцем», ей слыхать доводилось. Сотворенные им механизмы творят чудеса, а сам он настолько непрост, что царь, его покровитель и в то же время злейший враг, заточил мастера вместе с чудовищем в им же построенном узилище.

Что же теперь? Дедал превратит ее в ужасающий механизм? Или съест вдвоем с Минотавром?

– Тащи сундук с лекарствами.

Минотавр в панике озирается по сторонам. В мастерской шагу не ступишь из-за множества опытных образцов и их частей. Пахнет металлом и смазкой. Одни ящики переполнены картами и чертежами, шестернями и проволокой, другие заперты на три замка.

– Вон тот, кожей обитый.

К груди Теcеи прижимается холодное металлическое кольцо. От кольца тянутся гибкие трубки, а концы их Дедал вставил в уши. «Стетоскоп»… но это слово Тесея узнает после. Пока что Дедал ощупывает ее кости, проверяет, нет ли где перелома, кладет ей ладонь на живот, а после снимает с плеча повязку.

– Поверхностное ранение, только-то и всего. Однако крови она потеряла немало. «Гленротс» сюда давай.

Минотавр протягивает ему бутылку янтарной жидкости, но руки Дедала заняты иглой, шприцем и склянкой.

– Налей мне стаканчик, – велит он, кивнув Минотавру.

– Разве это не для промывания раны?

– Односолодовый?! Смеешься? Это мне. А ее рана обойдется чем подешевле.

Минотавр так хлопочет, так суетится над Теcеей, что Дедал гонит его прочь.

– Больно? – спрашивает он, тыча иглой в края раны. – Нет? Тогда начнем. Отвернись.

Но отворачиваться Тесея не желает и стоически наблюдает за иглой, пронзающей ничего не чувствующую кожу.

– Как тебя звать?

– Тесея.

– Гречанка?

Конечно, гречанка. Кто же еще?

– Да. Минос, не знаю, зачем… – на этом фраза ее обрывается.

– Минос безумен, будто мешок змей.

Оба умолкают. Свеча, горящая в нише за спиною Дедала, освещает картину – изображение мертвенно-бледного юноши, распростертого на скале. Небо позади него ало, горизонт темен. Снизу к нему тянутся белые пальцы нимф. К рукам юноши привязаны огромные крылья.

– Что это? – спрашивает Тесея.

– Подарок от Минотавра.

– Так он – художник?

– Нет. Просто решил, что мне следует на это взглянуть. Называется «Падение Икара».

– Не понимаю.

Дедал завершает шитье. Края раны вновь соединены.

– Побеседуем после, – говорит он, бросая иглу в миску. – Сейчас тебе нужен отдых.

Просыпается Тесея от жажды. Во рту пересохло. Неподалеку, в кресле, дремлет Дедал. Тесея бросает взгляд на его чертежи, но смысла их уразуметь не может. Налив себе воды из кувшина, нарезав сыра и хлеба, она заглядывает в нишу.

Ниша ведет на балкон. Снизу, с бескрайнего поля, машет рукой Минотавр.

– Ну как, лучше?

– Намного.

Теперь-то Тесея знает, что этот оскал означает улыбку.

В траве близ Минотавра рядком разложены человеческие тела. Цветы Ариадны, клочья одежд… А ведь эта волна черных, как смоль, волос, Теcее знакома. И эта шаль. И вон то ожерелье. Да, всех их Тесея знала при жизни…

Минотавр, обнаженный по пояс, с лопатой в руках, стоит по колено в яме. За ним тянутся вниз по склону холма, к самому горизонту, шеренги надгробий.

«Так он их хоронит, – понимает Тесея. – Каждого – в собственной могиле!»

– Пойду прогуляться.

Тесея потягивается, разгоняя кровь в жилах.

– Конечно, – откликается Дедал, шаря в ящике. – Ты здесь не пленница. Возьми этот клубок. Он поможет найти дорогу обратно.

– Заблудишься – позови, я за тобою приду, – добавляет Минотавр. – А если почувствуешь себя плохо, сядь и опусти голову между коленей.

– Как же ты меня отыщешь?

– Отыщу.

– Будь осторожна, – шепчет ей на ухо вышедший в коридор следом Дедал. – Он может быть разным, смотря в какой части лабиринта находится.

– Он не всегда может говорить, верно?

– Не только. Он не всегда так дружелюбен.

– Но как я пойму?..

– Поймешь.

Прогулка оставляет Теcею без сил. По возвращении Минотавр укрывает ее колени одеялом, приносит откуда-то еще пару подушек, затем встает к кузнечным мехам и вместе с Дедалом льет в форму металл. Усталость и мерное гудение пламени навевают сон, но вскоре Тесея встряхивается, садится в постели. Щеки ее мокры от слез, из горла рвется сдавленный крик.

Минотавр опускается рядом с ней на колени, сжимает в пальцах ее ладонь.

– Все хорошо. Ничто тебе не грозит.

– Ты просто не понимаешь…

– Понимаю.

И вправду: ведь он, как подобает, предал мертвых земле…

– Прости. Конечно же, понимаешь.

Минотавр лезет в карман, вынимает бронзовое кольцо.

– Такой вот подарок сделал мне Минос в детстве. Велел своему капитану меня придержать и вдел это кольцо мне в нос. Если бы не любезность Дедала, ходить бы мне с ним до сих пор.

Позже Дедал рассказывает ей обо всем. О том, как хихикал Минос, грозя оскопить Минотавра, когда тот вступил в пору зрелости. О том, как по приказу царя прижгли раскаленным клеймом нежную кожу его бедра с внутренней стороны.

– А ведь я не животное, – говорит Минотавр.

Тесея, в свою очередь, берет его за руку.

– Конечно же, не животное!

С каждым днем Тесея все реже плачет во сне. С каждым днем, пользуясь путеводной нитью, забредает все дальше. Чертить мелом стрелки на полу Дедал не позволяет: что, если в лабиринт явятся незваные гости?

Минотавр по возможности ходит гулять вместе с ней.

– Есть у тебя любимое место?

– Да. Берег моря возле дома, где я росла. Невдалеке от Афин.

– А чем оно замечательно?

– Просто я больше нигде не была.

– Хочу показать тебе кое-что.

Следуя за Минотавром, Тесея углубляется в лабиринт настолько, что без него в жизни бы не сумела вернуться назад.

– Кажется, здесь, – говорит он, ощупывая стену. – Да, здесь будет лучше всего.

Поддев ногтем камень, Минотавр вынимает его из стены, бережно кладет на пол, заглядывает в дыру и, удовлетворенный, начинает расширять проем. Штабель каменных блоков растет. Тесея тянется к отверстию, однако просунуть в него руку не удается, как будто там, за стеной – невидимая преграда. А вот рука Минотавра проходит в дыру без труда.

– А я отчего не могу?

Минотавр пожимает плечами.

– Не знаю. Дедал тоже не может. И очень волнуется, когда я ухожу там побродить. Ну, а теперь взгляни-ка.

За стеной – комната, на первый взгляд самая обыкновенная, но вид из окна в дальней стене… Тесея замирает от изумления. Конечно, наука о небесных телах ей неведома, однако инстинкты подсказывают: вот этот медленно вращающийся во тьме самоцвет – ее дом, ее родина. А синие пятна на нем – моря и океаны. А бурые – суша, которой следует быть внизу, у нее под ногами. Лабиринт в одно и то же время и здесь, и там, и этот парадокс просто не укладывается в голове.

Минотавр указывает на серебристый шар, отчасти укрытый тенью.

– Дедал говорит, что это луна.

Луна? Дианы, богини охоты, повелительницы луны, Тесея не видит. Видит только каменный шар.

– А Дедал… кто он – бог?

– Нет. Он говорит, в этом месте люди – сами себе боги.

– А богов не существует?

– Когда как. Мне неизвестно, что там – прошлое или будущее.

– Разве это не против законов природы?

Минотавр не отводит глаз от окна.

– Меня ли спрашивать, что против законов природы, а что нет?

Радость кружит Теcее голову. Подумать только: край, где судьбы и боги ничего не значат! Где судьбы и боги лишены власти, а может, были ее лишены, или лишатся в будущем. Где судьбы и боги так же бессильны, как и сама Тесея…

Это внушает ужас. Ужас… но и ощущение небывалой свободы.

– Ну, вот и опять…

Глядя на календарь, Дедал сокрушенно покачивает головой. Минотавр снова машет лопатой. Тесея несет ему кувшин с водой. Разложенные в траве тела черны как смоль. Цвет эфиопского юношества…

Тесея прикидывает, сколько же здесь надгробий. Кладбищу конца-края не видно. Пожалуй, дань афинян занимает лишь крохотный его уголок.

– Так много?

– Со всего мира. И даже больше, чем ты думаешь: вон в том углу общие могилы… Тут далеко не один человек постарался. Истребление невинных – давняя семейная традиция. По счастью, Ариадна не такова, а Минос об этом не знает.

Целая династия кровожадных убийц…

– Ариадна?

Тесея совсем позабыла о ней. Нежданная теплота в голосе Минотавра вселяет в ее сердце ревность.

– Да, моя сестра, пусть только наполовину.

– Вы с ней дружили?

– И до сих пор дружны. Порой разговариваем сквозь стену, вот только одну ее застать нелегко. Минос ни на минуту с нее глаз не сводит. Совсем обезумел после того, как жена его полюбила моего отца.

– А что сталось с твоим отцом?

– Минос съел его.

– Ох… прости.

И вправду, что ей на это еще сказать?

Минотавр, не поднимая взгляда, кивает.

– Отчего бы Ариадне не спрятаться здесь, с тобой?

– Разве я прячусь?

За разговором Минотавр продолжает копать. Непревзойденный могильщик…

– Прости. Что-то я раз за разом не то говорю.

– Нет, мыслишь ты верно. Но в поисках Ариадны Минос по камешку лабиринт разнесет. А еще Ариадна приглядывает, чтоб он не обижал пленника.

– Какого пленника?

– Дедалова сына, Икара. Она в него влюблена.

– В Икара?

В того самого, с распростертыми крыльями…

Однажды, гуляя по лабиринту, Тесея забредает куда не следует. Минотавр сидит на полу и просто-таки кипит от ярости: глаза мерцают, как угли, из ноздрей валит пар – того и гляди взорвется.

Тесея в испуге пятится за угол.

– Скажи, Дедал, каков же Минотавр на самом деле?

Дедал пожимает плечами. Похоже, механика человеческих, да и нечеловеческих душ интересует его куда меньше, чем Теcею.

– Все мы из разных деталей собраны. Любая из них реальна не менее прочих.

– Врешь.

– Вовсе нет, – возражает он, не сводя глаз с жужжащего в его руках механизма.

– Недомолвки ничем не лучше обмана.

– Как же мне этого не хватало, – улыбается Дедал.

– Чего?

– Сейчас ты напомнила мне жену. Она меня тоже насквозь видела.

– Не уклоняйся от разговора.

– Вот. Именно это я в виду и имел.

– Рассказывай, иначе ни на минуту в покое тебя не оставлю.

Дедал вздыхает.

– Ну да, как две капли воды… Если все его части где-нибудь и собраны воедино, то только в самом сердце лабиринта.

Выходит, сердце лабиринта – сердце Минотавра?

Тесея требует план, но в ответ Дедал грозит пальцем:

– А план я сжег. Что, по-твоему, случится, попади он Миносу в руки?

Однако вот она и здесь – благодаря интуиции да путеводной нити. Здесь Минотавр весь как на ладони.

Его фырканье разочаровывает, но, судя по смущению во взгляде, он вовсе не глуп – просто лишен дара речи. Несомненно, он, скорее, человек, чем животное. Тело его сложено великолепно. Кости, точно в латы, закованы в мощные мускулы, над ягодицами – чудесный вьющийся хвост…

Тесея протягивает к нему руки. Бездонно черные глаза его влажно поблескивают в полумраке. Минотавр тянется носом к ее ладони – ноздри мокры, огромный язык шершав, как наждак.

«Он же не может поцеловать меня, как мужчина целует женщину».

Минотавр опускает необъятную голову ей на колени. Щека его дергается, отвергая прикосновение пальцев. Тесея гладит крутые изгибы рогов.

– Должно быть, у тебя очень болит шея.

Минотавр снова фыркает, склоняет голову влево, вправо, а Тесея старательно растирает мускулы его шеи и плеч. Растирает, пока тугие узлы не обмякнут. Суставы слегка похрустывают под нажимом, Минотавр благодарно кряхтит.

Но вот он тянет Тесею к себе, на пол, и она цепенеет. Жестокость – вот и все, что она видела в совокуплении, но неодолимый поток Минотавровой нежности смывает, уносит эти воспоминания без остатка.

«Настоящее, – думает она. – Кроме настоящего, в жизни нет ничего. А раз так, нужно лишь постараться, чтоб оно не кончалось подольше».

Но Минотавр увлекает ее из одного настоящего в другое, и еще в одно, и еще…

Снится Тесее кровавая бойня в самом разгаре. Каждая капля крови, каждая рана, каждая предсмертная судорога видна необычайно отчетливо. Жуткие вопли перекрывает голос – громкий голос, мужской. По лбу градом катится пот. Открыв глаза, Тесея видит Дедала, трясущего ее за плечо. Между тем тот самый голос не умолкает, повелительный крик слышится ближе и ближе.

– Это Минос. Прячься.

– А как же Минотавр?

– Он уже знает, – ворчит Дедал, подталкивая Тесею к шкафу.

Опустившись на колени, Тесея приникает к замочной скважине. В комнату входит Минос, сопровождаемый целой колонной воинов. Колонна тянется за ним путеводной нитью.

– Дедал, – говорит Минос, скрестив перед собою руки, – заставь эту тварь мне повиноваться.

– Он не тварь, он – человек. Что тебе от него нужно?

– Известно, что – служба!

– Какая же?

– Военная. Пусть встанет во главе моего войска. Пора напомнить непокорным и несогласным, кто я таков.

– Минотавр – не убийца.

– Тогда какой мне в нем прок? Урезонь его. В ближайший же день полнолуния выступаем. И если его со мною не будет, я первым делом направлюсь сюда. Спрятаться будет негде. Я этот лабиринт по кирпичику разнесу. А твоего драгоценного Икара велю казнить.

– Прирезал бы его кто-нибудь.

– Я пробовал уговорить Минотавра прикончить Миноса, навещая сестру, но он не соглашается. «Убийство ведь», – говорит.

– Тогда придется бежать.

– Но только с Икаром и Ариадной, – говорит Дедал, не прекращая копаться в шестеренках какого-то механизма. – Да и сможет ли Минотавр?..

Тесея выхватывает у него инструмент.

– Объясни.

– Лабиринт – не тюрьма. Я просто хотел выстроить для него надежное прибежище.

– И что же ты сделал?

Впрочем, об этом Тесея уже догадывается. Вот отчего Минотавр точно знает, кто где. Вот отчего стены и пол дышат.

– Он ведь, подобно отцу, сродни богам. Он может пробивать дыры во времени и пространстве. Он и есть лабиринт. Лабиринт создан из него. И не смотри на меня так! Зато он никогда здесь не заблудится и в ловушку не угодит.

– И наружу выходить может?

– Непредвиденный результат, однако долго вне лабиринта ему не пробыть. Часть его существа – здесь, в самой структуре этого здания.

Запыхавшийся от быстрого бега, Минотавр останавливается так близко, что Тесея чувствует жар его тела и даже его облегчение.

– Я спешил сюда, как только мог, – говорит он, переводя взгляд с нее на Дедала. – Что Миносу было нужно?

Тесея прижимается лбом к его лбу.

– Я с тобой спорить даже не думаю, но Миноса нужно остановить.

– Мы можем просто остаться здесь. Если потребуется, хоть навсегда. Здесь ему нас не найти.

– А как же Икар с Ариадной? А как же все эти люди?

Тесея вспоминает, как, нырнув в волны прибоя, взглянула на мир с той, с другой стороны. С тех пор она ни на минуту не забывала об уготованной ей смерти, однако не покорилась судьбе и увидела будущее, где сами боги станут никому не нужны.

– Мы можем остановить его.

– Как?

– С помощью Ариадны.

Дедал не пускает их в мастерскую, пока работа не завершена. Тесея косится на Минотавра. Тот изумленно разевает рот.

Посреди Дедалова верстака красуется точная копия головы Минотавра. Безупречная, вплоть до ресниц и мокрого носа.

– Нашел? – спрашивает Дедал.

Тесея пихает замершего от изумления Минотавра в бок.

– Да, верно, нашел, – откликается Минотавр, вручая Дедалу тюбик. – Лавочник уверял, будто склеит все, что захочешь.

Все трое вновь поворачиваются к невозмутимо глядящей на них голове.

– Тут кое-чего не хватает.

Тесея вмиг понимает, о чем речь.

– Да-да, твоих рогов, – кивает старик Минотавру. – Пойду, принесу ножовку.

Минотавр подается назад.

– Но как я без них в бою?

– Драться тебе не придется.

Но Минотавр уступает лишь после того, как Тесея берет его за руку. Держится она рядом, вот только спокойно смотреть на все это не в силах. Зубья пилы сухо жужжат, скрежещут, вгрызаясь в рог.

Но вот все кончено, и Тесея прикрывает култышки рогов прядями Минотавровой челки.

– И каково тебе теперь? – спрашивает она позже.

– Непривычно. Голова куда легче.

– А получится?..

– Должно, – говорит Минотавр, наматывая на палец прядь ее волос. – Знаешь, до встречи с тобой я словно бы спал.

– А я до встречи с тобой думала, будто жизнь моя кончена, и ничуть не жалела об этом – ведь мне не за что было бороться.

– Тесея, если вдруг ничего не получится…

– Не говори так.

– Если вдруг ничего не выйдет, не жди меня.

– Все выйдет, как надо.

– Хорошо бы. Не хочу одну тебя оставлять.

– Заткнись и поцелуй меня.

– А еще ты должна знать мое имя – Астерий.

Меч, щит и шлем превращают Тесею в Тесея. Девушку в юношу. В мешке за ее спиной – фальшивая голова. Нести ее нелегко.

Как только они с Дедалом направляются к выходу, стены лабиринта меркнут, словно бы угасают. Приостановившись, Тесея касается губами мрамора, но жизни в нем больше не чувствует. Все идет, как задумано. Минотавр перелицовывает конструкцию Дедала навыворот, забирает назад, себе, дарованную богами Олимпа силу. Если он не ошибся, то с ее помощью сможет отворить еще одну, последнюю дверь и уйти, не оставив в камне ничего, связующего его с лабиринтом.

Земля под ногами трясется. Едва уловимая дрожь исходит из глубины лабиринта.

«Астерий».

Не меньше Тесеи нагружен Дедал. За спиной его выпирает горбом укрытая под плащом пара крыльев. Вторую пару он тащит в мешке.

Вновь волна дрожи. Сзади доносится грохот падающих камней. Без Минотавра лабиринту против мира не выстоять.

– Быстрее, – торопит Тесея, отнимая у Дедала мешок.

Ариадна уже ждет их. У ног ее лежит караульный. Его туника испятнана кровью: в конце концов, Ариадна – дочь Миноса. Потрясенная до глубины души, Тесея прячет чувства в вопросе:

– Ты так и пойдешь во всем этом?

– Странно бы выглядело, оденься я не к празднику, а в дорогу, разве не так? – поясняет Ариадна, глядя на Тесею, точно на дурочку несмышленую. Дабы отвлечь внимание придворных, она устроила пир. – К тому же эти одежды и украшения кое-чего да стоят. С голоду не умрем.

Ариадна с ног до головы закутана в шелка – во множество слоев ткани, хотя день выдался теплым. Ее светло-русые волосы собраны под затейливым оголовьем, украшенным крупными самоцветами, на запястьях и щиколотках позванивают золотые браслеты.

– Разумная девица! – смеется Дедал. – А где же Икар?

– Вот план. Он здесь, на самом верху этой башни. Только единственный ключ – у отца. Добыть его я не сумела.

Что-что, а замки Дедал нежно любит, и из этого все секреты повытянет!

– Двери предоставь мне. Что там с караульным?

Улыбка на губах Ариадны вгоняет Тесею в дрожь.

– Я отнесла ему чашу вина. Где мы встречаемся, Икару известно. Всякому, кто начнет расспрашивать о крыльях, отвечай, что это костюмы для представления. Ты уверен, что они не подведут?

– Вполне уверен.

Из лабиринта рвется наружу волна упругого воздуха.

– Что там? – спрашивает Ариадна.

– Твой брат. Пойдем-ка отсюда скорее: внимания он привлечет немало. Прощай, дорогая, – говорит Дедал, крепко пожимая Тесее руку.

– Нам сюда.

Увлекаемая Ариадной прочь, Тесея в последний раз оглядывается на лабиринт. Земля вновь содрогается, да так, что обе едва не валятся с ног, но Ариадна только хохочет, будто все это – забавное приключение.

– В порту ждет корабль из Афин. Злосчастную пленницу я разыграю легко, а вот сумеешь ли ты убедительно изобразить похитителя?

Крит за кормой удаляется. Тесея поднимает голову Минотавра повыше, всем напоказ. Трофей ее видят со всех кораблей в порту и знают: Минотавр мертв. Боги оставили Миноса. Со следующим же отливом вести об этом разнесутся по всему свету.

Минос – лишь темное пятнышко на причале. Огонь в его взгляде Тесея чувствует даже отсюда, издали, но жизнью своей драгоценной дочери критский царь рисковать не посмеет. Роль Ариадна разыграла так хорошо, что Тесея невольно задумывается: какое же воспитание, какое детство вынудило ее овладеть подобным искусством?

Как только корабль выходит в открытое море, где ему уже ничто не грозит, Тесея удаляется на нос и долго стоит там, одна, крепко прижимая голову Минотавра к груди.

Солнце – багровый шар в пелене тумана. Тесея ждет Астерия на морском берегу.

«Он придет. Придет. Не сегодня, так завтра».

День ото дня слышит она новости о Дедаловом бегстве и о народах, отказывающих Миносу в его притязаниях. Минос втянут в неизбежную, заведомо проигрышную войну: враги подступают к Криту со всех сторон.

Над водой разносятся крики чаек. Негромко, мерно плещет прибой. Вдоль берега, в сторону Тесеи, идет человек. Кажется, он ей знаком.

– Это ты, – говорит он.

Тесея, обнажив меч, принимает боевую стойку.

– Разве не узнаешь?

Да ведь это тот самый рыбацкий сын, вечно таскавшийся за нею хвостом… Узнав его, Тесея чуточку опускает клинок.

– Я с родными живу, вон там, помнишь? – поясняет он, указывая наверх, в сторону домика у самого края утеса. – А это тебе.

Щедрый дар – удочка, сеть, коврига хлеба…

– Захочешь порыбачить – загляни к нам, спроси. Не обязательно у меня. Мать или сестры тоже могут всему научить.

В конце концов Тесея стучится в дверь домика. На стук к ней выходит мать семейства. Да, юноша не соврал. Женщины хлопочут над нею, наперебой учат ловить рыбу, собирать травы да ягоды, готовить разные вкусности на углях костра.

Однажды вечером Тесея, сидя рядом с его матерью, учится чинить сети. Ловкость хозяйки приводит ее в восхищение.

– Я перед замужеством была в тягости. От другого.

Тесея поднимает взгляд, однако ее наставница не отрывает глаз от работы.

– Муж мой об этом знал. И был ко мне добр. Со временем я всем сердцем его полюбила. А многие… – хозяйка дома презрительно хмыкает. – Многие осуждали меня, не зная, что да как. Но все это – не их дело. Растить ребенка одной – занятие не из легких. Ты на котором месяце?

Тесея изумлена: как так, ведь живот только слегка округлился? Щеки ее заливает румянец.

– Когда тебя увезли, моему мальчику не одну неделю кусок в горло не лез. Он ведь любил тебя с детства. И до сих пор любит, несмотря ни на что.

Но об этом Тесея не хочет и слышать. Без Минотавра новообретенная жизнь для нее словно бы кончилась.

«Где ты, Астерий? Что же ты не идешь?»

– Вот так все и произошло. Подите сюда, поцелуйте меня на сон грядущий.

Первой, все еще принимая картинные позы, разыгрывая в лицах выслушанную сказку, к матери подходит Елена. Идущий за нею Астерий необычайно высок и силен для своих лет. Когда его впервые уложили ей на живот, Тесея сама не сумела понять, рада ли тому, что у него нет ни хвоста, ни рогов, или, напротив, разочарована.

– Идешь? – спрашивает муж.

– Минутку. А ты ступай, не жди меня.

Тесея принимается расставлять по полкам тарелки, складывает аккуратной стопкой высохшую после стирки одежду, и, наконец, убедившись, что осталась одна, достает ключ от того самого сундука в углу, принадлежащего ей и только ей. Из-под поднятой крышки на нее взирает голова Минотавра. Оживленные светом поднятой лампы, бездонные глаза влажно поблескивают. Да, чудотворец Дедал сработал ее на совесть…

Муж дремлет. Задув лампу, Тесея ложится рядом. Горло ее сжимается, к глазам подступают слезы. Муж, повернувшись набок, нежно утирает ей щеки. Тесея ловит его руку, подносит к губам, целует.

– А вот интересно: что же случилось с Дедалом? – спрашивает муж.

Дедал и Икар парят в небесах. За крылья можно не опасаться: полиуретановая смола держит куда надежнее воска.

Солнце слепит глаза. Оба возносятся ввысь.

Лисий огонь, ложный огонь[101]

Юн Ха Ли

Прислушайся я к тому давнему предостережению мудрой тигрицы, ни за что не застрял бы в этом городе, в Самдэ, во время всеобщей эвакуации. Дома – что старые, что новые – здорово пострадали под артобстрелом, порой то тут, то там слышался вой сирен. Даже в столь поздний час целые семьи не спали: одни уводили из старых домов сгорбленных бабок да дедов, другие обшаривали брошенные дома в надежде на невеликие сокровища – соль, или какое тряпье, или вяленый перец. Пробираясь по ночным улицам, я то и дело натыкался на обломки той самой черепицы в форме цветов, которой так славен Самдэ. Вдали мутно мерцали огни уцелевших небоскребов – памятников тем временам, когда полуостров охватила повальная тяга к модернизации. Жаль, вся эта модернизация не предотвратила гражданской войны…

На ходу я размышлял, взвешивая, оценивая перспективы охоты. Разумеется, лучше, разумней всего было бы снова принять лисий облик да удрать себе за город, отказавшись от цели, что многие годы назад привела меня в Самдэ. Однако для того, чтоб окончательно стать человеком, требовалась всего-навсего одна, последняя жертва, а лишать жизни какого-нибудь полунищего лавочника или повитуху мне не хотелось. Во-первых, я не питал к ним никакой вражды, во-вторых же, их знания и умения были мне совсем ни к чему.

Нет, по Району Фонарей я бродил в поисках солдата. Конечно, солдат по пути попадалось множество, но мне был нужен отборный, сильный, здоровый экземпляр. На охоту я вышел в образе проститутки – единственное, что во всей этой затее вызвало бы одобрение матери. «Некоторые людские ремесла, – нередко говаривала мать, лисица, всю свою жизнь твердо державшаяся обычаев старины, – подходят лисам куда лучше других».

– Бэкдо, – сказала она однажды, когда я был еще юн, – отчего ты не можешь удовольствоваться курами да мышами? Полагаешь, будто сумеешь вовремя отказаться от пирогов со сладкой бобовой пастой? Но ведь на свете, не забывай, имеется и крупук[102], и печенье в шоколадной глазури, а после ты сбросишь нарядный мех, начнешь разгуливать в этих немыслимых штуках с пуговицами, карманами да резиновыми подметками. А там кто-нибудь из людей полюбит тебя, раскроет твой секрет, и кончишь ты, как сестра твоей бабки, Сонгхва – горсткой гадальных костей в мешочке какого-нибудь шамана.

Но лисы слушаются матерей так же скверно, как и люди. Мать еще до начала войны умерла. Конечно же, погребальных даров я ей приносить не стал. Всю родню одна мысль об этом привела бы в ужас, а мать, приверженка древних традиций, наверняка предпочла бы, чтоб ее тело оставили пожирателям падали.

Район Фонарей я полюбил с давних пор. Именно здесь отыскал я первую жертву, и, правду сказать, она принесла мне удачу. Опьяненный ароматами айвового чая и духов с ноткой сирени, я прокрался в квартиру некоей куртизанки. В то время я еще не разбирался в человеческой красоте и не умел отличить красавца от урода (лишь позже узнал, что куртизанка та славилась красотой на весь город), но ее многослойные, оранжевые с багровым шелка напомнили мне об осеннем лесе.

Ее-то обликом я в эту ночь и воспользовался. После раскола в местном правительстве солдаты день ото дня набирались дерзости, и потому заниматься сим ремеслом продолжали только совсем уж упрямые или отчаявшиеся. За себя я, разумеется, нисколько не беспокоился: девяносто девять убийств кого хочешь научат за себя постоять.

Ага, вот и достойная жертва – торчит на углу, болтая с торговкой сигаретами. Высок, не слишком стар, хорошо развит физически, красная повязка на рукаве мундира означает, что он на стороне революционеров. Удивляться тут нечему: приверженностью революции в те дни щеголяли все, кто ни остался в Самдэ. Многие из лоялистов бежали за море в надежде заручиться поддержкой иностранных властей. В этом им оставалось лишь пожелать удачи – тем более что лоялисты, в свою очередь, раскололись на тех, кто держал сторону королевы и королевской семьи, и тех, кто стремился заменить монархию Абалона парламентом. Захватывающе… однако сегодня мне было не до того.

С ленцою, неторопливо двинулся я к аппетитному с виду солдату, но тут услышал неподалеку шаги катафракта; судя по характерному жужжанию сервоприводов – «Чаньми 2–7». А если бы даже ничего не услышал (всякое на свете случается), волнение мелких божков земли и камня предупредило бы меня о его приближении. Божки встрепенулись, зароптали, да так тревожно, что, не будь я в человеческом облике, невольно прижал бы уши.

Суеверные люди называли катафракты великанами-людоедами – из-за исполинских размеров двуногих шасси. Кое-кто из патриотов не любил их потому, что эти машины приходилось импортировать из-за океана. В нашей стране делать таких не умели: секреты их производства иностранцы берегли пуще глаза.

Катафракт с грохотом выломился из-за угла. Люди бросились врассыпную. Попасть в возможную перестрелку – особенно помня, чем обычно вооружен катафракт – никто желанием не горел. Ростом он был впятеро выше человека, шагал широко, да так, что, не договорись производители с мелкими божествами земли и камня, на каждом шагу оставлял бы за собой новую рытвину – ведь вся его тяжесть ложилась на пару удивительно маленьких стоп.

Что одинокому катафракту могло понадобиться в этой части города? Разведчик? Дезертир? Но кому из дезертиров придет в голову тащить с собой такую приметную штуку, как катафракт?

Ладно. Не мое это дело. Вот только аппетитного вида солдат, увы и ах, поспешил скрыться вместе со всеми прочими, а мои кости уже начинали характерно, по-особому ныть, напоминая, что я слишком долго разгуливаю в человеческом облике.

Конечно, катафракт с его-то широким шагом мог двигаться на двух ногах куда быстрее, чем я, однако у расстояний в обычае приспосабливаться, приноровляться к желаниям лис, и это заронило мне в голову довольно опасную мысль. Стоит ли довольствоваться обычным солдатом, если под руку подвернулся водитель катафракта, один из элиты?

Шмыгнув за угол, в пасть темного переулка, я сбросил туфли – единственную деталь костюма, не сотканную из лисьего колдовства. Волшебные наряды, скажу я вам, никогда более одного обольщения не выдерживают… впрочем, мать отмечала, что в этом они подобны любой человечьей одежде. Так вот, эти туфли, позаимствованные у дочки богатого торговца, я полюбил всем сердцем, и расставаться с ними страсть как не хотел. Ну, ничего, после новые раздобуду.

Всякий, наблюдавший за превращением со стороны, смог бы увидеть лишь ярко-алый сполох вроде вихря, в котором воедино сошлись лед и пламя, а в следующий миг мой костяк принял обычную, естественную форму. Ноющая боль унялась. Запахи ночного города – алкоголя, дыма, мочи вперемежку с волнами кухонных ароматов – сделались резче, отчетливее. Обернувшись кругом девять раз (для лис девятка – число священное), я помчался вперед, в лабиринт каменных джунглей.

Вскоре Район Фонарей остался позади. Вокруг замелькали развалины, завоняло взрывчаткой и гарью. Беспорядки, охватившие город в этом году, Района Бабочек не пощадили – скорее, наоборот. Здесь жили семьи из самых богатых, и все их имущество живо перешло в руки грабителей. Сам я, пользуясь неразберихой, тоже много чем успел запастись, от лекарств до соли: в конце концов, когда я превращусь в человека и отправлюсь на юг, туда, где поспокойнее, припасы в пути не помешают.

Катафракт отыскался быстро. Водитель оставил машину у подножия памятника, присевшей на корточки, словно так она будет выглядеть менее подозрительно. Подойдя ближе, я понял, что побудило водителя ее бросить. Кто бы ни обратил повелителя грозной машины в бегство, левая рука катафракта держалась только на честном слове. Чей-то удачный выстрел вывел из строя автоматическую пушку, броню украшали пятна гари пополам с вмятинами от пуль… одним словом, даже я, ничего не смыслящий в технике, был поражен тем, что катафракт все еще на ходу.

Памятник, одно из немногих уцелевших украшений района, был посвящен куртизанке, пару сотен лет назад убившей вражеского полководца, крепко обняв его и вместе с ним бросившись вниз со скалы. Мать еще, помнится, заметила: были б у той куртизанки приличные зубы – перекусила бы врагу горло да улизнула подобру-поздорову. Нет, патриотизм лисам вовсе не чужд, однако самопожертвованием их не проймешь… и все-таки мне эта история нравилась.

Прячась в тени, я принюхался. В ноздри ударила вонь металла. Мелкие божества земли и камня беспокойно ворочались, ёрзали в глубине. Вскоре мне удалось различить запахи крови и пота, и еще один, на редкость неаппетитный – запах полевых рационов, прозванных среди людей «кирпичами» за то, что они примерно настолько же удобоваримы. Человечья кровь, человечий пот, человечья пища… Пожалуй, лис поумнее бросил бы эту затею. Может, от катафракта уйти и нетрудно, но личное оружие у водителей катафрактов тоже имеется, а этот, пожалуй, после «кирпичей» и жаркому из лисятины будет рад. И все-таки… да, управление катафрактом мне вряд ли когда-нибудь пригодится, но ведь водителей учат и прочим солдатским премудростям, а уж им-то я применение наверняка отыщу.

Переведя дух, я вновь обернулся человеком. Божки земли и камня дружно захихикали. На сей раз, когда боль унялась, я оказался облачен в платье зеленого шелка с сиреневым кушаком, расшитым цветами пионов. Узел волос на макушке скрепляла пара толстых, увесистых шпилек. Подобные наряды вышли из моды четыре поколения тому назад. Нет, сам я тех времен не застал (хотя лисы, если того пожелают, могут жить очень долго), но в детстве, забавы ради, нередко рылся в собранной сестрой бабки, Сонгхвой, коллекции книг об истории моды.

Правду сказать, я надеялся на нечто более практичное, но не сумел уследить за собственным волшебством. Что ж, придется обойтись этим. Жаль только, волшебство не снабдило меня парой туфель, пусть даже самых безобразных… Вспомнив о выброшенной паре, я тяжко вздохнул и осторожно двинулся вперед. В предвкушении добычи сердце забилось чаще. В босую ступню впился камешек, но я его почти не почувствовал: во-первых, и не такое терпеть доводилось, а во-вторых, боль притуплял охотничий азарт.

Запахи я даже в человеческом облике чую великолепно, и водителя – вернее, водительницу – отыскал без труда. Одну. Интересно, что сталось с ее напарником? Водительница катафракта лежала на боку, укрывшись за грудой обломков и, очевидно, спала. Неподалеку валялись клочья обертки от «кирпича». Весь без остатка прикончила… вот это да! Впрочем, вождение катафракта, говорят, отнимает немало сил.

Пригнувшись, едва не дрожа от предвкушения добычи, я пригляделся к намеченной жертве. Вблизи от нее несло сильнее, чем от ее машины. Снятый шлем она прижимала к груди, коротко стриженные темные волосы слиплись в жесткие прядки, на грязных впалых щеках белели следы капелек пота.

Комбинезон она тоже сняла, в чем ее трудно было винить. В кабине катафракта жарко. Невыносимо жарко: своенравные боги огня не слишком стараются прятать излучаемое тепло, и комбинезоны водителей предназначены для защиты от перегрева, а от ран или от холодных осенних ветров тела не защищают. Поэтому-то водительница и предпочла комбинезону теплосберегающее спасательное одеяло. Может, и эффективно… но очень уж некрасиво.

Какой бы облик я ни принимал, при мне всегда есть оружие: безоружных лисиц на свете не существует. Итак, чем же сегодня порадует меня волшебство? Почувствовав тяжесть кинжала на потайной перевязи, я потянулся к нему. Изящная золоченая рукоять, увенчанная кистью, пришлась мне по вкусу, хотя самым важным был, конечно, клинок.

Склонившись к водительнице катафракта, я совсем было собрался перерезать ей горло, но тут она открыла глаза и резко откатилась вбок, а шлем отшвырнула в сторону. Я поспешил отпрянуть назад, однако ее реакция (вот это уже нечто новенькое!) оказалась быстрее. Точно клещами стиснув мое запястье, она заломила мне руку за спину, вынуждая согнуться вдвое. Упавший кинжал зазвенел об асфальт.

– Неплохо одета для охотницы за чужим добром, – негромко сказала она мне на ухо. – Но тут, видимо, все дело в охотничьих угодьях.

Выслушивать назидания перед неминуемой отправкой в импровизированную кастрюлю мне вовсе не улыбалось. В надежде освободиться я развеял эфемерный шелк, принял лисье обличье, однако…

Не тут-то было. Словно бы зная о превращении и ожидая его, она сомкнула пальцы на моем горле. Я огрызнулся, полоснул ее когтями, но все напрасно. А ведь, если промедлить с освобождением, тут-то мне и конец.

– Гумихо! – ахнула водительница катафракта. – Лис о девяти хвостах… я думала, вашего племени на свете давно не осталось!

Попытка зарычать завершилась всего-навсего жалким хрипом.

– Прости, лис…

Ни малейшего сожаления в голосе водительницы не чувствовалось. Почти не слыша ее, изо всех сил стараясь не заскулить, я судорожно засучил в воздухе лапами.

– Прости, но, спорю на что угодно, говорить ты умеешь, – продолжала она. – А значит, выдать меня преследователям можешь не хуже любого обычного человека…

Насчет преследователей она все так же беззаботно, вполне дружелюбно добавила что-то еще, но тут я, наконец, потерял сознание.

Очнулся я связанным – надежно, точно изловленный на обед кролик. В ноздри ударил тот самый странный, густой, сладковатый запах хладагента пополам со смрадом металла и вонью немытого человечьего тела. Горло саднило, лапы отчаянно ныли, но, по крайней мере, меня еще не прикончили.

Открыв глаза, я оглядел рубку. Моргающие огоньки и пляшущие полоски световых индикаторов ни о чем мне не говорили. Жаль, среди почти сотни съеденных не нашлось ни одного инженера, пусть даже системы правления у катафрактов разных моделей различны… Ясно было одно: я крепко привязан к креслу второго водителя. Конечно, катафракт в случае надобности можно вести и в одиночку, однако судьба напарника моей несостоявшейся дичи меня неожиданно заинтересовала. Что с ним – погиб в бою? Дезертировал? А может, дело в чем-то совсем другом?

В рубке царила невыносимая жара. Я извернулся, напряг челюсти, однако ослабить стягивающей их веревки не смог. Кинжал, очевидно, был безвозвратно потерян. Если бы только освободиться… но как?

– Очнулся? – спросила водительница катафракта. – Прости уж за этакое обхождение, но я о повадках вашего племени многое слышала.

Великолепно! Меня угораздило нарваться на жертву, всерьез относящуюся к бабкиным сказкам о лисах-оборотнях… и на сей раз жертвой оказался я сам.

Все это промелькнуло в голове в тот миг, когда я встретился взглядом с водительницей катафракта.

– Только вот притворяться не надо, – сказала она. – Я знаю: ты меня понимаешь. И сам говорить умеешь.

«Да, только не с перетянутой же веревкой мордой», – подумалось мне.

Точно услышав мои мысли, водительница катафракта склонилась ко мне и чиркнула по веревке, стянувшей челюсти, солдатским ножом. Я щелкнул зубами, пытаясь поймать клинок, но, разумеется, ничего этой глупостью не добился. Из рассеченных десен хлынула кровь, наполнив пасть знакомым солоноватым привкусом.

– Меня можешь звать Чон, – сказала водительница катафракта. – Имя, конечно, не настоящее – так меня звала только мать. В память той девочки из старой сказки о колоколе. А как же зовут тебя?

Я и понятия не имел, о какой сказке речь, но в закоулках полуострова до сих пор живо такое множество народных преданий, что удивляться тут было нечему.

– Лис, – отвечал я. – По-моему, этого будет довольно.

В самом деле: к началу дружбы ситуация вовсе не располагала.

Чон пристегнулась ремнями к креслу.

– Скажи спасибо, что привязан как следует, накрепко, – сказала она, дергая рычаги и щелкая кнопками, отчего огоньки с индикаторами замигали, заплясали на новый лад. – Ремни безопасности на лисиц, знаешь ли, не рассчитаны. А мне очень не хотелось бы, чтобы тебя размазало по всей рубке, когда побежим.

– Очень любезно с твоей стороны, – сухо откликнулся я, а про себя тем часом, обращаясь к духу покойной матери, подумал: «Прости. Почему только я не послушал тебя еще тогда, в юности?»

Впрочем, есть меня Чон пока не собиралась, и это внушало надежду.

Жужжа сервоприводами, катафракт выпрямился во весь рост.

– О, любезность здесь ни при чем. Я не умею разговаривать с богами гор и лесов, а ты, спорю на что угодно, умеешь. Во всех сказаниях так говорится. А чтобы спастись, мне именно в горы и нужно.

Дурак я, дурак! Решил, будто водители катафрактов непременно должны быть этакими технократами, презирающими древние сказки, и вот результат: нарвался на ту, кто разбирается в фольклоре настолько, чтоб оказаться опасной.

– Да, кое-что организовать можно, – подтвердил я. Правда, мать, в числе всего прочего, предупреждала, что на каких-либо богов слишком уж полагаться нельзя, однако Чон знать об этом было совсем ни к чему.

– В пути обсудим, – рассеянно сказала она, больше не глядя в мою сторону.

Видя это, я призадумался, не попробовать ли веревки на зуб, хотя вкус синтетического волокна исключительно мерзок, но тут катафракт содрогнулся и шагнул вперед. От неожиданности я едва не взвизгнул, а в карих глазах Чон засиял жутковатый золотистый огонек – говорят, таков побочный эффект нейрокомпьютерного интерфейса, но вблизи я подобного никогда еще не видал. И, разумеется, знать не знал, что случится, если связь разорвется. Не настолько отчаянным было мое положение, чтобы рисковать окончательно вывести машину из строя, а самому остаться внутри, связанным, в то время как на нас охотятся неведомые враги. Оставалось лишь мысленно проклинать Чон, втянувшую меня во все это, а заодно и свои собственные амбиции, но запоздалые сожаления делу помочь не могли.

Весь первый час я хранил молчание и не сводил с Чон глаз в надежде освоить управление катафрактом обычным, традиционным путем. К несчастью, из всех мною съеденных хоть каким-то сходством с водителем катафракта обладал только некий радист, а этого было прискорбно мало. Недаром, недаром Сонгхва, сестра моей бабки, постоянно подчеркивала важность систематического образования, пусть даже в то время я пропускал ее наставления мимо ушей… (Кстати заметить, одной из ее первых жертв был студент университета, только изучал он не инженерное дело, а классическую литературу. Что и неудивительно: в те времена, цитируя направо и налево максимы из «Двадцати трех принципов добродетельного управления» да время от времени обращаясь в стихах к луне, можно было добиться немалых чинов.) Да, способность вмиг овладеть всеми знаниями и умениями человека, сожрав его печень, прилежания и трудолюбия в лисах не развивает.

– За что они тебя преследуют? – спросил я, рассудив, что лишняя информация о Чон мне вовсе не помешает. – И кто, кстати, эти «они»?

Чон повернула какую-то ручку, и на одном из экранов возникло множество линий вроде спутанных нитей.

– За то же, за что и всех остальных.

Не настолько глупа, чтоб раскрывать незнакомцу всю свою подноготную… ну что ж, в этом ее вполне можно было понять.

– А откуда мне знать, что ты не пристрелишь меня после того, как я помогу тебе?

– Неоткуда. Но, уйдя от преследования, я тебя отпущу.

Не самый удовлетворительный из ответов.

– Это если уйдешь.

– Должна уйти.

Тут дружелюбная безмятежность Чон в первый раз дала сбой.

– Может, сумеем договориться? – предложил я.

Чон не откликнулась, но в это время путь наш лежал по краю обрыва, вдоль отвесной скалы, и, вероятно, она не решалась отвлечься от управления: что, если машина, оставленная без внимания, споткнется о камень и кувырком полетит в пропасть? Сам я разобрать, что вижу, почти не мог. Во-первых, следить за дорогой с такой высоты не привык, а во-вторых, по запахам из рубки катафракта тоже не сориентируешься, хотя к вони металла и немытого тела нос мой мало-помалу начинал приспосабливаться.

– И что же ты можешь со своей стороны предложить? – спросила Чон, остановив катафракт под каменным выступом так, чтоб его не заметили сверху.

Выходит, нам следует опасаться преследования с воздуха? Но ведь теперь, когда двигатель катафракта умолк, вертолеты я наверняка услышать смогу? Полагаться на мелких божков ветра и бури не стоило: они почти так же капризны, как и огонь.

Вглядевшись в россыпь мерцающих на экране точек, Чон задышала чаще и тихо выругалась на одном из сельских диалектов, который я понимал разве что с пятого на десятое.

– Остается только надеяться, что они слишком рассредоточились и не сумеют понять, какой мы выбрали путь, – тихо, словно ее могли услышать снаружи, сказала она. – Пока я не удостоверюсь, что их приборы нас не засекут, двигаться дальше нельзя.

– Что, если я поклянусь перед духами предков отвести тебя куда нужно, скрыв от погони тепловое излучение машины при помощи мелких божеств? – предложил я. Предложение было сделано наугад, но возражать Чон не стала, и я рассудил, что догадка попала в точку. – Может, тогда ты меня хотя бы развяжешь?

– Не думала я, что лисы поклоняются предкам, – проговорила Чон.

Смерив меня недоверчивым взглядом, она выудила из бардачка «кирпич» и ловко, проворно вскрыла обертку.

Несмотря на отвратительный запах, рот немедля наполнился слюной: в последний раз ел я довольно давно.

– Лисы есть лисы, а не божества, – ответил я. – Что толку поклоняться лисице? Однако я помню, как мать и остальная родня заботилась обо мне. Их память многое для меня значит.

Но Чон, не дослушав, покачала головой, подхватила крошку «кирпича», упавшую на колено, задумчиво оглядела ее и отправила в рот.

Скорее всего, рацион, разработанный, чтоб кое-как поддерживать силы человека, мне в лисьем облике на пользу бы не пошел, однако сдержать обиду на то, что со мною не поделились, несмотря на всю ее иррациональность, оказалось непросто.

– Нужны гарантии, – сказала Чон. – И не лисьи, а настоящие.

– И как ты себе это мыслишь, учитывая, что я и есть лис?

Чон улыбнулась, странно блеснув зубами в неярком свете пригашенных ламп. В этот миг лицо ее очень напомнило мне изображения жутких боевых масок из книг о древней истории.

– А вот как. Поклянись кровью мудрых тигров.

Сердце мое так и екнуло.

– Мудрых тигров на свете уже не осталось, – сказал я, и это вполне могло оказаться правдой.

– Ничего. Тут я согласна рискнуть, – ответила Чон, улыбнувшись шире прежнего.

Когда я был лисом юным, практически взрослым – то есть как раз доросшим до попадания в беды самого скверного свойства, – мать повела меня к мудрой тигрице.

До тех пор я думал, будто мудрые тигры давным-давно ушли с полуострова. Бывало, люди на них охотились, а порой – куда реже – искали их, чтоб испросить совета, хотя в тигриных советах неизменно таится подвох. Как-то, прослышав о старом тигре, добытом на охоте жителями одной из окрестных деревень, я спросил у матери, не из тех ли он, не из мудрых ли. На это мать только фыркнула и ответила, что настоящего мудрого тигра так запросто не возьмешь.

Да, знаю, мудрые тигры отнюдь не бессмертны. Однако губят их не охотничьи пули, не сети, не бычьи туши, начиненные ядом. Чтобы убить мудрого тигра, нужен, к примеру, меч, инкрустированный ограненными зеркальцами, или стрела с перьями, добытыми из гнезда жар-птицы. Мудрого тигра можно убить, перехитрив за игрою в загадки во время сезона тайфунов, или когда его, обессиленного затянувшейся партией в бадук – затейливое состязание двух стратегов, разыгрываемое на доске девятнадцать на девятнадцать скрещенных линий при помощи белых и черных камней – сморит сон. Если мудрые тигры и умирают, то не иначе как с собственного согласия.

Шли мы не один день, так как перед обороной, воздвигнутой мудрым тигром, меркнет даже лисья способность пронзать дали насквозь. Такой беспокойной, нервной, я матери в жизни не видел… ну а сам, несмышленый, попросту радовался новизне впечатлений.

Наконец подошли мы к логову мудрой тигрицы – к пещере высоко-высоко в горах. Вход в нее обрамляли деревья, а тоненький слой земли перед ним порос пестрым ковром из мелких цветочков. Повсюду вокруг витали сильные, резкие запахи, как будто мы оказались в опасной близости к грани, что отделяет «всегда» от «никогда». В прежние времена пещера служила обителью кому-то из мудрых людей. У входа высилась любовно начищенная позолоченная статуя, изображавшая женщину, сидящую, скрестив ноги. В одной ладони, поднятой и сложенной горстью, она держала увесистую жемчужину, другая покоилась на колене. Подле статуи, на земле, лежал череп какого-то большого зверя с грозными острыми бивнями. Пожелтевшую кость украшали следы когтей.

Мудрая тигрица выступила из пещеры – медленно, плавно, текуче, словно дым невидимого очага. От ее белой шкуры, исчерченной черными, будто ночь, полосами, веяло ледяной стужей, глаза мерцали янтарными звездами. Она считалась последней из мудрых тигров: согласно лисьим преданиям, все остальные один за другим ушли жить в иные земли. Что побудило остаться эту – упрямство ли, или же интерес к причудам людей, или просто апатия – мать сказать затруднялась. Впрочем, какая разница? Лисьим умом побуждений священномудрых все равно не постичь.

– Лисы, – пророкотала тигрица, смерив нас взглядом, лишенным всякого интереса. – Скверно, что на гадальные кости вы не годитесь. Лисьи кости постоянно лгут… Ну, так хоть благовоний бы с собой прихватили! Мой запас уж два месяца, как подошел к концу.

Уши матери дрогнули, однако сказала она всего-навсего:

– О, священномудрая, пришла я не ради себя – насчет сына пришла с тобой посоветоваться.

Я подобрался, присел, постарался принять подобающе скромный вид: этаким образом мать на моей памяти не разговаривала еще никогда.

Тигрица зевнула во всю широченную пасть.

– Сколько затейливых слов – в глотке не помещаются. Похоже, ты слишком много времени проводишь среди людей. Говори прямо.

В обычных обстоятельствах мать разразилась бы бурной отповедью – я ведь с малых лет рос под их с сестрой бабки, Сонгхвой, споры о преимуществах человеческой культуры – однако сейчас на уме у нее было нечто совсем иное… а может, блеск острых тигриных клыков вовремя напомнил ей, что для тигра все на свете – добыча.

– Сын вбил себе в голову блажь: человеческий облик принять собирается, – сказала мать. – Я уж его отговаривала, но слова матерей не всесильны. Может быть, ты согласишься направить его на путь истинный?

Тигрица бросила взгляд на меня, улыбнулась той самой тигриной улыбкой, предоставив мне случай поразмыслить, сколько раз ей понадобится сомкнуть челюсти, чтоб разжевать меня и проглотить, а после поднялась на дыбы… нет, выпрямилась! Секунду-другую я, обмерев от испуга, не мог сосредоточить взгляда на ее силуэте: казалось, все черты мудрой тигрицы тают, как дым.

А после на месте тигрицы появилась женщина, вполне обычная с виду, если бы не янтарная желтизна глаз да обнаженные в улыбке клыки. В черных ее волосах, будто изморозь, поблескивали белые и серебристые пряди, шелка, ниспадавшие с плеч, отливали цветами гор – багрянцем рассвета, белизною снегов, строгостью серого камня, а перепоясывал их изумрудно-зеленый кушак. В то время я еще не понимал красоты, но, спустя многие годы, вспомнив все это, пойму, что мудрая тигрица приняла облик последней законной королевы (да, лишней скромностью тигры отроду не страдали).

– Что же тебе, лисенок, известно об обычной цене превращения? – спросила тигрица в образе женщины. Голос ее, надо заметить, почти не изменился.

«Лисенок»… Это не слишком-то пришлось мне по вкусу, однако не затевать же свары с тигрицей из-за мелочей – тем более что она в любом облике намного крупнее меня.

– Чтобы стать человеком, нужно убить ровно сто человек, – отвечал я. – Риск меня не пугает.

Тигрица в образе женщины досадливо хмыкнула.

– Да, похоже, напрасно я ожидала от лис просвещенности.

Мать сохраняла спокойствие.

– Люди говорят, я – последняя из мудрых тигров, – сказала тигрица в образе женщины. – А знаешь, почему?

– Я думал, все остальные разошлись в другие места, – ответил я, так как причин скрывать правды не видел. – А ты в самом деле последняя?

Тигрица в образе женщины расхохоталась.

– Почти что так. Почти что так…

Шелковые одежды подернулись рябью, и мудрая тигрица вновь приняла истинный, изначальный облик.

– Я в свое время прикончила куда больше ста человек. Уж если за что берешься – не бросай дела на полпути. Но со временем быть человеком мне надоело. Затосковала я по прежнему платью – полоскам, клыкам да когтям.

– И что же? – спросил я, встопорщив усы.

– И, чтобы вновь стать тигрицей, пришлось мне убить и съесть сто мудрых тигров, своих же сородичей.

Мать напряглась всем телом, а у меня от изумления глаза полезли на лоб.

Тигрица смерила меня пристальным взглядом.

– Ну что ж, если лисенок от своего не отступится – а он не отступится, я эту порчу безошибочно чую – есть у меня для него пара слов.

Я смотрел на тигрицу, точно завороженный. В эту минуту она могла бы броситься на меня, а я бы и не шелохнулся. Мать негромко, отрывисто рыкнула.

– Стать человеком… тут дело вовсе не в плоской морде, слабом чутье да манере разгуливать на двух ногах, – сказала тигрица. – Вот чего ваше племя никак не может понять. Дело в вечном влечении к сплетням, к постельным перипетиям да совершенно не свойственным лисам привязанностям – одним словом, в человеческом сердце. Мне, разумеется, эти материи глубоко безразличны, вот почему я никогда в ловушку человечьего облика не попадусь. А вот лисы, в силу причин, которых мне так и не удалось постичь, неизменно теряют себя, тонут в новых обличьях.

– От всей души благодарим тебя за совет, – сказала мать, пристукнув хвостом по земле. – А благовоний я для тебя непременно стащу.

По всему было видно: ей не терпится поскорее убраться подальше отсюда.

Тигрица не слишком-то благосклонно махнула лапой.

– Ради меня, лисичка, можешь не утруждаться. А тетке своей передай от меня предостережение… если, конечно, успеешь.

Спустя две недели после визита к мудрой тигрице я услыхал о прискорбной гибели сестры моей бабки, Сонгхвы, но это меня от выбранного пути не отвратило.

– Смелее, лис, – поторопила Чон. – Если твое предложение искренне, то и мифических тигров тебе опасаться незачем.

Тут я чудом не рявкнул, что эти «мифические» тигры – самые страшные создания на свете. Обычные – и то не подарок, а, сделавшись старше и оценив, насколько опасны мудрые тигры, я предпочел бы к себе их внимания не привлекать. Но оставаться связанным мне тоже ничуть не хотелось: как знать, много ли у меня времени, чтоб выпутаться из этой передряги?

– Клянусь кровью мудрых тигров, – сказал я, – исполнить заключенный с тобой уговор без обмана. Без лисьих хитростей.

В ушах загремел циничный, раскатистый хохот мудрой тигрицы. Счастье, если это – просто игра воображения…

Не тратя времени на новые угрозы, Чон расстегнула ремни, склонилась к моему креслу и развязала меня. Ловкостью ее рук оставалось только восхищаться. «А ведь она могла бы стать моей», – с сожалением подумал я, но уговор есть уговор. Возможно, лисьи обещания стоят недорого, однако стать добычей разгневанной тигрицы мне вовсе не улыбалось. К клятвам мудрые тигры относятся крайне серьезно… если, конечно, внимание на них обратят.

Затекшие лапы ныли, в горле саднило так, что больно было глотать и говорить. Но что такое боль в сравнении с чувством свободы?

– Благодарю тебя, – сказал я.

– Рекомендую снова стать человеком, если тебе это по силам, – сказала Чон.

Я едва сдержал усмешку.

– В кресле будет удобнее, – пояснила она.

С этим было не поспорить. Невзирая на боль, я сумел сосредоточиться и воззвать к волшебству превращений, а волшебство это, надо заметить, обладает своеобразным чувством юмора. На сей раз оно, вместо старомодного придворного платья, нарядило меня в одежды подметальщицы улиц, не позабыв и о шляпе. Как будто эта шляпа (особенно здесь, в рубке катафракта) годна хоть на что-нибудь, кроме того, чтоб шутом меня выставить!

Чон, к чести ее, даже не улыбнулась. А если бы засмеялась, я бы и в горло ей мог вцепиться – настолько был выведен из себя.

– Нужно идти, – зевнув, сказала она, – но преследователи слишком близко. Упроси мелких божков укрыть нас от их приборов. Тогда мы сможем двинуться дальше, подыскать укрытие и как следует отдохнуть.

Подобная вера в мою способность уговорить мелких божков откликнуться на мои просьбы трогала до глубины души… однако слово я дал, а значит, придется сделать все, что смогу.

– Тебе повезло, – отвечал я. – Сегодня мелкие божества как раз голодны.

Если она и почувствовала в этом иронию, то никак на нее не отреагировала.

Кормление богов – дело хитрое. Большую часть познаний на этот счет я почерпнул от Сонгхвы, сестры моей бабки. Мать подобной волшбой пренебрегала: дескать, собственный мех, не говоря уж обо всех обыденных уловках, перенятых у матери, укроет ее от напастей куда вернее всяких богов. Что до меня, я ей в подобных вещах значительно уступал.

Великие божества Небесного Чина, направляющие круговорот звезд, откликаются на человечью лесть – благовонные курения (кстати сказать, я не раз задавался вопросом, зачем возжигает благовония та мудрая тигрица – на радость золоченой статуе, или для собственного удовольствия), подношения в виде жареной утки с мандаринами либо рулонов шитого золотом шелка, а к самым могущественным из великих божеств не подступиться без ритуалов и песнопений. В этом я, так и не набравшийся храбрости сожрать шамана или волшебника, разумеется, ничего не смыслил (зато об участи сестры моей бабки, Сонгхвы, ни на минуту не забывал). По счастью, иметь дело с мелкими божествами было куда как проще.

– Нет ли в твоей машине детали, без которой можно обойтись? – спросил я Чон.

Чон поджала губы, но спорить не стала. Достав отвертку, она отвинтила одну из приборных панелей вместе с джойстиком и всем остальным, однако винты бережно спрятала в карман.

– Похоже, поврежденная рука уже ни на что не годна, – сказала она.

Оголенные пучки проводов и трубки системы охлаждения выглядели, точно обнаженные вены. Поморщившись, Чон принялась выдергивать разъемы кабелей из гнезд и вскоре освободила панель.

– Сгодится?

Мелкие божества навряд ли разбирались в устройстве катафракта лучше меня.

– Да, – подтвердил я с уверенностью, которой на самом деле за собой вовсе не чувствовал, и протянул руку к панели.

Прижав к ее нижней, изнаночной стороне ладонь, я невольно поежился: в тепле разогретого металла чувствовалась неприязнь.

– Вот мое подношение, – заговорил я на языке гор и лесов, известном даже городским лисам (а меня мать, лисица старых обычаев, как и подобает, растила в лесу). – Земля, и камень, и…

Тут Чон досадливо выругалась и отвлекла меня, хотя звонкое напряжение в воздухе подсказывало, что мелкие божества уже столпились вокруг, тянутся, тянутся к нам.

– Что стряслось? – спросил я.

– Без боя не обойтись, – пояснила Чон. – Пристегивайся.

Для этого панель из рук пришлось выпустить. Едва я успел разобраться с ремнями безопасности, оказавшимися гораздо сложнее автомобильных, панель лязгнула об пол: катафракт зарокотал, пробуждаясь к жизни. Мелкие божества придвинулись ближе, завыли, требуя дани – я, лис, прекрасно их слышал, пусть даже Чон ничего не замечала.

Разноцветные лампы вспыхнули, засияли в полную силу. Их свет покрыл глянцем сальные, слипшиеся волосы Чон, отразился в ее глазах, проложил длинные тени от крыльев носа к уголкам губ. Взвыли сервомоторы – я мог бы поклясться, что катафракт, пробуждаясь от сна, стонет, скрипит всем телом.

Склонившись, я подобрал с пола панель. Ее края больно впились в ладони.

– Много их? – спросил я, но тут же задумался, стоит ли отвлекать Чон от дела перед самым началом боя.

– Пятеро, – отвечала она. – Что бы ты там ни делал, заканчивай поскорей.

Покинув расщелину, в которой мы прятались, машина перешла на бег – в собственной, разумеется, версии. Желудок сжался в комок, ухнул куда-то вниз, но куда хуже тряски оказалось замирание сердца при каждом ударе тяжелой металлической ступни оземь: меня никак не оставляло ощущение, будто катафракт вот-вот провалится в землю по пояс. Пусть даже божества земли и камня смягчали удары, взяв на себя роль амортизирующих подушек, несоответствие ожиданий происходящему здорово нарушало гармонию мира (в моем, разумеется, понимании таковой).

Системы управления разразились звуками, которых я иначе, как «пронзительные», отрекомендовать не могу. Предоставив разбираться в их смысле Чон, я снова сосредоточился на мелких божествах. Судя по ряби, по коловращению воздуха в рубке, терпение божков подходило к концу: в конце концов, земля и камень в союзе с металлом, а металл, особенно призываемый на помощь оружию, тоже не отличается постоянством.

Волшебство на сей раз снабдило меня не ножом, не кинжалом, а шпилькой для волос. Вынув ее из прически, я кольнул острым концом ладонь и размазал набухшую каплю крови по рукояти джойстика.

– Помогите нам ноги отсюда унести, – сказал я мелким божествам.

Не слишком-то красноречиво, однако выдумывать что-либо лучшее было некогда.

Мир накренился набок, побледнел, потемнел, пошел трещинами. Кажется, Чон что-то сказала, но я ни слова не разобрал. Миг – и все вновь стало по-прежнему.

– Еще, – потребовали мелкие божества. Голоса их звучали, точно зловещий, сухой перестук трясущихся костей.

Я зашептал им сказки о том да о сем, по-прежнему – на языке гор и лесов, в котором нет иных слов, кроме воскрешения в памяти запаха опавшей хвои на заре осеннего утра, или жирного перегноя, взрыхленного земляными червями, или капель дождя, заполняющих оставленный в глине след. Я еще оставался лисом настолько, чтоб не забыть всего этого.

– Ну, что там твои хваленые боги? – с нетерпением спросила Чон.

Далекий звон колоколов услышала даже она. Музыка – одно из человеческих изобретений, пришедшихся мелким божкам по душе.

– Строят лабиринты, – ответил я. – Укрывают наш путь от чужих глаз. Пошли!

Бросив на меня жаркий, недоверчивый взгляд, Чон кивнула и двинула вперед рычаг, активирующий ходьбу. Катафракт затрясло. Экран системы целеуказания заморгал алым, в центре его возник хаотически движущийся силуэт – еще один катафракт. Чон нажала на спуск.

Я так и съежился: очередь из четырех снарядов, выпущенная из автоматической пушки, загрохотала, словно молот адского кузнеца о последнюю в мире наковальню. Мелкие божества одобрительно заворчали. Заставив себя снова взглянуть на экран прицела, я решил, что Чон промахнулась, но тут силуэт вражеского катафракта покачнулся и рухнул набок.

– Минус нога, – с мрачным удовлетворением пояснила Чон. – Ни к чему нам сейчас заботы о чести и боевом счете. Обезножим врага – и дальше себе побежим.

Нас самих тоже несколько раз зацепили. Да, сбить с толку приборы врага мелким божкам было по силам, но механическую начинку катафракта защищала только броня. От каждого попадания машина содрогалась так, что у меня не только лязгали зубы – тряска пробирала до мозга костей. По-моему, наш катафракт держался на ногах только каким-то чудом.

И, кстати, когда это я начал думать о нас, как о «нас»?

– Мы погибли, – невольно пробормотал я, когда что-то, насколько мне удалось понять из показаний приборов, ударило катафракт слева, в верхнюю часть торса, и рубка заходила ходуном.

Чон усмехнулась, беззаботно блеснула зубами.

– Не будь таким пессимистом, лис, – негромко сказала она. – Или ты о распределении повреждений ни разу в жизни не слышал?

– Каком распределении?

– После объясню. Если, конечно, нас…

Тут ее фразу прервал пронзительный писк.

– Ого! Нет, лучше сперва разобраться с этим.

– Много их там еще?

– Трое.

А изначально было пятеро. Выходит, второго подбитого я даже не заметил.

– Эх, хладагент на исходе, а то бы я…

Из того, что Чон пробормотала дальше, я не понял ни слова. В хаотическом хороводе моргающих ламп и шепотов мелких божков она разительно переменилась, засияла необычайной, завораживающей красотой, ничуть не похожей на великолепие тех цветов, что распускаются при дворе. То была красота безупречного оружия, каждой чертой своей служащая одной-единственной цели. Тут я и понял, что в самом деле погиб, только совсем по иной причине: романы с людьми никогда еще не доводили лис до добра. К тому же что я могу тут поделать? Уговорить ее бежать со мной в лес, а там кормить белками да кроликами? Ну нет. Помогу ей уйти от погони, а после отправлюсь своей дорогой.

Каждый новый сигнал тревоги, каждый новый удар, сотрясавший громаду машины, вгонял меня в дрожь, искусанный язык кровоточил. Я даже припомнить не мог, когда еще в жизни был так перепуган.

«Как же ты, матушка, была права, – подумалось мне. – Уж лучше скромная, тихая жизнь в лесах (хотя с тех времен, когда на земле еще не разрослись города со своими уродливыми небоскребами, они и поуменьшились), чем та неотвязная жажда, что погнала меня к людям, к их превосходным нарядам, к их восхитительным пирогам со сладкой бобовой пастой, к их играм в кости, в ют и в бадук!» Только теперь я окончательно осознал, как высока цена всех этих радостей: сколь они ни заманчивы, им неизбежно сопутствуют человеческие привязанности, человеческие неприязни – одним словом, все «прелести» человечьего сердца.

Тут в уголке одного из экранов что-то мелькнуло.

– Позади, справа! – воскликнул я.

Джойстик в руках Чон описал затейливую крючковатую дугу, и катафракт пригнулся к земле, да так резко, что у меня зарябило в глазах.

– Спасибо, – откликнулась Чон.

– Скажи, у тебя ведь есть какой-нибудь план помимо «бежим, пока у всех не кончится топливо»? – спросил я.

Чон хмыкнула.

– Так ты в устройстве катафракта вообще ничего не смыслишь? Тут, внутри, ядерный реактор. Топливо – не проблема.

На это мне сказать было нечего. Ядерная физика – не самая обычная специальность для лис, хотя астрологию, например, мать вполне признавала и одобряла.

– Отчего из-за тебя такой шум? Что им от тебя нужно?

Ответа я, правду сказать не ждал, однако Чон объяснила:

– Да, теперь хранить тайны уже бессмысленно. Я дезертировала.

– Почему же?

Впереди грохнуло, и катафракт угрожающе накренился, заставив меня судорожно вцепиться в подлокотники кресла.

– Из-за несогласия с командиром, – ответила Чон.

Голос ее звучал безмятежно, словно мы сидели бок о бок на крылечке, попивая рисовое вино, но руки так и мелькали над приборной панелью. Откуда-то издали донесся рев пламени.

– Ну вот, их всего двое. Мой командир чересчур любил власть. Между тем наша часть клялась защищать временное правительство, а не… не ввязываться в политические игры. Хотя… – Чон шумно перевела дух. – Хотя тебе все это, наверное, мало о чем говорит.

– Отчего же ты вдруг решила мне обо всем рассказать? – спросил я.

– Оттого, что ты вполне можешь погибнуть вместе со мной, а местонахождение наше им уже и без тебя известно. Вот я и решила, что так оно будет по справедливости.

Типичная человеческая логика… однако чувства ее я оценил.

– А что тебе проку в дезертирстве?

Тут мне пришло в голову, что она может знать какие-нибудь государственные тайны. Тогда к кому же, спрашивается, задумала перебежать?

– Мне бы только добраться до… – оборвав фразу, Чон покачала головой. – Словом, если я доберусь до безопасных мест, особенно – сохранив машину более-менее в целости, то смогу передать лоялистам информацию, которая пойдет им на пользу.

Говоря, она не сводила глаз с экрана тепловизора.

– Тебе настолько дорога монархия?

Стукнув по клавише, Чон заглушила новый сигнал тревоги.

– Так и ногу разбить недолго, – заметила она. – Монархия? Нет. Монархия свое отжила.

– Выходит, ты за парламент.

– Да.

По здравом рассуждении, все эти материи – монархии, парламенты, фракции – никак меня не касались. Исполнить бы только обещанное, и тогда я смогу распрощаться и с этой тревожащей, надрывающей душу женщиной, и с ее страстью к абстракциям вроде правительств и государств.

Чон собралась было добавить что-то еще, но… тут-то нас и накрыло. От происшедшего далее в памяти сохранились только фрагменты, разрозненные, словно осколки зеркала, выброшенные в озеро. Удар взрывной волны вдавливает в спинку кресла, швыряет в сторону. Внезапная острая боль в боку (несмотря на ремни, меня угораздило сломать пару ребер, но без ремней пришлось бы гораздо хуже). Резкий, тут же и оборвавшийся вскрик Чон. Смрад паники.

Катафракт замер на месте. Мелкие божества хором взвыли. Стоило мне повернуть голову, боль пронзила затылок от макушки до самой шеи.

– Чон? – прохрипел я.

Дышала Чон часто, неглубоко. Выскользнувшая из моих рук панель угодила ребром ей в лоб, из резаной раны обильно струилась кровь. Моей мелким богам показалось мало, и вот они получили плату сполна. Если б я мог это предвидеть…

– Лис, – прошелестела Чон.

Огоньки ламп то гасли, то вспыхивали, слагаясь в безумные, невообразимые узоры. Казалось, кто-то высыпал в рубку полное ведро созвездий, и каждое сулило нам только беду.

– Чон, – сказал я. – Чон, что там с тобой?

Глаза ее округлились до предела, в огромных, темных, как омут, зрачках мерцали отражения алых и янтарно-желтых огоньков световых индикаторов. Я чуял исходящий от нее дух смерти, слышал отчаянный, лихорадочный стук сердца, с каждым ударом сильней и сильней разрушавшего тело. Внутреннее кровоизлияние, причем серьезное…

– Мое дело, – точно в бреду, проговорила она. – Лис, мое дело придется довести до конца тебе. Разве что… может, ты, ко всему прочему, доктор?

– Чш-ш-ш, – откликнулся я. – Успокойся.

Есть медиков я избегал – не из соображений морали, а потому, что в старые времена лекари зачастую хорошо разбирались и во всякой волшбе, крайне опасной для лис-оборотней.

– Одного я подбила, – продолжала Чон. Голос ее с каждой секундой слабел. – Значит, остался всего один, и сейчас он наверняка вызывает подмогу. Если, конечно, им есть кого на помощь прислать. Ты должен…

Я едва не завыл от досады.

– Я тебя понесу.

В других обстоятельствах ее гримаса могла бы сойти за улыбку.

– Лис, мне жить осталось – всего ничего. Думаешь, я этого не понимаю?

– Но я же не знаю того, что известно тебе! – в отчаянии воскликнул я. – И, если даже это твое стальное чудовище еще может бежать, управлять им вместо тебя не смогу.

Дышать становилось трудней и трудней: в рубку сочился какой-то зловонный, щиплющий ноздри пар. Оставалось только надеяться, что он не ядовит.

– Тогда все пропало, – прошептала Чон.

– Погоди, – остановил ее я, кое-что вспомнив и тут же проникшись отвращением к себе самому. – Есть один способ.

Внезапная вспышка надежды во взгляде Чон резала без ножа.

– Съев тебя, – сказал я, – я смогу овладеть всеми твоими знаниями и разыскать твоих друзей. Вот только… не лучше ли попросту умереть?

– Не лучше, – твердо ответила Чон. – Ешь, да поторопись. Думаю, в поедании трупа проку нет никакого, иначе ваше племя давно ославили бы разорителями могил.

Что ж, тратить время на извинения было бы глупо. Невзирая на боль в сломанных ребрах, я отстегнулся от кресла, перетек в лисий облик и перегрыз Чон горло: к чему ей страдать, пока я пожираю ее печень?

Сгустившийся в рубке дым начал редеть. Когда он рассеялся без остатка, за креслами, в кормовой части рубки, вспыхнули желтые глаза белой тигрицы, устремленные на меня. Мрак за ее спиной уходил в бескрайнюю даль, иначе в этакой тесноте ей ни за что бы не поместиться. Разумеется, я узнал ее с первого взгляда. Этой тигрицы я не забыл бы, даже прожив всю сотню краденых жизней.

Дрожащий, вновь в человеческом облике, с полным ртом солоноватой крови, я опустил взгляд. Волшебство напоследок преподнесло мне подарок – комбинезон водителя катафракта черно-рыжей, лисьей расцветки. Оглядев его, я поднял голову и встретился взглядом с тигрицей.

Что ж, я поклялся кровью мудрых тигров и не сдержал клятвы. Разумеется, она явилась по мою душу.

– У меня не было выбора, – сказал я, поднимаясь на подгибающиеся ноги и приготовившись к драке.

Конечно, долго продержаться против мудрой тигрицы я не рассчитывал, но ради Чон должен был хоть попробовать.

– Выбор есть всегда и во всем, – с ленцой протянула тигрица. – Всякая смерть есть осознанный выбор, лисенок… подросший, однако ума не набравшийся. Ты мог свернуть в сторону на каждом шагу. Ну, а теперь…

Тигрица умолкла, а я выхватил из чехла на поясе Чон нож. Ни клыков, ни когтей у меня теперь нет, придется обойтись им.

– Можешь не утруждаться, – сказала тигрица. Ее-то клыки все до единого оставались при ней, и она не замедлила обнажить их в беспощадной улыбке. – Ни одно из проклятий, которым могла бы предать тебя я, не подходит к случаю лучше, чем то, которое ты выбрал для себя сам.

– Это вовсе не проклятие, – негромко возразил я.

– Вот я вернусь через девять лет, – пообещала тигрица, – тогда и поглядим, как ты запоешь. Ну а пока – удачи тебе. Ступай вершить революцию в одиночку.

– Отчего же непременно в одиночку? – спросил я. – Это ведь и твоя родина.

Казалось, тигрица задумалась.

– Что ж, мысль неплоха, – отвечала она, – но карты, границы, национализм – все это для людей, не для тигров.

– Если вдруг передумаешь, – предложил я, – то наверняка сумеешь меня разыскать. Хоть через девять лет, а хоть и раньше.

– В самом деле, – согласилась тигрица. – Доброго пути, лисенок… пусть и подросший, а ума не набравшийся.

– Спасибо, – сказал я, но тигрица уже исчезла.

Пристегнув истерзанные останки Чон к освободившемуся креслу второго водителя, чтоб их не швыряло по рубке во время маневров, я сел в ее кресло и щелкнул пряжками ремней. Катафракт пострадал, но не настолько, чтоб окончательно выйти из строя. Настал час двигаться дальше. Настал час завершить начатое Чон дело.

Филин против Соседского Дозора[103]

Дарси Маленький Барсук

Когда Нина впервые встретилась с Филином (тем самым, с заглавной «Ф»), предвестником гибели, разорения и невзгод, Он больше всего напоминал с виду Athene cunicularia, то есть кроличьего сыча. В то время как Нина корпела над домашней работой по геометрии (седьмой класс, как-никак, дело нешуточное), Филин устроился на ветке прямо перед окном ее спальни. Между вопросами одиннадцатым и двенадцатым Нина выглянула наружу, и взгляды их встретились – пара карих глаз против пары желтых.

Филин склонил голову набок, будто бы в недоумении.

В тот вечер Нина уснула, уронив голову в россыпь карандашных стружек поверх стопки миллиметровой бумаги. Снилось ей, будто кто-то заменил все ее нервы нитками, как у марионеток. Невидимый кукловод мешал каждому движению, и даже луч солнца, защекотавший сомкнутые веки и разбудивший Нину, освободиться ей не помог. Не одну неделю все действия и даже мысли давались Нине с невероятным трудом, будто суставы, и мозг, и сердце в груди сковал застывший цемент.

Имя этого кукловода Нина узнала позже. Звали его Депрессией.

В преддверии следующего депрессивного эпизода Филин явился снова – на сей раз в облике Bubo virginianus, то есть виргинского филина. Над его желтыми глазами топорщились хохолки, похожие на рога.

– Мама меня на твой счет предупредила, – сказала ему Нина. – Сказала, ты появлялся и перед тем, как папа едва не умер. Не приходи больше. Оставь меня в покое!

С этими словами она плотно задернула шторы, однако цветастый ситец не оградил ее от невзгод.

Спустя год Филин принял обличье Strix nebulosa, бородатой неясыти. Кинжально-острые когти сомкнулись вокруг самой толстой из ветвей за окном Нины, лобастая голова заслонила собою луну.

– О, бог мой, – прошептала Нина, укрытая Его тенью.

– Я? В самом деле? – удивился Филин.

Его мелодичный голос мог бы принадлежать и птице, и человеку.

От изумления Нина ахнула.

– Я? В самом деле? – повторил Филин. – Я – Бог?

Нина пронзительно завизжала.

Назавтра доктор прописал ей нормотимики[104] и велел, если с ней снова заговорят птицы, немедленно звать на помощь.

– Это вовсе не галлюцинации, – возразила Нина. – Филин появляется перед приходом беды. Он – все равно что вспышка молнии перед раскатом грома. Прекратите относиться к верованиям апачей будто к пустым суевериям. Вот скажете вы христианину, что ангелов не существует?

– А ангелы с тобой, Нина, в недавнее время не разговаривали? – спросил тогда доктор Грегори.

– Нет!

Больше она о Филине при докторах не поминала.

Все время учебы в колледже (четырехлетнем, частном, основные предметы – биохимия и философия) Нина снимала квартиру в центре Остина. Ближайшее дерево росло в целом квартале от окна ее спальни. Может, поэтому там Филин сумел отыскать ее лишь через год. Пришел Он пешком, на двух ногах, в облике человека, однако круглые, желтые, необычайно большие глаза выдавали его с головой. Босой, Филин-в-Образе-Человека ошивался у входа в дом. Смуглую кожу Его с головы до пят, точно рябь, покрывал узор в виде белых перьев. Призрачно-белый больничный халат («Отчего вдруг больничный халат?» – удивилась Нина) казался слишком свободным, мешковатым для Его худобы и в то же время слишком уж куцым, коротким для студеного зимнего вечера.

Распахнув окно, Нина – а жила она во втором этаже – высунулась наружу.

– Не вовремя ты, – сказала она. – Очень не вовремя. Учеба идет так…

Куда там! Упрашивать Филина – только зря сотрясать воздух. Лучше уж сбереги силы для вздохов и плача. Слова Нины растаяли облачком пара поверх Его устремленных в ее сторону глаз.

– «Так» – это как же? – спросил Филин. – Как она там идет? Скверно? Или, наоборот, хорошо?

Нина не отвечала. Тогда Филин прыснул со смеху, отвернулся и зашагал прочь. Задерживаться надолго – такого за ним не водилось.

Сделавшись преподавателем, профессором, Нина купила домик на Филли-лейн, в медвежьем, можно сказать, углу, у самого леса. Среди прочих птиц в лесу водились и Tyto alba, они же – сипухи, амбарные совы без амбаров. После этого Филин оставил ее в покое года на два, а может, и на все три.

Но как-то раз, зловещей ночью, в мозгу Нины зашевелилось, устремилось вниз вдоль спины, расползлось муравьями по нервам странное, невесть откуда взявшееся беспокойство. Поднявшись с постели, она принялась расхаживать из угла в угол, но это не помогло. Тогда Нина, накинув светоотражающий жилет и прихватив карманный фонарик, отправилась пробежаться. Неровную землю снаружи, заботясь о тех, кому не до сна, озарял тонкий серпик идущей на убыль луны.

Ничего общего друг с другом, кроме названия улицы, у проживавших вдоль Филли-лейн, извилистой немощеной дороги, тянувшейся вдаль, к Аппалачам, не имелось. Соседей своих Нина знала только по наклейкам на почтовых ящиках да по обычным занятиям во дворе.

Первым она миновала дом семейства Килпатрик. Муж и жена, обитатели опустевшего гнезда (дети их давно выросли и жили отдельно), устроили перед парадным входом роскошную лужайку. Тревожась о своих розах и мятлике, миссис Нэнси Килпатрик что ни день, вооружившись жестяной лейкой, шла воевать с сушью и, когда Нина проходила мимо, как правило, не упускала возможности высказаться насчет погоды.

За ними жил Гори. Холостяк, за сорок, он на глаза Нине попадался нечасто.

Вод. Семья из пяти человек. Вод-пэр[105] с супругой и тремя дочерьми делили между собой двухэтажный викторианский особняк, выстроенный в восьмидесятые годы двадцатого века. Девочки часто играли под огромным дубом, росшим среди лужайки. С ветвей могучего дерева свисали гамак и автомобильная покрышка на прочном канате.

Последний дом улицы занимали Уордсмиты, двое отцов с сыном лет так четырнадцати, каждое утро и после школы выгуливавшим пса, немецкую овчарку. И мальчик, и его пес держались исключительно вежливо.

Признаков жизни на Филли-лейн во время полночной пробежки практически не наблюдалось. Вокруг фонаря над крыльцом Килпатриков тучей вилась мошкара. Под джипом Гори копошился енот. В одном из окон особняка Водов – на втором этаже, наполовину скрытом ветвями дуба, – за розовой занавеской горела яркая лампа.

Далее Филли-лейн уходила вниз, в долину, стиснутую склонами гор. Бежать под уклон куда проще, а потому Нина довольно быстро достигла тупика: здесь дорога заканчивалась, сменяясь узкой тропинкой, ведущей в лес. Переехав сюда, Нина исследовала эту тропку. Тропка тянулась в заросли этак на четверть мили и выводила к естественной прогалине, густо усеянной пивными жестянками вперемежку с пейнтбольными шариками. Среди всего этого мусора Нине сделалось так неуютно, что больше она туда не возвращалась.

Здесь, на границе дороги и леса, и поджидал ее Филин-в-Образе-Человека. Глаза Его ярко блеснули в луче фонаря. Увидев Его, Нина разом остановилась, невольно подалась назад. В голове одна за другой замелькали все беды, что могут постичь бегуна среди ночи.

– С чем пожаловал? – спросила она.

– Я? Живу я здесь. В дупле букового дерева.

– Букового дерева?

Да, несколько буков неподалеку от той прогалины и вправду имелись. Старые, ветвистые, эти деревья, пожалуй, могли приютить не одну дюжину птиц.

– С каких же пор? – поинтересовалась Нина.

– С сегодняшнего вечера. А тебя, Нина-Которую-Я-Теперь-Так-Редко-Вижу, что сюда привело?

– Я-то живу на Филли-лейн уже который год!

– Жаль, – улыбнулся Филин, однако в Его круглых глазах не отразилось ни веселья, ни прочих чувств. – Я думаю здесь задержаться.

– Отчего? Нам грозят беды?

Невдалеке, будто чем-то встревоженный, залаял пес – немецкая овчарка Уордсмитов. С чего бы? Вопрос был задан едва слышным шепотом. Наверное, у пса острый слух. А может, поблизости, кроме Нины и Филина, есть кто-то еще? Подумав об этом, Нина осветила дорогу лучом фонаря. Нет, никого.

– Весьма вероятно, – ответил Филин.

– А подробнее?

Филин склонил голову набок.

– Ужинать пора. Удачи, Нина.

С этим Филин и направился в лес. Полы расстегнутого халата взвились кверху, затрепетали на встречном ветру. Покрывавший Его спину мелкий узор сделался очень похожим на перья.

– Ну нет, от тебя мне никакой удачи не нужно, – сказала Нина вслед Филину. – Стервятник… Накликал беду и рад!

Дома она сварила себе кофе, достала чистый лабораторный журнал и села за составление списка возможных несчастий:

Первое: загрязнение почвы или воды тяжелыми металлами, канцерогенами либо токсичными химическими веществами. Маловероятно, однако легко проверяется.

Второе: стихийные бедствия. Ураган, наводнение, лесной пожар уничтожат пять домиков одним махом.

Третье: злой умысел со стороны людей. Серийные убийцы живут не где-нибудь – среди нас.

Четвертое: эпидемия. Болезнь Лайма[106]названа так в честь городка Олд-Лайм, штат Коннектикут. Какие заболевания могут вызревать здесь, на Филли-лейн?

Пятое: нечто фантастическое. Инопланетные похитители, призраки, чудище из озера Уэрт[107]…

– Сюда же можно отнести метеориты и злых клоунов, – сказала она, заметив за окном спальни знакомый силуэт. – Верно, Филин?

– Не понимаю вопроса.

Нина выглянула наружу сквозь щель в жалюзи. Филин вольготно, с удобством расположился на декоративном балкончике, между горшков с хризантемами. Его лицо и больничный халат были измазаны кровью: россыпи темных клякс тянулись от подбородка к груди.

– Почему именно я? – спросила Нина.

– А чем ты хуже других?

– Начиная с седьмого класса, я видела тебя уже раз десять! – прорычала она, рывком опустив жалюзи. – Это уже переходит все границы! Это же… издевательство! Травля!

– Тебя я, по крайней мере, предупреждаю, – проворковал Филин. – Предупреждал, да, предостерегал…

Голос его перешел в шепот и стих, унесенный ветром вдоль Филли-лейн.

– Ты не предупреждал. Ты меня только дразнил.

Как ей, женщине, в одиночку справиться с эпидемией, с серийным убийцей, с лесным пожаром? С манией или с депрессией? За что ей все эти испытания?

До сих пор она неизменно терпела поражение, и это не предвещало Филли-лейн ничего хорошего.

Может, взять отпуск, пока беда не минует? Скоро День памяти павших[108], самое время для путешествий… вот только эти четыре фамилии – Килпатрик, Вод, Уордсмит, Гори – никак не желали оставить Нину в покое.

Как подготовить их к неизвестной пока катастрофе? Соседи ведь не студенты, их доктору Нине Сото на лекцию о мерах предосторожности не собрать…

Придется подойти к делу творчески.

Усевшись за компьютер, Нина запустила текстовый редактор, открыла в браузере страницу поисковика и застучала по клавишам.

Готовность к стихийным бедствиям

Ctrl-c

Ctrl-v

Как пережить лесной пожар

Ctrl-c

Ctrl-v

Телефоны служб экстренной помощи

Ctrl-c

Ctrl-v

ФБР особо опасные розыск

Порядок действий при ДТП

Несчастные случаи в быту

Первая помощь при укусе змеи ураганах наводнениях конституционные права самооборона угарный газ аммиак+хлорный отбеливатель искусственное дыхание поражение молнией настоящие зомби центр контроля заболеваемости…

С рассветом Нина, зажав под мышкой стопку самодельных брошюр, вышла на улицу. Отчаянно взревел автомобильный гудок, по ногам хлестнул щебень… Еще шаг – и она неминуемо угодила бы под колеса минивэна Килпатриков.

– Ограничение – двадцать пять миль в час! – крикнула она. – Двадцать пять! Не пятьдесят!

Куда же так торопиться?

Убийство, кража, угон машины, багажник полон трупов и столового серебра? Или кто-то из милейших Килпатриков водит автомобиль, будто стритрейсер?

Нэнси, как обычно, трудилась в саду, что исключало гипотезу об угоне машины как несостоятельную. В комбинезоне, в белых перчатках, повязав голову розовой банданой, миссис Килпатрик срезала с куста увядшие розы.

– Доброго утра! – окликнула ее Нина.

Нэнси с лязгом сомкнула ножницы и подошла к краю участка.

– Рано вы сегодня поднялись.

– Важное дело, – пояснила Нина, вручая ей брошюру. – Рекомендованные меры личной безопасности в экстренных случаях. Распространяются по инициативе Соседского Дозора.

– У нас есть Соседский Дозор?

– Разумеется! Вопросы?

Пролистав брошюру, Нэнси удивленно приподняла бровь.

– Пожарная безопасность… телефоны экстренных служб… как следует чихать, чтобы предотвратить[109]… Хм! Да у вас тут, я гляжу, каждый чих предусмотрен!

– Ах, если бы, если бы! Не позволите ли взять с вашего участка образец почвы?

– Э-э…

– Для анализа на наличие ядовитых веществ.

– Пожалуйста, – согласилась Нэнси, указав садовыми ножницами на лужайку. – Только смотрите, ничего мне тут не попортьте.

Взяв образец, Нина подошла к следующему дому. Как только она собралась сунуть в почтовый ящик из крашеной суриком жести буклет, парадная дверь с грохотом распахнулась, и на пороге появился Гори, одетый лишь в клетчатый купальный халат.

– Это преступление федерального уровня! – проревел он.

– Но я только…

– Не интересуюсь, дьявол вас побери!

– Я из Соседского…

– Прочь руки от моего ящика!

С этими словами Гори выскочил на крыльцо, и Нина немедля, пока он не выхватил из-под халата оружие или еще что похуже, пустилась бежать. Буклет его бросила на обочину: возможно, мусорить и преступление, но не федерального же масштаба?

По счастью, остальные соседи вели себя мирно – за одним-единственным исключением. Когда Нина приблизилась к почтовому ящику Уордсмитов, их пес поднял лай. Впрочем, со скандалом, устроенным Гори, его всплеск эмоций не шел ни в какое сравнение.

Тем же утром, в университете, Нина передала образцы почвы одному из лаборантов.

– На что проверяем? – спросил он.

– На все, – ответила Нина. – Свинец, ртуть, мышьяк, кадмий, хром, ДДТ, ДДЭ, ДДД, тетрахлорэтан, полихлорированные бифенилы…

– Но вы ведь живете в сельской местности, никаких явных связей с коммерческими, индустриальными или сельскохозяйственными источниками загрязнений не имеющей, так что многого не ждите.

– Когда ожидать результатов?

– В четверг, не раньше, – ответил лаборант. – Доктор Сото, вы… у вас все в порядке?

Нина протерла глаза.

– Просто устала. Заранее благодарю.

Лаборант сухо хмыкнул.

– Всегда пожалуйста. Зачем же ваш Соседский Дозор разочаровывать?

Оставшись с пустыми руками, без дела, Нина засомневалась: ну хорошо, буклеты розданы, образцы почвы отправлены в лабораторию, но многого ли она этим добьется? Заказав в «Макдональдсе» возле кампуса кофе и порцию картофельных оладий, она склонилась над завтраком и погрузилась в раздумья.

Что она – или вообще хоть кто-нибудь – в силах противопоставить прозорливости Филина? Если он, как вспышка молнии перед раскатом грома, неотделим от грядущей беды, все ее старания – сизифов труд. В отчаянии, чувствуя, как груды надежд рушатся, рассыпаются одна за другой, Нина взялась за телефон и позвонила по единственному номеру из списка быстрого набора.

– Милая? – сонно откликнулись на том конце после второго гудка. – Что с тобой? Все окей?

– Привет, мам. У меня к тебе просьба.

– О нет…

– Ничего серьезного! Помнишь, как ты спасла папе жизнь? Расскажи об этом еще раз.

Пауза.

– С тобой опять птицы заговорили? Может, вызвать кого-нибудь?

– Господи, нет же!

– Ну-ну, – с сомнением хмыкнула мать. – Приезжала бы ты почаще. Я тут блины к обеду пеку…

– Работы уж очень много. Вот на следующих выходных – обязательно. Тем более – блины, – пообещала Нина, отирая салфеткой жир с картофельных оладий. – Так насчет папы…

– А что я тебе скажу? Отравился он выхлопными газами в гараже. А я приехала с работы раньше обычного и спасла его.

– Но почему ты в тот день ушла с работы раньше обычного?

– Знаешь, я до сих пор жалею, что рассказала тебе о…

– Из-за Филина, верно?

– Ну, подумаешь, села птица на ограду за окном моего кабинета! И не такие совпадения в жизни случаются.

– Пятнадцать лет назад ты совсем не то говорила.

– Да?

– Зрачки Филина чернели, будто прорехи в полотне твоей жизни, будто отражения грядущего несчастья. На телефонный звонок папа не ответил – значит, что-то не так. Ты примчалась домой, открыла гараж и вытащила его, бесчувственного, на воздух. А вот еще б минута, и было бы поздно.

– Если ты так хорошо все помнишь, зачем же звонишь?

– Может, мне просто тебя захотелось услышать.

Новая пауза.

– Да, я слышать тебя тоже рада.

– До следующих выходных!

– Мы будем ждать.

– Мам…

– Да?

– Люблю тебя.

Возвращаясь на Филли-лейн, Нина обогнала Уордсмита-младшего, выгуливавшего пса.

– Добрый день! – крикнула она в приоткрытое окно, замедлив ход до предела и поравнявшись с ним.

– Добрый день, мэм! Похоже, дождь собирается, – отозвался мальчишка, указывая в сторону единственной серой тучки над лесом. – Как бы он весь День памяти нам не испортил, верно?

«Сильнейшая засуха века, земля – что растопка, перевернутый гриль, пожар на всю округу», – тут же мелькнуло в голове Нины.

– Да, пожалуй, разумнее убрать все под крышу. Что может быть хуже насквозь вымокших бургеров?

– Это уж точно, мэм!

Остановив машину у крыльца, Нина нетвердым шагом вошла в дом. Тупое оцепенение, порожденное ночью без сна, переросло в головную боль. Оставишь ее без внимания – так и до полноценной мигрени недалеко. С этими мыслями Нина доковыляла до спальни и свернулась клубком на широченной кровати. Вздремнуть… обычно это помогало.

А что, если несчастье застигнет ее во сне?

А что, если мигрень напрочь лишит ее сил?

Придет ли беда днем?

Или, подобно Филину, явится ночью?

Следовало бы завести будильник… однако Нина уже спала.

Спустя шесть часов ее разбудил назойливый стук в окно. За алыми мазками поперек стекла маячило фальшивое человечье лицо Филина. Поднявшись, Нина распахнула окно.

– Входи, – сказала она.

Одним прыжком перемахнув подоконник, Филин заозирался, завертел головой. Руки Его были измазаны кровью от кончиков пальцев до самых запястий, а вот на губах не оказалось ни капли: наверное, сегодня добыча от Него ускользнула.

– Зачем же ты так обижаешь меня и родную мать, Нина? – спросил Он. – Она ведь едва не умоляла тебя заглянуть в гости. Тем более блины – такая вкусная штука!

– Откуда ты знаешь об этом?

– О блинах? Однажды мне довелось…

– Нет. О нашем разговоре. Рядом со мной не было никого.

В ответ Филин указал на собственные уши.

– Вот. Каждый писк. Каждый шепот.

– Значит, ты в самом деле Бог.

– Богов не существует. Это я знаю точно. Иначе слышал бы и их голоса.

Губы Филина расплылись в гротескной пародии на улыбку: глаза слишком круглы, рот слишком широк.

– Раз уж мы начали откровенничать, – продолжал он, – скажу по секрету: отец твой должен был умереть тридцать четыре года назад.

– То-то ты радовался бы, да?

– Он сам того хотел.

– Сейчас папа вполне счастлив.

– Ха!

Филин вытер ладони мятой полой халата.

– Кстати, отчего ты в больничном халате ходишь? – спросила Нина. – Так глупо выглядит!

– Такова униформа старческой немощи. Вот твои предки, Нина, никогда столь очевидных вопросов не задавали. Да что там вопросы – слово боялись вымолвить! А ты когда же успела страх потерять?

– Я, – пояснила Нина, – боюсь не тебя, а беды, которую ты предвещаешь.

Филин сощурил глаз.

– А что, если беда и я – одно и то же?

– А это так? – спросила Нина. – Другие секреты мне ни к чему.

За окном грохнуло. Из прихожей раздалась трель дверного звонка.

– Ну вот, началось.

С этим Филин прыгнул в окно и скрылся.

– Спасибо.

Сунув ноги в теннисные туфли, прихватив карманный фонарик, Нина бросилась вниз. На крыльце ее ожидала добрая половина соседей: Нэнси, Уордсмит-младший, Уордсмиты-старшие, их пес и Воды с двумя младшими дочерьми. Ну что ж, по крайней мере, вилами никто не вооружен…

– Чем могу помочь? – спросила Нина.

– Вы… то есть, Соседский Дозор… случайно не видели Эбигейл? – откликнулась Нэнси.

Вод-отец вынул телефон и показал Нине фото кудрявой, светловолосой девочки лет десяти.

– Моей дочери, – уточнил он.

– Она исчезла? Давно?

– После ужина, часов около семи, Эбби пошла к себе. Ее отсутствие мы заметили только что.

– Значит, часа три назад, не больше, – констатировала Нина.

– И телефона ее нигде нет! – добавила Вод-мать.

– Так вы ее не видели? – снова спросила Нэнси.

Нина потерла виски. В висках болезненно ныло, а поднятый соседями гвалт угрожал обострить едва унявшуюся головную боль.

– Я… Соседским Дозором сегодня вечером ничего необычного не замечено.

– Так какой тогда от вас прок?! – вскричала Вод-мать.

Ее дочери крепко вцепились в рукава вязаной кофты, в глазах их блестели слезы. Щеки Нины тоже сделались мокры: снаружи начался дождь. Стена туч над долиной озарилась вспышками молний, зарокотала, орошая лес бурным ливнем.

– Вызывайте полицию, – сказала Нина.

– Эбби пропала? – спросила одна из девочек. Легкая тревога, прозвучавшая в «Эбби», к последнему слогу «пропала» переросла в безнадежное, горькое недоумение.

– Какой там у них номер? – пробормотала Нэнси, роясь в розовой поясной сумочке.

– Здесь должен быть, – отозвался Уордсмит-младший, перелистав брошюру из тех, что Нина раздала соседям с утра.

– Девять-один-один! – завопила Вод-мать. – Служба экстренной помощи!

Девочки зарыдали. От нового раската грома загудело в голове. Сказать откровенно, Нина не понимала, отчего молчит пес Уордсмитов. С утра, стоило ей подойти к их почтовому ящику, он поднял жуткий переполох. И в ту ночь, когда она встретила Филина, тоже залаял.

– Тише! – велела Нина. – Мне нужно подумать. Тише, пожалуйста!

Возможно, под влиянием ее тона, а может, из уважения к Соседскому Дозору, все, даже дети, притихли.

– Отчего ваш пес обычно лает? – спросила Нина Уордсмита-младшего.

– Лает? На звонки в дверь, на уборщиков, на почтальона…

– То есть на чужих во дворе. На меня он, когда я пробегаю мимо вашего дома, не залаял ни разу, но как только кто-нибудь пересекает границы ваших владений… А нет ли у Эбби в лесу домика на дереве? Например, на одном из буков?

– Нет, – отвечал Вод-отец. – Играть в лесу мы ей не позволяем.

Но тут Уордсмит-младший поднял руку.

– Домик на дереве я в лесу видел. Возле кострища. Простенький, несколько старых досок между ветвей. Такой любому малышу соорудить по силам. Может, она бегает туда тайком?

– А самый короткий путь к лесу – через ваш задний двор. Хм… у Соседского Дозора есть основания полагать, что Эбигейл действительно бегает в лес тайком, и нередко.

Не тратя времени даром, Нина сорвалась с места и помчалась навстречу грозе. Вслед ей понеслись заглушенные ветром крики, требования объяснений, половина собравшихся последовала за ней. Что, если она ведет соседей к предсказанной Филином беде – к месту гибели Эбигейл, к месту их собственной гибели?

Нина ускорила шаг, отрываясь от остальных. Уйти от них было несложно: в беге она упражнялась с седьмого класса, подстегиваемая жуткими мыслями – не столько спасаясь, сколько справляясь с ними. Бег в этом здорово помогал. Лекарства – тоже. Оставалось одно: твердо верить, что ей удастся спасти Эбигейл.

Лес встал перед нею стеной. Стволы и кроны деревьев заглушали и свист ветра, и шум проливного дождя, и голоса за спиной, и гулкие громовые раскаты.

– Эбби! – крикнула Нина. – Эбигейл, ты меня слышишь?

Штормовой ветер откликнулся издевательским воем. Прыжок. Мокрые листья хлестнули по икрам: казалось, ветка, упавшая на тропу, хватает за ноги, тянет вслед гибкие пальцы. Новая вспышка, а сразу за ней – оглушительный грохот.

Молния ударила совсем рядом.

На той стороне прогалины, под буковым деревом, распростерлась ничком фигурка в розовом – Эбигейл, вымокшая до нитки, светлые волосы слиплись от глины и густеющей крови.

– Здесь! Ранена! – во весь голос закричала Нина, подбегая к ребенку. – Слышит меня кто-нибудь? На помощь!

Эбигейл не шевелилась, только часто, хрипло дышала. Пожалуй, трогать ее не стоило: как бы возможные повреждения позвоночника не усугубить. По всему судя, девочка упала с дерева, поскользнувшись на покосившихся шатких досках.

– Слышишь меня, малышка? – спросила Нина. – Твои родные вот-вот будут здесь. Все обойдется.

Тут-то она и увидела их – три колотых ранки на шее Эбби. Будто следы когтей. Звериных… а, может быть, птичьих.

– Филин, зачем? – спросила Нина, и, обернувшись, увидела за спиною Его, в больничном халате поверх человечьей кожи. Кровь с Его рук смыл ливень.

– Ты спасешь ее жизнь? – спросил Он. Кожа Его вмиг покрылась взъерошенными перьями, широкие ступни превратились в четырехпалые когтистые лапы. – Да? Тогда отчего же я здесь?

Глаза – что луны, перья – словно кинжалы, крылья нависли над Ниной и Эбигейл куполом циркового шатра. Лес задрожал, склонился к земле. Лицо Нины, как в зеркале, отразилось в огромных зрачках – казалось, их черные бездны вот-вот поглотят ее без остатка.

Дождь лил и лил, беспощадно хлестал по щекам.

– Ты – всего-навсего птица, – сказала Нина. – Самая обыкновенная птица.

Взвалив Эбигейл на плечо, она со всех ног помчалась прямо на Филина. Широкая килевидная птичья грудь раздалась перед ней, словно туман. Миновав прогалину, Нина замедлила шаг, оглянулась.

Под деревом, нахохлившись, почти целиком погребенный под ворохом листьев, сидел самый обыкновенный Athene cunicularia, то есть кроличий сыч. Встретившись с Ниной взглядом, он подмигнул ей, и…

Тр-РАХ!!!

Филин исчез, окутанный ослепительным ореолом. Вспышка и треск разряда, ударившего в ствол бука, достигли глаз и ушей Нины почти в один и тот же миг.

– Я упала, – прошептала Эбби в наступившей тишине.

– Бывает, – успокоила ее Нина. – Главное, ты жива.

Как уцелеть в эпических странствиях[110]

Тэнси Райнер Робертс

Наполни-ка мою чашу вином, девочка, да передай сюда те медовые коврижки, и я расскажу тебе быль о приключениях и о героях. Я тоже была там. Я всех их знала лично.

(1)

Мелеагру нравилось думать, будто я убежала из дому и примкнула к команде «Арго» только ради него. Наша любовь, полагал он – одна из тех самых, эпических, о которых веками, тысячелетиями поют рапсоды и барды.

Он даже на трезвую голову ничуть в этом не сомневался.

А я? Я его вправду любила, но насчет того, чем кончится наша песня, никаких иллюзий не строила. Как бы он ни притворялся холостяком, дома его ожидала жена.

Но это неважно. Пока Мелеагр согревал мне бок по ночам, остальные рук не распускали и не мешали радоваться приключению, в которое я ввязалась вопреки всему свету.

Да, я подписалась на это предприятие из-за любви, только не к человеку, а к кораблю – к красавцу «Арго», доставшемуся капитану, совершенно его не заслуживавшему.

Ясон остался в человеческой памяти героем. Пусть так. Я не возражаю. Только вот думаю: наверное, с годами понятие «герой» приобрело некий другой, новый смысл.

Люди вроде Ясона всем нам знакомы. Росл, мускулист, блещет, что золото… как не поверить, будто боги к нему благосклонны?

Когда дело доходит до выбора любимцев, вкус у богов – хуже некуда.

Мне следовало бы раскусить его с самого начала. О человеке многое можно сказать, видя, как он обходится со слугами, а когда Мелеагр впервые привел меня в Иолкские доки, Ясон наш был занят поркой одного из гребцов.

Юная, жаждущая приключений, я оставила этот тревожный знак без внимания. А к тому времени, когда вполне поняла, чего Ясон стоит как капитан и как человек, уже влюбилась в «Арго» – по уши, со всеми потрохами, и ради участия в его первом плавании готова была смириться с любой ахинеей.

Ясон испоганил нам, своим товарищам, всё – и плавание, и победу, и даже порожденную ею легенду. Мы-то надеялись свершить великие дела, остаться в народной памяти…

Хорошо. Ладно, скажу вслух и это. Героями.

А вместо того стали второстепенными персонажами сказания о несчастной любви Ясона к себе самому. И это еще в лучшем случае. Меня вообще зачастую из легенды об аргонавтах выбрасывают: Ясон, позволивший женщине взойти на борт корабля – такое для них, видите ли, за гранью всяких приличий (да-да, Гесиод, это я о тебе).

Сколько Ясон наломал дров, сколько преданий свидетельствуют об эгоизме его и бесчинствах, а вы, сказители хреновы, всерьез думаете, будто он мог бы постесняться рискнуть непорочностью девы?

Одним словом, я, Аталанта Аркадская, ходила на «Арго» в Колхиду. Жизненный жребий открывал передо мной два пути: замужней царевны либо царевны, оставшейся старой девой. Я выбрала третий.

Я предпочла стать одной из аргонавтов.

(2)

Золотое Руно? Плюнуть мне на него было и растереть. Отправиться в море, навстречу неведомым опасностям, биться плечом к плечу с верными товарищами – вот и все, чего мне только хотелось. Руно было лишь поводом, предлогом, целью, к которой нужно взять курс. С тем же успехом ею могла оказаться победа над страшным чудовищем, завоевание царства или хоть избавление от навоза загаженных доверху конюшен.

Однако Ясон полагал самой заманчивой для нас целью сказочное сокровище. Золотое Руно.

Приближаясь к берегам Колхиды, мы спасли от гибели четверых моряков с разбитого штормом корабля, и те спросили, куда «Арго» держит путь. Ответ наш очень их удивил.

– Царь Колхиды, знаете ли, здорово чудаковат, – сказал один.

– Сыном Гелиоса себя величает, – с ухмылкой, означавшей, что сам он ни на минуту в эти сказки не поверил, пояснил другой. – А если кто усомнится, казнит.

– Уж не над богами ли ты насмехаешься? – грозно спросил его Персей, мой товарищ по плаванию, один из как минимум трех сыновей Зевса на борту, не считая Геракла, оставившего «Арго» за две-три недели до этого.

– И в мыслях такого не было, дружище. Но когда царь носит золотую шапку с лучами вроде солнечных и, что ни день, велит спускать себя в тронный зал с потолка, на талях, будто он – само солнце…

Услышав об этом, все мы согласились, что сохранять серьезный вид при виде подобных причуд – дело нелегкое.

– Мы с товарищами идем в Колхиду добыть Золотое Руно, чтобы я смог вернуть себе трон отца, – гордо объявил Ясон.

Четверо моряков долго глядели на него, а после дружно расхохотались, да так, что чудом не надорвали пупков.

Ничего хорошего для нашей затеи это не предвещало.

(3)

Ясон утверждал, будто Геракл сошел с корабля ради любовника. Однако мы к тому времени выдумкам капитанским уже не верили.

Между двумя героями частенько вспыхивали ссоры, и вовсе не только с пьяных глаз. Геракл полагал, что герою не пристало охотиться за блестящими побрякушками да холуйствовать перед царями (но тут уж, честно сказать, чья бы корова мычала).

Ясон, сам потомок царей, принял обиду близко к сердцу и, в свою очередь, оскорбил Геракла, пройдясь по его манере обхождения с женщинами (я знаю, поверь: Ясоновы намеки незамеченными не остались).

Два капитана для команды – гибель, а верность мы должны были хранить Ясону, хотя большинство и считало, что из Геракла вышел бы лучший вожак.

Словом, Геракл ушел, и этот мальчишка, Иолай, поспешил за ним. Без них на «Арго» стало куда спокойнее. Споров с Ясоном никто больше не затевал, а после победы над очередным морским чудищем мы подняли чаши во славу нашего доброго друга Геракла.

Конечно, кончил наш друг Геракл скверно, однако Ясон его в этом опередил.

(4)

Теперь позволь сказать еще пару слов об этом нашем герое, капитане прекрасного «Арго» (кроме шуток, корабль был – просто загляденье, и его бесславная гибель навсегда разбила мне сердце).

На острове Лемнос Ясон соблазнил местную царицу – и только затем, чтобы бросить ее заметно располневшей. И не подумай, будто он пек ей вкусные коврижки до того самого часа, как мы тайком улизнули с острова посреди ночи, не расплатившись за стол и кров в течение целой зимы. Нет, он ее именно что обрюхатил.

Зима выдалась – просто жуть. Мачта треснула в двух местах, да и порванные ветром паруса нельзя латать до бесконечности.

Потому мы пристали к берегу Лемноса, острова женщин, окруженного бурными водами. Все мужчины остров оставили – сели в лодки, ушли и не вернулись.

Пока Ясон сговаривался о позволении остаться на Лемносе до весны, герои-аргонавты шутили, будто причина бегства местных мужчин состоит в волосатых ногах или невыносимом зловонии лемниянок. Но на это я вот что скажу: Лемнос – остров рыбачий, и если пропах насквозь рыбьей костью да чешуей, то женщины тут совсем ни при чем.

Там мы с Мелеагром могли бы жить счастливо. Рыбу ловить научились быстро, а о брошенной невесте возлюбленного вдали от дома нетрудно было забыть. Но приключения звали в путь. Настала весна, и, благодаря сладким посулам Ясона царице (все еще верившей, будто Ясон возьмет ее в жены прежде, чем она разрешится от бремени), пришлось нам под покровом ночной темноты спустить «Арго» на воду и втайне от всех уйти.

Ясон до утра потешался – чудом, дескать, сумел улизнуть, а я слушала все это и молча кипела от возмущения. Смолчала только из-за любви к «Арго» да приключений, ждавших нас впереди.

Ну что ж… прослыть человеком хорошим ни один герой на свете еще не стремился.

(5)

Позволь, я о Ясоне еще кое-что объясню.

Нетрудно подумать, будто он был рожден царствовать, будто все детство его прошло в пышности, среди шелковых подушек, сластей, славословий – среди всех радостей и богатств, какие только могут выпасть на долю ребенка. Будто жил он той самой жизнью, от какой я удрала со всех ног – куда угодно, лишь бы подальше.

На самом деле рос он совсем не так. Первые годы жизни он, сын царя, незаконно лишенного трона, провел на попечении то ли крестьян, то ли кентавров – смотря какому из сказаний верить.

Я бы поставила на кентавров. Скромности в Ясоне не было ни на грош – одна только раздражительность да надменность. Держался он так, точно на каждом шагу ждал, что ему под ноги ковер расшитый подстелют. Воспитанник крестьян в жизни себя так не поведет.

Войдя в возраст, Ясон явился в Иолк, в Фессалию, заявить о правах на отцовский трон, вооруженный ворохом сказок да острым мечом. Разумеется, такой поворот оказался неудобен для всех, а особенно для его дядюшки Пелия, который год правившего Иолком в свое удовольствие.

По пути, помогая старухе (вероятно – богине Гере) переправиться через реку, Ясон потерял сандалию. Правда, Клитий из Трои подозревал, что сандалию Ясон потерял, скорее, жаря подвыпившую девицу. Какая из версий, на мой взгляд, правдоподобнее, догадайся сама.

Между тем оракул загодя предостерег царя Пелия, что ему суждено умереть от рук человека, босого на одну ногу, а потому встречать племянника дружескими объятиями Пелий отнюдь не собирался. Тут уж судьба с паранойей столкнулись лбами, точно два барана на мосту.

– А как поступил бы ты, мальчик мой, явись к тебе человек, что, по словам оракула, станет твоим погубителем? – спросил Ясона коварный дядюшка за чашей вина.

Ну, а Ясон, сроду не самый быстрый корабль во флоте, утер с подбородка вино и ответил:

– Отослал бы его с невыполнимым поручением в дальние страны, где он наверняка найдет смерть, а нет – так, по меньшей мере, два-три года носа назад не покажет.

Как оба расхохотались…

На следующий же день Ясон был отослан в эпические странствия, добыть Золотое Руно и тем доказать, чего стоит.

Пошла бы я с ними, зная, что наша затея признана невозможной задолго до того, как я хотя бы до Фессалии добралась? Да, будь оно все проклято! Ради шанса промчаться по волнам под парусом «Арго» я вызвала бы на бой даже дракона. И сейчас ради этого корабля против любого дракона выйду – пусть только подождет, пока клюки старческой в сторонку не отложу да к схватке не изготовлюсь.

Ах, если б он еще плавал… но нет, стать древней развалиной вроде меня «Арго» было не суждено.

Словом, смириться с характером Ясона ради «Арго» вполне стоило – по крайней мере, так я полагала в те дни. Понятия не имея, насколько эта цена может взлететь со временем.

(6)

И вот, наконец, мы вошли в воды Колхиды, а по прибытии, усталые, изголодавшиеся, представились мирными путешественниками, ищущими царского гостеприимства во владениях грозного царя с целью украсть его самое ценное, самое дорогое сокровище.

Знаю, знаю, что у тебя сейчас на уме. «Зачем Ясон так поступил? Ведь это же, – думаешь ты, – вернейший способ провалить столь деликатное, сложное дело!»

И верно, отчего же Ясон из Фессалии пустил все псу под хвост?

Сообщу тебе следующее: у царя Колхиды имелась дочь. Юная, едва достигшая брачного возраста, добровольно хранящая девственность дочь.

Эпическая поэма рождается на свет сама собой, не так ли?

Медея казалась очень похожей на меня – царевной, готовой отправиться куда угодно, только бы вырваться из отцовского дворца. Ей очень хотелось бежать, а в Ясоне она увидела очаровательного, блестящего царевича прямиком из волшебной сказки – одним словом, героя.

Нет, Медея была умом не обижена, но совсем молода, оттого перед обаянием золотого юнца и растаяла. И стала нашим секретным оружием: без нее мы ни за что не сумели бы пробраться мимо дракона, а после – покинуть город.

После, многие годы спустя, Ясон заявил, что любовь к нему Медее внушили боги… ну, если так, не он один у Афродиты в долгу.

Вдобавок если б не наша тихая, темноглазая царевна да не ее искушенность во врачевании, я бы здесь сейчас не сидела. Она, Медея, жизнь мне спасла.

Жалко, сама спастись не сумела…

(7)

Самое худшее, что стряслось с нами той ночью…

Погоди. Не могу я так, сразу, об этом; дай мне минутку собраться с силами.

Бежали мы, аргонавты, назад, на корабль, с краденым Золотым Руном и краденой царевной. Позади – крики, вопли, отсветы факелов… тут-то мы и сообразили, как здорово влипли.

Царь Эет всерьез вознамерился истребить нас всех и съесть, и кто мог бы его в том упрекнуть?

В порту нам, готовые к кровопролитию, преградили путь двое суровых юных воинов в роскошных одеждах, с дорогими мечами – братья Медеи. Мой Мелеагр, и Персей, и все прочие вместе с Ясоном кинулись в бой. Я биться уже не могла, получив одну из тех ран, что неизбежно ведут к медленной смерти, пока наш бесстрашный вождь обольщал очередную девицу.

С царевичами наши герои живо разделались, оставили их, окровавленных, на земле. Чтоб подготовить корабль к отходу, пришлось нам переступить через трупы, а там канаты так и замелькали в наших руках.

Руно на борт тащила я. Ну и жалко же оно выглядело… а уж как жутко воняло!

Медея застыла на пристани, кутаясь в шаль. Перед нею, на трапе «Арго», с протянутой рукой топтался Ясон. Так что она – с нами, или же нет?

– Мы должны взять с собой их тела, – наконец сказала Медея. – Отец – человек суеверный. Если мы разрубим тела на куски и разбросаем по морю, погоня задержится, пока до кусочка царевичей не соберет.

Как же мы все на нее уставились! В какой голове мог родиться столь изощренный, столь ужасающий замысел?

– Живее! – вскричал Ясон, втаскивая Медею на борт, а после велел подобрать тела и взять их с собой.

Грязная то была работенка – рубить трупы царевичей и по куску бросать в Эгейское море над прибрежными отмелями…

В своем предсказании Медея ничуть не ошиблась: слуги царя Колхиды вправду собрали наш страшный дар до кусочка, рискуя утонуть в погоне за теми, что отнесло волнами от берега.

Тем временем мы успели уйти туда, где нам уже ничто не грозило.

– Странные люди, – заметил после Ясон, не сводя глаз с царевны, пока та трудилась над моим животом, обкладывая аккуратно зашитую рану примочками, да такими пахучими, что от их испарений слезились глаза.

Пальцы Медеи были прохладны, взгляд деловит и совершенно спокоен. Похоже, смерть моя отодвинулась в будущее.

Медея с шести лет служила Гекате и научилась вовсе не только приготовлению мазей да снадобий. Она была жрицей, ведуньей, волшебницей – опасней любого на борту корабля.

Впрочем, Ясон видел перед собой только девицу, которой желал обладать.

Я же, пока Медея спасала меня от смерти, лежала на палубе, в облаке сладких запахов снадобий и собственной крови. Лежала, разглядывала из-под отяжелевших век царевну – гневную, могущественную, бессердечную ведьму – и думала: этой девчонке очень нужна подруга.

(8)

Не позволяй Мелеагру рассказывать историю о золотых яблоках, особенно когда выпьет.

Не ему об этой истории вспоминать.

История о яблоках принадлежит Гиппомену из Фив – Гиппомену Быстроногому, Гиппомену Многомудрому, превосходившему Мелеагра и юностью, и красотой.

Шестнадцати лет от роду я впервые сбежала из дому. Сбежала, чтоб присоединиться к великой Охоте на Калидонского вепря – чудовище, спущенное на людей злопамятной Артемидой. Тогда-то я в первый раз и отведала, каково это – быть героем: на Охоту сошлись толпы мужчин, и каждому до смерти хотелось застолбить за собой строку-другую в какой-нибудь эпической песни.

Толпы мужчин… и я.

Царь Калидонский, Эней, призвал героев спасти свое царство от неистовства вепря, вот только о том, что герои непременно должны быть мужчинами, упомянуть позабыл. Когда на Охоту, с луком и в коже, явилась я, многие так называемые искатели приключений наотрез отказались участвовать в ней вместе с женщиной. Списки собравшихся вел Мелеагр, сын Энея, – он и решил, что, допустив меня к общей игре, отмочит великолепную шутку.

Однако когда моя стрела настигла вепря первой, всем стало уже не до смеха. Да, в последнем бою с чудовищем сошлись целых четырнадцать человек, но первую кровь пролила я, и потому мне при дележе трофеев досталась шкура.

Мелеагр накрыл ею мои плечи и подмигнул мне. В ответ я задрала нос и сочла себя девицей достойной, строгого нрава, так как не позволила ему очаровать меня и в постель залучить (в то время меж нами до этого еще не дошло).

Разъяренный отец уволок меня домой, в Аркадию. А дома потребовал, чтоб я вышла замуж, как подобает царевне, или же посвятила свою невинность богам – что угодно, только не жизнь искательницы приключений, которую я едва-едва попробовала на вкус.

Исполненная самоуверенности, все еще чувствуя впитавшийся в волосы запах шкуры, только что снятой с убитого вепря, я ответила отцу так: выйду-де замуж за любого царевича, который сумеет превзойти меня в беге.

Таким проворством ног ни один из царевичей не обладал.

Выпроводила я восвояси – с позором, охромевшими к концу испытаний – не одну дюжину ухажеров, и только Гиппомен смог меня победить.

Подобно всем прочим мужчинам, Мелеагр, вспоминая об этой истории, излагает ее так: на бегу Гиппомен швырял мне под ноги золотые яблоки, а я, полагая себя непревзойденной бегуньей, позволила себе замешкаться, отвлечься на эти милые безделушки.

В конце концов, кто из царевен, созданий нежных и падких на блеск, устоял бы перед дарами богов?

На самом же деле швырял он в меня не золотые яблоки, а камни. С богами ничего общего не имеющие. И одним из камней перебил мне ногу.

Никогда в жизни я не видала отца в такой ярости, как в тот день, когда он изгнал Гиппомена из пределов царства, ни разу не видела его таким виноватым, целиком на моей стороне.

Потому и попросила его о милости – отпустить меня на поиски приключений, а после я, как все герои на свете, вернусь домой и угомонюсь. И ведь едва не уговорила… но нет, представить себе той жизни, в которой девица способна вершить подвиги, не подвергаясь при том насилию и поруганию, отец так и не смог.

Как только нога зажила и срослась, я снова тайком убежала из дому. На сей раз отец меня не настиг, а я отыскала Мелеагра, Ясона и «Арго».

Так Аталанта Аркадская, ни разу не оглянувшись, отправилась в дальние страны, навстречу подвигам и приключениям.

(9)

История нашей любви незатейлива: просто мы с Мелеагром друг другу пришлись по душе. Мне нравился его острый ум, ему – изгиб моих бедер и дерзкие речи.

Он думал, будто без памяти в меня влюблен, а я с этим вовсе не спорила.

Не будь Мелеагр женат, я бы, пожалуй, подумала о замужестве: чем плох супруг, способный стать тебе другом и спутником в странствиях? Вдобавок посреди ночи, в то время как вокруг нас, на палубе, спали товарищи, руки его были теплы и ловки, так что совместная жизнь сулила бы мне только хорошее.

Однако он был не свободен, а я не Медея и на отравление жены возлюбленного не способна. Впрочем, Медею этот ужас ждал в будущем, ну а пока что «Арго», поскрипывая снастями, нес нас домой.

Спутницей Медея оказалась прекрасной. Очаровала мужчин, пророча им радужное, славное будущее, варила из трав напиток, развеселивший всех нас, исполнивший брюхо каждого радости.

Мало-помалу моя смертельная рана затягивалась, а Медея цвела в роли супруги Ясона. Счастье ей очень шло.

По пути в Фессалию мы встретили немало чудовищ. Медея их завораживала, заставляя истекать кровью. Под защитой ее волшебства мы привыкли к мирному плаванию и здорово обленились.

К тому времени, как мы снова сошли на берег в городе, с которого все и началось, она была готова вот-вот разрешиться от бремени, однако отяжелевший живот нимало ей не мешал. Безоглядно преданная возлюбленному, она заранее прикидывала, как лучше ему пособить.

По случаю возвращения царевича в Иолке устроили шествие. Народ встретил Ясона овациями, а он, размахивая над головой Золотым Руном, другой рукой крепко прижимал к себе похищенную царевну. Мы, аргонавты, вереницей тянулись за ним, с нетерпением ожидая, когда торжества, наконец, завершатся.

Корабль Ясон обещал отдать нам: если он сменит на троне дядюшку, «Арго» ему более ни к чему. Только поэтому мы и задержались на торжественном пиру до конца. Царь Пелий мрачнел с лица и каменел в плечах с каждой прошедшей минутой.

И вот Мелеагр повел меня танцевать, крепко стиснув жаркими ладонями мои бедра.

– Не получим мы этого корабля, – шепнул он, обдав меня винным духом, однако глаза его оказались не настолько остекленевшими, как мне думалось. – Уходить надо, нынче же ночью.

– Но он обещал «Арго» нам! – яростно прошептала я.

– Без «Арго» Ясону отсюда живым не уйти, – прошептал в ответ Мелеагр. – Посмотри-ка на них.

Возвышаясь над всеми пирующими, царь Пелий и его дочери не сводили глаз с нежданного узурпатора, лихо отплясывавшего посреди трапезной.

Да, «Арго» я любила всем сердцем, но не настолько была глупа, чтобы идти за него на смерть.

– Ты прав, – признала я. – Лучше нам всем убраться отсюда, пока не поздно.

(10)

Далее с Мелеагром случилось вот что. После множества приключений – удачных охот, поверженных чудищ, отысканных кладов – Мелеагр принялся умолять возлюбленную, Аталанту, вернуться с ним домой и стать его наложницей, пока он наполняет чрево жены новым поколением царственнородных младенцев.

Аталанта вежливо отказалась, и расстались они вполне дружески.

Погиб Мелеагр спустя многие годы, в пожаре, быть может, порожденном проклятием богов, а может, и нет. Род его не пресекся. Дочери он дал позволение обучиться обращению с кинжалом и луком, а вот сестре его, Деянире, выданной Мелеагром замуж за Геракла, посчастливилось куда меньше.

Худшие на свете мужья выходят именно из героев.

Ну а что Аталанта?

А я, забрав свою долю добытых нами трофеев, отправилась к Аргосу-корабелу, строителю «Арго», бывшему товарищу по плаванию, и заказала ему новый корабль – «Калидонского Вепря». Замечательное вышло судно, совсем небольшое, много матросов не требующее.

На нем я навстречу новым приключениям и поплыла.

Временами до меня доходили вести об аргонавтах – о Геракле и его подвигах, об отце Одиссея Лаэрте, о Персее, о Касторе, о Девкалионе и обо всех остальных.

Худшими были рассказы о Ясоне с Медеей: несчастья и смерти тянулись за ними, куда они ни поверни. Дочерям царя Пелия взбрело в голову, будто заклятья и травы Медеи излечат отца от седин и старческих хворей, хотя самым полезным для его здравия было бы отказаться от трона и жить на покое в свое удовольствие.

А вот волшба Медеи на пользу ему не пошла: Пелий умер. Разгневанный народ отправил Ясона с ведьмой-женой в изгнание. Покинув Иолк, они, я слыхала, отправились в Коринф. Коринф, город великолепный и процветающий, как раз нуждался в новом царе, если только он не против, отодвинув в сторонку Медею, взять в жены вошедшую в брачный возраст юную царевну.

Ясон против этого – ты будешь просто потрясена – ни словом не возразил.

(11)

Долго еще после того, как распалось товарищество аргонавтов, скучала я по Медее. Возможно, мои симпатии к ней покажутся тебе странными: ведь она – чудовище в образе женщины… однако многие думают то же самое обо мне.

Мы жили в мире, где женщинам не позволялось лишний раз дух перевести – и как тут, скажи на милость, не стать сущим чудовищем?

Медея спасла мою жизнь. Ее песни призывали ветер быстрей наполнять паруса. Ее отвары были бесподобны. Такая ведунья в команде мне очень не помешала бы, не будь она занята детьми и шальным, непутевым мужем.

Шли годы, а никаких вестей от Медеи я не получала. Оставалось только надеяться, что она нашла свое счастье.

Я-то свое уж точно нашла: ветер в волосах, соль на губах да прочную палубу под ногами. Команда «Вепря» подобралась из тех, кто был не против подчиняться приказам женщины-капитана, пока я щедро плачу за работу и смотрю сквозь пальцы на то, как они транжирят мое золото на шлюх и вино.

Но вот однажды я получила письмо, да такое, что сердце сжалось.

Мои дети мертвы, – говорилось в нем, – а коринфяне желают смерти и мне.

Разумеется, я немедля помчалась Медее на выручку. Как могло быть иначе? На то она и дружба.

Новую невесту Ясона, Креузу, коварно убили. Убили при помощи отравленных одежд и венца, свадебного «дара» разлучнице, лишившей Медею мужа. Коринфяне гнали Медею из города, провожая ее градом камней. Правда, в нее ни один не попал, так как она окуталась наспех сотворенными защитными чарами.

Все эти камни достались ее сыновьям.

Осталась Медея одна на всем свете, с разбитым сердцем, в плену собственной скорби.

А люди по-прежнему называли ее чудовищем: разумеется, горожане объявили, что сыновей она, в отместку Ясону, погубила сама.

– Не ждала твоего прихода, – сказала она, когда я, взломав запор, распахнула двери темницы. – Недостойна я после всего этого жить, Аталанта.

– Хочешь каяться – кайся, – спокойно ответила я. – Только здесь-то терзаться зачем? Мне в команду ведунья нужна. Плачу достойно, а заодно ты сможешь убраться подальше от этого осла, которого некогда называла мужем.

Медея нахмурилась, будто не вполне меня понимая.

– Им не удалось убить меня. Я думала, ты сумеешь. Ты ведь была самой благородной из аргонавтов. И стрелы твои всегда били в цель вернее других.

На это я только с досадой закатила глаза.

– Хочешь смерти – так хоть погибни в бою с чудовищем, или, скажем, в ужасном водовороте посреди моря, как у нормальных людей заведено.

– То есть у героев? – презрительно усмехнулась Медея.

Я взяла ее за руку и повела на свежий воздух.

– Уж если Ясон за героя сошел, то и всякий другой сойдет. С легкостью.

(12)

А вот история «Арго» и его гибели.

Пожалуй, из всех Ясоновых ошибок эта – самая худшая. Сгноить такой корабль… При надлежащей заботе «Арго» мог бы бороздить моря не одно поколение, однако, оставшись без сыновей, без продолжателей рода, Ясон обозлился на весь свет и окончательно впал в эгоизм.

Последние годы он прожил в беспробудном пьянстве, а лучший корабль нашей эпохи истлел, рассыпался на куски.

Мы – я и Медея – тоже не молодели. Миновав пору деторождения, мы удовольствовались жизнью мореплавательниц, искательниц приключений. Каждый год «Калидонский Вепрь» зимовал на острове Цирцеи: там Медея перенимала от тетки, величайшей волшебницы всех времен, новые знания. Думаю, это пошло ей на пользу. В гостях у Цирцеи Медея обретала покой, какого в жизни не знала, прощение последней живой души из членов семьи, а еще – общество женщины, владеющей грамотой, способной на глубокие мысли.

Я проводила зимние дни, блуждая по острову, резвясь среди коз и овец, читая эпические поэмы. Вечерами мы пили вино, заедали его медовыми коврижками и развлекали хозяйку рассказами о своих путешествиях. Порой лодочники с материка привозили на остров припасы – мед, масло, пряности, а также обрывки слухов и новостей. За новости Цирцея неизменно платила щедрее всего.

Именно так я тремя зимами ранее узнала о безвременной гибели Мелеагра.

В эту же зиму Медея, собираясь прочесть вслух полученное письмо, развернула его и поднесла поближе к свече.

– Ясон умер, – только и сказала она, а узнав о судьбе «Арго», охнула так, словно сердце ее дало трещину.

Никогда в жизни я не любила Медею так крепко, как в эту минуту…

Цирцея выхватила из рук племянницы пергаментный свиток.

– Пишут: мачта насквозь прогнила, – сообщила она, неодобрительно хмурясь. – По-моему, к такой и близко подходить небезопасно.

– Очевидно, – согласилась Медея, – раз уж она Ясону на голову рухнула.

Выпив вина, мы почтили минутой молчания память о нашем с Медеей любимом «Арго». Вкус первой свободы, первых странствий и приключений – такое не забывается. Мы, аргонавты, останемся аргонавтами до конца дней.

– Но если Ясон мертв… – начала было я, поразмыслив.

– Ничего это не меняет, – тут же оборвала меня Медея. – Как полагаешь, не направить ли «Вепря» будущим летом еще дальше на юг? Давно хочу отыскать хоть одного дракона.

В ответ я широко улыбнулась:

– Когда это Аталанта Аркадская отказывалась от нового приключения?

Симаргл и рябиновое дерево[111]

Екатерина Седиа

После смерти ему вручили огненный меч и ложку для абсента. Первый он сунул за кожаный пояс, вторую внимательно осмотрел. Нет, никаких сомнений: ложка была его собственной, той самой, которая его и погубила. Погладив край затейливой прорези в черненом, «под старину», серебре, он сунул ложку в задний карман джинсов, и тут его локоть наткнулся на неожиданную преграду в виде пары крыльев. Тогда он повернулся к безликому сияющему существу, одарившему его сими атрибутами загробной жизни.

– И что же мне теперь делать?

– Охранять небеса, – ответило существо, небрежно указав в сторону бескрайних лазурных просторов, туда, где замерла в ожидании золотая колесница. – Имя твое – Симаргл. Следуй за Ра.

Так вот, значит, зачем ему крылья…

Согласно кивнув, Симаргл двинулся по крутому сполоху северного сияния вниз, к ожидавшей его колеснице. На пассажирском сиденье покоился, будто в люльке, огромный, докрасна раскаленный шар. Колесничий, человек в маске сокола, приветствовал его неспешным кивком.

– Должно быть, ты – наш новый Симаргл. Добро пожаловать.

– А старый куда подевался?

– Никто на свете не вечен. Даже я начинаю стареть, – с тяжким вздохом откликнулся бог солнца. – Ты, надо думать, сгорел, причем сам же себя и сжег?

– Несчастный случай, – сказал Симаргл. Стоило вспомнить о происшедшем, ложка в заднем кармане заполыхала огнем. – Но, наверное, виноват в нем и вправду только я сам.

Ра щелкнул языком, и колесница тронулась с места – вначале медленно, но вскоре набрала ход. Пришлось новому Симарглу бежать за нею рысцой.

– Ну так Симарглы и есть самоубийцы, сгоревшие заживо, – пояснил ему Ра.

День шел своим чередом, колесница неслась над голубыми равнинами. Поспешая за ней, Симаргл заметил, что на всех четырех бежать куда легче, а вокруг тела его мало-помалу растет, расцветает огненный ореол. Сам он, насколько мог разглядеть, сделался больше похож на крылатого пса, чем на человека.

Едва Симаргл начал опасаться, что лазурная бездна не кончится никогда, впереди замаячил искристый зеленый самоцвет. Когда же они с Ра оказались поближе, зелень обернулась травянистым лугом, поросшим белыми и желтыми цветами, рассеченным надвое бурным ручьем. Среди цветов с важным видом паслась корова – корова, сияющая белизной. Создания прекраснее этой коровы Симаргл в жизни еще не видывал.

– Небесная Корова Земун[112], – пояснил Ра, указывая на широкую полосу из крохотных белых звезд, тянущуюся над лугом. – А это – ее творение, Млечный Путь.

– Привет, – сказал Симаргл.

Корова улыбнулась, озорно блеснув изумрудными глазами.

– А-а, превосходно. Вовремя ты появился. Только смотри, блюди долг свой да не поддавайся искусу срединного мира.

– Прошу простить мое невежество, – начал было Симаргл, – но…

– Ах да, я и забыла, что тебе все здесь в новинку, – перебила его Земун. – Сейчас ты в верхнем мире. Не обольщайся: не из-за особых достоинств, но только из-за того, какой смертью погиб. В срединном мире, в Яви, обитает все живое, а еще низшие существа – банники, домовые, русалки… нет, они нам не враги, однако на чары их не поддавайся. Еще ниже находится Навь, царство мертвых, а правит им Чернобог со своим воеводой, Вием.

Корова испустила громоподобный вздох, глаза ее увлажнились.

– Моя дочь, Дана, замужем за Виевым сыном, похитившим ее у меня.

– Сочувствую твоему горю, – сказал Симаргл.

– Не стоит, – возразила Земун. – Ты только нас стереги, поглядывай, чтобы зло Нави не просочилось на небеса.

Так и началась Симарглова служба. Весь день бегал он по небу за колесницей Ра, а к ночи они обычно прибывали куда-то еще – на луг к Земун, или в высокий терем Белобога, или к Велесу в лес. Но куда бы ни лежал их путь, взгляд Симаргла то и дело сам собой устремлялся вниз, в сторону срединного мира. Зрение стало таким, что, стоило сосредоточиться на любой вещи, неважно, насколько далекой, она возникала прямо перед глазами – крохотная, однако во всех подробностях различимая. Так Симаргл мог наблюдать и за игравшими в садах ребятишками, и за русалками, резвившимися в прохладных водах осенних ручьев, и за величавым полетом птицы Сирин, высматривавшей на земле души, созревшие для путешествия в Навь. Каждую ночь он, ни на минуту не смыкая глаз, дивился на чудеса, творящиеся в нижних мирах.

Шло время, и вот на его внимание откликнулись. Одна из русалок, сухопарая девица с прозрачными глазами, душа непорочной утопленницы, подняла на него взгляд и улыбнулась.

– Симаргл, – гулко зашелестел, зазвенел в безлюдье небес ее замогильный шепот, – приходи к нам на праздник, приходи к нам на русалии… будем петь и играть целый день, сплетем пышные венки из кувшинок. Приходи, попляши с нами, огненный пес в золотой шкуре…

– Не могу, – отвечал Симаргл. – Я стерегу небеса.

– О-о, – вздохнула девица, – но на одну-то ночку наверняка улизнуть сумеешь!

– Нет. Рад бы, да не могу, – сказал Симаргл. – К тому же я просто не знаю, как вниз спуститься.

А русалка в ответ:

– Ну, это нетрудно. Отыщи рябиновое дерево и полезай вниз по стволу.

– Может, как-нибудь в другой раз.

Прозрачные русалочьи глаза были устремлены вверх, прямо на Симаргла, однако вправду ли она могла его видеть?

– Тогда расскажи мне про небеса, – попросила русалка.

На это Симаргл согласился. Жаль ему стало девицу: она так страстно стремилась наверх, но вместо этого крепко увязла между миром живых и холодом речного дна, ставшего ей могилой.

В ответ русалка поведала ему о шорохе мелких камешков, гонимых вперед быстрым течением, о длинных прядях речной травы, запутавшихся в ее волосах, о любопытных мальках окуней, сплывающихся поклевать ее мертвые глаза, а под конец разрыдалась.

– Отчего я не могу увидеть небес? – пробормотала она сквозь слезы.

– Я тоже мертв, – объяснил ей Симаргл. – Когда-то был человеком, а после сгорел заживо, да прямо сюда и угодил…

– Страшная смерть, – вздохнула русалка. Глаза ее заблестели. – Наверное, потому тебя и взяли на небеса, а меня – нет. Наверное, на мою долю выпало мало страданий. Скажи, как ты погиб?

И Симаргл рассказал ей о ритуале пития абсента – о том, как льют горький напиток на кусок сахара, лежащий поверх специальной ложки, и поджигают его, о том, как шипит, как брызжет, как медленно каплет сквозь прорези ложки в бокал карамель. Да, согласился он, следовало ему быть осторожнее. Предыдущая порция уже малость задурманила голову, движения сделались томными, пальцы утратили ловкость. Так он и опрокинул серебряную чарку вместе с лежащей поверх нее ложкой, обрызгав рубашку пылающей смесью абсента с горящим, тающим сахаром. Огонь охватил одежду, перекинулся на диван, добрался до штор, вокруг зашипело, запахло горелым мясом…

С тех пор он беседовал с русалкой – звали ее Купальницей – каждую ночь, но вниз сойти так ни разу смелости и не набрался. Слишком уж важным казалось ему порученное дело – стеречь небеса, однако поглядывать по сторонам в поисках рябинового дерева, ведущего из мира в мир, он все же не забывал. И как-то раз, когда Ра остановил колесницу на ночь, нашел его. К тому времени поездки их с каждым днем делались все короче, а Ра на козлах горбился все сильнее и все реже подавал голос.

В тот день они устроились на отдых в лесу – густом, прохладном, гудящем от комариного пения. Вздохнул Ра, слез с козел, солнце в люльке оставил посреди неширокой прогалины, улегся на мягкий, пушистый мох под высокой елью и смежил веки.

Взглянув на спящего спутника, Симаргл удивился и опечалился: как же Ра постарел! С тяжелым сердцем он отвернулся и решил прогуляться, чтобы отвлечь мысли от угасания Ра. Заблудиться в лесной чащобе он не опасался: солнце даже сквозь заросли сияло ярко, точно огонь маяка. Но вот за деревьями мелькнул новый источник света – безукоризненной белизны столб в окружении красных и желтых пятен.

Это и была та самая рябина, мировое древо: ветви над головой унизаны спелыми красными ягодами, ствол, пронзая насквозь слой опавшей листвы, тянется далеко вниз, сквозь Явь, до самой Нави, во мрак подземного царства. Шерсть на спине Симаргла поднялась дыбом: даже отсюда, из дальней дали, он видел уродливых тварей, копошащихся в темноте, слышал вопли и плач беспутных грешников, чуял вонь мутной реки, несшей мертвые души к месту упокоения. Тут-то возле рябины и появился Вий.

Глаза Вия были прикрыты веками невероятной длины. Ресницы их достигали черного песка меж когтистыми ступнями, а ногти, венчавшие пальцы опущенных рук, на каждом шагу оставляли в земле глубокие борозды. Приподнял Симаргл губу и предостерегающе зарычал. Услышав его, Вий поманил к себе слуг, вооруженных железными вилами: подойдите-ка, поднимите мне веки, не вижу…

Не зная, что станется с ним под взором каменных глаз, Симаргл поспешил отскочить от рябины, немедля пожалел о своем любопытстве и решил впредь ограничить его только небесами да Явью. Однако тягостный холодок в брюхе подсказывал, что напрасно привлек он к себе внимание зла, от которого караулил небо.

Между тем Ра стал совсем плох. По утрам ему едва хватало сил взобраться на козлы, каждый сустав его тела скрипел, потрескивал от натуги.

– Ну, хватит, – решила Небесная Корова, когда они снова остановились заночевать на ее лугу. – Пусть-ка тебя сын на козлах заменит.

– Я и сам еще справлюсь! – воспротивился Ра.

– Нет. Самому тебе справиться уже не по силам, – возразила Земун, оглянувшись на Симаргла в поисках поддержки.

Что ему оставалось? Только согласно рыкнуть.

– С каждым днем мы проезжаем все меньше и меньше. И в Яви дни все короче. Уже куда короче ночей, хотя на земле только-только декабрь начался.

Ра поник головой.

– Что ж, если солнца мне больше не охранять, – сказал он, – хочу я нынче же и умереть. Лучше смерть, чем жить дальше никчемной старой развалиной. Земун, не откажи давнему другу в последней просьбе: подними меня на рога.

Небесная Корова послушно склонила огромную голову и, поддев на рога престарелого бога, одним махом вскинула его высоко кверху. Из ран, нанесенных рогами Земун, хлынула кровь. Вольный ток ее рос, ширился; касаясь земли, почти черные струи становились прозрачными, словно хрусталь, оборачивались водой. Тем временем тело Ра иссыхало, таяло на глазах, и вскоре от старого бога не осталось ничего, кроме тихой широкой реки, текущей с луга Земун вниз, в самую Явь.

– Быть теперь Ра рекой, – сказала Земун. – Так-то оно куда лучше.

Полюбовавшись отражением неподвижного солнца в зеркале водной глади, оба напились из реки. С каждым глотком Симаргл чувствовал, как в голове оживает, разрастается, точно могучее древо из семени, набирается сил тайное знание. Не прошло и минуты, как он сумел охватить мысленным взором весь мир – все устройство его, все законы – и тогда призвал к себе сына Ра, Хорса.

Юный, исполненный сил, Хорс от Симаргловой помощи отказался. Получив возможность вольно разгуливать где пожелает, Симаргл немедленно ею воспользовался. Вытащил он из-за пояса огненный меч, встал на задние лапы и двинулся по просторам небес, зорко следя, как бы зло не проникло наверх. Большую часть времени Симаргл проводил в лесу, вблизи мирового древа. Там он мог вести разговоры с Купальницей, точно она здесь, совсем рядом, и видеть ее ясные глаза, как будто сидел с нею лицом к лицу.

Русалка плакала, упрашивала, молила Симаргла сойти к ней, в Явь, поплясать – будто бы на ее свадьбе, ведь настоящей-то свадьбы ей никогда уже не видать. Шепотом, опасаясь возвысить голос, поведала она о темных желаниях, расцветающих в ее сердце, о жутком, неодолимом стремлении красть из колыбелей младенцев да сбивать с пути мимохожих странников. Обливаясь слезами, призналась Купальница в том, что вместе с другими русалками насмерть защекотала ребенка, заплутавшего среди пшеничного поля.

– Нет, не могу я к тебе на свадьбу прийти, – ответил Симаргл.

– В Нави и то было бы лучше! – вскричала Купальница.

– А вот помочь тебе, может быть, и сумею.

Поднял Симаргл когтистую лапу к ветвям рябины, однако до ягод не дотянулся: слишком уж высоко. Тогда вскинул он огненный меч, взмахнул им, и ягоды посыпались в подставленную лапу, будто капельки крови. Напившись из реки Ра, он узнал, что плоды мирового древа обладают множеством волшебных свойств.

– Возьми. Они могут очищать человечьи души от пятен греха.

С этими словами Симаргл разжал лапу, и ягоды, покатившись по стволу дерева, одна за другой упали Купальнице в горсть. Все, кроме одной – одна-единственная ягодка, ускользнув от нее, покатилась во мрак Нави, исчезла в подземном царстве, точно камень в глубоком колодце.

– Спасибо тебе, – прошептала Купальница и ссыпала ягоды в рот.

Подействовало их волшебство немедля: глаза русалки обрели цвет, окрасились бледной синью осеннего неба, а изможденное лицо утратило прежний голодный вид.

Симаргл облегченно вздохнул: взять Купальницу на небеса он не мог, однако сумел помочь ей в противоборстве с одолевающей ее тьмой. Казалось, спасение девушки от страшной русалочьей участи вполне стоило горсточки ягод, а о неотвязной тревоге насчет ягодки, что укатилась в подземное царство, он постарался поскорее забыть.

Так он и продолжал ходить дозором от края до края небес, при встрече раскланивался с Хорсом, частенько заглядывал в гости к Земун. Она-то, Небесная Корова, и указала ему на то, что в мире творится неладное.

– В подземном царстве какая-то суета, – сказала она однажды вечером, за игрой в шарики.

– Откуда ты знаешь? – усомнился Симаргл.

– Просто на сердце тревожно, – пояснила Земун. – Точно так же, как в тот раз, когда Вий Дану сыну своему в жены похитил.

Толкнула она носом ярко-желтый шарик, и тот, покатившись, уткнулся прямо в бочок любимого шарика Симаргла – прозрачного, с синей спиралью внутри.

– В то время я на это чувство внимания не обратила, – продолжала Земун, – но больше уж такой глупости не совершу. Хуже старого дурака – только старый дурак, которому никакие уроки впрок не идут. Уверена: опять Вий что-то затеял.

– Может быть, чепуха все это, – проговорил Симаргл, с сожалением провожая взглядом любимый шарик, исчезающий в пасти Земун, – но я случайно обронил в подземное царство одну из ягод с мирового древа.

Небесная Корова окинула его озабоченным взглядом.

– Вот как? Ох, Симаргл, теперь из-за тебя может случиться большое несчастье! Зачем же ты мировое древо трогал?

И Симаргл, запинаясь на каждом слове, рассказал Земун о Купальнице – о ее горе, о страхе, о ее ненависти к собственному естеству.

– Понимаю, – кивнула Корова. – Поступок твой был благороден, однако повлек за собой нежелательные последствия. Придется тебе дело исправить.

Сел Симаргл прямо, насупился, разом забыл об игре.

– Но как? Что я тут сделать могу? Вдобавок, может, еще ничего страшного и не случится. А если Вий нашел ягоду и съел, назад ее уже не вернешь. Пожалуй, остается мне только держать ухо востро и стеречь небеса.

– Пожалуй, – согласилась Небесная Корова. – Но знай: волшебство этих ягод очень сильно. Будешь время тянуть, задача может стать тебе не по силам.

– Ладно, завтра же и отправлюсь, – со вздохом сказал Симаргл.

– Вот и хорошо. Русло Ра приведет тебя, куда нужно. В пути пей из реки: воды Ра прибавляют мудрости. А сейчас отдохни.

Наутро, едва пробудившись, Симаргл сразу почуял: что-то не так. Земун мирно спала на лугу. Поднялся он на задние лапы, от души потянулся… На небесах царил небывалый холод – такой стужи он здесь еще не видал. Мало этого, вокруг было темно, и Симаргл заволновался всерьез: неужто зло уже нанесло удар?

Его подозрения оказались верны. Отправился он, как обычно, в дозор, но, не успев отойти от луга Земун на пару шагов, наткнулся на Хорса. Бог солнца лежал рядом с пустой колесницей – маска в крови, горло взрезано от уха до уха.

Заплакал Симаргл над телом убитого Хорса. Сердце его разрывалось от горя: ведь это он во всем виноват! Если бы не та ягода, Вию бы ни за что не пробраться на небеса, словно к себе домой, из-за нее-то Симаргл появления зла и не почуял…

Выплакавшись, он вернулся на луг и рассказал Земун, что случилось. Тогда Небесная Корова, ни слова не говоря, сломала о землю рог, немедленно превратившийся в большую ладью из красного дерева, богато украшенную янтарем, под парусами из чистого шелка. Казалось, мачты ладьи, стволы высочайших из кедров, вонзаются прямо в низкое, свинцово-серое небо.

– Плыви по течению реки Ра, – наказала Небесная Корова, – пока она не покинет Яви и не вольется в реку мертвых. Гляди в оба, кораблей Вия не прозевай.

– Я верну солнце, – пообещал Симаргл и отправился в путь, прихватив из припасов только кувшин воды из реки Ра да горстку рябиновых ягод.

Пошла ладья вниз по реке, медленно пересекла небеса и, набрав ходу, приблизилась к краю небесного свода. Здесь она робко замерла, а после рухнула вниз и, окруженная бурными белопенными волнами, вынесла Симаргла в Явь.

Выровнявшись, ладья величаво двинулась дальше, вниз по течению Ра, и Симаргл с облегчением перевел дух. Воды реки потемнели, кипение грозовых туч в мрачном, свинцово-сером небе, лишившемся солнца, навевало тревогу.

Та же тревога охватила обитателей Яви. Все они – и люди, и демоны – подняв взгляды к небу, беспокойно хмуря лбы, замерли вдоль речных берегов. Мужчины и женщины, дети и старики причитали, сетуя на судьбу. Кривоногие сатиры и зеленовласые мавки, домовые и лешие, банники и кикиморы дружно скрежетали зубами, осыпая проклятиями виновных в пропаже солнца.

Гнев их и скорбь тронули Симаргла до глубины души, но лишь одно лицо высматривал он в толпе. Среди сестер Купальницы не оказалось. Раз или два ему почудилось, будто в глубине вод мелькнули ее мертвенно-бледные черты… но, может, все это – только видения, морок, навеянный чувством вины и тоской? Попробовал Симаргл раз-другой окликнуть русалку по имени, однако ответа не получил. Тогда он в надежде увидеть Купальницу снова устремил взгляд за борт, но река сделалась мутной, зловонной, а под поверхностью вод неспешно, оставляя за собой след из тягучей слизи и клочьев разложившейся плоти, плавали жуткие существа – то костяки рыб, то неупокоенные киты.

Только подняв взгляд, Симаргл понял, что он уже под землей: свет здесь был точно таким же серым, холодным, как и в осиротевшей без солнца Яви. Верхушки мачт едва не касались низких каменных сводов, бахрома плесени и лишайника, свисавшая с потолка, пачкала белые паруса зловонной зеленью. Стоило Симарглу вспомнить о предостережении Земун, как впереди, в клубах тумана, замелькали длинные, узкие силуэты – Виев флот, множество длинных и узких лодок, сооруженных из ногтей мертвецов.

– Симаргл, – зашелестели со всех сторон зловещие голоса, – поверни назад, огненный пес, поверни назад! Здесь нет огня, который тебя защитит. Навь поглотит тебя, выпьет всю кровь, разобьет вдребезги кости…

Шерсть на спине поднялась дыбом, из горла сам собой вырвался негромкий рык, однако Симаргл твердо стоял на носу, крепко сжимая в лапах рукоять огненного меча. Но как он ни вглядывался во тьму Нави в поисках спрятанного солнца и его похитителей, а за каменными стенами да жуткими шепотами разглядеть ничего не сумел. Оставалось одно: поднять меч повыше и не сводить глаз с лодок Вия.

Вражьи лодки медленно, осторожно приближались. Вскоре Симаргл сумел различить во мраке и мертвых гребцов на веслах, и мелкую нечисть, со смехом скакавшую, кувыркавшуюся на палубах. На носу первой лодки сидела птица Сирин. Перья ее отливали зеленью и синевой, лицо и грудь были подобны женским. Встретившись взглядом с Симарглом, птица раскрыла рот, и…

Песни прекраснее пения Сирин Симаргл не слыхал еще никогда. Трели ее звенели в ушах, будто талые воды в каменном русле ручья, уверяя, что счастье близко – нужно всего лишь закрыть глаза и предаться, довериться этому нежному голосу. Колени Симаргла дрогнули, пальцы разжались, выпустив меч, и огненный пес рухнул в напевы Сирин, в сон и забвение, точно камень в колодец. Сон и был обещанным счастьем. Стоит ему прилечь, смежить веки, и он окажется дома, вдали от неба, лишенного солнца, и мертвых глаз нечисти. Но как только Симаргл пал на четвереньки, передняя лапа его коснулась лезвия оброненного меча. Пес зашипел от боли: огонь прожег шкуру до мяса, заставив вскочить и очнуться.

Придя в себя, Симаргл поспешил глотнуть воды из кувшина и тут же почувствовал, как безмятежная мудрость Ра разливается по всем жилам, очищает мысли от морока. Тогда он сунул в пасть пару ягод, и терпкая горечь рябины укрепила ослабшее тело. Вскочил Симаргл на ноги, огненный меч в его лапах ослепительно вспыхнул, и демоны, заскулив от страха, бросились прочь, попрятались по углам.

Сирин прервала песнь, досадливо зашипела, а лодка ее, развернувшись кругом, скрылась в тумане. Последовав за удирающей лодкой, Симаргл достиг берега – полосы черного песка, усеянного пустыми панцирями раков-отшельников. Выпрыгнул он из ладьи, бросился в погоню за нечистью, но мелкие демоны со смехом брызнули в стороны и скрылись во мраке подземного мира.

– Симаргл, – тихонько шепнули сзади. – Постой, Симаргл, погоди.

Лицо выходящей на берег Купальницы было сплошь перемазано грязью подземной реки, однако ее улыбку Симаргл узнал с первого взгляда.

– А ты сюда как попала?

– Уцепилась за киль твоей ладьи, пока ты плыл через Явь, – объяснила русалка.

Ее слов о том, что даже Навь лучше русалочьей участи, Симаргл не забыл.

– И что теперь? Останешься здесь?

Купальница, поведя плечами, принялась выжимать воду из подола длинной полотняной рубахи.

– Для начала взгляну, каково тут живется.

Дальше пошли они вместе. Оставив черный песчаный берег, оба оказались в густых зарослях плакучих ив – голых, мерцающих, точно гнилушки. Корявые ветви деревьев сплетались над головой, образуя огромный купол.

Пристально вглядываясь в лесную чащу, Симаргл заметил неяркий луч света, пробивавшийся сквозь сплошную стену из черных ветвей, и повернул к нему. Но нет, свет исходил не от краденого солнца: вскоре Симаргл с Купальницей вышли на поляну, поросшую желтой травой, а посреди той поляны безмятежно жевала жвачку великолепная рыжая корова.

– Дана? – окликнул ее Симаргл.

Корова кивнула.

– Я – друг твоей матери, – объяснил Симаргл.

Дана наморщила лоб.

– Матери? Какой матери?

– Небесной Коровы Земун. Разве не помнишь ее?

На это Дана лишь головой покачала.

– Дай ей ягоду, – посоветовала Купальница.

Симаргл протянул корове ягоду рябины, засверкавшую в полумраке, словно рубин. Проглотив ее, Дана изумленно вытаращила глаза.

– Теперь-то припоминаешь? – спросил Симаргл.

Дана заулыбалась.

– Припоминаю. И очень по ней соскучилась. Возьмешь меня с собой? Хочу ее навестить.

– Если смогу получить назад солнце, – отвечал Симаргл.

– В этом я тебе помогу! – воскликнула Дана, указывая копытом вдаль. – Оно там, спрятано во дворце Чернобога. Вий его стережет. Только, пожалуйста, не тронь его сына, Пана, – он ведь мне муж. И помни: Вий неуязвим для железа.

Дворец Чернобога стоял на вершине отвесной скалы, торчавшей над лесом, словно огромный палец. Громада его казалась не зданием – скорее, безобразным наростом на камне. У подножья скалы Симаргла ждал Вий в сопровождении слуг, готовых поднять его жуткие веки. При виде этого Купальница сдавленно вскрикнула и поспешила прикрыть глаза ладонями.

Сжимая меч в лапах, Симаргл подошел к устрашающему воеводе.

Увидеть его Вий не мог, однако заговорил, засипел, заскрежетал:

– Ты явился за солнцем, страж небес. И смог одолеть Сирин.

– Яви и небесам без солнца не обойтись, – ответил на это Симаргл. – Убийство Хорса и похищение Даны тоже не останется безнаказанным. Готовься к бою, Вий.

Негромкий, однако пугающий, смех Вия прошелся по самому сердцу, точно наждак.

– Что ж, биться – так биться, – сказал воевода Чернобога и щелкнул пальцами, скрежетнув ногтем о ноготь. – Эй, слуги, поднимите мне веки!

Купальница ахнула.

– В глаза! Симаргл, в глаза не смотри! Его взгляд превращает любого в камень!

Симаргл с мечом наготове бросился к слугам, взмахнул оружием, тесня их прочь, и невзначай отсек Вию веко. Не удерживаемое собственной тяжестью, оно начало подниматься. Прикрыв глаза лапой, Симаргл ткнул в сторону Вия мечом.

– Налево! – завопила Купальница за спиной (второй-то глаз Вия оставался закрытым, а значит, отвлечься от Симаргла он не мог). – Берегись, у него топор!

Что-то железное, неимоверно тяжелое, свистнуло над вислым ухом Симаргла, что-то горячее потекло по щеке. Почувствовав внезапное головокружение, Симаргл покачнулся, подался назад, но на ногах устоял.

Так, слепо следуя указаниям Купальницы, он принялся рубить то вправо, то влево, отскакивать, пригибаться. Удар – и огненный клинок рассек нечто твердое. Из раны Вия хлынула зловонная кровь, от его медленного, прерывистого шипения сердце Симаргла словно сковало льдом. Темная жидкость, оросившая клинок огненного меча, вскипела, вспенилась… и загасила пламя, превратив огненный меч в обычный, железный.

Помня, что для железа Вий неуязвим, Симаргл отшвырнул бесполезное оружие в сторону. Раненый, но еще полный сил, Вий наступал, а Симаргл, слепо пятясь назад, понял: сейчас он снова умрет и навсегда останется в Нави, да только уже не Симарглом – одной из бессчетного множества серых душ, населявших подземное царство. Воспоминания о первой гибели, захлестнувшие его с головой, навевали тот же покой, что и песнь Сирин, призывавшая смириться, сдаться, утонуть в счастливом безмолвии. Внезапно вокруг затрещало пламя, и Симаргл почувствовал в заднем кармане что-то горячее.

Ложка! Серебряная ложка для абсента осталась при нем! В тот самый миг, когда Вий навалился на него всей тяжестью, Симаргл выхватил ложку и глубоко вонзил ее в колышущееся брюхо вражьего воеводы. С самым ужасным из воплей, какие когда-либо слышал мир, Вий подался назад. В том месте, где серебро коснулось его бородавчатой черной шкуры, росла, расцветала, ширилась на глазах свежая рана. Плоть Вия, шипя, расползалась – стремительно, будто бы в страхе перед серебром. Вооруженный ложкой, погнался Симаргл за бегущим врагом по крутой лестнице, ведущей наверх. У самых дверей во дворец Вий вдруг развернулся к нему. Сжавшись, прикрыв глаза лапой, Симаргл вонзил ложку в самое горло Вия. Враг глухо, утробно застонал, едва не споткнувшись об уцелевшее веко.

– Ты победил, – признал Вий. – Забирай свое солнце.

Солнце Симаргл, пройдя сквозь дворец Чернобога, обнаружил в тронном зале. Сам темный бог испепелял незваного гостя злым взглядом с трона, сооруженного из черепов и берцовых костей.

Симаргл отвесил богу поклон, однако взгляд его был намертво прикован к солнцу – яркому, как ни в чем не бывало лежавшему посреди зала, вымощенного костьми, да пускавшему лучи света в узкие окна.

– Гляди, не обожгись, – с издевкой предостерег Чернобог.

Подхватил Симаргл солнце, однако светило вовсе не жглось – наоборот, прильнуло к груди, будто ребенок, готовый вернуться домой.

Покинув дворец, Симаргл уложил солнце на дно ладьи. Тем временем Купальница успела сбегать за Даной, и обе уселись в ладью вместе с ним.

– Я так соскучилась по небесам, – призналась Дана. – Теперь-то часто буду мать навещать.

– Вот бы и мне взглянуть на них хоть глазком, – вздохнула Купальница.

Дана перевела взгляд с нее на Симаргла.

– Что скажешь ты, страж небес? Разве эта девушка не заслужила право покинуть Явь?

– Думаю, заслужила, – ответил Симаргл. – Непременно спрошу у Земун, нельзя ли Купальнице остаться на небесах.

Отчалив от черных берегов подземного царства, ладья безмятежно, как лебедь, заскользила вверх по течению, и вскоре низкие каменные своды Нави и неупокоенные киты под водою остались далеко позади. Возликовали обитатели Яви, радуясь возвращению солнца, однако ни огненного пса, ни рыжей коровы, ни мертвенно-бледной утопленницы, сидевших подле него в чудесной ладье, выстроенной Небесной Коровой, никто из них не заметил.

Десять солнц[113]

Кен Лю

Степь простиралась во все стороны, тянулась вдаль, насколько хватало глаз. Скудные, увенчанные желтыми метелками травы, перемежавшиеся пурпурными и белыми цветами, напоминали истертый ковер – примерно такой же, только куда меньших размеров, покрывал пол в шатре Кива, племенного вождя. Вдали, на востоке, над ковром трав торчали, будто шляпки грибов после дождя, несколько сотен бугорков, только «грибы» эти мерно, неторопливо покачивались.

Стадо таурохов…

Был самый жаркий час дня. Высоко в небесах сиял Примус. По-летнему светлые, шкуры таурохов сияли на солнце, будто каждый был окутан радужным ореолом, трезубцы рогов то поднимались, то склонялись к земле. Стадо лениво, сонно паслось. Однако, как только Примус скроется за горизонтом, а в небе останется только Секундус, в степи станет прохладнее, и звери оживятся.

Сидевший верхом на своем скакуне, во главе отряда охотников, Алуан решительно махнул рукой.

– Вперед!

Сорок плетей хлестнули по сорока конским крупам, над степью разнесся грохот копыт, охотники и охотницы устремились к стаду, точно стрела из плоти и крови. Юный Алуан мчался впереди всех: таурохи – это еда, и крыша над головой, и одежда, и жильные нити, и кости для каркаса шатра, и желудки для бурдюков под кумыс. На скаку охотники изготовили к стрельбе луки.

Животные подняли головы. На солнце сверкнули длинные тройные рога. Дрема в их темных глазах разом, словно вода в отлив, схлынула, уступив место ужасу.

Дружно, точно единое целое, снялось стадо с места, пустилось бежать – вначале медленно, затем все быстрей и быстрей, но несколько старых коров и юных телят отстали от общей массы.

Высоко в небе, от горизонта к горизонту, словно нить жемчуга, тянулись с востока на запад Квинтус, Секстус, Септимус и Октавус, но ни одно из светил не могло сравниться в яркости с Примусом. Когда Примус сиял над землею один, в степи было даже чуточку жарче.

Люди плясали вокруг огромного, пышущего жаром костра. Движения их сделались свободнее, смех с каждой новой чашей кумыса звучал громче и громче, под ногами каждого, во всем подражая ему, плясали четыре тени. За спинами плясунов высились вешала с ломтями мяса, коптящегося в дыму.

– Для первой возглавленной тобою охоты неплохо, – сказала Ли, выйдя из круга танцующих и опустившись на землю рядом с Алуаном. – Теперь нам хватит еды на целый месяц.

В ответ Алуан рассеянно кивнул.

– Что не дает тебе покоя? – спросила Ли, заметив, что настоящей радости в его кивке нет.

– Таурохи так тощи и мелки… А помнишь, твой дед рассказывал, что в наши годы убил быка – жирного да тяжелого, только вдвадцатером от земли его удалось оторвать? Ты такого когда-нибудь видела?

– Наверное, попросту прихвастнул. Старики любят небылицы выдумывать.

Алуан умолк, поразмыслил о чем-то, а после выдернул из земли пригоршню травинок и протянул Ли.

– Попробуй, разжуй.

Трава оказалась горькой, едкой на вкус.

– Слишком суха, – пояснил Алуан. – А помнишь, как густо росла трава в степи, когда мы были маленькими? Помнишь, какой она сладкой была? Понятно, отчего таурохи не жиреют, не плодятся по-прежнему.

Ли сплюнула травяной кашицей.

– Всем нам кажется, будто в детстве жилось лучше. Но это только потому, что в те времена мир был для нас нов.

Алуан горько, отрывисто рассмеялся.

– Сколько еще охот нам осталось, прежде чем таурохов не станет вовсе? Ведь ты знаешь: я прав, только боишься со мной согласиться. Слышать правду не хочется никому. Куда лучше хлебать кумыс да делать вид, будто жизнь всегда была точно такой же.

– Жизнь вправду всегда была точно такой же!

Сидевшие поодаль охотники оглянулись, подняли взгляды на Ли. В ответ Ли улыбнулась, давая понять, что ни о каких ссорах между влюбленными даже речи не может быть. Охотники понимающе заулыбались и снова вернулись к собственным беседам.

Прежде, чем Алуан успел хоть что-то ответить, у костра нараспев затянули:

– А-лу-ан! А-лу-ан! А-лу-ан!

– Настал час пересказа легенд, – заметно встревожившись, сказала Ли и незаметно для остальных толкнула Алуана в плечо. – Смотри, не испорти все в первый же раз. Отец согласен позволить нам пожениться, если ты у всех на глазах проявишь не только сноровку охотника, но и твердость в вере.

Алуан тяжко вздохнул, поднялся и вышел на середину круга.

– Вот сказ о том, как в нашем мире появились люди. Мы с вами не рождены здесь: нас сюда привели.

Давным-давно, задолго до Пятерых Королей и Трех Советов, задолго до Пожара и Потопа, задолго до Смертоубийства и Разобщения этот мир был голым камнем, промерзшим насквозь, совершенно лишенным жизни.

Однако Зикслары, Вершители Правосудия, принесли в этот мир семена жизни. Говорят, они правили множеством миров и были властны над жизнью и смертью множества самых разных живых существ – созданий с телами из твердого камня, созданий с телами из неосязаемых газов, созданий в прочных, как у насекомых, панцирях, созданий, покрытых кожей вроде змеиной, и, конечно, созданий точно таких же, как вы и я.

Отчего Зикслары решили заселить этот мир нашими предками, а также предками Ящеров, Железняков, Кремнеземов и Метионов, не знает никто. Однако они создали здесь деревья и травы, озера и степи, пустыни и солончаки, и птиц, летающих в воздухе, и донных пиявок, плавающих в воде, и таурохов, и глотов, и навозных жуков, и каменных скатов… а чтоб не оставить их всех без тепла и света, подняли в небеса десять солнц.

Ныне известно немало сказаний о временах, когда предки всех Пяти Рас жили вместе и вместе служили Зиксларам. А жили они в особом месте под названием Город, в высоких, как горы, домах. Предки умели летать по небу верхом на огромных механических птицах, а по земле их возили звери, сработанные из металла, во всем послушные воле создателей.

Говорится в сказаниях и о том, что предки не всегда были охотниками, и не всегда жили на грани голода, подобно кочевым волкам. В былые времена, когда мир еще не настолько иссох, наших предков кормило волшебство «сельского хозяйства», искусство взращивать на плодородной, напоенной влагой земле растения, в изобилии приносящие людям зерно и самые разные фрукты. В те дни любая семейная пара могла рожать детей, сколько ни пожелает: еды хватало на всех, и…

– Довольно, Алуан! – вскричал вождь племени, Кив. – Долго терпел я твое упорство в ереси, но, кажется, ты принимаешь мою снисходительность за слабость. Как смеешь ты повторять эту ложь?! Никакого «сельского хозяйства» на свете не существует! Мы от начала времен вели жизнь гордых охотников, кочующих следом за стадами таурохов!

– Отец!

Подбежавшая Ли встала рядом, взглянула на Алуана со смесью досады и беспокойства, но сразу же повернулась к Киву, умиротворяюще улыбнулась вождю.

– Отец, Алуан слегка перебрал после удачной охоты. Не нужно на него так сердиться.

Однако прилюдная выволочка от Кива только прибавила Алуану дерзости.

– Я вовсе не пьян! – возразил он, стряхнув с плеча руку Ли. – О каком «от начала времен» может идти речь, если память живых не простирается в прошлое далее, чем на три поколения? А я говорю о древних преданиях, с давних пор, поколение за поколением, шепотом передававшихся от матери к сыну. Если эти предания – ложь, отчего ты их так боишься?

– Ересь ты говоришь! Эти дурацкие небылицы сбивают людские души с пути, угрожают нашему существованию. Зикслары сотворили для нас этот мир и завещали нам славить их имя. Как смеешь ты предполагать, будто они были несовершенны, а мир наш пришел в упадок после какого-то золотого века? Ну все! Больше охот тебе не возглавлять. А ты, Ли, отойди прочь от этого дурня. Впредь запрещаю тебе с ним разговаривать.

– Папа!

Шагнув вперед, Алуан заслонил Ли от вождя.

– Ли сравнялось шестнадцать. Ли вправе сама решать, с кем ей разговаривать. Ты же подумай вот о чем: твой гнев подтверждает справедливость общих опасений! Мир несовершенен, с миром что-то не так! Зикслары сделали нас владыками этих земель, но глупость вождей и боязнь перемен сбили людей с пути!

Щеки Кива побагровели так, будто он вот-вот взорвется.

– Зачем только я взял тебя, сироту, в свой шатер и вырастил, точно сына?! Дорен, Си, Клайтен, схватить этого дурня и драть плетьми, пока не оставит своих заблуждений!

Алуан замер, упрямо нахмурив лоб, но Ли потянула его за руку:

– Бежим, бежим! Его гнев рассеется куда быстрее, чем заживет твоя спина. Клянусь: если тебя плетьми выдерут, даже навестить не приду! Зачем заупрямился, зачем меня не послушал?

Алуан нехотя развернулся и следом за Ли побежал к лошадям.

Конечно, люди Кива пустились за беглецами в погоню, но Ли с Алуаном взяли двух самых быстрых коней. Вдобавок все преследователи были Алуану друзьями и не слишком-то усердно гнались за ним.

Мало-помалу погоня скрылась за линией горизонта. Тогда Алуан с Ли ослабили поводья, придержали коней. В небе клонились к закату Нонус с Децимусом – стало быть, Примус вот-вот взойдет. Дневная охота и долгая скачка изрядно утомили и всадников, и коней.

Добравшись до берега крохотного озерца, они перевалили за невысокий холм, хоть как-то укрывший их от ветра.

– Остановимся здесь.

Поскольку бежали они в страшной спешке, из еды во вьюках нашлось лишь несколько полосок копченого мяса. Ли отправилась ловить рыбу, а Алуан занялся костром.

Свежеиспеченная лучеперка, пусть даже без соли, приправленная только голодом, оказалась необыкновенно вкусна. После еды Ли с Алуаном улеглись в траву, подняв взгляды к безоблачному синему небу.

– Ты вправду думаешь, что мир изменился? – спросила Ли.

Алуан горько усмехнулся.

– Вспомни, Ли. С полчаса назад мы с тобой миновали тур. Тот самый, с десятком красных камней у подножья.

Кочевые племена складывали в степи каменные туры, отмечая ими пройденный путь, а чужакам указывая границы своих угодий. После многолетних кровопролитных войн, давным-давно стершихся из памяти, Пять Подчиненных Рас поделили мир меж собой – это и было названо Великим Разобщением.

Шесть лет назад, когда Ли исполнилось десять, они с Алуаном целый день собирали по всей степи красные камни и в честь ее дня рождения сложили из них тур. Красный был ее любимым цветом.

– Ну вот. Десять камней. По камню на каждый прожитый тобой год, по камню на каждое из наших десяти солнц.

– Не понимаю. Разве камень может означать и год жизни, и солнце?

– Ли, а ты знаешь, отчего солнц в небе десять?

– Папа говорит: Подчиненных Рас у Зиксларов пять, вот они и создали по раю и аду для каждой.

– Тогда выходит, что каждое солнце – особый мир?

– Наверное, да.

– Может, оно и так. Но я думаю, все дело в том, что Зикслары были ленивы. Вместо одного солнца, большого, сделали десять поменьше. С лепешками то же самое: одну большую раскатать и равномерно пропечь куда труднее, чем десять маленьких.

– Ха-ха-ха… Глупости ты, Алуан, говоришь. Смотри, как бы отец не услышал, не то опять задаст тебе порку.

– За что же меня пороть? Моя история похожа на правду не меньше, чем его.

В последующие годы другие, проходившие мимо, надстроили тур, но красные камни в его основании оставили на виду – наверное, из-за их приметности.

Голос Алуана вернул мысли Ли к настоящему.

– Вспомни: мы складывали его на берегу озера.

Да, на берегу этого самого озера… Выходит, они целых полчаса ехали по земле, когда-то скрывавшейся под водой?

– Но ведь озера все время то разливаются, то усыхают, – возразила Ли. – Это еще не доказывает, что в мире становится суше, а наш народ некогда жил по-другому.

– Ты вправду так думаешь? Твой отец далеко.

Тут уж Ли крыть было нечем. Сорвав еще стебелек травы, она разжевала его. Трава оказалась горька.

– Даже если все это правда, что мы тут можем поделать? Зикслары давным-давно покинули нас, а у людей нет той же власти и волшебства.

– Почему это мы ничего не можем поделать? В сказаниях говорится, что в прежние времена, до прихода Зиксларов, среди нас было немало великих героев. Вот, например, Геркулес, бившийся с богом. Или Нил Сильнорукий, ходивший по небесам…

– Все это мифы! Сказки! Ересь очередная! Можно подумать, помрешь ты без них, хотя всего этого не увидеть и не пощупать.

Алуан взглянул на нее. Уголки его губ дрогнули, глаза озорно заблестели.

– Тревожащимся только о том, что можно увидеть или пощупать, я нравился бы тебе куда меньше.

– Ха! Кто сказал, что ты мне сейчас очень нравишься?

– Но ты же здесь, со мной, верно?

Чувствуя, что краснеет, Ли решила сменить предмет разговора.

– Отец воспитал тебя, будто сына, надеясь, что, когда я возглавлю племя, ты станешь мне правой рукой. Еще пара дней, и его гнев наверняка схлынет. Вернемся, попросим прощения, и…

– Не стану я просить прощения! Как помогать править людьми, если мне запрещают думать и говорить, что хочу?

– Отчего ты так уверен в своей правоте?

Взгляд Алуана сделался тверд. Такого выражения на его лице Ли еще не видала.

– Говори же!

– На твоего отца я зла не держу. Я понимаю: он старается направить все силы племени на выживание, а… бесполезные сказки в этом только мешают. Таким правоверным он стал только оттого, что засухе не видно конца. Если сейчас ты вернешься назад, отец тебя непременно простит. Но если я расскажу…

– Как тут решить, что делать, если ты не желаешь довериться мне?

Алуан испустил долгий вздох и кивнул.

– Ладно. Дождемся восхода Примуса, и я покажу тебе, что обнаружил.

Когда оба проснулись, Примус успел проделать четверть пути к зениту.

Умывшись в чистом, прохладном озере, Алуан принялся разделывать и жарить подстреленного им зайца, а Ли повернулась к Примусу, крепко зажмурилась (великолепие Примуса могло ослепить в мгновение ока) и затянула утреннюю молитву.

О Дарующий Свет, о Первый Среди Равных! Ты – самый теплый и яркий, самый щедрый даритель жизни из десяти братьев. Прими от нас благодарность, Владыка Примус. Пусть наши вожди ведут нас за собой так же мудро, как ты ведешь за собой солнца Зиксларов!

Тут Ли заметила, что Алуан не только отказался присоединиться к молитве, но даже работы не прекратил. «Неужто он вправду так возгордился? – охваченная злостью, подумала она. – Ведь он не может знать всего на свете! Всего на свете не знает никто из людей. Разве Странствующие Мудрецы с Луговых Земель не учат, что Терранам не подобает знать, как устроен наш мир, иначе мы станем подобны Зиксларам?»

После еды, в то время как оба омывали в озере руки и лица, Алуан сказал:

– Не раздобудешь ли ты дичи на ужин сама? Мне нужно кое-что сделать и показать тебе.

Погруженная в мысли о том, как примирить отца с Алуаном, Ли рассеянно кивнула.

К тому времени, как Ли вернулась к месту стоянки, Примус склонился к западному горизонту, а на востоке взошли Секундус и Терциус. С луки ее седла свисала пара каменнопанцирных полевок, а в поясном кошеле, обложенные мягкой травой, покоилась дюжина яиц степного газокрыла. В их шатер Алуан пришел малышом недокормленным, изголодавшимся, и отец долгие годы сберегал все раздобытые яйца степных газокрылов для него. Возможно, вспомнив об этом, он устыдится и согласится вернуться с нею домой?

Взмокший, порядком уставший, Алуан трудился над какой-то странной штуковиной. Похоже, он мастерил ее весь день. Возможно, пожертвовав и обедом, и даже послеобеденным сном.

– Эй, есть пора!

Алуан поднял взгляд и улыбнулся.

– Я почти закончил. Нужно успеть, пока Примус не закатился.

Присев рядом с ним, Ли раздула огонь в костре, поставила яйца вариться в лубяном котелке и принялась свежевать полевок, нет-нет да поглядывая на Алуанову выдумку.

Алуан сооружал что-то вроде длинного прямоугольного ящика, обтягивая шкурами каркас из прочного тростника, росшего у берега озера. Торцевая стенка ящика была сделана из мягкой, упругой шкурки лисенка, туго натянутой на тростниковую рамку, с крохотной дырочкой, очевидно, проколотой заостренной тростинкой, посередине.

– Что ты такое делаешь?

– А вот увидишь.

С этими словами Алуан развернул ящик к Ли другой стороной. Ли ахнула от удивления. Другой торец ящика представлял собой полупрозрачный, тонкий, матово-белый экран.

Экран был изготовлен из паутины, шелковистыми шариками парящей над степью по весне, стоит только подуть ветерку. Паучий шелк так тонок, что Алуану наверняка пришлось провести в кропотливой работе весь день, отделяя тонкой тростинкой каждую ниточку и натягивая ее поперек тростниковой рамки. Ничего прекраснее Ли в жизни своей не видывала.

– Столько трудов, а ведь дунешь – и разлетится, – нахмурив брови, сказала она.

Силы следовало беречь, иначе в степи не выживешь. Силы и время, потраченные на подобную штуку, могли быть потрачены на охоту… какое досадное расточительство!

– А ты на него не дуй.

Алуан поднял ящик, повернув его к Примусу стенкой, затянутой лисьей шкурой с дырочкой посередине, а паутинным экраном – к Ли. Взглянув на экран, Ли снова ахнула.

На экране возникло изображение Примуса величиною примерно с ладонь, белое, но не такого оттенка, как паутина, а намного ярче. И это эхо, отражение Примуса, в отличие от него самого, не причиняло боли глазам.

– Что это за волшебство? – спросила Ли.

– Это вовсе не волшебство, – пояснил Алуан. – Ящик непроницаем для света, а…

Ли вздрогнула. Без света хотя бы одного из десятка солнц мир не оставался ни на минуту. Солнечный свет не проникал только в пещеры глубоко под водой, в укрытые под землею змеиные норы да в каменные дома, где оставляли на смерть в темноте душегубов и ведьм. Соорудить нечто непроницаемое для света означало соприкоснуться со злом.

– А вот через эту дырочку, – словно бы ни о чем подобном не ведая, продолжал Алуан, – может пройти только одна тысячная доля испускаемого Примусом света. Этот-то свет, падая сюда, на экран, изображение Примуса и создает. Но оттого, что в изображение вложена только малая часть его мощи, на него можно смотреть без вреда для глаз. Я называю эту штуку «солнцескоп».

– Хитро придумано, – сказала Ли, дивясь на изображение.

Впервые в жизни она сумела увидеть, как выглядит Примус на самом деле. И вместо безупречного круга, каким всегда его себе представляла, увидела диск с лохматой, расплывчатой кромкой. Тянувшиеся от него во все стороны языки пламени напоминали тонкую бахрому исполинских нефритовых медуз, что водились в озерах. Сам диск тоже оказался совсем не похожим на поверхность жемчужины. Его белизну портили, оскверняли темные пятнышки вроде сора в чаше кумыса или юношеских прыщей на щеках.

«Но ведь Владыка Примус непорочен! Он же предмет не земной, а небесный, откуда на нем могла взяться грязь?»

– Далек от совершенства, не так ли? – устало, но и с облегчением в голосе спросил Алуан. – И это еще не самое интересное. Постарайся запомнить расположение точек.

С этими словами он развернул «солнцескоп» в сторону Секундуса.

– Рассказывай, что теперь видишь.

Секундус был далеко не так ярок, как Примус, и изображение на экране тоже получилось много более тусклым. Но как только глаза Ли приспособились к этому, она снова увидела и языки пламени, окаймлявшие солнечный диск по краям, и россыпь черных точек на его поверхности. На этот раз точки напомнили ей торчащие из озера камни, а вон та группа очень похожа на сотни туров, змеей протянувшихся от края до края Таннерджина, священного поля, где каждый год сходятся все племена…

«Стоп!»

Выхватив ящик из рук Алуана, Ли развернула его в сторону Примуса, а после снова направила на Секундус, а после – на Терциус, а после – снова на Примус…

Наконец она опустила «солнцескоп» и в изумлении уставилась на Алуана, но тот держался как ни в чем не бывало. Ни один мускул не дрогнул на его лице. Он просто стоял и ждал – ждал, что она обо всем этом скажет. Но в то, что увидела Ли, невозможно было поверить. Нет, это морок, мираж!

– Секундус и Терциус, – дрожащим голосом заговорила она, – выглядят в точности как Примус… как отражение Примуса в зеркале!

Чего бы ни ожидала она от Алуана, но только не этого. Алуан торжествующе завопил, захохотал, прошелся колесом, а после подскочил к ней и крепко поцеловал.

Ошеломленная, Ли утратила дар речи.

– Наконец-то, наконец-то!!! – вскричал Алуан, стиснув ладонями ее щеки и прижавшись лбом ко лбу. – Я ведь ни с кем не мог этим поделиться! И долгое время думал, будто повредился умом, будто мне только чудится! Делал солнцескопы, а после ломал их только затем, чтоб сделать еще один и еще. Но ты видела то же, что видел я! Значит, это не морок!

– Но что это значит?

– Не знаю! Я по секрету от всех наблюдаю за солнцами уже который год. И темные точки со временем становятся гуще.

С этим он вынул из-за пазухи и развернул огромный лист тончайшей тауроховой кожи, выдубленной и выскобленной до нежности носа новорожденного младенца. Кожа была сплошь исчерчена изображениями дисков в россыпях черных точек.

– Видишь? Со временем расположение точек меняется, и всегда одинаково. Что появляется на Примусе, можно видеть и на Секундусе, и на Терциусе, и на Квартусе… только наоборот: где восток, там запад, а где запад – восток.

Ли слушала все это с ужасом в глазах.

– Не понимаю. Ты хочешь сказать, что остальные девять солнц, кроме Примуса, миражи? Что их не существует?

Алуан покачал головой.

– Ответов у меня нет. Однако я точно знаю: сказания, на истинности которых настаивает твой отец, – неправда. Все десять солнц одинаковы, сушь усиливается день ото дня, дичь в прежние времена была крупнее и многочисленнее, а, может статься, в прошлом нам вообще не нужно было охотиться. Не знаю, как все это связано между собой, но одно знаю точно: заставлять себя верить в обман я больше не могу.

Тут он кивнул на «солнцескоп» в руках Ли, а Ли крепко задумалась о том, что видела на полупрозрачном экране. Действительно, едва она увидела бахрому пламени, окаймлявшую диск Примуса, всю веру в безукоризненно гладкие, неизменные рассказы отца как рукою сняло.

Но тут ей вспомнилась другая история, как-то рассказанная отцом в сильном подпитии. Сам он над этой историей насмехался: дескать, правды в ней нет ни слова.

– Этот старый миф о Земле, – сказал он, – просто-напросто выдумка.

Что такое «Земля» – название местности, имя человека или божества – не знал никто. Ясно было одно: корни сказания тянутся во времена до прихода Зиксларов, ведут к колыбели Терран, и эта история здорово Ли напугала.

– Давным-давно, в дни юности мироздания, когда Терране еще жили в родном своем мире, было на свете десять солнц.

Все разом они в небо не поднимались. Наоборот: спали себе в недрах мира, и каждый день на востоке всходило новое, согревало и освещало мир, а после садилось на западе, приводя в мир ночь.

– Ли, что такое ночь?

– Не знаю, отец не объяснял. Но, если солнца всходили в небо по одному, наверное, ночь – это время, когда солнца нет.

– Но ведь в небе всегда есть солнце – хотя бы одно, а то и несколько.

– Дай мне закончить рассказ.

– Однажды соскучились десять солнц и решили: выйдем на небо все вместе да поиграем. Жар десяти солнц разом оказался невыносим. Воды морей и озер закипели, обнажившиеся русла рек растрескались от жары, растения увяли, звери тяжко задышали от жажды, работавшие в полях попадали с ног…

– Что значит «работавшие в полях»?

– Не знаю! Отец в тот день наговорил много бессмыслицы.

– Ну, а дальше явился Терранам на выручку великий герой. Звали его Хоу И[114]. Взобрался он на высочайшую гору и оттуда, с ее вершины, потребовал, чтобы солнца вернулись к заведенному порядку.

Солнца отказались.

Тогда Хоу И выхватил лук, сделанный из рогов сильнейшего, огромнейшего из быков-таурохов, наложил на тетиву стрелу, сделанную из острейшего тростника, росшего на берегах Желтой реки, и оперенную длиннейшими из хвостовых перьев перелетного дикого газокрыла. Натянул Хоу И лук свой так, что оружие сделалось круглым, как диски самих солнц, и спустил тетиву.

Пораженное стрелой, одно из солнц рухнуло в море и утонуло в волнах, словно огненная птица, подстреленная на лету.

Одно за другим, сбил Хоу И девять солнц с неба. Десятое, придя в ужас, поклялось восходить и садиться каждый день с размеренностью колебаний маятника. Так великий герой равновесие мира и восстановил.

Смежил Алуан веки, над рассказом Ли поразмыслил и открыл глаза. Решимость в его взгляде приводила в восторг, но в то же время внушала страх.

– Что ты задумал? – спросила Ли.

– Я должен стать, как Хоу И. Сбить солнца с неба. Надо в Город идти, иначе наш народ не спасешь.

– Да ты ума лишился…

– Отчего ты так уверена, что безумен именно я? – улыбнулся в ответ Алуан. – По-моему, год за годом, десятилетие за десятилетием притворяться, будто все хорошо, ничего не меняется, ничего делать не нужно, намного неразумнее. Теперь-то мы знаем: народ наш вполне способен…

– Это же просто сказка!

– Но сказка может стать былью. Поверила бы ты раньше, что однажды сумеешь взглянуть в лицо Владыки Примуса и не ослепнуть? Поверила бы, что остальные солнца – лишь его зеркальные отражения? Скажи я тебе такое вчера, ты и это объявила бы сказками!

Ли воспрянула духом. Алуанова вера подействовала на нее, словно жизнетворный свет Примуса.

– Тогда я пойду с тобой.

– Когда-то пращуры наши жили с Зиксларами, в Городе, далеко к северу. Дома высотою с гору стояли так плотно друг к дружке, что вместе казались лесом. А населяли тот лес тысячи, а может, и миллионы живых существ, не считая зверей из металла и механических птиц.

– Алуан, такого уж точно не может быть.

– Не суди опрометчиво о возможном и невозможном! Разве мы с тобой не достигли края степей, считавшихся бесконечными? Разве не видели зверей, которых ты даже представить себе не могла бы? Разве уже который день не держим путь по этой земле, где нет ничего, кроме песка? Разве не разбегались перед нами с тобой Кремнеземы и Ящеры, хотя нам и твердили, будто всякого нарушителя Разобщения ждет верная смерть? Однако вернемся к сказанию…

– Однажды Зикслары решили покинуть наших предков, предоставить их самим себе. Без Зиксларов волшебство, приводившее в действие Город, умерло, и…

– А вот я скоро умру от жажды, если воды не глотну.

– Держи.

– А ты сам почему не пьешь?

– Не хочется.

– Врун! Это была последняя наша вода, верно? Ты должен был напиться сам – целый день ведь ни капли не пил!

– Говорю же тебе: не хочу я пить.

– Наши кони пали. И мы ни за что отсюда живыми не выберемся…

– Еще как выберемся. Разве Хоу И не пришлось взбираться на высочайшую в мире гору? Разве Нил Сильнорукий не перенес заточения в доме тьмы, гонимом к небу столбом пламени? Вот и мы с тобой выдержим.

– Закончи сказание. Когда слушаешь интересное, не так жажда мучает.

– Огни в домах высотой с гору померкли. Спертым воздухом Города сделалось невозможно дышать. Железные птицы попадали с неба, губя седоков. Звери, сделанные из металла, никого больше не слушались. Пришлось Терранам, спасаясь от смерти, уходить в степи, а обезлюдевший Город умолк и стерся из нашей памяти.

– Но он существует, Ли. Я знаю: он существует, и непременно его отыщу. А там отыщу и лук, из которого можно сбить с неба солнца, иссушающие мир, обрекая нас на погибель.

Хлынувший ливень казался сплошной водяной стеной, рухнувшей с неба на землю. Не прошло и минуты, как путники промокли до нитки, однако, забыв обо всем, запрокинули головы, подняли лица к небу и пили, пили, пили…

Пелена густых облаков заслонила собою все солнца, и даже Примус. Свет будто бы исходил отовсюду разом.

Покинув пустыню, Ли с Алуаном оказались среди гор и воды. Столько воды разом они в жизни еще не видели. Вода текла ручейками, ручейки сливались в бурные реки, с ревом несшиеся вдоль долин в туманные дали. На крутых, каменистых, лишенных почвы склонах гор не росло ни травинки. Всякое семя, рискнувшее здесь укорениться, немедля смывало водой.

– Как думаешь, это и есть «море»? – спросил Алуан.

– А что, может быть!

Ли напрочь утратила способность в чем-либо сомневаться, каким бы сказочным оно ни казалось.

– Как бы сильно здесь ни лило, – заметил Алуан, – вода, похоже, не успевает пересечь пустыню, выкипает в песках. Где воды в избытке, там ливни, а где земля измучена жаждой – ни дождичка.

Когда проливной дождь унялся, путники вышли из долины.

Впереди стеной стоял Город – целый лес исполинских стальных остовов, тянувшихся к самому небу. У подножий их высились, точно огромные туры, груды обломков. По краям широких проспектов тянулись вереницы смятых, изломанных панцирей железных зверей – некоторые с жесткими, окоченевшими крыльями, точно мертвые птицы. Повсюду валялись кровати, кресла, столы и прочая странного вида, неведомого назначения мебель, рассыпавшаяся в прах при первом же прикосновении.

– Так, значит, все это правда, – прошептала Ли.

Вокруг царила мертвая тишина, лишь изредка нарушаемая птичьей трелью или шорохом коготков каких-то зверей. Выглядел Город враждебным, неприветливым, все в нем казалось чужим.

Путники направились к центру, где над развалинами возвышалось огромное, увенчанное куполом здание – единственное, оставшееся нетронутым.

Внутрь здания вели раздвижные железные двери. Похоже, полуоткрытые створки заклинило. В проеме за ними было темно.

Ли нерешительно остановилась.

– Хоу И бы не испугался, – сказал Алуан.

Ли ясно видела ужас в его глазах, однако он, сделав глубокий вдох, шагнул в темноту.

Откуда-то сверху сразу же зарокотал бестелесный, лишенный каких-либо чувств громоподобный голос:

– Вход воспрещен. Представителям Рабских Рас без сопровождающих необходим специальный допуск.

Тяжелые створки ожили, дрогнули, заскользили одна к другой. Алуан рванулся назад, но его правая ступня оказалась зажата в дверях. Упав на землю, он закричал. Двери заскрежетали, и скрип проржавевшей древней механики заглушил его вопли.

Ли поспешила на помощь, но высвободить Алуанову ногу не смогла. Тогда она попыталась раздвинуть створки, но и из этого толку не вышло – все равно что гору толкать. Края створок медленно сминали, сдавливали ногу Алуана. Хрустнула кость, и он вновь закричал, однако двери хватки не разжимали.

Как ни молилась Ли Владыке Примусу, как ни взывала к Зиксларам, как ни звала на помощь отца, никто не откликнулся.

И тут она углядела на створке дверей ряд из пяти рисунков. Один изображал ладонь. Стоило приложить к нарисованной ладони собственную, Ли ощутила резкий, болезненный укол, а, отдернув руку от двери, увидела капельки крови на кончиках пальцев.

– Личность имеющего допуск Терранина подтверждена, – объявил бестелесный голос. – Можешь войти.

Створки дверей заскрипели громче прежнего и разъехались в стороны.

Ли, прижав к груди голову Алуана, принялась осыпать его поцелуями.

– О, благодарение Владыке Примусу! Я уж думала, тут тебе и конец.

В ответ Алуан вымученно улыбнулся.

– Себя благодари. В твоих жилах течет кровь Вождей. Тебе вход открыт самими Зиксларами.

Створки вторых дверей тоже разъехались перед ними, и обоих озарил луч молочно-белого света.

Переступив порог, Ли с Алуаном очутились в огромном округлом зале. Здесь Ли наложила на ногу Алуана лубок, закинула на плечо его руку, и путники медленно, на трех ногах, двинулись вверх по винтовой лестнице, огибавшей стену спиралью. Казалось, их занесло в недра горы.

Из-под купола свисала вниз громадная люстра. Стоило путникам миновать первое из расставленных вдоль стены нагромождений непонятных устройств с множеством рычажков, кнопок и мигающих огоньков, тот же самый странный, бестелесный голос заговорил:

– Терраформирование, пост номер пятьдесят, наблюдение за солнцами: солнечная активность превышает уровень допустимой. Рекомендуется уменьшение яркости.

– Терраформирование, пост номер сорок четыре, гидрологические данные: уровень грунтовых вод в умеренной зоне близок к нулевому.

– Терраформирование, пост номер двадцать один, метеорологическая обстановка: отмечен ряд погодных катаклизмов. Рекомендуется глобальное понижение температуры воздуха.

Алуан с Ли старательно запоминали все, хотя мало что понимали. В конце концов, едва не падая с ног от усталости, они добрались до площадки на самом верху. Прямо перед ними неторопливо вращался огромный шар, пестревший зелеными и бурыми пятнами, усеянными кляксами синевы. Половину его освещала ослепительно-яркая лампа, подвешенная поодаль. Возле самого шара, с противоположной от лампы стороны, полукругом парили в воздухе девять круглых зеркал, отражавших свет лампы на ту половину шара, которой полагалось находиться в тени. Тут голос снова заговорил:

– Терраформирование, пост номер один, системы сбора солнечной энергии: все отражатели в норме.

Ли с Алуаном поняли друг друга без слов.

Оглядевшись, они увидели еще один «пост», помеченный изображением стрелы, возносимой в небо столбом пламени.

– Пост планетарной обороны: необходим специальный допуск.

Ли, как и в первый раз, приложила руку к изображению ладони возле «поста» и вздрогнула: на кончиках пальцев снова набухли капельки крови.

– Личность опознана. Доступ разрешен. Системы вооружения в норме. Неприятельских межпланетных судов в зоне поражения не обнаружено.

Перед Ли с Алуаном засветился экран – такой же, как на Алуановом солнцескопе, только намного больше. Под экраном имелась рукоять наподобие рычага. Когда Алуан покачал ее из стороны в сторону, картинка дрогнула, сдвинулась, и вскоре экран от края до края заполнился изображением неяркого диска.

– Цель – отражатель номер два. Ты уверена?

Алуан с Ли переглянулись и улыбнулись друг другу.

– Готова? – спросил Алуан.

– Да, – кивнула Ли. – Станем новым Хоу И вместе!

Алуан нажал кнопку, и здание содрогнулось от громоподобного рева. Не устояв на ногах, оба рухнули на пол, а к тому времени, как поднялись, Секундус с экрана исчез.

– Одно есть. Осталось восемь, – сказала Ли.

За порогом здания их встретила непроглядная тьма. Ли крепко вцепилась в Алуанову руку.

– Это и есть ночь?

Алуан молча сжал ее пальцы в ладони.

Казалось, в ушах до сих пор звучит равнодушный голос, сопровождавший их во время спуска по огромной винтовой лестнице:

– Терраформирование, пост номер тридцать один, контроль температуры: все отражатели отключены. Отмечено глобальное понижение температуры воздуха.

– Гляди, – сказал Алуан, указывая в небо.

Там, в вышине, мерцали россыпи искр – осколков разбитых зеркал, некогда сделавших этот мир миром без ночи. Падая, искры одна за другой превращались в яркие метеоры.

Однако за ними, еще выше, мерцали другие, недвижные пятнышки света, рассеянные по темному небу, точно капли жизнетворной росы по степной траве, точно зерна речного жемчуга на черной короне, точно проблески надежд в бездне отчаяния.

– Интересно, что папа сейчас людям втолковывает? – сказала Ли, охваченная не ужасом – благоговением перед открывшейся ей красотой.

Впервые за многие тысячи лет Терране этой планеты увидели звезды.

Безрукие девы американского Запада[115]

Женевьева Валентайн

Вон в тех лесах, за домом, живет безрукая дева.

Не стонет, не плачет, как это у призраков или горюющих девушек заведено. Шаг у нее тяжел – порой спотыкается, а если б не это, являлась бы, как снег на голову.

Однако слышно ее издалека, так что подхватить ведерко с мячиками для гольфа (гольф-клуб за возврат платит негусто, но на пиво хватает) и убраться из лесу прежде, чем она до тебя доберется, вполне успеешь.

Ну, а если уж увидала ее, значит, просто замешкалась, не успела вместе со всеми удрать. Тогда прячься за самым толстым дубом – за тем, под которым вы с отцом крепость когда-то строили – и жди.

Первыми в глаза бросаются распущенные волосы. «Поразительная жестокость», – думаешь ты. Тот, кто сотворил с ней все это, не позаботился даже собрать волосы жертвы в хвост на затылке, прежде чем прогнать ее в лес. Ясное дело, за долгое время они свалялись, как войлок: колтуны на концах так тяжелы, так огромны, что издали вполне сойдут за сжатые кулаки.

«Да, – думаешь ты. – Подобной жестокости свет не видывал».

Однако щеки ее относительно чисты, и ты тут же представляешь себе, как она опускается на колени у ручейка, бегущего через поле для гольфа, окуная лицо в быструю воду.

По бокам ее платья до самой земли тянутся темные полосы: долго она истекала кровью и не умирала после того, как ей отрубили руки по самые плечи.

Глаза у безрукой девы темно-зеленые, а может, и карие.

– Привет, – говорит она.

Чем провинилась безрукая дева?

Кто ее знает… да это уже и неважно. Ее отец счел проступок достойным подобного наказания. Остальные сочли случившееся немыслимым зверством: судьба девы повергла всех в ужас.

Где они были, когда ее отец схватился за топор? Кто их знает…

В лесу за домом она живет, сколько ты себя помнишь, хотя при тебе никто никогда о ней особо не распространялся. Живет – и пусть живет, только бы не совалась на поле для гольфа.

Чужим никто из нашего городка о ней не рассказывает, и все-таки слухи как-то просачиваются наружу. Нет-нет да прослышат о лесной девушке очередные телерепортеры из большого города и приезжают целой бригадой делать сюжет про нее. Обычно под Хэллоуин, но бывает, что и к Международному Женскому Дню. Или, допустим, когда в их городе с женщиной стряслось что-то ужасное, и им страсть как необходимо разыскать побольше похожих жертв, чтобы дополнить историю и подольше на ней жировать.

Одна такая, чтобы о ней написать, из самого Индианаполиса к нам прикатила. Прикатила и спрашивает, не знает ли кто, как ее изловить, будто она – кролик, или, скажем, собака бродячая. А станция, говорит, за откровенность заплатит. И сумму в долларах назвала, да такую, что сразу ясно: в Индианаполисе на мелочи не размениваются.

Однако как она прикатила, так и уехала ни с чем. В здешних местах таких подходцев не любят.

Все говорили, и не раз еще скажут, что безрукая дева ни с кем никогда не заговаривала. Да-да, говорили: конечно, пришлым из Индианаполиса о ней знать незачем, но для местных она вроде как своя, а о своих в своем кругу отчего бы не посудачить?

Сьюзен из парикмахерской порой заводит речь о том, что представить себе не может, как бедная девушка ухитряется следить за собой, и что она, дескать, пошла бы в лес да спросила, не нужно ли чего нашей деве, вот только соваться не в свое дело неловко. Обычно Сьюзен говорит все это, когда стрижет тебе волосы. «Я слышала, она блондинка», – говорит, и умолкает, и не слыхать вокруг больше ни звука, кроме клацанья ножниц, а ты сидишь, не смея вздохнуть, и только смотришь, как твои волосы на пол падают.

Или вот школа. По крайней мере раз в год на собрании родительского комитета непременно кто-нибудь спрашивает, не полагается ли ей по возрасту в школу ходить, пусть даже она живет в лесах так давно, что из школьного возраста, сколько б ей ни было лет в самом начале, вышла наверняка.

А Томми из мотеля развлекал всех и каждого историей об орнитологах-любителях, приехавших к нам искать какую-то редкую певчую птицу, которая водится исключительно в наших лесах. Тут-то они на безрукую деву и напоролись, и с перепуга умчались из города, не оплатив счет. Умчались, но большую часть пожитков оставили в номере, так что Томми их бинокли да камеры продал и убытки с лихвой возместил.

Об испуге туристов Томми рассказывал, будто о чем-то смешном, будто кто-то из местных вправду видел ее, и ему было с чем сравнивать.

Ты начинаешь думать, что кроме тебя безрукой девы на самом-то деле не видел никто.

Ужасная мысль, жуткая, и ты долгое время надеешься, что это неправда, однако, судя по всем рассказам соседей, никто из рассказчиков сам ее не встречал. «Может, просто из деликатности в ее дела не суются», – думаешь ты. Но хотя даже себе в этом не признаешься, уже понимаешь: да, видела ее только ты, и ей, должно быть, так одиноко, что у тебя в животе ноет от жалости. Вот и «привет» она произносит с таким изумлением, какого ты в жизни еще не слыхала…

И в этом самом году по ее душу приезжает не кто-нибудь – ученая дама, исследовательница.

На телерепортерш в темно-синих или пастельных оттенков жакетах и юбках (чем дальше к югу живут, тем блондинистей), и на их операторов (эти все больше держат язык за зубами и на чай оставляют гроши) она не похожа ничуть.

Исследовательница приезжает одна, с чемоданом на колесиках, в котором, по словам Пита из придорожного ресторана, кроме блокнотов, книг да ноутбука, почти ничего и нет. Еще Пит говорит, что за едой она все время читала газеты, а расплачиваясь по счету, спросила, правдивы ли те самые слухи.

– Я изучаю безруких дев американского Запада, – пояснила она, – и слышала, будто в ваших местах одна из таких имеется. Если у кого-либо есть о ней хоть какие-то сведения, я бы хотела с ней встретиться.

Похоже, Пит посчитал приезжую слегка ненормальной, но некоторые из слышавших его рассказ рассудили иначе.

«Встретиться»… Это звучало исключительно вежливо. Подобной вежливости, если подумать как следует, ни за кем из приезжих еще не замечалось.

Ты начинаешь злиться на Пита: трудно было ему подробнее расспросить? Ты-то работаешь со среды по субботу, и, появись исследовательница днем позже, немало вопросов бы ей задала.

А почему? Потому, что вот этой-то вежливости никто, кроме тебя, похоже, не оценил. Это и гонит тебя в пятницу, после работы, в мотель, оставить у Карлы, дежурящей по ночам, скомканную записку. Карла вернее ее по адресу передаст, а Томми, который дежурит днем, просто из вредности потеряет – некоторых ведь хлебом не корми, дай только людям напакостить, верно?

А еще исследовательница сказала, что изучает безруких дев.

Выходит, ваша – не единственная.

Есть в судьбе безрукой девы кое-что утешающее.

В сказках о той или иной безрукой деве ее страдания не бесконечны, так как она – девица достойная, или была таковой до отцовского злодеяния, но после ей уже многое можно простить, и нам известно: не вечно ей блуждать по лесам в одиночестве, истекая кровью.

Ну, а пока она живет в лесу, ангелы велят водам перед ней расступаться, чтобы не утонула, и укрывают ее небесными ризами, чтоб не продрогла, и все это не может не успокаивать.

Вдобавок птицы роняют ягоды ей прямо в рот, а дождь утоляет жажду, а значит, к появлению принца безрукая дева не исхудает (известное дело: кожа да кости сказочным принцам не по душе).

Одним словом, ты прекрасно знаешь, какой она окружена заботой, прекрасно видишь, чего ей недостает, и потому судьба безрукой девы не внушает особых тревог.

Звонок от исследовательницы здорово тебя удивляет.

– Благодарю вас за отклик, – говорит она. – Да, мне по-прежнему очень интересно поговорить с ней, если это возможно.

– Зачем? – спрашиваешь ты, как будто это она оставляла тебе записку, а не наоборот.

– Если хотите, я покажу вам план и структуру статьи, – отвечает она. – Никакого вторжения в чью-либо личную жизнь. В данный момент все еще на стадии исследований – с финансированием у нас небогато, но я надеюсь, наша работа очень важна.

Важной работой, наверное, заняты эти, на поле для гольфа. Остается надеяться, что она имеет в виду нечто другое – не только деньги. Такое ощущение, будто тебе вообще неизвестно, что такое важная работа.

– Наверняка, – соглашаешься ты.

Безрукая дева вечно одинока.

Даже во снах рядом с ней нет никого. Даже если леса кишмя кишат безрукими девами, каждая обитает в мире, известном одной только ей.

Если б леса кишмя ими кишели, безрукие девы попросту не поверили бы собственным глазам. Каждая шла бы своей дорогой, думая обо всех остальных: «Как эта девушка одинока, как похожа на призрак!»

В добрых, радостных снах мир безрукой девы – мир тишины, мир колец из чистого серебра, мир, где топор бессилен.

Исследовательница является в четверг вечером, с чемоданом на колесиках, в точности такая, какой описал ее Пит. Заказывает кофе, приглашает тебя присесть.

В заведение то и дело заглядывают посетители из тех, что едут на ярмарку антиквариата, и рассиживаться недосуг, однако после того, как ты приносишь ей кофе раз десять, она, наконец, придвигает к тебе увесистую папку.

Склонившись к столу, так как тебе невтерпеж разобраться, в чем дело, ты раскрываешь обложку и быстро (заказанный в угловую кабинку омлет с тостами остынет в десять секунд) окидываешь взглядом страницу.

«Безрукие девы американского Запада, – говорится в первых строках, – несмотря на название данной статьи, чисто локальным феноменом не являются. Региональные ограничения всего лишь позволяют, сведя выборку к разумной величине, по возможности опросить достаточное количество респондентов».

И далее: «В целях сохранения анонимности респондентов все имена заменены вымышленными».

За этим следуют списки имен, куча таблиц и графиков с уймой самых разнообразных базовых координат – многие тебе даже в голову бы не пришли. Одна из осей озаглавлена «Возраст на момент увечья». Тут у тебя аж дух перехватывает.

Рядом с исследовательницей лежат еще папки. На обложках крупно, печатными буквами (наверное, чтоб легче было искать) выведены имена: «АННА», «КАРЛИ», «МАРИЯ»…

Имена эти ненастоящие, и ты невольно задаешься вопросом, кто выбирал их – исследовательница или же сами девы?

– Что с ними стряслось? – наконец-то, решив, что ни за какие деньги в мире не сможешь заставить себя прочесть хоть одну, спрашиваешь ты.

В руках у тебя папка с надписью «КАРЛИ». Под именем значится: «Возраст – 13 лет».

Исследовательница раздумывает над ответом, словно не хочет тебя напугать.

– Разное, – отвечает она.

Это тебя настораживает. Ища утешения в старой сказке, ты думала, будто такое может проделать только отец, а, раз с твоим папкой все было в порядке, полагала, что уж тебе-то подобное не грозит.

К горлу подкатывает комок.

– А с ними… с ними все хорошо?

– С некоторыми – да, – отвечает исследовательница. – Многое зависит от того, что происходит впоследствии – кого они знают, чувствуют ли поддержку, помогающую вернуться к жизни. В благоприятствующих обстоятельствах их руки даже отрастают заново.

Что это за обстоятельства, ты примерно догадываешься. Догадаться нетрудно: безрукая дева живет рядом давно и на поправку не идет, а между тем все, кого ты знаешь, вечно о ней говорят, но чтобы заговорить с нею самой…

– Хотелось бы мне побеседовать с ней, если вы знаете, где ее можно найти, – говорит исследовательница. – Беседа – лучшая отправная точка. Чем больше мы с ними разговариваем, тем легче отследить прогресс.

Прогресс…

Прогресс мог бы уже идти, если бы кто-нибудь хоть раз удосужился пересечь поле для гольфа и взглянуть ей в глаза.

Желание продолжать разговор пропадает.

– Я принесу счет, – говоришь ты, наполняешь ее чашку так, что кофе льется через край, и нечаянно отмечаешь выход на перекур дважды подряд: руки ходуном ходят.

Принимая решение, ты досасываешь сигарету до самого фильтра.

В этот же день, попозже, когда на поле для гольфа обычно никого нет, ты отправляешься в лес.

Любители гольфа тебе несимпатичны. В ресторанчик они никогда не заглядывают, пусть даже тот прямо у выезда на хайвэй и им его не миновать – казалось бы, легче завернуть, чем объехать.

Остановившись под деревом, ты ждешь. С собой у тебя прихвачено кое-что, и от этого ты чувствуешь себя как никогда глупо – глупей, чем в тот раз, на уроке истории, когда делала устный доклад о Французской революции и вдруг сбилась, запнулась, а вредина Томми, конечно, закончить не дал.

С собой у тебя ножницы, гребень, витамины и платье с длинными рукавами. Нужно быть наготове: глядишь, она на встречу с исследовательницей и согласится.

Незадолго до темноты, до наступления ночи, безрукая дева все той же опасливой поступью выходит из зарослей.

Увидев тебя, она останавливается.

– Привет, – говорит безрукая дева.

– Привет, – откликаешься ты.

Услышишь вопль ее, дай ей медку[116]

Мария Дэвана Хедли

Посреди лабиринта всегда обитает чудовище.

Не будь его, люди с радостью возвели бы там дом (а что – тепло, уютно, шум за окнами не мешает), так что чудовище ко всякому лабиринту должно прилагаться непременно. И в описании объекта недвижимости значиться.

Так вот, посреди лабиринта обитает чудовище, а состоит оно из всего позабытого, всего выброшенного из головы, всего хранимого в тайне. Об этом следует помнить. Второе, о чем нельзя забывать: выбраться из лабиринта всегда трудней, чем войти (впрочем, это – вещь самоочевидная). И то и другое касается также любви.

За всю историю существования чудовищ и лабиринтов еще ни одна пара влюбленных не повернула назад потому, что лабиринт слишком темен, или памятуя о том, что чудовища всегда хуже, чем ожидаешь. Чудовища неизменно разозлены. Неизменно напуганы. И неизменно хотят медку, так как содержат их впроголодь.

Влюбленные, со своей стороны, неизменно бессмертны. Оттого о чудовище и забывают.

Однако чудовище о них помнит, да еще как. Память у чудовищ великолепная. Итак, посреди лабиринта обитает чудовище, живущее только воспоминаниями. Если уж обо всем позабыли, не забывайте хоть этого. Помните это, переступая порог.

Повстречались они на чужом празднике, на чьей-то свадьбе в северной части штата – китайские фонарики, бенгальский огонь каждому гостю, джин с тоником… Взглянули друг на друга через танцпол, оценили марципановые цветы на свадебном торте и, не сговариваясь, решили их не съедать.

Медленное затемнение. Ее голубое платье из легкого хлопка в лучах солнца кажется совершенно прозрачным. Стоя на краю причала, она раздумывает, не прыгнуть ли в воду, не уплыть ли. Его сорочка с нагрудным карманом, разорванным колпачком ручки. Ее блестящий локон, намотанный на палец. Вздувшиеся, различимые с полусотни футов вены на его предплечьях.

Чувствам они противятся, сколько хватает воли, но едва начинает темнеть, едва в полумраке загорается бенгальский огонь, зажженный от найденных им в кармане, возможно, переживших химчистку спичек, она поднимает на него взгляд, и воздух меж ними будто бы вспыхивает пламенем.

Оба не одиноки, но двух прочих членов сего уравнения с четырьмя неизвестными на свадьбе нет. Они ничего не знают.

Пока.

Укрытые тенью ореха (в ложбинке между ее грудей конфетти, в его карманах памятные сувениры, знак благодарности за поздравления), они без оглядки, не говоря ни слова, стиснули друг друга в объятиях.

Бегите. Посреди лабиринта всегда обитает…

Однако бежать никто из них и не подумал. Прикрыла она рукой губы, пробормотала три слова в ладонь, да и закусила ее, что было сил.

– Что ты сказала? – спросил он.

– Нет, ничего, – отвечала она.

Вот это самое и имеют в виду, говоря «любовь с первого взгляда». Вот об этом самом твердят уже семь тысяч лет.

Взглянул он на нее и покачал головой, хмуря брови.

Пальцы их соприкоснулись во тьме, и узоры совпали, точно две половины ствола одного дерева: каждой линии, каждой выпуклости отыскалось подходящее углубление. Высвободив руку, он коснулся ее груди. Казалось, сердце ее бьется в его ладони.

– Кто же ты? – спросил он.

– А ты? – откликнулась она, и ее сердце застучало так бешено, что китайские фонарики заплясали в воздухе, а облепившие их мотыльки возмущенно взмахнули крыльями.

Прижимаются оба друг к дружке, его руки ложатся на ее плечи, скользят вниз, к талии, а затем, сминая голубой хлопок, задирают подол, стискивают обнаженные бедра. Ее губы тянутся к его губам, и…

И дело сделано. Чтоб сотворить подобное волшебство, не требуется никакого труда. И даже волшебства никакого не требуется.

Недолгое время спустя он несет ее к кровати в гостиничном номере. Поутру она, хотя сейчас этого и не замечает, обнаружит крючки лифчика разогнутыми, а черное кружево трусиков разорванным в клочья.

Вот так и выглядит начало великой любви. Это вороны, черные перья и куклы вуду, колдовской приворот, темная магия вожделения, неразрывные узы, всеобщее ликование, шампанское и «О, благословенна будь эта ночь».

Это «с тех пор жили они долго и…»

Минутку. Скоро и до «счастливо» дело дойдет.

Скажем, ее муж – маг и волшебник. Скажем, когда он входит в лес, деревья встряхиваются, выскакивают из листвы, глумясь над погибшими в кострах и печках собратьями. Скажем, в его присутствии люди встречают гробовым молчанием смешнейшие из анекдотов, в какие им только удавалось въехать, со смеху не умерев, за исключением разве что…

Ну да, вот так как-то.

Скажем, он знал обо всем наперед. Это – одна из множества худших задач, изученных и разбитых волшебниками на категории в самом начале времен. Задача из категории «Что Делать, Когда Твоя Женщина Влюбляется В Человека, Который Является Тем, Кто Совсем Не Похож На Того, Кем Являешься Ты».

Не на шутку расстроенный, маг тасует колоду карт. Эти карты здорово изменили его отпечатки пальцев. Шрамы от кромок карт, шрамы, оставленные кромками бумажных птиц и бумажных цветов, шрамы от разогретых над свечою монет, и, конечно, следы зубов девиц, из чьих ртов он вытаскивал предметы, относящиеся к категории «Вещи, Для Публики Неожиданные».

Как демонстрирует опыт, неожиданно обнаружить во рту кролика ни одной женщине в мире не хочется.

Сие обстоятельство маг полагает одним из множества недостатков жены. Наряду с крючковатым носом, леворукостью и зачатками «вороньих лапок» в уголках глаз. Ворон он, кстати, терпеть не может. Однако жена есть жена, и посему он старается прощать ее недостатки.

Порой его жена просыпается в ужасе, изумленно моргает: рот ее полон шерсти. Кролика никто никогда не находит. С подозрением взглянув на мага, жена идет чистить зубы.

Иногда это вовсе не кролики. Годы и годы назад, в день знакомства, в освещенном пламенем свеч ресторане, едва приступив к дегустационному меню, она обнаружила во рту целую дюжину роз. И, разумеется, поперхнулась устрицей, а после обрызгала скатерть возбуждающим гибридным чаем под названием «Зарок любви». К концу вечера перед ней возвышалась груда извергнутых изо рта цветов, маг, облаченный в смокинг, раскланивался, а весь зал ему аплодировал.

Извинившись, она отправилась в уборную (золотые смесители в форме лебедей), избавиться от шипов в языке. А после, спустя недолгое время, сделала… что?

Вышла за него замуж.

Маг продолжает тасовать карты. Бьет свое сердце, червонную масть, дубинкой трефы, и, вооружившись совком масти пиковой, хоронит его под грудой бубен, бриллиантов жены. Часть тех бриллиантов – просто стекляшки, но об этом ей знать было неоткуда.

А влюбленные в гостиничном номере просыпаются. Чувствуя его взгляд, она открывает глаза.

– Что? – спрашивает она.

Он, прикрыв рукой губы, бормочет себе под нос три слова и с силой вонзает зубы в ладонь. Она льнет к нему. Утро. Пора прощаться.

Однако они не прощаются.

Расставания поутру – для любовных интрижек на одну ночь, с любовью ничего общего не имеющих.

Здесь речь об ином.

Они проводят в постели еще день и ночь. Волею случая у каждого оказалась с собой половина ингредиентов заклятия, предметов редких, каких еще поискать, зелий и снадобий, и слов, не существующих, пока не сказаны вслух.

Не расправившись с поданным в номер завтраком и наполовину, оба оказываются на полу. Чайник опрокинут, со стола каплет чай, ее щеки – в брызгах компота, в волосах на его груди запутались масляные крошки.

Неразумные, как все любящие пары, оба уверены, будто все так прекрасно, что ничего дурного с ними случиться попросту не посмеет.

«Ну, что с нами может стрястись?» – думают оба.

Верно, верно.

Но, скажем, его жена – ведьма. За дверцами бельевого шкафа в их городской квартире скрыта пещера, полная лунного света, и черных коз, и летучих мышей. Ей повинуются крылатые таксомоторы с треснувшими, моргающими фарами. Есть у нее аквариум, наполненный чем-то ярким, как солнечный свет, с шипеньем струящимся вверх и наружу, в холл, и несколько куриц, при случае спаривающихся с крокодилами, что живут в ванне.

Ну да, вот так как-то.

Скажем, она тоже знала обо всем наперед, с той самой минуты, как встретила этого человека, предсказала беду, увидев в чайном стакане отражение лица в форме сердечка, лица женщины с едва заметными «вороньими лапками» в уголках глаз, на саму ведьму ничем не похожей.

В тот вечер, когда влюбленные встретились, его жена была дома. Кофейная гуща на донышке чашки дрогнула, подернулась рябью. Рыжий кот за окном, на пожарной лестнице, подняв морду к небу, протяжно, пронзительно затянул песнь любовной тоски.

Пальцы ведьмы застревают в спутанных волосах. В раздражении вырвав несколько прядей, она швыряет их за окно. Волосы падают прямо в квартиру соседа этажом ниже, а тот, дикоглазый, укуренный в доску старик, швыряет их в пламя газовой плиты. Там ведьмины волосы вспыхивают фейерверком, приводя в действие противопожарную сигнализацию.

Ведьма ищет союзников. Ага, есть. Он маг. Обычно ведьма работает в одиночку, но сейчас опасается, как бы ярость и горе не притупили ее мастерства.

Мага она видит в кофейной гуще. Негромко плача, маг тасует колоду карт, вытаскивает из-под века монету. Белый кролик, выглянув из его рта, дико, с отвращением озирается и лезет наружу, волоча за собою радугу шелковых лент и букет увядших роз. Стоит магу коснуться стола, стол поднимается, увлекаемый вверх шумными ду2хами прежних жен чародея.

Ведьме на все это любоваться терпения не хватает. Поразмыслив, она разливает молоко: как известно, пролитое молоко лишает плач всякого смысла. Ну вот. Готово. Сделано. Правда, напрасный перевод продукта тут же приводит ее в раздражение. Тогда ведьма велит разлитому молоку собраться в кофейную чашку, приправляет его капелькой собственной крови и пьет.

Погубить его ей сил вполне хватит, однако она не желает ему смерти.

К несчастью, всех ее сил недостанет, чтобы заставить его разлюбить. Заставить кого-либо разлюбить, особенно если речь о настоящей любви – задачка куда сложней душегубства. На свете существуют тысячи заклятий, нацеленных именно на это, и все они крайне ненадежны. Как правило, эти заклятья выходят заклинателям боком – к примеру, превращают брови в пару крохотных ревущих медведей, или навек выворачивают наизнанку сердца.

Однажды, испробовав нечто подобное, ведьма вдруг обнаружила, что ее сердце тикает, точно бомба с часовым механизмом. Починка обошлась недешево, и то, если честно, не удалась. Теперь ее сердце, по большей части, сделано из плоти морской звезды. Ну что ж, по крайней мере регенерировать может, если вдруг что не так.

Полюбив мужа, ведьма показала ему все свои чары, устроила этакую быструю череду откровений.

Присев перед бельевым шкафом, она распахнула дверцы, выпустив из пещеры в комнату сонм летучих мышей, черных коз и духов, а он рассмеялся и предложил ей дезинсектора вызвать. Истерев в порошок травы со склонов древних холмов, она прибавила к порошку семена, бережно вытряхнутые из крохотного конвертика, и глаз не сводила с любимого, пока перед ним, прямо из ничего, распускались цветы, да не простые: у каждого – собственное лицо. Казалось, он этого не заметил, а когда она подчеркнула сие обстоятельство, только и сказал:

– Спасибо.

Встревожилась ведьма: неужели ему этого мало? Однако они остались вместе. Порой, среди ночи, она разбирала по кирпичику все дома в городе, оставляя нетронутой только их спальню…

Надо заметить, забот у ведьмы хватает. Дел невпроворот, на капризы судьбы времени нет. Отпускать мужа в собственную сказку только потому, что так уж судьба распорядилась? Еще чего!

Судьба неизменно несправедлива. Оттого на свете и существует колдовство.

Взявшись за телефон, ведьма звонит магу, а тем временем глаз не сводит с кофейной гущи. Маг отвечает на вызов. Одетый в смокинг и расшитую блестками мантию, он только что распилил себя надвое и теперь внимательно разглядывает половинки. Ведьма заранее могла бы сказать: удовлетворения это не принесет ни на грош. Давным-давно, едва познакомившись с мужем и узнав о той, другой женщине в его будущем, она покинула собственное тело и хорошенько перетряхнула его, точно выстиранную простыню, в надежде вытрясти прочь жажду любви. Жажда любви затаилась, а после, стоило ведьме заменить кожу шелком цвета какао, вырвалась на свободу и с тех пор прячется неведомо где.

Мужу она о женщине, с которой ему суждено встретиться, не рассказывала. Мужчины нередко слепы: может статься, он ее попросту не заметит.

Однако любовь тоже слепа – об этом-то ведьма и позабыла. Будь ее муж слеп, глух и нем, все равно этой, другой, не пропустил бы даже в безмолвии и непроглядном мраке.

Ладно. Это еще не значит, что тут ничего не поделаешь.

– Нужно встретиться, – говорит она магу. – У нас общее дело.

Вдвоем, взявшись за руки, влюбленные идут через кладбище и от души хохочут над тем, что искушают судьбу, гуляя по кладбищу рука об руку.

Вдвоем шагают они по лужам сквозь проливной дождь и, не сводя глаз друг с друга, даже не смотрят под ноги.

Вдвоем они безоглядно доверяются уличному движению.

Вдвоем они самозабвенно трахаются – на лестничной клетке, на полу, у книжных полок, на диване, во сне, и просыпаясь, и видя сны, и читая вслух, и болтая, и поедая китайские блюда навынос – сперва палочками, после – руками, а после – из рук друг дружки, а после?..

Арифметика любящего: сосчитай и проверь, сколько пальцев войдет в ее рот, сколько пальцев войдет в ее лоно. Сосчитай и проверь, сколько раз она может кончить. Все это оба записывают воображаемым мелом на воображаемой классной доске. Она лежит без движения – распущенные волосы разметаны веером по подушке – и кончает, просто глядя ему в глаза.

Вдвоем они сравнивают прошлые жизни, делятся тайным, самым дорогим.

Вдвоем сводят весь разговор к воркованию, к щебету, упиваются счастьем, будто птицы в гнезде.

Вдвоем пробуют в нем усомниться.

Нет, все напрасно. Способов разбить сердце на свете немало. Один из них – разорвать его пополам, разлучиться, потому они и не расстаются.

– Судьба, – говорит он. И не ошибается.

– Волшебство, – говорит она. И тоже не ошибается.

– Созданы друг для друга, – говорят они хором. И снова не ошибаются.

Осторожнее… Не стоит поминать ни о злосчастных звездах, ни о Дездемоне с Отелло, ни о Ромео с Джульеттой. И обо всех тех, прочих, на самом-то деле никогда не существовавших. Всех их кто-то выдумал, и если кого из них любовь погубила, это дело не наше.

Вдвоем они снова сравнивают отпечатки пальцев – на сей раз с помощью чернил. Он прижимает ее большой палец к листу бумаги, смотрит на оттиск, запоминает узор, а она запоминает изгибы его папиллярных линий.

Вдвоем они говорят:

– Навек.

Разуйте же глаза! Всякий знает: «навек» – не простое слово, волшебное. «Навек» – далеко не всегда то самое, что ты выбрал бы, кабы располагал всей информацией.

Итак, маг с ведьмой горбятся над столом на нейтральной территории, в дешевом греческом ресторанчике, сатанея от грубости официантки и горького, как хина, кофе. За окном с неба льет, как из ведра. Внутри с потолка струится флуоресцентный свет. Ведьмины таксомоторы патрулируют улицы, тоскливо каркая, а крылья сложив за спиной. Летать в такую мерзкую погоду, определенно, не стоит.

Маг при полном параде, включая цилиндр. На ведьме – флисовый плед с рукавами и карманом для бумажных салфеток. Губы ее подкрашены, но кривовато, на ногах чулки в сеточку – возможно, не настоящие, а иллюзорные.

И ведьма, и маг чувствуют себя не лучшим образом. Носы у обоих текут, сердца обоих разбиты, у каждого за спиной целый мешок невзгод.

Ведьма отчаянно кашляет, извлекает из накрашенного рта крохотного, измазанного помадой белого кролика, глядит на зверька, взвешивает его в ладони.

Маг, подняв бровь, сверлит ее пристальным взглядом. Чуть помолчав, ведьма смеется, снова сует кролика в рот, жует, проглатывает.

Маг изумленно хлопает глазами, давится, хватается за ворот сорочки, но галстука-бабочки на прежнем месте нет. Бросив косой взгляд на ведьму, он, в свою очередь, выуживает изо рта черную летучую мышь. Мышь яростно сверкает глазами, исходит пеной, хлопает крыльями. На лбу ее сияет одинокая черная блестка.

– Может, хватит валять дурака? – спрашивает ведьма.

– Хватит, – соглашается посрамленный маг.

Летучая мышь в его руке прекращает рваться на волю и вновь превращается в «бабочку».

К столику, поджав губы, подходит официантка.

– С животными нельзя, – говорит она, указывая на соответствующую табличку и с плеском наполняя их чашки кипящим кофе.

– Что можешь предложить? – спрашивает ведьма.

– А ты мне? – откликается маг. – Я люблю жену.

– Это для нас с тобой в прошлом. Обратно ты ее не получишь, если только не хочешь жить дальше с половинкой жены… а я – с половинкой мужа. Гляди.

С этим она вынимает из сумки рентгеновский снимок – остовы двух человек во время любовной игры, вид сверху, она спиною к нему. На снимке с потрясающей четкостью видно слияние двух сердец: его сердце рвется из груди вперед, ее же – тянется навстречу сквозь спину.

Маг ахает от восторга пополам с отвращением.

– Как ты раздобыла такое?

Ведьма только поводит плечом и подает ему еще снимок – темное, расплывчатое изображение сердца. На левом желудочке мелким, неразборчивым почерком жены выведено ее имя.

– История болезни сорокалетней давности, – поясняет ведьма. – Мы с тобой ни в чем не виноваты. Он родился с шумами в сердце. Теперь нам известно, кто там шумел.

Из сумки ведьмы появляется на свет еще фото. Век бы его не видать… однако маг смотрит и видит обнаженные груди жены. Однако фото каким-то образом проникает под кожу – к самому ее сердцу, к вытатуированному на нем имени мужа ведьмы.

– А какой тогда смысл? Месть? – спрашивает маг, скидывая фрак, отстегивая манжеты и закатывая рукава.

К уголку ведьминых губ прилип клочок пушистого кроличьего хвоста. Маг тянется к ней, аккуратно снимает пух.

– Месть, – повторяет она. – Не разлучаться вовек – вот чего им хочется.

Ведьма вынимает блокнот и раскрывает его. Изнутри доносится свист ветра, хлопанье крыльев, топот, негромкий рев, мало-помалу набирающий силу. Там, в этих страницах, заключено нечто – нечто, питающееся вечностью.

Маг с бледной улыбкой переворачивает над блокнотом солонку, вынимает ручку, чертит в рассыпанной соли затейливый лабиринт. Такое чувство, будто его вот-вот вырвет.

– Что-то вроде? – спрашивает он.

Ведьма кивает. Ей тоже кажется, что ее вот-вот вырвет. Подобного поворота событий никто никогда не желает, однако они…

– Что-то вроде. Крови добуду я.

– Могу и я, если тебе не хочется, – не слишком-то искренне предлагает маг. В этой магии он никогда силен не был.

– Нет, я у тебя в долгу. Я ведь кролика твоего съела.

Маг роется в своем мешке невзгод и достает из него обрывки черных ажурных трусиков. И лифчик с разогнутыми крючками. И фотографию женщины в голубом платье – смеющейся, беззаботной, глаза огромны, волосы вьются по ветру… и «вороньи лапки» в уголках глаз. Побочный эффект улыбчивости. Вороны гуляют по тем, кто смеется во сне. А он ведь ей говорил… да только она не прислушалась.

С этими мыслями он придвигает все извлеченное из мешка к ведьме. Ведьма достает из своего мешка бритву, разорванную футболку в чернильных кляксах, использованную «резинку» (мага едва не передергивает) и сверкающую золотую нить. Как же ей хочется с маху прижать футболку к губам, вдохнуть ее запах!.. Чтоб совладать с собой, приходится поскорей провести запястьем вдоль лезвия бритвы.

– Бифштекс, – говорит ведьма, взмахом руки подозвав официантку. – С кровью. Я мяса обычно не ем, но уж очень после такого слабею. Да, и мартини.

– Два, – уточняет маг.

– Бифштексов у нас не подают, – возражает официантка. – Хотите – берите гирос[117]. Он с курицей… кажется.

Маг щелкает пальцами, и официантка делает пируэт, не хуже заправской балерины.

Минуты не проходит, как она возвращается с камчатной скатертью безукоризненной белизны и парой зажженных свечей. Следом из кухни величаво выплывает пара тарелок с ломтями лучшей говядины – дымящимися, истекающими кровавым соком. Флуоресцентный свет моргает и гаснет. Ведьма и маг салютуют друг другу бокалами.

Пьют они во славу слова «навек».

Даже произнесенное ими, это слово, как всегда, остается волшебным.

Только-только выпущенное из клетки, чудовище оглаживает шкуру, открывает с иголочки новую пасть, учится страшно реветь.

Она засыпает, не выпуская из левой руки его правой. А просыпается в одиночестве. К левой груди прилипла игральная карта. Нет, вовсе не дама червей, не Королева Сердец – двойка пик.

Она в больнице.

Ее муж – маг. Жена возлюбленного – ведьма. Не стоило ей зарекаться, не стоило поминать о вечности… и вот теперь она здесь, а рядом – симпатичная медсестра, спрашивающая, в своем ли она уме, в ответ на просьбу вернуть обувные шнурки, пояс и ремешок от сумочки.

– Мне здесь не место, – необычайно спокойным тоном говорит она.

– Тогда отчего вы, по-вашему, здесь? – не менее спокойным тоном откликается медсестра.

Обручальное кольцо тоже пропало, но об этой пропаже она ничуть не горюет. На языке – вкус кроличьего меха и сверх всякой меры засаленных игральных карт. Если прежде она сочувствовала мужу, его странностям, его боли, то теперь начинает злиться.

Глядя на левую руку, она чувствует: любимый здесь, с нею. А взглянув на безымянный палец, обнаруживает нечто новенькое – яркую точку на самой подушечке.

Яркую красную точку, робко, неторопливо движущуюся вдоль завитков папиллярных линий. Там кто-то есть… и, стоит ей только подумать о «ком-то», она понимает, кто это такой.

Она подносит кончики пальцев к самым глазам, пристально вглядывается в линии, сосредоточивается. Проживешь столько лет с мужем-магом – непременно научишься хоть какому-то волшебству!

Его глаза открыты. Он замерзает. Кровь превратилась в вязкую снежную кашу, и ему вспоминается случай, когда он не на шутку обидел подругу в одной эсэмэске. Она посолила его, подкислила, а после семь минут кряду старательно, так, что щеки ввалились, высасывала через соломинку.

Прошлой ночью он держал в объятиях любимую, целовал ее шею под самым затылком, а она, свернувшись клубком, прижималась к нему спиной.

Во сне он слышал карканье таксомоторов.

Справа и слева вдаль, изгибаясь, тянутся стены. Высоко над головой – флуоресцентное, ослепительно-белое небо.

Но вот в вышине, откуда ни возьмись, появляются розовые облака. Мягкие, и в то же время тяжелые, они спускаются прямо к нему. Спускаются, расступаются, и узкий коридор заливает соленым ливнем. В ушах слышен голос любимой, но где же она сама? Голос звучит отовсюду, сотрясает и стены, и само небо.

– Я здесь, – говорит она. – Я рядом. Не тревожься.

Здесь? Однако он ее нигде не видит, и это пугает.

Откуда-то доносится пение – ужасающий и прекрасный, слащавый, приторный рев. Внезапно ему вспоминается, как он трахал жену на полу, среди цветов с его собственными лицами. Кончить ни он, ни она так и не смогли, и неудаче здорово удивились. Случилось это спустя многие годы после начала их отношений, но и до конца им было еще далеко.

– Я здесь, с тобой, – шепчет любимая. – Ничто тебе не грозит. Я знаю дорогу.

Может, она ему чудится?

Стены вокруг дрожат. Он чувствует биение ее сердца, сотрясающее лабиринт, и его сердце, пусть по сравнению – совсем крохотное, откликается, бьется в такт.

Разжав кулак, он видит на ладони клубок ниток.

Ведьма и маг в машине, едут к ней, а в дороге ласкают друг друга. Плед с рукавами скомкан, смят. Цилиндр и смокинг превратились в конский хвост и худи. Возможно, под одеждой мага имеется телесного цвета трико, а может, и нет. Старые привычки…

– Невероятная сволочь, – говорит ведьма. Она на грани слез. – Так ему и надо.

– Что ж тут невероятного? – возражает маг. – Мало ли идиотов на свете? Ладно. Так ей и надо. Я уже думаю: может, она никогда меня и не любила.

Глядя на черные локоны ведьмы, на смазанную помаду в уголке губ, он вспоминает о кролике в ее пищеварительном тракте. Ноги ведьмы по-прежнему обтянуты чулками в сеточку, что показались ему иллюзорными.

– Нелегко придавать этой сетке нужный вид, – говорит ведьма, повернувшись лицом к нему. Ресницы ее мокры. – Сложная геометрия.

Древнеримская монета, извлеченная магом из-за ее уха, неловко звякает о колечки сережек. Ведьма слегка улыбается и достает из капюшона его худи крохотного белого кролика. Маг поражен.

– Зачем напрасно добру пропадать? – поясняет ведьма.

Дрожащей рукой маг гладит ее колено. Она направляет его руку под плед. Маг снимает очки. Ведьма расстегивает лифчик.

Психушки и лабиринты никак не опустеют. Чудовища не переводятся. Любовь – все та же, прежняя глупость и бред.

Чудовище посреди лабиринта раскрывает рот и заводит песнь, чтобы кто-нибудь принес того, чего ему хочется. Когти его дрожат, хвост плетью хлещет из стороны в сторону, огромные глаза подведены краской и оттого кажутся еще огромнее, рога множатся, ветвятся, растут, пока не вонзаются в потолок, и лицо чудовища заливает кровью.

Чудовище голосит, требуя меда, требуя сахара, требуя любви, и вокруг него возникает собственный мир. Извивы и повороты, тупики и спирали, баррикады и фальшивые стены, и все они в конечном итоге ведут к крохотной комнатке, к сердцу лабиринта, где, кроме чудовища, нет больше ни души.

Еще одно, о чем вечно забывают, еще одно обстоятельство, о котором никто не помнит: чудовища, как и все остальные не лишены сердец.

Здесь, посреди лабиринта, чудовище поет, просит сладенького, а между тем держит в руках свое сердце и рвет его надвое – снова, и снова, и снова…

И снова.

Чжуинь[118]

Джон Ширли

Тем знойным летним днем они отправились в Бернд-Ок (штат Калифорния) только потому, что Логан исполнилось тринадцать. Только по ее просьбе Брайди и повезла Логан в город, угоститься в день именин гамбургером с молочным коктейлем. Поездке Логан внутренне радовалась, очень радовалась, так как они с Брайди – то есть с ее матерью – провели большую часть лета на ферме, среди одной только домашней скотины (нечастых визитов ветеринара можно не считать). В город Брайди ездила неохотно, старательно изыскивала предлоги от этого воздержаться, и даже продукты, смирившись с нешуточными расходами, заказывала на дом.

Припарковав старенькую «тойоту»-пикап на обочине хайвэя напротив кафе «Толстая Мэри», Брайди заглушила мотор и устало выбралась из кабины. Одета она была в желтый сарафан, под желтой широкополой шляпой поблескивали желтые солнцезащитные очки.

Логан тоже поспешила наружу. Ради поездки в город она надела бейсболку с эмблемой «Сан-Диего Падрес»[119], шорты, тапки-вьетнамки и белую блузку. Стоило ей ступить на раскаленный асфальт, лоб покрылся каплями пота. Щурясь от яркого солнца, Логан пошлепала следом за матерью.

На крытом крылечке хозяйственного магазина по соседству с «Мэри» сидела симпатичная светловолосая девчонка примерно одних с Логан лет. Девчонка хмурилась, глядя в экран смартфона. Довольно резкий, крикливый макияж на ее лице неплохо соответствовал короткому красно-синему платью в цветочек. Подняв голову, девчонка окинула Логан оценивающим взглядом. При виде ее усмешки Логан подумалось, что для поездки в город стоило бы надеть кроссовки и блузку получше, а может быть, даже платье (правда, платье, подходящее по размеру, у нее осталось только одно, и после школы Логан надевала его только раз).

Хайвэй Брайди с Логан перешли под самым носом огромного грузовика с двумя прицепами, везущего бор с рудника. Фура прогрохотала мимо небыстро, но так грузно, что дощатый тротуар, ведущий к кафе, задрожал под ногами. В Бернд-Ок специально поддерживали этакий дух старомодности: фальшивые фасады, дощатые тротуары… Маленький городок, едва дотянувшийся краем до Юго-восточного Калифорнийского хайвэя, понимал: подобную сельскую простоту туристы вполне могут счесть оригинальной.

Слева от входа в кафе висел, истекая струйкой ржавой воды, шумный кондиционер. Справа к доске был прикручен огромный градусник с рекламой апельсиновой шипучки «Саншайн».

Следом за матерью Логан вошла в кафе. После поездки в пикапе со сломанным кондиционером внутри ей показалось едва ли не холодно. Народу (день был воскресным) собралось немало: шахтеры, хозяева магазинов с женами – все дружно уставились на Брайди с Логан, будто бы узнавая в них местных, только не в силах припомнить, кто они такие. Мать Логан, эффектная, привлекательная брюнетка с короткой стрижкой и большими темными глазами, притягивала любопытные взгляды, точно магнит.

Сели они у стойки, так как Брайди не сомневалась, что Логан нравится наблюдать за приготовлением коктейлей (стереотип, устаревший лет этак десять назад).

Повар-мексиканец, выглянув из окошка, окинул их взглядом и указал на бейсболку Логан.

– Эгей, «Падрес»! Ходил, ходил в Сан-Диего на их матчи! Замечательный там стадион.

– «Падрес»! – с улыбкой откликнулась Логан, отсалютовав повару поднятыми кверху большими пальцами.

Шесть раз… шесть раз они с папой ходили в Петко-Парк на матчи этой команды. Нет, болельщиком «Падрес» папа не был, просто любил бейсбол. Может, и до сих пор любит, если жив… После того, как они переехали сюда, поближе к армейской базе Сьерра-Батте, им стало не до матчей высшей лиги. На ферме – правда, не настоящей, не производящей ничего особенного, хотя имелись здесь и дойные коровы, и бык, и несколько племенных кобылиц на развод – кроме них с папой, не было ни души. Там Логан и провела большую часть учебного года, пока папа трудился на базе над каким-то секретным проектом. Безропотно сама готовила себе ужин, безропотно сносила долгие автобусные поездки в куорривильскую среднюю школу, многие мили среди ребят, упорно не желавших с ней разговаривать. Скоротать время помогала разве что Бринда – девчонка с большущим родимым пятном на щеке, и тот веснушчатый парнишка, Эрвин, увлеченно, с придыханием, всю дорогу рассказывавший, как разводит для БФА[120] каких-то японских коров. Ничего парень, только нудный немного.

А потом папа…

«Не надо сегодня о папе, – велела она себе. – День рождения все же. В городе, с мамой. Вот этим голову и займи».

Официанткой в «Толстой Мэри» работала пожилая белая дама: ярко-алая губная помада, ярко-оранжевые волосы, убранные под старомодную кружевную наколку, крутые дуги нарисованных бровей…

– Как поживаешь, милая? – спросила она, выкладывая на стойку блокнотик и улыбаясь Логан.

На ее зубных протезах алели следы помады, карман блузки украшала вышивка: «Лана».

– Окей, – откликнулась Логан, надеясь, что Брайди не придет в голову упомянуть о ее дне рождения.

Официантка перевела взгляд на Брайди.

– Что будем заказывать, мэм?

Брайди сделала заказ за обеих. Старательно все записав, Лана окинула взглядом Брайди и Логан, склонила голову набок и заулыбалась, будто актриса из первых телевизионных комедий.

– Так вы ж, надо думать… Брайди, верно? Гарва Келли жена?

– Да, верно, – сухо подтвердила Брайди, снимая солнечные очки. – Вот только Гарва в живых больше нет.

– Он пропал без вести на поле боя, – негромко, но твердо поправила ее Логан. – За океаном, в Тунисе.

– Военные говорят… – запнувшись, Брайди пожала плечами. – Военные говорят, будто он пропал без вести.

– О, бог ты мой! – ахнула Лана, сдвинув мультяшные брови. – Прости, милая, прости! Но он же… я думала, он служит здесь, исследованиями какими-то занят. А его, выходит, послали за океан воевать?

Брайди поправила перед собою вилку и нож.

– Полевые испытания чего-то там… чего – точно не знаю, – едва уловимо проговорила она.

– Сейчас принесу вам бургеры с картошкой, – сказала Лана, потрепав ее по руке. – И о коктейлях, конечно же, не забуду. Один ванильный, один клубничный.

Ели и пили молча. За едой Логан то и дело украдкой косилась на Брайди.

С того самого дня, как Брайди появилась на ферме, Логан ни разу не назвала ее мамой или хоть матерью. Некогда – амбициозный, подающий надежды юрист, Брайди развелась с папой, когда Логан была еще совсем маленькой. С тех пор она, если не брать в счет подарков, доставляемых под Рождество с какого-то веб-сайта, исчезла из жизни Логан на долгие годы – до самой пропажи отца. Однажды папа просто не вернулся со службы домой. Логан позвонила на базу, там ей пообещали во всем разобраться, а через три дня одиночества на ферме появилась Брайди с какими-то официальными бумагами от военных и сказала, что папа был в командировке за океаном, с задания не вернулся и:

– Я, как твоя мать, обязана о тебе позаботиться, и потому… вот, приехала.

Если по справедливости, она сказала все это так холодно только потому, что Логан разрыдалась, заорала на нее: ей, дескать, нужно позвонить папе, не верит она, будто папа уехал, ни слова не сказав, и сама о себе прекрасно позаботится, а заботы Брайди ей ни к чему.

Однако Брайди осталась на ферме, а папы Логан так и не дождалась.

Два месяца Брайди проработала юрисконсультом с фермы, через интернет. Логан все это время держалась от нее в стороне, а Брайди эпизодически встречалась со средних лет армейским капитаном по имени Майлс Уинн, служившим на той же базе, а иногда – с молодым сержантом, Крисом как-его-там.

Затем им сообщили, что папа официально объявлен пропавшим без вести во время какой-то неназванной военной катастрофы в Северной Африке – вероятно, в столкновении с боевиками Исламского Государства.

Теперь Брайди с Майлсом уже не встречалась – как-то вечером, вернувшись домой, она пробормотала что-то насчет ссоры с ним.

– Следить за мной вздумал. Устроил скандал из-за Криса.

Больше она не сказала ничего, но в ее блузке зияла дырочка: одна из пуговиц была оторвана «с мясом».

Ну что ж, Крис Брайди все равно нравился больше… только давно уже не появлялся. Возможно, отчасти поэтому Брайди в последнее время была так задумчива и молчалива.

Допивая коктейль, Логан мысленно репетировала речь, которую скажет по дороге домой. «Я, – скажет она, – могу жить в Риверсайде, у тети Трейси. Мы переговорили онлайн, и она согласилась взять меня к себе. Здесь оставаться я не хочу, а военным сообщу, как связаться со мной, когда они найдут папу».

Может, Брайди уже наскучило «делать, что полагается»? Может, она согласится ее отпустить?

Когда обе, перейдя хайвэй, вернулись к пикапу, солнце еще жарило вовсю. Забравшись в кабину, они тут же взмокли от пота: внутри оказалось куда жарче, чем снаружи. Раскрыв сумочку, Брайди нахмурилась в поисках ключей.

– Сможем по пути заехать в библиотеку? – спросила Логан.

– В библиотеку? Вряд ли она открыта.

Отыскав ключ, Брайди вставила его в замок зажигания и повернула. Механизм только скорбно, меланхолически щелкнул.

– Вряд ли она закрыта, Брайди. Там кондиционер. Я одну книгу заказывала – может, уже прислали.

Нахмурившись сильнее прежнего, Брайди повернула ключ еще раз и еще. Щелк. Щелк. Щелк… Двигатель не заводился.

– Чтобы взять новую книгу, нужно предыдущую сдать.

– Та у меня с собой, под сиденьем.

– Помолчи, Логан. Видишь, машину не завести? В чем же дело…

Еще попытка. Щелчок, и больше ничего.

– Вытащи ключ и вставь заново, – посоветовала Логан.

– Это же не компьютер перезагрузить…

Тем не менее ее совету Брайди последовала, но стартер опять только щелкнул.

– Бензина еще полбака – значит, дело не в этом. Ах, чтоб тебе…

Еще пара минут безуспешных попыток завести двигатель, и жара выгнала их из грузовичка. Пришлось вернуться в кафе. Оттуда Брайди, кипя от злости, позвонила Милберну, хозяину станции техобслуживания, и вызвала эвакуатор.

До библиотеки Логан добралась только после пяти и нос к носу столкнулась с выходящим на улицу Эрвином, едва удерживавшим под мышкой стопку увесистых томов.

– А, Логан! Привет.

В школе он никогда не унывал, вел себя очень даже жизнерадостно, но сейчас выглядел так, будто сидит в больничном коридоре и ждет дурных новостей.

– Привет. Они уже закрылись?

– Да, только что, – кивнул Эрвин, мрачно уставившись под ноги.

– Ты… э-э…

Логан умолкла. Не настолько она с ним знакома, чтобы расспрашивать, что у него за беда.

– Про… э-э… разведение скота читаешь? – спросила она, кивнув на его книги.

– Нет. О хищниках, – ответил Эрвин, устремив взгляд в сторону окружавших город холмов. – О калифорнийских хищниках, миграции пум и все такое. Мои коровы… – губы его задрожали, будто он вот-вот расплачется.

– Кто-то напал на твоих коров? На тех, что ты разводишь?

В ответ Эрвин быстро кивнул:

– Ага. И всех загубили.

– Всех до одной?!

Эрвин шумно перевел дух.

– Даже объедков почти не осталось. Задрали всех и сожрали дочиста. Может, койоты, может, и волки… только следов никаких. Ладно. Домой пора. Скоро последний автобус уходит.

– Понятно. А я в автосервис иду, – сказала Логан, опустив книгу в щель под табличкой «Возврат». – Если тебе по пути, идем вместе.

Молча, щурясь на солнце, будто нарочно бьющем прямо в глаза, они двинулись к автомастерской Милберна. Казалось, о раскаленный липкий асфальт вьетнамки шлепают особенно громко. У ворот гаража Эрвин повернулся к ней, застенчиво, благодарно улыбнулся и направился дальше, а Логан прошла в захламленный, благоухающий машинным маслом кабинет Милберна.

Брайди стояла у окна и, нервно кусая губу, смотрела вдаль, на безлюдную улицу.

– Библиотека закрылась, – сказала Логан. – Но книгу я вернула.

Брайди едва заметно кивнула в ответ.

Логан уселась в старое деревянное кресло, и почти в тот же миг через порог шагнул Майлс. Майлс Уинн. Галстук его был ослаблен, форменный китель с погонами капитана перекинут через локоть.

Брайди встретила его холодным, тяжелым взглядом.

– Только этого для полного счастья и не хватало.

Круглолицый, слегка располневший, Майлс снял фуражку и утер рукавом пот с широкого лба.

– Уф. Ну и жарища, – сказал он. – Я видел там, в гараже, твой пикап…

– Да, он там, – подтвердила Брайди. Голос ее был сух, точно гриб-трутовик.

Майлс невпопад закивал.

– Милберн сказал, что за сегодня его не починит. Тебя подвезти?

– Нет, не нужно, – отрезала Брайди, отвернувшись к окну.

Майлс повертел в руках фуражку, смерил Брайди странным, долгим, немигающим взглядом, с шипеньем втянул воздух сквозь сжатые зубы, развернулся кругом и, ни слова больше не говоря, удалился.

– Вот дьявол, – удивилась Логан. – Да что на вас обоих нашло?

– Он навязчиво меня домогается, только и всего. И я непременно сообщу об этом его начальству. А ты ни о чем не волнуйся.

– Но…

Тут в кабинет, отирая масло с ладоней лоскутом красной ветоши, вошел Милберн со щербатой улыбкой на узком, покрасневшем от солнца лице.

– Ну что вам сказать, придется запчасти заказывать. Трамблер под замену, а у меня на «тойоту» трамблеров нет.

– И долго ждать? – спросила Брайди, устало поднимаясь с пластикового стула.

– Может, завтра после обеда. Если в Куорривиле нужный найдется. Хотите, могу после работы вас домой отвезти, – предложил Милберн. – Но это не раньше половины восьмого.

В половине девятого все трое, уместившись на широченном переднем сиденье эвакуатора, подскакивая на ухабах и покачиваясь на поворотах, катили по извилистому проселку к ферме. Милберн даже не снял рабочего комбинезона, а его почерневшие пальцы оставляли на рулевом колесе грязные пятна. Логан от души радовалась, что сидит у окна: рядом с Милберном ей становилось как-то неуютно.

За окном вдаль тянулись невозделанные поля, густо усеянные желтыми соцветиями сорных трав. Солнце едва-едва село, и западный горизонт все еще полыхал мрачным, зловещим багрянцем.

Этак за полчаса до приезда на ферму Милберн вдруг сказал:

– Так вот, трамблер-то ваш… похоже, там провода кто-то перерезал.

Брайди уставилась на него, подняв брови.

– Провода перерезали? Отчего же вы не сказали об этом еще в гараже? Я бы шерифа вызвала!

– Да потому что… – Милберн облизнул губы. – Потому что капитан Уинн велел помалкивать. Сказал, это его забота. Он думает, кто-то решил вас разыграть. Сам хочет с ним разобраться.

У Логан аж челюсть отвисла.

– Как это – Майлс велел помалкивать?

Милберн задумчиво покачал головой.

– Майлс этот, знаете… лучше ему не перечить. Так вам всякий в городе скажет.

Брайди негромко выругалась.

– Господи, Милберн, что же вы… ну, не знаю… срастили бы эти провода, или еще там как!

Милберн поморщился. Гримаса раздражения на его лице оказалась не менее выразительной, чем улыбка.

– Нельзя, мэм. Как знать – вдруг вы со сращенными проводами на полдороге домой застрянете? Я вот что думаю…

– Осторожно! На дороге что-то лежит! – внезапно воскликнула Брайди, указывая вперед.

Милберн ударил по тормозам так, что Логан пришлось ухватиться за приборную доску. Вильнув в сторону, машина остановилась футах в пятидесяти от большого бревна, лежавшего поперек дороги. В лучах фар бревно казалось глянцевито-черным. «Наверное, от коры очищено», – подумалось Логан.

Концы бревна, перегородившего проезд от края до края, скрывались в тени нависших над дорогой дубов.

– О господи, упавшее дерево! – вздохнула Брайди. – Ну да, конечно. Как раз под стать всему этому распроклятому дню. Объехать сможете?

– При таких-то зарослях по бокам… не знаю, не знаю. Может, оттащить смогу. Глянуть нужно.

Заглушив двигатель, Милберн сунул ключи в карман и выбрался из машины.

Логан перевела взгляд вперед. Остановившись в сходящихся вместе кругах света фар, Милберн повернулся направо, налево, оглядел ствол дерева вдоль.

«Наверное, даже эвакуатором его оттащить нелегко», – подумала Логан, на глаз оценив диаметр – фута четыре, не меньше.

Покачав головой, Милберн повернулся к машине и закричал что-то вроде:

– Кажется, это не…

И тут упавшее дерево пришло в движение – медленно, флегматично, будто ток раскаленной лавы, заскользило через дорогу справа налево.

– Его кто-то тянет, или?.. – удивилась Брайди.

У Логан пересохло во рту, да так, что слова не выговорить.

– Нет. Это… кажется, оно само…

Что напугало ее до замирания сердца? А то, что, скользя, дерево едва уловимо колебалось из стороны в сторону. Большое, упругое, ползущее само по себе, оно глянцевито поблескивало в лучах фар. Милберн с отвисшей челюстью подался назад, попятился прочь от черной ползучей громадины.

«Даже объедков почти не осталось. Задрали всех и сожрали дочиста. Может, койоты, может, и волки… только следов никаких».

– Брайди, – раздался в ушах Логан ее же собственный голос. – Брайди, что это?

– Не знаю. Неужели это действительно…

Тем временем толстое ползучее «бревно» начало сворачивать в сторону. Его середина изогнулась к эвакуатору, к Милберну, вжавшемуся спиной в радиаторную решетку. Стекла машины задребезжали от громкого свиста пополам с треском вроде помех в эфире. Внезапно длинное черное тело с неуловимой для глаз быстротой обхватило Милберна, петлей обвилось вокруг его пояса, сдавило, стиснуло…

«Всех загубили», – так сказал Эрвин.

Голова Милберна сорвалась с плеч, прыгнула вверх, точно пробка, выбитая из бутылки. В капот эвакуатора ударила мощная струя крови.

Логан отчаянно завизжала. Брайди зажала ладонью рот, сдерживая визг.

Ползучая тварь подтащила обмякшее, обезглавленное тело Милберна ближе и поднялась на хвост, нависнув над левым бортом машины (этого Логан разглядеть не могла, но Брайди прекрасно все видела).

Странно шипя и порыкивая, тварь заскользила по крыше кабины. Левое ветровое стекло пошло трещинами, крыша прогнулась, просела внутрь.

– О нет, – выдохнула Брайди. – Логан, живо наружу!

– Нет! Здесь нам ничто не грозит! – пискнула Логан, сжавшись в комок под приборной доской.

– А, дьявол! Логан, послушай меня! Дверь вот-вот распахнется, и эта тварь проберется внутрь! Живо наружу! Через другую дверь!

Резкий, повелительный тон Брайди заставил Логан встряхнуться, распахнуть пассажирскую дверь и выползти из кабины. Над головой нависло что-то огромное, темное…

– Беги назад, к городу! – бичом подхлестнул ее голос Брайди.

Охваченная ужасом, Логан пустилась бежать, ринулась в ночь, не разбирая дороги. Вскоре, неудачно споткнувшись на подвернувшейся под ноги рытвине, она потеряла вьетнамку, стряхнула с ноги другую и дальше помчалась босиком.

«Брайди…»

Тяжело дыша, чувствуя боль в сбитых ступнях, Логан остановилась и оглянулась, но матери не увидела. Дорога была пуста: эвакуатор скрылся из виду за поворотом. Кричать она не рискнула: вдруг крик приведет тварь, задавившую Милберна, прямиком к ней? Жалобно заскулив, Логан побежала дальше, в сторону города, но город остался так далеко позади…

Что это? Уж не машина ли едет навстречу?

Лучи фар, копьями пронзившие тьму, скрылись за лесом и вновь появились примерно в полумиле от Логан.

Услышав позади топот, Логан обернулась и пискнула от страха при виде темной фигуры, мчащейся к ней.

– Логан!

Голос принадлежал Брайди.

Подбежав вплотную, Брайди крепко прижала Логан к себе, а та и не подумала вырываться. Мать с дочерью умолкли, облегченно переводя дух.

Наконец Логан отстранилась от Брайди и прошептала:

– Где она? За нами гонится?

– Не знаю!

– Сюда едет машина. Можно им помахать, и…

Тут их залило светом фар. Брайди, схватив Логан за руку, оттащила ее на обочину. Подкативший седан оказался армейским – оливково-зеленым, с номером на дверце.

В окно, склонив голову, выглянул сидевший за рулем Крис – в сержантском мундире, светлые волосы стрижены «ежиком», светлые усики выровнены в нитку, подбородок слегка мягковат, серые глаза обыкновенно сощурены, будто он втихомолку посмеивается над чем-то, известным только ему одному. Правда, сейчас его губы были сурово поджаты. Ветровое стекло с негромким гудением поползло вниз.

– Садитесь, живей!

Обе сели в машину. Логан устроилась сзади, а Крис, едва Брайди успела захлопнуть переднюю пассажирскую дверцу, дал газу, развернулся и погнал автомобиль назад, к городу.

– Ты о ней знаешь, верно? – спросила Брайди, в упор глядя на Криса. – О той твари в лесу.

– Я… да, Брайди, знаю. Лана сказала, что вы уехали с Милберном, а эта тварь сегодня здесь, на свободе.

– Она раздавила его, – хрипло сказала Брайди. – Схватила и раздавила.

– Я так и понял, когда вас на дороге увидел.

– Но если ты знал о ней…

– Знал, да все не мог сообразить, кому сообщить, к кому обратиться. Доложить по команде, как по уставу положено – того и гляди, отправят за мной команду зачистки, и кончится все пулей в лоб.

Логан изумленно вытаращила глаза. Как же так? Крис вправду считает, что военные могут его убить?

– Давно надо было бросить к чертям эту ферму, – сказала Брайди. – И Логан с собой увезти.

– Так отчего же не бросила?

Крис вел машину быстро, но осторожно, сверх надобности сбавляя ход перед каждым из поворотов. Словно опасался обнаружить там, за поворотом, что-нибудь этакое…

– Из-за Майлса. Он обещал, если останусь, выяснить, что именно с Гарвом стряслось. А если уеду – сказал, пальцем не шевельнет, и мы с Логан никогда ничего не узнаем. А еще… он как-то исподволь внушил мне ощущение, будто уезжать небезопасно.

– О господи. Ты с ним еще встречаешься?

Брайди покачала головой.

– Нет. Он и по телефону названивает, и сообщения пишет… ни минуты покоя не дает. А еще… одним словом, боюсь я Майлса.

– Что именно стряслось с Гарвом, он знает точно. А насчет этих скрытых угроз… – Крис от души хлопнул ладонью по баранке руля. – Вот он, настоящий капитан Уинн, во всей красе! Приподними тонкую корочку «обычного армейского служаки» – увидишь под ней законченного мудака! Извините за выражение, – добавил он, глянув в зеркало заднего вида на Логан.

– Что он мудак, я согласна, – сказала Логан. – Может, шерифу позвонить?

Крис вынул из нагрудного кармана форменной рубашки телефон и подал его Брайди.

– Попробуй. По-моему, надежды мало: десять минут назад связи не было. Я поехал сюда следом за капитаном, и… кажется, он меня заметил.

Брайди набрала номер, поднесла телефон к уху.

– С экстренной службой связи нет. Глухо.

– Попробуй базу набрать.

Попробовав, Брайди отрицательно покачала головой:

– Тоже глухо. Одни помехи.

– Ага. Значит, он глушилкой этот район накрыл.

– Тогда… Крис, тогда просто отвези нас в город, пожалуйста, и поскорей!

Логан склонилась вперед.

– Крис, где папа? Говоришь, Майлс знает… а ты?

Крис сбавил скорость перед очередным поворотом – здорово сбавил, сверх всякой надобности.

– Совсем недавно выяснил, да только кому о таком деле расскажешь? Вся суть в этом огромном змее. Зовут его Чжуинь. – сказал он, покачав головой. В исполнении Криса имя змея звучало, скорее, как «Жугинь». – Чжуинь – это… из китайских мифов. Гигантский змей с человечьим лицом. Наподобие бога: открывает глаза – становится в мире светло, закрывает – наступает ночь. Ну, а у нас это – проект «Чжуинь». Что может быть гибче, незаметнее, бесшумнее змеи? Змеи сильны, прекрасно приспосабливаются к рельефу местности, невидимы для радаров, внушают ужас врагу… словом, достаточно большая, управляемая, бронированная змея – оружие восхитительно эффективное. Майлс, – с отвращением добавил он, – испытал его на каких-то местных коровах, и…

И тут Крис резко ударил по тормозам. Машину занесло.

– О, нет… Это же… Господи, ну и быстра эта тварь!

Глянцевито поблескивая в придорожной траве, черное, длинное, текучее тело огромного змея скользнуло на дорожное полотно, упруго выгнулось в лучах фар.

Чжуинь… Теперь Логан видела его ясно. Действительно, это был змей – змей шестидесяти футов в длину, толщиною со ствол солидного дерева, сужающийся к хвосту, каждая чешуйка – с чайное блюдце, черен, как смоль, если не считать пары белых колец позади челюстей, да чего-то вроде пузыря из стекла и металла на самой макушке, чуть выше глаз.

Поднявшись на хвост в лучах фар, Чжуинь развернулся навстречу машине. Его лицо, живой барельеф на ромбовидной голове, тоже было покрыто чешуйками, во всех пропорциях совпадало с размерами тела, однако ни нос, ни глаза на змеиные совершенно не походили.

Лицо змея оказалось грубым подобием лица человека. Особенно глаза. Все прочие черты, хоть и покрытые черной чешуей, хоть и невероятно крупные, тоже были вполне человеческими: нос меж огромных глаз чуть приплюснут, как и чешуйчатые губы…

Змей склонил голову, фары машины осветили его под другим углом, и тут Логан узнала это лицо.

Лицо отца.

Логан отчаянно завизжала. Брайди всхлипнула.

Сдавленно выругавшись, Крис обернулся, лязгнул рычагом передач и дал задний ход. Машина с ревом ушла за поворот, оставив гигантского змея во мраке.

– Похоже, он, – прохрипел Крис, – нагнал нас напрямик, по бездорожью. И вполне может повторить то же самое снова.

Все вокруг казалось Логан ненастоящим, страшно далеким, будто во сне. Отчетливо чувствовалась только тягостная, сосущая боль в низу живота. За окном, точно в тумане, мелькала лощина, заросшая пыльными кривыми дубами.

– Но ведь на самом деле это не он, – зло всхлипнув, сказала Брайди.

– Он, – откликнулся Крис. – Он, можешь не сомневаться.

Дорогу впереди перегораживала машина. Крис вдавил тормоз в пол так, что Логан пришлось ухватиться за подголовник переднего кресла. Автомобиль, взвизгнув протекторами, остановился.

– Неужели? – пробормотал Крис, взглянув на человека, выбирающегося из перекрывшей им путь машины. – Ага, он самый. Майлс.

Как будто почувствовав затылком чье-то дыхание, Логан обернулась назад и увидела пару глаз, мерцающих алыми огоньками, отражениями габаритных огней. Змей настигал, с немыслимой быстротой скользил следом.

– Догоняет, – едва сумела выговорить Логан.

– Объезжай этого сукина сына, – ледяным тоном сказала Брайди (похоже, Логан она не расслышала). – А если потребуется, дави к дьяволу.

– Попробую его урезонить, – ответил Крис.

– Но…

– Змей догоняет! – завизжала Логан.

И тут Чжуинь всей тяжестью рухнул на крышу машины. Тонкая сталь прогнулась, дала трещину, стекло заднего окна прогнулось наружу и лопнуло, разлетевшись на множество мелких, похожих на бриллианты осколков, ближайшая дверца распахнулась настежь, и Логан бросилась на пол за спинками передних сидений.

Прижатая к земле, машина, визжа протекторами, завиляла из стороны в сторону, будто зверек, угодивший в объятия удава. Крис, до отказа вывернув руль вбок, дал газу. Брайди в ужасе вскрикнула. Вырвавшийся на волю, автомобиль скачком рванулся вперед… и тут же, клюнув носом, устремился куда-то вниз.

Логан швырнуло о спинки передних кресел. Перед глазами, точно в тумане, мелькнула ветка, пробившая ветровое стекло. Скачок, другой, третий… Казалось, еще чуть-чуть, и Логан вывернет наизнанку, но тут машина, столкнувшись с какой-то преградой, остановилась, окуталась облаком дыма и пыли.

– Выходим! – заорал Крис. – Выходим!!!

Оглушенная столкновением, Логан никак не могла сообразить, что делать. Похоже, шевелиться было не время: сейчас бы лечь смирно да прикинуться мертвой в надежде, что все обойдется, что этот Чжуинь, потеряв их, отправится на поиски новой добычи…

Тут кто-то ухватил ее за щиколотку, потянул, и Логан с визгом брыкнула ногой, стараясь вырваться.

– Логан, прекрати пинаться! – закричала Брайди. – Дай-ка выбраться помогу!

Подняв взгляд, Логан увидела Брайди, тянущую ее за ноги наружу сквозь распахнувшуюся дверцу. С помощью матери она сумела дотянуться ногой до земли, а дальше выбралась из машины сама.

Оказавшись снаружи, она пошатнулась, закашлялась от едкого дыма, и Брайди подхватила ее под локоть. Машину занесло в русло высохшего ручья, до самых краев забитое хворостом пополам с палой листвой. Крис обнаружился неподалеку, с карманным фонариком в левой руке и тяжелым, угловатым на вид пистолетом в правой. Повернувшись к Логан с Брайди, он указал на вершину холма.

Сверху донесся знакомый свист и шорох помех. По склону, змеясь, прямиком к ним скользило огромное тело.

Вдруг за спиной, заставив Логан взвизгнуть от неожиданности, протяжно взревел автомобильный гудок. Обернувшись, она увидела машину, врезавшуюся в толстый пень: передняя часть сплюснута, под смятым капотом пляшут синеватые язычки пламени.

– Идем! – заорал Крис. – Прочь от машины, живей!

Логан и Брайди, спотыкаясь, бросились за ним по дну лощины, вдоль русла высохшего ручья. Босые ноги жутко саднило, за спиной тревожно ревел автомобильный гудок, путь то и дело преграждали корни, выступавшие из земли, но Логан, стараясь не отставать от Криса, бежала так быстро, как только могла.

Внезапно гудок смолк. Позади ухнуло, полыхнуло, и Логан, оглянувшись, увидела, как над разбитым автомобилем вздымается кверху столб желтого с просинью пламени. Из подхлестнутых пламенем, пустившихся в бешеный пляс теней показалось чудовищное змеиное тело; глаза, отразившие отсветы зарева, засияли зловещими сине-алыми сполохами. Подрагивающий, колеблющийся из стороны в сторону, змей поднялся на хвост, уставился в пламя, точно завороженный.

Чжуинь…

Лицо змея обратилось к Логан. Всхлипнув от страха, она отвернулась, неловко, хрустя хворостом и палой листвой, поспешила дальше.

Вдруг Крис остановился и направил на склон луч фонарика. Поравнявшись с Брайди, Логан увидела, что Крис поднял и пистолет: неяркий луч выхватил из темноты Майлса Уинна, спускавшегося к ним по откосу, со стороны дороги. Уинн по-прежнему был в форме, только без фуражки и кителя, а на голову нацепил гарнитуру вроде тех, в которых мальчишки из Сан-Диего резались в многопользовательские стрелялки.

Что у него в руках, Логан в неверных отсветах пламени разглядела не сразу, однако спустя пару секунд поняла: Уинн целит в Криса из штурмовой винтовки. Машина капитана стояла наверху, словно бы глядя в лощину с обочины. Включенные фары ярко освещали обоих.

Логан нетвердым шагом двинулась ближе, но Крис, не сводя взгляда с Майлса, остановил ее взмахом руки:

– Логан, останься с мамой.

Подавшись назад, Логан угодила прямиком в объятия Брайди.

– Змей там, сзади! – крикнула она.

– Ничего, змей ближе не сунется, если только я не прикажу, – заверил ее Майлс, соскальзывая по склону еще чуть ниже.

«Странно звучит у него это “змей”… будто в кавычках».

Теперь Уинна отделял от Криса какой-то десяток футов.

– Я, Крис, могу разговаривать с ним. Он знает мой голос и настроен на повиновение ему и только ему.

– Ты не имел права заходить так далеко. Тебе было дано разрешение только на опыты с шимпанзе.

– Он вызвался сам. Добровольно.

– Врешь, Майлс. На это он добровольно не вызывался.

– «Капитан», сержант Эккард. Обращайтесь ко мне, как положено.

– Подчиняться тебе я отказываюсь, – ответил Крис. – Ты совершил преступление. А Брайди, верно, решил посадить под замок в строении двадцать три? А девочке что приготовил? Гибридизацию?

– Обе в дело сгодятся. Далее в планах весьма необычная форма гибридизации, и о ней ты ничего знать не…

– Тебе не позволят установить в строении двадцать три личную диктатуру! – оборвал его Крис.

– Мне вверена полная…

– Разрешения проделать такое с Гарвом тебе никто не давал!

– О господи, так это он, он, вправду он, – пробормотала Брайди.

– «С Гарвом», – хмыкнул Майлс. – Я же сказал: он сам вызвался.

– Он вызвался пожертвовать образец ДНК, – прорычал Крис. – А не разум и тело! А ты, Майлс, его подставил! Помешался на Брайди и решил Гарва с дороги убрать, психопат хренов!

Брайди сдавленно ахнула.

– У меня свои надобности, – спокойно откликнулся Майлс. Улыбался он лучезарно, любезно, однако глаза его в пляшущих отсветах пламени казались бездонными темными омутами. – А у армии – свои. Мы ведь всего лишь сделали одного из солдат куда больше похожим на настоящего солдата. Таким, какими со временем станут все. Что за беда, если внутреннее станет внешним?

Сзади донесся все тот же свист, и волны помех… и долгое, протяжное шипение. В этом шипении Логан почудилась мука.

Треск пламени за спиной нарастал, запах горящего хвороста и сухих листьев набирал силу. В последнее время стояла такая жара, такая безжалостная, беспощадная сушь…

Майлс бросил взгляд мимо Логан, на дно лощины.

– От твоей машины бурелом занялся. Еще немного, и все вокруг полыхнет. Времени нет. Что ж, Брайди, придется довериться мне! Змей мне во всем подчиняется. Едем со мной, и я гарантирую: он тебя не тронет. Мы будем вместе, и все будет хорошо!

– Ты все это время делал вид, будто Гарв погиб… за океаном… – в голосе Брайди слышалась дрожь. Казалось, у нее пересохло в горле.

– А он все это время был от тебя в каких-то двадцати милях! – с издевательским сожалением подхватил Майлс. – Хотя он действительно умер… добром сотрудничать не пожелал. Потому мы кое-что от него и взяли. Нам нужен был биоинженерный материал с человеческой памятью. Приправить его кой-какими особыми свойствами, заложенными в гены рептилий, и… вот он, наш славный Чжуинь!

Слушая все это, Логан никак не могла поверить собственным ушам. Папа? Злодейски убит? И воскрешен в виде…

– Ну, Майлс, черту ты перешел миллион лет назад, – сказал Крис, вскинув пистолет и прицелившись.

– Крис! – крикнула Брайди. – Не надо! Он…

Крис с Майлсом одновременно нажали на спуск.

Майлс пошатнулся… а Крис, получивший три пули в грудь, рухнул на колени, кашляя кровью.

Логан бросилась к ним, но Брайди оттащила ее назад.

– Приготовься бежать, – прошептала она. – Просто беги за мной.

Перехватив штурмовую винтовку, Майлс ощупал левый бок и поморщился.

– Царапина. Ерунда. А вот ты, Крис, сливай воду…

Крис попытался подняться, но тут же обмяк, завалился на левый бок.

– Крис! – завизжала Логан, но сержант не откликнулся. Только ногами пару раз дернул.

«Мертв. Крис мертв».

– Бежим! – крикнула Брайди, дернув Логан за руку.

Обе со всех ног помчались в темноту, прочь от лучей фар автомобиля Майлса.

– Брайди!..

Тут Логан споткнулась, едва не зарылась носом в землю, но, подхватившись, продолжила бег. Брайди тащила ее прямо к разгоравшемуся огню, прямо к гигантскому черному змею, затаившемуся где-то неподалеку.

– Брайди, нам не туда! Там эта тварь!

– Он ей управляет! – откликнулась Брайди между двумя шумными, хриплыми вдохами. – Он не позволит ей меня прикончить!

«Да? – подумала Логан. – А вдруг все-таки решит наказать за то, что вознамерилась удрать от него?»

Вдруг все-таки прикажет Чжуиню прикончить обеих?

Так они с Брайди бежали от человека с оружием, а пламя пожара мчалось навстречу, словно затем, чтобы с разбегу обнять их.

И тут слева блеснуло глянцево-черное тело Чжуиня. Сквозь треск пламени прорезался знакомый свист…

Вбежав в облако дыма, мать и дочь тут же закашлялись.

– На холм, Логан, на хо…

Осекшись, Брайди зашлась в новом приступе кашля. Устремившись следом за нею, наверх, Логан поскользнулась на крутом, осыпавшемся склоне, рухнула на четвереньки и оглянулась. Сзади, на фоне пламени, высился черной громадой Чжуинь. Покачиваясь на хвосте, будто кобра, змей пристально вглядывался туда, где остался Майлс – очевидно, слушал его приказания.

Тут в воздухе, точно дракон из китайских сказаний, зазмеилась пелена черного дыма, и Логан потеряла Чжуиня из виду.

– Логан!

Поднявшись, снова закашлявшись, Логан крепко стиснула поданную Брайди руку. Обе полезли наверх… но огонь достиг вершины холма первым.

Густые заросли земляничного дерева и сосенок впереди вспыхнули разом, будто щедро политые керосином. Полумертвая, изнуренная нескончаемой засухой растительность воспламенилась мгновенно – пары секунд не прошло, как Логан с Брайди преградила дорогу сплошная стена огня.

Вскинув ладонь, заслонив глаза от яркого света и жара, Брайди остановилась, замешкалась, будто ошеломленная всем происшедшим. Змей… Гибель Криса… Пожар… Гарв… Чжуинь…

Дым ел глаза. Смахнув слезы, Логан огляделась по сторонам. Кажется, там, справа в стене пламени виден просвет.

– Туда! – крикнула она, увлекая за собой Брайди.

Брайди шагнула следом, но тут же споткнулась, рухнула на колени, отчаянно замотала головой.

– Я не знаю, что делать, не понимаю, что…

Остальное утонуло в новом приступе кашля: клубы дыма вокруг сделались гуще.

Пылал не только кустарник, пылала сама земля у корней. Валежник, сухая хвоя, опавшие листья – весь покрывавший почву горючий сор вмиг обернулся смертоносным ковром огня. В ушах загудело от треска и гула пожара.

Огонь рвался к ним. Притянув к себе Логан, Брайди обняла ее, будто могла оградить, уберечь от огня.

– Мам! Мам, придется вернуться к Майлсу! Может быть, он…

Однако еще не успев закончить, Логан бросила взгляд туда, где оставался Майлс, и увидела пламя, бегущее вдоль русла высохшего ручья, точно расплавленный металл, струящийся из доменной печи. Огонь заполнял лощину, окружал их кольцом, гоня перед собой волны жара, пожирая живительный кислород.

Тут что-то с неодолимой силой, с нежданным коварством толкнуло Логан под колени и подняло в воздух. Брайди что было сил вцепилась в нее. Ослабшие, задыхающиеся от дыма, обе вознеслись вверх, и Логан увидела, что вместе с Брайди сидит верхом на шее Чжуиня, как раз позади его головы. Вовремя же огромный змей подхватил их…

Брайди заскользила вниз, в подступивший вплотную, сомкнувшийся вокруг огонь, впилась ногтями в скользкую чешую, однако Чжуинь извернулся, изогнул широкую спину так, что Брайди осталась на месте, прямо позади Логан. Гигантский змей вскинул голову, поднимая обоих над огнем, и плавно двинулся к Майлсу, заскользил водяной змеей по озеру иссиня-алого пламени.

Вскоре разрастающийся пожар и дым остались позади. Еще секунд двадцать, и змей поравнялся с Майлсом – тот, кашляя, пятился вверх по склону холма.

Вцепившись в прохладную чешуйчатую шею Чжуиня прямо позади головы, прерывисто, хрипло всхлипывая, Логан думала лишь об одном: как бы умом не тронуться.

И тут ее взгляд привлек блеск отсветов пламени, отраженных в том самом стеклянном пузыре на голове змея, в небольшой прозрачной полусфере, начиненной изнутри мешаниной тоненьких проводов.

Подняв голову, Логан сквозь слезы взглянула на Майлса, упрямо, зло повторявшего что-то в микрофон гарнитуры. Чжуинь подполз к нему ближе…

«Сними эту штуку. Сними эту штуку. Сними эту штуку».

Чей это голос?

«Сними…» Казалось, эти слова рождаются из «белого шума», шипения, треска и свиста, слившихся воедино.

Голос звучал не в ушах – в сознании, в голове.

«Сними эту штуку. Сними эту штуку. Дергай сильнее. Сними. С меня. Эту. Штуку».

Обхватив шею змея коленями, Логан покрепче вцепилась в стеклянную полусферу.

«Да. Сними ее. Дергай, дергай».

Полусфера была вживлена в черную змеиную чешую – в то, что осталось от отца Логан. Вот только ухватить ее не удавалось: стекло, как за него ни возьмись, выскальзывало из рук.

«Сними ее. Дергай».

Поглубже вонзив ногти под чешую вокруг полусферы, Логан рванула, что было сил…

И, потеряв равновесие, съехала со спины змея, звучно шлепнулась в пыль пополам со щебенкой.

Тем временем огонь подступал ближе и ближе…

– Мам! – крикнула Логан, сжимая в ладони окровавленную стекляшку, сорванную со змеиной головы.

Брайди, соскользнув наземь, обняла Логан и помогла ей подняться на ноги.

Чжуинь текуче, плавно двинулся к Майлсу.

– Назад! Подбери обеих, обеих женщин, и принеси сюда! – пятясь по склону вверх, заорал капитан.

Чжуинь черной молнией метнулся к нему.

Майлс пронзительно завопил.

Змей поднялся на хвост, сжимая Майлса в широко разинутой пасти. Оброненная капитаном штурмовая винтовка с лязгом покатилась вниз.

Чжуинь подбросил визжащего Майлса в воздух, поймал его так, что голова и плечи мужчины скрылись в огромной пасти, развернулся и устремился навстречу стене огня. Пламя ширилось, рвалось к вершине холма, будто стая полупрозрачных изжелта-красных хищников, взявших добычу в кольцо.

Не глядя ни на Логан, ни на Брайди, слегка покачиваясь, виляя то вправо, то влево, Чжуинь скользнул мимо, к самому сердцу пожара. Вот кончик его хвоста скрылся в дьявольском пекле… и тут исполинский змей выплюнул Майлса в огонь.

Из взвившихся к небесам клубов дыма раздался душераздирающий визг, шипение, треск… Секунда – и огромный черный змей скрылся из виду, исчез в сгустившейся дымной завесе.

Оскальзываясь на сыпучем щебне, Брайди потащила Логан наверх, к машине Майлса. Однако у самого гребня Логан оступилась и, не устояв на ногах, покатилась вниз.

– Мама! – отчаянно завопила она.

Не «Брайди», нет – «мама»…

Пелена дыма сомкнулась над головой. Из дыма стремительно вырвались языки пламени. Откуда-то сверху донесся крик Брайди, зовущей Логан. Затем в дыму сверкнула пара огромных глаз, и…

Спустя неделю Брайди плавно вела взятый в аренду пикап по проселку, окаймленному широкими полосами выжженной земли, опустошенной пожаром, едва-едва не спалившим дотла и их ферму. Многодневная жара шла на убыль, с севера наползали тучи, гонимые к югу легким, чуточку влажным бризом. Больше всего на свете Брайди хотелось бы повернуть назад, однако она, собрав в кулак всю волю, с пересохшим горлом и с трепетом в сердце ехала дальше и дальше.

Вот и она, эта лощина.

Притормозив, Брайди съехала на обочину, дрожащей рукой распахнула дверцу и неохотно выбралась из кабины. «Не стоило этого затевать», – подумалось ей. И вправду, что она здесь найдет? На поиски останков капитана Майлса Уинна, сержанта Кристофера Эккарда и Логан Келли военные власти отрядили кинологов с розыскными собаками, а судебные медики опознали погибших только по ДНК да зубным пломбам.

По крайней мере, так сообщили ей. Но Брайди им не поверила.

Вздохнув, она не без опаски ступила на черные, точно деготь, угли и подошла к краю лощины. На каждом шагу из-под ног поднимались в воздух облачка пепла.

Остановившись на самой кромке, Брайди окинула взглядом неширокий, серый от пепла овраг. Остов армейской машины, на которой они врезались в пень, удалось разглядеть не сразу – вон она, в русле ручья, почерневшая так, что на первый взгляд кажется каменным валуном.

Тут Брайди увидела за обгоревшей машиной, на самом краю гари, по ту сторону лощины, еще кое-что. Поднявшийся ветер сдул пепел в сторону, и…

Поначалу Брайди подумалось, что это останки Чжуиня. Может, шкура, или скелет. Или останки Логан.

В последний момент, перед смертью, Логан звала ее: «Мама»…

Спустившись в лощину, Брайди остановилась, секунду помедлила, подошла ближе и пригляделась.

Нет, никакого скелета. На краю почерневшей, спекшейся от жара земли лежала сброшенная змеиная шкура. Обычная шкура змеи, только невероятно огромная, исполинская, точно древний миф. С чем-либо спутать ее Брайди никак не могла: сброшенных змеями шкур она повидала немало.

Да, слегка обгоревшая с краю змеиная шкура принадлежала Чжуиню. Невдалеке вверх по склону, в поля, тянулся извилистый, присыпанный пеплом след, широкий, точно отпечаток протектора карьерного самосвала.

По этому следу Брайди и двинулась дальше. Склон был так крут, что порой приходилось, кашляя в облаках потревоженного пепла, взбираться наверх на всех четырех.

Наконец подъем остался позади. Пот со лба льет градом, колени и ладони черны от пепла…

И – ничего. Вокруг не было ни души, а след исчезал в зарослях, в нетронутой пламенем гуще трав и диких кустарников вперемежку с небольшими деревьями – трехзубчатой пуршии, крушины, краснокоренника, шалфея и толокнянки.

Шипение, шорох…

Из зарослей, стряхнув лепестки с цветущего краснокоренника, поднялся змей – огромный змей о двух головах, одна чуть поменьше другой.

«Весьма необычная форма гибридизации», – так говорил Майлс…

Змеиное туловище венчала пара лиц. Лиц бывшего мужа и дочери – приплюснутых, покрытых чешуей, едва узнаваемых. Знакомый свист, треск помех… и Брайди услышала голос, раздавшийся в голове: «Я люблю тебя, мама…»

С этим Чжуинь развернулся и заскользил прочь, скрылся в пронизанной множеством ароматов тени. Верхушки трав и кустов всколыхнулись, подернулись рябью. Извилистый, наподобие кильватерной струи, тянущейся за судном, след вел…

– Прощай. В животе пусто.

Куда направлялся Чжуинь, Брайди понимала без слов. След змея вел прямо к армейской базе.

Бессмертный Змей[121]

Рэйчел Поллак

Давным-давно, в незапамятные времена, все земли, воды и даже воздух принадлежали Великим Державам. Сильнейшей среди могучих империй слыла страна под названием «В Небе Начертанная». Солдаты этой страны, называвшие себя Небесным Воинством, разъезжали по свету в многоярусных машинах наподобие исполинских колонн; покрытые черным стеклом, эти машины катились по-над землей, словно бревна таранов, сработанных из самой тьмы.

Однако, несмотря на всю мощь имперских войск, истинной основой могущества этой страны была мудрость тех, кто звался Чтецами – жрецов, обученных отыскивать на небесах следы, известные как письмена, начертанные в горних высях самим Богом. Жили те жрецы в обсерватории, называвшейся Царством Божиим, превосходившей высотой даже дворец правителя государства. Каждую ночь наблюдали и исчисляли они медленное кружение звезд и несколько более быстрый ход планет. Если же ночное небо дерзала затмить собою хоть одна тучка, Чтецы выпускали на волю особых белых быков, чей яростный рев очищал воздух от мятежных паров тумана.

Благодаря всеобъемлющим знаниям, Чтецы в любой момент могли указать Небесному Воинству, куда нанести удар, владельцам рудников – где копать медь и золото, а создателям зрелищ – какие пышные образы прекрасного и желанного привлекут публику, принесут им всеобщее обожание.

Но прежде всего Чтецы ждали от неба наиважнейшего из всех известий, от коего и зависела ниспосылаемая небесами В Небе Начертанной мощь – вести о смерти правителя.

Да, всеми богатствами империи заправляли купцы и работорговцы, а народ держала в повиновении армия, однако, согласно закону, верховная власть принадлежала правителю, жившему во дворце внутри центрального круга столицы, называвшейся «Девять Кругов Земных И Небесных». Всякий, кто ни взойдет на Трон Лилий, от веку звался одним и тем же именем. Звали его Бессмертный Змей.

Время правления каждый Бессмертный Змей проводил в радостях и наслаждениях, каких простому, обычному человеку и не вообразить. Целые сонмы народу, не покладая рук, придумывали для него новые и новые удовольствия. Вдобавок его все любили. В каждом доме на стенах имелись его портреты, над изголовьями кроватей стояли изображавшие его статуэтки, а в каждом городе и даже в каждой деревне ему воздвигали памятники. Детишек учили писать ему письма, благодаря за любовь и покровительство. На каждой свадьбе невеста вначале клялась вечно любить Бессмертного Змея и лишь во вторую очередь – мужа, а тот, в свой черед, провозглашал себя скромным заместителем Бессмертного Змея, чья красота и беззаветная любовь к подданным общеизвестны.

Однако ж все это – все преклонение, все радости – могло кончиться в любую минуту. Ибо, как утверждали Чтецы, лишь добровольная смерть Великого Змея, так называемая «смена кожи», могла убедить Бога, что В Небе Начертанная достойна его благосклонности.

Когда это должно произойти, не знал никто, но вот однажды ночью все звезды и планеты вставали по местам. Тогда Чтецы накрывали головы пурпурными капюшонами и шли по столице маршем, трубя в почерневшие от времени трубы, гоня перед собою по улицам Девяти Кругов Земных И Небесных стада обезумевших от одиночества белых быков. Тогда во всем городе гасили огни, даже фонари в кухнях, а затем запирались в комнатах без окон и кресел.

В начале правления каждый Бессмертный Змей выбирал себе «спутника» и «спутницу», мужчину и женщину, предназначенных для одной-единственной цели – умереть первыми. Каким образом они умирали, о том знали только Чтецы, но из сердец их, легких и гениталий варили в каменном горшке особое блюдо. И всякий Бессмертный Змей знал одну простую вещь: если он хочет жить, то должен отвергнуть угощение, поданное Чтецами. Казалось бы, что может быть проще? Однако в клубах ароматного пара мерцали искорки, а аромат блюда порождал крохотные взрывы на нёбе и языке, и, наконец, Бессмертному Змею, как и каждому из его предшественников, приходила в голову мысль: «Если отведать совсем немного, самую капельку, такая малость вреда мне уж точно не причинит!»

Съеденное без остатка, кушанье вызывало неудержимую рвоту. Такую, что Бессмертный Змей выблевывал наружу все внутренности и даже все кости, превращенные угощением в яркого цвета желе. Когда от Бессмертного Змея не оставалось ничего, кроме кожи, Чтецы накидывали ее на поперечину креста из двух палок, а крест тот через весь город несли в сокровищницы, в подвалы обсерватории. После этого Чтецы, следуя указаниям, начертанным на небесах, избирали нового Бессмертного Змея, и люди встречали его ликованием.

У входа в Царство Божие Чтецы взрыхляли клочок земли, и новый Бессмертный Змей сажал в эту землю сеянец – юное деревце, выращенное из семени. Когда дерево подрастало, люди со всех концов страны приходили за его семенами, чтоб посадить их в родных деревнях: считалось, что это навек убережет их от голода. Ну, а когда новый Змей в свой черед сбрасывал кожу, жрецы выкапывали дерево с корнем и готовили землю для следующего сеянца.

Так повелось с незапамятных пор, в точности так же вышло и в этот раз. Некто, правивший долгие годы и месяцы, которым никому не позволялось вести счет (ибо, согласно догмату веры, Бессмертный Змей на свете был только один и царствовал вечно), превратился в клочья кожи на перекладине креста. На трон взошел новый правитель, юноша по имени Радостней, Чем Днем Раньше. Когда Чтецы явились к нему с этакой новостью, он завопил от радости, предвкушая невообразимые дары и наслаждения, что вот-вот потекут к нему бесконечной рекой. Оставшись один, он поднялся на цыпочки, развел руки в стороны и кружился, кружился, пока с хохотом не рухнул на пол.

– Бессмертный Змей! – воскликнул он в полный голос. – Я – Бессмертный Змей! Повелитель мира!

И в самом деле: пары недель не прошло, как в столицу В Небе Начертанной хлынул поток чудесных, диковинных даров изо всех стран-данников. Прибыли во дворец ковры, сотканные из крыльев бабочек. Прибыли бутылки вина, сдобренного слезами старух, вспомнивших поцелуй первого из всех, кто любил их. Дабы развлекать и обучать нового правителя наукам, во дворец отовсюду съехались циркачи, актеры и мудрецы. Дабы поведать, что удалось им постичь о страстях человеческих за созерцанием сталактитов, сошлись ко двору отшельники, по полвека прожившие во тьме пещер. Явились во множестве те, кто сознался в немыслимых злодеяниях, совершенных лишь ради возможности предстать перед троном и изложить повелителю все подробности оных, а Бессмертный Змей, слушая их, хохотал, в притворном ужасе прикрывая глаза ладонями. Шли ко двору и поэты, в клочья разорванные дикими псами, а после возрожденные к жизни в виде младенцев, вынесенных на берег морскими волнами, готовые разгадать любую загадку, когда бы и кто бы ее ни измыслил.

Пышное действо продолжалось пятнадцать дней кряду, и за все это время радость Бессмертного Змея омрачали лишь два обстоятельства. Первым был его министр, худощавый, средних лет человек по имени Дыхание Правосудия, настаивавший на том, чтобы Бессмертный Змей вспомнил о своих обязанностях, а между тем предмет сей нового правителя нимало не интересовал. Насколько ему было известно, помянутые обязанности заключались, главным образом, в выборе спутника со спутницей, а уж об этом ему даже вспоминать не хотелось.

Второй докукой оказалась его же родная сестра, весьма нелюбезного нрава девица по имени Разумней Отца Своего И Любого Другого. Еще до блистательного возвышения брата она неизменно делала все, дабы выставить напоказ его заурядность и нечистоту помыслов. Ни разу не побывала она на его вечеринках, ни разу не посмеялась над его шуткой, ни разу не удостоила благосклонности выбранных им для нее парней. Ела она лишь самую простую пищу, запивая ее крохотным глотком вина, а дни свои проводила за изучением древних писаний, или слагая стихи, или придумывая изящную мебель, или же покрывая стены своих покоев фресками, изображавшими тайны Мироздания. Носила она длинные темные платья, застегнутые до самого горла (хотя невзрачную ткань неизменно украшали яркие полосы либо вставки), и сандалии на плоской подошве, с потертыми кожаными ремешками, крест-накрест охватывавшими лодыжки. В то время как брат с друзьями устраивали затейливые празднества, Разумней Отца Своего шла через Девять Кругов в пустыню, где часами наблюдала за мелкими зверушками, шмыгающими туда-сюда без всякой видимой цели.

И вот теперь, когда брат ее достиг вершин славы, эта девица, самым возмутительным образом игнорируя всех акробатов, всех фокусников, всех заводных жирафов в натуральную величину, как ни в чем не бывало вошла в тронный зал и потребовала, чтоб он властью Бессмертного Змея облегчил жизнь бедных и обездоленных.

От этакой наглости ему немедля захотелось вскочить с трона и выдрать сестрице все волосы, но тут в голове его родилась идея получше. С ухмылкой повернулся он к Дыханию Правосудия.

– Добрые вести! – сказал он. – Я выбрал спутницу.

Разумней Отца Своего И Любого Другого отступила на шаг.

– Нет! – сказала она. – Не продолжай. Еще не поздно остановиться.

Но брат ее медленно покачал головой, озаряя сестру широкой улыбкой.

– В спутницы я выбираю родную сестру, зовущуюся Разумней Отца Своего И Любого Другого. Пусть же она сопровождает меня во всех сотворенных Богом мирах!

Так он сказал и, решив, что сказал превосходно, добавил:

– Благословен будь вовеки Бессмертный Змей!

Разумней Отца Своего И Любого Другого, ни слова не говоря, вышла из зала под общий хохот придворных (каждый из них втайне надеялся стать правителю закадычным другом). Придя к себе в спальню, она выдвинула из-под кровати деревянный сундучок и дрожащей рукой извлекла из него пряди волос, срезанные с ее головы при первой в жизни стрижке, в день обретения имени, а еще бледно-голубое платье, в которое была при том одета, и черную куклу в наряде из золотой парчи, подаренную матерью после свершения ритуала. Уложив все это в корзинку, она отправилась в самый дальний круг города, где в стенах небольшого каменного домика ютился Храм Имен.

Жрецы Имен (все до единого – в огромных масках, украшенных резными знаками из давно позабытых азбук) страшно перепугались: вдруг эта девица достанет из корзины мертвого младенца и потребует дать ему имя? Однако новая спутница Бессмертного Змея лишь вывалила на грубо отесанные плиты пола принесенные с собою реликвии.

– Мое имя мне больше не принадлежит, – объявила она. – Возьмите его назад.

Жрецы принялись ее отговаривать: дескать, остаться без имени означает, что никто не сможет благословить ее, бросая камешки в Кладезь Жизни… да что там, без имени ее даже собственные сновидения не найдут!

Разумней Отца Своего И Любого Другого заподозрила, что на деле их беспокоит совсем иное: ритуал отречения от имени требовал от жрецов начертать ее имя на малосъедобных лепешках, сопроводив его множеством поношений, а после съесть эти лепешки, дабы отвергнутое имя, пройдя через их тела, кануло в забвение.

– Нет, оставаться без имени я не намерена, – пояснила она. – Я подыскала новое. Отныне меня зовут «Сокрушенная Небесами».

Восседая на Троне Лилий, Бессмертный Змей, некогда звавшийся Радостней, Чем Днем Раньше, продолжал встречать аплодисментами появление новых и новых даров. Со временем начал он откупоривать бутылки с редчайшими винами, и, стоило министру вновь завести разговор о выборе спутника, Змей поднимал бутылку, точно предлагая хлебнуть, и надолго припадал губами к ее горлышку.

Наконец пышное зрелище завершилось. Перед троном остался только один человек – судя по волосам, завязанным в узел, раб. Весь наряд его состоял из обмоток да длинной рубахи, стянутой в поясе красным шнуром. Однако ростом он был высок, грациозен, глаза глубоки, пальцы длинны, в линиях подбородка и губ чувствовалась сила. Окинул Бессмертный Змей взглядом реестр подарков, подготовленный Палатой Исчислений, однако в самом конце его значилось только: «Раб».

– Откуда ты прислан? – спросил тогда Змей.

– О великий владыка, – заговорил раб, – я прислан от императора Грязи И Блеска.

Бессмертный Змей улыбнулся. Страна Грязи И Блеска была главной соперницей В Небе Начертанной, но даже она не могла отказать ему в даре.

– Ну а имя твое? – спросил он. – Имени твой император тебя удостоил?

– О великий владыка, имя мне – Подношение От Ангелов.

– Чудесно, – сказал правитель. – Уже кое-что. Теперь выкладывай, какие сокровища привез ты мне из Страны Грязи И Блеска.

Подношение От Ангелов опустил взгляд.

– Я не привез сокровищ, о великий владыка, – отвечал он. – Я сам и есть дар.

Змей даже с трона привстал.

– Раб? Уж не повредился император Грязи И Блеска умом? Уж не хочет ли он, чтоб в его города хлынуло Небесное Воинство?

Тут правителя тронул за локоть министр.

– Повелитель, – сказал он, – может быть, нечто ценное сокрыто в теле раба? Скажем, формула золота, начертанная на костях, или текст соглашения, спрятанный в чреве…

Но раб покачал головой:

– Молю простить меня, о великий владыка. Мое тело ничего более ценного, чем кровь, не содержит.

Испугавшись, как бы правитель не повелел выпустить кровь раба прямо на священный пол тронного зала, министр поспешил продолжить:

– Так, может, какой-то талант? Какой-нибудь диковинный дар? Чему ты обучен, раб? Какое знание или умение ты нам принес?

Подношение От Ангелов блеснул темными омутами глаз, устремив взгляд в лицо самого любимого и самого ненавидимого человека на свете.

– О великий владыка, – ответил он, – я умею рассказывать сказки.

Долгое время Бессмертный Змей молчал, а после громко расхохотался.

– Сказки! – воскликнул он. – Чудесно, чудесно…

И тут Живой Мир Небес заронил в его голову кое-какую идею. Неплохая должна выйти шутка! Повернулся он к своему министру и сказал:

– Ты просил меня выбрать спутника? Вот. Моим спутником станет Подношение От Ангелов.

– Но, повелитель! – вскричал Дыхание Правосудия. – Это создание – раб!

– О, но ведь он умеет рассказывать сказки. В те долгие скучные вечера, когда ты со всеми прочими уйдешь составлять реестры, или чем вы там занимаетесь, мой спутник сможет развлечь меня сказкой, – вновь рассмеявшись, возразил Бессмертный Змей. – Кто может быть лучшим спутником Змею, чем сказочник?

Счета времени в Стране, В Небе Начертанной, не вели. Бессмертный Змей являл собой продолжение Живого Мира в мир смерти, перст Высшей Выси, касающийся Низшего Низа, и, подобно Живому Миру, существовал вечно и неизменно, только кожу сбрасывал, когда письмена, слагаемые Богом из звезд и планет, извещали Чтецов о том, что для Змея настала пора обновления. Вечности, как известно, неведомо ни грядущее, ни былое.

И все-таки время шло вперед – или, по крайней мере, по кругу. Создания низшие старились и умирали, одно время года сменялось другим, и Солнце, спустя должное количество дней, вновь занимало в небе то же самое место. Хоть счета годам в империи и не вели, продолжительность их была известна – 360 дней, совсем как 360 градусов круга, ибо разве Бессмертный Змей, подобно самим небесам, не есть великий круг без конца и начала? Год отделялся от года пятью лишними днями, созданными Живым Миром, дабы люди смогли отдохнуть от насущных дел. Каждые четыре года, прежде чем Солнце вернется на место, к этим пяти дням прибавлялся еще один, но ничего из случившегося в этот день в хроники не помещали, и посему он словно бы вовсе не существовал.

Итак, согласно этому счету, процарствовал Бессмертный Змей полных три года – 1080 дней, плюс пятнадцать дней лишних, плюс еще один, ничем никому не запомнившийся – и все это время упивался могуществом. Каждую ночь устраивал роскошные пиршества, ради которых состязались друг с другом в мастерстве лучшие повара из завоеванных Небесным Воинством стран. Порой эти застолья сопровождались пьесами о величии Бессмертного Змея, или гимнами его мужской силе. Гостей, среди которых нередко встречались правители сопредельных стран, наряжали в карнавальные костюмы, а то и назначали им самые разные комические задания, наподобие подражания домашним животным.

В дневное время Бессмертный Змей обыкновенно спал допоздна, а, пробуждаясь, нередко нервничал, а то и орал на рабов и советников. Поначалу Змею очень нравилось разглядывать короны и изукрашенные драгоценными камнями мечи, полученные в дар при восхождении на трон, или забавляться с марионетками да заводными зверушками, преподнесенными ему в числе прочих, более традиционных подарков, однако со временем все это приелось и наскучило. Наскучило даже обожание юных рабынь. Тогда правитель, изрядно всех удивив, обратил взор в сторону своих министров, начал прислушиваться к тем самым сухим речам, над которыми прежде лишь потешался, принялся задавать вопросы и даже время от времени кое-что предлагать, а уж затем, к ночи, удовлетворившись собственным вкладом в управление государством, предаваться гульбе.

Все это время Сокрушенная Небесами почти не покидала покоев, отведенных ей во втором из Девяти Кругов Земных И Небесных. Фрески, некогда украшавшие стены, она замазала серой краской, избавилась от лаковых столиков, от резных кресел, от золотых и эмалевых блюд, и от кровати, стоявшей в спальне, на возвышении, под пологом, расписанным облаками. Небеса сокрушили ее, сломали ей жизнь, и потому кровать эту она приказала сжечь, заменив простым тюфяком на низком дощатом помосте, а пищу себе подавать самую простую – тушеные овощи да рис без соусов на грубых, ноздреватых белых тарелках.

Каждое утро юные служанки в надежде, что некий героический бог, явившийся к ней в сновидениях, прогнал прочь демонов, вселившихся в нее с тех пор, как ее брат сделался Бессмертным Змеем, приготовляли для нее роскошные платья. Но Сокрушенная Небесами, не удостоив наряды и взгляда, одевалась лишь в белое – в цвет пустоты.

А что же Подношение От Ангелов? Сказочник, а вместе с тем – раб и спутник Повелителя Мира, проводил дни в одиночестве, в небольшой спаленке на краю невольничьих казарм. Никакой работы ему не поручали и даже заговаривали с ним крайне редко. Порой по вечерам рабы, черпавшие из резервуаров на крыше дождевую воду, видели его, недвижно стоящего на краю мира – лицо непроницаемо, пусто, как само небо…

Так вот минуло три года, и как-то вечером Живой Мир вложил в голову Бессмертного Змея две мысли.

«А ведь я умру», – такова была первая. Взревут в ночной темноте трубы, горожане запрутся в комнатах без окон, по улицам помчатся стада белых быков, а после Чтецы поднесут ему смертоносное варево, перед которым еще ни один из Бессмертных Змеев не смог устоять.

Окинул правитель взглядом всю окружавшую его роскошь – бесценные мечи, которыми он так и не выучился биться, заводных львов да бабочек, изукрашенных самоцветами, двух безымянных красавиц, спящих в его надушенной постели… Все это тщета. Все это ни к чему. Что ему толку в толпе министров, что толку в ужасном Небесном Воинстве? Все они тоже попрячут лица, а черные боевые машины запрут по ангарам, ибо Чтецам, объявившим, что письмена, начертанные Богом в Небе, велят Змею сменить кожу, не смеет перечить никто.

Такой была первая мысль.

«Тот сказочник. Мой спутник. Может, хоть он сумеет помочь мне развеяться», – вот какой оказалась вторая.

Имя сказочника Змей позабыл, но помнил, что тот значится в реестре даров как дар императора Грязи И Блеска, и, разумеется, числится во всех бумагах его провожатым в царство мертвых.

Не призвать ли этого раба прямо сейчас? Разбудить дворецкого, а тот разбудит первого министра, Дыхание Правосудия, а тот сделает… ну, что-нибудь да сделает! Нет. Поразмыслив, Бессмертный Змей решил насладиться сказкой в надлежащей обстановке. Вернувшись в постель, он отпихнул в сторону красавиц, чтоб вытянуться повольготнее, и вскоре уснул. А, пробудившись, велел Дыханию Правосудия подготовить сказителя: пусть вечером Змея и его двор развлечет дар из империи Грязи И Блеска.

Отыскать подарок и спутника удалось не сразу, однако в конце концов Подношение От Ангелов доставили во внутренний круг, где Министр Костюмерной, Увеселениям Бессмертного Змея Служащей, вымыл его, умастил благовонными маслами и переодел. Задача оказалась не из легких, так как одевать мужчин (по крайней мере, для данного воплощения Бессмертного Змея) министр не привык. По счастью, раб безропотно делал все, о чем ни попросят, а лицо его оставалось… не то чтоб совсем уж бессмысленным, просто понять его выражения никому не удалось.

– Такова воля Живого Мира, – только и сказал он.

Министр призвал на помощь все свое мастерство, и к вечеру Подношение От Ангелов был готов к исполнению приказания.

В огромный Чертог Наивысшей Радости сказочник прибыл к началу пира, когда рабы приготовились обнести гостей первой переменой блюд и наполнить вином первые бокалы. О его появлении возвестила музыка – барабаны, свирели и флейты. Согласно преданиям, именно их Бог дал в руки первых музыкантов, когда Бессмертный Змей спустился из Высшей Выси в Безотрадный Низ. С тех пор жили и умерли бессчетные сонмища музыкантов, служителей вечной песни, ибо любой музыкант есть всего-навсего бренное тело посреди мира страданий и смерти, в то время как музыка, голос Живого Мира, подобно Бессмертному Змею, вечна. Труб музыкантам не полагалось: трубы принадлежали одним только Чтецам.

Взглянул Змей на своего Спутника и поразился, увидев, как прекрасен он в свете факелов. Казалось, за эти три года Подношение От Ангелов сделался еще выше ростом. Ладони его были длинны, пальцы к ногтям чуть сужены, волосы, в день первой встречи завязанные рабским узлом, зачесаны на затылок и унизаны крохотными пурпурными самоцветами. Струившиеся по плечам золотисто-бронзовым водопадом, они были пронизаны тонкими черными прядками – темными стремнинами среди реки света. Лицо сказителя было сильным, волевым, и в то же время нежным, словно в его тело вселился сонм ангелов. Одет он был в длинную рубаху из желтого и синего шелка, прекрасно сидевшую, однако не слишком шикарную для раба.

Долгое время Змей молча взирал на это грациозное тело, на это безмятежное лицо, но вот аромат ягненка, начиненного смоквами, вернул его мысли к пиршеству, и он радостно захохотал.

– Поди сюда, – сказал он, похлопывая по подушке подле собственных ног. – Поди сюда, расскажи нам сказку.

– О великий владыка, – откликнулся его раб и спутник, – твое повеление для меня благодать.

Усевшись, он выпрямил спину и сложил на коленях руки. Бессмертный Змей поднял бокал для вина, расписанный львами и павами. В тот же миг подняли бокалы и все его гости, так как пить прежде Бессмертного Змея было бы неучтиво, а тот услаждать нутро первым глотком вина не спешил – дожидался зачина сказки.

Подношение От Ангелов заговорил, и его голос, казалось бы, вовсе не громкий, каким-то непостижимым образом коснулся каждых ушей, точно дымок благовоний. Пирующие смежили веки, медленно опустили бокалы, откинулись на спинки кресел. Рабы, прекратив разносить угощения, опустились на пол, но обделенным никто не остался, так как о еде все за столом позабыли. Музыканты опустили инструменты, тоже закрыли глаза и заулыбались. Голос Подношения От Ангелов струился сквозь умы, точно река, некогда проистекавшая из самого Рая, а после затерявшаяся в темных дебрях людских страданий.

В сказке его говорилось о юноше с девушкой, поклявшихся любить друг друга до гробовой доски, но разлученных за миг до первого поцелуя – вначале дядюшкой юноши, так как за девушкой не давали приданого, а после демонами, позавидовавшими их красоте. Наконец, после многолетних мытарств, встретились они вновь древними стариками, и обнаружили, что первый поцелуй, отложенный на долгие годы, способен вернуть им былую молодость и красоту.

Все это время Бессмертный Змей, и его гости, и рабы его, и музыканты, и танцовщицы, и повара, не открывая глаз, улыбались, унесенные сказкой в дальнюю даль. Казалось, сказка длилась недолго, однако, открыв глаза, они обнаружили, что за окнами утро. Вся еда на столе остыла, вино в бокалах повыдохлось, но к угощению никто не притронулся. Все поднялись и молча покинули зал, оставив Бессмертного Змея наедине с Подношением От Ангелов, поджав ноги сидевшим подле него на подушке – спина пряма, голова слегка склонена, лицо безмятежно. Долго Бессмертный Змей взирал на него, а затем поднялся и, не проронив ни слова, отправился спать один.

Вечером правитель снова призвал спутника в Чертог Наивысшей Радости.

– Да, но сегодня, – сказал он, грозя сказителю пальцем, – ты расскажешь нам сказку после того, как мы поедим. Иначе все угощение сгниет, а все мы отощаем, будто невольничьи дети до зачисления в Небесное Воинство.

Рассмеявшись над собственной шуткой, он указал спутнику на алую подушку у своих ног.

– Как пожелаешь, о великий владыка.

Гости взялись за еду, но все как один ели быстро и пили вино без надлежащих пауз, необходимых, чтоб хмель лениво, без спешки смешался с кровью в жилах. Однако все это никому и ничему не повредило. Если кто, охмелев, и пришел в возбуждение, или, объевшись, осоловел, и туман в головах, и тяжесть в желудках как рукою сняло, стоило только Подношению От Ангелов заговорить.

Речь в сказке шла о Возлюбленной Хлебов, древней богине, повелевавшей всеми растениями и животными, которыми кормится мир. Была у богини той дочь, каждое утро игравшая среди цветов, что распускались при ее появлении. Однажды утром девушка увидела тень на сложенной из камня стене и оказалась не в силах оторвать от нее глаз, пока ветерок не всколыхнул цветы и мелькание красок не отвлекло ее. Назавтра тень появилась снова и на сей раз приняла облик рослого, миловидного юноши. Долго дочь Возлюбленной Хлебов смотрела на него, во рту у нее пересохло, лицо раскраснелось, пальцы дрожали…

На следующее утро она помчалась за порог, даже не позавтракав. Встревоженная, Возлюбленная Хлебов бросилась следом, но дочь ее бегала быстро, и к тому времени, как богиня выбежала на поле, взявши тень за руку, шагнула в темный проем, открывшийся среди каменной кладки.

Переступив порог, девушка увидела перед собою каменные ступени, уходящие вглубь земли. Внизу юноша-тень обнял ее, коснулся длинными пальцами щек, плеч, спины и, наконец, губ. Охваченная трепетом, девушка смежила веки и не воспротивилась ни объятиям, ни поцелую, а когда он прошептал «Стань моей суженой», прошептала в ответ:

– Да, отныне я – твоя суженая.

В то время как между ними шел этот разговор, вокруг со всех сторон зазвучали негромкие голоса. Открыв глаза, девушка обнаружила себя в Стране Мертвых, среди несметных толп людей-теней.

– Сияющая Во Тьме! – закричали они.

Взглянув на собственные руки, девушка увидела, что это сущая правда: свет исходил от нее волнами с каждым вздохом. Повернулась она к своему темному мужу, к Смерти, снова окинула взглядом голодные лица, жаждущие той радости, которую могла принести им только она одна… Тут ей и сделалось ясно: мужа она будет любить всем сердцем, но и мертвых без любви не оставит.

Тем временем в верхнем мире, над головой Сияющей Во Тьме, заламывая руки, рыдала ее мать, Возлюбленная Хлебов. Поначалу боги взялись ее утешать, но в скором времени не на шутку разозлились.

– Ну, что тебе горевать? – сказали ей боги. – Где сыщешь для дочери мужа лучше Смерти? Ведь он непреходящ, и подданных у него без счета!

Однако Возлюбленная Хлебов на том успокаиваться не пожелала, а рыдала все громче и громче, пока царь богов (а звали его Глас В Небе) не велел ей прекратить этот ужасный гвалт. Тогда она замолчала, но лишь до поры. Нашла она пустой панцирь умершей черепахи, прикрепила его к шее лебедя, подобно черепахе, отправившегося вниз, во владения мужа дочери, на шею ту натянула длинные сухожилия мертвых кошек, а после, настроив сию порожденную смертью лиру, завела песнь…

Глубоко под землей, лежа о бок со своим великим и ужасным господином, Сияющая Во Тьме почувствовала странную дрожь в сердце. В голове, строка за строкой, стих за стихом, зазвучала песня о том, как возликует, обрадуется ее возвращению мир.

– И львы заревут, поднявшись на задние лапы… и совы закружат в небе при свете луны… и деревья замашут ветвями… и шесть коней вороных помчатся навстречу галопом… и умершие с песней восстанут…

– Нет! – вскрикнула она.

Разбуженный, Смерть изумленно уставился на возлюбленную.

– Помоги мне! – взмолилась она, чувствуя, что ускользает из темноты.

Песнь неудержимо влекла ее за собой. Попробовал муж ее удержать, все мертвые дружно встали вокруг, защищая ее, закричали, чтоб заглушить пенье, но все напрасно: мелодия переполняла ее изнутри, увлекала наверх, свет, исходящий от нее, Сияющей Во Тьме, замерцал, то вспыхивая, то угасая.

– И шесть белых коней…

В последний момент сунул Смерть руку за пазуху и выхватил из груди своей сердце. Мертвые устремились к нему, а сердце раскрылось, будто гранатовый плод о тысяче зерен, взращенный на древе тьмы. За миг до исчезновения, в то время как ее пальцы еще касались мужа и несметного сонма их подданных, Сияющая Во Тьме отщипнула от плода три зернышка и проглотила их.

Проглотила, и тут же вновь оказалась среди токов ветра и запахов жизни, на цветущем лугу, в окружении такого множества ярких красок, что глазам сделалось больно. Рядом стояла мать – рослая, сильная. Бросила Возлюбленная Хлебов лиру, распахнула объятия, но, увидев печаль на лице дочери, лишь прошептала:

– Что я наделала…

– Для мертвых я – то же, что ты для живых, – пояснила матери Сияющая Во Тьме.

– О дитя мое благословенное, – всхлипнула Возлюбленная Хлебов. – Какой ужас я совершила…

Заплакали они вместе, и, наконец, дочь обняла мать: печаль ее одолела гнев. Когда же обе разжали руки, Возлюбленная Хлебов спросила:

– Ну а теперь скажи: ела ли ты что-нибудь там, в Глубинах Глубин?

– Да, – кивнув, подтвердила Сияющая Во Тьме, – я проглотила три зернышка из мужнина сердца.

Мать ее улыбнулась с любовью и грустью.

– Тогда ты вольна возвращаться к нему на третью часть каждого года. Сезон льва и сезон лебедя будешь проводить у меня, а вот сезон змеи – с мужем и всеми своими детищами.

Такова была сказка, рассказанная Подношением От Ангелов на вторую ночь служения своему господину, Бессмертному Змею. Все те, кто слушал ее, так и не поняли, когда же она завершилась: каждый плыл вниз по течению незнакомых мерцающих рек, а с рассветом вновь оказался в стенах Чертога Наивысшей Радости. Молча, старательно не замечая друг друга, гости покинули зал, и Змей со спутником остались одни.

Подношение От Ангелов сидел, сложив руки на коленях и опустив взгляд.

– Вечером приходи снова, – прошептал Змей.

– Как пожелаешь, о великий владыка.

– Нет. Дело тут не в желаниях. Дело в самой моей жизни. Твой голос – мое дыхание. Сказки твои – моя кровь. Я был мертв, а ты вдохнул в меня жизнь.

Тут Подношение От Ангелов поднял голову и в первый раз встретился взглядом со Змеем.

– Хорошо, – сказал он. Я приду вечером.

– Спасибо тебе, – ответил правитель.

В тот же день, вскоре после обеда, в рабскую комнатку Подношения От Ангелов явились четыре женщины, переодетых помощниками министра. Правду сказать, маскарад их был неважен, несмотря на фальшивые бороды и усы, и волосы, убранные под чиновничьи шляпы о трех углах.

– О владыки, чем я могу вам служить? – спросил Подношение От Ангелов, почтительно склонив голову.

В ответ все четверо захихикали, а та, что нарядилась в платье чиновника высшего ранга, с придыханием, басовито ответила:

– Мы пришли отвести тебя в новые покои.

– Как пожелаете, – сказал Подношение От Ангелов, поднимаясь на ноги.

Проследовав из внешних Кругов Земных И Небесных во внутренние, все пятеро вошли в просторные покои из множества комнат с высокими потолками. Стены украшали затейливые гобелены, полы покрывали ковры, с виду неотличимые от летнего луга. Поверх лаковых столиков и кресел были разложены всевозможные наряды, от блестящих парчовых халатов с полосатым воротом до туфель с длинными, узкими, закрученными спиралью носами. В спальне стояла огромных размеров кровать, заваленная грудой разноцветных подушек и одеял.

«Помощник министра» хитро улыбнулась, взмахнула изящной (каждый ноготь выкрашен лаком иного цвета) рукой, указывая на все это великолепие.

– Тебе нравится? – спросила она.

– Да, все это просто прекрасно, – отвечал сказитель.

– Наш повелитель, Бессмертный Змей, приказал приготовить для тебя эти покои.

– Мою благодарность невозможно выразить словом.

Все четверо вновь захихикали, не в силах представить себе мысли и чувства, которых сей благословенный муж не способен выразить словом.

– Ткани я выбирал сам, – сказала «помощник министра», игриво кивнув в сторону спальни. – И для твоих одежд, и для места отдохновения… и наслаждений.

– Твой вкус безупречен, – с поклоном откликнулся Подношение От Ангелов. – Надеюсь, ты не сочтешь меня неблагодарным, если я попрошу кое-что изменить?

– Разумеется, нет! Наш повелитель распорядился предоставить тебе все, чего ни пожелаешь. – Тут «помощник министра» улыбнулась, а остальные трое потупили взоры.

– Мне нужно только одно: кровать поменьше.

Женщины изумленно подняли брови. Видя это, Подношение От Ангелов пояснил:

– Я – раб. Радость мне приносит одно только служение повелителю. Я буду жить здесь, буду носить одежды, в которых меня желает видеть Бессмертный Змей, но спать соглашусь лишь на невольничьем ложе, узком и жестком.

«Помощник министра» вновь испытующе улыбнулась.

– О, но что, если ты возжелаешь… общества?

– В таком случае, мой господин, и надлежащая обстановка, несомненно, окажется под рукой.

«Помощники министра», ни слова более не говоря, удалились. Вскоре на смену им явились работники с поручением убрать из спальни кровать, вполне способную приютить и сказочника, и всех четырех женщин, переодетых чиновниками, но Подношения От Ангелов дома не оказалось. Исчезли и простыни, и подушки, и одеяла, и большая часть нарядов: все это спутник правителя унес во внешние круги, чтобы раздать рабам и обездоленным.

Той ночью он поведал гостям Бессмертного Змея печальную историю женщины, породившей на свет привидение. Те, кто ее слушал, очутились под серым небом, озаренным лишь вспышками розовых с фиолетовым молний. С рассветом слушатели пришли в себя, не сомневаясь, что проливали слезы целую сотню лет, однако ж отправили в чрезмерно просторные, но совершенно пустые покои сказителя немало подарков – перстней, и картин, и изумительных игрушек. Все это Подношение От Ангелов тоже роздал бедным, оставив себе только одну картину, миниатюру, изображавшую черную с желтым птичку на ветвях златолистого древа.

Все это время, все эти три года, официально считавшиеся одним и тем же моментом нескончаемой жизни Бессмертного Змея, его сестра и спутница, Сокрушенная Небесами, провела в пустой комнатке, самой же ею для жительства и выбранной. Служанки ее жили куда роскошнее, ибо все они были придворными дамами, а она, предоставив им выкрашенные серым покои, перебралась в комнату для прислуги. Несмотря на все мольбы юных девиц, стосковавшихся по романтике и интригам, куда-либо ходить и с кем-либо видеться она отказывалась наотрез. Что в этом толку, если над городом в любой момент может раздаться рев труб, по мостовым загрохочут копыта белых быков, а затем Пресвятые Чтецы перережут ей горло и бросят ее сердце в горшок со смертоносным варевом?

Вот потому она и сидела себе взаперти, чаще всего – попросту глядя в стену, порой же слагая причудливой формы стихи, для записи коих ей служила большая, переплетенная в кожу книга, некогда принадлежавшая ее бабке. «Не покончить ли с жизнью?» – размышляла девушка, макая перо в самую черную тушь и покрывая убористыми строками прежние записи (надо думать, сплошь перлы мудрости – что ни фраза, то откровение). Миг – и с жутким, томительным ожиданием будет покончено, а заодно все расчеты Чтецов пойдут прахом… Именно это соображение и подсказывало: покончить с собой ей не дадут ни за что. Помимо щебечущих придворных дам, у дверей постоянно несли караул двое стражников. Ей было сказано, что стражники присланы Бессмертным Змеем, дабы оберегать ее жизнь и покой, но Сокрушенная Небесами прекрасно понимала, зачем они здесь и чьи выполняют приказы.

Порой юные дамы дразнили стражников, делая вид, будто стараются их обольстить. Странно, но эти девичьи дурачества Сокрушенную Небесами нимало не раздражали. В те дни, когда она еще звалась Разумней Отца Своего И Любого Другого, женщины, в чьих головах нет ничего, кроме румян, белил да сурьмы, внушали ей только презрение, теперь же она от души наслаждалась их смехом, их перешептываниями, их сердечными драмами, никогда не продолжавшимися более пары дней, и даже тем, как они изредка дуются. Они были исполнены жизни и страсти, и никто во всем свете не ждал, когда же планеты и звезды велят погубить их. Кроме них, у Сокрушенной Небесами не осталось никого, вот она и любила их такими, как есть.

Потому-то однажды, заметив, что они взволнованы, оживлены много сильнее обычного, Сокрушенная Небесами и спросила, что пробудило в них такой интерес. В ответ одна из служанок, ослепительной красоты юная девушка по имени Цветок Среди Братьев Своих, захлопав в ладоши, сказала:

– О госпожа, прошлым вечером мы ходили послушать Подношение От Ангелов. Он так чудесен! Ты тоже непременно должна послушать его.

– Да, просим, просим, идем с нами! – присоединились к ней остальные.

Сокрушенная Небесами улыбнулась их восхищению.

– А чем же именно славен этот Подношение От Ангелов? Кто он, певец? Или, может, поэт, слагающий любовные вирши?

– О нет, – отвечала Цветок.

Все прочие девушки рассмеялись, весьма позабавленные тем, что кто-либо на свете может не знать этого дивного человека, истинный дар Божий.

– Подношение От Ангелов – сказитель, – с изрядной гордостью пояснили они.

Сокрушенная Небесами смежила веки. Теперь-то она все вспомнила: да, ей ведь рассказывали, как после ее ухода несносный братец в пику своим министрам выбрал в спутники раба-сказочника. Придет час, и вариться ей вместе с этим рабом в роковом горшке, превращаясь в смертоносное кушанье…

– Да, его я бы, пожалуй, послушала, – сказала она. – Как вы думаете, сегодня вечером он выступать будет?

Девушки так и запрыгали от восторга.

– Да, да, – загомонили они, – он рассказывает дивные сказки каждую ночь. А перед этим слушатели пируют. Мы только принарядим тебя, и…

Но Сокрушенная подняла руку, призывая их к тишине.

– Думаю, сказки с меня будет довольно, – решила она. – В котором часу он начинает?

В Чертог Наивысшей Радости Сокрушенная Небесами вошла, едва гости осушили последний бокал вина, заев его последними финиками, покрытыми мармеладом из сока экзотических фруктов. Оделась она в просторное, сшитое из плотной ткани белое платье, так что с виду казалось, будто тела у нее нет вовсе – одна лишь голова, поддерживаемая на весу облаком. С тем же успехом она могла бы нарядиться в джутовый мешок длиною от головы до пят, с одной только дыркой для глаз, прикрытой вуалью, или, скажем, в платье из нитей света, источаемого устами звезд. Стоило ей переступить порог, Подношение От Ангелов вскинул голову, точно марионетка в руках невидимого кукловода. Увидев его, Сокрушенная покачнулась, подалась назад, и оба замерли без движения, глядя друг на друга во все глаза, словно стремясь навеки остановить течение времени.

Однако Бессмертный Змей ничего этого не заметил.

– Ну что же, – только и сказал он. – Все мы поужинали, все мы готовы. У тебя ведь, оборони нас Бог, не иссякли запасы сказок?

Подношение От Ангелов опустил взгляд.

– Нет, о великий владыка. Кладезь сказаний неисчерпаем, так как на свет каждый миг рождается столько сказок, что не перескажешь и за целую жизнь.

– Тогда, пожалуй, начнем.

– Слушаю и повинуюсь.

В тот вечер Подношение От Ангелов повел речь о царе-алхимике, обнаружившем, что может жить, сколько пожелает, но для этого ему необходимо пить кровь юных девушек. Недостатка в жертвах царь тот не испытывал, так как был он богат, могущественен, и бедняки сами охотно предлагали ему дочерей. Но при всем этом он был одинок и тосковал без царицы, которая правила бы страной с ним об руку. И вот однажды прослышал он о девушке, что прекраснее любой птицы, безупречнее утренних звезд, и послал за нею племянника.

– Передай ей, – велел царь, – смерти пусть не страшится: я не лишу ее жизни, нет. Мы с нею смешаем кровь и вместе будем пить молоко из самого рая.

Жил тот царь на острове, а потому царский племянник отправился за девушкой на дивной крутобокой ладье, движимой не ветрами, но пением: споет он морю песнь – и течения подхватят ладью, понесут куда надобно. Услышала девушка, что велел передать ей царь, и согласилась отправиться с царским племянником – ведь прежде она неизменно отказывала себе в любых радостях и влечениях, опасаясь, как бы горячка, или шальная стрела, или проголодавшийся хищник не лишили ее возможного счастья в будущем. Поплыли они назад, но, едва на горизонте показался берег, у самого борта вынырнул из глубин кит, отчего ладья покачнулась и оба, не устояв на ногах, рухнули друг на дружку. Все бы ничего, да только племянник в тот миг от неожиданности приоткрыл рот, и так уж вышло, что зубы его вонзились девушке в шею… одним словом, первым вкус ее крови изведал не дядюшка, а он.

Ничего слаще не пробовало еще ни одно из Божьих творений, будь то человек или ангел. Что же до девушки… казалось, зубы его прокусили незримый тугой пузырь, прежде скрывавший от ее глаз все чудеса, все великолепие мира. Племянник царя предупредил: соединившись с ним, она откажется от бессмертия, ибо тайна обращения крови в жизнь ведома только его дядюшке.

– Мне все равно, – ответила девушка.

Тогда племянник царя поспешно распахнул ворот, обнажил шею, а девушка укусила его, связав обоих в единое целое.

Далее в сказке говорилось о царском гневе, о бегстве влюбленных, и о том, как они, многие годы прячась в пещерах, оказались в забытом святилище под названием Сад Двух Деревьев. Некогда, на заре мироздания, Сад этот был местом уединенным, надежно укрытым от чужих глаз, но ныне корни Деревьев иссохли, а все листья до одного обратились в камень. Здесь им и суждено умереть, поняли оба, видя кружащих над головами воронов, соглядатаев царя, и зная, что в скором времени он явится по их души. Больше бежать им было некуда, да и не хотелось.

Давным-давно Живой Мир приставил караулить вход в Сад ангела с огненным мечом. Однако когда Деревья иссохли, ангел уснул, и царь, явившийся на зов воронов, нашел его меч на земле. Взял он тот меч, поднял над головой, горя желанием покарать вероломного племянника и девицу, отвергшую бессмертие ради жизни в изгнании, но оба, даже не пробуя спрятаться, спокойно ждали удара.

Однако, взмахнув мечом, царь чиркнул острием клинка о каменную стену и высек из камня сноп искр. Пали те искры наземь, прожгли в земле дыру, и из дыры устремились наружу духи всех погубленных царем девушек. Вмиг обступили духи царя и уволокли вниз, в Страну Мертвых. Там он и бродит по сию пору, единственное живое существо среди теней Смерти.

Ну, а царский племянник с возлюбленной обрели свободу. Поцеловал он ее, укусил в шею, и две капельки крови пали к подножью великих Деревьев. Тут влюбленные услышали вздох, корни деревьев медленно налились соком, на ветвях распустилась молодая листва, и весь сад наполнился светом и благоуханием зелени.

К концу сказки в зале уснули все, кроме двоих спутников Змея. Тогда Сокрушенная Небесами, не опуская взгляда, ни разу не оступившись, двинулась вперед мимо распростертых по полу тел, влекомая к Подношению От Ангелов, словно падающая звезда – к Земле. Сказитель поднялся на ноги, склонился всем телом навстречу, а после шагнул к ней, так что встретились оба в движении, будто бабочки, спаривающиеся на лету.

Их поцелуй продолжался до самой гибели мира, до тех пор, пока Чтецы не вымерли до последнего, пока их обсерватория не рассыпалась в прах, пока брат Сокрушенной Небесами и все прочие Бессмертные Змеи не разошлись по пещерам, дабы там погрузиться в медитативные грезы, пока Солнце с Луной не слились воедино… Так показалось Сокрушенной Небесами, однако, прервав поцелуй и открыв глаза, она обнаружила, что в мире по-прежнему ночь, а ее братец, и его гости, и слуги с рабами по-прежнему сидят в креслах, или лежат на коврах, или стоят, привалившись спиною к колоннам из мрамора и халцедона, и все до единого спят.

– У меня нет для нас места, – сказал Подношение От Ангелов.

– Подходящее место я знаю, – отвечала она.

Взяв сказителя за руку, Сокрушенная Небесами повела его из зала в зал, из коридора в коридор, пока оба не оказались у палисандровой двери – двери в опочивальню Бессмертного Змея. Там они и провели ночь, наслаждаясь друг другом, а перед самой зарей вернулись на прежнее место, в Чертог Наивысшей Радости. Вскоре все вокруг пробудились и молча покинули зал.

В тот день Сокрушенная Небесами изрядно удивила служанок просьбой о цветном наряде вместо обычного белого. Раз десять посовещавшись, раз десять стремительно сбегав к швеям, они подали ей платье цвета фиалок, расшитое желто-зелеными вихрями. Предложение особенной стрижки было отвергнуто поднятою ладонью, так что пришлось им удовольствоваться поочередным расчесыванием ее волос – по десять взмахов гребнем на каждую, с безмолвной молитвой о счастье госпожи в начале каждого взмаха.

Платье сидело так великолепно, а волосы обрели такой ослепительный блеск, что Бессмертный Змей не узнал сестры, пока не проводил ее взглядом до середины Чертога Наивысшей Радости. Сообразив, кто перед ним, он покраснел, а затем недовольно поморщился: чего еще ждать от прихода сестрицы, кроме попреков за то, что впустую тратишь время на сказки? Собрался он с духом, приготовился к схватке, припомнил все предпринятые попытки склонить министров к облегчению участи бедняков… но, когда она, ни слова не говоря, улыбнулась (а ведь он и припомнить не мог, когда в последний раз видел ее улыбку) и села справа от его кресла, неподалеку от сказочника, с удивлением обнаружил, что не на шутку разочарован. В эту минуту ему едва ли не захотелось, чтобы сестра принялась попрекать его – вот тогда бы он показал ей, как она неправа!

Сказка в тот вечер казалась дурманящим дымом или же маслом, вначале услаждающим чувства, а после несущим вдаль, будто река из красок и звуков, будто волна за волною ничем не омраченного счастья. Рассказ навевал не то чтобы сон, не то чтобы грезы, но вскоре все в зале уснули. Все, кроме самого сказителя и одной из слушательниц. Тогда Сокрушенная Небесами поднялась, а следом за нею встал на ноги и Подношение От Ангелов. Уверенные, что никто их не потревожит, слились они в долгом, сладчайшем поцелуе, ну а затем Сокрушенная Небесами снова взяла сказителя за руку и повела к просторной постели повелителя мира.

Так миновала неделя, но вот однажды, перед самым рассветом, когда Подношение От Ангелов принялся собирать одежды, готовясь вернуться в Чертог, его возлюбленная разрыдалась. Ни слова не говоря, он поцеловал токи слез на ее щеках, а она подняла взгляд и сказала:

– Я не хочу умирать.

– Я тоже, – сказал он.

– Но ведь за нами придут – не сегодня, так завтра, не завтра, так через неделю… ты знаешь, какая нам уготована участь?

– Знаю.

– А я не хочу умирать!

Тут он обнял ее, обхватил ее ноги своими, прижался лбом к ее лбу, будто одной лишь силой любви мог защитить ее и от земли, и от неба, и тогда она, к немалому его изумлению, рассмеялась. Разжимая объятия, выпуская ее из рук, он словно бы разворачивал долгожданный подарок.

– У меня есть идея, – сказала она.

После обеда спутница Бессмертного Змея, переодевшись в простое платье придворной дамы низшего ранга, прошла сквозь хитроумный лабиринт улиц Девяти Кругов к холму, возвышавшемуся на окраине. На пути ее не росло ни единого деревца, кроме финиковой пальмы, посаженной на вершине холма братом, когда он сделался Бессмертным Змеем. Там и сям вдоль дороги возвышались кресты, а с их перекладин, точно лоскуты кожи, свисали клочья рваных одежд. Разумеется, Сокрушенная Небесами знала, что это тряпье – символы высушенных кож всех прежних Бессмертных Змеев, а настоящие кожи хранятся в сокровищницах, в подвалах обсерватории. По обе стороны дороги, за черной оградой просторных загонов, фыркали, рыли землю копытами белые быки, словно бы только и ждавшие позволения растерзать, растоптать ее. Замедлив шаг, Сокрушенная Небесами остановилась и повернулась к одному из быков. Плечи – что землетрясения, глаза – что грозы… а когда бык топнул копытом оземь, спутница Бессмертного Змея пошатнулась и едва не упала, потеряв равновесие. Вновь фыркнув, бык отвел взгляд. Сокрушенная Небесами рассмеялась и двинулась дальше.

Царство Божие являло собой просторное квадратное здание о четырех (по одной на каждое из времен года) дверях, увенчанное стеклянным куполом. В дни равноденствий и солнцестояний Чтецы Божии, выходя из дверей, соответствующих времени года, встречали рассвет ревом труб, будто не кто иной, как они повелевают солнцу взойти. Сделав глубокий вдох, Сокрушенная Небесами распахнула створки серых, зимних дверей и переступила порог.

Внутри полным ходом шла консультация, и Сокрушенная Небесами подождала в стороне, пока Чтец не назовет некоему ювелирных дел мастеру самый благоприятный день для открытия лавки в столице одной из заморских колоний. Когда ювелир, опустив положенное вознаграждение в большую копилку в виде жабы из золота и нефрита, поспешил удалиться (ибо в Царстве Божием никто не задерживался дольше необходимого), Сокрушенная Небесами шагнула в залитый светом зал.

На лице Чтеца отразилось неприкрытое изумление: что думает Спутница Бессмертного Змея о Чтецах и их священных трудах, знали все до единого. Однако Чтец быстро пришел в себя, сложил перед грудью ладони и склонил голову.

– Госпожа, – сказал он, – чем может сей скромный служитель Божий помочь тебе?

Сокрушенная Небесами огляделась по сторонам. Высокий потолок был изукрашен изображениями звезд и бегущих по небу зверей. Вдоль стен тянулись шеренги крестов с лохмотьями на перекладинах, только эти лохмотья были сделаны из сусального золота.

– Я не бывала здесь прежде, – заметила Сокрушенная Небесами.

– Так и есть, госпожа.

Видя его беспокойство, Сокрушенная Небесами улыбнулась. Ткань желтой с пурпуром ризы Чтеца выглядела тонковатой, из недорогих, амулет в виде змея на шее был не золотым, а бронзовым.

– Скажи-ка, – заговорила она, – ты можешь узнать у главы вашего ордена, не найдется ли у него для меня немного времени? Хочу спросить его кое о чем.

– Разумеется!

С этим Чтец поспешил прочь, радуясь, что уж ему-то на ее вопросы отвечать не придется. Отказать ей было нельзя: спутникам, указующим Змею путь в Страну Мертвых, надлежало оказывать все мыслимые почести и выполнять все их пожелания, кроме одного.

Глава ордена оказался куда как величественней нижестоящего – дороднее, шире в плечах, с пышной гривой зачесанных на затылок седых волос, не менее пышной густой бородой, кустистыми бровями, широким приплюснутым носом и старыми шрамами на костяшках пальцев (Сокрушенная Небесами слышала, что некогда он был кулачным бойцом). Его риза была пошита из превосходной плотной ткани, а амулет вполне мог бы сойти за нагрудник кирасы. Отлитый из золота, он изображал змея, обвившегося вокруг ствола дерева со звездами вместо плодов на ветвях.

– О светоч наших сердец, – сказал он, – ты исполняешь радости многотрудную жизнь сего храма.

– Благодарю тебя, – кивнув, ответила Сокрушенная Небесами. – Недавно я проснулась посреди ночи, разбуженная пришедшим в голову вопросом, и с тех самых пор этот вопрос не дает мне покоя.

Глава ордена заметно напрягся, слегка склонил голову и не без опаски сказал:

– О госпожа, на свете есть вещи, которых мы никак не можем знать наперед. Можем лишь принести себя в жертву, когда Бог укажет нужный момент.

Сокрушенная сделала вид, будто удивлена и позабавлена.

– О нет, – с милой улыбкой заверила она главного из Чтецов. – С подобным я ни за что бы не… это ведь было бы вроде жульничества, не так ли?

– Прошу простить меня, госпожа. Я вовсе не хотел ска…

– Говоря откровенно, вопрос мой – скорее, не прагматический, а философский.

Чтец настороженно молчал.

– Скажи, что есть величайший дар, ниспосланный Богом миру?

На это Чтец с облегчением рассмеялся.

– Ну, этот вопрос несложен. Разумеется, величайший дар Божий – письмена, начертанные им в небе. Благодаря сей Божией милости, мы знаем, когда сеять, а когда снимать жатву, когда нападать, а когда защищаться, когда строить дома, а когда слагать песни, когда рыть колодцы, а когда начинать свадьбу… одним словом, благодаря ей, мы знаем всё!

– Да, – согласилась Сокрушенная Небесами, – ты, разумеется, прав. Но Подношение От Ангелов наделен от Бога даром сказителя, равного коему еще не видывал свет.

На миг Чтец замер, возмущенно вытаращив глаза, но затем перевел дух, взял себя в руки и заговорил:

– Уж не полагаешь ли ты, будто сказочник может оказаться важнее письмен, начертанных Богом в небе?

– Нет. Я полагаю, что жизнь на земле – чудо более дивное, чем любые звездные календари. А голос и сказки Подношения От Ангелов – ключ к ее постижению.

– Прости меня, госпожа, но это же сущий вздор. Письмена Бога вечны.

«А голос сказителя навсегда стихнет в тот самый миг, как мы перережем ему горло…» – но этого Чтец, разумеется, вслух не сказал.

– Письмена в небе, луна и звезды – все это ты знаешь. Но слышал ли ты хоть раз сказки Подношения От Ангелов? – возразила Сокрушенная Небесами.

– Конечно же нет.

– Тогда как ты можешь судить о них? Просто приди нынче вечером в Чертог Наивысшей Радости вместе со всеми братьями. Приди, послушай один только раз, а уж после суди.

Бывший кулачный боец скрестил перед собою руки.

– Что ж, мы придем, но предупреждаю: задержаться надолго не сможем. Письмена Бога – дар, обновляющийся каждый вечер.

– Спасибо, – сказала Сокрушенная Небесами. – Жду вас всех на пиру.

Вернувшись в свои покои, она начертала на листе голубого пергамента коротенькую записку, скрепила ее печатью с изображением юноши и девушки, идущих об руку через сад, и отдала Цветку Среди Братьев Своих – самой серьезной из служанок.

– Передай это Подношению От Ангелов, – велела она.

Поклонившись в знак благодарности взиравшей на него с обожанием девушке, сказитель дождался ее ухода и лишь после этого сломал печать.

«Приготовься, – говорилось в записке. – Они придут вечером».

Увидев Чтецов, входящих в Чертог Наивысшей Радости, Бессмертный Змей вскочил с кресла, как будто собрался бежать. Гости его тоже бросились в стороны, ожидая, что в двери вот-вот ворвется, вот-вот растопчет правителя стадо белых быков. Но вскоре все сообразили, что не слышали ни рева труб, ни приказа, повелевающего горожанам попрятаться по домам. Вдобавок – вот же, взгляните – оба спутника Змея здесь и ничего не боятся!

Покачав головами, гости не без опаски разошлись по местам.

– О великий владыка, – заговорил главный Чтец, окруженный всей своей братией, общим числом около двенадцати человек, от зеленых юнцов до убеленных сединами старцев. – Сестра твоя, возлюбленная небес, сжалилась над нашим одиночеством и заглянула сегодня к нам.

Бессмертный Змей в изумлении уставился на сестрицу, но та опустила взгляд к сложенным на коленях ладоням. Тогда он снова взглянул на Чтеца, но тот, похоже, не находил в ее скромности ничего необычного. Однако Чтецы не знали его сестрицы всю жизнь…

Охваченный любопытством, Бессмертный Змей уселся поудобнее и сказал:

– Да, сестра моя – девица, славящаяся добротой и великодушием.

– Она рассказала нам, – продолжал Чтец, – о диковинных сказках, рассказываемых каждый вечер твоим благословенным спутником, Подношением От Ангелов.

Змей покосился в другую сторону – туда, где, скромно потупившись, сидел раб. Окончательно успокоенный, он вскинул кверху ладонь, будто в знак благодарности Богу, и сказал человеку, который однажды накормит его отравой, а из кожи его соорудит подобие огородного пугала:

– Живой Мир оказал нам великую честь, удостоив такого благословения, как Подношение От Ангелов… и, конечно же, моя сестра. Прошу, – тут он махнул рукою рабам, бросившимся вперед с креслами и подушками, – присаживайтесь. Не хотите ли жареного поросенка? Сегодня мои повара начинили его смоквами и укропом.

– Прошу прощения, о великий владыка, – ответил глава Чтецов, – но времени у нас в обрез. В небе уже зажигаются звезды, планеты готовятся тронуться в путь. С восходом луны мы будем вынуждены уйти.

– Разумеется, – согласился Бессмертный Змей.

– Надеюсь, если мы оставим тебя, не дождавшись завершения сказки, ты поймешь, что мы лишь исполняем свой долг.

Тут Бессмертный Змей заметил, что сестра его, оставив притворную скромность, тепло улыбается гостям. От странного возбуждения по спине его пробежал холодок.

– Да, мы все поймем, – подтвердил он и повернулся к спутнику. – Думаю, раз уж гостям придется уйти пораньше, пора начинать.

– Твоею волей обретаю дар речи, – отвечал Подношение От Ангелов.

Тем вечером он рассказал историю о первых людях на свете. В начале времен была одна только слякоть, да камни, да ясное небо, деревья в целый дом толщиной и цветы, цвета коих давным-давно позабыты. Были еще и львы, и пауки, и белки, и соловьи, а вот людей не было. Но как-то поутру один леопард вернулся с ночной охоты домой и увидел, что жену его растерзал орел. Отчего, почему – неизвестно, только тело жены вытянулось на земле, изодранное в клочья. Взревел леопард, зарыдал, умоляя жену вернуться к нему, но все без толку. Печалился он целый день, а после взвалил останки жены на спину и покинул просторы полей и лесов, что всю жизнь были им домом.

Шел леопард девять дней и девять ночей, опасаясь уснуть: оставишь тело жены без присмотра – вороны, шакалы да муравьи дочиста все растащат. Наконец пришел он в пустыню, и привиделся ему оазис. На самом-то деле никакого оазиса там не было, но стоило леопарду закрыть глаза, и он ясно увидел перед собой яркую зелень деревьев, и водопад, и стада антилоп, в жизни о леопардах не слышавших. Опустил леопард тело жены на бережок воображаемого озерца, а сам рядом улегся. Улегся и плакал, плакал, пока не осталась от него только пятнистая шкура над лужицей слез. Слезы, смешавшись с землей, превратили ее в соленую хлябь, и из этой-то хляби поднялись первые люди на свете – нагие, испуганные, знать не знающие, как же им дальше жить.

Поколение за поколением скитались люди по свету, из пустыни в лес, с островов в горы, кормясь тем, что удастся урвать у зверей, прячась в пещерах, а нет – так в кронах деревьев. Шли они с севера на юг, с востока на запад, и всюду жили впроголодь, всюду были беспомощны и всеми гонимы.

Как-то ночью одна женщина, мать троих сыновей, спряталась с ними в грязной пещере, ничем не отличавшейся от любой другой – только стены мерцали черными и желтыми искорками. Сама того не зная, она отыскала путь назад, в логово тех самых погибших леопардов, и в ту ночь увидела во сне небо.

Обычно ей снилось разве что бесконечное бегство да клыки хищников, но теперь пригрезилось, будто сидит она на валуне, высоко в горах, и смотрит вверх, в небо, текущее над горными пиками бескрайней синей рекой. Прежде она никогда в жизни не смела вот так вверх таращиться: что, если на детей нападет стая псов, что, если другие женщины первыми повыдергают все съедобные корешки вокруг? Однако здесь, в собственном сне, она смотрела и смотрела в небо, и чем дольше смотрела, тем отчетливей видела там, на другой стороне, совсем иной мир.

Проснулась она с горькой печалью в горле и весь день, роясь в грязи, собирая земляных червяков, разыскивая лужицы дождевой воды, которая не слишком сильно расстроит желудок, думала о приснившемся. С наступлением ночи женщина поспешила накормить сыновей и вернуться ко сну. Стоило ей растянуться на земляном полу, тело вздохнуло от удовольствия, а разум вновь перенесся в те же самые грезы.

На этот раз увидела она и обитателей мира, лежавшего по ту сторону неба. Одни ходили на двух ногах, совсем как люди, только вместо носов – птичьи клювы, а на спине, над лопатками – крылья. Держались эти создания прямо, гордо, ничего не боялись. При них имелись другие живые твари – ярких мастей лошади и быки. Выглядели они вполне настоящими, но при этом словно бы сотворенными из света и музыки.

Наутро женщина проснулась в слезах и плакала весь день напролет, а с приближением вечера сделала все возможное, чтоб не уснуть: очень уж горько ей показалось, навестив тот мир, пробуждаться в этом.

Конечно же, ничего у нее не вышло, и уснула она еще до восхода луны, однако вместо печали обрела надежду: на сей раз сон оказался другим. Теперь она была не одна, но в окружении огромной толпы. По ее указаниям люди воздвигли каменную пирамиду, позволившую подобраться к небесному миру поближе. Взявши каменные ножи, изукрашенные изображениями небесных созданий, люди взрезали себе предплечья и брызнули кровью вверх. Слетелись на кровь орлы да ястребы, принялись драться за пищу, и когти их рассекли небесную твердь.

Сквозь брешь в мир хлынул поток созданий из света и музыки. Возвысили они людей над прочими земными тварями, накормили небесной пищей, чтоб жили люди вечно и никогда больше не знали голода, показали людям, как строить из песен здания – прекрасные дома, где каждый мог отдыхать в уюте и неге, и храмы, тянувшиеся к самому небу, где люди могли встречаться с обитателями небес, возносить им хвалы и получать их благословения.

Проснувшись, вскочила женщина на ноги, призвала сыновей и отправилась странствовать по миру, пересказывая сон свой всем встречным, призывая людей отворить небосвод, распахнуть перед небесными жителями путь в собственный мир. Поначалу ей никто не поверил. Одни гнали ее прочь камнями, другие пытались отнять сыновей и заставить их добывать себе пищу, но мало-помалу настойчивость женщины начала брать свое. Вначале уверовали в ее правоту двое-трое, за ними потянулись другие, и вскоре вокруг нее собралось несколько сот человек – достаточно, чтоб возвести пирамиду и отворить небесную твердь.

Как ей пригрезилось, так все и вышло. Вскарабкавшись на пирамиду, люди обнаружили, что небосвод совсем тонок, увидели, услышали и даже почуяли лежащий за ним верхний мир. С немалой торжественностью, с нетерпением взрезали они каменными ножами предплечья и окропили небо собственной кровью. Разумеется, на запах крови тут же слетелись голодные птицы, начали драку из-за добычи, а когда когти их рассекли небесную твердь, сквозь брешь в нижний мир хлынули толпы созданий из света и музыки. Миг – и вот Светозарные стоят на вершине пирамиды, высятся над людьми…

А вот дальше все обернулось совсем не так, как во сне. Вместо благословений и наставлений создания из света и музыки принялись хватать всех, кто под руку подвернется, да забрасывать в пасть, а уж там подобные длинным сосулькам клыки живо раскусывали тела на куски.

Закричали люди, сбивая друг друга с ног, бросились бежать, покатились вниз кувырком. Кое-кто даже спрыгнул, предпочитая расшибиться о камни: эта смерть казалась понятней, милее гибели во тьме ледяных утроб.

Одной из немногих, сумевших спастись, оказалась та самая женщина, навлекшая на людей несчастье. Достигнув земли, она бросилась бежать со всех ног, оскальзываясь в лужах крови, петляя среди растерзанных тел. Бежала она, пока не нашла укрытия, где с тремя сыновьями своими и спряталась.

Если прежде людская жизнь была нелегка, то теперь сделалась много хуже: пришлось людям спасаться не только от кровожадных хищников, холода, голода и хворей, но и от Светозарных.

Шло время, а женщина та почти ничего не делала, только стонала да руки заламывала, так что пришлось сыновьям таскать ее на закорках, меняя одно пристанище на другое. Наконец старший из сыновей сказал:

– Хватит! Пора дать им бой.

В странствиях он не раз видел, как камни особого рода меняются в жарком пламени, становясь блестящими, твердыми, острыми по краям. Набрав подобных камней, отнес он их к кипучему жерлу вулкана, как следует разогрел, при помощи других камней придал им форму, а после остудил под вечерним дождем. Все это проделал он в день новолуния – в лучшее время для любых начинаний. Когда оружие было готово, он вышел в открытое поле и вызвал Светозарных на бой, полагая, что, ежели выпустить одному-двоим потроха, остальные, исполнившись к людям почтения, не станут больше чинить им зла.

Но ничего у него не вышло. Блестящее оружие Светозарные сломали, точно игрушку, а самого его с хохотом, от которого содрогнулись холмы, разорвали на части.

Средний сын решил, что, бросив вызов Великим, старший совершил несусветную глупость. Двинулся он на холм, склонив голову, точно послушливый пес, обмахиваясь рукою на каждом шагу, будто бы стряхивая наземь собственное ничтожество, а, взойдя на вершину, пал ниц и воскликнул:

– О Величайшие! О Создания Из Света И Музыки! Пощадите меня и родных моих, а уж я покажу вам, где люди попрятались!

Гнедые и вороные кони встряхнули гривами, золотые быки грянули копытами оземь, а двуногий с головой ястреба откликнулся:

– На что ты нам нужен? Людей мы и сами где угодно учуем!

Так среднего брата тоже разорвали на куски.

Младший же все, что случилось с братьями, видел и слышал, а после украдкой пробрался в пещеру, где пряталась мать. Узнав о гибели двух сыновей, мать завопила, принялась по щекам себя бить, но младший сын стиснул запястья матери и склонился над нею так низко, что почувствовал кожей ее дыхание.

– Тихо, – велел он, – не то глотку тебе перережу.

Взглянула мать на него, умолкла и в страхе забилась в угол, а когда младший сын велел отдать ему одежду, безропотно повиновалась.

С материнской одеждой под мышкой отправился юноша к глубокой пещере, найденной у подножия пирамиды, с вершины которой люди открыли проход в небесах. На стенах пещеры он глиной и охрой нарисовал огромные изображения быков, и коней, и птицеглавых созданий. Затем отыскал он упавшее дерево, выеденное изнутри термитами, отнес его в пещеру, с обоих концов обтянул сшитыми вместе кожами тех, кто бросился с высоты, и получился у него барабан. Взял он тогда берцовую кость, вычистил, отполировал до блеска и положил близ барабана: будет служить колотушкой.

Покончив со всем этим, младший сын переоделся в лохмотья матери, вымазал лицо грязью, вышел наружу, начал бить себя по щекам и причитать:

– О-о-о! Не бывало на свете женщин злосчастней меня! Малыши мои съедены, некому мне помочь, все вокруг меня ненавидят! О-о-о!

Великие расхохотались, устремились следом за младшим сыном в пещеру, но, оказавшись внутри, тут же о нем позабыли. Завороженные изображениями на стенах, замерли они без движения, а после, придя в восторг, бросились прямиком в нарисованные глиной да охрой картины.

Юноша тут же схватил колотушку и застучал в барабан.

– Ясность небес! – запел он.

Бам!!!

– Твердость земли!

Бам!!!

– Не сойти вам с этих стен!

Бам!!!

– Ни в смертный час, ни в минуту рождения!

Бам!!!

Завертелись Великие, забрыкались, но все без толку. Так и остались они в картинах тех навсегда.

А юноша снова застучал в барабан и запел:

– Пленники глины!

Бам!!!

– Пленники камня!

Бам!!!

– Голод наш утолите!

Бам!!!

– От хворей нас исцелите!

Бам!!!

С того самого дня люди и обрели возможность взывать к Созданиям Из Света И Музыки с просьбами о помощи и наставлениях, но Светозарным уж никогда не сбежать из неволи, никого из людей больше не съесть.

Такой была сказка, рассказанная Подношением От Ангелов в ту ночь, когда Чтецы Небес спустились из Царства Божия, из обсерватории на холме, в гости к Бессмертному Змею, в Девять Кругов Земных И Небесных. Начался рассказ вечером, а вот когда же он кончился, не мог бы сказать никто. Перед самым восходом луны несколько Чтецов встрепенулись, лица их на миг исказились от муки, однако с мест они не сошли. Лишь с наступлением утра, когда все гости, рабы и слуги очнулись, пришли в себя, Чтецы повскакали и поспешили из зала прочь.

После полудня Сокрушенная Небесами снова взошла на холм, к Царству Божию. Предводитель Чтецов встретил ее у дверей – руки скрещены на груди, ноги словно бы вросли в землю. Смерили оба друг друга взглядами, и Сокрушенная Небесами спросила:

– Ну, что есть величайший дар, ниспосланный Богом миру? Письмена в небе или сказки Подношения От Ангелов?

– Ответить мы не готовы, – объявил Чтец. – Не торопи нас.

На это сестра Бессмертного Змея не ответила ничего.

– Сегодня вечером мы придем снова.

Сокрушенная Небесами склонила голову.

– Мудрость твоя велика, – сказала она.

До самого вечера Чтецы пели гимны и возжигали бумажные ленточки с молитвами об укреплении сил. Привязав во внутреннем дворе молодого быка, они семь раз (по числу планетарных сфер) обошли его кругом, после чего умертвили – первым делом подсекли путовые суставы, так, что он пал на колени, а затем перерезали горло. Кровь бычью выпустили на землю, сердце же вырезали и сожгли, дабы огонь и дым вознесли мертвого быка в Живой Мир. Там бык, надеялись Чтецы, расскажет об их ревностном служении, и тогда ангелы помогут им устоять в противоборстве с человеком, зовущимся ангельским подношением.

Вечером Чтецы явились в Чертог Наивысшей Радости, облачившись в парадные ризы с продольными черными полосами на пурпурно-желтом фоне. Надели они и бычьи маски, и каждый принес с собою рваное тряпье на кресте из двух палок. Увидев сии священные символы, Сокрушенная Небесами бросила взгляд на брата и с удовольствием отметила, что тот лишь слегка поежился, но сразу же взял себя в руки. Чтецы, прислонив ношу к стенам, уселись и скрестили перед собою руки. Никто из них не проронил ни слова. После недолгой паузы Бессмертный Змей повернулся налево – туда, где подле него на подушке сидел Подношение От Ангелов.

– Похоже, все в сборе, – сказал правитель, – так отчего б тебе не начать?

В тот вечер сказка оказалась совсем простой – о юноше, влюбившемся в луну. Каждый месяц, когда луна шла на убыль, он по частям скармливал диким волкам свою плоть, чтоб убывать вместе с возлюбленной, а как луна скроется, подставлял под клыки их грудь: пускай-де вырвут и сердце. Однако луна превратила сердце юноши в белый кварц, так что сожрать его волкам не удавалось, а бе2лки всякий раз его находили и хоронили под земляным курганом, обложив сучьями, орехами и пометом, мало-помалу принимавшими облик юноши. В конце концов луч полной луны возвращал его к жизни, и влюбленные, воссоединившись, вновь проводили вдвоем три драгоценные ночи.

Сказка была коротка, но все, кто ее слушал, вознеслись высоко над землей, над крышами города, над кронами деревьев, над вершинами гор, к россыпям вечерних звезд. Вскоре собравшихся сморил непробудный сон, коего не потревожить и самой страшной грозе. Уснули все до единого, кроме Сокрушенной Небесами и Подношения От Ангелов, ибо чары любви сильней даже самых чудесных сказок.

Ночь они провели вдвоем, в просторной постели Бессмертного Змея, а в зал вернулись, когда гости только-только начали пробуждаться. Чтецы вновь поспешили покинуть Чертог, не глядя один на другого и даже забыв прихватить палки с муляжами сброшенных кож. Указав на кресты с тряпьем, Бессмертный Змей повернулся к паре рабов.

– Унести это прочь и сжечь, – велел он.

Сокрушенная Небесами изумленно подняла брови.

К Чтецам она в тот день не пошла. Просто лежала в постели и, пока ее девушки суетились вокруг, думала о Бессмертном Змее. Самая ненадежная, а значит, и самая опасная часть ее замысла… не подведет ли он, не даст ли слабину, когда придет время? Опыт подсказывал, что полагаться на братца не стоит, однако в последние дни он казался иным, не таким слабовольным, как прежде. Неужто сказки возлюбленного смогли его изменить? Способны ли сказки перестроить разум и душу? При этой мысли Сокрушенная невольно заулыбалась. Еще месяц назад она сказала бы, что изменить беспутного братца способно лишь чудо, но ведь Подношение От Ангелов и есть чудо, самое настоящее! Смежив веки, Сокрушенная Небесами вспомнила его голос, и руки, и тело, и жар его плоти, проникающей внутрь… Да, он – дыхание Бога, обретшее звук в грубой, земной людской речи!

На следующий вечер Чтецы явились в Чертог без предупреждения и без церемоний. Уселись на заранее приготовленные им места, заслушались, уснули, а наутро опять поспешно убрались восвояси.

Так оно и продолжалось. Каждый вечер Чтецы, глядя под ноги, точно не желая видеть друг друга, или воображая, будто, если ни на кого не смотреть, их никто не заметит, проскальзывали в зал. Каждое утро они поспешали прочь, словно человек, узревший лик Божий в каком-то неподобающем месте: сознаться в том людям стесняется, но сам непременно вернется сюда вновь.

Немалое удивление постигло Сокрушенную Небесами в тот день, когда она пришла к Бессмертному Змею с предложением вспомнить о долге перед народом. В ответ она ожидала насмешек, а то и какой-нибудь резкости, но вместо этого брат попросил о помощи, попросил научить его, как подступиться к делу. Начали они вместе трудиться на благо бедняков, купцов, рыбаков и крестьян, и даже сурово наказывать тех, кто брал с людей мзду либо обманывал их. Порой проводя в разговорах не один час, они порешили отправить Небесное Воинство на помощь жителям дальних стран. Одного только Сокрушенная Небесами брату не рассказала: весь этот труд, все эти перемены на самом деле были лишь подготовкой. Оставалось дождаться определенного события, или, скорее, момента, а вот когда он настанет, точно сказать Сокрушенная не могла.

Настал он в начале весны, едва в полях, радуя яркими красками небо и славя непреходящую власть Бессмертного Змея, распустились бутоны первых цветов. Одно удивляло Сокрушенную Небесами: отчего это не произошло много раньше? Да, время на подготовку брата оказалось весьма кстати, однако ее нетерпение росло с каждым днем. «Как долго тянется время, – думалось ей всякий раз при виде весенних цветов и птиц, не дававших покоя базарным торговкам. – Пора бы уже, пора!»

И вот, прохладным весенним утром, когда небо над городом окуталось низкими серыми тучами, к дверям в Царство Божие поднялся человек – самый обычный, невысокого роста, весьма упитанный торговец пряностями. На его месте мог оказаться любой простолюдин. Вошел он в храм, с тревогою огляделся, сложил перед грудью ладони и, тряхнув неухоженной бородой, поклонился нижайшему из Чтецов, устремившемуся к нему, дабы приветствовать посетителя и получить с него деньги в обмен на обычное благословение или же амулет.

Однако дело оказалось куда как сложнее.

– О многомудрый, – заговорил торговец пряностями, – дочь моя собирается вступить в брак, но, разумеется, до середины Праздника Весны выйти замуж не может.

Чтец согласно кивнул: как известно, любой брак, заключенный незадолго до дня Проводов Зимы, то есть до середины весенних гуляний, обречен на бесплодие. Да, кивнуть-то он кивнул, но подозрительно побледнел с лица, а торговец пряностями меж тем продолжал:

– Время идет, а о Празднике ни слуху ни духу. Будь добр, скажи, когда же он состоится? Нам ведь нужно готовиться к свадьбе!

Чтец помолчал, а после ответил:

– Соблаговоли подождать.

Войдя в общие покои, он обнаружил там большинство друзей и начальства: одни коротали время за расчерченными на красные и синие треугольники досками для игры в «скачки», другие – за чаем или за чтением. «Вечера ждут», – подумал он, а вслух объявил:

– Пришедший спрашивает, когда начнется Праздник Весны. Что ему отвечать?

Все дружно заозирались по сторонам.

– Кто в последнее время изучал по ночам небеса?

Тут все уставились в пол.

– Кто вел хроники хода звезд и планет?

Один из Чтецов вскочил на ноги.

– За мной! – воскликнул он.

Все с радостью потянулись следом за ним, а Чтец, решительно пройдя мимо статуй и настенных ковров, подошел к двери личных покоев главы ордена. Тот оказался у себя – стоял у окна, будто погруженный в воспоминания или грезы. Взгляд его был устремлен в сторону Чертога Наивысшей Радости.

Услышав о затруднении собратьев, глава ордена пришел в ярость.

– Что за вздор? – сказал он. – Дело проще простого: сверьтесь с книгами и дайте ему ответ.

На это никто не возразил ни словом, однако, поднявшись на башню, в хранилище записей по соседству с накрытой стеклянным куполом обсерваторией, и гневно хлопнув об стол раскрытой обложкой огромной, окованной золотом книги, главный Чтец тоже надолго умолк. Подойти ближе и заглянуть в книгу никому даже в голову не пришло. Все знали: с того самого вечера, как они впервые отправились послушать Подношение От Ангелов, в хроники не внесено ни строки. Неделю за неделей Чтецы отвечали на маловажные вопросы, пользуясь результатами старых расчетов, но вступление в силу Весны к материям незначительным, безусловно, не относилось.

Наконец самый старший годами, так износивший ризы, что их цвета слились в сплошное бурое пятно, негромко заговорил:

– Мы околдованы. Колдовство отвратило нас от писаний, начертанных Богом в небе. Теперь мы не можем сказать, когда следует праздновать смену времен года. Теперь мы не можем сказать, когда Змею настанет пора менять кожу.

Верховный Чтец яростно сжал кулаки.

– Подношение От Ангелов должен умереть.

– Если он ниспослан Живым Миром, значит, такова воля Божия, – сказал старик. – Но если он послан к нам не от Бога, то, разумеется, должен умереть, ибо никто из живых тварей не в силах ему воспротивиться. Я видел: чтобы послушать его, даже насекомые прерывают лет.

– Бог учит нас, что небеса – живая книга, пополняющаяся каждую ночь, – откликнулся глава Чтецов. – Подношение От Ангелов отвел наши взоры от сего чуда чудес. Как же он, спрашивается, мог быть ниспослан нам Богом?

– Значит, он должен умереть, – подытожил старик.

Все устремились к лестнице, а юный Чтец, с которого все и началось, робко спросил:

– Ну, так что ему отвечать? Тому, кто о празднике спрашивал?

– Передай: пусть наберется терпения и подождет, пока Бог не явит нам свою волю, – видя, что главный Чтец молчит, пояснил старик.

Весь день и всю ночь Чтецы собирались с силами. Зарезали трех быков, рассекли кожу собственных предплечий и бедер, жгли свитки пергамента с молитвами, одежды, в которых ходили слушать Подношение От Ангелов, тоже предали пламени, а утром спустились с холма и двинулись через великий город ко дворцу Бессмертного Змея.

В воротах их встретила Сокрушенная Небесами – одна, облаченная в длинное белое платье, с белой жемчужиной посреди лба.

Верховный Чтец скрестил на груди могучие руки.

– Госпожа, – сказал он, – будь добра, позволь нам пройти. Мы несем весть от Живого Мира.

– А помнишь, – откликнулась Сокрушенная Небесами, – как я говорила, что величайший дар Бога – не письмена в небе, но жизнь на земле, постигаемая через сказки Подношения От Ангелов? С тех пор прошла не одна неделя. Может, ты хоть сегодня ответишь, солгала я, или сказала правду?

– Подношение От Ангелов попирает волю Небес, – отвечал Чтец. – Он должен быть как можно скорее казнен.

– И кто же лишит его жизни?

– А это уже решать Бессмертному Змею, избраннику Божию.

– Но Подношение От Ангелов – спутник Бессмертного Змея. Выходит, Змею пора сбросить кожу?

– Мы пришли говорить с самим Бессмертным Змеем.

– Разумеется. Сердце брата – обитель Бога. Идемте со мной.

Обернувшись, она отворила ворота, ведущие во дворец, и, внутренне трепеща, но даже не оглянувшись, твердым шагом двинулась к покоям правителя.

Правитель сидел в безлюдном приемном зале на троне, изукрашенном резными львами и лебедями. Увидев, как торжественно – будто его устами и впрямь говорит сам Живой Мир – он держится, Сокрушенная Небесами (она-то и велела брату ждать здесь) осталась весьма довольна.

Верховный Чтец пал перед ним ниц, уткнувшись носом в ковер с изображением Бессмертного Змея, оживляющего мертвых.

– О великий владыка, – заговорил он, поднявшись на ноги, – прошу о разговоре. Речь о том самом невольнике, Подношении От Ангелов.

– О том, кто должен сопутствовать мне в царстве мертвых?

– Да, о владыка.

– Что ж, о нем стоит поговорить. Вначале Бог наслал на меня страх перед смертью, и я был испуган, точно беззащитный младенец. Затем Бог напомнил мне о невольнике, согласно реестру, полученном в дар от императора Грязи И Блеска, но на самом-то деле ниспосланном Живым Миром. Его голос и дух принесли мне радость, и потому я осыпал его подарками – прекрасными одеждами, статуями, золотом. Он роздал все это бедным, и народ его полюбил. А мне он подарил нечто почти столь же драгоценное, как и его сказания – научил меня служить народу, и вот за это я готов целовать кончики его пальцев.

– Он уничтожит все, – ответил на это Чтец. – Его сказки затмевают собой письмена, начертанные Богом в небе. Без них нам не узнать, когда устраивать празднества, без них нам не уследить за протяженностью дней и распорядком ночей. И не узнать, когда Бессмертному Змею настанет пора сбросить кожу. Да, я и об этом не умолчу, ибо, лишенный сей жертвы, Живой Мир лишит нас благоволения, и тогда нас ждет неминуемая гибель.

– Когда-то я заботился о собственной жизни, – сказал правитель, – но теперь забочусь только о благе народа.

– Прекрасно. Тогда ради блага народа предай Подношение От Ангелов казни.

Бессмертный Змей задумчиво смежил веки. Сестра его затаила дух.

– Поскольку мы оба, – заговорил правитель, открыв глаза, – печемся только о благе народа, пусть сам народ и решит.

Чтецы изумленно подняли брови.

– Вечером приходите на Площадь Небесной Славы. Там ты изложишь свои опасения всем, кто ни пожелает их выслушать.

Сказав так, Бессмертный Змей поднялся с трона, украшенного резными львами и лебедями, и вышел из зала.

Площадь Небесной Славы знаменовала собою победу В Небе Начертанной в одной из множества битв с Империей Грязи И Блеска. Огромный квадрат, огражденный фасадами дворца и всевозможных министерств, сверкал золотом, рубинами, сапфирами и изумрудами, цветами солнца, крови, моря и трав земных: сиянием этим весь мир – и земля, и небо – славил Бессмертного Змея.

Солдаты очистили площадь от попрошаек и уличных торговцев, обыкновенно толпившихся по краям так, что не протолкнуться, рабочие возвели помосты, с которых Чтецы смогут обратиться к народу, и крытые ложи для почетных гостей. Тем временем все уголки Девяти Кругов, все окрестные деревушки и фермы обошли герольды, извещавшие всех и каждого, что этим вечером Подношение От Ангелов будет рассказывать сказки всем, кто захочет послушать.

После полудня Сокрушенная Небесами снова отправилась в Храм Имен. Завидев ее, жрецы дружно поморщились под каменными масками, испещренными буквами всеми забытых азбук. Того дня, когда она явилась к ним с требованием забрать назад принятое в детстве имя, они отнюдь не забыли, и корзину в ее руках узнали немедля. Из этой самой корзины она некогда вывалила к их ногам все, напоминавшее об изначальном имени, – прядку волос и черную куклу, но на сей раз в корзине оказалось одно только невероятных размеров белое платье из грубой холстины.

– Мое имя мне больше не принадлежит, – объявила Сокрушенная Небесами, когда-то звавшаяся Разумней Отца Своего И Любого Другого.

– Госпожа, – заговорил жрец, – Живому Миру не по душе женщины, что…

– Отныне меня зовут, – продолжала она, точно не слыша, – Мудрее Самих Небес.

Жрецы со всею возможной быстротой исполнили надлежащий обряд, а, едва дождавшись ее ухода, поспешили очиститься от скверны.

На площадь сошлись многие тысячи человек, от крестьян до министров, от попрошаек до полководцев. Явились даже глухие: по слухам, сказки Подношения От Ангелов были способны исцелять хворых – даже тех, кто на ухо туг. Поначалу никто не понимал, куда смотреть, но тут над нижним балконом дворца развернулось, взвилось огромное знамя со змеем, и всем сразу же сделалось ясно: оттуда и жди «Гласа Божия», как некоторые величали спутника Змея.

Однако этому гласу предшествовал другой звук, и, будь толпа в силах двигаться, все наверняка в ужасе бросились бы прятаться по домам. Трубы, огромные медные трубы Чтецов взревели над площадью, и люди поспешно прикрыли глаза ладонями, ибо рев труб был сигналом, велящим Бессмертному Змею сбрасывать кожу, а этого ритуала не должен видеть никто. Втянули люди головы в плечи, сгорбились, прячась среди соседей: сейчас копыта белых быков стопчут всех до единого!

Но вместо грохота копыт собравшиеся на площади услышали усиленные рупорами голоса:

– Восстаньте, благословенные! Защитник земли и небес призывает вас смотреть и слушать!

По-прежнему перепуганные, люди осмелились поднять взгляды, и над площадью загремели ликующие крики: да, ко дворцу явились Чтецы в устрашающих масках, в парадных ризах, и – гляньте-ка – на этот раз держат в руках не поддельные, самые настоящие останки прежних правителей, однако над ними, на дворцовом балконе, стоит, распахнув перед народом объятия, Бессмертный Змей! Живой и здоровый, правитель был облачен в мантию синего с алым отливом, цвета утренних зорь, шелка, лицо его было покрыто золотой пудрой, а голову венчала золотая корона в виде свернувшегося кольцом змея с глазами, точно ночное небо, усеянное искрами звезд.

– Дорогие мои! – воскликнул Бессмертный Змей, и голос его разнесся над толпой, отразившись эхом от стен министерств. – Сегодня вам предстоит рассудить, что есть истина, а что есть ложь, что есть верх, а что есть низ. Выслушайте же тех, кто верно служил нам в течение всей нашей прежней славы, Читающих Письмена, Начертанные Богом В Небе!

Верховный Чтец вышел к краю помоста, встал перед частоколом из кож прежних правителей.

– Вы верите, – сказал он, – будто Подношение От Ангелов спустился к вам из Живого Мира. Это ложь. И он, и его сказки поднялись в наш мир прямиком из Бездны. Продолжи он жить – Бог нас оставит, и все наше счастье, все великолепие обратится в прах.

Как только Верховный Чтец замолчал, Бессмертный Змей заговорил вновь:

– Теперь послушайте голос Подношения От Ангелов, а после решайте, жить ему или умереть.

Тут из дворца выступил на балкон сам сказитель, одетый лишь в невольничье платье.

– Я служу Богу, – сказал он. – Всякая ненависть в человеческом сердце – сильный удар по Живому Миру, а потому я прошу только о том, чтоб никто не стремился к насилию. Я ничьей смерти не требую, лишь расскажу вам немудреную сказку, ибо такова просьба Бессмертного Змея, а служба Великому Змею для меня – наивысшая радость.

Спустя многие годы сказки Подношения От Ангелов будут вдумчиво исследовать ученые книжники. Все их перепишут вдоль и поперек, сочтут, сколько раз в них встречается каждое слово, проанализируют начертания букв, отыщут все фразы, что, появляясь в одном сказании, повторяются в последующих. Только о сказке, рассказанной в тот вечер, когда Чтецы потребовали казни сказителя, никто не проронит ни слова. Никто этой сказки не записал, а все, кто был на площади, позже заявят, будто начисто все позабыли.

Говорил он негромко, безо всякого рупора, но каждый слышал его слова, точно шепот у самого уха. Каждому показалось, будто он остался совершенно один среди целого мира тьмы, освещенного только сиянием, исходящим из уст сказителя. Начало сказки было – что сладкий, тихий и мирный сон, но вскоре поднявшийся ветер подхватил, швырнул слушателей в буйное пламя.

Сказка длилась всю ночь, и по мере того как мир двигался к утру, голос сказителя набирал силу, а ход повествования круто менялся, сворачивал то туда, то сюда, то нес людям радость, приводя их к потайной дверце в рай, то повергал в ужас, точно удар молнии. С первым проблеском утра его голос рассек тела, раздробил вдребезги кости.

Но вот, наконец, рассказ подошел к завершению. Солнце еще не взошло, однако люди вдруг обнаружили, что могут открыть глаза и впервые за долгое-долгое время оглядеться вокруг. Чтецы – все до единого – лежали ничком у подножья помоста, на плитках мозаики, изображающей славный триумф, уткнувшись лицами в необъятную лужу крови.

Собравшиеся на площади в ужасе и смятении вытаращили глаза. Многие подняли взоры к небу, боясь, как бы звезды не рухнули вниз и не раздавили их. При виде крови стоявшему на балконе Бессмертному Змею пришлось собрать волю в кулак: казалось, кровавое озеро вот-вот захлестнет его с головой. Рядом с ним, склонив голову, опустив руки, сцепив пальцы, недвижно, как статуя, замер сказитель.

И только его возлюбленная не утратила дара речи.

– Скорее, – потянув брата за руку, шепнула Мудрее Самих Небес, – скорее, пока они не разбежались. Ищи белого скакуна, привязанного у ворот. Живо!

Бессмертный Змей изумленно уставился на сестру, но тут же, словно очнувшись, поспешил внутрь, к лестнице.

Мудрее Самих Небес повернулась к возлюбленному.

– Ступай с ним, – велела она. – Я догоню вас.

Проводив взглядом обоих, она выступила на балкон.

– Дети Бессмертного Змея! – во весь голос вскричала она. – Любимые чада Живого Мира! Ночью средь нас побывал Ангел Смерти, а наутро сам Бог являет нам свою волю. Взгляните в небо, взгляните! Вот, видите? Звезды не меркнут – напротив, сияют так ярко, что каждому видны их лица. Звезды кричат от радости. Звезды сияют для вас и для Бессмертного Змея, сошедшего с неба, чтоб жить на земле. Ну а теперь, дети Божии, узрите же вашего повелителя, слугу вашего и отца! Бессмертный Змей идет к вам!

Тут огромные створки дворцовых ворот, точно по мановению рук ангелов, распахнулись во всю ширину, и на площадь на белом коне с вплетенными в гриву бриллиантами выехал Бессмертный Змей. Толпа в испуге раздалась перед ним, но тут же замерла, как вкопанная, ибо правитель оказался прекрасен – куда прекраснее канонических портретов и статуй. Бессмертного Змея окружал ореол красоты человека, каждую ночь возносящегося в небеса на чудесной ладье сказаний. Сказитель шел рядом, и люди, склоняясь перед ним, целовали землю у его ног. Вскоре к обоим присоединилась Мудрее Самих Небес, и Змей, сопровождаемый спутниками, медленно двинулся к вершине холма – к опустевшей обсерватории, звавшейся Царством Божиим.

Достигнув цели, они увидели, что юное деревце, посаженное Чтецами в день воцарения Бессмертного Змея на Престоле Вышней Благодати, покоится на земле, выкорчеванное с корнем, а ветви его увяли, иссохли так, точно лежит оно здесь не первый год. Тогда взяла Мудрее Самих Небес маленькую золотую мотыгу, загодя притороченную к седлу, и подала брату.

– Взрыхли по обе стороны от дерева по клочку земли, – прошептала она, и с радостью отметила, как изящно, как ловко брат справился с порученным делом.

Вынули они с Подношением От Ангелов из зеленого шелкового мешочка, висевшего на ее шее, по горстке семян и бросили их во взрыхленную землю.

– Дети Змея! – крикнула Мудрее Самих Небес, обращаясь к огромной толпе. – Теперь должны вы в священном ужасе закрыть глаза, ибо того, что сейчас произойдет, никому не позволено видеть!

Люди на склоне холма закрыли глаза ладонями, присели на корточки, уткнулись носами в колени. Над толпой разнесся странный звук – едва уловимый вздох, тишайшее дуновение ветра: это Подношение От Ангелов начал рассказывать семенам сказку. К тому времени, как Мудрее Самих Небес, наконец, призвала людей открыть глаза, над вершиной холма поднялись в полный рост две финиковые пальмы, а стены, и двери, и окна Царства Божия оказались затянуты плотным ковром из цветов, плюща да лоз винограда.

На том и закончилась долгая власть Чтецов, поклонявшихся небу, но позабывших о земле. Не губить им больше спутников Змея, не соблазнять правителя сменить кожу. С этих пор Бессмертный Змей будет служить народу всю свою жизнь.

Далеко на востоке, в империи Грязи И Блеска, в тесной и темной комнатке стоял рядом с придворным провидцем тот, кого подданные величали Императором Всего Мира. Придворный провидец был длинен и худосочен, однако ж Император, человек невысокий, намного превосходил его ростом, так как стоял на ходулях, спрятанных под долгополой мантией цвета ночного неба, украшенной блестками звезд. Лицо его покрывал слой зеленой пудры, а заплетенные в косы и навощенные волосы торчали в стороны, точно солнечные лучи.

Невероятно старый, седоволосый, иссохший телом, облаченный в бесформенную ризу цвета болотного ила, придворный провидец с равным успехом мог оказаться и мужчиной, и женщиной. Кто он на самом деле, не знал даже сам Император (никогда, впрочем, сим вопросом не задававшийся).

Оба, не моргая, смотрели в небольшой трехногий котел, в котором лениво булькало, пузырилось темное варево из мяса древней черепахи.

– Ну? – спросил Император. – Уже?

– Нет, – отвечал провидец. – Время еще не настало.

– Похоже, на моем веку и не настанет, – со вздохом сказал Император.

– Возможно, до этого не доживет даже твой сын. Однако это произойдет. Непременно произойдет.

– Что ж, если так, я спокоен.

Бессмертный Змей правил страною семнадцать лет и умер после того, как вышел навстречу буре, веля грозной стихии не трогать столицу. Буря свернула в сторону, однако правитель простудился, захворал и из любви к народу захлебнулся водою, заполнившей легкие. За время правления, в течение коего ему неизменно сопутствовали сестра с Подношением От Ангелов, он сделался живым воплощением мудрости и сострадания, не говоря уж о могуществе. Небесное Воинство собрало под его руку провинции, народы и страны, о которых прежде никто даже не слышал. Каждый год другие Великие Державы присылали в Девять Кругов сокровища и деньги, а их девушки с юношами подражали жителям страны Бессмертного Змея, более не называвшейся В Небе Начертанной, но по указанию сестры правителя названной Отражением Божиим, во всем – и в искусстве, и в модах, и в речи.

Теперь Подношение От Ангелов рассказывал сказки не каждый вечер, а только четырежды в год. В день смены сезона, с закатом, на склоны холмов к югу от Девяти Кругов сходились толпы народу, а Подношение От Ангелов, одетый в то же невольничье платье, в котором прибыл ко двору Бессмертного Змея, ждал их на вершине холма. Сев на подушку, скрестив под собою ноги, начинал он рассказ – негромко, однако каждый слышал его, будто Сказитель сидит совсем рядом и шепчет в самое его ухо. С наступлением утра собравшиеся, не торопясь, расходились. Лица их были пусты, но в глазах горел потаенный огонь, словно всякому грезится, что он, миновав семь небесных сфер, оказался у подножия заветного Трона Божия.

Со смертью правителя страну охватила паника. Ночью люди начали жечь посевы, боясь, что солнце покинуло их навеки и им никогда больше не согреться. Когда настал день, многие попрыгали с крыш, твердо веря, будто посланцы небес, унося Бессмертного Змея на небо, прихватят с собою и их. Уж теперь-то, думали все, конца света не миновать: ведь еще ни один из Бессмертных Змеев не умирал естественной смертью, а без Чтецов кто же назначит нового?

Вскоре, однако, ужас людей сменился радостью: из Девяти Кругов пришла весть, что теперь выбирать правителя предстоит им самим. Кого выбирать? Тут и обсуждать было нечего: новым Бессмертным Змеем стал Подношение От Ангелов. Во исполнение обряда, изобретенного возлюбленной, он распростерся ниц на Площади Небесной Славы, а министры, и главы благородных семейств, и даже деревенские старосты один за другим кропили его розовым маслом, взывая:

– Восстань, избранный Богом, восстань!

Наконец Мудрее Самих Небес обняла правителя, будто мать, прижимающая к груди мертвое дитя.

– Восстань же, восстань, – сказала она. – Предстань перед подданными, Бессмертный Змей!

Тогда Подношение От Ангелов открыл глаза, поцеловал ее, и в столице начались пышные празднества.

Под властью нового Бессмертного Змея страна, названная Отражением Божиим, сделалась еще более могущественной, снискала еще больше восхищения и любви. Границы империи протянулись через весь мир. Когда посевы уничтожала засуха или саранча, общие беды не затрагивали Отражения Божия, так как подданные Бессмертного Змея брали от прочих народов лучшие злаки и овощи, и лучший скот, и лучшие пряности.

Двадцать два года правил страною Бессмертный Змей (некогда – Подношение От Ангелов), а после солнце отвернуло от него свой лик: Змей занемог.

День за днем проводила Мудрее Самих Небес возле его постели. Лежал он на той же самой узкой, жесткой кровати, которой некогда, давным-давно, попросил заменить роскошное ложе в собственной спальне. Однако когда возлюбленная присоединялась к нему, места им хватало с избытком: в такие минуты оба словно бы исчезали, превращаясь в единое живое существо. Так было всегда, только в дни их расцвета они казались звездой, спустившейся к смертным с небес, теперь же – союзом света и тени, ибо великий сказитель истаял почти без остатка.

На десятую ночь болезни он повернулся к ней, сидевшей подле кровати, и прошептал:

– Видишь ли ты небо?

– Конечно, вижу, – отвечала она, поднимая взгляд к высокому окну над кроватью.

– Расскажи мне, что там начертано.

Тут спутница Бессмертного Змея впервые за многие дни разрыдалась.

– Прости, я не знаю, – сквозь слезы проговорила она.

– Ладно, неважно, – прошептал он. – Все это было предрешено так давно…

Не без труда повернув голову, он поднял на нее взгляд. Голос возлюбленного звучал так тихо, что ей пришлось склониться к самым его губам.

– Не стоило мне здесь появляться, – сказал он. – Лучше б я бросился в море.

– Нет! – возразила она. – Прошу тебя, не говори так.

– Я думал об этом ночью накануне прибытия… но не смог. Почувствовал твой зов и не смог.

– О чем ты?

Но вместо ответа он смежил веки. Казалось, его дыхание трепещет в воздухе у самых губ. Мудрее Самих Небес вскрикнула, прильнула губами к губам возлюбленного, точно этим могла бы удержать его дух в теле… но поздно. Подношение От Ангелов (а ныне – Бессмертный Змей) навсегда воротился в царство собственных сказок.

Три дня и три ночи Мудрее Самих Небес не отходила от его тела, а когда ее, наконец, увели, вернулась в ту самую комнатку, где жила до встречи с любимым сказителем.

Люди по всей стране мазали лица, а то и все тело, пеплом. Многие отказались от еды, оставили все дела и лишь повторяли вслух сказки из утвержденных властями собраний. Однако паники не случилось.

– Такова воля Божия, – уверяли люди друг друга, ожидая, когда же министры и мудрецы изберут им нового Бессмертного Змея.

Вот только… кого выбирать?

Мудрее Самих Небес родила на свет трех сыновей. Старший сказал:

– Я рожден первым – стало быть, мне и править страной.

– Брат мой печется лишь о себе, – заявил средний, – я же всю свою жизнь посвятил народу. Власть должна стать моей.

– Я был любимцем отца, – напомнил младший. – Вся власть по праву принадлежит мне.

Каждый воззвал к матери, но Мудрее Самих Небес наотрез отказалась разговаривать и с сыновьями, и с министрами, молившими ее сделать выбор. Каждый из братьев обзавелся союзниками, принялся распускать слухи и раздавать обещания. Партии их затеяли свару, вначале распуская одна о другой грязные сплетни, от сплетен перейдя к покушениям, а после и к вооруженным стычкам.

Батальоны Небесного Воинства поспешили домой – якобы с тем, чтоб положить конец междоусобицам, однако их командиры еще до прибытия решили, чью примут сторону. В империи вспыхнула гражданская война. Тут Мудрее Самих Небес поняла: надо что-то делать. Призвала она к себе сыновей, но те отказались сойтись в одной комнате из страха перед покушениями на убийство. Пришлось матери встретиться с каждым отдельно и просить каждого, вспомнив о простых людях, прекратить драку. И каждый ответил, что дело зашло слишком уж далеко, что – да, начинал он борьбу ради собственной славы, но теперь продолжает ее только для блага империи.

Уладить спор миром так и не удалось. На второй год войны, когда русла рек запрудили тела убитых, когда целые города выгорели дотла, когда кроны деревьев согнулись под тяжестью трупов младенцев, страну постигло еще более страшное бедствие. Со всех сторон – с моря, с гор, из пустынь – через границы Отражения Божия (некогда – В Небе Начертанной) хлынули несметные полчища Великого Союза, союза всех государств, завоеванных или же поглощенных Отражением Божиим, ведомые юным Императором Грязи И Блеска. Сам он, сияя взором, возвышаясь над всеми вокруг на ходулях, стоял на носу боевой ладьи, оснащенной черными парусами, а рядом горбился седоволосый, иссохший телом старик (впрочем, человек этот с равным успехом мог оказаться и стариком, и старухой) в древних, заскорузлых от грязи отрепьях.

Войска Союза сокрушили остатки некогда грозного Небесного Воинства, истребили половину женщин и почти всех мужчин, а малых детей обратили в рабство. Спустя недолгое время все трое братьев были казнены на Площади Небесной Славы. Мать их, переодевшись одной из старух, присматривавших за погребальными кострами, бросилась в пламя, пожиравшее тело младшего сына.

Враги разрушили Девять Кругов Земных И Небесных до основания, не пощадив ни одного дома и ни одной статуи. Деревни и хутора спалили дотла, выжженную землю перепахали и засыпали солью, чтоб больше на ней не выросло ни былинки, и, наконец, Император Грязи И Блеска, встав посреди кровавого пепелища, провозгласил:

– Земля эта проклята Богом навеки!

Таков был конец империи, называвшейся В Небе Начертанной. Когда-то никто на свете не мог сравниться с нею в могуществе. Ныне от нее остались только бесплодные пески да общая ненависть, корни которой всеми давно позабыты… да еще незримые отпечатки следов сказителя, принесшего ей славу и гибель.

Волк в Исландии – дитя лжи[122]

Соня Тааффе

Но я-то знаю: один волк там есть. Правда, эта история не о нем.

Эта история обо мне: если бы мать в 1968-м посетила Исландию, я могла бы провести лето в Тоскане. Нашла бы где-нибудь в Сиене юнца с лицом этрусского фавна, читала бы ему Дэвида Лоуренса среди виноградников, дубовых рощ и серебрящихся на солнце олив. Или поехала бы в Бретань, бродить среди Карнакских камней да мрачно-зеленых курганов и высматривать в барах Карнак-Пляжа и Ла Тринитэ-Сюр-Мер широкополую шляпу жнеца. Или даже, приняв приглашение Рохито пару недель погостить в Киото, пила бы сакэ под жареный тофу с девицей, встреченной у подножия Фусими Инари – волосы ее огненно-красны, как киноварь врат святилища, глаза мерцают янтарным огнем, точно лисьи… Могла бы отправиться в Белфаст, в Брно – да куда угодно. Или побыть в одиночестве: почтовые открытки, старые книги, горячий шоколад у Музео дель Прадо и никаких знакомств, а вместо разговоров – дневник. Однако истории матери опережали меня повсюду: частоколы анекдотов из ее жизни, куда более незыблемые, чем столицы государств и даже линии смены дат, опутывали весь глобус, а в Рейкьявике на меня, по крайней мере, не могла бросить тень ни одна из них – ни студенческие волнения в Париже, ни бесконечные свары родни со стороны мужа в Бонне, ни уличная опера в Лондоне, ни миссионеры в Фессалониках, ни загодя обреченный на неудачу переход Коннемарских болот.

– Сплошь черная, – сказала мать, когда я, прервав этот долгий и нудный перечень, спросила ее об Исландии. – Верней, черно-белая. Всюду лава и лед.

Да, исландская лава и льды были так же контрастны, так же застыли во времени, как и все фотоснимки, сделанные ею в тот год. В Исландии, впрочем, она провела всего полчаса, любуясь асфальтом взлетной полосы аэропорта Кеблавик и вереницей «семьсот седьмых» за пеленой снежных хлопьев: трансатлантические рейсы задерживались из-за нелетной погоды, пассажиров их расселили по хостелам с «гестихусами»[123], или предоставили самим себе, но ее рейс летел в Глазго, а потому в памяти матери запечатлелись только лед и пламень за окном, только земля, окруженная морем, – и не «зовущая синь холмов»[124], а фьорды и горящие вересковые пустоши. Она видела «Тоску» Дзефирелли в Ковент-Гардене. В то время, как я шесть часов кряду слушала «Сигур Рос» и Тома Йорка над Северной Атлантикой, погружаясь в смутные грезы о Крайнем Севере, она с рюкзаком за плечами совершала великий поход по Европе; в тот вечер, когда она осваивала фразу «отстаньте, я – девица порядочная» на критском диалекте греческого, я после просьбы сделать последний заказ в одном из клубов на Эйстюрстрайти привела к себе в номер, на Хьяльпрайдишеридн, мужчину, приглянувшегося мне серой встрепанной шевелюрой и слишком юным для проступавших на коже морщин лицом, а еще он, несмотря на пальто, дрожал даже на танцполе, среди толпы незнакомцев, в сокрушительных волнах басов. Оседланный мной, он казался невероятно тощим, растерянным, будто никак не мог вспомнить, с чего начать, что делать с руками, с бедрами, с молчанием, глаза под плавучими льдами бровей страдальчески зажмурены… Прежде, чем он расстегнул джинсы и стащил через голову темно-серый рыбацкий свитер, отчего его волосы, точно сама зима, по-мальчишечьи вздыбились над бугорками плеч, пришлось выключить свет и задернуть шторы. Так, в темноте, я нащупала на его теле множество шрамов, а после, когда он ушел в ванную, услышала, как его тошнит. Вернувшись в постель, он принес с собой серный запах горячих источников, но по его плечам струился холодный пот, губы на вкус отдавали ржавчиной и капелькой крови из прикушенного языка, и второй наш заход оказался каким-то мучением – сплошные вериги, да гвозди, aftur með gaddavír sem rífur upp gamalt gróið sár, er orðinn ryðguð sál[125]… Я думала, его вновь начинает рвать, но на сей раз это был смех.

– Тебе бы отца моего попробовать…

Глаза его были светлее бренди, желтыми, будто изюмины. Мать привезла домой целый молескин имен из церквей и трамваев, из музеев и пабов, а мне, заснувшей под одним одеялом с безымянным случайным знакомцем, прильнувшей к нему совсем не так, как надо бы, привиделся первый кошмар с тех пор, как я покинула Балтимор: вулканический пепел, дым, затянувший небо, бурлящий ток раскаленной лавы; ясные, будто небо, ледяные поля в пелене студеного пара и солнце, неустанно кружащее над горизонтом. Когда он вернулся в спальню, от босых ступней его тянулись по полу черные тени четырех лап, по ребрам, кронштейнам и трубам радиатора отопления скользнула черная тень волчьей морды, отброшенная его головой. Номер был залит солнечным светом, хотя на дворе едва-едва наступало утро. Проснувшаяся среди безбожно яркой белизны стен, замерзшая так, что решила, будто осталась одна, я до глубины души удивилась лихорадочному жару его жесткой, костлявой спины. Уснув рядом со мною, он часто, тихонько поскуливая, задышал над ухом, совсем как ребенок, которому снятся дурные сны. Отросшая к утру щетина на его подбородке поблескивала серебром с вкраплениями черного, как и волосы, а вот рубцы старых шрамов, покрывавших руки по всей длине, тянувшихся к самому горлу, оказались неожиданно светлыми. Мой «привет из Рейкьявика», сувенир в память о совершенном «рунтюре»[126]… Оставив его спать в лучах неумолимого солнца, я с камерой в руке отправилась на свидание с Хадльгримскиркьей и китовьими брюхами облаков. Что б мы ни пили, шагая по Лёйгавегюру, вслед за неоновым хороводом белых ночей, под бледной дневною луной, к утру его тень укладывалась на смятые простыни, свернувшись клубком и прикрыв хвостом нос. Когда это меня останавливало незнание имени? В ту ночь я звала его только оборотнем.

Я знаю его историю, а порой едва ли не пишу ее. Девчонка из последнего домашнего пансиона «ночлег плюс завтрак» в Хёбне назвала одну из своих овчарок Дизраэли, только не в честь Бенджамина, графа Биконсфилда, а в честь персонажа из манги Каори Юки. Узнав об этом, я от души хохочу, а Вали, под грубым натиском ветра, рвущего тучи о вершины гор, растрепавшего волосы всем, кроме Аусты, ничуть не похожий на «бисёнэна»[127], устало взирает на нас. Руки его в карманах, так что обгрызенные ногти никому из нас не видны; заслышав лай или рык, он всякий раз слегка вскидывает голову, будто вдруг вспомнил нечто забытое. В Сёйдауркроукюре мы, сидя на камне поребрика, пьем из горла купленный в ближайшем магазинчике бреннивин[128], угощая им архивариуса, говорящего по-английски так же небезупречно, но бойко, как и по-португальски, и по-исландски, и на малаялам[129], любуемся восходящим солнцем, сошедшимся в ясном небе с заходящей луной: Вали, как телескоп, подносит к глазу бутылку с черными кольцами и, сонно бранясь, повторяет имена племянников, дышащих пламенем гонителей света. Мои портреты на широченной, аккуратнейшим образом застеленной кровати, снятые им в Киркьюбайярклёйстюре, просто ужасны: бретельки лифчика свисают вниз, пальцы в зубной пасте… За это я плачу ему той же монетой среди асфальтово-черных песков Вика, где он то и дело вздрагивает от грохота волн, разбивающихся о базальтовые столбы. Нетвердость рук плюс несогласованность вспышки с выдержкой, и лучшие кадры – осколки да брызги света, блики да хроматические аберрации, да его расплывчатый профиль на фоне бескрайнего синего неба. А вот мы в Брейдальсвике, и в эту ночь он впервые выходит наружу один. Вернувшись в «Правду», он посмотрел на меня (муть в расширенных зрачках я отнесла на счет выпивки) и зло, упрямо сказал:

– На моих руках кровь брата. Ты не знаешь. Я видел, как они обошлись с отцом.

Казалось, это – скорее, исповедь средневекового грешника, чем хвастовство бывшего уголовника, но я решила, что он в любом случае врет.

Ну вот, втягивает голову в плечи, подается прочь от меня в свете ночника; в пушистой изморози волос застрял мокрый лист падуба, на впалых, истерзанных зимою щеках алые брызги, полы пальто темны, как тень, поскуливающая, вьющаяся под ногами, а наконец-то обняв его, дрожащего, сплошь локти да ребра, и горячего, точно ястреб, я слышу, как сердце его отстукивает черные мили Сурсхедлира. Эйильсстадир, Сейдисфьордюр, паромы, дубовые клепки девятнадцатого века и зелень волн, одна за другой катящих к зеленому берегу… Мы огибаем остров, очерченный меловым контуром ледников, словно тело на месте преступления, и это отнюдь не последняя ночь, когда он возвращается домой с окровавленными зубами. «Гроза овец», – думаю я. Нет, не туристов, любителей долгих и скучных, а то и изнурительных прогулок под бледным небом, что вот-вот захлебнется солнцем. Ведь под березами Скафтафедля не находили девиц в черных макинтошах и с вырванным горлом? Ведь из белых вод Барнафосса не всплывают вспухшие, будто призраки, юноши с гримасами изумления, навеки застывшими на обветренных лицах? Очередная кровавая каша, которую он изрыгает в раковину, или в слив душевой, в канаву или на пол какого-нибудь коровника, открыта взору небес, не говоря уж о единственном оке Всеотца.

– Я не твой брат, – шепчу я его сонным губам.

В аэропорту он целует меня на прощание почти с тем же робким, покорным любопытством, будто вовсе и не кусал меня, будто я вовсе не трахалась с ним до полного изнурения. Вот о чем самое время думать в половине четвертого утра, когда свет фонарей сочится в спальню сквозь стылые струи дождя на оконном стекле – еще немного, и зыбкие тени сложатся в изображение, в этакий неяркий, мрачноватый ферротип[130]. Возможно, все кончится тем, что он убьет меня. Недолгой фатальной прелюдией к «Гибели богов». А может, я с матерью его познакомлю. В аэропорту Кеннеди, вскинув на плечо снятую с багажной карусели сумку в туристических наклейках, я – слегка похмельная, все еще живущая по Гринвичу, – предъявила таможенникам только бутылку «сварти дёйди»[131] из дьюти-фри, два переводных романа да рулон неотснятой пленки. К тому времени, как я вернулась из собора, его и след простыл. Невероятно чистые стены сияли на солнце, на коже моей все явственней проступали синяки, а простыни пахли соитиями и железом, точно цепи, изъязвленные морской солью.

Настанет день, и любимый перегрызет тебе горло. Настанет день, и солнце с луной падут перед своими волками. Увлекаемая вперед неумолимым течением эволюции звезд, земля запылает, вспухнет лавовым шаром, обернется красным гигантом; стремленье вселенной к недвижности и безмолвию завершится, и боги спокойно выйдут на безветренный простор Идаволла[132]. Однажды ночью мне снился его отец – под землей, подо льдами, у самого сердца мира, закованный в цепи, охваченный пламенем – но и от него ответов я не дождалась. Устремленные в мою сторону, его глаза цвета белого вина неярко мерцали, как будто перед ним трепетало, приплясывало пламя свечи. Я представляла его себе худощавым, пронырливым и резким в движениях, а вовсе не жилистым, точно древний тис, и ростом выше сухопарого сына, однако его пепельные, желтоватые, будто сидр, волосы так же торчали дыбом и таили в себе тот же неуловимый свет. Я задавала ему вопросы, но даже во сне не сумела вспомнить, что же он отвечал. Чудо, что не обернулся голым, непрерывно вопящим скелетом… Многие годы никто не преклонял перед ним коленей, не возносил ему молитв. (Она оставила его в 1938-м, в тот год, когда горячие источники на склонах Гримсвётна вскипели и хлынули через край, а лед Ватнайёкюдля задымился, затрясся в мучительных судорогах в такт бешеной скачке земли. Все это явствовало из того же самого сна, как и то, что мне никогда не увидеть змея, свившегося над головой кольцами, черными, точно обмороженный труп; и яда, до сих пор сочащегося, каплющего с его клыков – огненно-золотого, блестящего вязко, тягуче, как слизь на листьях росянки; и простой, вырезанной из ясеня, отполированной множеством рук чаши, которую она бережно опустила наземь, чтобы поцеловать мужа, хотя губы его и онемели от отравы, струившейся из его глаз, словно слезы. Рослая, точно валькирия, белокурая женщина с негнущимися, сплошь в шрамах пальцами, никогда не опускающая глаз… Я тут же вообразила ее в Осло или в Копенгагене, разглядывающей ладьи викингов или полотна Эдварда Мунка, одну, без родных, казалось, явившуюся прямиком из прошлого. Глаза ее были не синими – светло-серыми, точно чаячьи крылья. Верно ли все это? Не знаю.) Но темный каменный свод, неуловимый шорох падающих снежинок, шепот ложащегося под ноги пепла гасили, заглушали отзвуки его голоса, оставляя мне лишь улыбку в окружении морщин, угловатых, будто высеченные в камне руны. Загадочную, непроницаемую. Беззащитную в отсветах пламени. Нет, улыбался он не мыслям о сыне, ворвавшемся в ночную жизнь Рейкьявика, будто эйнхери[133], почти позабывший о земном мире, или о сыне, чьи потроха стали оковами на теле отца, или о волке, или о мировом змее, или о полузамерзшей во мраке дочери, но лишь потому, что я так незатейливо улыбалась в ответ.

– Почему? – в последний раз спросила я.

Его улыбка лишь сделалась еще загадочнее, а может, и вовсе не изменилась ничуть.

– Почему огонь жжет держащую его руку?

– Но ведь твой сын – не огонь, – прошептала я.

И тут лицо его озарилось настоящей улыбкой, внезапной, точно восторг: волосы, и глаза, и шрамы враз, мигом вспыхнули киноварью, отражая все обличья, которые он когда-либо принимал, и даже те, которых не примет до самого конца света.

– Мегир минир[134], – негромко сказал он.

Я ожидала услышать в его голосе упругое сальто семги, негромкое лошадиное ржание или хруст веточек омелы. Но рокот вулкана оказался всего лишь стуком пульса в ушах – водопровод в больнично-белом гостиничном номере на Киркьюстрайти и то гудел куда громче. Я услышала его сына, ни о чем не спрашивавшего меня посреди той самой ночи.

– Все вы – огонь.

Проснулась я с первым лучом зимнего солнца, скорее, серебрившего, чем согревавшего остатки позолоты на корешках книг, шкатулки для украшений и чашечки для сакэ, расписанные колосками дистихлиса. Из радиобудильника на полу, возле облупленного зеленого комода, играли «Радиохед» – очевидно, эта-то музыка и просочилась в мои сновидения. Как ни хотелось секса, пришлось удовольствоваться пьяняще-горячим жемчужным чаем под тихий свист и жужжание порядком потрепанной системы отопления, пробуждавшейся к жизни, мало-помалу согревая вымерзшую за ночь, залитую солнцем студию.

– Мы – несчастные случаи, ждущие, ждущие часа, – пели «Радиохед».

Незадолго до Нового года мне позвонил Рохито – из последнего в Вашингтоне уличного автомата, с двумя чемоданами, без перчаток, но с мелочью на такси в кошельке, по-прежнему в полутора главах от завершения диссертации; разошедшийся с кукольницей из театра бунраку[135], он ночевал у меня, на раздвижной тахте, подпертой последними четырьмя томами Большого Оксфордского словаря, пока не сошелся со специалисткой по азиатской культуре из галереи Фрира[136], некогда предложившей ему пройти преддипломную практику, оцифровывая афиши и программки театра кабуки. Какое-то время Ауста аккуратно писала мне на электронную почту каждую неделю, но вдруг замолчала, а после, в начале февраля, я, заглянув на работу, обнаружила среди прочей почты открытку с видом гавани Хёбна: разноцветье парусов яхт на фоне берлинской лазури, окаймленной зеленью трав, облака в небе пышны, точно клубы дыма над Эйяфьядлайёкюдлем. Тогда я отправила матери снимки, сделанные в той поездке.

«Рагнарёк близится с каждым днем. Иначе как бы мы продолжали жить?»

Однажды я протяну вперед раскрытые ладони, чтобы обжечься и обжечь… и никто из них сниться мне больше не будет.

Об авторах

Стивен Барнс – создатель не одного бестселлера по версии New York Times, удостоенный многих премий писатель и сценарист, автор курса обучения литературному мастерству «Lifewriting»™, который преподает по всем США. В недавнее время был удостоен премии Национальной ассоциации содействия прогрессу цветного населения, присуждаемой за достижения в сферах кино, телевидения, театра, музыки и литературы, как автор цикла романов о приключениях Теннисона Хардвика, созданных в соавторстве с киноактером Блэром Андервудом и супругой, Тананарив Дью.

Фантастические рассказы Альетт де Бодар дважды удостоены премии «Небьюла», премии «Локус» и дважды – премии Британской ассоциации научной фантастики. Ее перу принадлежит также цикл Dominion of the Fallen, действие коего происходит на рубеже веков, в Париже, разоренном войной великих магических сил, включающий в себя, кроме прочего, роман The House of Shattered Wings (премия Британской ассоциации научной фантастики, финалист премии «Локус») и его самостоятельное продолжение The House of Binding Thorns (премия Европейского общества научной фантастики, финалист премии «Локус»). Живет в Париже.

Брук Боландер изучала историю и археологию в Лестерском университете, а в 2011 г. прошла интенсивный курс обучения для начинающих писателей-фантастов «Кларион» при Калифорнийском университете в Сан-Диего. Она пишет странные произведения, не умещающиеся в рамки определенного жанра, однако в значительной мере склоняющиеся в сторону фэнтези, или просто насквозь пронизанные тайной. Ее рассказы публиковались в Lightspeed, Strange Horizons, Nightmare, Uncanny и многих других солидных изданиях, посвященных фантастике, и не раз (к бесконечному ее недоумению) попадали в финал «Небьюлы», «Хьюго», «Локуса», премии Теодора Старджона и Всемирной премии фэнтези. В 2018 г. Tor.com Publishing опубликовало ее дебютную повесть Only Harmless Great Thing[137].

Первый же роман Женевьевы ВалентайнTale of the Circus Tresaulti, был номинирован на «Небьюлу» и удостоен премии имени Кроуфорда за 2012 г. Среди следующих стоит отметить своеобразную сказку The Girls at the Kingfisher Club, а также политический триллер Persona и его продолжение, Icon. Для DC Comics она писала о Женщине-кошке, а для Dynamite – о Зене, Королеве воинов. Ее рассказы печатались в Clarkesworld, Strange Horizons, Journal of Mythic Arts, Lightspeed и прочих периодических изданиях, а также в антологиях Mad Hatters and March Hares, Infinity Wars, The Starlit Wood: New Fairy Tales, The Doll Collection и Fearsome Magics. Ряд этих рассказов был включен в номинационные списки Всемирной премии фэнтези и премии Ширли Джексон, а также в дюжину с лишним антологий «Лучшее за год». Ее публицистика появлялась на сайтах NPR.org, The AV Club, io9.com, Vice, Vox, на страницах Strange Horizons, io9.com, LA Review of Books, Vice, Vox, The Atlantic и New York Times.

Кэтрин Морган Валенте – автор более дюжины прозаических и поэтических бестселлеров по версии New York Times, включая «Бессмертного», «Палимпсест», цикл «Сказки сироты», «Сияние» и феномен краудфандинга – роман «Девочка, которая объехала Волшебную Страну на самодельном корабле»; лауреат премии имени Андре Нортон, премии Типтри, Мифопоэтической премии, а также премий «Райслинг», «Лямбда», «Локус» и «Хьюго». Кроме этого, ее произведения не раз попадали в списки финалистов премии «Небьюла» и Всемирной премии фэнтези. Ее последний авторский сборник – The Future Is Blue. Живет она на островке у побережья Мэна, в окружении небольшого, но неуклонно растущего зверинца, населенного различными живыми тварями, среди которых имеется и несколько людей.

Нил Гейман – автор множества бестселлеров, адресованных читателям всех возрастов. «Литературный биографический словарь» включает его в десятку лучших ныне живущих писателей-постмодернистов, а пишет он и прозу, и стихи, и киносценарии, и публицистику, и комиксы, и пьесы. В 2007 г. на экран вышел фильм, снятый по его сказке «Звездная пыль», а многослойная повесть «Коралина» послужила основой для номинированного на «Оскар», удостоенного премии Британской академии кинематографического и телевизионного искусства мультфильма. В 2017 г. телеканал «Старз» выпустил сериал на основе романа Нила Геймана «Американские боги», а в 2019-м «Амазон Прайм» и BBC запустили в эфир мини-сериал по роману «Благие знамения», написанному им в соавторстве с Терри Пратчеттом.

Тананарив Дью – лауреат Американской книжной премии и премии Национальной ассоциации содействия прогрессу цветного населения, автор либо соавтор двенадцати романов, удостоенного Британской премии фэнтези сборника рассказов и воспоминаний о борьбе за права чернокожих. Окончила Северо-Западный университет со степенью бакалавра в области журналистики, затем, по завершении учебы в университете Лидса, получила степень магистра английской филологии (специализация – нигерийская литература). В настоящее время преподает основы литературного мастерства в Антиохийском университете (Лос-Анджелес), живет в Калифорнии, с мужем, писателем и киносценаристом Стивеном Барнсом.

Энн Леки – автор удостоенных «Хьюго», «Небьюлы» и премии Артура Кларка романов «Слуги правосудия» и «Слуги меча» (последний удостоен еще и Британской премии фэнтези), а также романа «Слуги милосердия». Вдобавок, каждый из этих трех романов удостоился премии «Локус» и был номинирован на «Небьюлу». Действие ее романа «Происхождение» также разворачивается во вселенной Империи Радч, но продолжением названной выше трилогии этот роман не является. В 2019 г. она опубликовала роман The Raven Tower. Ее рассказы печатались в Subterranean, Strange Horizons, Realms of Fantasy и интернет-журнале Beneath Ceaseless Skies. Рассказ Hesperia and Glory был включен в антологию лучших научно-фантастических произведений 2007 г., составляемую Ричем Хортоном. Некогда Энн успела поработать официанткой, портье, оператором звукозаписи и потаскать нивелирную рейку в бригаде геодезистов. Живет она в Сент-Луисе, штат Миссури, США.

Танит Ли родилась в Лондоне в 1947 г. и мирно отошла в мир иной после долгой болезни в Гастингсе, Восточный Суссекс, в 2015-м. Окончив среднюю школу, она сменила множество мест работы, а в 25 проучилась около года в художественном колледже. Затем издательство DAW Books опубликовало ее роман «Восставшая из пепла», и с тех пор она полностью посвятила себя литературе. На ее счету около девяноста романов и авторских сборников и более трехсот рассказов. Кроме этого, она писала для радио и телевидения. Произведения Танит Ли были удостоены ряда премий, включая две Всемирные премии фэнтези за лучший рассказ. В 2009 г. ей было присвоено звание Гранд-Мастера мирового конвента любителей ужасов, а в 2013-м она получила Всемирную премию фэнтези за заслуги перед жанром. Была замужем за писателем и художником Джоном Кайином.

Юн Ха Ли – американский писатель корейского происхождения, математик, получивший степень бакалавра в Корнеллском университете, а степень магистра – в Стэнфордском, с удовольствием черпающий в математике идеи для литературных произведений. Публиковался в таких изданиях, как The Magazine of Fantasy & Science Fiction, Clarkesworld и на Tor.com, а также в нескольких антологиях «Лучшее за год». Из некоторых его рассказов сложились сборники Conservation of Shadows и The Foxes Tower and Other Shadows. За трехтомной космической оперой «Механизмы Империи», состоящей из романов «Гамбит девятихвостого лиса», «Стратагема ворона» и Revenant Gun, в 2019 г. последовали The Hexarchate Stories и еще одна космическая опера, Dragon Pearl, основанная на малоизвестных мотивах корейской мифологии.

Чарльз де Линт – профессиональный писатель и музыкант, живущий в Оттаве, Канада. Этот прославленный автор более чем семи десятков книг для взрослых, для молодежи и для детей удостоен Всемирной премии фэнтези, премий «Аврора», «Санберст» и «Белая сосна», и многих других наград. Согласно опросу, проведенному среди читателей «Новейшей библиотекой», восемь его книг вошли в список 100 лучших книг XX столетия. Кроме этого, де Линт – поэт, художник, автор и исполнитель песен и фольклорист. Ведет колонку ежемесячного книжного обозрения в «Журнале научной фантастики и фэнтези».

Кен Лю – писатель, а также переводчик, юрист и программист. Произведения Кена Лю были удостоены «Небьюлы», «Хьюго» и Всемирной премии фэнтези. Его перу принадлежит эпический цикл романов о Династии Одуванчика, самим автором отнесенных к жанру «силк-панка». Первая книга цикла, «Королевские милости», увидела свет в апреле 2015 г., а в марте 2016-го был выпущен сборник его рассказов под названием The Paper Menagerie and Other Stories. Кроме этого, он, отдав дань «Звездным Войнам», написал роман The Legends of Luke Skywalker.

Дарси Маленький Барсук – геофизик и писательница из племени липан-апачей. Ее рассказы, публицистика и комиксы публиковались во многих периодических изданиях и антологиях, включая Love Beyond Body, Space, and Time, Strange Horizons, Lightspeed и Deer Woman: An Anthology. Кроме того, внесла она вклад и во второй том собрания комиксов коренных народов Америки под названием Moonshot: The Indigenous Comics Collection. В настоящее время Дарси живет на обоих побережьях, но родным домом ее навсегда остаются берега Куне-Тсе[138].

Аня Джоанна Де Ниро живет и работает в Миннесоте. Ее рассказы печатались в Журнале научной фантастики Айзека Азимова, One Story, Strange Horizons, Persistent Visions и многих других периодических изданиях и попадали в финал премии Теодора Старджона. Перу Де Ниро принадлежат авторские сборники Skinny Dipping in the Lake of the Dead и Tyrannia and Other Renditions, а также роман Total Oblivion, More or Less.

Рэйчел Поллак – автор сорока одной книги, включая два удостоенных премий романа: Unquenchable Fire (премия Артура Кларка) и Godmother Night, (Всемирная премия фэнтези). Помимо этого, ею написана всемирно известная серия книг о картах таро, сборник стихотворений Fortune’s Lover и выполненный в соавторстве с Дэвидом Вайном перевод пьесы Софокла «Эдип-тиран». Ею также создана собственная колода таро, «Таро Сияющего Племени», а в сотрудничестве с художником Робертом Плейсом – еще две, «Пророчества Пылающего Змея» и «Таро Разиэля». Рэйчел преподавала и выступала с лекциями на четырех континентах, одиннадцать лет читает в Годдард-колледже курс литературного мастерства, живет в долине реки Гудзон, штат Нью-Йорк, США.

М. Рикерт до получения степени магистра в Вермонтском Колледже изящных искусств работала воспитателем в детском саду, варила кофе в кафе, торговала воздушными шарами в Диснейленде и вела учет персонала в отделе кадров национального парка Секвойя, где в свободное время много бродила по лесу. Сейчас она живет в Сидарбурге, штат Висконсин, США, городке кондитерских лавочек и великолепных садов. Ею опубликовано много отдельных рассказов и три авторских сборника: Map of Dreams (лауреат Всемирной премии фэнтези и премии имени Кроуфорда), Holiday и, самый свежий из всех, You Have Never Been Here. Первый ее роман, The Memory Garden, был издан в 2014 г. и удостоен премии «Локус», как лучший дебютный роман.

Тэнси Райнер Робертс – удостоенный ряда премий писатель, автор научной фантастики и фэнтези, феминистских статей и юморесок. Живет она в Тасмании (Австралия) с мужем и двумя дочерьми-супергероинями. Одна из ведущих Galactic Suburbia и Verity, она также ведет собственный еженедельный подкаст, посвященный художественной литературе, под названием Sheep Might Fly – там можно послушать, как Тэнси читает вслух фантастические сериалы. Обладательница докторской степени в области античной литературы, она до сих пор одержима данным предметом – в свободное от одержимости супергероями, мушкетерами и вымышленным хоккеем время.

София Саматар – автор романов A Stranger in Olondria и The Winged Histories, а также сборников Tender и (в соавторстве с братом, художником Делом Саматаром) Monster Portraits. Ее произведения удостоены нескольких премий, включая сюда премию имени Джона В. Кэмпбелла и Всемирную премию фэнтези. Еще она преподает африканскую литературу, арабскую литературу и читает лекции о научной фантастике в университете Джеймса Мэдисона.

Рэйчел Свирски удостоена именной стипендии Симпозиума Писателей штата Айова – там она, уроженка Калифорнии, не только выучилась писательскому мастерству, но и узнала, что такое снег. Несколько лет назад она променяла снега на дожди орегонского Портленда, где с радостью гуляет под хмурым небом с местными хипстерами. Ее произведения публиковались на Tor.com, в «Журнале научной фантастики Айзека Азимова» и в антологии The Year’s Best Non-Required Reading. Ею выпущены в свет два сборника рассказов – Through the Drowsy Dark и How the World Became Quiet. Плоды ее творчества номинировались на премию «Хьюго» и Всемирную премию фэнтези, а дважды были удостоены «Небьюлы».

Екатерина Седиа живет невдалеке от национального заповедника Пайнлэндс, штат Нью-Джерси, США. Ее перу принадлежат четыре высоко оцененных критиками романа: The Secret History of Moscow, The Alchemy of Stone, The House of Discarded Dreams и Heart of Iron. Ее рассказы печатались в журналах Analog, Baen’s Universe, Subterranean и Clarkesworld, а также во множестве антологий, включая Haunted Legends и Magic in the Mirrorstone. Некоторые ее рассказы включены в авторских сборник Moscow But Dreaming. Екатерина Седиа – составительница антологий «Мистические города» (удостоена Всемирной премии фэнтези), Running with the Pack, Bewere the Night, Bloody Fabulous, and The Mammoth Book of Gaslit Romance and Wilful Impropriety. Кроме этого, она – одна из авторов сценария полнометражного кукольного мультфильма «Ямасонг: Марш Пустых», озвученного Натаном Филлионом, Джорджем Такеи, Эбигейл Бреслин и Вупи Голдберг, выпущенного Dark Dunes Productions в 2017 г.

Анджела Слэттер – автор фэнтезийных детективов Vigil, Corpselight и Restoration, а также восьми сборников рассказов. Шестикратный лауреат премии «Ауреалис», она удостоена также Всемирной премии фэнтези, Британской премии фэнтези, премии «Дитмар» и премии «Острэлиан Шедоуз». Рассказы Анджелы не раз включались в австралийские, британские и американские антологии «Лучшее из…». Первой из австралийских писателей удостоенная Британской премии фэнтези, Анджела Слэттер имеет ученые степени магистра искусств и доктора наук в области литературного творчества, выпускница «Кларион-Юга» 2009 г., а в 2006-м успешно прошла летний интенсивный семинар писательского мастерства «Тин Хаус».

Питер Страуб – автор девятнадцати романов, переведенных более чем на двадцать языков мира. Среди них – «История с привидениями», «Коко», «Мистер Икс», In the Night Room, а также «Талисман» и «Черный дом», написанные в соавторстве со Стивеном Кингом. Кроме этого, он написал два тома стихов и два сборника рассказов, выступал в качестве редактора сборника «Повести и рассказы Г. Ф. Лавкрафта» и двухтомной антологии American Fantastic Tales для издательства Library of America. Питер Страуб – лауреат Британской премии фэнтези, восьмикратный лауреат премии Брэма Стокера, дважды лауреат премии Международной Гильдии Ужаса и трижды – Всемирной премии фэнтези. В 1998 г. он был удостоен звания Гранд-Мастера всемирного конвента любителей ужасов, в 2006-м – премии Ассоциации писателей хоррора за заслуги перед жанром, в 2008-м – премии Барнса и Нобла за выдающийся вклад в развитие литературы, а в 2010-м – Всемирной премии фэнтези за заслуги перед жанром.

Эмма Страуб – автор таких бестселлеров по версии New York Times, как Modern Lovers, The Vacationers и Laura Lamont’s Life in Pictures, а также сборника рассказов Other People We Married. Ее художественные и нехудожественные произведения печатались в журналах Vogue, New York Magazine, Tin House, The New York Times, Good Housekeeping, The Paris Review Daily и, особенно регулярно, Rookie. Живет в Нью-Йорке с мужем и двумя сыновьями.

Соня Тааффе читает на мертвых языках и рассказывает живые истории. Недавно из ее стихов и рассказов был составлен сборник Forget the Sleepless Shores, а прежде – Singing Innocence and Experience, Postcards from the Province of Hyphens, Ghost Signs и A Mayse-Bikhl[139]. Живет она в Сомервилле, штат Массачусетс, США, с мужем и парой котов, пишет о кино для Patreon и гордится тем, что дала имя одному из объектов пояса Койпера.

Прийя Шарма – автор произведений, публиковавшихся в таких изданиях, как Interzone, Black Static, Nightmare, The Dark и Tor. Ее рассказы были включены Эллен Датлоу в несколько антологий «Лучшие ужасы года», в несколько антологий Полы Гуран «Лучшее темное фэнтези и ужасы года», в «Лучшее из научной фантастики и фэнтези 2014» Джонатана Стрэна, в «Лучшее британское фэнтези 2014» Стива Хайнса и «Лучшие британские ужасы 2015» Джонни Мэна. Кроме этого, «Локус» не раз включал ее произведения в списки рекомендованных к чтению. Рассказ Fabulous Beasts достиг финала премии Ширли Джексон и был удостоен Британской премии фэнтези. Ряд рассказов Прийи Шарма вошел в одноименный авторский сборник, выпущенный в 2018 г.

Джон Ширли – писатель, киносценарист и музыкант, автор более сорока романов, в том числе классической киберпанковской трилогии «Песнь под названием Юность», романов ужасов Cellars, «Мокруха» и «Демоны», а также исторического вестерна Wyatt in Wichita. Многие из его бесчисленных рассказов собраны под обложками девяти сборников, включая удостоенный премии Брэма Стокера Black Butterflies. Живет он на юге штата Вашингтон, невдалеке от орегонского Портленда, где выступает и репетирует со своей группой, «Скриминг Джизерс».

Лиза Л. Ханнетт опубликовала в журналах, из коих стоит отдельно упомянуть Clarkesworld, Fantasy, Weird Tales, Apex, The Dark, а также в австралийских, канадских и американских антологиях «Лучшее за год» более семи десятков рассказов. Ее произведения (в том числе первый авторский сборник, Bluegrass Symphony, номинированный также на Всемирную премию фэнтези) четырежды удостоены премии «Ауреалис». В 2015 г. в свет вышел ее дебютный роман, Lament for the Afterlife, а в 2019 г. – новый авторский сборник, Little Digs.

Мария Дэвана Хедли – писатель, редактор, драматург, киносценарист, автор бестселлеров по версии New York Times; одна из самых недавних ее работ – The Mere Wife, переносящая в двадцать первый век сюжет эпической поэмы «Беовульф». Из-под ее пера вышли адресованные молодому читателю романы «Магония» и «Хищная птица», роман в жанре темной фэнтези и альтернативной истории «Царица царей», а также бестселлер мирового уровня, мемуары под названием The Year of Yes. В соавторстве с Нилом Гейманом ею составлена антология «Фантастические создания», занявшая первое место в списке бестселлеров по версии New York Times. В соавторстве с Кэт Ховард ею написана повесть The End of the Sentence, одна из лучших книг 2014 г. по версии Национального общественного радио. Ее произведения, неоднократно попадавшие в шорт-листы «Небьюлы», премии Ширли Джексон и Всемирной премии фэнтези, включены во многие антологии «Лучшее за год», печатались в Lightspeed, Uncanny, Nightmare, Shimmer, Apex, Clarkesworld, The Journal of Unlikely Entomology, Subterranean Online, The Toast и на Tor.com.

Элизабет Хэнд – автор четырнадцати кросс-жанровых романов и четырех сборников рассказов. Ее произведения были удостоены Всемирной премии фэнтези (четырежды), премии «Небьюла» (дважды), премии Ширли Джексон (дважды), премии имени Джеймса Типтри-младшего и Мифопоэтической премии. Кроме этого, она уже долгое время пишет критические обзоры и статьи для Washington Post, Los Angeles Times, Salon, Village Voice и других периодических изданий. Живет Элизабет Хэнд то на побережье штата Мэн, то в Северном Лондоне.

Низи Шол – автор рассказов, печатавшихся в Strange Horizons, Clarkesworld, Apex, Uncanny, Lightspeed, «Журнале научной фантастики Айзека Азимова», в антологиях «Лучшее фэнтези и ужасы года», а также в обоих томах Dark Matter. Ее авторский сборник Filter House был удостоен премии имени Джеймса Типтри-младшего. Еще она – один из соавторов широко известной книги Writing the Other: A Practical Approach и одна из составителей нехудожественной антологии Strange Matings: Science Fiction, Feminism, African American Voices, and Octavia E. Butler. В 2016 г. Шол издала роман Everfair (стимпанк, альтернативная история Бельгийского Конго), а также выпустила в свет антологию New Suns: Original Speculative Fiction by People of Color.

О редакторе-составителе

Пола Гуран является составителем ежегодных антологий «Лучшие ужасы и темное фэнтези года» и неуклонно растущего числа других антологий. Она была главным редактором в издательстве Prime Books и работала над Juno fantasy с момента зарождения до выхода в Pocket Books. Ранее она выпускала еженедельную рассылку DarkEcho (удостоившуюся двух премий Стокера, премии IHG и номинации на Всемирную премию фэнтези), редактировала журнал Horror Garage (что также принесло ей премию IHG и еще одну номинацию на Всемирную премию фэнтези), выпускала обзоры, интервью, статьи для многочисленных профессиональных изданий. Антология, которую вы держите в руках, если Пола Гуран не ошиблась, на ее счету сорок шестая. Есть у нее четверо расчудеснейших внуков, о которых она вам охотно поведает. Живет Пола Гуран по-прежнему в Акроне, штат Огайо, однако сменила ветшающий фамильный особняк на квартиру в кондоминиуме. От множества книг она избавилась, но их все еще слишком много. И, разумеется, у нее есть кот.

Благодарности

Особая благодарность – Ч. К. Финлею, Гордону Ван Гельдеру и еще трем с лишним дюжинам авторов, приславших мне предложения в Facebook и Twitter.

Пола Гуран

Примечания

1

“Introduction: A Map or Maybe Not” © 2019 Paula Guran.

1 Пер. А. И. Блейз (здесь и далее, если не указано иного, – примеч. пер.).

2

Названия книг, официально не опубликованных на русском языке, приводятся в оригинальном написании. – Примеч. ред.

3

В легендах о городе Ис, переведенных на русский язык, чаще – Дахут или Дауда.

4

Цит. по: Каталог гор и морей (Шань хай цзин) / Пер. Э.М. Яншиной. М.: Наталис, Рипол Классик. 2004.

5

Тюр (также Тир или Тиу) – в германо-скандинавской мифологии однорукий бог чести и войны. Тюров день – вторник.

6

“Lost Lake” © 2013 Peter and Emma Straub. First publication: xoOrpheus: Fifty New Myths, ed. Kate Bernheimer (Penguin).

7

Мистический триллер Ширли Джексон. На русском языке выходил под названиями «Мы живем в замке» и «В убежище». А вот перевод названия фильма, снятого по мотивам романа в 2018 г., сохранил написание оригинала. – Примеч. ред.

8

Сборник рассказов Анджелы Картер – ретолды классических волшебных сказок в жанре мистики и ужасов. – Примеч. ред.

9

“White Lines on a Green Field” © 201 °Catherynne M. Valente. First publication: Ventriloquism (PS Publishing).

То есть квотербеком, самым важным игроком линии нападения в американском футболе.

10

Традиционное для США рождественское печенье, чаще всего обвалянное в сахаре с корицей.

11

Один из способов набора очков в американском футболе, доставка мяча в зачетную зону команды-соперника; приносит 6 очков, а также возможность заработать дополнительные очки.

12

Серия матчей «на выбывание», по итогам которой определяется победитель.

13

В американском футболе – игроки последней линии защиты, обычно самые быстрые в команде.

14

В американском футболе – игрок, специализирующийся на ударах по мячу ногой.

15

В американском футболе – игрок, специализирующийся на приеме паса.

16

Крунер – исполнитель песен (особенно кантри) в задушевной, «мурлычущей» манере.

17

В американском футболе – игрок второй линии защиты.

18

Легендарный бродвейский мюзикл, экранизированный в 1962 г.

19

Согласно традиции, бутоньерку на запястье для Бала выпускников девушке дарит тот, кто приглашает ее на бал.

20

В американском футболе – игрок линии нападения, принимающий мяч от квортербека и несущий его как можно дальше, к зачетной зоне соперника.

21

В американском футболе – игрок линии защиты, прикрывающий одного из ресиверов соперника, не позволяя отдать ему пас.

22

В мифологии ряда индейских племен – сверхъестественная птица, вызывающая грозу; изображается на культовых и бытовых предметах с распростертыми в стороны крыльями.

23

Высший скаутский ранг, для получения которого необходимо собрать 21 нашивку за различные заслуги.

24

Крупнейшая организация по развитию молодежи, ориентированная на развитие у подростков навыков получения средств к существованию, особенно при помощи сельского хозяйства. Названа по английский акрониму: head, heart, hands and health (голова, сердце, руки, здоровье).

25

В американском футболе – игрок, находящийся с левого края линии атаки, основной помощник квотербека-правши, прикрывающий его со спины.

26

“Trickster” © 2008 Steven Barnes & Tananarive Due. First publication: The Darker Mask, eds. Gary Phillips & Christopher Chambers (Tor).

27

Танзанийская детская песенка-считалка.

28

“Our Talons Can Crush Galaxies” © 2016 Brooke Bolander. First publication: Uncanny #13.

29

То есть следователи, проводящие дознание в случаях насильственной или скоропостижной смерти.

30

То есть труп неизвестной женщины.

31

“A Memory of Wind” © 2009 Rachel Swirsky. First publication: Tor.com, November 11, 2009.

32

Сосуд для питья в виде рога с отверстием в нижнем, узком конце.

33

Один из древнейших типов греческих зданий, прямоугольное помещение, боковые стены которого продолжены в сторону входа и образуют портик.

34

Представители микенской знати, командовавшие отрядами воинов.

35

Речь о Тантале, сыне Бротея, внуке Тантала-старшего, легендарного царя Сипила, обреченного на вечные муки.

36

“Leda” © 2002 M. Rickert. First publication: The Magazine of Fantasy & Science Fiction, August 2002.

37

“Chivalry” © 1992 Neil Gaiman. First publication: Grails: Quests, Visitations and Other Occurrences, eds. Richard Gilliam, Martin H. Greenberg, Edward E. Kramer (Unnameable Press).

Оксфордский комитет помощи голодающим, или «Оксфам» – международная благотворительная организация, оказывающая помощь нуждающимся во многих странах мира.

38

Имущество умершего человека, переходящее к государству в случаях отсутствия наследников по закону, их недееспособности, отказа от права собственности и проч. – Примеч. ред.

39

Просторный плащ длиной чуть ниже колена, по покрою похожий на пончо, нередко украшенный гербом владельца.

40

«Из книг» (лат.).

41

Британская организация по подготовке гражданских лиц к защите от воздушных налетов (англ. Air Raid Precautions).

42

Здесь: «Рыцарь, Свершивший Проступок» (фр.).

43

“The God of Au” © 2008 Ann Leckie. First publication: Helix, Spring 2008.

44

Ширстрек – верхний пояс наружной обшивки корпуса судна, граничащий с главной палубой.

45

“Faint Voices, Increasingly Desperate” © 2018 Anya Johanna DeNiro. First publication: Shimmer #43.

46

Самые высокие водопады Австрии и пятые по величине водопады мира. Расположены в Австрийских Альпах, неподалеку от деревушки Криммель, по которой получили свое название. – Примеч. ред.

47

Чумной колонны (нем.).

48

Здесь: националистический (нем.).

49

Мокрый снег, дождь со снегом (нем.).

50

Древний скандинавский инструмент в форме двузубой вилки, служащий для плетения шнуров и веревок.

51

Популярная торговая площадка в сети Интернет, где мастера торгуют самыми разными изделиями ручной работы.

52

Здесь: 71-й номер (нем.).

53

То есть из «Союза защиты родины», националистической военизированной организации, существовавшей в Австрии с 1919 по 1938 г.

54

То есть Венского университета.

55

Модный густонаселенный район в центре Вены, самый маленький из районов города.

56

Глинтвейн (нем.).

57

Классическое австрийское пиво, выпускаемое с конца XV века. – Примеч. ред.

58

«Культурный марксизм» – теория заговора, согласно которой ряд современных неомарскистских движений сознательно пытается спровоцировать крах Запада, используя в качестве методов мультикультурализм и политкорректность.

59

То есть в Национальном совете, нижней палате парламента Австрийской Республики.

60

“Ogres of East Africa” © 2014 Sofia Samatar. First publication: Long Hidden: Speculative Fiction from the Margins of History, eds. Daniel José Older & Rose Fox (Crossed Genres).

61

Куш – древнее царство, существовавшее в северной части современного Судана с IX–VIII вв. до н. э. по 350 г. н. э. – Примеч. ред.

62

То есть холстом, подвергнутым противогнилостной обработке по методу Виллесдена, в начале XX века часто употреблявшимся для изготовления различного походного снаряжения.

63

В Британских колониях (в основном – в Индии) дубаш – туземный слуга, владеющий двумя языками, переводчик. Стивидор – лицо, ведающее разгрузкой и погрузкой судов в портах.

64

Древнейший библейский народ великанов, живших во времена Авраама.

65

Портовый сомалийский город, распложенный на границе с Кенией. – Примеч. ред.

66

“Ys” © 2009 Aliette de Bodard. First publication: Interzone #222.

67

Трискелион – древний кельтский символ – три изогнутых бегущих ноги, выходящих из одной точки. – Примеч. ред.

68

Святой отшельник, епископ Кемпера, один из семи святых основателей Бретани.

69

“The Gorgon” © 1982 Tanith Lee. First publication: Shadows 5, ed. Charles L. Grant (Doubleday).

70

Разновидность геммы, ювелирное украшение, выполненное на драгоценном или полудрагоценном камне в технике углубленного рельефа.

71

Способность противостоять внушению, заражению чужими чувствами и мыслями.

72

То есть Роберту Грейвсу, британскому ученому, поэту и романисту, автору классического труда «Мифы Древней Греции».

73

Цитата из романа Л. П. Хартли «Посредник», пер. М. А. Загота.

74

«Послеполуденный отдых фавна» (фр.) – одноактный балет Вацлава Ниижинского на музыку симфонической поэмы Клода Дебюсси «Прелюдия к послеполуденному отдыху фавна». Декорации и костюмы – Льва Бакста.

75

“Merlin Dreams in the Mondream Wood” © 199 °Charles de Lint. First publication: Pulphouse, Issue Seven.

1 Перевод Г. Кружкова.

76

«Сова» (фр.) – культовое кафе в центре Оттавы, с 1960 по 1975 г. служившее площадкой для выступлений многим известным деятелям искусств.

77

«Мир» (фр.) – еще одно известное кафе в центре Оттавы.

78

У индейцев хопи – ритуальные куклы, изображения духов.

79

Письменность древних кельтов и пиктов, возможно, являвшаяся также тайнописью.

80

Легендарный предводитель болгарских гайдуков, восставших против османского ига.

81

Древнеримский бог, воплощение весеннего ветра; то же, что у греков – Зефир.

82

То есть прямым, на которых расположены многие места, представляющие географический и исторический интерес – древние памятники, мегалиты, курганы и т. п.

83

“Calypso in Berlin” © 2005 Elizabeth Hand. First publication: Sci Fiction, 13 July 2005.

84

В переводе В. В. Вересаева.

85

Один из наиболее выдающихся американских художников-реалистов XX века.

86

В 1986 г. известный американский публицист Леонард Э.Б. Эндрюс выкупил за 6 миллионов долларов 240 картин Эндрю Уайета, ранее нигде ни разу не выставлявшихся. Это были портреты женщины по имени Хельга Тесторф, о которых ничего не знала даже жена художника. Сделка породила шумный скандал. Большие деньги, сексуальный подтекст картин и известность Уайета вывели Хельгу на обложки «Таймс» и «Ньюсуик».

87

Скоростная железная дорога внутригородского и пригородного сообщения.

88

Добрый день (нем.).

89

Метрополитен, вместе со скоростной железной дорогой – основа берлинской сети общественного транспорта.

90

Здесь: позвольте (нем.).

91

“Seeds” © 2015 Lisa L. Hannett & Angela Slatter. First publication: Midnight and Moonshine (Ticondaroga Press).

92

В скандинавской мифологии – божество ветра и морской стихии, покровитель мореплаванья и морского промысла.

93

От старонорвежск. «stígandr» – бродяга, скиталец.

94

В германо-скандинавской мифологии – морская великанша, повелительница шторма. Своим волшебным неводом ловит и увлекает на дно корабли, чтобы поживиться добычей, в первую очередь – золотом, до которого всегда жадна.

95

Дракон (старонорвежск.).

96

В скандинавской мифологии – оживший мертвец, умерший насильственной смертью и вернувшийся в мир живых по своей воле или призванный чарами колдуна.

97

Горностай, ласка (старонорвежск.).

98

Пережженное или перегнанное вино (от нидерл. «brandewijn») – первоначальное название бренди.

99

“Wonder-Worker-of-the-World” © 2005 Nisi Shawl. First publication: Reflection’s Edge, May 2005.

100

“Thesea and Astaurius” © 2013 Priya Sharma. First publication: Interzone #246.

101

“Foxfire, Foxfire” © 2016 Yoon Ha Lee. First publication: Beneath Ceaseless Skies #194.

102

Национальное блюдо Индонезии и Малайзии, чипсы из крахмала или муки, смешанной с измельченными сушеными креветками, кальмарами, рыбой и т. п.

103

“Owl vs. the Neighborhood Watch” © 2017 Darcie Little Badger. First publication: Strange Horizons, 10 July 2017.

104

Лекарственные препараты, стабилизирующие настроение.

105

Отец, глава семейства (фр.).

106

Клещевой боррелиоз, самое распространенное инфекционное заболевание в Северном полушарии, передаваемое клещами и некоторыми другими насекомыми.

107

Персонаж техасского фольклора, наполовину человек, наполовину козел, покрытый шерстью и чешуей, якобы обитающий в озере Уэрт, неподалеку от города Форт-Уэрта, в штате Техас.

108

Он же День поминовения (англ. Memorial Day) – в США национальный день памяти. Отмечается в последний понедельник мая. – Примеч. ред.

109

Речь о популярных в США санитарно-гигиенических рекомендациях чихать не в ладонь, а в сгиб локтя.

110

“How to Survive an Epic Journey” © 2017 Tansy Rayner Roberts. First publication: Uncanny, November/December 2017.

111

“Simargl and the Rowan Tree” © 2006 Ekaterina Sedia. First publication: Mythic 2, ed. Mike Allen (Mythic Delirium Books).

112

В славянской мифологии – мать бога Велеса (которого из-за этого иногда называли Корович), покровительница заблудившихся путников. – Примеч. ред.

113

“The Ten Suns” © 2014 Ken Liu. First publication: Surviving the Collapse, eds. Alex Shvartsman & William Snee (Deorc Enterprises).

114

Стрелок И, великий лучник, один из самых известных персонажей китайской мифологии.

115

“Armless Maidens of the American West” © 2012 Genevieve Valentine. First publication: Apex Magazine, August 2012.

116

“Give Her Honey When You Hear Her Scream” © 2012 Maria Dahvana Headley. First publication: Lightspeed, July 2012.

117

Греческое блюдо наподобие шавермы.

118

“Zhuyin” © 2019 John Shirley. Original to this volume.

119

Профессиональный бейсбольный клуб, выступающий в Главной лиге. – Примеч. ред.

120

Молодежная организация «Будущие фермеры Америки» (англ. «Future Farmers of America»).

121

“Immortal Snake” © 2008 Rachel Pollack. First publication: The Magazine of Fantasy & Science Fiction, May 2008.

122

“A Wolf in Iceland Is the Child of a Lie” © 2011 Sonya Taaffe. First publication: Not One of Us, April 2011.

123

Гостиница, гостевой дом (исл.).

124

Намек на одно из самых известных стихотворений А. Э. Хаусмана.

125

«…Да колючая проволока, вновь и вновь раздирающая старые раны в заржавевшей душе» (исл.), цитата из песни «Ný Batterí» («Новая батарейка») группы «Сигур Рос».

126

То есть о загуле, походе по кабакам (исл.).

127

В жаргоне поклонников манги и аниме – стереотипный персонаж, миловидный женоподобный юноша.

128

Самый популярный в Исландии крепкий напиток, разновидность шнапса.

129

Язык населения юго-западных регионов Индии, один из 23 индийских государственных языков.

130

Один из ранних фотографических процессов, где в качестве фотоматериала применялись металлические пластинки, покрытые темным лаком и светочувствительным коллодием.

131

Черная смерть (исл.) – жаргонное название упомянутого выше бреннивина.

132

Идаволл (также Идаваллен) – в скандинавской мифологии равнина, на которой асы встретятся после гибели и возрождения мира. – Примеч. ред.

133

Непревзойденный воин, обитатель Вальхаллы.

134

Здесь: «Кто, парень мой?» (исл.).

135

Традиционная форма японского кукольного театра, объединяющая кукольное представление с народным песенным сказом.

136

Галерея Ч. Л. Фрира вместе с галереей А. М. Саклера – часть Смитсоновского института, где хранятся произведения искусства из Азии.

137

«Сильнее всех, всех в свете безобидней» (англ.) – цитата из поэмы Джона Донна «Метемпсихоз, или Путь души», часть описания слона.

138

Индейское название реки Рио-Гранде (США, Техас).

139

«Книга сказок» (идиш).

Content

Мифическое путешествие: Мифы и легенды на новый лад
Редактор-составитель Пола Гуран

Предисловие Карта странствий… а может, и нет

Затерянное Озеро Эмма Страуб и Питер Страуб

Белые линии на зеленом поле Кэтрин М. Валенте

Плут Стивен Барнс и Тананарив Дью

Наши когти крушат в пыль галактики Брук Боландер

Память ветра Рэйчел Свирски

Леда М. Рикерт

Сказание о странствующем рыцаре Нил Гейман

Бог острова Ау Энн Леки

Негромкие голоса, звучащие все отчаяннее Аня Джоанна Де Ниро

Чудовища Восточной Африки София Саматар

Кер-Ис Альетт де Бодар

Горгона Танит Ли

Сны Мерлина в чаще Мондрима Чарльз де Линт

Калипсо в Берлине Элизабет Хэнд

Семена Лиза Л. Ханнетт и Анджела Слэттер

Тот, Чьими Трудами Мир Сотворен Низи Шол

Теcея и Астерий Прийя Шарма

Лисий огонь, ложный огонь Юн Ха Ли

Филин против Соседского Дозора Дарси Маленький Барсук

Как уцелеть в эпических странствиях Тэнси Райнер Робертс

Симаргл и рябиновое дерево Екатерина Седиа

Десять солнц Кен Лю

Безрукие девы американского Запада Женевьева Валентайн

Услышишь вопль ее, дай ей медку Мария Дэвана Хедли

Чжуинь Джон Ширли

Бессмертный Змей Рэйчел Поллак

Волк в Исландии – дитя лжи Соня Тааффе

Об авторах

О редакторе-составителе

Благодарности

Примечания