Тим Пауэрс

Последние дни. Том 1

Tim Powers

Earthquake weather

Copyright © 1997 by Tim Powers

© А. Гришин, перевод на русский язык, 2020

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2020

Посвящаю Серене – ныне, и присно, и во веки веков

И с глубокой благодарностью Крису Арене, Бонни Бейдноч, Джону Байереру, Джиму Блейлоку, Филу Дику, Руссу Гейлену, Тому Гилкристу, Дугу Гулету, Энн Джеймс, Дельфине Джозеф, Доротее Кенни, Джиму Круксу, Филу Мейсу, Дэвиду Мейсисэну, Китти Мишкин, Дэвиду Перри, Селене Пайерс, Брендану и Реджине Пауэрс, Ричарду Пауэрсу, Серене Пауэрс, Фреду Реймеру, Рэндалу Роббу, Жаку Садулю, Марсу Торресу, Рексу Торресу и Грегу Уэйду.

Ветреность во всех

Ее движеньях нежных и лукавых.

Противна мне и резвость языка,

Любому открывающая сразу

Путь к самым тайникам ее души.

Как стол, накрытый для гостей случайных,

Она добыча каждого пришельца.

Уильям Шекспир, «Троил и Крессида» [1]

Представим, что мой мозг с моей душой

В супружестве. От них родятся мысли,

Дающие дальнейшее потомство.

Вот племя, что живет в сем малом мире.

На племя, что живет в том, внешнем, мире…

В одном лице я здесь играю многих,

Но все они судьбою недовольны.

Уильям Шекспир, «Ричард II» [2]

И доколь ты не поймешь:

Смерть для жизни новой,

Хмурым гостем ты живешь

На земле суровой.

Гете [3]

Пролог

Прискорбный удар

Лас-Вегас. В новогоднюю ночь Боулдер-Сити содрогнулся от слабого землетрясения. Работники находящейся поблизости плотины Гувера сообщили, что почувствовали подземные толчки.

«Ассошиэйтед пресс», 2 января 1995 года

Глава 1

Пандар: …она подошла и своей лилейной ручкой провела по его раздвоенному подбородку.

Крессида: О Юнона, пощади нас! А кто же его раздвоил?

Уильям Шекспир, «Троил и Крессида»[4]

В коридоре около туалетов надрывался телефон-автомат, но молодая женщина, только что поднявшаяся с места в обитой оранжевой клеенкой кабинке, немного постояла в явном недоумении, посмотрела, моргая, по сторонам и снова села, потуже натянув на плечи джинсовую курточку.

Официант у стойки с любопытством поглядывал на нее. Она сидела перед окном, выходившим на восток, но, хотя небо за стеклом уже начало окрашиваться холодной голубизной, желтого света ламп, сиявших под потолком, вполне хватало, чтобы разглядеть часть ее лица, полускрытого растрепавшимися волосами. Официант подумал, что она выглядит встревоженной, и еще – с чего вдруг она решила, что звонок телефона-автомата может относиться к ней?

Места у стойки, где в этот час обычно потягивали кофе с полдюжины завсегдатаев из местных, пустовали – но ведь местные вполне могли проспать первый день нового года и вновь объявиться здесь завтра с самого рассвета. Нынче утром посетители были представлены скандальными семействами, предпочитавшими сидеть в кабинках, – они ехали на каникулы по Сан-Диего-фривей и заглянули сюда, привлеченные светящимися рекламными щитами вдоль дороги от лагуны Батикитос на севере до лагуны Сан-Элихо на юге.

Женщина в кабинке у восточного окна несомненно сама была когда-то официанткой – когда он принимал заказ, она говорила быстро и четко, указала все подробности, не дожидаясь его вопросов, и села так, чтобы не видеть перед собой кухню. И она определенно была голодна: заказала не только яичницу, но еще и яйца-пашот с беконом, и жареную картошку, и кофе, и апельсиновый сок, и сок «V8»[5].

А теперь она подожгла что-то на своем столе…

Официант с грохотом поставил ее заказ на стойку и поспешил по ковру к ее кабинке, но еще с полпути увидел, что лежавшая на столе книжка в мягкой обложке не горит, а лишь слегка дымится, и, прежде чем он успел подойти, женщина раскрыла книжку и плеснула воды из стакана на… недокуренную сигарету, подпалившую страницы!

Телефон-автомат продолжал звонить, но лампы над головой на мгновение померкли, и официантка, сидевшая возле кассового аппарата, чуть слышно выругалась и хлопнула машинку по боку, поэтому никто больше не заметил задымившейся было книжки. Блондинка, уже захлопнувшая свое промокшее чтиво, покраснела и посмотрела на него с просительной улыбкой (ей, наверно, еще не было тридцати лет), и он ответил, сдержанно улыбнувшись.

– Еще вчера это было бы легально, – сочувственно сказал он и, увидев ее смущение, добавил: – Еще семь часов тому назад на столах стояли пепельницы, и никому не приходилось прятать сигареты.

Она кивнула, отодвинула от себя книгу и нахмурилась, как будто в глаза не видела этого предмета, пока он не задымился.

– Совершенно верно, – сказала она. – По всей Калифорнии после полуночи запретили курить в ресторанах. – Она посмотрела мимо него со снисходительным видом, дескать, «не будем больше говорить о пустяках». – Где у вас телефон?

– Э-э… – Он махнул рукой в ту сторону, где надрывался телефон-автомат. – Сами слышите. Но ваш завтрак уже готов, так что имеет смысл подождать.

Она неловко выбралась из кабинки, пошатнулась и, утвердившись на ногах, сказала:

– Я заказывала только кофе.

Официант проводил ее взглядом. Левая нога у нее не гнулась, и он с тревогой подумал, что темное влажное пятно на бедре, обтянутом джинсами, не что иное, как свежая кровь.

Она сняла трубку, не дожидаясь окончания звонка.

– Алло! – И снова свет в ресторане на мгновение притух, а лицо женщины посуровело. Более жестким, ровным голосом, чем прежде, она сказала: – Сьюзен, разве мы с вами знакомы? Конечно, я скажу ему. А теперь не сочтите меня невежливой, но мне нужно сделать несколько звонков…

Она повесила трубку, извлекла из кармана куртки горсть какого-то мусора, высыпала его на полочку рядом с телефоном, отыскала среди книжечек, спичек, саморезов для гипсокартона, клочков бумаги и крошек зеленой штукатурки четвертак, сунула его в щель и набрала местный номер.

Простояв секунд десять с прижатой к уху трубкой, она заговорила своим новым, жестким голосом:

– Привет. Это Летающая монахиня? – Она рассмеялась. – А то! Знаете, Сьюзен просила передать, что все еще любит вас. Но я звоню не поэтому. Я собираюсь заполучить «Фламинго»; вы же понимаете, о чем я, да? – Она терпеливо выслушала ответ, перебирая пальцами свободной руки кусочки штукатурки, выкрашенной зеленой краской. – Части четок часто чудом… в… черной чаше… что? Хранятся. Неплохая аллитерация, а? Я, собственно, что хочу сказать, сынок: не надейся, что все порушено. Кусок я сохранила, и тебе кранты. Нынче утром не трать время на статьи с первой полосы, а переходи сразу к комиксам и кроссвордам. – Повесив трубку, она облизала губы, поморщилась, будто съела что-то тухлое, решительно направилась к дамской комнате и толкнула дверь.

Ступив на кафельный пол, она вынула из другого кармана пузырек листерина и, остановившись перед умывальником, отвинтила крышку, набрала жидкости в рот, пополоскала, глядя не в зеркало, а на хромированную поверхность крана, сплюнула и скорчила гримасу.

Потом закрыла пузырек и поспешно вернулась к столу.

Небо за окном уже настолько просветлело, что на стол легли тени от стоявших там исходивших паром тарелок, стаканов и чашек, и, пробравшись в кабинку, женщина хмуро посмотрела на обильный завтрак. Из открытой сумки она вынула официантский блокнотик для заказов и еще один флакон для полоскания рта, побольше, и на протяжении получаса, пока ела, непрерывно листала исписанные странички, хмуро разглядывая их и то и дело отвлекаясь, чтобы сделать глоток листерина. Яичницу она ела, держа вилку в левой руке, но когда перешла к яйцам-пашот, переложила ее в правую. Кассовый аппарат, стоявший у противоположной стены, то и дело барахлил, приводя кассиршу в отчаяние.

Когда первые лучи солнца, выглянувшего из-за гор Вальесито, добрались до пастельных рисунков, висевших на противоположной стене, блондинка подняла правую руку, показала кулак новому дню, а затем убрала блокнот и жидкость для полоскания и вышла из кабинки, оставив двадцатидолларовую купюру на столе рядом с влажной и слегка обгоревшей книгой Иена Флеминга «На тайной службе ее величества».

Официант был католиком и уловил фразу, которую она пробормотала, поравнявшись с ним: «Во имя Отца, и Сына, и Святого Духа». Потом она резко толкнула входную дверь и вышла на улицу, где было холодно, несмотря на яркое солнце.

Он смотрел в окно, как она дохромала по изрезанной длинными утренними тенями стоянке до маленькой белой «Тойоты», а потом вздохнул и отправил уборщика с тряпкой и моющим средством в кабинку, где она сидела, так как был уверен, что она измазала обивку кровью. «Там, где сидела эта тощая обжора», – сказал он уборщику.

Она проехала по Лейкадия-бульвар на запад мимо старых бунгало, прятавшихся за пиниями и инжировыми деревьями, от новой приподнятой мостовой, потом пересекла железнодорожные пути и свернула направо, на широкую улицу, на разделительной полосе которой росли большие старые эвкалипты; миновав несколько кварталов с темными еще витринами магазинов, где продавались доски для серфинга и винтажная одежда, она еще раз свернула, теперь налево, в одну из улочек, взбиравшихся на горку, по другую сторону которой лежало море. Рокот мотора ее машины отдавался эхом от заборов и ворот закрытых гаражей.

Участок на обращенной к морю стороне Нептун-авеню закрывала длинная стена из дикого камня, из-за которой выглядывали кроны перечных деревьев. Около въезда на частную подъездную дорожку, возле мощной сосны, оплетенной оранжевой рудбекией, женщина съехала на гравийную обочину и заглушила мотор. Ранним утром улица была пуста, если не считать пары густо покрытых росой автомобилей, припаркованных по сторонам дороги, и совершенно безмолвна – здесь не пела ни одна птица, и даже шум прибоя у подножия обрыва воспринимался как медленная, почти инфразвуковая пульсация.

Она вылезла из машины с застывшей на лице злой ухмылкой и, выпрямившись, принялась расстегивать ремень джинсов, шепча себе под нос: «Не волнуйся, девочка, это лишь нога, только и всего! Нога – это же просто предупреждение, да и вообще, он сам однажды ранил себя в ногу только лишь для того, чтобы получить повод для разговора с какой-то леди, – да-да, взял и выстрелил себе в ногу этим самым гарпуном. Так что ему не привыкать, уверяю тебя». Она расстегнула «молнию» на ширинке и спустила до щиколоток джинсы, явив миру белые трусики с вышитой спереди красной надписью «ВОСКРЕСЕНЬЕ», а заодно и выкрашенный в зеленый свет двухфутовый трезубец, примотанный клейкой лентой к колену и бедру.

Три острия короткого алюминиевого гарпуна не имели зубцов, а на древке толщиной с карандаш были вырезаны три диагональные канавки. Там, где острия упирались в загорелую кожу и оставили неглубокие порезы, обильно выступила кровь, и она не сдержала вздоха облегчения, когда размотала скотч и сняла с тела гарпун. Прижав его локтем к боку, она снова намотала скотч на бедро, чтобы прикрыть порезы, натянула джинсы и застегнула ремень.

После этого она воткнула гарпун в землю, достала с заднего сиденья аккумуляторный шуруповерт «Макита» и кусок белой фанеры размером ярд на ярд с надписью, сделанной черными пластмассовыми буквами-наклейками; инструмент резко и коротко зажужжал, и на стволе сосны появилась табличка, гласившая:

ПОКОЙСЯ С МИРОМ,

«МАЛЕНЬКИЙ ХРОМОЙ МОНАРХ»,

ПРАВИВШИЙ ЛЕЙКАДИЕЙ, А ДО ТОГО – САН-ДИЕГО, СОНОМОЙ, ЛАС-ВЕГАСОМ И ОТДАЛЕННЫМИ КРАЯМИ.

Она немного постояла на покрытом росой гравии, держа в руке «Макиту», продолжавшую бестолково сверлить утренний воздух своим зудящим шумом, и глядя на табличку с тупым недоумением. Ее пальцы разжались, машинка упала на гравий и, наконец, затихла.

Женщина вяло подошла к торчавшему из земли гарпуну, выдернула его и, обогнув сосну, направилась по немощеной подъездной дорожке прочь от улицы.

Через пятнадцать минут в двухстах пятидесяти милях к юго-востоку землетрясение пошатнуло глубоко впившуюся корнями в землю громадину плотины Гувера (сорок пять миллионов фунтов стальной арматуры и четыре миллиона кубических ярдов бетона, которые уже шестьдесят лет перегораживают Блэк-Каньон в южной оконечности озера Мид); инженеры утренней смены, находившиеся в машинных залах внизу плотины, решили, что по шоссе, идущему по плотине, проехал какой-то сверхтяжелый автомобиль или что одна из гигантских турбин сломалась, не выдержав напора воды, мчащейся по громадным водоводам, вмурованным в гору с аризонской стороны. Отпускники, почивавшие в плавучих домах, проснулись в своих кроватях, а в близлежащем городе Боулдере более двухсот человек в панике позвонили в полицию.

На Голливудском бульваре вышедшие с рассветом или еще не ушедшие проститутки и наркодилеры хватались за стены и паркоматы, чтобы не упасть, когда тротуары, и без того просевшие из-за ошибок при прокладке туннелей метро, внезапно опустились еще на полтора дюйма.

На противоположной стороне автострады от Колмы, серого городка-некрополя на полуострове Сан-Матео, куда переместили все захоронения из близлежащего Сан-Франциско, беременная женщина, завернувшаяся в простыню и выкрикивавшая бессмысленные стихи по-французски, выбежала на проезжую часть 280-го шоссе.

В районе Оушен-Бич, на западном побережье Сан-Франциско, внезапно налетевшая буря взбудоражила прибой, развела волнение с самых неожиданных углов и поломала длинные чистые линии волн. Несколько серферов, выбравшихся за границу прибоя, чтобы покататься в устрашающих зимних волнах, сдались и принялись изо всех сил грести обратно, торопясь выбраться на берег, а встревоженные, но очень старавшиеся казаться невозмутимыми люди, которые толпились возле минивэнов и пикапов на автостоянке Слот-бульвар, махали руками и уверяли друг друга: они не полезли в воду только потому, что предвидели возможное изменение погоды к худшему.

В то утро такие же шквалы ломали и выворачивали с корнем деревья и в Юрике, на севере, и в Сан-Диего, на юге.

И в спальне захудалого многоквартирного дома в Лонг-Бич, на юге Лос-Анджелеса, вскинулся, проснувшись, четырнадцатилетний подросток – вырвался из сна, в котором женщина отчаянно бежала через виноградник между рядами лоз, стискивая в руках оплетенный плющом посох, на конце которого каким-то образом держалась окровавленная сосновая шишка.

Кути Хуми Салливан, потрясенный видением, сел в кровати и спустил ноги на деревянный пол. Его сердце все еще отчаянно колотилось, и левая рука онемела, хотя часовой ремешок на ней был затянут нетуго.

Он посмотрел в окно, сквозь жавшиеся к стеклу ветки лантаны; рожковые деревья и укрытый чехлом вэн отбрасывали длинные тени на растрескавшийся асфальт, было слышно, как в кронах деревьев кричат дикие попугаи. Наверно, еще не было даже семи – он определенно проснулся первым из всех обитателей квартиры, – но теплый воздух был уже густо насыщен запахом подгоревшего кофе.

– Зовите меня Витамин, – прошептал он, пародируя «Моби Дика», и зябко передернул плечами. Этой зимой он не мазал грязью ножки своей кровати и вчера за обедом съел несколько ломтей деликатесного ростбифа по-лондонски (ему даже позволили выпить бокал шампанского в полночь!), но все же он снова и совершенно явственно ощутил, что почти способен видеть все западное побережье Америки в какой-то недоступной зрению спектральной частоте (как будто его глаза смотрели и под землю, и в небо) и слышать биение сердец, всхлипы, тайные встречи и предательства через едва уловимую вибрацию пальм, ограничивавших обочины автострад, и горного шалфея, и сорняков с городских пустырей. А в глубине, под сознательным уровнем разума, он будто бы еле-еле, словно из дали, не измеряемой никакой мерой естественного пространства, слышал выкрики, и рыдания, и смех сущностей, не являвшихся частями его собственного существа. Ему уже доводилось испытывать подобное ощущение полного знания, но обычно это случалось в глубоком сне или в зыбком состоянии между бодрствованием и сном, однако сейчас он определенно не спал.

Он поднялся и быстро, но тщательно оделся – кроссовки «Рибок», удобные джинсы, свободная фланелевая рубашка поверх повязки, обхватывающей нижние ребра, – и застегнул ремень лишь после того, как убедился, что перекрутил его лентой Мебиуса.

Моргая спросонок, он позволил взгляду обежать комнату – трехсоткратный телескоп «Таско», стоявший в углу, черно-белый фотопортрет Томаса Эдисона в рамке на стене, папки для коллекции монет, письменный стол, на котором валялась небрежно брошенная одежда и, поверх нее, однополозные роликовые коньки.

Он удивленно дернулся, и в следующий миг где-то за окном, во дворе, женский голос скорбно воскликнул:

– Вот же черт!

– Часики пошли по времени бара, друзья, – будто невольно прошептал Кути и, открыв дверь спальни, вышел в коридор, который вел к кухне и гостиной.

По пути он услышал движение в спальне своих приемных родителей, но решил сначала узнать, что случилось, и лишь потом говорить с ними. Он поспешил ко входной двери, снял цепочку, в звенья которой были продеты перья, и отодвинул засов.

Когда Кути переступил порог и прикрыл за собой дверь, хозяйка дома только-только вышла из-за угла – со двора, где находилась автостоянка для жильцов; по ее смуглому лицу катились слезы.

– О, Кути! – воскликнула она. – Все чудища умерли!

«Они умерли давным-давно», – подумал Кути, но сразу понял, что имела в виду хозяйка. Утренний воздух обжигал холодом его курчавые, влажные от пота волосы, но в ветре все еще ощущался ночной запах жасмина, и подросток чувствовал, что готов разрешить этот кризис.

– Джоанна, покажите мне, что случилось, – мягким тоном сказал он.

– Это там, возле мусорных баков и машины Пита. – Она тяжелым шагом двинулась обратно, туда, откуда пришла; халат развевался на ходу, открывая обтянутые лосинами икры. – Я вечером дала им нового гравия, – говорила она через плечо, – они не могли им отравиться?

Кути вспомнил свой сон о женщине, бегущей через виноградник с окровавленным посохом, обвитым плющом, и, свернув вслед за Джоанной на залитую косыми лучами восходящего солнца автостоянку, сказал ей в спину:

– То, что убило их, никак не связано с тем, что здесь происходит.

По пятам за ней он приплелся на стоянку, похожую на шахматную доску из неровных квадратов асфальта и бетона, и, обойдя сзади накрытый тентом вэн, остановился рядом с домохозяйкой.

Чудища, как она их всегда называла, определенно были мертвы. Три тела распростерлись на мостовой и ледяной травке, далеко высунув узловатые старые руки из грязных манжет рубашек, отороченных засаленной бахромой, раззявив рты, окруженные седыми посмертными бородами и бакенбардами; их глаза тупо пялились в небо сквозь подобранные на помойках очки.

Кути тряхнул головой и неловко разодрал все еще непослушными пальцами курчавые волосы.

– Ужасно, – сказал он. – И что же нам с ними делать?

Джоанна шмыгнула носом.

– Их нужно похоронить, да?

– Джоанна, эти люди умерли давным-давно, – ответил Кути, – и это вовсе не их тела. Это вообще ничьи тела. Да коронер с ума свихнется, если они попадут к нему. Там и внутренних органов, в общем-то, нет, как у морского слизня… И я всегда думал, что скелеты у них устроены очень произвольно – глядя на то, как они ходят. Ходили. Сомневаюсь, что у них есть узоры на пальцах.

Джоанна снова вздохнула:

– Хорошо, что я успела на Рождество угостить их стеклянными конфетами.

– Им понравилось угощение, – рассеянно сказал Кути. Покойный муж Джоанны (пусть они и не состояли в браке официально) имел обыкновение подкармливать этих несуразных существ, и последние годы Джоанна, в память о нем, покупала для них декоративные стеклянные конфетки и тому подобное. Они не были способны потреблять органическую пищу, потому что она попросту гнила бы в их декоративных желудках, но им как будто бы нравилось есть то, что походило на пищу.

– Господи помилуй, – прозвучал мужской голос за спиной Кути, а женский продолжил: – От чего же они могли умереть?

Кути обернулся к своим приемным родителям:

– С добрым утром. Я рассчитывал, что успею прикрыть их брезентом, прежде чем вы встанете, и не портить вам настроение до кофе.

Приемная мать посмотрел ему в лицо и перевела взгляд на его бок.

– Кути, – сказала она, и ее плавное контральто вдруг стало резким от тревоги, – у тебя идет кровь. Я хочу сказать: сильнее, чем обычно.

Кути уже и сам почувствовал, что от нижнего ребра распространяется горячее тепло.

– Да, Анжелика, знаю, – ответил он и перевел взгляд на приемного отца:

– Пит, давай пока что сложим этих повторных мертвецов к тебе в машину. А потом, думаю, лучше будет пойти к Джоанне и все обсудить… Сдается мне, что нам предстоит напряженный день. И тяжелый год.

Обычно – почти всегда – он называл их «мама» и «папа», и то, что он обратился к ним по именам, сразу пресекло дальнейшие разговоры, и взрослые кивнули.

– Сварю кофе, – сказала Анжелика и направилась к дому.

Пит Салливан потер подбородок и сказал:

– Пожалуй, возьмем в машине одеяло и отнесем на нем. Не хочется мне прикасаться к их… шкурам.

До замужества Анжелика (ныне Салливан) носила фамилию Элизелд; у нее было худое вытянутое лицо с высокими скулами, как на картинах Эль Греко, а длинные прямые волосы были так же черны, как непокорная грива Кути. Войдя в кухню Джоанны, она поставила четыре кофейные чашки с водой в микроволновку, насыпала кофе в купленную по случаю ресторанную кофеварку, включила все это, торопливо собрала волосы в хвост и поспешила в кабинет управляющего.

На захламленном столе чуть слышно гудел телевизор, но экран его был темным, и комнату освещало лишь желтое сияние, просачивавшееся сквозь пыльное, загороженное снаружи виноградными листьями окно, которое находилось почти под потолком. У противоположной стены стояла затертая тахта, и Анжелика изящно поднялась на нее и потянулась к висевшим выше книжным полкам.

Выбрав несколько томов, она уронила их на диванные подушки, а заодно сняла и потемневшую от табачного дыма игрушечную свинку, спрыгнула на пол, резко втянула ноздрями воздух и поспешила обратно на кухню – но кофе даже и не собирался закипать.

Тут в дверь резко и сильно постучали, она подскочила от неожиданности и, быстро повернувшись к двери, увидела Кути, глядевшего на нее сквозь затянутое москитной сеткой окошко в двери; подросток открыл дверь и вошел, а за ним Джоанна и Пит.

– Нет, мама, ты живешь не по времени бара, – сказал запыхавшийся Кути. – Ты вздрогнула после того, как я постучал в дверь, и папа подпрыгнул после того, как я плеснул ему за шиворот холодной воды из шланга.

Волосы Пита, в которых уже виднелась проседь, были влажными; он кивнул:

– Ну, не сказать, чтобы сильно после.

Джоанна с явной растерянностью уставилась на Кути, и он пояснил:

– Жить по времени бара означает реагировать на события за мгновение до того, как они случаются, как будто ты вибрируешь в границах «сейчас», но чуть-чуть высовываешься за них. Это… сопереживательно индуцированный резонанс, означающий, что кто-то обращает на тебя внимание, разглядывает тебя магическим образом. – Он посмотрел на Пита и Анжелику: – Я перешел на время бара, как только проснулся. Когда Джоанна нашла чудищ, я вздрогнул за секунду до того, как она вскрикнула, а когда мы только что вернулись в квартиру, чтобы вымыть руки, я потянулся к телефону за мгновение до звонка.

Кути и трое взрослых перешли из кухни в вытянутый полутемный кабинет Пита.

– Звонила одна из твоих клиенток, – сообщил Кути Анжелике, – миссис Перес. Она сказала, что призраки ее бабушки и дедушки исчезли из железных котлов, куда ты их посадила, а котлы напрочь утратили магнитное притяжение. Ах да, еще я заметил, что из шкафа возле нашей двери исчезла фигурка вуду – цементный человечек с глазами и ртом из раковин каури.

– Изваяние Элегуа? – произнесла Анжелика и словно без сил рухнула на кушетку. – Он… он же Владыка перекрестков… Что может означать его исчезновение? Он же весит фунтов тридцать, не меньше! Монолитный бетон! Кути, я ведь, кажется, не забыла умилостивить его на той неделе?

Кути с мрачным видом покачал головой:

– Ты облила его ромом, а я положил в шкаф вяленое мясо и дозатор с конфетами «Пец».

Пит принюхался к затхлому воздуху кабинета:

– Интересно, почему сегодня повсюду пахнет подгоревшим кофе?

– Кути, – сказала Анжелика, – что сегодня происходит?

Кути с видимым усилием взгромоздился на стол рядом с тихонько жужжавшим телевизором с темным экраном и вытащил рубашку из штанов – повязка, приклеенная к ребрам, окрасилась красным, и, пока все разглядывали его бок, струйка крови протекла из-под бинта и скатилась под ремень.

– Левая рука онемела, – сказал он, сгибая и разгибая пальцы, – и пока мы носили мертвых чудищ, мне пришлось дважды отдохнуть, потому что в ногах силы не осталось.

Он взглянул на свою приемную мать.

– Сейчас середина зимы, – продолжил он невыразительным, но напряженным голосом. – В этот сезон мне иногда снится, что я способен чувствовать западное побережье Америки… Нынче утром… – Он помолчал и вскинул голову. – Хотя и до сих пор я испытываю это чувство наяву. Во сне я видел сумасшедшую женщину, которая бежала по винограднику, размахивая окровавленным жезлом, обвитым побегами плюща, с наколотой на конце сосновой шишкой. – Он опустил полы рубашки и небрежно заправил их за пояс. – Где-то очень сильно нарушилось равновесие сил – и кто-то обратил внимание на меня. Кто-то направляется сюда, и я сомневаюсь, что все хитрости «Солвилля» обманут этого «кого-то».

– Сквозь них невозможно ничего увидеть! – истово заявила Джоанна. Ее покойный муж Соломон – Сол – Шэдроу купил этот дом в 1974 году, потому что его планировка путала экстрасенсорные поиски, и почти двадцать лет добавлял к зданию комнаты и целые крылья, перекладывал систему водопровода и электросеть, установил несколько десятков старомодных телевизионных антенн, на которые развесил для усиления эффекта стручки рожкового дерева, и искусственные зубы, и старые радиодетали; в результате получилось эксцентричное нагромождение построек, навесов, гаражей, труб и проводов. И даже теперь, через два с лишним года после его смерти, квартиранты называли несуразное старое сооружение «Солвиллем».

Пит Салливан, являвшийся теперь и управляющим, и ремонтником дома, старательно поддерживал идиосинкразические строительные и ремонтные программы; теперь на его худом загорелом лице появилась мрачная улыбка.

– И что же такое ты чувствуешь, сынок?

– Это… – неуверенно начал Кути, блуждая несфокусированным взглядом по потолку… – я почти что вижу… колесницу… или… золотую чашу? – «Может быть, это карта Таро масти чаши в паре с картой колесницы из старших арканов?» – приближающуюся сюда. – Он взглянул на Джоанну и безрадостно улыбнулся: – Я думаю, что оно может найти меня даже здесь и что кто-то в нем едет или несет его.

Анжелика сердито мотнула головой:

– Кути, неужели дело в том, что это должно было случиться? Мы застряли здесь именно поэтому?

– И по той же причине не пустились в бега, – подхватил Пит, – а закрепились на нашем плацдарме.

– И Кути стал ийяво, – добавила Джоанна и кивнула в сторону кухни. – А из обломков, оставшихся после землетрясения от дома с привидениями, было построено это здание. И…

– Кути вовсе не ийяво, – перебила ее Анжелика, произнеся это существительное женского рода, заимствованное из языка йоруба, как ругательство. – Он не прошел инициацию кариоча. Пит, объясни ей.

Кути посмотрел на своего приемного отца и улыбнулся.

– Да, – мягко сказал он, – объясни ей, папа.

Пит Салливан вынул из кармана рубашки пачку «Мальборо» и откашлялся, прочищая горло.

– М-м… Во Франции есть город Невер… – обратился он к жене, явно придумав какой-то каламбур.

Она рассмеялась, хоть и было заметно, что через силу:

– Я знаю, что «верю» и «не верю» – не аргументы. И какое отношение вера имеет к тому, о чем я говорю? Кариоча – очень специфический ритуал, с бритьем головы, шрамами на скальпе, с обязательным участием троих специально посвященных барабанщиков, играющих на священных барабанах бата, – и ничего из этого с Кути не делалось!

– Согласно букве закона – да, – ответил Пит и, вытряхнув из пачки сигарету, заставил ее подлететь в воздух и перевернуться над тыльной стороной ладони, – но как насчет духовной стороны вопроса? – Он чиркнул спичкой, втянул облачко дыма и зажал горящую палочку в кулаке, который, когда он разжал пальцы, оказался пустым. – Посуди сама, Анжи, ведь, если отбросить формальности, суть обряда кариочи заключается в том, что к человеку в голову подсаживают живого и бодрого духа, верно? И все равно, как называть его – призраком или оришей. Но после этого человек, побывавший его носителем… э-э… становится другим. Так что ты сама отлично можешь рассказать, в каком состоянии пребывал Кути, когда мы нашли его два года назад. Полагаю, он сейчас не омо, потому что ориша покинул его голову добровольно… но ведь все это с мальчиком действительно случилось.

– Я видела его, когда он был montado, одержимым, – сказала Джоанна, – на этой самой кухне, с тем телефоном и yerba buena y tequila[6]. Он, ориша нашего мальчика, обладал великим ashe – силой и удачей – и сумел сделать из ароматной травки, водки и точилки для карандашей телефон, по которому можно было говорить с умершими. – Она посмотрела на него и досадливо улыбнулась: – Так что, Кути, твоя голова и правда уже не девственна.

– В этом, Джоанна, больше правды, чем поэтического преувеличения, – согласился Кути и спрыгнул со стола. – Да, мама, это ощущается примерно так. – Голос звучал нетвердо, однако ему удалось сохранить уверенный вид, когда он жестом окровавленной руки обвел дом и окружавший его участок. – Именно поэтому мы находимся здесь и я есть то, что я есть. – Он устало улыбнулся и добавил: – Поэтому твой мексиканский колдун заставил тебя дать своей магической лавочке такое неприятное название. И это место лучше всего подходит для того, чтобы встретить приближающееся. «Солвилль» не может спрятать нас, но это укрепленная позиция. Мы можем… принять их, кто бы они ни были… дать им аудиенцию.

Анжелика сидела на диване и листала страницы потрепанного экземпляра «Избранных молитв» Кардека. Среди книг, которые она сняла с полки, были «Одо-магнетические письма» Рейхенбаха, тетрадка со спиральным скреплением с рукописной копией шекспировской пьесы «Троил и Крессида» и «Cunjuro del Tobaco»[7] Гульермо Сенисы-Бендиги.

– Далеко они отсюда? – резко спросила она, не отрывая взгляда от книги. – Откуда они движутся? Из Лос-Анджелеса? Нью-Йорка? Тибета? С Марса?

– Эта… штука… на побережье, – ответил Кути и зябко передернул плечами. – На ю-юге отсюда, и движется она на север. То ли по Файв-фривей, то ли по Пасифик Коаст-хайвей.

Глава 2

Ведь в этот месяц не пускают кровь.

Уильям Шекспир, «Ричард II»[8]

Прикрытые решеткой часы высоко на стене показывали ровно одиннадцать; большинство пациентов уже поплелись вслед за сестрой, державшей в руке зажигалку, к двери во двор, направляясь на пятнадцатиминутный перекур, и доктор Арментроут обрадовался возможности оставить телевизионный холл на попечение медсестры, заступившей на выходные. При первом взгляде на просторную солнечную комнату с традиционными кушетками и приделанными к стенам телевизорами могло показаться, что здесь должно пахнуть мастикой для паркета и мебельной полиролью, на деле же воздух здесь всегда был насыщен тяжелым кухонным духом, в котором сегодня до сих пор ощущались чеснок и подгоревшее масло от лазаньи, подававшейся вчера на ужин.

Он шел по коридору к своему кабинету, а за спиной у него надрывался общий телефон; вероятно, каждый пациент считал, что звонить могут кому угодно, только не ему, и никто, похоже, не собирался снимать трубку. Арментроут точно не собирался; он был чрезвычайно взволнован тем, что сегодня утром не состоялось того ужасного телефонного звонка по домашнему телефону, который будил его каждое утро; стоявший рядом с кроватью телефон прозвонил, как обычно, но на сей раз, к великому счастью, в трубке была только тишина – и, черт возьми, он ни в коем случае не собирался снимать трубку ни с какого звонящего телефона, если не был обязан отвечать по нему. Решительно игнорируя убывающий шум, Арментроут посмотрел сквозь армированное стекло окошка в двери своего кабинета и лишь после этого повернул ключ в верхнем из двух замков, хотя опасность того, что кто-то из пациентов заберется в кабинет, была практически исключена; он, естественно, никого не увидел и, когда повернул ключ во втором замке, а на притолоке загорелась красная лампочка, толкнул дверь – комнатушка, разумеется, оказалась пуста. По выходным интерн, с которым он делил помещение, не приходил, и Арментроут принимал пациентов в одиночку.

Это устраивало его куда больше.

Он пристроил свою внушительную тушу в кресле и взял папку с анамнезом новой пациентки, встреча с которой была у него запланирована в ближайшие пятнадцать минут, – тучной, несмотря на юность, девушкой с неутешительным индексом состояния в двадцать единиц и диагнозом «биполярное аффективное расстройство» и «маниакально-депрессивный психоз». Сегодня ему предстояло дать ей стакан воды с четырьмя миллиграммами желтого порошка бензодиазепина, который мгновенно и полностью растворялся, не имел вкуса и должен был не только успокоить больную и повысить внушаемость, но также заблокировать прохождение нервных импульсов, отвечающих за запоминание, – она не запомнит ничего, что произойдет во время сегодняшнего приема.

«Девчонка! – думал он, рассеянно разминая в шагу своих мешковатых брюк. – Ожирение! Мания! Ну что ж, через несколько дней она вернется домой, совершенно здоровая, и никаких маниакальных проявлений у нее больше не случится, мне же предстоит удовольствие, при котором я добавлю глубины, резкости и по меньшей мере несколько минут к своей жизни. И все будут довольны».

Свободной рукой он отбросил в сторону несколько страховидных рисунков, прикрывавших ряд кнопок быстрого набора на телефонном аппарате. Когда девчонка явится, он поднимет трубку и нажмет кнопку, чтобы телефон зазвонил в конференц-зале, где он оставил старого доброго (и надежного!) Лонг-Джона Бича, который там бормочет ерунду и корчит гримасы, сидя в кресле около телефона, – хотя, возможно, если сегодняшнее отсутствие ужасного пробуждающего звонка было знамением нового времени, волшебным даром нового года, у Арментроута больше не будет необходимости в помощи Лонг-Джона Бича.

Звонок телефона, стоявшего на столе, вырвал доктора из блаженных грез, и на лбу, под валиком седых волос, закрепленных лаком, внезапно выступил холодный пот. Он медленно протянул руку, беззвучно произнося губами: «Нет, нет, только не это», и поднял трубку.

– Доктор Арментроут, – так же медленно сказал он, с трудом набрав воздуха для этих слов.

– Док, – послышался в трубке слабый голос, – это говорит Тейлор Гамильтон. Дежурный сержант управления шерифа округа Сан-Маркос. Я звоню по телефону-автомату из вестибюля черного хода.

От облегчения у Арментроута тут же расслабились окаменевшие скулы, и он, заулыбавшись от вновь нахлынувшего возбуждения, взял авторучку. Несколько лет назад ему удалось наладить среди полицейских, медиков «Скорой помощи» и всевозможных подсобных служащих психиатрической системы по всей Южной Калифорнии выявление «50–51» – таким кодом в полиции обозначали лиц, принудительно задерживаемых на семьдесят два часа по подозрению в психическом расстройстве.

– Тейлор Гамильтон, – повторил Арментроут, записав имя на клейком листочке, и продолжил, стараясь не выдать голосом нетерпения: – Так… У вас что-то новое?

– Дамочка, у которой все именно так, как доктор прописал, – ерническим тоном, но явно нервничая, сообщил Гамильтон. – Головой ручаюсь: окажется, что она сбежала от вас не далее как вчера.

Арментроут уже достал с полки над столом форму сообщения о побеге и даже успел проставить в графе дату: 31-12-94.

– Готов поставить, – продолжал Гамильтон, – тысячу долларов, что она сбежала от вас.

Авторучка Арментроута подскочила над бумагой.

– Это большие деньги, – сказал он с сомнением в голосе. Тысяча долларов! К тому же он терпеть не мог, когда информаторы слишком уж откровенно выказывали свою меркантильность. – Почему вы решили, что она… из моих?

– Так как же еще-то? Она позвонила нынче утром по 911 и заявила, что убила человека на поле, поблизости от пляжа в Лейкадии, полчаса назад, прямо на рассвете проткнула его гарпуном для подводной охоты (нет, вы только представьте себе!), но когда наряд отвез ее на то место, где, по ее словам, она совершила преступление, там не оказалось ни тела, ни стрелы, ни крови; они доложили, что поле заросло цветами и виноградом, по которым определенно никто не ходил по меньшей мере сутки. Она говорила, что убила там короля, которого звали (вы не поверите!) Летающей монахиней. Ну, чистая шиза ведь, правда? Ребята решили, что вся ее история натуральная галлюцинация. Она плакала не переставая, с тех пор как позвонила в 911, из носа у нее все время шла кровь, и она твердила, что какой-то парень ей зубы пересчитал, хотя ни ушибов, ни порезов не показала. И еще (нет, вы только послушайте!), когда ее в первый раз хотели привезти в участок для допроса, патрульная машина не завелась, и им пришлось «прикуривать» от другой, а когда мы с ней говорили уже тут, свет то и дело мигал, и мой слуховой аппарат отключился.

Арментроут задумчиво нахмурился. Электромагнитные возмущения указывали на одно из диссоциативных расстройств – психогенную амнезию, фугу, деперсонализацию. Это были самые «вкусные» болезни из тех, которые он мог лечить… если, конечно, не считать излечения кого-нибудь от самой жизни, что было проблематично с этической точки зрения и в любом случае слишком сильно сказывалось…

Он поспешно отогнал воспоминания об утренних телефонных звонках.

«Но тысяча долларов! Этот Гамильтон просто жадная свинья. Все это затевалось отнюдь не ради денег!»

– Я не… – начал было Арментроут.

«Но ведь она сошла с ума этим утром, – подумал он. – Это вполне могло быть реакцией на то же самое, чем бы оно ни было, что избавило меня от этого невыносимого звонка, который столько раз меня будил. Эти несчастные, страдающие от психозов, часто наделены сверхъестественными психическими способностями, а если у нее расстройство множественной личности, то она должна быть способна воспринимать широкий спектр магических явлений. Если я обследую ее, то, может быть, удастся выяснить, что за чертовщина происходит. Пожалуй, имеет смысл обзвонить всех моих осведомителей и поручить им отслеживать любые случаи помешательства, проявившиеся сегодня утром».

– …вижу причин, которые помешали бы вознаградить вас за нее тысячей долларов, – закончил он фразу, продолжая хмуриться при мысли о сумме. – У вас есть возможность приватно принять ориентировку по факсу?

– Давайте через десять минут, ладно? Я устрою, чтобы около машины никого не было, а как только бумага остынет, замажу дату и сделаю вид, будто нашел ее во вчерашней рассылке.

Арментроут взглянул на часы и снова склонился над бланком ориентировки для полиции.

– Имя и описание?

– Дженис Корделия Пламтри, – продиктовал Гамильтон. – У нее было с собой действующее водительское удостоверение; я его отксерил. Готовы? DOB 9/20/67…

Арментроут принялся аккуратно заполнять ячейки в форме ориентировки на беглых пациентов. Сегодня утром подросток с манией, на бензодиазепине, а вскоре еще и пациентка с множественным расстройством такой силы, что действует и на постоянный, и на переменный ток… у которой, помимо всего прочего, может найтись объяснение тому, что он, по крайней мере сегодня утром, оказался свободен от внимания недовольных призраков и обрывков призраков!

Перед доктором вырисовывалась картина удачного года, несмотря даже на то, что в нем прошло всего одиннадцать часов.

Повесив наконец телефонную трубку, он снова посмотрел на часы. Оставалось пять минут до того времени, когда нужно будет отправить факс, и до времени, назначенного для приема девчонки с биполярным расстройством.

Он покрепче уперся ступнями в пол под креслом, встал, громко закряхтев, подошел к длинной кушетке, которую не было видно сквозь окошко в двери, и убрал оттуда стопку папок и коробку с пластиковыми кубиками «лего». Расчистив место, он не без вожделения подумал о том, как будет проходить лечение девушки. Как он «вспашет почву» и «засеет семена» ее выздоровления. И это будет настоящее лечение, столь же несомненное, как и хирургия, а не унылое, без толку терзающее совесть психотерапевтическое вышивание. Арментроут никогда не видел проку в извлечении на свет старых провинностей и сожалений.

После этого он отпер верхний ящик шкафа для документов и немного выдвинул его. Внутри лежали два предмета… две коробки, оклеенные темно-красным бархатом.

В одной находился видавший виды, но все же полированный «Дерринджер» 45-го калибра, за который он полтора года назад отдал сто тысяч долларов; в два его кургузых ствола можно было зарядить как кольтовские пулевые патроны 45-го, так и дробовые 410-го калибра. Какой-то медиум-спиритуалист отыскал пистолетик на Найнс-стрит в центре Лас-Вегаса еще в 1948 году, и ряд документов позволял почти с уверенностью предположить, что выстрелом из этого оружия был кастрирован проживавший там могущественный французский оккультист; Арментроуту было также известно, что из него в октябре 1992 года, в Делавэре, застрелилась женщина, которая незадолго до этого его купила. Вероятно, от него в разное время пострадали и другие люди. Считалось также, и вроде бы не без оснований, что этот пистолетик мог стрелять сквозь магическую защиту, отклоняющую пули обычного оружия: оккультист-француз был окружен множеством всевозможных защит, но изувечил его выстрелом не кто иной, как его жена, мать его детей, которая, следовательно, сама находилась внутри этой защиты и могла ранить его, – таким образом, пистолет перенял ее «особое положение» и теперь определенно мог стрелять сверхъестественным эквивалентом тефлоновых пуль.

Арментроут никогда не стрелял из него и точно знал, что он не потребуется при общении с юной девушкой, страдающей биполярным расстройством.

А вот вторую бархатную коробочку он вынул из ящика.

И осторожно перенес на кофейный столик. В коробке лежали двадцать карт Таро из колоды, нарисованной в Марселе в 1933 году. В 1990 году Арментроут заплатил за них сан-францисскому букинисту четыреста тысяч долларов. Двадцать карт – это менее трети колоды, и в этой трети отсутствовали такие могущественные карты, как Смерть и Башня… Зато она принадлежала к невероятно редкой Ломбардской нулевой колоде, которую нарисовали художники из уже распущенной тайной гильдии, прошедшие болезненную инициацию, и изображения на этих картах почти невыносимо пробуждали в сознании изначальные юнговские архетипы.

Содержимое этой коробки он использовал много раз – приводил в чувство кататоников, просто подержав перед их остекленевшими глазами карту Справедливость, восстанавливал рассудок недифференцированных шизофреников, показывая им Луну, пресекал острые пограничные расстройства, лишь взмахнув Повешенным, а несколько раз индуцировал настоящую гебефреническую шизофрению у пациентов с простым неврозом при помощи Дурака.

Для сегодняшней девицы с биполярным расстройством он для начала попробует Умеренность – крылатую деву, переливающую воду из одного кувшина в другой.

А сам он постарается на карты – все равно какие – не смотреть. Приобретя колоду, он заставил себя внимательно изучить изображение на каждой – переживая все глубинные взрывы, которые они, казалось, производили в его сознании, стискивая кулаки, когда чуждые образы взмывали на его сознательный уровень, словно взлетающие над водой глубоководные чудовища.

Какими бы ни были прочие результаты этого опыта, после него идентичность личности Арментроута убавилась, и поэтому ему не грозила опасность привлечь внимание своего… да любого призрака Среднего Запада… Но локально он тогда представлял собой шумный водоворот в потоке психоэнергии, и следующие три дня его телефон звонил в любое время, и в трубку громко кричали призраки Южной Калифорнии, а через несколько недель он заметил, что его волосы стали совершенно седыми.

«И сейчас, – подумал он, взяв форму ориентировки о побеге и повернув кресло к факсу, – мания этой девочки-подростка, как прядь непослушных волос под расческой, примнется давлением изображения на карте, и я отрежу от нее этот кусочек… и проглочу его сам».

Она уже стояла перед дверью; он снял телефонную трубку, нажал кнопку мгновенного вызова и тяжело поднялся, чтобы впустить девушку в кабинет.

В районе Лонг-Бич, в многоквартирном доме, который жильцы издавна именовали «Солвиллем», у Анжелики Салливан выдалось хлопотное утро: ей хотелось позаботиться о Кути, но выяснилось, что на ее время претендуют и другие.

В прошлом году она повесила над дверью офиса управляющего домом вывеску – поневоле, так как название для своего бизнеса выбирала не она…

«TESTÍCULOS DEL LEÓN – BOTÁNICA Y CONSULTORIO»[9]

И похоже, каждый клиент, когда-либо приходивший сюда за консультацией, сегодня счел нужным пришкандыбать лично или по крайней мере позвонить по телефону; по большей части это были латиносы и чернокожие – посудомойки, горничные из мотелей и садовники, у которых был перерыв на ланч, или закончился рабочий день, или вовсе не было работы, и почти все они сбивчиво благодарили за то, что нынче, приблизительно на рассвете, избавились от разнообразных хворей, из-за которых когда-то впервые обращались к Анжелике за помощью. Большинство упомянуло о том, что их разбудило землетрясение, хотя в новостях по радио, которое включила Анжелика, о нем не упомянули ни разу.

Многие из посетителей считали, что это избавление следует оформить благодарственным обрядом, и поэтому Анжелика, призвав на помощь Кути, Пита и Джоанну, изо всех сил старалась соблюсти этикет. Выступая в роли curandera[10], она заваривала в чайниках мятный чай, разливала его во всевозможные сосуды и подавала повсюду, где только можно было пристроиться с напитком, а Джоанна даже раскопала несколько старых кофейных чашек своего покойного мужа, все еще окрашенных в красный цвет от коричного чая, который предпочитал Сол Шэдроу; как maja[11] Анжелика зажгла все veladores, свечи в стеклянных стаканах с наклеенными снаружи образами святых, в качестве костоправа, обливаясь потом, разминала обновленные безболезненные спины и плечевые суставы; в это время на стоянке шесть человек в одних трусах забрались в детский надувной бассейн, который Кути наполнил из шланга водой, разболтал в нем меда и набросал бананов, чтобы провести ритуал омовения от невзгод.

Исцеления от импотенции, запоров, наркомании и любых других болезней, похоже, были дарованы оптом с восходом солнца, и, несмотря на неоднократные заверения Анжелики в том, что она здесь совершенно ни при чем, стол в кабинете Пита был теперь завален монетами; какая бы сумма ни насчитывалась в этой куче денег, она делилась на сорок девять, ибо сорок девять центов – единственная цена, которую мир духов разрешил Анжелике взимать за свои магические услуги.

Но некоторые из ее клиентов (например, тот, кто первым позвонил с утра Питу) были недовольны, обнаружив, что духи их покойных родственников исчезли из железных емкостей – тормозных барабанов грузовиков, хибати, голландских печей, – в которых обретались с тех самых пор, как Анжелика собрала и заточила их, одного за другим, на протяжении последних двух с половиной лет; конфеты, оставленные для этих духов минувшей ночью, определенно никто не трогал, а окрашенные петушиной кровью китайские колокольчики, подвешенные к этим обиталищам, сегодня не зазвонили. Анжелика смогла лишь сказать этим людям, что их родственники, судя по всему, наконец-то свыклись с мыслью о переходе на небеса. Это объяснение оказалось убедительным.

Других, у кого обнаружились сходные проблемы, было не так легко успокоить. Издалека, ни более ни менее как из Альбукерке, позвонили в панике местные santeros[12], чтобы спросить, не заметила ли Анжелика, что ее камни ориша потеряли свою ashe, жизненную силу, а она смогла лишь с недоумением подтвердить это и рассказать, что у нее самой вдобавок ко всему исчезла цементная фигура Элегуа, стоявшая около входной двери, а когда солнечные тени на кухне доползли до крайней границы на вытоптанном желтом линолеуме и начали отступать назад, до Анжелики дошли первые вести о бандитской войне в переулках Лос-Анджелеса и Санта-Аны, о стычках, начавшихся из-за того, что сегодня куда-то подевались palo gangas, которые служили сверхъестественными телохранителями торговцев героином и крэком.

– Они тоже были призраками? – поинтересовался Пит. Он внес в кухню кастрюлю, полную мелких монет, и услышал, как Анжелика отвечала на последнее такое сообщение.

– Gangas? – Анжелика в сотый раз повесила трубку и отбросила со лба влажные от пота выбившиеся пряди черных волос. – Конечно. Paleros[13] помещают фрагменты человеческих останков в котел, и дух становится их рабом на все то время, что они держат его под контролем. То создание, что донимало нас в девяносто втором году, было как раз одним из них. Помнишь, оно все время хохотало и болтало по-испански в рифму?…

– Как же, парусиновая сумка, набитая волосами, – кивнул Пит, – с приколотой наверху бейсболкой «Райдерс». – Он с усилием поднял кастрюлю и высыпал ее содержимое в железную бочку, которую приволок всего час назад, но она уже на треть заполнилась мелочью. – Буду рад, когда такие штуки запретят.

Кухня и офис, а теперь еще и автостоянка пахли мятой, и пивом, и потом, и горящим свечным воском, но сквозь все это пробивался запах подгоревшего кофе. Анжелика принюхалась, с сомнением наклонила голову и открыла было рот, чтобы что-то сказать, но тут в кухню ворвалась седовласая матрона, благоговейно несшая на ладони четвертак, два десятицентовика и четыре пенни.

– Gracias, сеньора Суливан, – сказала старуха, протягивая монеты Анжелике.

Анжелика уже не помнила, за какую помощь благодарит ее эта женщина – то ли за изгнание призраков, то ли за исцеление от кишечного недомогания, то ли за счастливое избавление от постоянных ночных кошмаров.

– Нет, – сказала Анжелика. – Я не…

Но вслед за старухой уже ввалился мужчина в комбинезоне механика.

– Миссис Салливан, – сказал он, отдуваясь, – ваши amuletos подействовали – моя дочь больше не видит в доме дьяволов. Как раз на этой неделе на работе подошла моя очередь на cundida, и я могу заплатить вам двести долларов…

Анжелика качнула головой и протестующе выставила руки. Она знала, что такое cundida – то же самое, что «черная касса», когда несколько сослуживцев в каждую зарплату откладывают некоторую сумму, в результате чего получается довольно приличный фонд, который по очереди достается каждому из участников; в кругах новых иммигрантов из Латинской Америки, не представляющих себе, что такое банки и для чего нужно открывать там счета, cundidas были наилучшим способом накопить.

– Я не сделала ровным счетом ничего, – объявила она, повысив голос. – И не платите мне за свое счастье – цену за него уже заплатил кто-то другой.

«И кем же мог быть этот кто-то другой?» – добавила она про себя.

– Но я должен заплатить, – тихо возразил мужчина.

Воинственно вздернутые плечи Анжелики опустились.

– Ладно, – сказала она, выдохнув. – Если мне доведется встретиться с вашим благодетелем, я передам ему то, что получила от вас. Но вы дадите мне ровно сорок девять центов, не больше и не меньше.

В 1993 году, на рождественской неделе, Анжелика наконец-то – в возрасте тридцати пяти лет – полетела в Мехико, где взяла напрокат автомобиль и проехала больше сотни миль на юг, до городка под названием Сьюдад-Мендоса. В беднейшей его части, именуемой Колония-Либерасьон, до сих пор жили ее родственники по одному из дедов; представившись местным старейшинам и погостив на Рождество у кого-то из дальней родни, она получила указание, как найти дом старика по имени Эстебан Сандоваль, который, как ее уверили, являлся самым могущественным mago к югу от Матамороса. В обмен на прокатный автомобиль и голографическое изображение птички, которое Анжелика вырезала из одной из своих банковских карточек, Сандоваль согласился помочь ей дополнить и упорядочить знания и подтвердить ее соответствие той специальности, которая ее выбрала годом ранее.

Сандоваль три месяца наставлял ее в практической части старинной народной магии, сохранившейся как santeria,brujeria и curanderismo, а в ночь перед тем, как посадить на автобус, в котором она должна была преодолеть первый этап далекого обратного пути к своей новой – американской – семье, он призвал несколько оришей, невидимых существ, являющихся чем-то большим, чем призраки, и меньшим, чем боги, и передал ей от них ее ita, правила, которыми ей отныне и впредь предстояло руководствоваться при занятиях магией. В число этих обязательных положений входило не слишком приличное название, которое она должна была дать своей лавке, и ограничение любых гонораров суммой в сорок девять центов.

Именно столько Пит Салливан взял у каждого из двоих клиентов и, пройдя через кухню, бросил монеты в бочку с мелочью.

Кути теперь стоял в проеме открытой двери в кухню на фоне красочно одетых клиентов Анжелики, которые отплясывали под пальмами, на чьих стволах тоже плясали солнечные лучи, пробивавшиеся сквозь кроны; его глаза были широко раскрыты, а на руке, прижатой к боку, виднелась свежая кровь.

– Мама, папа, – сказал он, – они уже совсем рядом – квартал или два.

Пит вытолкал старуху и механика из кухни в забитый людьми кабинет управляющего и, повернувшись к Кути и Анжелике, поднял полу не заправленной в брюки рубашки и показал им черную обрезиненную рукоять пистолета 45-го калибра, торчавшую из-за пояса.

Оружие – Анжелика знала – было заряжено патронами «Эльдорадо старфайер» с экспансивными пулями, которые она окунула в omiero, настой мяты и олеандра, а Пит тщательно выгравировал на нержавеющей стали дульного среза микроскопическими буквами надпись «Л. А. мы дым ал».

– Возьми его, Анжелика, – сказал он напряженным голосом. – Вряд ли я нынче утром смогу даже удержать его: сегодня руки полностью принадлежат Гудини.

Анжелика шагнула вперед, вытянула пистолет из-за ремня Пита и убедилась в том, что он заряжен и поставлен на предохранитель. Потом она сунула его за пояс своих джинсов и прикрыла блузкой.

Кути кивнул:

– Мы примем их любезно, но не будем забывать об осторожности.

Из-за открытой кухонной двери Анжелика услышала приближающийся с улицы нестройный рокот, как будто толпа неумелых барабанщиков вразнобой колотила во множество ритуальных барабанов bata, и получалось это у них так плохо, что ориши наверняка с негодованием отвергли бы эту, с позволения сказать, музыку; выйдя наружу, она решительно прошла на залитую солнцем подъездную дорожку и увидела, как большой угловатый ярко-красный пикап повернул с улицы и медленно, дергаясь, пополз по пологому склону туда, где она остановилась. Боковым зрением она увидела, что слева от нее уже стоял Кути, а справа – Пит, и взяла их за руки.

Красный грузовичок, гремя и подпрыгивая, остановился, не доехав до них пары ярдов. Он был покрыт пылью и испещрен потеками, но все это не скрывало красной окраски, и Анжелика заметила, что на расстоянии примерно фута машину окружает аура, мерцающая, как слой нагретого воздуха, и что сквозь нее листья рожкового дерева, растущего по другую сторону дорожки, показались серыми.

Что-то лязгнуло, водительская дверь со скрипом отворилась, и на тротуар спрыгнул поджарый мужчина – по виду сверстник Пита; Анжелика решила, что его потертая обувь и джинсы лишь на первый взгляд кажутся повседневными, а на худощавом загорелом лице, насколько можно было разглядеть сквозь пышные неухоженные усы цвета табака с пеплом, застыло напряженное и настороженное выражение.

– В чем мы видим проблемы? – нараспев произнес он, и, по крайней мере, в его голосе и во взгляде прищуренных карих глаз угадывался юмор.

Медленно открылась пассажирская дверь, и на поросшую травой обочину подъездной дорожки сошла беременная женщина, одетая в измятый белый льняной сарафан. Она тоже выглядела измученной; ее белокурые волосы были собраны на затылке в простой непритязательный «конский хвост», но Анжелика подумала, что даже сейчас эта женщина прекраснее всех, кого ей приходилось когда-либо видеть.

– Проблемы у нас могут быть только те, – ровным голосом ответил Пит, – которые вы привезли с собой. Кто вы такие?

– Верно подмечено, – заметил усатый и спокойно кивнул. – Насчет того, что мы привезли с собой. Прошу прощения, я Архимедес Мавранос, а эта леди – Диана Крейн. – Он посмотрел мимо Анжелики и вскинул бровь. – И, конечно же, просим прощения за то, что нарушили ваше веселье.

Анжелика оглянулась и поняла, что большинству посторонних толпа, собравшаяся на их стоянке, должна была показаться по меньшей мере странной: коленопреклоненные старухи, возносящие благодарственные молитвы, мужчины и женщины, делающие вид, будто плавают, или вышагивающие гусиным шагом, или размахивавшие наподобие регулировщика на перекрестке руками и всячески сгибавшие избавленные от боли конечности, и эти шестеро совершенно голых мужчин, собравшихся у маленького надувного бассейна…

– Мы всего лишь смиренно ищем, – продолжил Мавранос, сделавшись совершенно серьезным, – мужчину с незаживающей раной в боку.

Выдержав короткую паузу, Кути выпустил руку Анжелики и поднял окровавленную ладонь, а потом, медленно, как будто решив сдаться полицейскому и показывая тому имеющееся оружие, задрал рубашку и продемонстрировал пропитанную кровью повязку.

– Ребенок! – воскликнул Мавранос и бросил уничтожающий взгляд на Пита. Он пристально вгляделся в Кути и шагнул вперед. Анжелика уронила правую руку на выпиравшую из-под блузки рукоять пистолета, но пришелец опустился перед Кути на колени и взял левую руку подростка мозолистой загорелой ладонью.

– Ты перекрутил часовой ремешок, как ленту Мебиуса? – мягко сказал он. – Тебе это больше не поможет, сынок. Делая это теперь, ты всего лишь закрываешь себя от себя же. – Произнося эту фразу, он успел расстегнуть ремешок и положил часы в карман рубашки Кути. – Если ты понимаешь, о чем я. О, да у тебя и ремень так же перекручен. Это исправляй-ка сам. Боже мой, мальчик, – с этими словами он, тряхнув головой, легко поднялся на ноги, – обе ноги и левая рука! Ты, наверно, чувствуешь себя слабым, как новорожденный котенок.

Кути, похоже, растерялся, словно по ошибке зашел в женскую уборную. Он поспешно выдернул ремень из брюк, расправил сделанный виток и снова заправил его в шлевки. Потом он указал на машину и угрюмо спросил:

– Почему ваша тачка цвета крови?

Беременная женщина, так и стоявшая возле двери, закрыла глаза, а Мавранос скрестил руки на груди и несколько раз кивнул.

– Понятно, заходим издалека. Ты, значит, выбираешь легкий путь, а мне остается ползти по уши в грязи, так, что ли? О нет, мальчик, это был не тот вопрос!

Он повернулся и направился к так и оставшейся открытой водительской двери, и Анжелика понадеялась было, что эти двое (и все то, что они привезли в машине) сейчас укатятся прочь, но Мавранос лишь наклонился и извлек баночку пива «Курз», из которой, судя по тому, как он держал ее в руке, неторопливо возвращаясь обратно, уже успел отпить половину.

Сделав глоток, он снова заговорил:

– Но раз уж ты спросил… Эта леди и ее подруга выкрасили машину в красный цвет в Великую среду 1990 года в Лас-Вегасе, чтобы обмануть полицию (как кровь агнцев на дверях в Египте, верно?), и с тех пор машина с-понтом-анно становится красной каждый год на Святую неделю. А вообще-то она синяя.

– Но ведь сейчас не Святая неделя, – возразил Пит, – а Новый год.

– О, поверьте, эта несуразность не ускользнула от моего внимания, – ответил Мавранос. Он снова посмотрел на Кути и нахмурился: – А ведь ты пару лет назад был уличным попрошайкой в Лос-Анджелесе, да? С чернокожим стариком и собакой. Разве не тебе я дал пять долларов?

Глаза Кути широко раскрылись, а потом сузились в слабой, смущенной улыбке.

– А ведь верно. И машина была синей.

– Именно, – согласился Мавранос. – И помню, я еще тогда увидел, что на твоей голове должна быть корона. Можно было догадаться, что сегодня мы отыщем именно тебя. – Он нагнулся, поставил банку на асфальт, выпрямился, смачно плюнул в раскрытую ладонь и сильно стукнул по плевку кулаком; брызги полетели в сторону кухни, и он впервые посмотрел на чудной старый дом.

Его взгляд остановился на вывеске над дверью.

– А ведь я, – негромко сказал он, – несколько лет назад встрял в историю, связанную с тестикулами Леона.

Анжелика, несмотря на все свое напряжение, тоже смутилась.

– Льва, – поправила она. – Всем consultorios дают названия, связанные со смелыми животными: отвага леопарда и тому подобное. Это… традиция.

Мавранос перевел взгляд на нее, его глаза сверкнули было, но тут же обрели свой обычный насмешливый прищур.

– Что поделать, мэм, мы, куда ни глянь, попадаем в паутину традиций. Так вот, случайная… траектория моей слюны указала на ваш дом. Вы дадите моей компании позволение войти внутрь?

Анжелика вдруг осознала, что в старом красном грузовичке находится кто-то еще, кто-то, занимающий центральное положение во всей этой истории (больной, или раненый, или даже мертвый), и тут же ей очень захотелось, чтобы никто из этих пришельцев не попал внутрь «Солвилля». Судя по всему, они не могут это сделать без прямого позволения… и она открыла было рот, чтобы отказать…

Но Кути заговорил раньше.

– Я господин этого дома, – сказал подросток. – И я даю вашей компании позволение войти.

Анжелика резко повернулась к Кути; она почувствовала, что ее щеки краснеют.

– Кути, что ты… – Тут она осеклась и молча, удрученно выдохнула.

Лицо Кути под лохматой шапкой черных волос сделалось худощавее и взрослее, но извиняющаяся улыбка, адресованная ей, была теплой, полной сыновней любви и детской печали.

Мавранос жестко ухмыльнулся.

– Мэм, что вы собирались мне сказать, я знал заранее, – пророкотал он. – Ну, ладно… К мальчику уже вернулись силы, и он, наверно, сможет помочь мне и этому джентльмену с переноской. – Он поднял с мостовой банку, допил пиво и бросил пустую банку в траву. Потом тихо, пожалуй, обращаясь к самому себе, сказал: – Но почему мальчик не мог спросить меня, чья это машина?

И снова Анжелика открыла рот, чтобы что-то сказать, но Мавранос жестом попросил ее помолчать.

– Спорное положение и риторический вопрос, – сказал он. – Но, полагаю, так всегда бывает.

– По крайней мере, дайте мне сорок девять центов, – сказала Анжелика.

«Если эти люди заплатят мне и, таким образом, станут моими клиентами, – думала она, – нас могут защитить ориши, если, конечно, здесь остались хоть какие-нибудь ориши и если после всего, что случилось сегодня, мое ita хоть что-нибудь значит».

Мавранос сонно улыбнулся и вытащил из кармана горстку мелочи.

– Смотрите-ка, – сказал он, – точно, – и бросил четвертак, два десятицентовика и четыре пенни в ее дрожащую протянутую руку. Потом посмотрел мимо Анжелики на Кути и Пита: – Не поможете, парни? Дайте-ка я открою заднюю дверь.

Он тяжелой походкой побрел вдоль машины, побрякивая ключами в кармане джинсовой куртки, а Кути и Пит тревожно переглянулись и направились за ним.

Книга первая

Добраться до лодок

Это видение мелькнуло перед ним и пропало, словно исчез след горячего дыхания с потускневшего зеркала, стоявшего за нею, в резной раме из черного дерева, изображавшей целый лазарет убогих черных купидонов (иные были без голов, и все калеки), предлагавших черные корзины с обгорелыми фруктами каким-то черным божествам женского пола…

Чарльз Диккенс, «Повесть о двух городах»[14]

Троил: Не волнуйся, я сдержусь.

Во всяком случае, хочу сдержаться.

Уильям Шекспир, «Троил и Крессида» [15]

Глава 3

– Словом, – сказал Сидни, – время теперь такое отчаянное, что приходится играть в азартные игры и ставить отчаянные ставки. Пускай доктор играет наверняка, а я буду играть на проигрыш.

Чарльз Диккенс, «Повесть о двух городах»

В конце концов Дженис Корделия Пламтри очутилась в кресле, стоявшем в телевизионном фойе.

Ей случалось навещать людей в больницах, где линии на линолеумном полу вели куда-то – «Идите по желтой линии, и попадете в акушерское отделение», ну или куда-то еще, – но черные линии на сером линолеуме медицинского центра «Роузкранс» водили вокруг по большой неровной петле, в которой зияли удручающие прогалы на перекрестках коридоров. Может быть, здесь суть была в том, чтобы можно было самостоятельно выбрать место назначения – телевизионное фойе, пост дежурного медика или твоя «комната» с двумя незаправленными кроватями, без ванны и даже умывальника и с незапирающейся дверью.

В коридорах и фойе имелись окна из армированного стекла, но из них были видны только огороженные дворики, покрытые в это предвечернее время густой тенью и совершенно пустые, если не считать легких столиков и мусорных контейнеров с куполообразными крышками и распашными дверями; туда по большей части было невозможно попасть.

Висевшие по стенам блеклые репродукции акварельных изображений цветов были забраны плексигласом, а не обычным бьющимся стеклом. Она не могла припомнить, каким образом выяснила это, вроде бы она ни разу не прикасалась ни к одной из этих картинок за… девять дней – столько времени она уже провела здесь.

– Думаю, что он похож на вас, – продолжал доктор Арментроут. Тучный седовласый психиатр подтащил свое кресло к тому, в которое рухнула она, когда все же сошла с петли, прочерченной на полу, и ввалилась в телевизионное фойе. Он говорил с ней уже минуту или две, но она смотрела мимо него.

За спиной Арментроута, в подвешенном к стене (выше человеческого роста) прикрытом прозрачным плексигласовым щитом телевизоре Хамфри Богарт, сверкая зубами, безжалостным тоном говорил толстяку: «Нам не обойтись без козла отпущения». Цвета на экране не было, и все персонажи – и Толстяк, и Богарт, и Джоэл Кэйро, и «стрелок» – были черно-белыми, как воспоминания о ком-то.

Пламтри пошевелилась в кресле, обитом клеенкой, и плотнее закутала колени джинсовой курткой, но не отводила глаз от экрана. Убийство, судя по всему, уже свершилось, и козел отпущения должен был смениться.

– Ну что еще? – спросила она и рассеянно добавила: – Кто похож на меня?

– Кокрен, тот мужчина, которого доставили из норуолкской больницы, – сказал Арментроут. – Его жена погибла в минувшее воскресенье, в первый день Нового года, – на рассвете завернулась в простыню, обмотала голову плющом и выбежала прямо под машины на 280-м шоссе, в округе Сан-Матео. – Пламтри не повернула головы и не сказала ни слова, и доктор продолжил после короткой паузы: – Она была беременна, и плод тоже погиб; как вы думаете, это важно? На прошлой неделе он отвез прах в ее родовое поместье, во Францию. Судя по всему, у него там случился острый приступ паранойи, а потом еще раз, когда он сошел с самолета уже в Лос-Анджелесе.

– Вот-вот-вот! – сказала Пламтри.

– Что случилось тем воскресным утром? – спросил психиатр таким непринужденным тоном, будто задавал ей этот вопрос по меньшей мере ежедневно.

– Жена этого парня бросилась под автобус, – резким тоном бросила Пламтри, – сами же сказали. Кокошка.

– Как вы меня назвали, Дженис? – осведомился доктор, чуть повысив голос.

– Да не вас, а его. Разве вы сами не так его назвали?

– Кокрен.

Арментроут пошевелился, клеенчатое сиденье его кресла громко скрипнуло, и Пламтри ухмыльнулась, не отрывая взгляда от экрана.

– Кокрен, – громко повторил Арментроут. – А почему вы сказали, что это был автобус? Ведь я не говорил, какая ее сбила машина. Почему же вы решили, что это был автобус?

Телеэкран померк было, но тут же вспыхнул снова.

Показывали фильм с Хамфри Богартом; по-видимому, «Мальтийский сокол» – Пламтри узнала Элайшу Кука, Мэри Астор и Сидни Гринстрита. Она удивилась тому, что фильм шел в цвете, но быстро сообразила, что теперь чуть ли не все старые кинофильмы раскрасили. Она не могла вспомнить, сколько времени просидела тут, глядя на экран, и растерялась, когда, посмотрев в сторону, увидела в соседнем кресле доктора Арментроута. Распрямила согнутые ноги и вытянула их вперед – так, чтобы пятки тапок упирались в пол, а носки торчали вертикально вверх.

– Так, что вы говорили, доктор? – бодро спросила Пламтри. Не в последнюю очередь для того, чтобы оттянуть продолжение разговора; она вынула из кармана рубашки пластиковый флакон листерина, отвинтила крышку и сделала глоток.

На высоко подвешенном экране Богарт соглашался на предложение Питера Лорре сдать героиню Мэри Астор полиции. «В конце концов, – сказал Богарт, – это же она убила его». Потом он промямлил что-то насчет миль и лучника. «Неужели жертву убили издалека стрелой? Разве она находилась так далеко, что ее нельзя было достать копьем?»

Но Пламтри уже видела этот фильм, и действие должно было развиваться совсем не так: они ведь решили повесить всех собак на героя Элайши Кука. Наверно, по телевизору показывали другую версию, какой-нибудь режиссерский перемонтаж.

Пламтри посмотрела по сторонам (куда бы сплюнуть), ничего не нашла и неохотно проглотила полоскание.

– Извините, я отвлеклась, – сказала она Арментроуту. Посмотрела еще раз на экран и добавила: – Я люблю фильмы с Богартом, а вы?

Арментроут нахмурился в явном замешательстве.

– Но почему же вы сказали об автобусе?

– «Не спрашивайте – почему», – весело ответила Пламтри, процитировав недавний рекламный слоган «Будвайзера».

Все персонажи фильма всполошились, услышав стук в дверь. Пламтри вспомнила, что действие происходит в Сан-Франциско, – стук в дверь мог означать что угодно. Она вскинула палец, призывая к молчанию, и уставилась на экран.

Раскрашенный Богарт поднялся и открыл дверь – в коридоре стояла Мэри Астор, игравшая, по-видимому, собственную сестру-двойняшку. Нет, сегодня определенно показывали какую-то необычную версию фильма. Впрочем, не исключено, что она хорошо известна: возможно, альтернативные версии имеются у самых разных фильмов. У двойняшки Мэри Астор, остановившейся в дверях, на голове была капитанская фуражка, бушлат был испещрен пятнами засохшей крови, на бледном лице застыло напряженное выражение – по всем признакам, она была мертва, но она открыла рот и бесполым монотонным голосом произнесла: «Прошу прощения. Мадам позабыла, что мы договорились нынче вечером играть вместе».

Богарт на мгновение застыл, но тут же повернулся и взял двумя руками газетный сверток, лежавший на столе, похожем на алтарь; Гринстрит и Лорре ничего не сказали, когда Богарт вручил его мертвой Мэри Астор: они явно не хотели оставлять отрезанную голову убитого короля у себя. Живая Мэри Астор сидела на диване и остановившимся взглядом созерцала своего мертвого двойника, застывшего в дверях.

Новые наручные часы Пламтри бибикнули три раза. Она даже не взглянула на них.

Арментроут усмехнулся:

– Дженис, вы обзавелись пейджером?

Пламтри повернулась к нему и улыбнулась.

– Это мой zeitgeber, – сказала она. – Его дал мне доктор Мьюр. Zeitgeber в переводе с немецкого означает «податель времени». Доктор Мьюр считает, что…

– Он не доктор, а всего лишь интерн. И ваш лечащий врач не он, а я. – Доктор Арментроут резко наклонился вперед и посмотрел на ноги Пламтри. – Скажите-ка, Дженис, это Мьюр привязал зеркало к вашему колену? – Его добродушного настроения как не бывало. – Это для того, чтобы он мог заглядывать вам под юбку?

Пламтри немного задержалась с ответом, и изображение в телевизоре задрожало, но уже в следующий миг она укоризненно улыбнулась ему.

– Конечно, нет, какая глупость! – Она наклонилась и размотала пластиковую ленту, которой к колену был привязан двухдюймовый металлический диск. – Утром у меня была дюжина таких; наверно, я просто забыла отцепить это. Они нужны для… – Она умолкла на секунду, а потом горделиво произнесла: – …для инфракрасной системы анализа движения. Доктор Мьюр посадил меня перед компьютером и велел выполнить тест, и, пока я занималась этим, компьютер измерял… сколько я двигаюсь. У меня были движения даже по пятьдесят миллиметров за секунду! Докт… мистер Мьюр полагает, что у меня разлажены циркадные ритмы. Zeitgeber настроен так, чтобы подавать сигналы каждые пятнадцать минут и таким образом поддерживать у меня… чувство времени. Когда «сейчас».

Арментроут откинулся в кресле.

– Когда «сейчас», – повторил он и через несколько секунд указал на телевизор. – Вы за разговором пропустите ваш фильм с Богартом.

– Все равно он уже кончается, – ответила она.

Он открыл было рот, но передумал и сказал явно не то, что собирался:

– Но, Дженис, ведь у вас и так есть разные zeitgeber. Я заметил, что вы берете с собой в кровать первую страницу газеты, так что наутро знаете, какой наступил день, и редко говорите «привет» или что-то в этом роде, не взглянув на часы или в блокнотик, который носите в своей сумке.

Ее часы снова запищали, и телевизионный экран потемнел.

Пламтри напряженно выпрямилась; ее часы почему-то производили шум – она чувствовала вибрацию на запястье. Она не прикасалась к ним и не смотрела на них. Возможно, им полагалось производить шум. Нужно будет проследить.

Доктор Арментроут все так же сидел рядом и испытующе разглядывал ее.

– Итак, – сказал он, – чувствуете ли вы какой-нибудь прогресс после двух лет лечения?

У нее похолодело в животе, но, глубоко вздохнув и быстро поморгав, она удержала наворачивавшиеся на глаза слезы. «Все в порядке, – сказала она себе. – Это все равно что повторно пережить похороны тети Кейт».

– Кажется, да, – невозмутимо ответила она.

– Дженис, я обманул вас, – сказал на это Арментроут. – Вы находитесь здесь всего девять дней. Но ведь вы поверили мне, да?

– Мне послышалось, что вы сказали «длительного», – прошептала она. Ее часы продолжали пищать. Доктор ничего не говорил по этому поводу. Может быть, сегодня всем пациентам раздали эти дурацкие пищащие часы – как часть терапии по выправлению мозгов. Чтоза чушь!

В конце концов Арментроут перевел взгляд с лица Пламтри куда-то за ее плечо.

– А вот и мистер Кокрен, – сказал он и, деловито поднявшись на ноги, расправил полы своего длинного белого халата. – Как раз вовремя, для того чтобы провести групповое занятие по самооценке. Возможно, он расскажет нам что-нибудь забавное о своем пребывании во Франции. – И спросил, не опуская взгляда: – Дженис, вам доводилось бывать во Франции?

Она пожала плечами.

– Не удивлюсь, если да.

Она повернулась в кресле и, прищурившись, взглянула на мужчину, стоявшего рядом с доктором Мьюром возле сестринского поста. Ей показалось, что новый пациент немного похож на Богарта, донельзя утомленного Богарта: рослый, но заметно сутулящийся, неловкий, встревоженный на вид, с темными волосами, небрежно зачесанными назад так, что вдоль пробора торчали вихры.

Она улыбнулась, и телевизор снова включился, и она задумалась о том, кем может быть незнакомец, стоящий около сестринского поста. Ожидали ли психиатры нового пациента? Останется ли он здесь?

– Не удивлюсь, – сказала она, смутно сознавая, что повторила слова, которые кто-то произнес здесь совсем недавно.

– Костыль? – произнес доктор Арментроут.

Кокрен опустился в кресло и, моргая, смотрел на доктора, который подсел к столу и листал бумаги в папке сопроводительных документов, доставленных вместе с Кокреном из Норуолкской психиатрической больницы.

Сначала Кокрен отправился вместе с ним якобы в зал для собеседований, который оказался попросту каким-то подсобным помещением, где громоздились один на другом множество пластмассовых стульев, стояла классная доска и огромная устаревшая микроволновая печь, а за столом сидел один из пациентов, лысый, круглолицый однорукий пожилой человек, который, когда Арментроут попросил его уйти, начал ухмыляться и цитировать куски из Безумного чаепития «Алисы в Стране чудес», так что доктор сдался и увел Кокрена по коридору к своему запертому кабинету.

Теперь же Арментроут вздернул кустистые брови и постучал пальцем по стопке бумаг:

– Почему здесь написано «Костыль»?

– О, это прозвище, – ответил Кокрен. – Еще с тех пор, как я ребенком сломал ногу.

– Значит, у вас одна нога короче другой?…

– Нет, доктор. – Арментроут не сводил с него глаз, и Кокрен беспомощно продолжил: – Э-э… я просто прихрамываю немного в плохую погоду.

– Значит, прихрамываете в плохую погоду… – Арментроут перевернул листок. – В воскресенье на Вигнс-стрит вас, похоже, хромота не донимала. Разбив витрину в винном магазине, вы помчались прочь, как олимпийский чемпион, и полицейским пришлось потрудиться, чтобы поймать вас. – Он вновь посмотрел на Кокрена и улыбнулся. – Наверно, погода тогда была хорошей.

Кокрен умудрился изобразить слабую улыбку:

– В ментальном смысле – плохой. Я подумал, что увидел человека в винном магазине.

– Наверно, так оно и было.

– Я имею в виду – определенного человека, которого уже встречал в Париже. Всего за пару дней до этого. Его звали Мондар… если только мне все это не померещилось – встреча с ним и все прочее. И он превратился в быка, то есть у него голова стала бычьей, как у минотавра. Я отразил все в этих записках и рассказал доктору в «Метрополитен». И я подумал, что эта женщина-полицейский, – он невесело усмехнулся, – хочет убить меня, разорвать на куски и отдать ему мою голову. – Он тяжело вздохнул. – Как она?

– Вы выбили ей два зуба. Следовательно, ативан и галоперидол… я вам отменю, если вы будете хорошо себя вести.

– Скажу честно, доктор, я не знаю, смогу ли хорошо себя вести. В воскресенье на Вигнс-стрит я совершенно не намеревался впадать в безумие.

– Итак, в промежутке между рейсами вы покинули аэропорт. Ведь вы же планировали пересесть на рейс в Сан-Франциско, верно? А сами выбросили все свои документы.

– М-м… тогда это показалось мне очень важным. Полагаю, я решил, что он может найти меня… что он нашел меня в том винном магазине.

Арментроут кивнул:

– И вы, значит, уже видели этого человека.

– Да, во Франции. В Париже. В пятницу.

– Нет, я имел в виду… да где же это? – Доктор отлистал назад несколько страниц. – Четыре года назад, в конце апреля 1990 года. И тоже на Вигнс-стрит – н-да… как раз после «припадка», случившегося с вами во время медового месяца.

Сердце Кокрена вдруг заколотилось, он захотел вцепиться в подлокотники, но руки не повиновались.

– И это тоже был он? – прошептал он. – Тогда, в тот раз, на нем была деревянная маска. Но… да, пожалуй, и тогда это был он. Вот это да! – Он помотал головой и повторил дрожащим голосом: – Вот это да… Вы, ребята, тут сильны. Я и забыл, что это случилось на той же самой улице Лос-Анджелеса. Наверно, и полицейский протокол с того раза сохранился, да?

– Что случилось во время вашего медового месяца?

– Я… я спятил. Мы поженились шестого апреля девяностого года в одном заведении на Стрип, и…

– Стрип? Вы имеете в виду Сансет-бульвар?

– Нет, это Стрип в Лас-Вегасе, Лас-Вегас-бульвар. Мы…

– Правда? Ну-ну-ну! А я решил, что вы поженились в Лос-Анджелесе!

– Нет, в Лас-Вегасе. И…

– Во «Фламинго»?

– Нет. – Кокрен снова поморгал, глядя на доктора. – Нет, в некой венчальной часовне под названием «Трой и Кресс».

– О, еще лучше! – радостно воскликнул Арментроут. У толстячка-психиатра был такой вид, будто ему хотелось захлопать в ладоши. – Но я лучше помолчу. Продолжайте.

– Я не выдумываю. Это должно быть в ваших бумагах.

– Не сомневаюсь, что вы говорите чистую правду. Дальше, пожалуйста.

«Психиатры!» – сказал себе Кокрен, пытаясь придать своей мысли оттенок насмешливой бесшабашности.

– И наутро, прямо на рассвете, в субботу, под самой нашей дверью заревел автомобильный сигнал – оглушительно заревел; при часовне был мотель, и комнаты располагались прямо за ней. Это потом мне сказали, что всего-навсего гудел автомобиль. Но я был с тяжелого похмелья, и, может быть, не протрезвел еще, и увидел во сне громадного мужчину в маске, который ревел, как лев, и разрушал дом, где был заперт, одной только силой воли. Оглушительный шум. А потом он вырвался на свободу и мог сделать что угодно.

Арментроут кивнул и вскинул брови.

– И мы покинули Вегас. Я был в панике. – Он посмотрел на психиатра. – У меня случилась паническая атака… – добавил он, жалея, что не удалось произнести эти слова более решительным тоном. – Нине пришлось вести машину всю дорогу через пустыню Мохаве. – Он поднял правую руку. – Я боялся, что мы, если за руль сяду я, заедем бог знает куда. Когда мы добрались до Калифорнии, я все же сел за руль… и нас занесло в Лос-Анджелес… на, как я теперь понимаю, Вигнс-стрит.

– Где вы и увидели его.

– Совершенно верно. На противоположной стороне улицы. На нем была деревянная маска, и он… манил к себе, как Грегори Пек со спины Моби Дика. – Кокрен поднял взгляд, увидел, что психиатр смотрит на него, и пояснил: – В кино.

– И тогда вы тоже ударили кулаком по стеклу витрины и поранили запястье осколком. Полицейские решили, что вы сделали это намеренно, и написали в своем заключении о попытке самоубийства в состоянии психического обострения.

– Я не пытался покончить с собой, – возразил Кокрен. – Прошло, правда, почти пять лет, и я не поручусь за точность, но думаю, что я хотел отрезать себе правую руку.

– О, достаточно.

Арментроут отодвинул папку с бумагами, встал и перешел к шкафу, стоявшему у дальней стены. Он выдвинул верхний ящик и вернулся к столу, держа в руках блокнот на пружине и две изящные шкатулки, обтянутые пурпурным бархатом. Вновь усевшись за стол, он положил шкатулки возле телефона так, чтобы Кокрен точно не смог дотянуться до них, и резко откинул крышку блокнота.

– Вы женились шестого апреля, – сказал он.

– Д-да, – растерянно ответил Кокрен.

– Очень интересно! Неделей позже там многие сошли с ума… Вернее, на плотине Гувера, но это совсем недалеко оттуда. К большинству из них рассудок вернулся уже на следующий день, но два джентльмена упали с нижнего фаса плотины и разбились насмерть. – Он откинулся в кресле и улыбнулся Кокрену. – У нас тут проживает женщина, у которой в апреле 1990 года в Лас-Вегасе тоже случился нервный припадок (пятнадцатого числа, в Пасхальное воскресенье).

– Э-э… она тоже лишилась рассудка в Лос-Анджелесе?

– Да. Вернее, неподалеку, в Лейкадии… Впрочем, это уже почти Сан-Диего. Но девять дней назад она позвонила в полицию и сообщила, что убила человека. Сказала, что это был король и что она убила его стрелой для гарпунного ружья. Вы верите в призраков?

– Черт возьми, конечно, нет! – сердито бросил Кокрен и покачал головой. – Извините… я думал, что вы будете показывать мне пятна Роршаха или заставите истолковывать пословицы, как делали в Норуолкской больнице. Нет, я не верю в призраков.

– Вам случалось видеть что-нибудь такое, что вы сочли бы сверхъестественным?

– Ну, не далее как позавчера я видел на Вигнс-стрит, как человек превратился в быка.

Арментроут несколько секунд смотрел на него без всякого выражения.

– Вы перешли ко враждебному настрою.

– Нет. Извините, я…

– Только что вы были готовы к сотрудничеству. С вашей нынешней повышенной лабильностью вы не сможете плодотворно работать в группе.

– Чем? – спросил Кокрен, не понимая, почему его сочли дерзким.

– Вам показали вашу «комнату»? Рассказали, где кафетерий, душевая?

– Да.

– Тот однорукий человек, которого я не мог уговорить выйти из переговорной, – ваш сосед по комнате. Джон Бич, но мы все называем его Лонг-Джон. Я почти уверен, что это не настоящее его имя; вероятно, он выбрал его лишь потому, что его нашли в Лонг-Биче. Он у нас с ноября девяносто второго года.

Кокрен чувствовал себя опустошенным; оставалось надеяться, что однорукий не станет цитировать «Алису в Стране чудес» непрерывно.

– Он будет с вами в группе. И Дженис Пламтри – та самая женщина, с которой случился приступ в Вегасе в девяностом и которая считает, что девять дней назад убила короля. Вы можете тоже принять участие. Если вы проявите излишнюю импульсивность или разрезвитесь, я попрошу вас уйти.

«Разрезвлюсь?» – подумал Кокрен, невольно представляя себе звериные головы с клыками и рогами на каменном полу старой коптильни.

Арментроут повел его обратно по коридору в телевизионное фойе, но Кокрен приотстал в дверях, а доктор прошагал по блестящему навощенному полу и опустился в одно из покрытых чехлами кресел, стоявших вокруг стола для заседаний близ окна. За столом уже сидели четверо мужчин и две женщины; от входа в зал можно было рассмотреть только их силуэты, и Кокрен подумал, что, пожалуй, пора уже включить свет или задернуть занавески, потому что предвечернее солнце заливало комнату горизонтальными оранжевыми лучами сквозь кусты, вившиеся за армированными стеклами.

– Мои гражданские права грубо нарушены, – резко говорила сидевшая за столом молодая женщина. – Я ничего не подписывала, и меня удерживают здесь против моей воли. Сколько насчитают в Сан-Диего за девять дней на муниципальной автостоянке, а? Могу поручиться, штраф будет больше стоимости самой машины, – это всего лишь «Тойота силери» восемьдесят пятого года, но она нужна мне для работы, и вы за все это ответите, докторишки недоделанные.

– Дженис, это была «Тойота крессида», – сказал Арментроут, и шар его головы, освещенный сзади, повернулся то ли к Кокрену, то ли к окну. – Если только вы не имеете в виду какую-нибудь еще машину – например, автобус.

– Идите в жопу, доктор, – ответила женщина, – вы меня больше не запугаете. Она была припаркована по всем правилам, и…

– Дженис, – резким тоном перебил ее другой мужчина, – переходить на личности нельзя, и это даже не обсуждается. Если хотите остаться, соблюдайте правила. – Он поднял голову. – Вы пришли на группу по самооценке?

Кокрен понял, что вопрос относится к нему, и нерешительно поплелся вперед.

– Проходите и садитесь, Сид, – распорядился Арментроут и сказал, обращаясь к группе: – Это новый пациент Сид Кокрен.

Кокрен ускорил шаг, прищурился от света и направился к ближайшему свободному креслу, которое оказалось в конце стола, рядом с рассерженной молодой женщиной; окно оказалось справа и чуть позади него.

– Здравствуйте, Сид, – сказал мужчина, одернувший сердитую женщину; на нем, как и на Арментроуте, был белый халат, и он, по всей видимости, тоже являлся врачом. – Как поживаете?

Кокрен посмотрел в молодое улыбающееся лицо и ровным голосом ответил:

– Прекрасно.

– Хо-хо! – вставил Арментроут.

– Меня зовут Фил Мьюр, – продолжал молодой врач. – Мы собрались здесь сегодня, для того чтобы обсудить проблему самооценки. Я как раз говорил о том, что нельзя никого полюбить, пока не научишься любить самого себя…

Его перебила все та же женщина:

– А я как раз говорила: «Идите в ж…, доктор». – Она указала на Арментроута. – Ему. «Хо-хо!» Гнусный жирдяй.

Кокрен испуганно взглянул на нее – и поймал себя на том, что ему приходится сдерживать улыбку. Загорелое лицо под шапкой растрепанных белокурых волос, с раздвоенным подбородком, широким ртом и высокими скулами выдавало характер, которому лучше всего подходило французское слово gamin[16], а смеховые морщинки под глазами и на щеках заставляли воспринимать ее взрыв как некую ребяческую браваду.

Рассчитывая спасти ее от изгнания с группового тренинга, он снисходительно хохотнул, как будто услышал какую-то нейтральную шутку.

Но стоило ей резко повернуть голову к нему, как он осекся. Ее зрачки были не больше булавочной головки, и вокруг радужек было слишком много белого, и туго натянутая кожа на скулах шла пятнами…

Неожиданно для всех старичок, который только что, как всем казалось, спокойно дремал, подался вперед и стукнул хрупким кулачком по столу, разбросав костяшки забытого кем-то домино.

– Убийцы! – взревел он. – Вот кто вы такие! Врачи-убийцы! Вы убиваете меня своими иголками! – Он резко повернулся в кресле и вдруг стиснул обеими руками горло Мьюра.

Мьюр сумел подняться на ноги, подняв вместе с собой и старичка, но разжать сдавившие горло пальцы не смог, и жилы под напряженным подбородком вздулись, как натянутые канаты.

– Санитары! – взревел Арментроут, вскакивая на ноги, отшвырнув кресло. – Зеленый код! Срочно, инъекцию!

Дверь дежурного поста с грохотом распахнулась, оттуда выскочили двое санитаров, которые с помощью нескольких поднявшихся из-за стола пациентов оторвали старика от Мьюра и уложили на пол лицом вниз.

– Во имя Иисуса, я стану хрустящей отбивной! – хрипел старик, прижатый щекой к клетке линолеума. – Сучьи дети! Хеклы-Джеклы![17]

Арментроут стоял у стола.

– Торазин, – приказал он медсестре, – двести миллиграммов внутривенно. «На вязки» в «тихую комнату», пока я не отменю. – Из коридора вбежали двое охранников в форме; быстро оценив обстановку, они прицепили к поясам дубинки, нагнулись к старику, и державшие его пациенты разошлись по своим местам. Во время этой суматохи под потолком зажглись люминесцентные лампы, и врачи с пациентами снова расселись по местам с таким видом, будто групповое занятие только началось.

Тут кто-то дернул Кокрена за рукав, и он чуть не подскочил, поняв, что это та самая женщина, Дженис, но, повернувшись, он вдруг обнаружил, что она улыбается. Ей было не больше тридцати.

– Привязанный за руки и за ноги к кровати в «тихой комнате», – сказала она, – он быстро придет в себя.

Кокрен улыбнулся ей в ответ, тронутый тем, что она взяла на себя труд перевести для него жаргон психиатров, не дожидаясь от него признания в своей неграмотности; на самом-то деле он все понял, так как ему самому довелось в 1990 году полежать «на вязках» в «тихой комнате».

– Ага, – неопределенно отозвался он, – надеюсь, что так и будет.

Двое тружеников психического здоровья вкатили в зал красную каталку, подняли на нее старика и пристегнули ремнями. Кокрен увидел удаляющуюся медсестру с пустым шприцем.

Мьюр потер горло.

– И полагаю, Дженис… – Он поглядел на нее через стол, не договорил и начал снова: – Дженис, может быть, теперь воздержитесь от ненужных выпадов?

– Приношу всем свои извинения, – сказала она и проводила взглядом удалявшуюся каталку. – Надеюсь, мистеру Регеши станет лучше.

– Он просто вспылил, – бросил Арментроут, вновь устраиваясь в кресле. – Совершенно нехарактерно для него.

– Мы ощущаем себя уязвимыми, подверженными различным опасностям, – хрипло сказал Мьюр, – занимаем оборонительную позицию и стараемся перейти в атаку, если не способны быть довольными собой. Мы чувствуем себя наподобие жуков на дороге, на которых в любой момент могут наступить.

Он улыбнулся и подмигнул пациентам:

– Дженис, я думаю, что ваш повторяющийся сон, в котором на вас падает солнце с неба, указывает именно на такой образ мыслей. Что вы об этом думаете?

Кокрен напрягся, но женщина серьезно кивнула:

– Думаю, что это верно подмечено. Я всегда и всего боялась – работы, документов, людей. Всю жизнь провела в страхе. Единственный просвет в моем состоянии – то, что здесь я наконец-то получаю хорошую, заботливую, квалифицированную помощь.

– Что ж, – неуверенно сказал Мьюр, – это хорошо. – Он перевел взгляд на Кокрена: – Э-э… Сид, я посмотрел вашу историю и думаю, что вы боитесь травм. Я заметил, что, когда несчастный мистер Регеши напал на меня, вы не сдвинулись, чтобы помочь мне. Подозреваю, что это характеризует вас, – вы боитесь протянуть руку людям.

Кокрен неловко поерзал в кресле.

– Иной раз, протянув кому-то руку, имеешь все шансы ее лишиться. – Лишь после этой фразы он заметил, что за противоположным концом стола сидит Лонг-Джон Бич. Однорукий оскалился, и костяшка домино на столе перед ним вдруг беззвучно перевернулась, словно он взял ее невидимыми пальцами отсутствующей руки.

Никто другой не заметил этого фокуса, и Кокрен поспешно перевел взгляд обратно на Мьюра. «Наверно, – подумал он, – Лонг-Джон привязал к костяшке волосок и потянул за него оставшейся рукой. У него должна быть прорва подобных трюков. И он мой сосед по палате! А я, похоже, сейчас оскорбил его случайной фразой. Погано!»

Хотя взгляд Кокрена был очень коротким, Мьюр, несомненно, проследил его.

– Лонг-Джон совершенно не помнит, как лишился руки. Всей руки. Но это отнюдь его не тревожит, так ведь, Джон?

– В некоторых садах, – проговорил Лонг-Джон Бич задумчивым тоном, как будто пояснял что-то, сказанное раньше, – клумбы такие жесткие, что цветы не могут даже пустить там корни… Они просто шляются… и выбегают прямо на улицу.

– Гномы из «Белоснежки», – вставила Дженис, – всегда возвращались домой по вечерам, потому что за их домиками так хорошо ухаживали. Белоснежка помогала им поддерживать жилье в полном порядке.

Кокрен подумал о своем собственном маленьком бунгало 1920-х годов постройки на юге Дейли-Сити, всего в нескольких милях по 280-му шоссе от виноградников «Пейс», расположенных на склонах гор Сан-Бруно, и с горестным изумлением отметил, что эти доктора, по всей видимости, сочтут «крайне целесообразным» для него «поделиться» всем этим – в идеале, со слезами и сбивающимся дыханием. И тут же почувствовал, что его лицо покрылось холодным липким потом: он понял, что хочет говорить об этом, пусть даже с этими душевнобольными посторонними людьми, – говорить о комнатке, которую Нина обустроила, готовясь к появлению на свет младенца, об обоях с плюшевыми мишками и переговорном устройстве, которое они купили, чтобы наверняка услышать, если младенец заплачет, проснувшись ночью. Им казалось, что перед ними двоими открыта безоблачная жизнь, и Нина даже купила два смежных участка на соседнем Вудлонском кладбище, как раз по другую сторону шоссе… Но теперь прах Нины покоится во Франции, и Кокрену придется когда-нибудь лечь там в одиночестве.

Тут Дженис прикоснулась к его руке, и он порывисто схватил и сжал ее ладонь, но в его глазах все расплывалось от нахлынувших слез, и Арментроут, несомненно, смотрел на него, и отметина на костяшках пальцев нестерпимо зудела; он высвободил руку, отодвинул кресло и поднялся.

– Я очень устал. – С большим трудом заставив себя внятно произнести эти слова, он вышел из помещения размеренным шагом, задержав дыхание, потому что знал, что первый же вдох прорвется громким всхлипом.

Он кое-как добрел по коридору до своей «комнаты» и рухнул ничком на ближайшую из двух коек, сотрясаясь от рыданий, раскинув руки и ноги по углам постели, будто его самого взяли «на вязки».

– У нее СМЛ, – сказал Мьюр Арментроуту. Он прихлебывал кофе, продолжая рассеянно потирать свободной рукой горло. Они стояли в комнате сестринского поста возле доски назначений и поощрений, и Мьюр ткнул чашкой с кофе в сторону фамилии Дженис, рядом с которой мелом было написано «БОР» – «без огня и режущих» предметов (знак того, что ей, как и большинству других пациентов, нельзя давать в руки зажигалку или ножницы).

– Сволочная мерзкая… либидофрения, – буркнул Арментроут, мечтая о том, чтобы телефон в зале наконец-то перестал звонить.

– Нет, – с некоторым высокомерием ответил Мьюр, явно не принимая шутки. – Неужели вы не видели нового выпуска руководства по диагностике? Синдром множественной личности. То, что раньше называлось ДРИ.

Арментроут воззрился на интерна. Мьюр непрерывно дерзил с тех самых пор, как стало известно о дальнейшей судьбе девушки с биполярным расстройством и ожирением, которую Арментроут лечил и выписал на минувшей неделе: толстушка повесилась на следующий день после возвращения домой.

– У Пламтри нет диссоциативного расстройства идентичности, – сказал Арментроут. – Или, как вы выразились, СМЛ. И я не одобряю ни вашей затеи с исследованием ее циркадных ритмов, ни того, что вы надели на нее… zeitgeber? Дурацкие часики, которые все время пищат. Не вы, а я ее лечащий врач, и это я отвечаю…

– Часы – это привязка к реальности, – перебил его Мьюр. – При агрессивном вторжении воспоминаний о травмах, раздробивших ее личность, они принудительно напоминают ей о том, что она находится здесь, сейчас, в безопасности… Она не…

– Смену личностей в ней прекрасно видно и так! Думаю, это подмечают даже пациенты – вы слышали слова Регеши насчет Хеклов и Джеклов? Вероятно, он имел в виду Джекила и Хайда… Вот только не могу понять, почему он как будто злился на нее…

«Черт возьми, нет у нее никакого множественного расстройства. У нее депрессия и бред с признаками невроза навязчивых состояний… Ее непрерывное стремление мыться в душе и полоскать рот, нижнее белье, распределенное по дням недели…»

– В таком случае, почему вы ей ничего не назначаете? Галоперидол, кломипрамин. – Мьюр поставил чашку и направился к столу.

К немалой тревоге Арментроута, он взял стопку историй болезни и принялся листать назначения.

– Филип, вы еще слишком неопытны, для того чтобы критиковать мои методы, – резко произнес Арментроут, сделав шаг вперед. – В ее случае присутствуют конфиденциальные данные…

– Инъекция атропина после полуночи сегодня? – прочитал вслух Мьюр, перебив его. Потом поднял взгляд и поспешно захлопнул папку. – Зачем? Чтобы расширить зрачки? Очевидно же, что ее точечные зрачки – это конверсионное расстройство, вроде истерической слепоты или паралича! Как и эритема, ее неестественный загар, если вы обращали на это внимание. Мой бог, от атропина ее зрачки станут не нормальными, а громадными, как горловина мусорного бака.

Арментроут уставился ему в глаза, и Мьюр отвел взгляд.

– Мистер Мьюр, я вынужден приказать вам как главный психиатр вести себя скромнее. Вы всего лишь интерн (студент, по сути дела!), и вы забываетесь. – Телефон-автомат для пациентов в фойе продолжал звонить, и он повысил голос: – Мне не нужны отрывки из инструкции по действию атропина, сколь бы благими намерениями вы ни руководствовались. Следует ли мне развивать эту тему?

– Нет, сэр, – ответил Мьюр, все так же глядя в сторону.

– Вот и замечательно – для нас обоих. Вы собираетесь домой?

– Да, сэр…

– В таком случае, увидимся… вы ведь завтра не работаете, да?

– Завтра я весь день в Ирвинском центре, в Ориндже.

– Ну вот, так я и думал. Не попадете на нашу социализационную вечеринку с мороженым! Что ж, значит, увидимся в четверг.

Мьюр вышел из комнаты, не сказав ни слова.

Арментроут проводил его взглядом, а потом обогнул заваленные бумагами столы, подошел к окну и посмотрел на находившихся в телевизионном фойе пациентов, никто из которых даже и не думал подойти к телефону. Пламтри и Лонг-Джон Бич остались за столом и после того, как дурацкая группа по повышению самооценки распалась (Арментроут безусловно предпочитал быстротечную медикаментозную терапию психических расстройств продолжительной, нудной и нередко опасной психотерапии), к ним присоединился Сид Кокрен, преодолевший свой приступ хандры. Они вроде бы играли в карты.

«У тебя завтра напряженный день, – напомнил он себе. – Надо будет согласовать бумаги анестезистки и палатной сестры, а потом заняться Пламтри – как только она придет в себя после процедуры. Напряженный день, и хорошо, если ночью удастся урвать хоть несколько часов сна. Зато завтра ты, очень даже возможно, выяснишь, что случилось в Новый год, и узнаешь, как это повторить».

Филип – дурачок! Атропин используется не только для расширения зрачков, но и уменьшает выделение слюны и носовой слизи, что крайне желательно при проведении того, что пациенты иногда называют «эдисоновской медициной».

Поначалу они пытались играть на сигареты, но после того как Лонг-Джон Бич дважды съел банк – схватил кучку «Мальборо», сунул в рот и счавкал прямо с фильтрами, – Кокрен и Пламтри решили играть на воображаемые деньги.

Они вяло играли в пятикарточный стад. В этой игре с короткой «рукой» имеется немалый шанс выигрыша с приходом первой же пары, и, чтобы избежать этого, они объявили всех дам джокерами, а потом Лонг-Джон Бич предложил выкинуть из колоды короля-самоубийцу.

– Разделяю это отношение, – высокопарно заявила Дженис.

– Что такое король-самоубийца? – спросил Кокрен.

Однорукий ловко перебрал пальцами колоду и щелчком отправил в сторону Кокрена короля червей, и Кокрен увидел, что стилизованный король замахнулся мечом, который по замыслу художника, несомненно, должен был находиться за головой, но по небрежности вышло так, будто клинок воткнут в голову.

– Да уж, – нервно воскликнул Кокрен. – Кому нужно такое?

Дженис только что выиграла «много тысяч долларов» с парой дам и королем, что, согласно принятым игроками правилам, составляло тройку королей; Кокрен, увидев сданную в открытую даму, сразу спасовал, а вот Лонг-Джон Бич с идиотским упрямством торговался до конца, имея на руках пару пятерок.

– Нужно, чтобы все было по-честному, – пробубнил старик.

– Джон, я чуть не спасовала, когда вы на третьей сдаче повысили ставку, – сказала ему Дженис. – Опасалась, что у вас сильный подбор. – Кокрен понял, что эта реплика была всего лишь любезной попыткой сделать вид, будто она увидела стратегию за бессмысленной игрой старика.

Естественно, тасовать карты Бич не мог, и Кокрен сдал их, после того как Дженис собрала и перетасовала карты – умело, держа колоду низко над столом лицом вниз, так, что ни одна карта не мелькнула сверху, – и выложила на стол три карты рубашкой вверх.

– Вам уже назначили дату ВСК? – спросила она Кокрена и тут же пояснила: – Это врачебно-судебная комиссия, результаты которой дают больнице право держать вас тут дольше двух недель.

– Дольше двух недель?… – повторил Кокрен. – Черт возьми, нет… еще нет. – У него были восьмерка втемную и восьмерка открытая, и он намеревался поднимать ставку, пока не появится дама. – Меня привезли прямо по «51–50» на семьдесят два часа наблюдения, которые закончатся завтра под утро, так что, полагаю, утром в четверг выпустят. И ума не приложу, зачем кому-то понадобилось везти меня сюда из Норуолка. У меня полно работы, а Арментроут даже не назначил мне никаких медикаментов.

– Ставлю тысячу дымков, – объявил Лонг-Джон Бич, показывая туза. Его маленькие черные глазки, которые, казалось, вовсе не имели глазниц, быстро моргали.

– Джон, мы теперь играем на воображаемые доллары, – напомнила ему Дженис. – Вы же съели все сигареты, помните? – И вновь обратилась к Кокрену: – Он хотя бы говорил с вами? Доктор Арментроут.

– Несколько минут, в своем кабинете, – ответил Кокрен. – Она «стоит», – сказал он Лонг-Джону Бичу, – а я повышаю на тысячу.

– Она «стоит», – повторил старик, продолжая моргать.

– Он захочет еще раз побеседовать с вами, – задумчиво проговорила Пламтри. – И перед этим, наверно, даст вам какие-то лекарства. Не сопротивляйтесь, расскажите ему все, что знаете… обо всех ваших проблемах… чтобы он утратил к вам интерес. Он… он может удержать здесь кого захочет и сколько захочет.

– Я здесь два с половиной года, – вмешался старик. – У меня был коллапс легкого, но теперь я здоров так давно, что оно готово свернуться снова.

«Мозги у тебя свернулись», – подумал Кокрен. Он уставился в окно, поежился, увидев, как свет прожекторов, направленных на легкие столики в огороженном дворе, лишь подчеркивает полную темноту на раскинувшейся дальше автостоянке, и подумал о вплавленной в стекло проволочной сетке, которая не позволит ему разбить окно, и о множестве тяжелых стальных дверей с двойными замками, отделявшими его от настоящего мира работы, баров, шоссе и нормальных людей.

Телефон продолжал надрываться, но Кокрен снова вспомнил о переговорном устройстве для будущего младенца, которое они с Ниной купили, чтобы слышать, не заплакал ли он, вспомнил рассеянные слова Лонг-Джона Бича: «Она стоит», – и ему расхотелось отвечать на звонок.

– А у вас, – обратился он к Пламтри, – уже была эта… ВК?

– Да. – От грустной улыбки на ее щеках появились ямочки. – Неделю назад, как раз в той переговорной комнате. На эти слушания разрешают пригласить двух родственников или друзей с воли. Мамочка не захотела прийти, зато пришла Коди, моя соседка по квартире. Коди никому спуску не даст.

– О… – Однорукий не принял повышенную ставку Кокрена, но Кокрен совершенно не желал вести с ним какие-нибудь разговоры. – И что же сделала Коди?

Пламтри вздохнула:

– Даже и не знаю. Похоже, что она побила адвоката пациентки – у него вроде бы губа была разбита. Наверно, доктор Арментроут ее разозлил. Но в итоге я теперь прохожу по разряду «53–53» с подозрением на «53–58» – больнице поручили временное опекунство надо мной, и теперь она может продержать меня здесь год… или, – она кивнула в сторону Лонг-Джона Бича, – еще дольше. Так что и моя работа официантки, и моя машина – все это ушло в историю.

– Это… Дженис, мне очень жаль, – отозвался Кокрен. – Как только выйду, посмотрю, не удастся ли мне что-нибудь сделать… – Он почувствовал, что краснеет: слова казались ему неловкими, но в этот момент он действительно захотел вытащить ее из больницы, от этого зловещего доктора. Перегнувшись через стол, он взял ее за руку. – Клянусь, я вытащу вас отсюда.

Пламтри пожала плечами и сморгнула навернувшиеся слезы, но посмотрела в глаза Кокрену с твердой улыбкой.

– «Куда ни взглянет око неба, – продекламировала она, – всюду для мудреца – счастливый порт и пристань»[18].

Кокрен вдруг почувствовал, как по его рукам побежали мурашки, как будто туда вернулось утраченное было кровообращение, и он сплел свои пальцы с ее. Это были строки из «Ричарда II», из монолога, который его жена Нина часто цитировала, будучи не в настроении, и он отлично их помнил. Они следовали сразу за эпизодом, когда король изгнал герцогов, и Кокрен, вспомнив, за что Пламтри попала сюда (она уверяла, будто убила короля), продолжил монолог:

– «Вообрази, что птицы – музыканты, – неуверенно проговорил он, – что дерн – травой усыпанная зала, цветы – красавицы, твои шаги – торжественный или веселый танец…»[19]

И тут Лонг-Джон Бич открыл рот, и в его резком клокочущем выдохе послышалась плещущая какофония, схожая с шумом дальнего бунта, а потом женским голосом, как бы язвительно издеваясь, он закончил монолог:

– «Того из нас тоска грызет слабей, кто ею небрежет, смеясь над ней»[20].

…А потом Кокрен вдруг очутился на линолеумном полу в каких-то футах от стола, дрожа всем телом, а отброшенное кресло валялось у стены в нескольких футах за его спиной: женский голос оказался голосом покойной Нины, и, когда Кокрен резко обернулся, обнаружилось, что рядом с ним сидит массивная фигура, с лицом, закрытым деревянной маской, и зрачки золотых глаз, смотревших на него сквозь прорезанные глазницы, были горизонтальными, как у козы. Кокрен мгновенно извернулся, подхлестнутый приступом своего иррационального рефлекторного страха, и со всей силы всадил правый кулак точно в середину маски.

Но по полу, вывалившись из перевернутого кресла, покатился Лонг-Джон Бич; кровь хлестала из его расплющенного носа и растекалась лужицами по глянцевому линолеуму.

Пламтри соскочила со своего места, обогнула стол и опустилась на колени возле старика, но вовсе не для того, чтобы помочь ему; она вскинула сжатый кулак выше уха и яростно стукнула по лужице крови на полу. В миг удара что-то хрустнуло, и при этом звуке скальп Кокрена словно натянулся от всплеска сочувствия.

– Иисусе! – раздался хриплый крик со стороны сестринского поста. – Санитары! Зеленый, мать вашу, код! Силовая остановка!

Пламтри успела лишь встретиться взглядом с Кокреном и улыбнуться, когда дверь распахнулась, в ней появился и ввалился в комнату поднятый вертикально матрас, который несли двое охранников; этим матрасом они сбили Пламтри с ног, так что она упала навзничь, накрыли ее и навалились сверху, чтобы не дать ей подняться.

– Это… – выдохнул Кокрен, – это неона, это я его ударил.

Арментроут, вбежавший в комнату, злобно посмотрел на Кокрена.

– На нее посмотрите! – рявкнул он.

Окровавленный кулак Пламтри на мгновение высунулся из-под матраса, но один из охранников тут же перехватил руку за запястье и прижал к полу.

– И какой же рукой его ударили вы? – ядовито осведомился Арментроут.

Кокрен поднял правую руку, и у него похолодело в животе: он увидел (но почему-то совсем не удивился этому), что кожа на костяшках пальцев совершенно целая, и даже на пятне депигментации в форме листа плюща нет ни ссадинки.

– Ей – никаких лекарств, – резко бросил Арментроут дежурной медсестре, вбежавшей в комнату со шприцом наготове. – Только не сегодня; ей… э-э… через пару часов назначен укол атропина. И не спорьте со мной! Поместите ее в «тихую комнату», «на вязки», с пятиминутным контролем.

Один из охранников изумленно воззрился на него снизу вверх.

– Вы не дадите ей успокоительного? – спросил он, покачиваясь на матрасе, под которым извивалось тело Пламтри.

– Это я ударил старика! – крикнул Кокрен. – Я, а не она!

– Вы заработали себе медикаментозную программу, – будто непринужденным тоном, но очень быстро сказал ему Арментроут, – этим… мальчишеским рыцарством. Нет, – вновь обратился он к охраннику. – Просто выведите ее отсюда.

– Ужас! – буркнул тот себе под нос. – Стэн, держи другую руку, а я выверну разбитую.

– Смотри, чтобы не укусила, – предупредил его напарник, запуская руки под матрас. – Я ее еще и за волосы держу, но она, похоже, готова оторвать их вместе со скальпом.

Охранники вздернули Пламтри на ноги. Она скалила зубы и яростно щурилась, но конвоир умело завернул ей поврежденную руку, и стоило ему нажать чуть сильнее, как ее колени подогнулись и губы болезненно искривились. Охранники медленно вытащили ее из помещения. Дежурная медсестра усадила Лонг-Джона Бича в кресло, где он и застыл, уронив между коленями лицо, с которого быстро капала кровь, пока она говорила по стоявшему рядом телефону.

– Вы помните дорогу в свою комнату? – спросил Арментроут Кокрена. – Отлично, сказал он, когда тот кивнул. – Идите к себе и ложитесь спать. Ваш сосед, по всей видимости, задержится. – Кокрен замялся, не глядя врачу в глаза: его первым порывом было сказать Арментроуту, что у него только что случился повтор галлюцинации, из-за которой он попал сначала в полицию, а потом сюда, но теперь он порадовался тому, что Арментроут не дал ему говорить, потому что сейчас любая неуверенность, которую он может проявить, будет рассматриваться как реакция на скандал.

Однако, только из самоуважения, он позволил себе не сразу покорно направиться в коридор, а все же сказать:

– Клянусь прахом моей жены и неродившегося ребенка, что ударил его я.

– Я вылечу вас, Сид, – напряженным голосом сказал ему в спину психиатр. – Обещаю.

Дверь в «тихую комнату» была открыта; Кокрен выждал, чтобы зевающий санитар заглянул туда и удалился по коридору, лишь после этого он вышел из своей комнаты и на цыпочках прокрался к открытой двери. Санитар вернется проверить Пламтри лишь через пять минут.

Она лежала ничком поверх матраса в пустой комнате и повернула голову, когда он появился в двери.

– А-а, мистер Кокрен, – устало проговорила она, – муж умершей жены. – Ха-ха… обалдеть… ха… Вы же ударили его, да?

– Да, – подтвердил Кокрен. – Я пришел поблагодарить вас за то, что вы взяли вину на себя, но… но я не могу допустить, чтобы это продолжалось. Я сразу же попытался объяснить Арментроуту, что произошло на самом деле, но завтра я… заставлю его согласиться. Пусть даже из-за этого мне назначат… – «Как же она это назвала?… Северный полюс?…» – СПЭ. Боже мой, Дженис, ваша несчастная рука! Зря вы это сделали! Нет, не думайте, что я не благодарен вам, – напротив, очень благодарен. – «Я ничего не понимаю, – подумал он. – Но как же они могли оставить ее, связанную, вот так, на полу?» – Но я помню свои недавние слова: даже если меня продержат здесь две недели, я так или иначе вытащу вас отсюда, обещаю.

– Я стукнула по полу, так ведь? Ради вас. Черт возьми. Хорошо бы, чтоб вы действительно вытащили меня. Надеюсь, что у вас есть ниточки, за которые можно потянуть, и вы не какой-нибудь посудомойщик. И не забудьте завтра рассказать им, что на самом деле произошло, ладно? У меня и без того достаточно неприятностей. Во имя Отца, и Сына, и Святого Духа. Через пару часов они собираются сделать мне какой-то укол, Христос ведает, зачем. – Ее рот все сильнее кривился, и Кокрен подумал, что она, наверно, сейчас расплачется. – Это как раз в духе дуры Дженис – втюриться в какого-нибудь крезанутого тюленя в дурдоме. – Она приоткрыла рот, облизала нижнюю губу и тщетно попыталась согнуть привязанные руки. – Хотите сделать что-нибудь полезное, да? Почешите мне подбородок – он чешется так, что я… с ума сойду.

Кокрен вошел в комнату, опустился на колени перед ее головой, и свет на мгновение померк. Протянув дрожащую левую руку, он нежно прикоснулся ногтями к той стороне ее подбородка, до которой она безуспешно пыталась дотянуться языком.

Она изумила его тем, что вскинула, насколько смогла, голову и поцеловала его ладонь.

– Я слышала о смерти вашей жены, – прошептала она. – Мне очень жаль. Долго вы были женаты?

– Почти пять лет, – ответил Кокрен. Он перестал почесывать ее кожу, но так и не оторвал пальцев от ее щеки.

– Как вы с ней познакомились?

– Она… упала с лесенки, и я поймал ее. – Он почти безотчетно убрал руку. – Я заведую винным погребом винодельни «Пейс» в Сан-Матео, возле Дейли-Сити, а она приехала из Франции и осматривала все винодельни в районе залива Сан-Франциско. Ее родня занимается виноделием в Нижнем Медоке, их фамилия Леон, и они известны там со Средних веков. Она смотрела бочки с «зинфанделем», точнее говоря, она как раз собиралась продегустировать молодое вино из tâte-vin, это что-то вроде черпака, и как раз в этот момент случился толчок большого землетрясения восемьдесят девятого года, в пять часов четыре минуты дня, и она упала с лесенки.

– И вы поймали ее, – тихо закончила Пламтри. – Я помню это землетрясение. Бедняга Сид.

– Он, – выдохнул Кокрен, в конце концов сумевший заставить себя перейти к истинной цели своего полночного визита, – этот однорукий старик, он… мне показалось, что он, когда цитировал Шекспира, заговорил голосом моей жены. Голосом моей умершей жены. А потом сделался точь-в-точь таким, как тот человек, который преследовал меня в Париже. Потому-то я и ударил его; это было всего лишь рефлекторное движение, от потрясения. Но это был ее голос, именно ее… Если только я не свихнулся куда сильнее, чем думаю.

– Не сомневаюсь, что это была она. Он может усваивать мертвые души, как пылесос, а ведь вы сидели рядом с ним. – Она взглянула на распахнутую дверь и снова перевела взгляд на Кокрена. – Вы, пожалуй, идите. У меня тут не предусмотрен прием гостей.

Он сумел кивнуть и выпрямиться, хотя ощущал себя растерянным куда сильнее, чем в тот момент, когда вошел. А когда он повернулся к двери, Пламтри тихо сказала ему в спину:

– Я люблю вас, Сид.

Он застыл, почти с ужасом осознав, что хочет сказать ей то же самое. Это было просто невозможно: он познакомился с этой женщиной всего несколько часов назад, и она, похоже, была по-настоящему сумасшедшей – хотя это, пожалуй, было единственным, что их как-то связывало. «А ведь Нина умерла всего десять дней назад, и ее призрак мог…»

Он выкинул из головы эту мысль – по крайней мере пока что.

– Друзья называют меня Костылем, – сказал он, не оборачиваясь, а потом, как ни хотелось сказать что-то еще, он ограничился тем, что пробормотал: – Я такой же сумасшедший, как и вы, – и поспешно вышел из комнаты.

Глава 4

– Всякий народ, ни крошечки не достойный моей пташки, вечно лезет сюда, – сказала мисс Просс. – С тех пор как вы затеяли всю эту музыку…

– Я затеял, мисс Просс?

– А то как же! Кто вернул к жизни ее отца?

Чарльз Диккенс, «Повесть о двух городах»

На рассвете Пламтри разбудили, воткнув ей в вену локтевого сгиба иглу (сильнодействующее сочетание мидазолама с валиумом), после чего ее хватило лишь на то, чтобы секунд десять в очумении бранить и проклинать Арментроута и двух медсестер и тщетно рваться из крепких парусиновых вязок, а затем она потеряла сознание. После того как сестры сняли с ее бицепса резиновый жгут и развязали вязки, Арментроут нагнулся, взял двумя руками распухшую кисть спящей, помял пальцами пястные кости и ощупал кончиками пальцев костяшки фаланг, после чего осторожно, чуть ли не ласково, поднял обмякшее женское тело и положил на каталку.

Кабинет ЭШТ находился на другой стороне здания, и Арментроут по пути с удовольствием отметил, что лампы в коридорах, по которым везли Пламтри, не мигали, когда мимо них проезжала коляска. Одна из сестер придерживала на лице Пламтри резиновую маску для дыхания и на ходу ритмично сдавливала присоединенный к ней черный мешок, поддерживая слабое дыхание пациентки, впавшей в коматозное состояние.

В залитой люминесцентным светом процедурной поджидал медбрат-анестезист, бородатый молодой человек, с которым Арментроуту уже много раз доводилось работать; он прислонился к шкафу и откровенно пялился, как сестры спустили до колен джинсы Пламтри, а потом, расстегнув блузку, подняли больную в сидячее положение, чтобы раздеть ее до пояса. Арментроут позволил себе лишь беглый взгляд – пока – на бледные груди Пламтри, когда сестры сняли с нее бюстгальтер. А когда они уложили пациентку, тщательно подложив ей под голову специальную подушку, анестезист шагнул вперед.

– Что у нее с рукой? – спросил он, надевая манжету для измерения давления, и, ловко вогнав иглу внутривенного катетера в тыльную сторону ушибленной ладони, закрепил ее лейкопластырем. В трубочке капельницы всплыла облачком капля крови, которая тут же исчезла, когда он приоткрыл клапан.

– Стукнула одного парня, – коротко ответил Арментроут. – Сама обошлась без повреждений, только ушиб мягких тканей.

– Надеюсь, он не слишком разозлился – она-то сейчас забудет об этом. – Он прицепил к указательному пальцу правой руки Пламтри пульсоксиметр, которому предстояло отслеживать уровень кислорода в крови, просвечивая палец ярким белым светом, и мониторить изменения рубиново-красного цвета плоти.

– Парень своего собственного имени не помнит, – рассеянно бросила одна из медсестер, присоединяя провода к пластмассовым дискам электродов ЭКГ. Она приладила электроды к плечам и бедрам Пламтри, а потом налепила их пациентке вокруг левой груди.

– Искусственное дыхание! – рявкнул Арментроут.

Анестезист послушно открыл рот Пламтри, ввел ей в горло стальной клинок ларингоскопа и пропустил сквозь него пластиковую трубку с закругленным окончанием, и, когда трубка проникла сквозь верхний пищеводный сфинктер, аппарат ИВЛ запыхтел и зачавкал, загоняя кислород в легкие.

– И надуйте манжету, – продолжал распоряжаться Арментроут, – пора пускать сукцинилхолин. – Арментроут наклонился к голове Пламтри и, раздвигая белокурые волосы, втыкал в кожу крохотные иголочки электроэнцефалографических электродов, которые должны были фиксировать активность мозговых волн.

Под действием сукцинилхолина опутанное проводами полуобнаженное тело Пламтри задергалось, а потом полностью расслабилось – Арментроут знал, что двигательные нервы скелетных мышц расслабились, подвергшись деполяризации, и теперь легкие растягивались только благодаря усилиям ИВЛ.

Медсестра наклонилась над бесчувственной женщиной и, надев на эндотрахиальную трубку резиновый загубник, вставила его между челюстями Пламтри.

Затем Арментроут нанес токопроводящий гель на стальные диски, куда будет подан ток, и осторожно установил их на виски Пламтри – он намеревался провести полноценную двустороннюю процедуру с прямоугольным волновым импульсом, а не какую-нибудь половинчатую одностороннюю ерунду, при которой один из дисков укрепляется на лбу. Арментроут знал, что ей это не повредит: он сам прошел через цикл лечения двусторонней электросудорожной терапией в возрасте семнадцати лет, после смерти матери.

– Идет низкое напряжение, – сообщила медсестра, наблюдавшая за электроэнцефалограммой. – Ха!.. И прерывистые сонные веретена приблизительно на четырнадцати герцах.

– Это я предвидел, – сказал Арментроут, не глядя на анестезиста. – Если мы тут зашумим, вы увидите и двухфазный сигнал. – Он посмотрел на часы: с начала вливания расслабляющего мускулы сукцинилхолина прошло две полные минуты. – В стороны! – скомандовал он, и все отошли от утыканного электродами тела Пламтри. Арментроут позволил глазам на миг задержаться на обнаженной груди, на отвердевших от прохладного воздуха сосках и на светлых лобковых волосах, видневшихся из-под резинки приспущенных трусиков с вышитой надписью «ВТОРНИК», а потом повернул верньер на пластиковом корпусе прибора к значению двести пятьдесят джоулей, глубоко вздохнул и щелкнул тумблером.

Левая рука Пламтри дернулась, и пальцы сжались в кулак, потому что туго накачанная манжета тонометра не позволила миорелаксанту пройти по кровотоку в предплечье и кисть.

– Полный хаос, – спокойно сказала медсестра, следившая за электроэнцефалографом. На экране активность мозга Пламтри представала лесом разнокалиберных пиков. – Десятка по шкале Рихтера.

А потом из туго сжатого кулака Пламтри разогнулся и выпрямился средний палец.

Анестезист первым заметил это и расхохотался.

– Ричард, она вас дразнит, – воскликнул он. – Никогда еще не видел такого.

Арментроут сохранил на лице равнодушное выражение, но в животе у него похолодело, и сердце отчаянно забилось. «Не верю, что это случилось непроизвольно, – подумал он, – но… кто же ты такая, черт возьми?»

– Я тоже, – спокойно сказал он.

Встав с постели, Кокрен надел вчерашнюю одежду – на второй кровати лежал Лонг-Джон Бич; его глаза заплыли синяками, и он храпел, как лошадь, из-за прилепленной к носу металлической накладки, поэтому Кокрен постарался двигаться тише, чтобы не разбудить его. Выбравшись из комнаты, он попросил одного из санитаров пустить его порыться в «бутике» – кладовой, где хранилась пожертвованная одежда, – а еще через двадцать минут уговорил медсестру открыть душевую и дать ему одноразовую бритву «Бик», после чего поплелся в кафетерий – умытый, выбритый, с влажными волосами, расчесанными впервые за двадцать четыре часа, одетый в большие для него коричневые вельветовые расклешенные штаны и футболку с надписью: «ЦВЕТОЧЕК ИЗ КОННЕКТИКУТА В ШТАНАХ КОРОЛЯ АРТУРА». Все остальные рубашки были или малы ему в плечах, или женскими, с застежкой на левую сторону. Он не думал, что психи или даже медики прочтут надпись, но с тревогой надеялся, что Дженис Пламтри сочтет ее забавной.

Но взяв поднос и встав в очередь за овсянкой, картонным пакетиком молока и порцией мюсли, он оглядел столы и обнаружил, что Пламтри в кафетерии нет.

Он прошел с подносом к свободному столику и принялся есть мюсли прямо так, сухими, не удосужившись плеснуть в них молока. При этом он глубоко и поверхностно дышал и просыпал на колени ровно столько же хлопьев, сколько клал в рот.

Он думал о том, насколько тяжким проступком здесь считалось сломать нос другому пациенту, и был слегка встревожен своей решимостью, ставшей утром еще сильнее, чем ночью, сдержать данное Дженис Пламтри обещание и донести до администрации правдивую историю. Рано или поздно объявятся и Арментроут, и Лонг-Джон Бич, который подтвердит факты. Скорее всего Кокрену придется признаться, что с ним приключилась еще одна галлюцинация, а это почти наверняка означает пресловутую СПЭ, на которой к нему вряд ли отнесутся благосклонно – то есть в ближайшие две недели он не увидит не то что Северного полюса, но даже и нового эссе какого-нибудь Современного Писателя, – но зато он сможет наконец взять на себя свою вину.

«И еще, она любит меня, – думал он, облизывая дрожащие пальцы и вытряхивая из коробочки последние крошки мюсли, – или, по крайней мере, любила минувшей ночью, или сказала минувшей ночью, что любит. Я вытащу ее отсюда».

Но ни Пламтри, ни Арментроут так и не появились в кафетерии, а когда Кокрен неохотно поднялся с места, намереваясь посетить телевизионное фойе, и стряхивал крошки с ширинки своих дурацких вельветовых штанов, к его столу решительно подошла молодая женщина в белом медицинском халате.

– Сид Кокрен? – осведомилась она, лучась радостью. – Доброе утро, я Тамми Эдди, трудотерапевт, и, если вы сейчас не заняты, я бы хотела провести с вами тесты на мануальную ловкость. По правде говоря, это просто детский сад – пациенты всегда спрашивают, хорошо ли я умею плести корзины!

Кокрен заставил себя ответить на ее улыбку, хотя нынче утром ее жизнерадостность казалась ему столь же неуместной, как и пожелание успехов в наступившем дне, напечатанное на упаковке влажных салфеток, выданных вместе с завтраком, и на футболку его она не обратила никакого внимания.

Он открыл было рот, чтобы сообщить ей, что должен найти доктора Арментроута и сообщить ему нечто важное, но вдруг передумал и сказал:

– Ладно.

– Тогда пойдемте в переговорную комнату, согласны?

«Может быть, встретим ее по пути», – попытался оправдаться перед собой Кокрен.

Но в залитом солнцем телевизионном фойе, через которое он прошел следом за молодым трудотерапевтом, не было ни души. Кокрен обратил внимание, что кровь тщательно смыли и пол опять сиял глянцевым блеском. А когда они подошли к переговорной комнате, Эдди пришлось вынуть из кармана ключи и открыть дверь, потому что внутри на сей раз никого не было.

– Прошу, Сид, – сказала она, указывая на стул возле стола. – Местечко на столе найдется? О, отлично, этого вполне хватит. Сегодня у нас будет урок по… – Она принялась рыться на полке над микроволновкой и, повернувшись, положила на стол перед Кокреном два пятидюймовых квадрата синей клеенки с перфорацией по краям, тупую белую пластмассовую иглу вроде швейной и тонкий оранжевый шпагат.

– Догадываетесь?

– Вязанье? – осторожно предположил Кокрен, сразу вспомнив о книге, которую читал три дня назад, в самолете, возвращаясь из Парижа.

– Почти угадали. Шитье. Это называется «Алленовский тест когнитивного уровня», и я покажу вам различные способы, какими можно сшить вместе эти лоскуты. Вот, нитка уже вдета – принимайтесь за дело и сшейте их, как вам захочется.

Кокрен терпеливо соединил ниткой два квадрата, как крышки обложки блокнота на спиральном креплении, и, когда он закончил, трудотерапевт снова просияла и сообщила, что он сам дошел до выполнения «обметочного стежка». Потом она отобрала у него клеенки, вынула нитку и принялась показывать ему другой шов, при котором нужно было пропускать дырки и возвращаться к ним обратным ходом, но, в то время как пальцы Кокрена послушно выполняли ее указания, его мысли занимала книга, которую он читал в самолете.

Тревожило его то, что он уже читал «Повесть о двух городах» Диккенса, хотя было это давным-давно, и в конце концов осознал, что книга, которую он читал теперь, сидя в самолетном кресле, при свете крохотной потолочной лампочки (томик в мягкой обложке из серии «Пингвин классик», лежавший на откидном столике между сигаретами и несколькими крохотными бутылочками бурбона «Вайлд теки» с эмблемой авиакомпании), содержала другой текст.

Поначалу отличия были малозаметны, потому что он лишь скользил глазами по строчкам, то и дело отвлекаясь от книги; его все еще трясло после вчерашней встречи – в узких древних улочках южнее Сены, возле собора Парижской Богоматери, где в открытые окна ливанских ресторанов видно, как крутятся на вертелах кебабы из нежнейшей баранины, – с человеком, который представился Мондаром… и очень скоро перестал казаться нормальным человеком и вообще человеческим существом.

Кокрен заставил себя сосредоточиться на продевании дурацкой пластмассовой иголки сквозь дырки в клеенках – это не вязанье, а шитье…

Женщина, о которой рассказывалось в книге, вязала и вышивала, вплетая в свои ткани имена людей, которым предстояло умереть на гильотине. Он припомнил, что ее звали вроде бы мадам Лафрог, или как-то еще в этом роде, но в книге, которая была у него в самолете, все французские революционеры называли ее Ариахной, объединяя имена Арахна и Ариадна, потому что она непрерывно вязала и была замужем за мужчиной «с бычьей шеей», содержавшим винную лавку. Пометки на задней стороне обложки сообщали, что это был nom de guerre, ее революционный псевдоним, а вот все мужчины тогда присвоили себе имя Жак. Кокрен помнил, что во время французской революции переименовали даже месяцы календаря, но вспомнил он только одно из новых названий, термидор, и пытался сообразить, как же назывались остальные. Фрикасе? Джамбалайя? Рататуй?

Сейчас он улыбнулся этому воспоминанию и попытался сосредоточиться на действиях трудотерапевта, которая все так же радостно демонстрировала ему «одинарный кордовский шов», и не думать о книге.

И все же сейчас он сообразил, что отличия романа, прочитанного в самолете, от варианта, который он читал в молодости, должны были появиться с самого начала. В частности, в эпизоде лондонского суда в Олд-Бейли, где француза Чарльза Дарнея судили по обвинению в государственной измене, насколько помнил Кокрен, «всюду были рассыпаны ароматические травы, покропленные уксусом, в виде предохранительной меры против тюремного воздуха и тюремной горячки», а в этом тексте барьер оплетал живой плющ, а пол обильно поливали красным вином…

И благодаря рифме «шпион – тащи вон» он запомнил ту сцену, где этого самого шпиона фиктивно хоронят, наложив в гроб камней… Но он также помнил, что шпион был мужчиной, его звали Клай, и это имя никак не могло быть сокращением от Клитемнестры.

Его рука, проталкивавшая иголку сквозь дырки в клеенке, задрожала. В книге, которую он читал в самолете, ткань Ариахны сопротивлялась и сминалась всякий раз, когда та вшивала в материю новое имя, не желавшее входить в список.

– Этот способ вам не очень-то дается, да? – спросила Тэмми Эдди.

Кокрен поднял на нее глаза:

– Да, это трудно.

– Трудно запомнить то, что я сказала?

– Трудно вообще что-нибудь запомнить. Но я справлюсь.

Он думал об одном из эпизодов заключительной части той книги, которую читал давно: где беспутный англичанин Сидни Картон возвращает самоуважение, пробравшись во французскую тюрьму Консьержи, чтобы поменяться местами с почти неотличимым от него французом Чарльзом Дарнеем, которого должны наутро казнить… а потом заставил себя вспомнить то же место, каким оно было в той книге в самолете три дня назад…

В этой версии дверь тюремной камеры тайно отперла женщина – женщина по имени Клитемнестра, которая каким-то образом являлась той самой греческой Клитемнестрой из «Орестеи» Эсхила, явившейся, чтобы искупить совершенное ею убийство мужа, великого царя Агамемнона.

И в этом безумном варианте заключенный оказался тоже женщиной, но так же похожей на нее, как две капли воды, и когда она потребовала объяснить, почему Клитемнестра решила спасти ее ценой своей жизни, та сказала: «Прошу прощения. Мадам забыла, что мы с ней договорились сегодня вечером играть в паре».

Тэмми Эдди что-то говорила ему, повысив голос, и он понял, что она повторяет одно и то же уже несколько секунд. Посмотрев на юного доктора, он увидел, что она отступила к двери и приоткрыла ее.

– Сид, – сказала она, явно не в первый раз, – положитеиглу.

– Простите. Конечно. – Он разжал пальцы, и иголка упала на стол. – Я отвлекся. – Он посмотрел на квадраты клеенки и увидел, что сшил их вместе, а потом проткнул тупой иглой по дыре посреди каждого лоскута. – Видимо, я испортил… ваш тест, – сказал он, путаясь в словах. «И, без сомнения, провалил его, – подумал он. – Она, вероятно, будет докладывать на этой пресловутой СПЭ».

– Они не дорогие. Что ж, Сид, на сегодня все. – Когда он отодвинул стул и направился вокруг стола к двери, она отступила на пару шагов в телевизионное фойе.

– А что, – спросила она, когда Кокрен, пройдя мимо, направился в сторону кафетерия, – вы делали в самом конце?

Он приостановился на мгновение.

– О, ничего, – сказал он, чуть повернув голову. – Мне просто стало скучно, и я отвлекся.

Может быть, она кивнула, или улыбнулась, или нахмурилась – он пошел дальше, не сводя глаз с двери кафетерия. Он мог бы сказать (или не сказать) Арментроуту, но только не этой женщине, что непроизвольно принялся делать наскоро маску, в которой можно было бы смотреть на ту маску, которая будет на громадном человеке с бычьей головой.

Костяшки правой руки у него болели (вероятно, после того удара, который он нанес Лонг-Джону Бичу накануне вечером), и он на ходу то сжимал кулак, то расправлял пальцы. Он заглянул в кафетерий и вернулся в фойе, так и не увидев ни Пламтри, ни Арментроута (Тэмми Эдди тоже успела скрыться), и направился по коридору, мимо запертой двери аптеки, в которой окошком служила вся верхняя половина, в крыло, где располагались палаты пациентов.

На каждом повороте и каждом перекрестке коридора имелось прикрепленное под потолком большое выпуклое зеркало, так что любой, идущий по коридору, мог посмотреть, что делается за углом, прежде чем повернуть туда. На прямых углах зеркала представляли собой осьмушку шара и были подвешены прямо в углу, а на перекрестках прямо на потолке висели большие полушария. Кокрену они не нравились – они казались целыми шарами, выставленными, благодаря насилию над архитектурой, туда и сюда, как хромированные глаза, с любопытством разглядывающие путаницу коридоров, и он никак не мог отогнать иррационального опасения, что, завернув за очередной угол, увидит над собой не один серебряный глаз, а два золотистых, с горизонтальной черной полоской поперек каждого из них, но по пути к комнате Пламтри он пару раз, пусть и нехотя, посматривал на эти зеркала, чтобы заглянуть за угол.

Подойдя в конце концов к нужной палате, он увидел, что дверь, в нарушение правил дневного распорядка, закрыта. Он все же подошел к ней и уже поднял было руку, чтобы постучать, но вовремя уловил изнутри еле слышный голос Пламтри; разобрать слова не выходило, но тут вступил голос Арментроута:

– И все же, которая из вас подверглась шоку?

Вопрос был совершенно непонятен Кокрену, и он заколебался, стоит ли прерывать проходящий, вероятно, в палате сеанс психотерапии; немного потоптался под дверью, то поднимая, то вновь опуская руку, наконец ссутулился, повернулся и побрел по коридору обратно в сторону телевизионного фойе, рассматривая, чтобы отвлечься, отвороты расклешенных штанов, болтавшихся на голых лодыжках.

– После разряда кто-то на десять секунд выдал отключение монитора, – продолжил Арментроут, не получив от Пламтри ответа немедленно. – Мы прикатили в процедурную «тачку Ватерлоо», но ваше сердце заработало прежде, чем мы успели развернуть «весла». – Он улыбался, но отчетливо сознавал, что все еще не отошел от потрясения случившимся, поскольку он не собирался употреблять жаргонного названия «тачка Ватерлоо». Слово «Ватерлоо» действительно было торговой маркой разного больничного оборудования, в том числе и неотложного реанимационного комплекта с электродефибриллятором; нынешнее происшествие вполне могло бы оказаться его Ватерлоо, если бы об этом услышал идеалист Филип Мьюр в случае смерти Пламтри во время сеанса ЭСТ, проводимого по фальшивому разрешению, с человеком, который находится здесь всего лишь под временной опекой. Впрочем, Мьюр и так взбесился бы, потому что ЭСТ не считается показанной при диссоциативном расстройстве идентичности… или синдроме множественной личности, как предпочитает говорить Мьюр.

И Арментроут больше не может делать вид, будто не знает, что у нее расщепление личности: ЭСТ разделила ее личности, как молот дробит глыбу сланца на мелкие отдельные пласты. Арментроуту оставалось сожалеть, что это получилось слишком явно, хотя не исключено, что эти личности успеют вновь слиться воедино до того, как она встретится завтра с Мьюром.

– Валори, – сказала женщина, лежавшая в кровати. – В невыносимом положении она всегда выходит вперед. А Коди оказалась застигнута врасплох.

– И кто же вы?

– Я Дженис. – Она улыбнулась ему, и в тусклом свете лампы ее зрачки не казались сильно расширенными или суженными.

– И сколько вас там?

– Доктор, я правда не знаю. Некоторые не очень-то развиты или существуют только ради какой-то одной цели… Как же он себя называл?… «Бес Флибертиджиббет»! Ну и имечко! Уверяет, что оно из Шекспира. У него же есть пьеса «Лия», да? Он все твердит, что он шекспировский персонаж. Я… я не хочу говорить о нем, мы выпускаем его, когда приходится драться, защищая свою жизнь. Из-за него у нас зубы болят, как будто на них поставили брекеты, и идет кровь из носа. Нет, не хочу говорить о нем. – Она поежилась и добавила с кривой усмешкой: – Мы ведь словно домик в сказке о Белоснежке, полный гномов, где каждый занимается своим делом, пока отравленная девушка спит. Я когда-то в школе подписывала иногда свои тетрадки: Ева-Белоснежка.

– Белоснежка, Ева… Вы, наверно, смотрели кино «Три лица Евы»? Или книгу читали?

Она покачала головой:

– Нет. И даже не слышала никогда.

– Хм-м… Вот так-так! И, значит, один из вас мужчина?

Она заморгала – и Арментроут почувствовал, что волосы на его предплечьях встали дыбом, потому что лицо женщины резко изменилось: мускулы под кожей перегруппировались, рот сделался шире, а глаза, наоборот, сузились.

– Валори говорит, что вы раздели меня догола, – сказала она без всякого выражения. – Мне бы насрать, но ведь вы же натуральный педик. Что вы мне всобачили?

– Коди… – произнес Арментроут приветливым и одновременно предостерегающим тоном, очень жалея, что Пламтри не привязана к кровати. Она поразительно быстро пришла в себя после сукцинилхолина и, похоже, не ощущала заторможенности и несвязанности мыслей, обычных для пациентов после ЭСТ по меньшей мере до конца дня.

– К вопросу о «всобачили», – как можно непринужденнее продолжил он, – это ведь вы вчера вечером ударили Лонг-Джона Бича, правда, Коди?

– Даже и не знаю. Возможно. – Лоб Пламтри густо покрылся каплями пота, она щурила глаза. – Это случилось, когда я оказалась голая? Он, наверно, сам напросился, у него ведь есть еще шаловливая призрачная ручонка вдобавок к той, что из плоти и крови. А еще я видела того, другого парня (Кокошку, да?), и мне не нравится родинка у него на руке. Здесь вообще полно ловких ручонок, а ваше заведение просто гнилой притон.

Она дышала открытым ртом, была очень бледна и в целом выглядела так, будто была с тяжелого похмелья, и Арментроуту пришло в голову, что личность Дженис оказалась незатронутой, потому что электрошоковую процедуру применили к Коди. Именно Коди показала ему средний палец. Прошло десять секунд, и управление взяла на себя Валори, которая лучше всего справляется с «невыносимым положением». Он наклонился, взглянул в лицо Пламтри и увидел, что ее зрачки сжались в крошечные точки. Вот она-то определенно была заторможенной, и мысли у нее путались.

– Знаете, Коди, чего мы попытаемся добиться? – сказал он. – Изоляции. Выясним, которая из личностей лучше всех адаптируется в социуме, выдвинем ее на передний план и… отсоединим всех остальных. – Это описание вряд ли соответствовало общепринятой методике, но ему хотелось добиться от нее реакции. А она, похоже, не слушала его. – Коди, сколько вас всего? – продолжал Арментроут. – Мне известно, что я встречался с вами и Дженис, и я слышал о Валори.

– Боже! Я все еще в психбольнице, да? – пробормотала она, потирая глаза. – Полагаю, о холодном пиве здесь и речи быть не может… Но похмеляться тем, что было… Нет уж, благодарю покорно. Это было что-то с чем-то!

– Это было ЭСТ, – сказал Арментроут, откинувшись на спинку стоявшего около кровати стула и улыбаясь пациентке, – электросудорожная терапия, она же шоковая или «эдисоновская» терапия. – Он еще раз улыбнулся с таким видом, будто что-то вспомнил, и добавил: – Обычно курс лечения состоит из шести или двенадцати процедур, по три в неделю.

С лица женщины исчезло скучающее выражение, и Арментроут подумал было, что личность Коди ушла и сменилась маленькой девочкой, возможно, «внутренним ребенком», но когда она заговорила, это был ответ на то, что он только что сказал, и, значит, по всей видимости, это была Коди – Коди, напугавшаяся настолько, что забыла о своей наигранной язвительности.

– Снова? – сказала она. – Вы собираетесь снова сделать это со мной?

«Наконец-то искренняя реакция!»

– Я пока еще не принял окончательного решения. – Сердце Арментроута забилось быстрее, и губы самопроизвольно изогнулись в торжествующей улыбке. – Все станет ясно после собеседования, которое мы проведем ближе к вечеру.

– Разе вам не нужно мое разрешение на это?…

– Одна из вас его подписала, – ответил он, пожав плечами. Она, несомненно, поверит этому, даже если показать ей бумагу с поддельной подписью. – Сколько вас всего?

– О, Иисус всемилостивейший, у меня в автобусе полно детворы, – сказала она и, откинувшись на подушки, закрыла глаза, – и все поют «Мы на лодочке гребем» и плачут, когда обдолбанный злодей наводит пушку на водителя.

Арментроут сообразил, что она имела в виду: в финале фильма Клинта Иствуда «Грязный Гарри» загнанный в угол серийный убийца захватывает школьный автобус, полный детей.

– Где сидит… «Бес Флибертиджиббет»?

Глаза Пламтри оставались закрытыми – ее бледные веки походили на бумажную обертку, сорванную с пачки коктейльных соломинок и смятую в кулаке, но она умудрилась передать язвительное раздражение, мотнув головой.

– Он несидит, – сказала она.

И всхрапнула открытым ртом. Арментроут протянул руку и выключил лампу, а потом встал и открыл дверь в коридор.

Ощущая в себе пустоту предвкушения, он прикрыл за собой дверь. «На сеансе психотерапии в три часа нам определенно предстоит оч-чень вкусная процедура», – радостно уверял он себя.

Через час после ланча Кокрен стоял в огороженном дворике и курил – у него оставалось лишь две сигареты «Мальборо», – прикурив от зажигалки, которую крепко держала в кулаке дежурная медсестра, выпустившая пациентов на ежечасную прогулку. Послеполуденное солнце заливало ярким светом асфальт и пальмы, возвышавшиеся за решеткой, и Кокрен, прищурившись, рассматривал сквозь прутья двоих мужчин, копавшихся в моторе автомобиля на стоянке в попытке завести его, и завидовал их столь тривиальным трудностям.

Лонг-Джон Бич стоял, прислонившись к изгороди, в паре ярдов справа от Кокрена, и осторожно почесывал уголок заплывшего глаза рядом с краем прилепленной к носу серебристой накладки. Кокрен вспомнил, что вчера вечером старик съел девять сигарет, и попытался сначала заставить себя возмутиться таким поведением, а затем порадоваться тому, что однорукий псих, похоже, не только не помнит, как ему сломали нос, но и не обращает внимания на свое состояние, но сумел отвлечься лишь слегка и ненадолго.

Кокрен бросил окурок наземь и наступил на него.

– Нина, – произнес он в сторону автостоянки, но достаточно громко, чтобы Лонг-Джон Бич услышал его, – ты меня слышишь?

Старик вскинулся и, вытянув шею, уставился на двоих незнакомцев, полускрытых тенью поднятого капота.

– Надо было крикнуть, – сказал он. – А что, я так сильно храпел, да? А когда проснулся, так кашлял, что всю душу выкашлял прямо на пол, как большую змею.

Кокрен закрыл глаза.

– Я обращался к моей жене. Она умерла. Вы можете… слышать ее? – И, выждав секунду-другую, поглядел на старика.

– О… – Лонг-Джон Бич размашисто пожал плечами. – Возможно.

Кокрен заставил себя сосредоточиться на ее исполненном горечи голосе, каким услышал его накануне вечером.

– Нина. – Сейчас он отвечал ей, подбирая слова неловко, как католик, давным-давно не бывавший в церкви и неожиданно для самого себя оказавшийся в исповедальне; голова у него кружилась, он обливался потом и мог говорить, только уставя неподвижный взгляд сквозь прутья решетки на залитую солнцем стоянку. – Что бы ни случилось… я люблю тебя, и мне тебя ужасно не хватает. Посуди сама, черт побери: я из-за этого лишился рассудка! И… Господи, я прошу прощения. Конечно, ты была права насчет шардоне из «Пейс»… – Он теперь говорил торопливо, тряся головой: – …оно слишком резкое и выразительное, оно забивает вкус еды. Показушное вино, сделанное специально для слепых дегустаций, ты совершенно права. Прости, что я называл ваши фамильные вина водянистыми с чересчур заметным кремневым тоном. Прошу тебя, скажи, что дело не в том дурацком споре в новогоднюю ночь… Но если я виноват…

Он умолк и посмотрел искоса на своего спутника, который внимательно прислушивался к его словам.

Видимо, сообразив, что от него ждут какого-то ответа, Лонг-Джон Бич переступил с ноги на ногу и поморгал заплывшими глазами.

– Ну… я никогда в винах не понимал, – сказал он виновато. – Я всего лишь ел дымки.

Кокрен цеплялся за описание сумасшедших, которое однажды процитировал кто-то из друзей: «Приходит время, когда у них в головах перестает появляться что-то новое», – ведь в последнее время он сам определенно мог рассчитывать на несколько по меньшей мере ужасных откровений ежедневно.

– «Считай, что не король тебя отринул, – сбивчиво проговорил он строки, которые застряли у него в горле накануне, – а ты его»[21].

Лонг-Джон Бич открыл рот, но раздавшийся голос не принадлежал ни ему, ни Нине, и звучал он настолько сдавленно, что Кокрен не мог определить пол говорившего:

– «Засохли все лавровые деревья, грозя созвездьям, блещут метеоры, – проговорил голос, явно тоже цитируя что-то. – А знаменья такие предвещают паденье или гибель королей»[22].

– Кто ты? – прошептал Кокрен.

– «Я и сам побочный сын, – зудел жуткий голос, видимо, отвечая на вопрос, – и люблю побочных. Я и зачат побочно, и воспитан побочно, и умен побочно, и храбр побочно: все, что во мне есть, незаконно»[23].

У Кокрена закружилась голова, и внезапно, без всякого промежуточного перехода, солнечный свет сделался медно-янтарным, а воздух сгустился настолько, что с трудом проходил в горло.

– Где моя жена? – прохрипел он.

– «Ей Индия и ложе и отчизна, жемчужина бесценная она»[24].

– Какая еще Индия? Вы… со мной говорите? Прошу, что вы… – Он осекся, осознав, что смотрит на Лонг-Джона Бича снизу вверх и у него ноет копчик. Он, сам того не заметив, тяжело сел на асфальт возле одного из столиков.

Тут со стоянки раздался испуганный крик, провода, натянутые между столбами поодаль, закачались. Когда Кокрен вновь перевел взгляд на людей, возившихся с машиной, он увидел, что капот закрылся, стукнув одного из них по голове, и теперь пострадавший потирал голову и ворчал на своего компаньона, а тот заливался хохотом.

– Во как! – воскликнул Лонг-Джон Бич, тоже рассмеявшись. – Ощутил? Или просто почувствовал себя как дома?

До Кокрена дошло, что случилось землетрясение, и, еще раз взглянув на провода и листья бананов, росших во дворе, он понял, что оно уже закончилось. Солнце вновь ярко сияло, и ветерок, несший аромат жакаранды, холодил влажные от пота волосы.

Он поднялся на ноги, отряхнул зад вельветовых штанов и сердито обратился к Лонг-Джону Бичу:

– Полагаю, вам больше нечего сказать?…

Однорукий пожал плечами:

– Я же сказал: в винах я не разбираюсь.

Медсестра от двери в здание махала рукой. По-видимому, перекур закончился.

Кокрен повернулся и побрел туда, сказав напоследок своему спутнику:

– Вы даже не знаете, что пропустили.

– Доктор Арментроут хочет вас видеть, – сказала медсестра, когда они подошли к двери.

– Вот и отлично, – стоически произнес Кокрен. – Я тоже хотел с ним поговорить.

– Не вас, – ответила она, – его, – и кивнула в сторону однорукого.

Лонг-Джон Бич закивал:

– Это по поводу той девчонки, Пламтри. Он хочет посадить меня на трубу. Наподхват.

– Обычное дело, – отозвалась медсестра и жестом поторопила их.

В дверь трижды постучали. Арментроут точно знал, что это не Коди, потому что, посмотрев сквозь армированное стекло дверного окошка, увидел, что Пламтри пришла сама и стоит в непринужденной позе у двери. Коди потребовалось бы кресло-каталка, и он предупредил медсестер, чтобы те держали его наготове.

Он отпер дверь, распахнул ее и сказал:

– Заходите. Дженис?

– Да.

– Присаживайтесь. Вот сюда, на кушетку; вам хорошо бы расслабиться.

Магнитофон в клетке Фарадея, установленной в столе, был включен, телефонная трубка лежала на столе, и Лонг-Джон Бич, запертый в переговорной комнате в противоположном конце клиники, слушал разговор – Арментроут был психически защищен, замаскирован. На столе, рядом с телефонной трубкой, располагались шкатулка, скрывавшая в себе двадцать карт Ломбардской нулевой колоды Таро, и пачка гвоздичных сигарет «Гуданг гарам», так что он был совершенно готов выделить и усвоить хотя бы парочку из сверхъестественных личностей Пламтри. «Вывести часть девочек из автобуса, – с нервической веселостью подумал он, – похитить у Белоснежки нескольких гномов. „Чтобы лучше тебя съесть, дитя мое“. А на тот случай, если Коди решит перехватить инициативу и прибегнуть к насилию, он положил в карман электрошокер на двести пятьдесят тысяч вольт. Тоже своего рода „эдисоновская медицина“».

Как только она села на кушетку – на сей раз, чопорно выпрямившись и сдвинув колени, – он протянул ей стакан с водой, в которой заблаговременно растворил три миллиграмма порошка бензодиазепина.

– Выпейте, – сказал он, улыбаясь.

– Это… что такое?

– Легкий релаксант. Вы ведь наверняка испытываете боли в суставах?

– Только в одном кулаке.

– Ну… Коди это понравится, можете мне поверить.

Пламтри взяла у него стакан и внимательно посмотрела на воду.

– Дайте-ка мне подумать минутку, – сказала она. – Вы нас всех взбаламутили.

Арментроут повернулся к столу и протянул руку к телефону.

– Можете думать, но, если откажетесь, я прикажу ввести его вам внутривенно.

Блеф удался. Она вскинула ушибленную руку – «Подождите!» – и, держа стакан в другой, осушила его четырьмя глотками; настольная лампа в это время мигнула лишь раз, чуть заметно.

Она даже облизала край, прежде чем, наклонившись, поставить стакан на ковер, и, глядя на него, села по-другому, подавшись вперед и наклонив голову так, что подбородок теперь почти касался пуговиц его рубашки над пряжкой ремня.

– Весьма щекотливая ситуация, – сказала она. – Но, полагаю, здесь нас никто не увидит, правда?

– Ну, – рассудительным тоном протянул Арментроут, взглянув на дверное окошко с таким видом, будто никогда прежде не думал об этом, – полагаю, что нет. – Наркотик еще не мог подействовать на нее.

Она махнула правой рукой и подмигнула ему, а потом взяла левой его левую руку и прижала ко лбу.

– Доктор, вам не кажется, что у меня жар?

Она, закрыв глаза, водила его ладонью по своему лбу.

Его сердце вдруг заколотилось. «Плыви по течению», – сказал он себе, мысленно пожав плечами. Не отрывая руки от лица женщины, он сел на кушетку слева от нее.

– Существуют, – чуть слышно сказал он, – анатомические зоны, где гораздо удобнее проводить мануальное измерение температуры. Вернее, в которых.

– Правда существуют? – спросила она, проводя его ладонью по своему носу и губам, и, переместив ладонь под подбородок, на горло, выдохнула: – Доктор, вы ведь скажете, где я теплей всего?

Он едва успел прикоснуться пальцами к верхней пуговице ее блузки, как настольная лампа потемнела, и женщина резко отбросила его руку.

– Разве при психиатрических процедурах не должна присутствовать медсестра? – быстро спросила она.

Он выдохнул, попытавшись сделать это незаметно.

– Дженис.

– Да?

– Кто… это был?

– Судя по всему, Тиффани.

– Тиффани… – Он покивал головой. – Что ж, мы с нею вели… э-э… весьма плодотворный диалог.

– Валори заперла Тиффани в ее комнате.

– В… домике гномов, да?

Пламтри улыбнулась ему и постучала пальцем по своему виску.

– Совершенно верно. – Она вдруг начала беспокойно принюхиваться, облизывать губы, а потом спросила: – Можно мне пойти принять душ?

В этом замечании не имелось ни малейшего намека на заигрывание.

– У вас еще волосы не высохли, – оборвал ее Арментроут. – Уверен, что вы после ланча уже успели помыться. И сможете помыться еще раз, когда мы закончим. – Он хлопнул ладонями по коленям, поднялся и подошел к столу. Трясущимися пальцами выудил гвоздичную сигарету и прикурил от одной из дешевых больничных зажигалок. Затянулся несколько раз, морщась от приторно-сладкого дыма, и резко открыл пурпурную бархатную шкатулку.

– Так! – сказал он, выкладывая необычно большие карты Таро на столе картинками вверх, но не глядя на них в упор. – Я хочу расспросить вас о первом дне Нового года. По вашим собственным словам, вы убили человека. Короля, которого почему-то звали Летающей монахиней. Неделей позже мистер Кокрен увидел в Лос-Анджелесе человека, у которого была бычья голова. На Вигнс-стрит, что по-французски значит «виноград», ведь там, на месте железнодорожного вокзала, когда-то были виноградники. – Перебирая карты и поглядывая на них прищуренными глазами сквозь ресницы и клубы дыма, он сумел найти карту Солнце, на которой был нарисован миниатюрный херувим; херувим воспарил над изломанным краем скалы, поднимая гримасничающую отрубленную красную голову, от которой в разные стороны, как толстые прутья, расходились золотые лучи.

Повернувшись, он сунул эту карту картинкой ей под нос:

– У вашего короля была бычья голова? – И сильно затянулся сигаретой.

Пламтри отшатнулась и отвела взгляд. Арментроут же закашлялся, в равной степени и от едкого дыма, заполнившего легкие, и от отвращения, поскольку с дымом в его голову не проникло ничего живого, никакой сущности. Он не сумел перехватить личность Дженис: гештальт Пламтри отразил его попытку.

– Что ж, доктор, – сказала Пламтри, – у нас с вами тут намечается свободная беседа, да? – Она несколько секунд смотрела на него, как будто мысленно воспроизводила только что сказанное. – Вы имеете в виду короля, которого мы убили? Послушайте, я постараюсь во всем пойти вам навстречу и отвечу на все ваши вопросы. Но (можете не сомневаться!) если вы еще раз устроите нам эти… эдисоновские штучки, никто из нас никогда и ничего вам не скажет. – Пока она говорила это, ее расправленные плечи ссутулились. – Нет, у него не было бычьей головы. Он был бос, с длинными волосами до плеч и с бородой, с какой обычно представляешь себе царя Соломона или Карла Великого. – Она потерла лицо ладонью, жутковато и, судя по всему, невольно пародируя свою игру с ладонью Арментроута. – Но я узнала его.

Арментроут знал, что замаскированный и заэкранированный магнитофон должен записать все это, но постарался сосредоточиться на словах женщины. «Ты позволил игривой Тиффани взбудоражить тебя, – сказал он себе, – и ты не станешь есть личность Дженис; идиот, именно ее тебе нужно оставить в теле, чтобы показать, насколько успешной была интеграционная терапия. Тебе повезло, что ты не заманил ее на гвоздичный дым».

– Вы… говорите, что узнали его, – сказал он, кивая, как гипсовая собачка за задним стеклом автомобиля. – Вы видели его раньше?

– Во время игры в плавучем доме на озере Мид в 1990 году. Играли в «присвоение» – это разновидность покера. Он пришел на игру, переодевшись женщиной, и остальные игроки прозвали его Летающей монахиней. Наш ментальный шофер, Флибертиджиббет, пытался выиграть то же самое, к чему стремился Крейн, – статус короля, для чего и притащил нас туда, хотел, чтобы мы играли в эту кошмарную игру, но не добился успеха… Он начисто свихнулся в Великую субботу, когда Крейн выиграл… корону и трон.

– Крейн?

– Скотт Крейн. Я не знала его имени, пока мы все не поговорили между собой сегодня. Я думала, что «Летающая монахиня» – это перевод его имени с какого-нибудь языка. Он тогда был профессиональным покеристом.

– Припоминаю еще одного человека, который хотел стать этим королем, – задумчиво сказал Арментроут. – Один местный по имени Нил Обстадт. Он погиб при том же самом взрыве, который повредил легкое Лонг-Джона Бича, через два с половиной года. А в девяностом Обстадт разыскивал этого самого Крейна… Большую награду за него объявил. – Он посмотрел на пациентку и улыбнулся. – Знаете, возможно, вы десять дней тому назад и в самом деле убили кого-то!

– Какая приятная новость, – без выражения сказала она.

– Ваш поступок – что бы вы в действительности ни сделали тогда, может быть причиной всех перемен, произошедших после Нового года. Я-то думал, что вы просто бредовая реакция, как у мистера Кокрена, у которого это почти наверняка галлюцинации. – Он поднял палец, как будто собирался подчеркнуть важный аргумент. – Но ведь вы смогли преодолеть всю оборону Крейна и, согласно вашим утверждениям, выманить не кого-нибудь, а его ребенка, не прибегая к могущественному колдовству, для которого потребовался бы, пожалуй, другой король. Как же это получилось?

– Тут вы меня подловили.

– Мы ведь, кажется, договорились, что вы будете честны со мной. А то ведь можно назначить следующую ЭСТ назавтра.

– Я… я говорю совершенно честно. Я была одна. Я не знаю, кто все это задумал.

– Значит, одна из вас могла действовать по чьему-то приказу, верно? Или чьей-то подробной инструкции. – Он теперь сидел на столе и возбужденно барабанил пальцами по пустой бархатной шкатулке. – Два года назад там еще мальчишку заметили, он живет где-то в Лонг-Биче. Он являлся чем-то вроде потенциального короля, насколько я помню. – Арментроут не на шутку жалел, что в свое время уделил тем событиям недостаточно внимания, но тогда в магическом ландшафте шли и другие войны, а он держался в сторонке и был вполне доволен возможностью досыта наедаться обломками душ своих пациентов. – Его звали Буги-Вуги Бананас, или как-то еще в этом роде. Вот он, пожалуй, мог бы убить короля или даже вернуть убитого к жизни, если бы захотел. Если соблюдать правила. Кто-то, не исключено, что этот ваш Крейн, в 1990 году ненадолго вернул к жизни гангстера Багси Сигела. Видели фильм «Багси» Уоррена Битти? Сигел был именно таким королем сверхъестественного в сороковых годах. Да, этому мальчику должно быть сейчас лет пятнадцать… Очень может быть, что убить Крейна вас послал именно он. Имя вроде Буги-Вуги Бананас ничего вам не напоминает?

Пламтри, похоже, хотела сострить в ответ, ничего не придумала и лишь устало покачала головой:

– Нет.

– У его компашки был адвокат! Вам случалось в последнее время иметь дело с какими-нибудь юристами? У него тоже было претенциозное имя вроде Стрюб… допустим, Дж. Субфебрил Стрюб-третий.

– Никогда не слышала ни о ком из них. – Пламтри была бледна, и на лбу у нее выступила испарина. «Но кто-то из нас приложил массу усилий, чтобы убить Крейна. Это несомненно».

Арментроут поджал губы:

– Вы что-нибудь говорили ему? Крейну?

– В позапрошлое воскресенье? Да. Я не собиралась причинять вреда его сыну, малышу, которому, наверно, еще и пяти не было… Одному Богу известно, как я смогла выманить его из дома, но я повалила его навзничь на лужайке неподалеку от обрыва и приставила гарпун к его шейке. Думаю, Флибертиджиббет мог бы убить малыша! А когда оказалось, что я стою, выпрямившись, выпав из времени, передо мной был уже отец ребенка, Крейн, и я только и сказала, чуть не плача, оттого что увидела, в какой жуткой заварухе очутилась: «В этом прикупе для меня ничего нет». – Глаза Пламтри наполнились слезами, и по тому, с каким ожесточением она смахнула их, Арментроут понял, что перед ним снова Коди. – И Крейн, – хрипло продолжила она, – ответил: «В таком случае, пасуйте». Он наверняка боялся, но говорил вежливо, понимаете? Без ярости или гнева. Он еще сказал: «И забудем об этом».

– И что вы ответили?

– Я снова выпала из времени. А когда опять получила возможность воспринимать происходящее, Крейн лежал мертвый, и в горле у него торчал гарпун, проткнувший соломоновскую бороду, а Кути не было видно. – Пламтри, моргая, обвела взглядом столы, кушетку и окно, за которым зеленела листва. – Почему это Дженис вдруг сбежала? Вы заставили ее раздеться, ведь так? – Ее лицо разгладилось, но тут же снова помрачнело. – Она сидит на своем месте в автобусе и плачет! Что вы с ней сделали?

Арментроут поднял карту.

– Я всего лишь показал ей вот это.

Но Пламтри отвела глаза. А когда заговорила, голос ее звучал столь ровно, что Арментроут подумал, не сменилась ли опять у нее личность:

– Мы тут играем в покер на раздевание, что ли? – Она смотрела мимо карты, прямо ему в глаза, и Арментроут видел, что один из ее зрачков оставался, что было обычным для нее, крошечной точкой, а второй резко увеличился в приглушенном освещении кабинета. Разные глаза в сочетании с андрогинной мрачной улыбкой с опущенными уголками губ, которую она теперь продемонстрировала, заставили его вспомнить о рок-звезде Дэвиде Боуи. – Знаете, я ведь могу оказаться в единоличном выигрыше, – сказала она. – Я могу присвоить все, что вы набрали, или хотя бы выбросить это толпе. Покер на раздевание. И много… одежек удалось вам собрать?

Арментроут с раздражением, но и некоторым интересом понял, что ему страшно.

– Вы все еще Коди? – спросил он.

– По большей части. – Пламтри с трудом поднялась на ноги, хотя от усилия пот покатился по ее лбу струйками, прошла на заплетающихся ногах несколько шагов и почти упала на стол. Вне всякого сомнения, это была Коди, получившая сегодня утром дозу сукцинилхолина и сеанс электросудорожной терапии. Арментроут поспешно отодвинул от нее бесценные старинные карты Таро.

Она вытряхнула сигарету из пачки «Гуданг горам» и закурила.

– Этот телефон – ваша маска, верно? – выдохнула она и, выпустив облако пряного дыма, схватила телефонную трубку. – Ваш склад масок? Как ваше полное имя? – Арментроут промолчал, но она прочла надпись на табличке, стоявшей на столе. – Алло! – сказала она в трубку. – Нельзя ли мне поговорить с матушкой Ричарда Пола Арментроута?

Арментроут был обескуражен этой внезапной контратакой (она пыталась подчинить себе его собственную душу! Таким образом! Какая же из ее личностей могла знать, как это делается?), но он нисколько не сомневался, что Лонг-Джон Бич обладал в психическом смысле достаточно высокой дифракцией, чтобы отразить эту попытку и много других подобных.

– У м-меня есть образец вашей крови, – поспешно сказал Арментроут, – я набрал ее, как только вас привезли сюда; я думал, что вам понадобится терапия карбонатом лития, и, чтобы определить дозировку, нужно было сделать общий анализ крови. Литий я вам не давал, но пробирка с кровью сохранилась. – Он мелко и часто дышал и чуть ли не пыхтел.

– Да, это туз, – согласилась Пламтри, – но вы сейчас лишились одной одежки, а я потеряла только… о, ну, скажем, дурацкий колпак.

Арментроут посмотрел на карты, которые прикрывал ладонью, и тут же ощутил в паху леденящий трепет, а через секунду – стремительно перемежающееся колотье под ребрами, потому что у него не оказалось возможности как-то повернуться и прищуриться и он взглянул на свое опасное оружие прямо. Он выхватил карту Колесо Фортуны, миниатюру, выполненную в стиле Возрождения, на которой были изображены фигуры четверых мужчин, привязанных к вертикально стоящему колесу (у верхней изо рта выплывал пузырь со словом «Regno», что в переводе с латыни означало «царствую», а у двух по бокам значилось «Regnabo» и «Regnavi» – «буду царствовать» и «царствовал»), и ткнул картинкой в лицо Пламтри, одновременно затянувшись сигаретой так, что щеки ввалились.

Лампочка в настольной лампе лопнула, и осколки тонкого, как целлофан, стекла, негромко задребезжав, посыпались на стол; в комнате внезапно потемнело – теперь ее освещали только солнечные лучи, тянувшиеся золотыми полосами сквозь зеленые листья шеффлеры, затенявшие окно снаружи.

Опять у Арментроута в груди не оказалось ничего, кроме пряного дыма с сильным запахом гвоздики. И перед ним теперь была не Коди. Пламтри отодвинула в сторону уязвимую, подверженную действию карт личность, прежде чем он успел подманить ее к горящему угольку ароматизированной сигареты, убрала ослабленную Коди на заднее сиденье своего метафорического автобуса, или в дальнюю комнату домика гномов, и выставила вперед свежую сущность.

– Алло, – снова сказала Пламтри в телефонную трубку. – Я говорю от имени Ричарда Пола Арментроута; он сказал, что задолжал кому-то гро-мад-ное извинение. – Огонек сигареты пылал в полумраке, как обманный красный свет, который, согласно тибетской «Книге мертвых», заманивает бестелесные души в потусторонний мир.

Арментроут выронил карту и полез в карман халата за электрошокером. «Пожалуй, пора кончать с этим, – думал он, – вывести из игры разрядом в двести пятьдесят киловольт и повторить попытку завтра, после еще одного сеанса ЭСТ, во время которого я всажу ей во внутричерепную жижу полноценные пятьсот джоулей. Если она действительно способна призвать через сотни миль гор и пустынь мою м… или любого из могущественных призраков, перед которыми я виновен, и провести их мимо масок Лонг-Джона Бича комне, они могут соединиться и обрушить мою растянутую линию жизни, даже убить меня. Пока что, видит Бог, их тут нет… меня, confiteor Dionyso[25], pagadebiti зинфандель никогда не привлекало».

«Нет, – с яростью возразил он себе, – однорукий старик сделан из прочного кевлара и не порвется после каких-то двух выстрелов, и я возьму эту женщину!» Влажноватая кожа на его ладонях все еще хранила ощущение прикосновения к ее подбородку и горячему склону горла. «Доктор, вы ведь скажете, где я теплей всего?»

Он наугад схватил одной рукой карту Таро, а другой зажигалку и чиркнул колесиком, прикрыв картой свои глаза от вспыхнувшего пламени; освещенная картинка была обращена к Пламтри, он же видел только темный прямоугольник с потрепанными краями. Чуть ли не давясь – и опять без толку, – он затянулся размякшей сигаретой; искры сыпались с нее на стол, как крохотные метеориты.

– Дайте-ка я поговорю с вашей м-матушкой, – проговорил он, преодолевая одышку; он ведь знал, что подобные множества обычно включают среди прочего сброда и усвоенные дубликаты родителей-угнетателей. И искаженная версия матери Пламтри, несомненно, не сможет выстоять в этой схватке!

Тело Пламтри сложилось вдвое и рухнуло со стола на ковер.

– «Не делайте зла, – чуть слышно выдохнула она, – у меня есть дочери, которые не познали мужа». – Арментроут узнал фразу – из книги Бытия, когда Лот предложил своих дочерей толпе насильников, чтобы спасти ангелов, находившихся под его кровом. – Назови же, которую из них ты хочешь, Омар, – продолжала сдавленным голосом Пламтри, и это определенно не было цитатой, – и я кину ее тебе! Только не бери больше меня!

Арментроут не сомневался, что сможет усвоить это трусливое создание, цитирующее Библию, – но ведь оно было лишь приблизительным представлением Пламтри о ее матери, а не реальной сущностью, и поэтому он сказал:

– Дай мне… Тиффани.

– Тиффани, – повторила женщина, лежавшая на полу.

Пламтри снова встала на ноги, оперлась одной рукой о стол, откинув другой с потного лба прядь спутанных белокурых волос, и улыбнулась ему.

– Доктор! – сказала она. – Какие же у вас кровавые руки!

Арментроут опустил взгляд – он порезал руку осколком разбившейся лампы, нашаривая на столе зажигалку, и теперь кровь сбегала по его запястью на белый манжет.

– Мисс Пламтри, – пропыхтел он, умудрившись изобразить улыбку, – покер на раздевание больше похож на флаг-футбол[26].

«Я могу сейчас овладеть этой женщиной, – возбужденно думал он. – Несколько минут назад Дженис убрала от меня Тиффани, но Дженис плачет где-то на задворках гномьей лачуги, Коди я убрал с дороги, и ту, третью, тоже, а сущность матери прямо отдала мне Тиффани!»

– Покер на раздевание? – воскликнула она. – О-о… – Она принялась расстегивать блузку. – Я повышаю!

Гвоздичная сигарета в губах Арментроута совсем размякла, и он вынул окурок, сунул в пепельницу и сплюнул горькие, с резким парфюмерным вкусом крошки табака. Судя по всему, на этот раз ему не удастся усвоить ни одну из ее сущностей, но он сможет, по крайней мере, избавиться от невыносимого давления в чреслах.

– Повысим банк, – согласился он и, вздернув подбородок, принялся распускать галстук.

В тесном кабинете пахло дымом гвоздичных сигарет и перевозбужденной плотью, и кожа на его ладонях и лице зудела, как поверхность полностью заряженного конденсатора. В ходе психического сражения он переполнился возбуждением и знал, что результата этого противостояния ждать совсем не долго.

Она подняла руку, отодвинула его порезанную ладонь от воротника и снова провела ею по своему лбу, носу и губам – ее глаза были закрыты, и он не видел, одинаковые ли в них зрачки или разные…

А потом она втянула его порезанный палец в рот и укусила и в тот же миг схватилась ушибленной рукой за его взбугрившуюся ширинку брюк и сжала.

Арментроут резко выдохнул, трижды быстро стукнул пяткой по боковине стола и сжал в кулак свободную руку.

– Вот и готово, доктор, – прозвучал из уст Пламтри невыразительный мужской голос. – Я попробовал на вкус вашу кровь и знаю запах вашего семени. С точки зрения вуду, это означает, что в моем распоряжении полный комплект ваших «документов».

Пламтри изящно отступила от стола и теперь смотрела на Арментроута с брезгливым удивлением, вытирая ладони о джинсы.

Когда Арментроуту наконец удалось перевести дух, он сказал:

– Полагаю, вы… Бес Флибертиджиббет, верно?

Пламтри нахмурилась.

– Да, так я велел девчонкам меня называть. Ты ведь только что говорил с их мамашей, да? Играл в «кто за дамой».

– Ваше имя – Омар, – сказал Арментроут. – А какая у вас фамилия? – Он все так же сидел на столе, но уже расправил белый халат и профессионально нахмурился. – Я ведь могу и заставить, – добавил он. – Например, с помощью ЭСТ и скополамина.

– Согласен, можешь. Вот только я нисколько не боюсь тебя, престарелый извращенец. Меня зовут Омар Салвой. – Оба зрачка Пламтри были теперь одинаково широкими. Она взяла со стола телефонную трубку и с улыбкой поднесла ее к лицу доктора.

Арментроут услышал из наушника слабый голос: «Ричи, дорогой, позволь мне встать! Выдерни затычку!» Хрипло взвизгнув, он схватил трубку и с силой опустил ее на рычаг, а потом открыл вторую бархатную шкатулку, но Пламтри уже обогнула стол и присела за креслом.

– В этой коробке у тебя пистолет, верно? – игриво осведомилась личность Савлоя, в то время как Пламтри запустила руку под стол. – Подумай хорошенько, сынок… или дедуля? Ну, убьешь ты нас – и в задницу тебе вцепится толпа озлобленных призраков, у нас ведь теперь есть твой номер, и тебя уже не скроет от нас никакая маска. Можешь позвонить своей мамаше и спросить ее, правду ли я тебе сказал.

Сердце в груди Арментроута колотилось, как отбойный молоток в самолетном ангаре, и он не мог понять, не смертельный ли это захват. «Нет, – сказал он себе, вспомнив о том, что нужно дышать. – Нет, она не могла… точно настроиться на меня за этот короткий миг; да еще и Лонг-Джон Бич рассеивал исходивший от меня сигнал».

После секундного раздумья Арментроут выпустил «Дерринджер» и закрыл шкатулку. И кого же он собирался убить: Пламтри или себя?

– А вот э-эта кнопочка, зуб даю, – продолжала Пламтри, держа руку под столом, – сигнал тревоги, верно?

И через мгновение спертый воздух сотрясло резкое металлическое безостановочное «бр-р-а-анг».

К не успевшему оправиться от потрясения Арментроуту еще не вернулся дар речи, и поэтому он просто встал со стола, извлек из кармана ключи, отпер замок и распахнул дверь. По коридору уже бежали охранники; он махнул им окровавленной рукой и отступил в сторону.

Глава 5

Никакая битва не могла быть ужаснее этой пляски.

Чарльз Диккенс, «Повесть о двух городах»

– Этот малыш мог смотреть, как я убивала его, – чуть слышно, напряженным голосом сказала Пламтри.

Большой стол в телевизионном фойе был застелен клеенкой с изображениями Гамби и Поки, и Пламтри с Кокреном стояли в очереди, держа в руках мисочки из блестящего картона и пластмассовые ложки, к которым резинкой были прицеплены салфетки.

– Его убили не вы, – убежденно прошептал Кокрен. – Это сделала Коди. – Он нервно оглянулся на соседей, но и старуха, стоявшая перед Пламтри, и мрачный юноша за Кокреном, не отрываясь, жадно смотрели вперед, туда, где раздавали мороженое.

Пламтри снова поместили в «тихую комнату», сразу после собеседования с доктором Арментроутом, и оставили там на час; разыскав после этого Кокрена, она рассказала ему о столь дорого обошедшемся ей открытии ее множественных личностей, «гномов из домика Белоснежки». Он слушал ее с мрачным сочувствием, воздерживаясь от каких-либо оценок, но воспринимая этот рассказ как по меньшей мере трогательное извинение за случайные вспышки грубости, которые, по-видимому, были присущи личности Коди, обладавшей дурным характером. И опять же, по-видимому, она и была той самой Коди – соседкой по квартире.

Ужасная вещь: непреложный факт, при мысли о котором на лбу у него всякий раз выступала испарина, состоял в том, что она действительно перенесла этим утром процедуру шоковой терапии; он цеплялся за ее уверенность в том, что это было запланировано для нее задолго до того, как Лонг-Джону Бичу сломали нос, и он радовался тому, что они говорили на темы, не имевшие никакого отношения к больнице, поскольку он еще не нашел возможности рассказать Арментроуту, что на самом деле произошло накануне вечером.

– Ну, – возразила Пламтри, – Коди тоже не убивала его; во всяком случае не напрямую. Но все мы знали, что едем в Лейкадию, чтобы сделать там с кем-то что-то дурное. Старина Флибертиджиббет повторял, что мы, дескать, только пропорем кому-то ногу гарпуном. Но все мы знали, что он может сделать, что он, возможно, сделает, и все содействовали ему. Нам и дела не было. – Она испустила дрожащий вздох. – Мы делаем все, что он захочет, с тех пор как позволили ему… убитьчеловека в восемьдесят девятом году.

Кокрен не хотел верить этому утверждению и был практически уверен, что она никого не убивала в новогодний день, тем более что, будь это правдой, она сейчас или находилась бы в тюрьме, или, по крайней мере, психиатры относились бы к ее истории более серьезно.

Но она-то твердо верила во все это и очень переживала (и Арментроут устроил ей шоковую терапию не далее как сегодня утром!), и поэтому он сказал с искренним сочувствием:

– Бедная Дженис! И как же все это произошло?

Тут подошла их очередь, и медсестра положила в тарелку Пламтри шарик ванильного мороженого и пристроила рядом пластинку вафли. Пламтри подождала, пока обслужат Кокрена, и они направились к столу, обращенному к окну, безмолвно согласившись держаться подальше от противоположного конца комнаты, где, непрерывно моргая и облизывая ложку, восседал Лонг-Джон Бич. За их спинами, за армированным оконным стеклом, над черными силуэтами пальм, росших за оградой, сиял полумесяц.

– Мы сидели в баре в Окленде, – тихо сказала она, когда они уселись прямо на линолеум у стены, тянувшейся к сестринскому посту, – и Коди напилась в стельку. Мне было двадцать два; Коди тогда пила без меры, ну а я оставалась трезвой и вела машину, когда нужно было возвращаться домой. И мы выпали из времени (или, возможно, у Коди случилось алкогольное помутнение сознания!), в общем, когда я вновь стала воспринимать происходящее, оказалось, что я лежу на полу микроавтобуса, загнанного в глухой переулок, и парень, с которым я была в баре, сдирает с меня одежду. Коди вырубилась, и он решил, что с пьяной до бесчувствия женщиной можно делать что угодно. Времени тогда было… пять минут пятого, верно? На другом берегу залива вы как раз должны были подхватить свою будущую жену, падающую с лесенки в винном подвале. В общем, парень поставил мне синяк под глазом, но я сумела отбиться от него, потому что он никак не ожидал, что я… проснусь. Я выбралась из машины, хоть он и пытался удержать меня, но бежать не могла, потому что все мои одежки были расхлюстаны. И все равно я наверняка могла спокойно уйти от него, и, думаю, он сам уже пожалел о своей затее и готов был просить прощения, но я так… озверела… как только сообразила, что он мог сделать со мной что угодно, пока я была в отключке, что мысленно, как говорится, спустила на него всех собак, понимаете? Допустим, есть у тебя питбуль, жутко злобная зверюга, но твой. Я теперь понимаю, что позвали его все мы, включая пьяную Коди. Мы никогда прежде так не злились. И ведь знали, что это очень плохо и что это нам здорово откликнется, но все равно звали. И разбудили Флибертиджиббета.

Кокрен сразу сообразил, что это была еще одна из ее предполагаемых личностей, на сей раз мужского пола. Дженис уже сказала ему, что мало знает о том, как проходил сегодняшний сеанс психотерапии с Арментроутом (она сказала, что у нее «выпало много времени», после того как доктор показал ей какую-то картинку-миниатюру, на которую было невыносимо смотреть), но что она не сомневается – там участвовал Флибертиджиббет. Вероятно, именно Флибертиджиббет разбил лампу в кабинете Арментроута и укусил его за палец (о чем говорили санитары), и из-за этого Пламтри снова оказалась «на вязках» в «тихой комнате». Она добавила, что остается лишь радоваться тому, что Флибертиджиббет не устроил чего-нибудь похуже.

– И… Флибертиджиббет… – Кокрен с трудом выговорил это дурацкое имя, – убил парня?

Она поежилась.

– Уверена в этом. Но как раз в тот момент разразилось большое землетрясение, и, наверно, копы решили, что его голову размозжило падающими кирпичами. В газетах потом не было ни слова об убитом молодом человеке. Я добежала до своей машины, а потом потратила два часа, чтобы проехать десять миль до дома. Никто из соседей в моем многоквартирном доме – в том, что от него осталось, – не обратил внимания на то, что я была вымазана кровью: в тот день окровавленные люди попадались то и дело.

– Помню…

Тот толчок несильно встряхнул францисканские сланцы гор Сан-Бруно, и в подвалах винодельни «Пейс» упала и взорвалась лишь пара бочек, заливших каменный пол подвала сотнями галлонов похожего на артериальную кровь молодого «зинфанделя», которое Кокрену потом предстояло вычерпывать и вытирать, но в тот день он и еще двое работников винодельни сразу же выбрались на одном из пикапов винодельни на 280-е шоссе и обнаружили, что оно перегорожено брошенными автомобилями, порой стоявшими даже поперек движения; в расположенном неподалеку городишке-некрополе Колме оползнем засыпало одно из бесчисленных кладбищ, и множество мужчин и женщин стояли в отупении на усыпанных битым стеклом тротуарах, многие были в окровавленных одеждах и с пропитанными кровью повязками на головах. Машин «Скорой помощи» было очень мало; они еле ползли, и Кокрен довез нескольких раненых до местной больницы в крытом кузове своего грузовичка. Гостья из Франции, юная мадемуазель Нина Жестен Леон, поневоле застряла на винодельне, и они, как он запомнил, за поздним унылым обедом выпили невесть сколько бутылок «зинфанделя» позднего сбора шестьдесят восьмого года, из Риджа и Майякамаса; ночь, казалось, требовала резкого красного вина с неправдоподобно высоким содержанием натурального алкоголя и настолько острым – как у чайного листа – таниновым привкусом; Кокрен еще подумал, что виноделы, вероятно, оставили выжимку в перебродившей мезге.

– Когда той ночью я отправился спать, моя одежда была залита кровью и вином, – сказал он сейчас.

– Коди больше по части водки, – ответила Дженис и, откинувшись на стенку, пропела: – «Если девчонка любит водчонку…»

– Это мелодия старинной рекламы шампуня «Гало», – сказал Кокрен. – Ты ведь не застала то время, правда? Даже я не помню толком этой песенки.

– Не geber мне zeitgeber, – огрызнулась она и посмотрела на соседей. Несчастный старичок Регеши в десяти шагах от них ел свое мороженое руками. Затем чуть слышно она сказала: – Нам нужно бежать отсюда.

– Думаю, что лучше будет освободиться отсюда, – энергично возразил Кокрен. – Думаю, что нам это удастся. У меня есть адвокат в округе Сан-Матео…

– Который ничего не сможет сделать до завтрашнего утра, так? А завтра утром Арментроут намерен устроить мне еще один сеанс шокотерапии – это точно, мне велели не есть ничего после десяти вечера. Он сказал, что выбрал меня, Дженис, в качестве доминантной личности в этой тесной голове, а Коди он собирается… вывести, как бородавку.

Кокрен открыл рот, не зная, что сказать, и в конце концов выговорил:

– Она тебе нравится?

– Коди? Нет. Она… она сука; извини за выражение, но иного слова не подберешь. Она считает, что я свихнулась, потому… в общем, ты ей совершенно не нравишься. А в ее россказни о том, что она работает по ночам где-то в охране, я совершенно не верю – я думаю, что она воровка.

– Ну… надеюсь, что нет. Но если она тебе не нравится, то почему бы не позволить Арментроуту это сделать?… – Он почувствовал, что его щеки краснеют. – Я имею в виду, он же доктор, а тебе определенно не нужно…

– Костыль, она же реальная личность, точно такая же, как и я сама. Пусть я и не люблю ее, но не могу же я отвернуться и позволить, чтобы убили еще иее. – Она плотно сжала губы и нахмурилась. – Потому что это будет смертная казнь для нее – без суда и следствия, без присяжных и тому подобного. Ты понимаешь, о чем я?

Кокрен сомневался, что Коди более реальна, чем пресловутый товарищ по играм, которого выдумывает себе ребенок, и, уж конечно, не настолько реальна, как Дженис, но попытался оправдаться.

– Понимаю твою логику, – сказал он, тщательно подбирая слова, но тут же добавил, набравшись решимости: – Мне самому стыдно, что я сейчас сказал: пусть Арментроут… Мне больно даже подумать, что над тобой снова будут издеваться.

– Я уверена: он что-то и для тебя готовит, – продолжала она. – Ты, я и Лонг-Джон Бич… Он ни за что не упустит такие «деликатесы».

Кокрен все еще надеялся, что ему удастся отыскать какой-нибудь рациональный выход из положения.

– Мой адвокат…

– Кто? Адвокат? Думаешь, у старика Фокситроута нет адвокатов? Он подсыплет тебе в пищу какой-нибудь порошок, после которого ты сделаешься образцово-показательным психом, будешь бегать голышом и считать себя Иисусом или кем-нибудь еще в этом роде, или, что еще проще, покажет тебе несколько карт Таро, и ты действительно свихнешься. – Она оглянулась по сторонам, потом вновь посмотрела на Кокрена, заметила надпись на его футболке и уставилась на нее. – «Цветочек из Коннектикута»? Невероятно! Невероятно! Черт возьми, для тебя ему достаточно будет показать инструкцию к картам. – Она подергала подбородком и поморщилась. – Зубы болят. Не хватало еще, чтобы кровь из носа пошла.

Одна из медсестер принесла портативную магнитолу, поставила ее на стол и теперь пыталась заставить всех пациентов хором спеть детскую песню «Пыхни, сказочный дракон». Пламтри гудела себе под нос что-то, совершенно непохожее, и, прислушавшись, Кокрен разобрал, что это было «Мы на лодочке гребем».

– Послушай, – неожиданно сказала она. – Что нам необходимо сделать, так это… убежать прямо этой ночью.

Кокрен все еще питал уверенность, что адвокат сможет добиться его освобождения и, возможно, вытащить отсюда и Дженис при помощи каких-нибудь отработанных юридических процедур, и даже добиться отмены предстоящего сеанса шоковой терапии, если получится до него дозвониться. Он похлопал по карманам своих расклешенных брюк и с удовлетворением нащупал там монеты.

– Пойду звонить адвокату, – сказал он и напрягся, чтобы подняться.

Пламтри здоровой рукой схватила его выше локтя.

– Ничего не выйдет, надо бежать…

– Дженис, – возразил он, пытаясь сдержать раздражение, – мы несможем. Ты видела эти двери и замки? И обращала внимание, как быстро появляется охрана, если подается сигнал тревоги? Разве что снова объявится этот твой Флибертиджиббет и устроит еще одно землетрясение…

Она резко отдернула руку и уставилась на него, раскрыв рот:

– Он… звонил тебе?

Импровизированный хор уже отбивался от рук медсестры – Лонг-Джон Бич во всю силу легких орал нескладные, на ходу сочиненные стишки, остальные пациенты несли какую-то свою чепуху, и сестра, выключив музыку, теперь пыталась утихомирить всех, но Кокрен изумленно смотрел на Пламтри.

– Кто? – осведомился он, повысив голос из-за песенной какофонии и собственного тревожного недоумения. – Флибертиджиббет? Нет, ты сама рассказала мне о том, как семнадцатого октября оказалась в оклендском баре…

– Я никогда не говорила ничего подобного, и о том свидании, и никто из нас не стал бы! – Ее трясло. – С какой бы стати?

– Пото… Дженис, господи, потому что я рассказал тебе, как в тот самый день познакомился с женой: когда началось землетрясение, она упала с лесенки, и я поймал ее. А в чем?…

– Боже мой, только нетак! – Она быстро заморгала, и Кокрен увидел, что из внутренних уголков ее глаз действительно потекли слезы. Зрачки сделались крохотными, еле различимыми. – Зачем ты его упомянул, чертов кретин! Я сама могу справиться с замками… во имя Отца, и Сына, и Святого Духа! Ха-ха-ха, цветочек-фигочек! Желаю тебе оказаться на его пути.

Кокрен уже не слушал ее – он встал во весь рост и, нагнувшись, поднял на ноги Пламтри.

– Приготовься к побегу, – сказал он. – Мне кажется, сейчас начнется беспорядок.

Лонг-Джон Бич и два-три других пациента схватились за край стола, приподняли его и, продолжая нестройно вопить, принялись поднимать дальше; миски и ложки посыпались, цветастая клеенка поползла вниз, а потом стол с грохотом рухнул столешницей вниз.

– Пиратский корабль лозами расцветет… – распевал однорукий, – Как только Он имя свое назовет!

– Зеленый код! – завизжала медсестра. – Сигнал тревоги!

Кокрен теперь слышал рокот – тяжелый басовый звук, который, казалось, исходил от пола, от самой почвы под фундаментом из бетонных блоков. Ему пришлось поспешно расставить ноги, чтобы удержать равновесие.

– Повторный толчок, – чуть слышно сказал он, – после того, что случился сегодня днем. – Он взглянул на Пламтри и покрепче стиснул ее предплечье, потому что ее лицо побелело, исказилось от нескрываемого ужаса, и он испугался, что она сорвется с места и побежит, не разбирая дороги. – Держись рядом со мной, – громко сказал он.

Люминесцентные лампы под потолком замигали.

– Зеленый код! – вопила медсестра, отступая к двери в коридор. – Зеленый, черт!

Здание тряслось, и со стороны сестринского поста и конференц-зала доносился гулкий грохот падающих шкафов и всякого оборудования.

– …Волшебная склянка, – ревел Лонг-Джон Бич, размахивая клеенкой, как тореадор плащом, – живет у моря в Икарии, и там резвится-веселится в туманах Аттики родимой!

И тут свет внезапно погас. Где-то в здании, за мечущимися тенями, смутно различимыми в пробивавшемся в комнату лунном свете, звенело бьющееся стекло, но Кокрен рванулся к окну, сделанному из армированного стекла, волоча за собой ничего не видящую Пламтри.

Окно блестело, как поверхность моря, потому что по нему, как морозные узоры, разбегались серебристые трещины, сиявшие пойманным лунным светом; в дальнем углу клубилась пыль от обвалившейся штукатурки.

– Поймайте Кокрена и Пламтри! – прорезал весь этот шум голос Арментроута. – Электрошокер и «Ативан»!

Кокрен оглянулся на дверь, ведущую в коридор. Пухленький седовласый доктор стоял прямо у порога и наугад водил по комнате лучом карманного фонаря, в котором мелькали руки со скрюченными пальцами, дергающиеся головы и вертикальные столбы пыли от осыпавшейся штукатурки; двое мужчин, которых Кокрен никогда прежде не видел, прижимались к нему с обеих сторон, обхватив за плечи, и единственным упорядоченным во всей этой хаотичной, безумной сцене было полное совпадение движений, которыми эти двое качали головами с пустыми лицами и помахивали свободными руками, пусть неуклюже, но зато синхронно, как участники танцевальной группы, и от этого зрелища у Кокрена похолодело в животе.

Кокрен наклонился и крикнул в ухо Пламтри:

– Не двигайся, стой здесь – сейчас мы отсюда выберемся! – И, выпустив ее руку, схватил обеими руками кресло в чехле.

Пол под ногами все еще качался, но Кокрен сделал два торопливых шага к дальнему углу окна, широко размахнулся креслом и, извернувшись всем телом, не думая о равновесии, обрушил кресло на стекло.

Армированное стекло выгнулось, как треснувшая фанера, и его край выскочил из рамы.

– Но как-то темной ночью, – ревел где-то позади голос Лонг-Джона Бича, – Паки-насмешник домой не пришел…

Кокрен по инерции врезался головой в стекло, еще сильнее вырвав его из рамы, и упал на пол, но тут же вскочил и рысью метнулся туда, где стояла Пламтри, смутно различимая в подсвеченном мятущимся лучом фонаря пыльном мраке, и потащил ее к окну.

– Вдвоем выбьем стекло плечами, – тяжело дыша, проговорил он, – и мы выскочим. Только лицо береги.

Но тут правую руку Кокрена стиснула чья-то еще рука, и он резко дернулся, пытаясь вырваться из толстых жестких пальцев, обхвативших его кисть. Он оглянулся – и вскрикнул, потому что рядом никого не оказалось. А потом, когда луч фонаря в очередной раз мелькнул поблизости, он разглядел, что стоящий в дюжине футов Лонг-Джон Бич пристально смотрит на него, протянув к нему обрубок руки.

Кокрен дернулся сильнее, и ощущение хватки исчезло; Лонг-Джон Бич резко отшатнулся в толпу.

Часть пациентов подняли стол над головами, как макет лодки на торжественном шествии; пели уже все, и Кокрену с Пламтри удалось отлепиться от стены и разбежаться в сторону выскочившего стекла.

От удара плечами угол стеклянного полотна с резким скрипом выгнулся наружу, Кокрен и Пламтри перевалились через подоконник и рухнули на холодную цементированную отмостку под стеной. Пламтри успела сгруппироваться и ловко приземлилась на твердую дорожку, а Кокрен ушиб колено о подоконник, согнулся, выпал из окна головой вниз и рухнул, больно ударившись выставленными руками и макушкой; когда же его ноги выскользнули из пролома, он фактически стоял на голове и еще успел подумать, что его спина вот-вот сломается.

Но в следующий миг он упал, Пламтри помогла ему встать, и он, преодолевая головокружение, захромал через темный двор (прожектора там тоже выключились), волоча ее за собой, а Пламтри все время шептала, что совсем ничего не видит, хотя Кокрену мутного света полумесяца хватало, чтобы не натыкаться на врытые в землю столики, и он довел ее до забора, за которым находилась автостоянка, туда, где шесть часов назад стояли и разговаривали он и Лонг-Джон Бич.

– Листья винограда сыплются дождем… – догнал их вопль, прорвавшийся сквозь разбитое окно.

Запах воздуха зимней ночи показался Кокрену резким, как дым сигарет с ментолом, но благодаря ему в голове у него более-менее просветлело, и он смог подтащить и крепко установить у забора из острых пик одну из скамеек; тут на стоянке появились двое охранников на велосипедах, мчавшихся сломя голову от главного здания больницы (вероятно, к воротам на территорию), но ни один из них ничего не крикнул и не посветил фонарем на Кокрена, который помогал Пламтри взобраться по круто стоящей скамейке.

Пальцы ее здоровой руки уцепились за верхнюю тонкую перекладину, она быстро подтянулась и спрыгнула, а когда ее подошвы стукнули о землю, Кокрен уже карабкался по скамейке вслед за своей спутницей. Он тоже спрыгнул, чуть не шлепнулся носом, но тут же выпрямился и вскинулся бежать.

Но Пламтри поймала его за плечо.

– Не подавай виду, что убегаешь, – почти беззвучно сказала она и взяла его под руку, поморщившись, когда задела разбитыми костяшками его локоть. – Очень удачно, что мы мужчина и женщина. Просто веди себя, как обычный парень, гуляющий с девушкой около дурдома, понял?

– Понял. – Просунув свободную руку между прутьями ограды, он оттолкнул скамейку; грохот, с которым она упала на бетонное покрытие двора, пропал в оглушительной какофонии, лившейся из разбитого окна. – И как же зовут мою девушку? – спросил он, когда они в тени деревьев направились довольно быстрым шагом, несмотря на совет, вдоль ограды в сторону переулка, выходящего на Роузкранс-бульвар.

– Я снова Дженис. Коди только что примчалась назад, будто ею из пушки выстрелили, так что не рассказывай мне, что случилось, ладно? А не то окажетесь на пару с Валори. Мне достаточно знать, что ты согласился сбежать и что это нам удалось. – Она взглянула на него с напряженной улыбкой. – А теперь давай сделаем вид, будто нас тут никогда не было.

Кокрен кивнул; его дыхание немного подуспокоилось, но сердце продолжало отчаянно колотиться.

– Как говорится, вали-вали, да только не в штаны, – рассеянно откликнулся он. Впереди он видел угол забора, и у него едва хватало выдержки на то, чтобы еще больше не прибавить шагу. – Да, я в конце концов согласился.

Он вспомнил ботинки, которые купила ему Нина, отличные прогулочные ботинки из натуральной кожи. Они были всего на одну восьмую дюйма шире его обычной обуви, но, надевая их, он то и дело задевал мебель, цеплялся за закраины ступенек, поднимаясь по лестницам, и спотыкался о предметы, которых вроде бы вовсе не было на его пути, и ему пришло в голову, что в привычных старых туфлях, в которых он ходил каждый день, он, должно быть, с каждым бездумным шагом неуловимым образом избегал столкновений.

«Какой же величины башмаки я обул сейчас? – с наигранной бравадой спрашивал он себя. – Сейчас я иду, как обычно, но совсем недавно столкнулся с мужиком, способным разговаривать голосом моей умершей жены и дотянуться до меня рукой, которой у него вовсе нет, через всю комнату и схватить ею, и я самым дерзким образом сбежал от доктора, который хочет запереть меня в дурдоме и лечить электрошоком женщину, которая… которая мне очень симпатична, и она утверждает, что на самом деле в ней несколько разных личностей, одной из которых я не нравлюсь, а еще одна, по ее словам, мужчина…»

Он с содроганием втянул в себя воздух и покрепче прижал локтем руку женщины, потому что испугался, что может выпустить ее и броситься бежать – уже от своей спутницы.

«И который, похоже, способен, – продолжал он, заканчивая мысль, – вызвать по своей воле настоящее землетрясение».

«Может быть, – думал он, – на мне сейчас, фигурально выражаясь, вовсе нет обуви. Пальцы на ногах по большей части расшибают те, кто ходит босиком».

– Ты тоже видела все это, да?… – мягко спросил он. – Призраков… И… – Она не желает сейчас ничего слышать о землетрясении. – …Сверхъестественные явления. – Он говорил сбивчиво, даже удивляясь тому, что заговорил о самой сердцевине безумия, но ему позарез нужно было убедиться, что в этом жутком новом мире у него действительно есть спутник.

– Костыль, не вынуждай меня выпадать из времени.

– Прости. – От этой резкой реплики в его лице всплеснулся жар, и он постарался не дать ноткам обиды пробиться в голосе. – Не обращай внимания. – «Ни в коем случае нетревожить ее, – с горечью сказал он себе, – разговорами на неприятные для нее темы, которые могут быть важными для тебя: например, о своем душевном здоровье».

– Извини, Костыль, – тут же сказала она, пожав его локоть и склонив голову ему на плечо. – Я испугалась, что ты скажешь что-нибудь еще (что-нибудь эдакое!), из-за чего я могла бы сбежать от тебя. Нам с тобой нельзя допускать недопонимания! Да… мне определенно случалось видеть такое. Бывает, что мне трудно объяснить, потому что даже нормальные вещи… меняются, стоит отвести от них взгляд. Я никогда не перехожу улицу на зеленый, потому что может пройти час – даже неделя – между тем моментом, когда я увижу знак «идите», и тем, когда переступлю с тротуара на мостовую; я всегда иду с людьми, иногда даже держусь за чью-то одежду. Когда мне было двенадцать, мать взяла меня на похороны своей сестры, и на середине церемонии я выяснила, что это похороны ее матери, а мне – четырнадцать! Думаю, что, если бы она не привела меня на другие похороны на том же самом кладбище, которое я смогла узнать, я до нынешнего дня не нашла бы обратной дороги!

Она невесело рассмеялась.

– Но и призраков я тоже видела, это точно. Я привлекаю их, они частенько приходят ко мне, рыдая, жалуются, что заблудились, и просят помочь отыскать их матерей; эти прозрачные… целлофановые пакетики, вроде сигаретных оберток! Или они… заигрывают и шепчут мне в ухо непристойности, будто способны сделать что-то из того, о чем говорят. Но они не могут схватить меня, я всегда лишь выпадаю из времени. У Коди и Валори не те даты рождения, что у меня, поэтому каждая из нас, когда выходит на первый план, всегда представляет собой свежую картинку, и призраки соскальзывают, им не за что ухватиться. – Он через руку, которой она держала его под локоть, почувствовал, что она вздрогнула. – Я думаю, что они, если бы смогли ухватиться за меня, сделали бы мне что-нибудь дурное, убили бы меня.

Кокрен поцеловал ее в темя.

– Но почему же их тянет к тебе?

– Потому что у меня «открыт путь к самым тайникам души, как стол накрытый». Не спрашивай меня об этом, – поспешно добавила она, – или тебе придется чмокать в макушку Валори. – Она облизала губы. – Жалко, что я не взяла полоскание. – Они свернули за угол забора и теперь шли по ярко освещенному тротуару. Мимо проезжали автомобили, и Кокрен уже видел всего в сотне ярдов светофор на перекрестке с бульваром Роузкранс.

– Думаю, теперь самое время позвонить адвокату, – сказал он, – как только найдем кафешку, где можно будет присесть и найдется телефон-автомат. У меня есть мелочь для телефона, и, думаю, я смогу изложить все дело так, чтобы убедить его перевести нам денег, а потом законным образом освободить нас от власти Арментроута.

– Кафешка была бы кстати, – согласилась Пламтри. – У меня в ботинке двадцатка, и одному только Ра известно, когда я ела в последний раз. Но юрист тебе не понадобится – Коди добудет нам и денег, и место, где остановиться. И нам нужно… кое-что сделать, кое с кем здесь увидеться.

Кокрен желал лишь одного – как можно скорее добраться до своего дома в Саут-Дейли-Сити.

– Кое-кого увидеть? – переспросил он. – Родственников?

– Нет. Я скажу тебе, когда перед нами поставят выпивку. Спиртное подают во всех «Денни»?

– Даже и не знаю, – ответил Кокрен, которому внезапно пришлась очень по душе мысль выпить теплого «Вайлд теки» и запить ледяным «Курз». – Зато в большинстве баров подают еду.

Глава 6

– А скажи-ка, сколько нужно времени, чтобы подготовить землетрясение?

– Должно быть, много, – сказал Дефарж.

– Но, назрев, оно разом обнаруживается и все уничтожает вконец. А пока назревает, подземная работа все время подвигается, хоть ничего не видать и не слыхать. Тем и утешайся. Подожди.

Чарльз Диккенс, «Повесть о двух городах»

– Ты представляешь себе, что значит «искупить вину»? – спросила Пламтри, увлекая его через темную автостоянку к сияющему ярким белым светом фасаду кафе-мороженого под громким названием «Замороженный гигант». Кокрен заметил, что в ее голосе звучит тревога.

– Наверно, да, – ответил он, поспевая за ней и прикидывая, скоро ли им удастся выпить и поговорить. Ночью сильно похолодало, и он жалел, что в момент побега из психбольницы на нем не было куртки, и намеревался связаться с кем-нибудь в округе Сан-Матео, кто смог бы немедленно перевести ему денег или, по крайней мере, дать номер кредитной карты, чтобы снять комнату в мотеле. Все это определенно можно было бы каким-нибудь образом устроить. – Возместить ущерб, – сказал он. – Признать свою вину, если это действительно так, вернуть людям то, что ты выманила у них обманом, признать свою злонамеренность и попросить прощения. – Он улыбнулся. – А что, тот парень в «Сэвен-Илэвен» дал тебе лишнюю сдачу?

В магазине, находящемся в трех кварталах отсюда, они ничего не купили, но Пламтри уговорила продавца разменять смятую двадцатку, которую она прятала в кроссовке, на семнадцать бумажек по доллару и две горсти мелочи. Когда они вышли из магазина, она забрала у Кокрена и четыре четвертака, бывшие у него в кармане.

– Нет. Дело в том, что искупление вины… оно… идет на благо собственной душе, верно?

Он пожал плечами:

– Конечно.

– Но, прежде чем сделать это, нужно кого-нибудь облапошить.

– Ко… – он расхохотался, – конечно. Как говорится: не согрешишь – не покаешься.

– Не согрешишь… – Она вскинула пустой усталый взгляд на его лицо, озаренное белым сиянием вывески. – Не разговаривай там, ладно? Ты знаешь какой-нибудь иностранный язык, кроме старого доброго мексиканского?

– Oui, mademoiselle, je parle Français, un peu[27].

– Это французский, да? Клево, будешь французом. Они решат, будто ты не понимаешь, что написано на твоей дурацкой футболке.

Она толкнула стеклянную дверь «Замороженного гиганта», и порыв вырвавшегося оттуда теплого, отдающего ванилью воздуха шевельнул волосы Кокрена.

В ярко освещенном зале имелся лишь один посетитель, женщина в свитере с эмблемой «Рейдерс», устроившаяся в кабинке у дальнего окна. Пламтри направилась прямо к кассе и со смущенным смехом высыпала кучу бумажек и мелочи на белый пластик.

– Нельзя ли попросить вас о большой любезности? – обратилась она к юноше-кассиру. – Мой друг вернул мне двадцать долларов, которые был должен, но он ничего не понимает в американских деньгах – все это просто не поместится ко мне в карманы! Не согласились бы вы поменять мне все это на одну двадцатидолларовую бумажку?

– Э-э… вряд ли, леди. – Юный кассир нервно улыбнулся. – А почему бы вам не избавиться хотя бы от части, купив мороженое?

В дальней кабинке что-то негромко хрустнуло, и женщина в свитере раздраженно воскликнула:

– Черт возьми! Неужели у вас нет ни одной нормальной ложки?

Пламтри с сочувствием улыбнулась молодому человеку, который достал из-за стойки пластиковую ложечку и поспешил к посетительнице.

– Я вас отлично понимаю, – сказала Пламтри, когда он вернулся на свое место, – и мы завтра, возможно, и впрямь зайдем и купим у вас мороженое. Но вот этот мой друг совершенно не говорит по-английски и считает всех американцев глупыми – и меня в первую очередь. Я пообещала ему, что смогу поменять эти деньги на одну купюру, и если вы мне не поможете, он снова назовет меня haricot vert, то есть чертовой дурой. Вы только посмотрите на него – он ведь уже так думает. – Она махнула рукой Кокрену: – Momentito, Pierre![28]

– Ce n’etait pas ma faute, – не без труда выговорил Кокрен. – Cet imbecile m’est rentre dedans. – Это была одна из немногих фраз, которые он запомнил из разговорника Берлица: «Я не виноват, этот имбецил сам врезался в меня».

На бейджике, пристегнутом к рубашке кассира, было написано «Карен», и Кокрен, воспринимая его как такую же, как он сам, жертву нелепой мужской одежды, с сочувствием думал о том, как поведет себя этот юноша, когда обнаружит, что нацепил на себя бирку с женским именем.

– Ну, – сказал тот, – пожалуй, можно пойти вам навстречу. Мелочь нам в любом случае пригодится.

– О, я вам чрезвычайно признательна, – сказала Пламтри и принялась поспешно выкладывать купюры на стойку, чтобы парню было удобнее считать. А тот открыл кассу, достал двадцатидолларовую купюру и протянул ей, не сводя глаз с кучи, лежавшей на стойке.

– Что вы мне такое даете? – тут же спросила Пламтри.

В протянутой руке она держала однодолларовую бумажку.

Парень воззрился на нее в неподдельной растерянности.

– Я дал вам вот это?

– Ну да. Я же просила двадцатку. У вас, наверно, это случайно попало в отделение с двадцатками.

– Я… не может быть, чтобы я дал вам такую купюру.

– Вы, значит, хотите все мои деньги забрать, а мне всучить всего доллар? – жалобно проскулила Пламтри.

У женщины в свитере «Рейдерс» снова сломалась ложка.

– Эй, безмозглый! – рявкнула она. – За те деньги, на которые ты добрых людей разводишь, мог бы хотя бы ложки приличные завести.

После напряженной паузы юноша забрал доллар, вынул из ящика двадцатку, пристально посмотрел на купюру и лишь после этого поднял голову.

– Очень надеюсь, – чуть слышно сказал он, отдавая ее, – что у нас потом не окажется недостачи. Вы выглядите симпатичной.

Кокрен стиснул зубы и почувствовал, что его лицо залилось горячей краской. Это было омерзительно. Он знал, что следовало бы заставить Пламтри вернуть вторую двадцатку, которую она ловко спрятала, но думать мог только о том, как выбраться отсюда.

– Ух-х! – выдохнул он, ощущая, как по ребрам течет струйка пота. – Merde[29].

– Завтра я вернусь, и мы проверим, все ли в порядке, – сказала Пламтри, быстро отступая от стойки и на ходу пряча купюру в карман. Снова взяв Кокрена под руку, она развернула его к выходу. – Еще раз спасибо!

Кокрен растерянно понял, что способен поддерживать ее развеселый тон. Когда они снова оказались на улице, он попытался было заговорить, но она махнула рукой, и он лишь сжал губы. Дурацкая футболка пропиталась потом, и его знобило на холодном ветру.

Прервала молчание она лишь после того, как они покинули полукруг света, расходившегося от «Замороженного гиганта».

– Вот, у нас есть двадцатка специально на еду и выпивку. – Она тяжело дышала и цеплялась за его руку, как будто разговор в кафе-мороженом совершенно вымотал ее.

– Мальчонка прав, – с трудом выговорил он. – Ты казалась симпатичной. Он, наверно, вылетит с работы.

– Он может вылететь с работы, – равнодушно сказала она, по-видимому, соглашаясь с Кокреном. – Я пойму (и отнесусь с уважением!), если ты решишь, что не станешь есть ничего из того, что мы купим на эти деньги. – Она хмуро посмотрела на него: – Ты это имел в виду?

– Нет. Дело сделано…

– Я могу вернуться. – Она выпрямилась и выпустила руку Кокрена, хотя все еще выглядела слабой и нетвердо держалась на ногах. – Хочешь, чтобы я возвратила их ему?

Кокрен зябко поежился, сунул замерзшие руки в карманы брюк и подумал о том, насколько энергично полиция может разыскивать его и Пламтри и легко ли на самом деле будет получить в это время деньги, которые ему переведут из Сан-Франциско. Где их можно будет получить? Не потребуется ли для этого водительское удостоверение или какой-нибудь другой документ? К тому же он чертовски проголодался, чертовски хотел передохнуть в тепле и уже с удовольствием предвкушал пару стаканчиков бурбона…

– Нет. В смысле: что сделано, то сделано…

– Все верно, – сухо перебила она. – Ты точно такой же, как Дженис.

– Я слышал, что ты, на самом деле, не охранница, – сказал он довольно рассеянным тоном, потому что увидел впереди, на своей стороне Роузкранс, красную неоновую вывеску «МАУНТ-САБУ – КОКТЕЙЛИ». – Говорят, ты на самом деле воровка.

– Она успела разболтать тебе все на свете, да?

Над танцплощадкой «Маунт-Сабу», под самым потолком, крутился дискотечный зеркальный шар, но никто из присутствовавших в баре не танцевал – возможно, потому, что каменный пол был посыпан песком, как для представления «мягкой чечетки». Даже в дальнем конце длинного зала, возле входной двери, провожая Пламтри в пустую кабинку под лампой в углу, Кокрен ощущал хруст песка под ногами. Теплый воздух пах свечным воском и бараниной.

– Привет, Костыль, – сказала Пламтри, как только они уселись. – Мы собрались выпить? Что?… – Она оборвала фразу и уставилась на его футболку. – Встань-ка на минуточку, ладно?

Он поднялся, выбрался из-за стола, и она закатилась хохотом.

– «Цветочек из Коннектикута в… штанах короля Артура»! – с трудом проговорила она. – Изумительно! Это, полагаю, из Марки «Чу-чу» Твенки, да?

Кокрен не без труда делано улыбнулся в ответ и сел на место; он был потрясен этой явно спонтанной реакцией спутницы на свою футболку.

– Ты… это… любишь танцевать? – спросил он, чтобы уточнить свое впечатление.

– Конечно! – радостно воскликнула она. – Мы ведь для этого сюда пришли, да?

– Нет. – Он вздохнул. – Нет, и мне совершенно не хочется танцевать, если честно. Пожалуйста, мне по одной «Вайлд теки» и «Курз», – сказал он брюнетке, подошедшей к кабинке с подносом в руке. – И?… – Он взглянул на Пламтри.

– «Манхэттен», пожалуйста, – сказала она.

– И два меню, – добавил Кокрен.

Официантка кивнула, грохнула на стол чистую пепельницу с какой-то надписью, напечатанной по кругу, и зашагала к бару, шурша по песку на полу длинной юбкой. Двое мужчин в жеваных деловых костюмах играли в барные кости на оплату выпивки, вытряхивая кубики из начищенного стакана на мокрое полированное дерево.

– Что пьет Коди, – поинтересовался Кокрен, – кроме водки?

– «Будвайзер». – Она улыбнулась ему. – Забавно! Коди позволила мне сидеть и болтать с тобой. Обычно мне остается только бегать в туалет и даже порой блевать там, пока она точит лясы с мужчиной (а она никогда не позволяла себе просто встать и уйти от него).

– Ну, ты же сама сказала, что я ей не нравлюсь. И, – добавил он, все еще не отойдя после потрясения от подмеченного, – она показалась мне чрезвычайно усталой. Она точно не захотела бы танцевать.

Пламтри кивнула:

– Та процедура, которую ей устроили утром, очень тяжело ей далась. Она наверняка будет рада выпить рюмку-другую, прежде чем мы уйдем отсюда.

Кокрену пришло было в голову поинтересоваться, как они будут расплачиваться за выпивку и еду, которую сейчас закажут, но он решил не портить радужного настроения Дженис.

Неожиданно послышалось негромкое электронное бибиканье, и он вспомнил, что ее часы издавали такой же звук, когда она уговаривала продавца в «Сэвен-Илэвен» разменять ей двадцатку бумажками по доллару и мелочью.

– Зачем ты настроила сигнал? – спросил он.

– О, эта дурацкая штука… У тебя же есть часы, да? Эти я, наверно, брошу здесь. Их дал мне один из докторов, они вроде бы должны были помогать мне оставаться сейчас, а не в прошлом… или будущем. – Говоря это, она расстегнула ремешок часов и подняла их за кончик, как дохлую мышь. – Это последнее, что связывает меня с этой дурацкой больницей. Зуб даю, если я развяжусь с ней, от меня отстанет и вся эта депрессивно-маниакальная чушь. Там, в больнице, они хотят, чтобы мы были больны. Поручиться могу, что вне этого заведения мне и старый кошмар не будет так часто сниться.

– В котором солнце падает с неба? – немного неожиданно для себя спросил Кокрен.

– Ага, прямо на меня. – Она резко тряхнула головой. – Заполняет все небо, а потом размазывает меня по асфальту. Я, еще двух лет от роду, лежала в больнице, и, наверно, в моей палате не было окон, потому что я с чего-то решила, будто солнце умерло. Примерно тогда умер мой отец, а я была слишком мала, для того чтобы понять, что же происходит. – Она хмуро уставилась на собственные ногти. – Я до сих пор скучаю по нему, сильно… Хоть мне было всего два годика, когда его не стало.

Вернулась официантка, поставила на стол заказанную выпивку и вручила Кокрену и Пламтри меню в кожаном переплете.

– Можно у вас попросить ручку? – обратился к ней Кокрен. Когда он поднял руку и сделал несколько характерных движений в воздухе, она улыбнулась и вручила ему шариковую ручку «Бик», лежавшую на подносе. Кокрен успел лишь кивнуть в знак благодарности, а она уже отвернулась и помчалась к бару.

– «Прассопита», – выговорила Пламтри, разглядывая меню. – «Доматосупа». Это греческий ресторан, что ли? – Она отхлебнула из бокала, звучно прополоскала напитком рот и лишь потом проглотила.

– О… – Кокрен вспомнил, как Лонг-Джон Бич пел «резвится-веселится в туманах Аттики», но тут же сообразил, что Дженис не присутствовала при этой части вечеринки. – Думаю, ничего страшного. – Он открыл свое меню, уставился на незнакомые названия и отхлебнул теплого ароматного бурбона. А потом в упор взглянул на Пламтри: – Кстати, я тебе верю.

– Насколько я понимаю, мы сейчас говорим не о меню, да?

– Совершенно верно. Я имел в виду: верю, что в тебе действительно обитает множество разных личностей. – Он сделал несколько больших глотков холодного пива. – Фу-ух! Совершенно ясно, что ты впервые увидела мою дурацкую футболку всего несколько минут назад, а Коди видела ее еще в больнице, но она не врубилась, что это шутка на тему книги Марка Твена.

– Можешь не сомневаться, это чистая правда. Думаю, что Коди не очень-то любит читать. А вот мне нравится, особенно о короле Артуре, хотя «Пролетая над гнездом кукушки» я так и не смогла осилить. – Она закатила глаза. – Ты привел на обед целую толпу девушек!

Кокрен решил не спрашивать, как, по ее мнению, книга «Пролетая над гнездом кукушки» связана с королем Артуром. К обложке меню был приколот скрепкой листок с перечнем блюд дня; он отцепил листок, положил чистой стороной вверх и взял авторучку.

– И кто же вы все такие? Просто… чтобы знать вас по именам, когда нужно будет писать поздравительные открытки.

– О, Коди платит за обед, так? Не хочу ничего об этом слышать. Так, со мной и с ней ты уже знаком… А еще есть Тиффани. – Она умолкла, давая Кокрену возможность записать имя, а потом добавила: – И Валори.

Он записал имя так, как его обычно произносят, но она наклонилась и постучала пальцем по бумаге. – Правильнее будет через «о» – Валори[30].

Кокрен ухмыльнулся – его позабавила эта скрупулезность.

– Вроде как в «калория». Если в тебе есть еще и обжора, можно называть ее Калори, и они будут двойняшками.

Пламтри оскалилась в безрадостной улыбке.

– Валори никому не двойняшка. – Она посмотрела на список. – И еще он. Просто напиши «он», ладно? Мне не хотелось бы ни слышать его имя, ни даже видеть его написанным на бумаге.

За мгновение, потребовавшееся для того, чтобы написать две буквы, Кокрену пришло в голову, что этот пресловутый Флибертиджиббет, судя по всему, столь же реален, как Коди и Дженис, и вполне мог убить человека в Окленде пять с небольшим лет назад.

А потом его мысль перескочила к королю, которого, как уверяла Пламтри, она убила десять дней тому назад.

– Это ведь не татуировка, – сказала Пламтри, – а родинка, да?

Кокрен положил авторучку на стол, согнул правую руку, и темное пятно в форме листка плюща пошло морщинами.

– И не то, и не другое. Это скорее… вроде порохового ожога или шрама. Этакая ржавчина под кожей или даже порошок раздробленной коры. Когда мне было семь лет, я сунул руку, чтобы прикрыть наплыв от большого секатора, которым орудовал рабочий. Решил, что похожий на лицо наплыв это настоящая стариковская голова, и попытался помешать рабочему ее отрезать.

Пламтри нахмурила лоб, глядя на него поверх бокала:

– Что?…

Кокрен улыбнулся:

– Прости. Сразу видно, что ты выросла не в винодельческих краях. Это же старо, как «Божья коровка, улети на небо», или Лунный человечек. Фруассар называл это «Le Visage dans la Vigne» – Лик виноградной лозы. Видишь ли, бывает, что зимой, когда приходит время подрезать лозы, на некоторых давно подстриженных черенках появляются наплывы, похожие на лицо старика – лоб, скулы, нос, подбородок… В средневековой Франции это стало предметом серьезного суеверия – там лозы с самыми выразительными наплывами-лицами выкапывали и сжигали на вершине горы. Среди зимы, чтобы весна пришла быстрее. Старику пора умереть.

«Выкинуть короля-самоубийцу», – мысленно добавил он.

– «И доколь ты не поймешь: смерть для жизни новой, хмурым гостем ты живешь на земле суровой», – продекламировала Пламтри, несомненно, цитируя кого-то. – Только не спрашивай, чьи это слова; я даже не знаю, кто из нас это читал. Ты никогда не думал свести это пятно? Уверена, врачи сейчас это могут.

– Нет, – ответил Кокрен, сжимая кулак, чтобы пятно было видно четче. – Я им, пожалуй, даже горжусь – это мой отличительный знак винодела, почетный боевой шрам.

Пламтри улыбнулась и покачала головой:

– Пожалуй, я возьму вот эту «Арни карама». Надеюсь, ее можно будет разжевать.

Кокрен посмотрел в меню.

– Баранина, тушенная с сахаром и корицей? Ну-ну… А я, пожалуй, закажу «Москхари псито». По крайней мере, если верить написанному, это говядина. Жаль, что у них нет старого доброго чизбургера.

– Что да, то да. Время у нас ограничено. Ты все еще настроен звонить своему адвокату? И что же ты попросишь его сделать?

Тут вернулась официантка, и они сделали заказы. Кокрен попросил еще бурбон и пиво, а Пламтри – второй «Манхэттен».

– Я попрошу адвоката, – сказал он, как только официантка отошла, – перевести мне немного денег… чтобы я смог добраться домой. И я… – он взглянул прямо в крошечные точки ее зрачков, – надеюсь, Дженис, что ты поедешь со мной. Адвокат сможет гораздо толковее работать на тебя, если пообщается с тобой лично, а для тебя будет лучше убраться подальше от Арментроута.

– «Я верну тебя домой, Кэтлин…» – пропела Пламтри и вздохнула. – Что за спешка с возвращением домой?

Кокрен, моргая, уставился на нее:

– Если не ошибаюсь, эта песня – об умирающей девушке?

– Ой, я и забыла. Так к чему спешка-то?

Кокрен всплеснул руками.

– А как же заработок?…

– Какая работа может быть в январе в виноградниках?

Он резко, коротко хохотнул, дважды, и снова согнул правую руку.

– Ну, как же! Подрезка. Ею как раз зимой и занимаются. Проследить, чтобы рабочие обрезали каждую лозу, оставив два побега с двумя почками на каждом, и сохранили ближе к штамбу «козий прутик», как мы его называем, – сучок замещения, на котором грозди появятся через два года, а потом объехать виноградники, у которых мы покупаем урожай, и посмотреть, как провели подрезку они. Если кто-то оставляет три или четыре побега с множеством почек, рассчитывая на обильный полив и такой же урожай, я делаю пометку, что у этих покупать не будем. – Он посмотрел на серое пятно в форме листа плюща на тыльной стороне своей кисти, не имеющей никаких других повреждений, вспомнил яркую галлюцинацию, сопутствовавшую шоку от этой полученной в детстве раны, и понял, что не хочется связываться с подрезкой – во всяком случае в этом году. «Виноградные листья опадают дождем…» – А что у тебя на уме?

Пламтри подняла свой бокал с напитком цвета кока-колы, свет над головами мигнул, а девушка подняла руку и помахала официантке.

– Нельзя ли подать «Будвайзер»! – крикнула она. – Сразу две, пожалуйста.

Кокрен не расслышал ответа за грохотом игральных костей.

Выждав несколько секунд, он вновь заговорил:

– Дженис предупредила, что ты можешь захотеть выпить стаканчик-другой, – произнес он почти ровным голосом и с раздражением заметил, что рука, которой он взял стакан с пивом, дрожала. Он заставил себя пристальнее посмотреть на свою спутницу, и по коже на его предплечьях пробежали мурашки, когда он осознал, что теперь видит разницу – рот девушки сделался шире, а глаза, напротив, сузились.

– У меня на уме вот что, – сказала Коди. – Мне необходимо разыскать другого адвоката. Его зовут Стрюб. Он может помочь мне найти подростка, которому сейчас лет пятнадцать. Это законный претендент в короли, и зовут его вроде бы Буги-Вуги Бананас, или как-то в этом роде.

Кокрен вскинул брови, отхлебнул пива, проглотил жидкость и поставил стакан на стол.

– И?…

– Этот парень, судя по всему, знает, как вернуть к жизни умершего короля. Что ты пьешь?

– «Вайлд теки» и «Курз».

– «Курз». Все равно что трахаться в каноэ. А, ладно. – Она протянула руку, взяла его стакан и осушила одним продолжительным глотком. – И еще два «Курз»! – крикнула она, не отводя взгляда от Кокрена.

– Можешь себе позволить, – согласился он.

– На хер! – выкрикнула женщина в кабинке около двери; в первую секунду Кокрен решил, что она орет на него, и у него даже лицо похолодело. Но тут мужчина в той же кабинке забормотал визгливым обиженным тоном, и, оглянувшись, Кокрен увидел блондинку, которая продолжала что-то бессвязно выкрикивать, мотая головой и заливаясь слезами.

– Все понятно, – прокомментировала Пламтри.

Если бы дурацкая пародия на детскую песенку о драконе, которую распевал Лонг-Джон Бич, не продолжала звучать в голове Кокрена, если бы Бич не вцепился в Кокрена несуществующей рукой, если бы постоянное громыхание игральных костей не подчеркивало тот факт, что, пока женщина не закричала, все присутствующие разговаривали приглушенными голосами, Кокрен ни за что не додумался бы до того, что сказал сейчас; а если бы он не хватил бурбона на пустой желудок, то не решился бы и заговорить об этом, но…

– Ты выплеснула ее, да? – удивленно спросил он Пламтри. – Свою злость? Получается, ее нельзя искусственно вызвать или погасить, но можно переадресовать. – В сыром воздухе, сквозь запахи баранины, мяты и спиртного, вдруг остро почувствовалась резкая нота привядшей порубленной зелени, наводившая на мысли о расчистке джунглей и тяжелых мачете. – Это, наверно, часть твоего диссоциативного расстройства – способность сохранять спокойствие, переводя свой гнев кому-нибудь из окружающих? Та леди в кафе-мороженом, которая все время ломала ложки и бранилась, пока ты уговаривала этого юношу поменять тебе мелочь на двадцатку… И мистер Регеши, который вчера бросился душить Мьюра, когда Арментроут вывел тебя из себя. – У него путались мысли, и он не мог дождаться официантки со следующим пивом.

– Какое ты имеешь право!.. – зашлась женщина у двери.

Кокрен выдохнул и неуверенно, немного виновато улыбнулся Пламтри:

– Полагаю, никакого.

– У тебя остались еще четвертаки? – с величайшим спокойствием спросила Пламтри.

Кокрен пощупал карман под столом.

– Один точно найдется.

– Давай-ка позвоним.

Они выбрались из-за стола и прошли к телефону-автомату, находившемуся возле туалетов в дальнем конце помещения. Пламтри взяла с полки под аппаратом белую телефонную книгу, пролистала тонкие странички и сказала:

– Никакого Стрюба. В Лос-Анджелесе – ни одного.

Кокрен посмотрел ей через плечо на разворот «СТР».

– А вот… «Стрюби, клоун», – сказал он. – Упомянут дважды, еще как «Стрюби, детские праздники».

Она кивнула:

– Серьезный прикуп. Вполне имеет смысл позвонить. Давай сюда четвертак.

Кокрен извлек монету, протянул Пламтри; она сунула ее в щель и набрала номер. Подержав несколько секунд трубку около уха, она сказала:

– Автоответчик. Послушай.

Она немного откинула голову и повернула трубку, и Кокрен, прижавшись подбородком к ее щеке, прослушал сообщение. Сердце отчаянно колотилось, и он позволил себе положить ладонь на плечо Пламтри, будто бы опираясь.

«…и не могу сейчас подойти к телефону, – провозгласил в трубке бодрый голос. – Но продиктуйте ваше имя и номер телефона, и Стрюби непременно перезвонит вам!» Затем раздался гудок, Пламтри повесила трубку и, дернув плечом, сбросила руку Кокрена.

– Похоже, его нет дома, – сказал Кокрен, пытаясь скрыть неловкость, когда они возвращались в свою кабинку. Пока они ходили, официантка принесла обед – на скатерти появились две тарелки с мясом и овощами, источавшие пар и запахи чеснока, баранины, лука и корицы, а также еще один «Манхэттен», стаканчик с бурбоном и пять больших стаканов пива.

– Конечно, без тебя никто об этом не догадался бы, – язвительно бросила Пламтри, проскальзывая в кабинку.

Кокрен промолчал, сел и сразу энергично принялся за жаркое из мелко нарезанной телятины, помидоров и лука, поглядывая в сторону бара и на других посетителей, но не на Пламтри. Он надеялся, что она вскоре снова превратится в Дженис, и настроился поймать этот момент, если она вдруг встанет и отправится в дамскую комнату.

За стойкой бара тоже стояла женщина, и, когда Кокрен взглянул на нее, она придвинула наполненный стакан пива одному из игроков в кости. Тот вынул из кармана пиджака маленький мешочек вроде кисета и вытряхнул на стойку немного желтовато-коричневого порошка или крупы. Бармен смела его миниатюрной щеточкой и стряхнула куда-то за стойку.

«Золотой песок? – гадал Кокрен с полупьяным любопытством. – Героин или кокаин, смешанный с манной крупой?» В любом случае кучка казалась слишком большой для оплаты всего одного пива.

Теперь к выходу из бара упорно ковылял чернокожий карлик на костылях, и, когда он распахнул дверь и выставил наружу один из них, Кокрен уловил в воздухе резкий запах моря, который ворвался в зал и колыхнул свет ламп за мгновение до того, как дверь с грохотом закрылась за крохотным человечком. И сквозь возобновившееся тарахтение костей он слышал теперь медленный глухой рокот, как будто в каком-нибудь соседнем каменном здании вращалось мельничное колесо.

Тут он заметил, что покончил с едой, почти допил бурбон и большую часть пива и что Пламтри держит во рту сигарету и приготовилась чиркнуть спичкой. Сигареты Кокрена так и остались в дурдоме.

Когда она бросила спичку в пепельницу, там вдруг вспыхнуло пламя, которое через миг погасло, оставив лишь струйку дыма и запах, как от бекона.

– Бренди в пепельнице? – воскликнул Кокрен игривым тоном, пытаясь скрыть, что чуть не подскочил от неожиданности. – Что там на ней написано? Не курить рядом с пепельницей?

Пламтри тоже испугалась и очень осторожным движением придвинула предмет к себе.

– Там написано… по-латыни, наверно… «Roma, tibi subito motibus ibit amor». Что это значит?

– Дай-ка взгляну. – Кокрен потянул теплую пепельницу. – М-м… Как романтично… покорно… принять в автобусе… чуточку… любви!..

– Ты все врешь! – Она, похоже, действительно испугалась той чуши, которую он наплел. – Там ведь ничего этого не сказано, да? Насчет автобуса? Ну ты и здоров врать!

Кокрен засмеялся и успокаивающе прикоснулся к ее руке.

– Нет, конечно. Я не знаю, что там написано. – Он отхлебнул пива из стакана и, чтобы сменить тему, спросил: – Почему ты сказала, что «Курз» – то же самое, что трахаться в каноэ?

– Потому что это, черт, почти что вода. Хо-хо. Давай-ка отчаливать отсюда. Клоун Стрюби, наверно, уже вернулся домой. Сейчас я перепишу из книги адрес и вызову такси. – Не успел он возразить, как она выскользнула из кабинки и зашагала к телефону.

– Стрюби, мать его, клоун… – пробормотал он себе под нос. – Не может это быть тот самый юрист, который тебе нужен. Нынче ночью?…

Он едва успел допить бурбон и пиво, как она вернулась, схватила его за руку и потащила к выходу, но, подойдя к двери и распахнув ее – теперь в сквозняке совсем не ощущался запах моря, – она поспешно вернулась и подсела к той блондинке, что ранее кричала, но теперь уже напилась и тихонько плакала.

Вернувшись, Пламтри сразу же потащила его к краю тротуара и принялась нетерпеливо смотреть по сторонам, пробормотав сквозь зубы:

– Надеюсь, такси быстро приедет.

– Черт возьми, я тоже, – сказал Кокрен, заметив, что она прижимает к себе сумочку.

Клоун Стрюби жил в маленьком одноэтажном бунгало 1920-х годов близ перекрестка бульваров Дель-Амо и Авалон в районе Карсон, на юге Лос-Анджелеса, и, выбравшись из такси, Кокрен с Пламтри направились от залитой огнями магистрали по двухполосному проезду к темному крыльцу.

Света в доме вроде бы не было, но Пламтри постучала в дверь. Постояв несколько секунд и не дождавшись ответа, Кокрен принялся разглядывать крыльцо.

С балки под крышей свешивались на двух цепях деревянные качели; Кокрен споткнулся о коврик из искусственной травы, попытался опереться о них, – и тут же один из крюков вырвался из балки, и сиденье с гулким стуком ударилось торцом о доски крыльца.

– Христосе! – выдохнула Пламтри, попятилась, наткнулась на керамическую вазу, стоявшую на перилах, та упала и с глухим треском разбилась в траве. Кокрен упал; свалившаяся цепь обмоталась вокруг его руки, и он несколько секунд сдирал ее. Эта мелкая авария всерьез напугала его. На лице выступил холодный пот, рот наполнился соленой слюной. Возле двери стоял широкий пластмассовый лоток с песком, перемешанным с кошачьим калом; Кокрен на четвереньках подполз к нему, и его начало рвать туда (оставалось только стараться, чтобы это было негромко).

– Ты спятил! – воскликнула Пламтри. – Мы же так его дом сломаем!

Тут Кокрен услышал, что к тротуару подъехала машина. Передача переключилась на нейтральную, мотор немного поработал вхолостую и стих, а затем скрипнула открывающаяся дверца, и защелкнулся замок.

– Вот он и дома! – сердито прошептала Пламтри. – Прекрати! И встань!

Кокрен уже только отплевывался, наконец смог подтянуть ноги и встать, опираясь на стену.

– Прости, – обиженно пробормотал он, уставившись на окрашенные доски. – Прости засранца… – Он вытащил подол футболки из брюк, вытер рот и, повернувшись, оперся спиной на стену.

– Кто здесь? – раздался из темноты испуганный мужской голос.

– Ох, – пробормотала Пламтри. – Нет у меня времени расклад подбирать. – И она повернулась к ступенькам. – Мистер Стрюб? – бодро произнесла она. – Нам с другом позарез нужна ваша помощь.

– Кто вы такие?

Кокрен отбросил со лба влажные волосы и всмотрелся в темноту. На фоне уличных фонарей вырисовывалась фигура в мешковатых штанах, короткой облегающей курточке, с волосами, разделенными на два пучка, которые торчали, как рога, по сторонам головы. На ногах у этого человека были туфли, громадные, как баскетбольные мячи.

– Мистер Стрюб, мы попали в беду, – сказала Пламтри. – Нам необходимо найти подростка, которого зовут… как-то вроде Буги-Вуги Бананас. Он в состоянии помочь нам.

– Я… Никого я не знаю с таким именем… И даже более-менее похожим. – Клоун неуверенно поднялся по ступенькам, и его взгляд перебежал от Пламтри к Кокрену, а от него на сломанные качели. – Он что, клоун? Я вроде бы знаю всех местных клоунов, и…

– Нет, – перебила его Пламтри. – Он… он король, или своего рода претендент на трон… Это, откровенно говоря, из области сверхъестественных явлений…

Стрюби, принюхиваясь, задергал носом с круглой резиновой нашлепкой.

– Вы тут что, наблевали? Вы пьяны? Я вынужден попросить вас уйти. Я занят в бизнесе развлечений, и у меня все расписано…

И тут Кокрен снова дернулся, потому что изо рта Пламтри вдруг прозвучал мужской голос, скрипучий, хриплый баритон:

– Фрэнк, у тебя ведь есть приятель, связанный с шоу-бизнесом! – дружелюбно проворчал голос. – Ники Брэдшоу его звать. Хочешь, я шепну ему, где ты живешь?

Кокрен в полной растерянности уставился на Пламтри. Он помнил, что когда-то на телевидении блистал актер по имени Ники Брэдшоу (в пятидесятых он успешно играл в комедийных сериалах). И чей же это был голос? Неужели Флибертиджиббета? Кокрен пребывал в полной уверенности, что этот самый Флибертиджиббет давным-давно умер.

– Брэдшоу не… винит меня, – чуть слышно ответил клоун, – в своей смерти.

И снова изо рта Пламтри прогремел мужской голос:

– Значит, ты не будешь возражать, если я скажу ему, где ты живешь?

Клоун тяжело, неровно вздохнул.

– Не делай ничего. – Он медленно поднялся по ступенькам, извлек из кармана мешковатых штанов связку ключей и отпер дверь. – Раз уж у вас такой разговор, заходите.

Пламтри шагнула за клоуном в темный дом, вспыхнул свет, и Кокрен последовал за ними, закрыв за собой дверь.

В застеленной зеленым ковром гостиной не было никакой мебели, если не считать нескольких белых пластмассовых садовых кресел и длинного приземистого канцелярского комода-креденции красного дерева у дальней стены, увешанной плакатами с изображениями в импрессионистском стиле парусных яхт и неумелыми масляными портретами клоунов, словно Стрюби однажды решил быстро и без особых расходов заполнить пустое пространство на замызганной штукатурке.

Пламтри села в одно из пластиковых кресел и скрестила ноги. Джинсы на ней были в обтяжку, и у Кокрена голова шла кругом, когда он смотрел на эти ноги и одновременно вспоминал голос, которым она только что говорила.

В свете лампы, стоявшей на креденции, вид у клоуна был устрашающим: белый грим, густо покрывавший лицо, рассекали тревожные морщины, а благодаря оранжевому цвету торчавших над ушами из лысого парика густо намазанных клеем волос было еще лучше заметно, что глаза его налились кровью от усталости.

Он не стал садиться.

– Кто вы? – спросил он, стаскивая перчатки с заметно дрожавших рук.

– Это не столь важно, – ответил мужской голос из уст Пламтри. От сардонической ухмылки эти скулы и подбородок казались шире, и Кокрену пришлось напомнить себе, что лицо было женским.

Стрюби кашлянул, прочищая горло.

– В таком случае кто ваш друг? – спросил он, кивнув в сторону Кокрена, который, испугавшись такого внимания, тоже поспешил сесть.

– Откровенно говоря, не знаю. – Пламтри повернулась к Кокрену и окинула его взглядом; зрачки у нее были просто огромными. – Он мне совсем не нравится. Впрочем, пусть поцелует мне руку, если хочет.

Кокрен мотнул головой и облизал капельки пота, выступившие на верхней губе.

Стрюби снова тяжело вздохнул и, к величайшему изумлению Кокрена, ухватился обеими руками за собственную голову позади ушей, сдвинул белый скальп вместе с волосяными рогами вперед, а потом и вовсе стянул его с головы.

– Кто такой этот банановый мальчик, – устало осведомился клоун, – и как он может помочь вам в тех бедах, в которые вы вляпались? – Он бросил белый лысый парик в угол, прямо на дощатый пол. Под париком оказались изрядно поредевшие свалявшиеся седеющие волосы, под которыми на лбу оставалась полоса не покрытой гримом кожи цвета овсянки.

Свет пригас на мгновение и тут же ярко вспыхнул.

И когда Пламтри снова заговорила, голос у нее был женским.

– Не говорите ему, – сказала она. – Вы же еще не сказали ему, да?

Кокрен быстро взглянул на нее, но не смог определить, с какой из личностей имеет дело.

– Кому не сказал? – спросил клоун. – Чего?

– Че… тому человеку, который говорил через меня, – пояснила она. – Сейчас Валори заблокировала его. Вы не рассказали ему, как найти подростка?

– Нет, – сказал Стрюби.

– Отлично. Я уйду, и вы больше никогда не услышите… об этом человеке. Или обо мне. – Кокрен решил, что это, по всей вероятности, говорила Коди. – Скажите, как его отыскать, и клянусь, с ним не случится ничего плохого.

Стрюби негромко рассмеялся, показав желтые зубы, резко выделявшиеся на набеленном лице.

– Я в свое время был адвокатом по бракоразводным делам, – сказал он, – и сделал много плохого множеству детей. Сейчас я пытаюсь… доставить им хоть немного радости, пусть даже таким примитивным и кратковременным способом. Это все, что я могу сделать. Откуда мне знать, что вы на самом деле не собираетесь навредить ему или вовсе его убить?

Пламтри развела руками.

– Мне нужно отыскать его, потому что он может вернуть к жизни мертвого короля. Я убила… или, вернее, тот мужчина, которого вы только что слышали, убил короля, а я помогала ему, и теперь я должна все исправить.

– Короля… – повторил Стрюби. – А если я ничего не скажу?

– Тогда я прилипну к вам. Вернусь завтра. Злодей так или иначе вытрясет из вас то, что ему нужно, и для этого он устроит вам кошмарную жизнь. Всем устроит.

– Бог помогает всем, – смиренно произнес Стрюби.

Он запустил руку под отворот своего миниатюрного пиджачка и вытащил из внутреннего кармана плоскую полупинтовую бутылочку виски «Фор розес», открутил крышку, сделал хороший глоток коричневой жидкости и долго, чуть ли не со свистом, выдыхал.

– Мальчика зовут Кут Хуми Парганас, – хрипло произнес он. – Его родителей убили перед самым Хеллоуином в 1992 году, потому что они мешали добраться до него. У младшего Парганаса в голове обитала еще одна личность (вы, конечно, в состоянии понять и оценить это!), которой стремилось завладеть, а вернее, которую стремилось включить в себя множество безжалостных людей. А добиться своей цели они могли бы, только убив мальчика.

Он опустился на приземистую креденцию и закрыл лицо руками.

– Когда я в последний раз слышал о нем, – сдавленно проговорил он, – он жил в доходном доме где-то на Лонг-Бич. Адрес забыл, помню лишь, что это было большое обшарпанное трехэтажное здание на северо-западном углу Оушен и Двадцать первой, с длинным рядом почтовых ящиков по фасаду. Мальчика усыновили мужчина по имени Питер Салливан и женщина, которую звали Анжелика Элизелд. – Он поднял голову и содрал накладной нос; настоящий нос под ним оказался пористым и испещренным красными капиллярами. – Дом принадлежал Николасу Брэдшоу, тому самому, который некогда играл Жуть в телесериале «Призрачный шанс»; он купил дом под именем Соломона Шэдроу и передал все права своей гражданской жене, носящей какую-то мексиканскую фамилию.

– Валори все это запомнила, – сказала Пламтри. – Вы должны этому самому Куту Хуми какие-нибудь деньги?

– Должен?… – повторил, нахмурившись, Стрюби. – Вряд ли. Э-э… точно нет. Честно говоря, мое вознаграждение за то, что я привел туда плохих парней, зажали: они обещали награду тому, кто сможет найти Брэдшоу, якобы в связи с историей роли Жути, а я работал у Брэдшоу, когда тот ушел из актеров и стал юристом, так что мне удалось отыскать его следы. Я так и не…

– Судя по вашим словам, вы своим поступком изрядно осложнили жизнь Кута Хуми, – перебила Пламтри. – Вы не хотели бы передать ему со мной немного денег? Так сказать, в знак возмещения.

Клоун поставил бутылочку и уставился на нее красными слезящимися глазами.

– Не смогу, – напряженным голосом выговорил он в конце концов, – дать вам больше ста долларов. Клянусь, это…

– Думаю, этого хватит, – сказала Пламтри.

Клоун еще несколько секунд смотрел на нее, потом устало поднялся и, шаркая по полу своими несуразными башмаками, поплелся вон из комнаты. Кокрен слышал, как он протопал по не застеленному ковром полу прихожей, как скрипнула и захлопнулась входная дверь.

Кокрен выдохнул сквозь стиснутые зубы.

– Коди, что ты творишь? – прошептал он. – Этому убогому не по карману твое… вымогательство, или покровительство, или как там еще это назвать. Черт возьми, уверен, что и даме из бара было очень болезненно лишиться сумочки! Я обязательно, при первой же возможности, возмещу этим людям…

– Весьма достойные речи, это факт! – перебила его Пламтри. – Дженис оценила бы. А я сама за все расплачусь, как всегда. А пока что обойдусь без твоих оценок того, во что обойдется воскрешение мертвого короля. – Она скривила губы в улыбке. – Без обид, цветочек, ладно?

Кокрен помотал головой:

– Дженис совершенно права насчет тебя. Ты хоть знаешь, что она сбежала, чтобы спасти твою жизнь?

– Естественно. Но я нужна ей гораздо больше, чем она мне.

Дверь снова скрипнула, и через несколько секунд появился клоун с пачкой мятых купюр в руке.

– Я плачу за то, чтобы никогда больше не встречаться с вами, – сказал он.

– Мы позаботимся, чтобы ваши деньги не пропали впустую, – ответила Пламтри и, поднявшись, взяла пачку. Она даже пересчитала деньги; Кокрен видел, что там были не только двадцатки, но и несколько пятерок.

Стрюби нагнулся, крякнув от усилия, и поднял с пола свой латексный лысый парик, потом выпрямился, натянул его поверх волос, взял резиновый нос с креденции, куда недавно положил его, и тщательно прилепил на место.

– Вы нынче растревожили старых призраков, – хрипло проговорил он, – так что я буду спать в полной маскировке.

– Ради Христа, давай уйдем, – сказал Кокрен, не без труда поднимаясь на ноги.

Пламтри убрала деньги в недавно обретенную сумочку и шагнула к двери.

Когда они с Кокреном сошли с оскверненного старого крыльца и нерешительно направились по темной подъездной дорожке к уличному фонарю, окруженному ярким гало, Кокрен оглянулся и, хотя после всего случившегося сегодня его трудно было чем-то удивить, подскочил от неожиданности, увидев пять (или шесть?) худеньких девочек в истрепанных белых платьях, которые, как больные какаду, сидели на обращенном к улице краю крыши, обхватив тощими ручонками согнутые колени. Они как будто следили за ним и Пламтри, но не кивали и не махали руками.

– Смотри на меня! – громким шепотом приказала Пламтри. Кокрен резко повернул голову к ней, и она пояснила: – Не смотри им в глаза, идиот. Или хочешь таскать с собой еще и толпу мертвых детей? Тыведь даже безмаски! Ты просто свалишься здесь и сдохнешь. Кем бы они ни были в свое время, это дела Стрюби, а не наши.

В голове у Кокрена зазвенел недоверчивый протест, но оглядываться на девочек, сидевших на крыше, он не стал.

Пламтри вышла на улицу и поплелась в сторону автозаправки и вывески винного магазина на бульваре Беллфлауэр, и он брел за ней, съежившись и засунув руки в карманы вельветовых штанов.

Кокрен заставил себя забыть о девочках в ветхих платьях и сосредоточиться на Пламтри и себе.

– У нас хватит денег на мотель, – сказал он и поспешно добавил: – Чтобы поспать.

– Может быть, мы сегодня и завихримся в мотель, – согласилась Пламтри, – но только в Лонг-Биче. Нужно снова взять такси.

Кокрен вздохнул, но прибавил шагу, чтобы поравняться с ней. Возможно, по ассоциации с безумным экспромтом Лонг-Джона Бича на мотив «Пыхни, сказочный дракон» у него в голове тоже крутилась какая-то чушь вместо полузнакомой роковой песенки, и он еле сдерживался, чтобы не запеть вслух:

У золотой пикши

Было много дел.

Пусть запомнит каждый:

Какаду сидел.

Хулиган мохнатый…

Пламтри вызвала такси по телефону-автомату с круглосуточной автозаправки «Тексако» на Атлантик, и, как только желтый седан, кашляя и скрипя, вкатился на затененную площадку рядом с пультами накачки шин и водяными кранами, возле которых находился телефон, Кокрен и Пламтри поспешили к машине и забрались на заднее сиденье. Остановившись, водитель переключил скорость на нейтральную, но не выключил мотор, однако он заглох, как только Пламтри закрыла дверь; таксист выключил свет, запустил стартер, дождался, пока мотор завелся, снова включил фары, перебросил рукоять на первую передачу и выехал на бульвар, прежде чем кто-либо из пассажиров успел заговорить.

– Лонг-Бич, – сухо сказала Пламтри. – Угол Оушен и Двадцать первой. – Она подняла руки к лицу и осторожно потерла нижнюю челюсть с обеих сторон.

– Недешево обойдется, – радостно отозвался водитель. Кокрен разглядел, что у него окладистая курчавая борода. – Туда далее-о-конько ехать-то.

– У нее денег хватит, – буркнул Кокрен, чувствуя, что ему хочется поругаться. Он глубоко вздохнул; в машине сильно пахло розовым ароматизатором, и он боялся, что его снова затошнит.

– О! – хохотнул водитель. – В ваших возможностях я не сомневаюсь. Я сомневаюсь в своих. – Голос у него был странно хриплым, и слова звучали не очень внятно; сквозь розовый ароматизатор Кокрен уловил запах очень дешевого сухого вина, отдававшего йодом и мокрыми улицами. Таксист определенно был пьян.

– Что, – раздраженно бросил Кокрен, – у вас горючки мало?

– Что есть горючка? – философски провозгласил водитель. – То, что горит. Водород, метан… По крайней мере, не закись азота. Альтернативное топливо? Но это электрический автомобиль – я езжу на чем-то вроде катушек индуктивности.

– Вот черт, – буркнул Кокрен и взглянул на Пламтри, сидевшую за спиной водителя, но та смотрела в окно и прижимала к носу бумажный платочек. «Упустила возможность поязвить», – подумал Кокрен. – Но хотя бы найти Лонг-Бич вы сможете?

– Легко. Как со стула упасть.

Пламтри сидела, все так же напряженно выпрямившись, и смотрела на пальмы и многоэтажные дома, словно изо всех сил старалась запомнить маршрут; Кокрен обмяк на сиденье и закрыл глаза. Шины жужжали и почавкивали в неровном ритме, и он пробормотал сонным голосом:

– У вас шины спущены.

Водитель снова расхохотался:

– Это экспериментальные шины, индийская резина. Держатся на глубоком вакууме. Если вакуум обмелеет, я сгорю.

Чушь, которую нес таксист, напомнила Кокрену о фразе, которую днем он услышал от Лонг-Джона Бича: «Ей Индия и ложе, и отчизна, жемчужина бесценная она». Кокрен нахмурился, не открывая глаз, и решил промолчать. Уже через несколько секунд он заснул.

Глава 7

Все мои полномочия, памятные записки и рекомендательные письма заключаются в одной строке: «Возвращен к жизни»…

Чарльз Диккенс, «Повесть о двух городах»

В переулках и темных дворах Лонг-Бича выли собаки, и, если только звенящий воздух не был совершенно перекручен, что, по мнению Кути Хуми, вполне могло случиться, они выли и на песке пляжа – возможно, спутав электрическое зарево миллионов огней «Куин Мэри», стоявшей у другого берега гавани, с луной или близко пролетающей кометой.

Кути сошел с крыльца парадного подъезда и плотно прикрыл за собой дверь. «Или, – подумал он, когда ночной ветерок пронес эхо усиленного плача со стороны автостоянки старого дома, – может быть, собаки устали от нашей музыки. Арендаторы из соседних кварталов, несомненно, явились бы с жалобами неделю назад, если бы смогли найти источник шума».

Вот уже десять суток ночью и днем хоть кто-нибудь танцевал на автостоянке «Солвилля»; клиенты Элизелд ни с того ни с сего задумали этот эксцентричный обряд и горячо взялись за него, многие прогуливали работу ради своих индивидуальных четырехчасовых смен, и солидный бизнесмен, или татуированный cholo[31], или пышнотелая матрона старательно прыгали и топтались под музыку, ухающую из портативной стереосистемы, подключенной через несколько удлинителей к розетке на кухне. В воскресенье и понедельник минувшей недели это была случайная эклектичная последовательность рок-музыки шестидесятых, мариачи, рэпа и кантри-вестерн, но к последним выходным участники каким-то образом сошлись на единственной песне, записанной за десять с лишним лет до рождения Кути (некоторые называли ее «Ложись», другие – «Свечи на ветру»), которую хриплым, будто сорванным голосом исполняла Мелани; Арки Мавранос составил кассету, на которой снова и снова повторялась одна только эта песня: танцоры под нее могли плясать бесконечно.

Арки Мавранос и приемный отец Кути отыскали в ванной близ кабинета зашитый гипсокартоном старый камин, открыли его, выбрались на крышу и содрали рубероид, которым был закрыт дымоход, так что теперь в камине постоянно горели сосновые и дубовые дрова. В доме вполне хватало народу, для того чтобы поддерживать огонь и следить за ним, но Мавранос в последние дни начал жаловаться на необходимость ездить через весь город за дровами, и Кути опасался, что он скоро потребует срубить старые рожковые деревья, окружавшие стоянку.

Прошло десять дней этого посмертного бдения, а на теле мертвеца так и не появилось ни единого признака разложения. Кути задумался, смогут ли они поддерживать все эти меры до конца недели.

Кути вздохнул, вскинув взгляд к темным крышам.

И когда на теле старого короля признаки разложения все же покажутся и его нужно будет признать умершим, Кути, по всей вероятности, окажется… следующим королем. Его несчастные наивные погибшие родители намеревались вырастить из него какого-то индийского святого, нового Кришнамурти, этакого Джагад Гуру[32], и дисциплина тех времен со всеми медитациями, незабываемыми фактами и сакраментальной трапезой из копченой лососины и белой рыбы, которую как-то в пятницу 1988 года купили в «Еврейских деликатесах» в Фэрфексе, была не так уж далека от того, что требовалось от него теперь: он оставался девственником в физиологическом смысле и имел на боку незаживающую рану.

Именно для этого Арки Мавранос и Диана приехали сюда – передать мантию и объявить: «Le Roi c’est mort, vive le Roi»[33].

В последнее время в эти пробуждения прохладным солнечным утром (в то недолгое время после того, как откроешь глаза, и перед тем, как выберешься из постели, когда он, казалось, трепетал от головокружительного ощущения полета ворон над всем бассейном Лос-Анджелеса, извивался вместе с могучим железным приливом, ревущим по автострадам Сан-Диего, Харбора и Помоны, и был способен притопывать ногой в такт сердцебиению всего континента) он ощущал, что очень, очень хочет получить ту работу, которую привезли ему люди в красном грузовичке; лишь после того, как солнце опускалось за дымовые трубы «Куин Мэри» за четверть мили на другой стороне гавани, он как будто ощущал вкусовыми сосочками растрескавшегося асфальта вкус свежей крови и затхлого пива и улавливал спазмы безнадежно голодных безымянных отверженных в лабиринтах крошащегося бетона и гаражей и электрические радуги в стекле на углах улиц, а также содрогания от скрежета быстрой мелкой тряски или какой-то подземной грызни, которая незримо тревожила все тротуары.

Кути вскоре предстояло либо принять все это, либо отречься, и он не мог избавиться от мысли, что при любом решении он все равно окажется в долгу – что ему назовут цену и известят о последствиях лишь много позже.

Но этой ночью он хотел быть просто Кути, четырнадцатилетним подростком из Лонг-Бича, увлекающимся астрономией и катающимся после школы на роликовых коньках по асфальтированным дорожкам Блафф-Парк.

Он оперся на обшитую вагонкой стену, закрыл глаза и очень аккуратно позволил своему вниманию расшириться ровно настолько, чтобы охватить весь дом. Сильнее всего он ощущал присутствие Скотта Крейна, чей нетленный труп, теперь облаченный в белое, лежал на кухне, на обеденном столе, с торчащим вертикально вверх из пробитого неподвижного горла остатком отпиленного древка гарпуна, и беременной Дианы с безволосой головой, которая суетилась возле большой кастрюли с буйабесом, стоявшей на плите совсем неподалеку от бородатой головы ее мертвого мужа, и своего приемного отца Пита, скрючившегося возле телевизора в своем длинном кабинете и занятого разговором с сыновьями Дианы Скэтом и Оливером, и Джоанны, хозяйки дома, именовавшегося «Солвиллем», которая сидела на ступеньках черного крыльца, запивая пивом «Тикейт» домашние энчилады, неподалеку от подружки одного из подростков, которая сейчас несла танцевальную вахту.

Вот Пит выпрямился и оглянулся в поисках Кути – но, вероятно, он всего лишь хотел спросить о мисках с проростками фасоли, и Кути даже не дал себе труда открыть глаза или отойти от затененной стены. После того как Анжелику удалось убедить в том, что незваным гостям следует позволить остаться и что они неким неявным, но совершенно неоспоримым образом нуждаются в поддержке со стороны Кути и имеют на нее право, она собрала некоторые дополнительные сведения насчет их проблемы и среди прочих непростых мер предложила «сад Адониса» – пять мелких алюминиевых мисок, в которых было по полдюйма рыхлой земли и по пригоршне бобов (они прорастали и быстро погибали, так что их уже дважды пришлось пересевать, и, как было известно Кути, Пит считал, что пришло время для третьего посева). «Папа, дай ты им постоять еще денек», – устало думал теперь Кути.

Но Пит высунулся из двери черного хода, сказал что-то Джоанне, вернулся, прошел через свой кабинет и теперь направлялся к парадной двери.

Кути отлепился от стены и открыл дверь как раз в тот момент, когда Пит потянулся к ручке входной двери.

– Папа, ну их, пусть постоят до завтра, – сказал он с улыбкой.

– Ты о бобах, да? – с явным волнением отозвался Пит Салливан. – Черт с ними, с бобами. У нас на телевизоре появилась полоса.

– А-а, понятно. – Кути последовал за своим приемным отцом в дом и, закрывая за собой дверь, тщательно запер ее на цепочку.

В коридоре и в кабинете, куда они вошли и остановились перед телевизором, опять сильно пахло горелым кофе. Взявшийся неизвестно откуда запах заполнял весь дом вот уже десять дней, обычно усиливаясь по ночам, даже когда все окна были открыты и жильцы готовили на целую толпу народа, среди которого попадалось много немытых людей; Арки Мавранос вроде бы разделял общее недоумение, но однажды он сказал Кути с глазу на глаз, что в 1990 году первая жена Скотта Крейна, Сьюзен, умерла от сердечного приступа, сидя за чашкой кофе, и, когда «Скорая помощь» увезла ее тело, кофе оставался горячим, и Крейн не мог допустить даже мысли о том, что он когда-нибудь остынет; он поставил чашку в духовку, включил ее на минимальный нагрев, и вскоре гуща в чашке спеклась, заполнив дом горелым запахом. Через некоторое время, сообщил Арки, Крейну в образе призрака Сьюзен явился искаженный злобный лик бога вина Диониса, необъяснимым образом привлеченного вонью горелого кофе. Все это, по-видимому, происходило до того, как Крейн сделался королем Запада, в Великую субботу 1990 года.

Сегодня кофейный запах был необычно резким и походил на испарения нагретого кофейного ликера калуа.

Решив не обращать пока внимания на запах, Кути уставился на экран. Последние десять дней они постоянно держали телевизор включенным, убавив яркость экрана до черноты. А сейчас черный прямоугольник рассекала на две части четкая горизонтальная белая линия.

– Что ж, – протянул Кути, – значит, где-то поблизости появился призрак.

Согласно теории Сола Шэдроу, бывшего хозяина этого дома, бестелесные личности порождают электромагнитные возмущения в пятидесятипятимегагерцевом диапазоне, примерно на частоте второго канала, на который телевизор и настроен. Он неглубоко, прерывисто вздохнул, разодрал согнутыми пальцами нечесаную шевелюру и тревожно взглянул на книжный шкаф у стены, на верхней полке которого стояла засаленная, выцветшая игрушечная свинка.

– Линия стала шире, с тех пор как впервые появилась?

– Да, – ответил сын Дианы Скэт, ровесник Кути, любивший сидеть перед телевизором, невзирая даже на то, что экран почти всегда оставался пустым. – Она сейчас… э-э… раза в два ярче.

– Значит, оно приближается.

Оливер, другой сын Дианы, был годом старше двух других подростков, но когда он посмотрел на Кути, его глаза были влажными.

– Папа, – сказал он, – …то есть наш приемный отец, забрал всех призраков с собой, когда кто-то… убил его. Призраки исчезли. – Последние слова он произнес с гордостью, как будто Скотт Крейн пал в яростном сражении против призраков, успев перед гибелью изрядно проредить их ряды.

– Местные – да, – кротко согласился Кути, – что бы в этом деле ни понималось под словом «местные». – Он вздохнул и продолжил, разговаривая уже, по сути, сам с собой: – По яркости полоски расстояние оценить трудно, это все равно что пытаться на глазок прикидывать абсолютную звездную величину небесных тел. Этот призрак мог оказаться укрытым, клатратированным, когда король умер, а может быть и пришельцем откуда-то издалека.

Некоторое время все находившиеся в комнате молчали, и тишину нарушал лишь непрерывный плеск воды, которая лилась с потолка в ведра и кастрюли, расставленные вокруг дивана, каплями и тонкими струйками, хотя на улице не было дождя. Затем до Кути донеслись из кухни какой-то шум и звук шагов, и в тот же миг над его головой началось громкое механическое рыганье. Он посмотрел на кухонную дверь, тут же бросил взгляд на Оливера, который сидел, скрючившись, на полу, и произнес:

– Это свинья, да?

– Совершенно верно, – твердо ответил Оливер. – Игрушка на шкафу. Хрюкает.

– Во дворе какой-то старик, – бросила Анжелика, вытирая руки кухонным полотенцем. – Запутался в кустах пираканты. – Она тоже взглянула на шкаф. – Конечно, это должно было случиться как раз в тот момент, когда свинья решила вложить в дело свои два цента.

– Вложить в дело… – повторил Кути, уловив из-за пределов здания какую-то мелькнувшую и тут же исчезнувшую мысль. – Оливер, пригласи, пожалуйста, Арки Мавраноса, ладно?

– Ладно. – Оливер легко выпрямился и выбежал к двери, ведущей на автостоянку во дворе.

– Это призрак, там, снаружи? – осведомилась Диана, беременная жена мертвеца, лежавшего в кухне.

Она стояла рядом с Анжеликой; Кути уже привык к ее облику – все волосы с ее головы выпали в первую же ночь, которую мертвый король и его спутники провели в «Солвилле», в первую ночь после цареубийства. Вероятно, внезапное облысение явилось проявлением скорби и боли утраты, но Кути не раз приходила в голову мысль, что оно могло оказаться последствием неверно заданного им вопроса, когда вся эта компания десять дней назад заявилась сюда на красном автомобиле.

«Почему ваша тачка цвета крови?» – спросил он, а надо было: «Кто ездит в этой машине?» Черт бы побрал все эти магические условности, подумал он.

– Возможно, – ответил он вслух, – старик просто запутался в кустах; это могло бы случиться с кем-нибудь из тех, кого Джоанна зовет чудищами – старыми призраками, которые не рассеялись, а сформировали себе тело из всякого мусора и шляются, выклянчивая мелочь на спиртное. Из листвы, и чинариков и лопнувших шариков… Но он совершенно не похож на… на тех, кого мы ждем.

– Три царя, – сказал Скэт. – С золотом, ладаном и миррой.

В двери, ведущей с заднего двора, появились Арки Мавранос и, следом за ним, Оливер.

– Они должны бы появиться в день Богоявления, – угрюмо добавил Мавранос, – чтобы поклониться новому королю. Они опоздали уже на пять дней. – Он отхлебнул из банки, которую держал в руке, «Курз», оставив на полуседых усах след пены. – Как я успел узнать, у вас тут полоса на экране телевизора и призрак в кустах. – Он неодобрительно посмотрел на плюшевую свинью на шкафу, которая продолжала громко рыгать. – Оли, будь другом, вынь батарейки из этой штуки. А мы с тобой, Кути, выйдем и поговорим с призраком – вдруг он расскажет нам что-то новенькое.

– Не хочешь вынести ему чего-нибудь? – спросила Диана, все еще державшая в руке половник, вынутый из кастрюли с буйабесом.

– Приготовьте тарелочку камней, – ответил Кути, – вдруг он еще не обедал.

Мавранос рассмеялся, и они с Кути направились по коридору к парадной двери; оба они, не сговариваясь, не воспользовались коротким путем, через кухню, где лежал мертвый бородатый король.

Кути снял цепочку, открыл дверь, они вышли на улицу, где все так же выли собаки, а воздух ощутимо посвежел, и, когда завернули за угол, Кути отпрянул назад и невольно вскрикнул при виде старика, ворочавшегося к кустах пираканты.

В слабом желтом свете из кухонного окна казалось, что старик размахивает множеством длинных, тонких, как у насекомого, ног или антенн; он походил на гигантского паука-косиножку. Но, присмотревшись к седобородой фигуре в гуще кустов, Кути с облегчением понял, что все эти трепещущие в воздухе гибкие нити сделаны из металла и прикреплены к поясу старика.

– Черт возьми, я ведь его знаю, – сказал Мавранос и шагнул вперед. – И он все так же обвешан этими дурацкими карбфиллерами. – Джо, не дергайся, – обратился он к старику, – ты только хуже делаешь. Стой спокойно. – Мавранос вытащил старика из гущи кустов и принялся освобождать металлические прутики. На асфальт осыпались листья и обломки веточек. – Вряд ли он призрак. Не думаю. Джо, ведь ты вроде бы не умер, да?

– Типун тебе на язык! – рявкнул старик, разгребая руками кусты, как будто пытаясь помочь освободить себя. – Нет, я не умер. А ты умер? Если ты меня знаешь, значит, я попал куда нужно и мертвый должен быть где-тоздесь, так?

– Все так, но он в доме, мы не держим его в кустах. А где Козявка?

Старик тяжело дышал, но все же послушался Мавраноса и стоял спокойно, пока тот освобождал его.

– Вот она умерла, – резко сказал он. – На следующий день после вашей Пасхи в 1990 году она отправилась в пустыню. Я пошел за ней, но ведь я слепой, а она была немой. Кто-то потом нашел ее тело.

– Мне искренне жаль, – сказал Мавранос. Он наконец-то распутал последний прутик, и старик по имени Джо в ореоле своих антенн стоял, чуть покачиваясь, на подъездной дорожке, напоминая, как подумал Кути, не то морского ежа, занесенного сюда высоким приливом, не то большое старое семя одуванчика, прилетевшее с ночным ветерком.

Тут с темной улицы за спиной Кути послышался громкий взволнованный шепот:

– Спроси у них.

Кути обернулся на голос, заметив краем глаза, как Мавранос резко сделал то же самое.

По дорожке, волоча ноги, к ним направлялся долговязый, тощий темноволосый мужчина, одетый в одну футболку и заметно дрожавший от холода.

– Прошу прощения, – сказал он, – но… – Тут он заметил старика и быстро отступил на шаг. Остановился, присмотрелся, тяжело выдохнул, снова набрал в грудь воздуха и произнес: – Извините. Почему бы и нет? В особенности нынче ночью, да? Мы… – он неестественно, безрадостно хохотнул и развел руками, – ищем подростка по имени Кут Хуми Парганас. Он когда-то жил здесь.

Следом за ним бочком, то и дело настороженно оглядываясь назад, приблизилась поджарая блондинка. Она кивнула, услышав последнюю фразу.

– Кут вообще-то переехал в Питтсбург, – начал было Мавранос, но Кути перебил его:

– Я Кут Хуми Парганас.

В тот же миг Кути почувствовал, что старик, которого Мавранос назвал Джо, смотрит на него, и с изумлением скосил в ответ глаза – старик, несомненно, был слеп (его глазницы представляли собой ужасные провалы в темном, изрезанном морщинами лице), но при всем том он каким-то образом внезапно проявил к нему глубокое внимание.

Кути вновь посмотрел на мужчину и женщину, зябко дрожавших на дорожке.

Он услышал торопливые шаги по ступенькам кухонной двери и почувствовал, что это Анжелика.

– Tiene la máquina?[34] – спросил он, не оглядываясь.

– Como siempre[35], – холодно отозвалась Анжелика.

– Не нужно никаких máquinas, – сказала блондинка, выступая из-за своего спутника. Джинсы туго обтягивали ее ноги, подчеркивая их стройность и длину, а тонкая белая блузка была помята на груди, как будто она то и дело обхватывала себя руками, пытаясь согреться. – Простите, я не расслышала. Вы все говорили, что Кут Хуми Парганас здесь или нет? – Она рассмеялась, покачиваясь на подошвах своих белых кроссовок. – Мы вообще успели спросить об этом?

– Это я, – сказал Кути, злясь, что позволил себе отвлечься на ее фигуру. – Что вам от меня нужно?

– Я… ладно, мальчик, пусть будет коротко и прямо. Мне нужно, чтобы ты сказал мне, как отыскать мертвого короля и вернуть его к жизни. Мои слова для тебя имеют какой-нибудь смысл? Не могли бы мы поговорить об этом в доме?

– Нет, – в один голос воскликнули Анжелика и Мавранос, но последний тут же пробормотал себе под нос: – Вернуть его к жизни?

Кути взглянул на женщину с насмешливой улыбкой.

– Но почему же именно вы, – чуть слышно спросил он, – взялись возрождать этого убитого короля?

Она дернула головой, чтобы отбросить прядь волос с лица, и посмотрела в лицо Кути.

– Для искупления, – негромко и сухо произнесла она и вдруг вскинула руки ладонями вперед, будто сдаваясь. – Вот эти руки убили его.

Обостренными чувствами Кути уловил не только шорох материи, когда рука Анжелики скользнула под рубашку, но и едва уловимый щелчок предохранителя пистолета.

Чуть повернув голову, Кути поймал взгляд Мавраноса и кивнул.

– У вас вроде бы нет оружия, – игриво сказал Мавранос, – а вот у нас оно есть. Полагаю, вам можно войти в дом, но держите руки на виду и двигайтесь медленно.

Пламтри позволила Кокрену деликатно взять ее под раненую руку, и они бок о бок последовали за подростком с забавным именем через темную лужайку к открытому парадному входу дома. Кокрен шел медленно и держал свободную руку развернутой и на отлете – он успел разглядеть рукоять пистолета за поясом высокой темноволосой женщины, внезапно протрезвел и старался глубже вдыхать холодный ночной воздух, чтобы сохранить голову ясной.

«Мы напоролись на адептов какого-то безумного культа, – думал он, – и Дженис (или, возможно, Коди) с ходу разозлила их. Так что нужно при первой же возможности хватать ее и делать ноги или искать телефон и звонить 911».

Сердце его отчаянно билось, и он пытался сообразить, как же помешать этим людям, которые наверняка собирались сделать с Дженис что-нибудь нехорошее, а то и вовсе убить ее.

– Как вы нашли это место? – спросил из-за его спины мужчина с полуседыми усами, когда они переступили порог и оказались в прихожей, где на полу лежал ковер. В доме пахло, как в кухне общественной столовой страны третьего мира.

Кокрен решил не выдавать беднягу Стрюби, который не пожалел сотни долларов, лишь бы только избавиться от них.

– Адрес нам дал психиатр из медицинского центра «Роузкранс»… – начал он.

Из прихожей они попали в вытянутую комнату, где у ближней стены помещался диван, а у противоположной – стол со стоявшим на нем телевизором. Экран сиял таким ярким белым светом, какого Кокрен, пожалуй, никогда не видел. На диване же сидели двое подростков; они вдруг подскочили, и кто-то из них выдернул вилку телевизора из розетки.

– Спасибо, Оли, – сказал усатый. – Призрак, расшевеливший наш телевизор, по-видимому, принадлежит покойной жене моего старого кореша Паука Джо, вот этого джентльмена, утыканного щупами, при помощи которых он находит дорогу. – Он подошел к книжному стеллажу, стоявшему за диваном, взял с полки никелированный револьвер и направил его в ногу Кокрена. – Давайте-ка все сядем. На полу хватит места; правда, ковер местами сыроват. И не двигайте эти ведра – они стоят там, где с потолка течет.

Старик, которого, по словам усатого, звали Пауком Джо, проплелся по затоптанному ковру и послушно скорчился на полу у кухонной двери; проволоки, торчавшие во все стороны из его пояса, проскребли по стене и сшибли с гвоздя календарь. Кокрен, севший рядом с Пламтри перед столом, подумал, что, возможно, призрак его жены вселился в одну из этих проволок. Женщина с пистолетом и подросток со смешным именем остановились у дивана.

– А теперь давайте знакомиться, – сказал усач с револьвером. – Меня зовут Архимедес Мавранос; леди, находящуюся в кухне, – Диана, рядом с нею Пит, а леди с máquina это Анжелика, супруга Пита. На диване сидят Скэт и Оли. С Кути вы уже знакомы. – Он светски вскинул бровь.

Кокрен решил было назвать выдуманные имена, но Пламтри заговорила первой:

– Я Дженис Корделия Пламтри, а это Сид Кокрен. – Она так тщательно выговорила его имя, что Кокрену стало ясно: ее подмывало назвать его каким-то насмешливым прозвищем наподобие Кокошки. «Ради бога, Коди, веди себя прилично», – взмолился он про себя. В вытянутой комнате было жарко, и пахло чесноком, рыбой и калуа, и он почувствовал, что на лбу у него выступил пот.

В большую миску, стоявшую рядом с ним, с громким плеском капала вода, и он поглядел на облупленный, покрытый пятнами и протекающий во многих местах потолок, гадая, насколько отяжелела от воды штукатурка и может ли она обвалиться им всем на головы.

– Но дождя-то нет, – сказал он, понимая, что эта реплика совершенно бессмысленна, – на улице.

– Дождь идет в Сан-Хосе, – застенчиво, с сильным испанским акцентом ответила полная женщина, вошедшая из открытой двери на дальней стороне комнаты.

– Во как! – тупо отозвался Кокрен. Сан-Хосе находился в трехстах пятидесяти милях к северу, за Дейли и Сан-Франциско. – Понятно.

– А это Джоанна, – представил ее Мавранос, – наша хозяйка. Я спрашивал не о том, как вы узнали адрес, – вернулся он к оставленной было теме, – а как вы физически, так сказать, попали сюда.

– На такси, – ответила Пламтри и добавила в ответ на взгляд Мавраноса: – Мы были в Карсоне. Назвали водителю адрес, и он… привез нас сюда.

– Высадил на углу, – вставил Кокрен. – Не захотел подъезжать к дому.

– Значит, прости-прощай, наша защита, – сказала беременная женщина, остановившаяся в кухонной двери. Кокрен посмотрел на нее мимо непрерывно болтавшихся антенн Паука Джо и изумился тому, что она оказалась совершенно лысой.

– Нет, – возразил Кути, – пространство все так же закручивается вокруг этого дома. Таксист, несомненно, был кем-то. – Он шагнул вперед и протянул правую руку Кокрену: – Добро пожаловать в мой дом, – сказал он.

Кокрен пожал его руку, и подросток повернулся к Пламтри:

– Добро пожаловать в мой дом, Дженис Корделия Пламтри.

Пламтри осторожно поднялась, протянула распухшую руку, и Кути крепко пожал ее, и Пламтри вдруг вскрикнула, но не от боли, а от изумления.

– Она не болит! – Как только подросток выпустил ее правую руку, она подняла ее вверх, и Кокрен увидел, что опухоли как не бывало. Пошевелив пальцами и согнув их, Пламтри повторила: – Она больше не болит!

Кокрен воспроизвел в памяти резкий треск, с которым ее кулак врезался в линолеум не далее как прошлой ночью, и как уже этим вечером костяшки ее пальцев совершенно не ощущались сквозь горячую неестественно упругую плоть. Он перевел взгляд с Пламтри, продолжавшей сгибать и разгибать пальцы, играя пястными косточками под тонкой кожей, на подростка, стоявшего перед ним в этой провонявшей чесноком и калуа комнате, и на миг ему показалось, что тот стал выше ростом, что карие глаза, смотревшие из-под шапки курчавых волос, сузились и на веках словно бы появилась азиатская складка-эпикантус, а поношенная одежда сменилась ниспадающей мантией. У Кокрена защемило под ложечкой, и он подумал: «Это магия. Настоящая».

– Нет, – негромко сказал на это Кути, вновь сделавшийся подростком в голубых джинсах и фланелевой рубашке, – это нечто иное.

Кокрен стиснул в кулак собственную правую руку, все еще хранившую тепло от пожатия его ладони, и немного расслабился, потому что уже не чувствовал уверенности в том, что эти люди замышляют дурное против него или Пламтри.

Кути перевел взгляд в сторону:

– А, мой обед. Надеюсь, вы не обидитесь, если я буду есть во время разговора. – Он прикоснулся к левому боку. – У меня кровотечение, и мне обязательно нужно поддерживать силы. – Он запрыгнул на стол и уселся, скрестив ноги, как йог. – Если кто-то голоден, присоединяйтесь. У нас много.

Лысая женщина внесла дымящуюся золотую миску в форме солнечной рыбы, и густой запах чеснока и рыбного бульона резко усилился. Анжелика вошла на кухню и появилась с бутылкой «Мондави шардоне» и блюдцем какого-то соуса для Кути, потом Диана принесла еще две тарелки – фаянсовые – подросткам, сидевшим на дальнем конце дивана. Кути налил вина в золотой кубок в виде стоящей на хвосте рыбы с широко раскрытым ртом.

«У золотой пикши…» – вспомнил Кокрен.

– Что это такое? – спросил он вслух.

– Буйабес, – ответил Кути, наливая в тарелку какой-то оранжевый соус. – В нескольких преданиях говорится, что многие святые по имени Мария (Магдалина, Клеопова и, возможно даже, сама Дева Мария) после Распятия бежали из Святой земли и потерпели кораблекрушение на юге нынешней Франции, в Камарге, там, где сейчас город Сент-Мари-де-ла-Мер, и местные рыбаки накормили их такой вот ухой. Поначалу я просто делал жареные сэндвичи с камбалой или тунцом или ел что-нибудь готовое из рыбного ресторана, но… – он махнул ложкой в сторону Дианы и своих сверстников, сидевших на диване, – это традиционное укрепляющее блюдо для беглых святых семейств.

– Я слышала, что в этой стране настоящего буйабеса не приготовить, – сказала Пламтри. – Для него необходимо несколько разных рыб, которые водятся только в Средиземном море.

– Да, – согласился Кути, – золотистая скорпена, и морской угорь, и еще кто-то. Но, похоже, таких съестных припасов и видов хлеба, какие не появятся в красной таратайке Арки, после того как он хорошенько поколесит по городу, просто не существует.

– Эта леди, – вклинился Мавранос, махнув револьвером в сторону Пламтри, но не прицеливаясь в нее, – сказала, что именно она убила Скотта Крейна.

Воцарилось молчание; Кокрен уставился в ковер и думал лишь о том, как хорошо было бы сейчас хватить стакан этого вина. Он ощущал ошеломленные взгляды лысой дамы и подростков, сидевших на диване, и мексиканки, все так же стоявшей в другом дверном проеме, и знал, что они направлены не на него, а на Пламтри, и поймал себя на том, что думает о двадцати долларах, которые Пламтри выманила у парнишки с табличкой «Карен» в кафе-мороженом, и о сумочке, украденной у женщины в баре, и еще о том, что сейчас он очень жалеет, что сидит рядом с Пламтри.

– Бенджамин, ему четыре года, – мягким голосом сказала лысая Диана, – рассказал, что сначала это была женщина. Сделал все мужчина, но подошла к нему женщина, превратившаяся потом в мужчину.

– Бенджамин мой крестный сын, – добавил Мавранос, – и он очень даже пошел в родителей. Половина из того, что он видит, происходит, пожалуй, скорее где-то в астральном плане, чем по какому-то конкретному адресу. Так вот, именно это он и рассказал. И, – продолжил он, – мисс Пламтри уверяет, что сейчас пришла сюда, для того чтобы… возродить короля кжизни.

– Это возможно? – мгновенно спросила Диана. Тут Кокрен сообразил, что Диана – вдова этого самого Скотта Крейна, и, вдвойне устыдившись, хоть и был ни при чем, не смел поднять взгляда от ковра.

– Хотелось бы услышать, что у нее есть сказать, – вновь заговорил Мавранос, – но я практически уверен, что ничего нет. Прости. Скотт отбыл в Индию, и мы установили это в первые же минуты – у него нет ни пульса, ни дыхания, ни рефлексов, и зрачки противоестественно расширены и совершенно не реагируют на свет. Он холодный. И у него копье в позвоночнике. У нас, конечно, не было возможности сделать энцефалограмму, но кистевой разряд в карборундовой лампе Пита не пошевелился, когда тело провезли мимо него, и в комнате никого не было, и поместье в Лейкадии сразу захудало, не говоря уже о розарии; дух его улетучился. На третий день он не восстал, и все такое.

От дальней двери донесся голос Джоанны:

– А призрак его вызвать не пробовали?

– Любой призрак совершенно не будет им, – устало ответил Мавранос, делая шаг назад и потирая глаза свободной рукой. – Это все равно что рассчитывать, будто, черт возьми, им может оказаться старая видеозапись, или магнитофонная кассета, или голографическое изображение кучи рукописей, или… или старые портки.

– В 1992 году во мне неделю обитал призрак Томаса Альвы Эдисона, – сказал Кути, оторвав взгляд от золотой миски, – и этот призрак был очень даже живым, так что теперь у меня есть некоторое представление о том, что король… представляет собой, что делает, за чем наблюдает. Должен сказать, что даже у призрака Эдисона не хватило бы размаха для такой работы.

– Помилуй бог, – взорвался Мавранос. – Леди, если это вы его убили, то как же вы смогли добраться до него? Он ведь был защищен со всех сторон!

– Ход конем, – ровным голосом ответила Пламтри. – Я не всегда один и тот же человек, поэтому меня нельзя отследить психически, если я этого не захочу. К тому же я подошла, можно сказать, из-под земли, с берега, имея за спиной полмира неукротимой воды Тихого океана, и воспользовалась стрелой, которая уже побывала внутри его обороны, – мне сказали, что он когда-то ранил этим гарпуном сам себя, – а на острие была и моя собственная кровь, так что наши ауры перекрывались. – Она нахмурилась. – И я… был еще какой-то телефонный звонок… он был в ослабленном состоянии. И перелом зимы, и переход от года к году… машина времен года выжала сцепление и двигалась накатом. – Она посмотрела на Мавраноса и пожала плечами. – Я (та персона, которая разговаривает сейчас с вами) не готовила и не делала этого. Я лишь… сотрудничала, пассивно следовала чьему-то еще плану. И я не знаю, кто этот план выдумал.

– Скотт случайно выстрелил себе в ногу из подводного ружья в семьдесят пятом году, – сказала Диана. Она переминалась с ноги на ногу, как будто сама ощущала боль. – Я помню это.

– Итак, – сказал Мавранос, – появились, значит, у вас какие-то… соображения насчет того, каким образом вы намерены вернуть короля к жизни, так?

– Да, – ответила Пламтри. – А потом мне сказали, что Кут Хуми Парганас, вероятно, тоже мог бы это сделать. Я отправилась искать его; решила, что он, по крайней мере, способен как-то мне помочь. Видите ли, я не знаю точно, как за это взяться.

– Но как же вы планировали это сделать? – с вымученным терпением спросил Мавранос. – Хотя бы примерно?

– Где тело? – вопросом на вопрос отозвалась Пламтри.

– Вам для этих штучек нужно тело?

Она поежилась:

– Надеюсь, что да. Но полагаю, что необязательно.

– Только попробуйте хотя бы к пятке его потянуться, – предупредил Мавранос, – и я сразу же вас пристрелю, вы уж не сомневайтесь. – Он ткнул в сторону кухни стволом револьвера; Кокрен решил, что это, самое меньшее, 38-й калибр и оружие, похоже, полностью заряжено (можно было разглядеть в гнездах барабана четыре вдавленные головки разрывных пуль).

– Сейчас мы прогуляемся в соседнюю комнату, – продолжил Мавранос.

Кокрен вслед за Пламтри поднялся с пола и отправился в залитую люминесцентным светом кухню.

Там на обеденном столе лежало облаченное в белую мантию тело крепко сложенного темнобородого мужчины. Из его горла сквозь бороду торчал трехдюймовый металлический стержень.

– Черт возьми! – воскликнул Кокрен. – Это он, что ли, тот самый мертвец? – Во рту у него пересохло, и сердце вдруг отчаянно заколотилось. Забыв об угрозе Мавраноса, он шагнул вперед и прикоснулся к обнаженному предплечью покойника – плоть оказалась невероятно холодной, холодной, как лед, и он поспешно шагнул назад. – Разве можно держать в доме покойника? Вы хоть в полицию позвонили? Иисусе! Да вы все…

Анжелика шагнула к нему, положила руки на плечи и с силой нажала вниз. Его колени подогнулись, и он рухнул на стул, который успела подсунуть Диана.

– Он мертв, – ровным голосом сказала Анжелика. – Но при этом у него не наблюдается ни livor mortis, трупных пятен, возникающих из-за оттока крови в нижние области тела, ни каких бы то ни было признаков разложения. Это может свидетельствовать о том, что ваша девушка способна что-то сделать. А теперь глубокий вдох, выдохните… Выпить хотите?

– Нет! А, какого черта… Да!

Кокрен услышал, как за спиной звякнуло стекло, и Диана вложила ему в трясущуюся руку стакан с янтарной жидкостью. Это оказалось бренди.

– Что-то сделать? – чуть слышно повторил он, после того как влил в горло большую часть содержимого стакана и расплескал остаток на грудь. – Единственное, что тут можно сделать, это позвонить… коронеру. А все эти сверхъестественные штучки… они, может быть, и забавны, но ведь это же чушь, и вы…

– Все это сверхъестественно, – громко сказал Пит Салливан, перебивая его. – Начиная с нетленного тела и кончая телевизором в соседней комнате. И все это совершенно реально, верите вы или нет.

Пит устало улыбнулся и продолжил, понизив голос:

– Что там далеко ходить. У нас тут есть веревочка, которую Анжелике дал в Мексике один старик, – ее невозможно разрезать. Самый обычный хлопчатобумажный шнурок, который ничего не стоит разрезать, или пережечь спичкой, или, если поднатужиться, просто руками разорвать, если получится! Но почему-то всякий раз, когда собираешься это сделать, что-нибудь тебе мешает – то телефон зазвонит, то сам порежешься ножницами, да так, что нужно искать аптечку, то кот примется драть важнейшие бумаги, или ты сам случайно уронишь веревку за диван. Не сомневаюсь, что, если сделать над собой усилие и все же перейти к делу, тебя хватит удар или сердечный приступ или в тебя попадет пуля от случайного выстрела за окном, а веревка очутится где-то на полу – все такая же целая. – Он мотнул головой. – Все это не имеет никакого логического объяснения, но, как бы там ни было, происходит. Уверяю вас, если вы будете требовать от мира, чтобы он был логичным во всех своих проявлениях, вы, в конце концов, окончательно и бесповоротно сойдете с ума.

– Дайте мне эту проклятущую веревку, – громко потребовал Кокрен. – Я ее, суку, искрошу по волоконцам!

Анжелика отступила на шаг и скрестила руки на груди.

– Она потерялась.

Кокрен на мгновение утратил дар речи, но потом позволил себе расслабиться, ссутулил вздернутые плечи и с силой потер лицо обеими ладонями.

– Ну, да, наверно, он и в самом деле король. Но королем чего именно он… был?

– Прежде всего земли, – ответил Кути, тоже вошедший в кухню, – американского Запада. Если у него все благополучно, то и земля процветает; сейчас он мертв, и стоит зима, и необычайно участились землетрясения. Бог знает, какой окажется весна, и случится ли она вообще.

Кокрен поднял голову и всмотрелся в сильное бородатое лицо. Оно было очень бледным; глаза были закрыты, но Кокрен смог уловить юмор и суровость в морщинках вокруг глаз и на щеках.

– Но как же получилось, что он… оказался не в форме? – спросил он, понизив голос.

Мавранос нахмурился и переложил револьвер из правой руки в левую и обратно; Кокрен услышал, как чуть слышно громыхнули патроны в гнездах.

– Мы и сами не знаем. У них с Дианой родились здоровые дети, хотя в последнюю пару лет малыши зимой сильно простужались, и земля давала несколько урожаев в год! Но предзнаменования были – филлоксера…

– Филлоксера не имеет к этому никакого отношения! – зло бросила Диана из-за спины Кокрена.

– Ладно, – уступил Мавранос. – В таком случае, я не вижу вообще никаких зацепок.

– Что это еще за филлоксера такая? – спросила Пламтри.

– Это не важно, – сказала Диана. – И не будем о ней говорить.

Кокрен промолчал, но он-то знал, что такое филлоксера. Это мелкая тля, которую в 1830-х годах нечаянно завезли из Америки в Европу, где она через некоторое время почти полностью уничтожила виноградники – прославленные старинные посадки в Германии, и Италии, и даже Франции, и даже в Бордо. Вредители выделяют яд, убивающий корни на шесть футов под землей, отчего стебли и плоды сохнут и умирают; виноградари прилагали отчаянные усилия, чтобы спасти виноградники, но единственным способом оказалась прививка всех классических сортов vitis vinifera[36] – от пино нуар и рислинга до мальвазии и испанского педро хименес – на филлоксероустойчивые лозы vitis riparia[37], привезенные из Америки. Но теперь, начиная с 1990 года, появилась новая разновидность филлоксеры, атаковавшая калифорнийские виноградники, где в основном произрастала новая гибридная лоза, не имевшая даже названия и именовавшаяся просто индексом AXR#1. На винодельнях «Пейс» выращивали в основном старый зинфандель и пино нуар на подвоях довоенных riparia, так что подземная зараза не тронула их, но Кокрен был лично знаком со множеством виноделов из Сан-Матео, Санта-Клары и Аламеды, оказавшихся под угрозой полного разорения из-за расходов по выкорчевыванию зараженных AXR#1 лоз и заменой их новым виноградом, который даст коммерческий урожай в лучшем случае через три года, но, вероятнее всего, через пять лет.

Он подумал о словах Кути: «Если у него все благополучно, то и земля процветает». И о мириадах крохотных филлоксеровых тлей, кропотливо копошащихся… в шести футах под землей. «Земля, – думал Кокрен, – уже несколько лет не в порядке».

– И он всегда слабел зимой… – продолжил Мавранос, пожав плечами, – и набирал силу летом. Его карта в колоде Таро – Il Sole, Солнце.

– И пока он здесь, – тихо добавила Анжелика, – это действительно «Солвилль»[38].

Кути указал на увядшие побеги бобов в «саду Адониса», который Анжелика растила в мисках на столике около двери.

– «Солвилль» в затмении.

– Пожалуй, ни к чему устраивать здесь вечеринку с порнографией, – буркнул Мавранос. – Пойдемте обратно в кабинет.

– Подожди минутку, – нерешительно проговорил Паук Джо, смотревший пустыми глазницами в дверной проем. – Надо бы и мне… свои два цента вложить. – Он протиснулся в кухню, его щупы проскрежетали по косякам двери и, со звоном распрямившись, задрожали над босыми ногами мертвеца. Одна из металлических нитей хлестнула Пламтри по щеке, и та прошипела:

– Придурок, чтоб тебя! – и оттолкнула щуп.

Седобородый старик вытащил из кармана замызганной ветровки цвета хаки две монеты размером с серебряный доллар и несколько секунд держал их на раскрытой ладони протянутой руки. На вид они походили на грязное золото, имели неправильную форму, и на них были выпукло отштампованы изображение виноградной грозди и буквы «ТРА».

– Они из Трапезунда, что на Черном море, – воскликнул Кути. – Им около двух тысяч лет!

Паук Джо сжал кулак, и, когда развернул его, на ладони лежали два серебряных доллара США.

– Ими он заплатил мне около пяти лет назад за гадание на картах Таро, которое привело его на трон.

– Я помню, – тихо отозвался Мавранос.

– Ну так они снова ему понадобятся, скажешь, нет? Заплатить за переправу через Стикс, за воду забвения из Леты – там, на дальнем краю Индии. – И слепой старик довольно уверенно прошаркал вперед, наклонился и точно положил по монете на сомкнутые веки покойника.

Лицо Мавраноса окаменело.

– Ну, теперь все? Тогда давайте выметайтесь.

И все поплелись, невольно толкая друг дружку локтями, к двери в кабинет, а Мавранос с револьвером в руке замыкал процессию; Паук Джо зацепил щупом одну из мисок, в которых Анжелика выращивала бобы, и она с грохотом слетела на пол и покатилась, разбрасывая по линолеуму сырую землю и засохшие ростки.

Глава 8

Заметь, король безмолвный,

Как это поучительно: печаль

Лицо мое разрушила так скоро!

Уильям Шекспир, «Ричард II»[39]

Кути вновь забрался на стол, уселся, скрестив ноги, рядом с бездействующим телевизором и принялся доедать уху. Когда все остальные заняли свои места, он вновь наполнил свой кубок и спросил:

– Кто же именно назвал вам мое имя и адрес?

– И когда это случилось? – добавил Мавранос.

– Доктор Ричард Пол Арментроут из медицинского центра «Роузкранс» в Беллфлауэре, – сказала Пламтри, также сидевшая на полу рядом с Кокреном, но теперь ближе к дивану. – Сегодня во второй половине дня. – Судя по всему, она тоже решила учесть сотню, пожертвованную клоуном Стрюби, и не впутывать его в дело.

Мавранос нахмурился; высокие скулы, прищуренные глаза и свисающие усы делали его похожим на какого-то древнего татарского вождя.

– Он послал вас сюда?

– Нет, – ответила Пламтри. – Мы с Сидом сбежали из больницы пару часов назад, во время землетрясения. Арментроут даже не верил, что имелся какой-то король, и еще меньше – что я… помогла убить его, до сегодняшней беседы. А тогда он сказал: «О, вы можете получить помощь лишь от кого-то, кто сам без пяти минут такой король, вроде того парнишки пару лет назад». – Она взглянула на Кути мимо Кокрена. – А это оказался ты.

Кути отодвинул миску и отхлебнул вина.

– Почему вы убежали?

– Арментроут вознамерился выяснить, что случилось в новогодний день, – ответила Пламтри, – и собрался держать нас до тех пор, покуда не решит, что выжал все до капли при помощи тех средств, которые имеются у него в аптеке и в процедурной; но очень сомневаюсь, что и после этого он позволил бы нам свободно молоть языками. Вряд ли он решился бы убить нас, но ведь для него не составило бы труда по-настоящему лишить нас рассудка, чтобы мы вообще не могли двух слов связать. Не далее как сегодня днем, для разминки, так сказать, он пытался оторвать и… употребить кое-кого из моих личностей.

– Ваших личностей? – сказала Анжелика.

– У меня ДРЛ, это когда…

– Я знаю, что это такое, – перебила ее Анжелика. – Правда, не думаю, что такое бывает в действительности, мне кажется, что это лишь образное представление посттравматического стрессового расстройства, которое лучше всего лечить с помощью интенсивной исследовательской психотерапии, но я знаю, что это такое.

– Перед тем как стать bruja, моя жена была психиатром, – пояснил Пит.

Пламтри взглянула на Анжелику и вызывающе ухмыльнулась.

– Вы порекомендуете для моего состояния «эдисоновскую терапию»?

– ЭШТ? Нет, конечно! – повысила голос Анжелика. – Я никогда не допускала использования шоковой терапии ни при каких диагнозах и не могу даже представить себе, чтобы кто-то предписал ее при ПТСР, или этом самом гипотетическом ДРЛ.

– О, «эдисоновская терапия»!.. – с наигранным восхищением в голосе произнес Кути над головой Кокрена. – Она вышибла меня из моего собственного мозга и убила мою собаку.

Одна из антенн Паука Джо, зацепившаяся было за ковер, распрямилась с мелодичным звоном, и Пламтри отпрянула и прижалась к плечу Кокрена. Тот обнял ее одной рукой и, прежде чем девушка успела оттолкнуть его, успел почувствовать, что она дрожит. Что ж, он тоже дрожал.

– Так-так-так… – протянул Пит, тоже усевшийся на диван, и взглянул на Пламтри. – Вы сказали, что он пытался съесть какую-нибудь из ваших личностей. Была ли на нем при этом маска? – Он рассеянно вытряхнул сигарету из пачки «Мальборо» и подбросил ее в воздух; сигарета исчезла, но он тут же поднял руку и достал из-за уха такую же с виду сигарету, но уже зажженную, и пустил облачко дыма. – Ну, например, не было ли рядом с ним… пары близнецов или, скажем, шизофреника?

– В другой комнате сидел на отводной трубке настоящий сумасшедший, – сказал Кокрен и добавил для Пламтри: – Тот самый однорукий Лонг-Джон Бич.

На некоторое время все умолкли, и лишь вода журчала и капала, стекая в расставленные по полу жестянки. Тишину нарушил Кути.

– Однорукий мужчина, – медленно произнес он, пристально взглянув на Пита Салливана, – названный по местному городу.

– Я… я думала, что он умер, – сказала Анжелика, стоявшая около стола. – Ты ведь имеешь в виду Шермана Окса, который хотел убить тебя, чтобы съесть призрака Эдисона, находившегося в твоей голове?

– Совершенно верно, этого любителя «дымков». Существуют любители поедать призраков, – пояснил Кути для Пламтри, – и на их жаргоне это «дымки», а он съел их огромное количество.

– Так он и до сих пор их трескает, – вставил Кокрен, – только перешел на «Мальборо».

– Я думала, что он умер, – повторила Анжелика. – Я думала, что он взорвался вместе с Ники Брэдшоу, когда они оба упали с «Куин Мэри» два года назад.

– Вместе с еще одним местным по имени Нил Обстадт, да? – спросила Пламтри. – Который в 1990 году искал Скотта Крейна? Арментроут упоминал об этом. Обстадт при взрыве погиб, а Лонг-Джон Бич (или Шерман Окс) только сильно повредил легкие. – Она ухмыльнулась и несколько раз быстро вздохнула сквозь сомкнутые зубы. – Интересно, под какими еще именами он жил. Уэса Ковина? Перри Маунта?

Кокрен, раздосадованный неестественным весельем, подтолкнул ее. Она в ответ сильно ткнула его локтем в ребра.

– Или, по приколу, Беверли Хиллс, – рассеянно согласился Пит и вдруг резко поднялся и обвел взглядом комнату. – Он ведь уже побывал здесь и дорогу знает, так что стоит приготовиться встретить его и этого вашего психиатра.

Анжелика поежилась и потрогала пистолет, скрытый под блузкой.

– Нужно бежать, и не откладывая.

– Сначала нужно решить, куда бежать, – ответил Пит. Он подошел к телевизору и повернул переключатель каналов на пару щелчков по часовой стрелке. – Оли, не мог бы ты снова включить его? Анжи, нам необходимо погадать. Полагаю, на пенни, чтобы получить детальную, мелкозернистую картинку крупным планом. В каком году Крейн родился?

– В сорок третьем, – ответила Диана.

Загорелый подросток соскочил с дивана и вставил в розетку вилку телевизионного шнура; Анжелика выдвинула ящик стола и принялась погромыхивать стеклянными банками.

– Пенни… – бормотала она. – Тысяча… девятьсот… сорок… три. Вот они. – Она вынула одну из баночек и поставила на диван. Экран телевизора засветился; появилась женщина, рассуждавшая в рекламном ролике о какой-то новой модели «Форда». Кокрен и Пламтри передвинулись на ковре, чтобы видеть экран.

Анжелика встряхнула банку, зазвякали полдюжины старых монеток по пенни – и на экране появился диктор новостей, читающий номера выигравших лотерейных билетов. Встряхнула еще раз, и его сменила массивная фигура бородатого Орсона Уэллса, сидящего за столом с бокалом вина в поднятой руке и провозглашающего лозунг Пола Массона, насчет того что никакое вино нельзя продавать до срока.

Пит Салливан перехватил взгляд Кокрена и улыбнулся.

– Пока что это простая физика, – сказал он. – Телевизор старый, еще тех времен, когда в пультах дистанционного управления для включения и смены каналов использовали ультразвуковые частоты. Пульт тогда действовал по принципу ксилофона, на таких высоких частотах, что его не слышал никто, кроме собак и телевизора. Теперь сигналы несут гораздо больше информации, и поэтому перешли на инфракрасные волны.

– Понятно, – не без сварливости ответил Кокрен. Его до сих пор трясло, он никак не мог успокоиться после зрелища мертвеца на кухонном столе. Он кивнул: – Телевизор «слышит» бряцанье монеток и «принимает» его за сигнал с пульта. Но с кем вы все-таки хотите… э-э… посоветоваться?

Пит пожал плечами:

– Не то чтобы с кем, а с чем. Так, обрывки – тут, там. Пенни, которыми она гремит, это часть настоящего времени, связанная с годом рождения Крейна, а картинки, на которые эти монетки настраивают телевизор, будут репрезентативными фрагментами настоящего времени в одной системе отсчета – как фрагменты голограммы, содержащие в себе всю картину или капли крови с вашим полным физиологическим портретом. Юнг называл это синхронностью.

– Синхронистичностью! – рыкнула Анжелика, продолжая потряхивать банкой и не сводя глаз с экрана. Не прерывая ни на миг своего занятия, она попятилась и села на диван.

– Анжи считает, что за этими вещами стоят настоящие разумные сущности, – сказал Пит. – В данном случае, сварливая старуха; по ее словам, та же самая особа, что и за китайской «Книгой перемен».

– Весьма чопорная и суровая особа, – подтвердила Анжелика, неотрывно глядя на экран. – Иногда я почти как наяву ощущаю запах ее лавандовых саше. Ага, вот и она.

Кокрен с любопытством уставился на экран, но там мелькало лишь зернистое черно-белое изображение блондинки, расчесывающей волосы.

– Всегда начинается именно так, – пояснил Пит. Он явно напрягся. – Это Мэри Пикфорд, звезда немого кино начала века. В 1927 году один парень, его звали Фило Т. Фарнсуорт, в Сан-Франциско первым на американском Западе передал изображение при помощи катодно-лучевой трубки и для демонстрации взял как раз закольцованный эпизод из фильма Мэри Пикфорд. – Он неровно, взволнованно вздохнул. – Это не реальная телепередача 1995 года – уж простите меня, но теперь мы в мире сверхъестественных эффектов.

– Между прочим, потусторонние штучки начались еще раньше, – тревожно сообщил юный Оливер. – Пол Массон уже много лет не показывал эту рекламу с Орсоном Уэллсом.

– Похоже, что он прав, – пробормотала Анжелика с дивана.

Паук Джо все это время тихо сидел у стены возле кухонной двери, но вдруг подался назад; полдюжины его щупов уперлись в ковер и с силой разогнулись.

– Кто сейчас вошел? – хрипло гаркнул он; пустые глазницы на корявом коричневом лице задергались.

Кокрен испуганно обернулся к открытой задней двери, но там никого не было; Пламтри, Диана и Анжелика, как по команде, закрутили головами, заглядывая в коридор и на кухню, но и там не было ни шевеления, ни звука от чьего-нибудь появления.

Кути уставился в потолок расфокусированным взглядом и через несколько секунд опустил голову.

– Во всем квартале нет никого нового.

Мавранос кашлянул, прочищая горло:

– Но… м-м… эта ваша Мэри Пикфорд превратилась в негритянку.

– И постарела, – добавил подросток, представленный как Скэт; он не сводил глаз с экрана с той самой минуты, когда все вернулись из кухни.

Действительно, на экране теперь была худая чернокожая женщина в темном платье с высоким воротником, которая, сидя за туалетным столиком, расчесывала волосы; и хотя очертание ее нижней челюсти было четким, без обвисшей кожи, курчавые волосы казались не белокурыми, а совершенно седыми.

Словно в ответ на движения Анжелики, которая продолжала с силой трясти свою склянку с несколькими монетками, зернистое черно-белое изображение обрело резкость, в стене за старухой появилось открытое окно, за которым виднелась эвкалиптовая аллея, и стали слышны звуки – шелест и потрескивание, с которыми женщина проводила гребнем по волосам, ритмичное постукивание каркаса маркизы об оконную раму и звон колокола где-то снаружи.

– Стук и звон нужны, для того чтобы сбить с толку призраков, – констатировала Пламтри.

Анжелика трясла банку сильнее, как будто старалась согнать изображение с экрана, и ее, похоже, раздражало, что монетки не исполняют ее желания, а позвякивают в ритмическом контрапункте колоколам.

– Ну, да, это Сан-Франциско, – сказал Пит. – И фоновый звук здесь – звонок трамвая.

– Этому фильму семьдесят лет, – ответила запыхавшаяся Анжелика. – Трамваи были, наверно, повсюду.

– Это уже не старинный фильм, – возразил Пит. – Здесь есть звук.

– Пит, – громко сказал Кути, с силой поставив опустевший кубок перед телевизором, – достань-ка эдисоновский телефон и собери его. У нас, со всеми этими разговорами о возрождении к жизни, пошла совершенно новая игра, и не исключено, что даже эта дурацкая скорлупа Скотта Крейна может сказать что-нибудь заслуживающее внимания. И, насколько я понимаю, у Дженис Пламтри как его личной убийцы достаточно крепкая с ним связь, чтобы можно было его дозваться.

– И у его жены, – сказала лысая Диана от кухонной двери. – Здесь, между прочим, имеется еще и его жена.

– Конечно, – поспешно отозвался Кути. – Прошу прощения, Диана. Я рассуждал, имея в виду вновь прибывших, – теперь еще и убийца.

Анжелика наклонилась и поставила склянку с монетками чеканки 1943 года на ковер.

– Я имею дело не с той старушкой из «Книги перемен», – сказала она, вытирая ладони о джинсы, и откинулась на спинку дивана. – И знаешь, Пит, тут дело не только в твоей синхронистичности. Это… Я чувствую еще какую-то – другую – старушку.

Кокрен увидел, что Мавранос взглянул на Паука Джо. Несомненно, он думал, не могла ли присоединиться к местному спектаклю умершая жена этого ненормального старого слепца. А Кокрен пытался сообразить, могла ли эта самая Козявка быть чернокожей.

– Ну, Кути, раз ты так считаешь… – сказал Пит. – Скэт, Оли! Пойдемте-ка, ребята, поможете мне принести ящики из гаража.

Дети Дианы вслед за Питом вышли через черный ход, а Анжелика с возмущением уставилась на Пламтри, сидевшую перед столом рядом со своим пьяным «цветочком из Коннектикута».

«ДРЛ, – презрительно говорила себе Анжелика. – Я и представить себе не могла, что такой диагноз сейчас может быть в моде. Я-то думала, что теперь все заняты вскрытием подавленных воспоминаний о сексуальном насилии в детском возрасте».

– Кути, – сказала она, – кинь-ка мне мои карты Lotería.

Ее приемный сын крутнулся, сидя на столе, порылся в куче коммунальных счетов и корешков чеков и бросил через головы Кокрена и Пламтри маленькую колоду карт, скрепленную резинкой.

Анжелика поймала колоду на лету и распустила их.

– Мисс Пламтри, – сказала она (имя девушки она уже забыла), – садитесь сюда ко мне, поболтаем.

Пламтри смерила ее взглядом.

– С чего это вы взяли, леди, что я буду отвечать на ваши вопросы?

Анжелика улыбнулась ей, ловко тасуя дешевые бумажные карты.

– Я знаю, как… искупать вину перед людьми, которым вы позволили умереть, людей, с которыми вы связаны узами вины… Настоящей вины, ради которой необходимо вернуться ивсеисправить, а не «наплевать и забыть», или просто «забыть», или «оставить позади». Вы рассчитываете сделать это без чьей-либо помощи, но это все равно что рассчитывать починить одной рукой то, что удалось сломать лишь двумя. Если мертвеца, лежащего в кухне, можно воскресить, то не исключено: ваша роль ограничится тем, что вы скажете что-нибудь такое, благодаря чему мы все сможем достичь цели. – Она обвела комнату ласковым взглядом. – Интересно, найдется ли здесь хоть один человек, который не считает с большей или меньшей долей уверенности, что он или она несет прямую ответственность за чью-то смерть и не имеет в этом никаких оправданий.

– Чу-ушь! – прошипела Пламтри, но все же тяжело поднялась с пола и заковыляла к дивану, который громко стукнул об пол углом с неровной ножкой, когда она плюхнулась на него рядом с Анжеликой. Кокрен, ее спутник, тоже встал и осторожно оперся о край стола.

Анжелика немного отодвинулась и рассыпала наугад карты между собой и Пламтри; бледные черно-белые прямоугольные узоры рубашки слились в одно пестрое пятно. В Мексике эти карты использовали для азартной игры наподобие бинго, но Анжелика давным-давно выяснила, что прозаические картинки на лицевой стороне этих карт хорошо помогают пробудить у пациентов свободные ассоциации.

– Выберите три карты, – сказала она.

Вернулись Пит и подростки с картонными коробками; Пламтри, не глядя на них, осторожно вытащила три карты, а Анжелика наклонилась, чтобы собеседница могла слышать ее сквозь шум, с которым части телефона и радиодетали доставали из коробок и расставляли на столе.

– Теперь переверните одну из них лицом.

Пламтри дрожащей рукой перевернула карту… 51, El Pescado, изображение красной рыбы, застывшей вниз головой в мутной воде с крючком на леске во рту.

– Полагаю, вы знаете, что значит эта карта, – сказала Анжелика отработанным небрежным уверенным тоном.

– Я попадусь на крючок, вот что она значит, – ответила, кивнув, Пламтри. – Но если это гаданье на меня, то оно неверно. Я не клюну. Может быть, это предупреждение, а? Не позволяй никому из злодеев вытащить себя на воздух, оторвать от стаи (вытащить из автобуса!), поджарить и съесть. «Отец твой спит на дне морском».

Анжелика лишь кивнула, не показав изумления: она ожидала, что случайно выпавшая картинка наведет девушку на мысль о короле-рыбаке, которого та, по ее собственным словам, убила.

Анжелика подняла голову и вдруг сказала: «Тс-с!» Кути слез со стола, но резко обернулся и взглянул на нее.

– Святой Михаил Архангел, – сказала ему Анжелика, – с Высоким Джоном Завоевателем готовы.

Кути кивнул, выдвинул один из ящиков стола, достал два баллона с аэрозольным спреем и протянул пурпурный своей приемной матери.

– Значит, ваш отец находится не там, – сказала Анжелика, вновь обращаясь к Пламтри и взвешивая жестянку в руке, – где тот, кто забросил крючок в воду, верно? Расскажите мне о вашем отце.

– Ну, он умер. Это что, пятновыводитель? Знаете, леди, у меня и в мыслях не было обдуть ваш диван. – Анжелика промолчала и даже бровью не повела, и Пламтри, вздохнув, продолжила: – Он умер, когда мне было два года, но я лежала в больнице, и мне тогда ничего не сказали. Дженис помнит его ничуть не лучше, чем я, но уверяет, что очень тоскует по нему. Хотя все, что ей известно, она узнала от Валори.

– Валери старше?

– Да, – глухо отозвалась Пламтри. – Валори… она была с самого начала.

– Она много помнит?

– Она помнит все. Но все ее воспоминания, – добавила Пламтри, взглянув на телеэкран, – только черно-белые, и там всегда что-то на заднем плане гудит или бухает.

– Могу я поговорить с Валори?

Пламтри вдруг заерзала на диване и бросила нервный взгляд на Кокрена.

– Нет, пока она сама не захочет поговорить с вами.

– С чем вы лежали в больнице? Тогда, в два года?

– Не помню. Корь? Или стресс? Что-то детское.

Пит отключил телевизор от сети и снял его со стола, чтобы освободить место для фордовской катушки зажигания и обшарпанного старенького частотного модулятора.

– Надеюсь, мыши не сожрали провода за эти два года, – пробормотал он, обращаясь к Кути.

– Твои приборы могли приманить разве что призраки мышей, – ответил Кути, все еще державший в руках аэрозольный баллончик.

– Как он умер? – спросила Анжелика у Пламтри. – Ваш отец.

– Леди, Иисус с вами! – с усилием проговорила Пламтри. – Вы просто забалтываете меня, чтобы я попусту теряла здесь время.

Анжелика подняла пурпурный баллончик и показала Пламтри этикетку – шаржированное изображение крылатого ангела с мечом, сталкивающего черта с крыльями, как у летучей мыши, в огненную яму. Инструкция гласила: «Обрызгайте все вокруг и перекреститесь».

– Вообще-то это всего лишь освежитель воздуха, – сказала Анжелика, – но сделан на фреоне, а эта миленькая этикетка отпугивает призраков. Стоит мне побрызгать им вокруг вас, как вы сможете говорить свободно.

Анжелика подняла флакон над головой Пламтри и нажала на головку; с шипением вырвавшееся из баллона облачко (с запахом уборной на автостанции) окутало и Пламтри, и Анжелику.

Пламтри набрала полную грудь воздуха и выдохнула.

– Ладно! – сказала она, как только Анжелика опустила баллончик. – Он упал с крыши дома, это случилось в Сан-Франциско, на одной из старых виноделен, что к югу от Маркет-стрит. Этот район, к югу от Маркет, называют Сома, понимаете? «В царстве Сомы много трав, и знаньем стократным они обладают». Это из «Ригведы». Надеюсь, вы не ошиблись насчет этой брызгалки. Он возглавлял коммуну хиппи вроде тех, что называли себя диггерами. Привечали и кормили бездомных беглецов. Отцовская коммуна носила странное название «Левер бланк», («Пустой рычаг»); она несколько раз упоминалась в книгах о «семье Мэнсона». Я думаю, что это название означало «голосуй, не голосуй – все равно получишь…» или еще что-то в таком роде. Мама ушла из коммуны через пару лет после его смерти; она всегда говорила, что его убили, потому что это случилось во время летнего солнцестояния, а он на Пасху не смог стать королем Запада. В шестьдесят девятом шла борьба за этот титул, точно как и в девяностом.

Пит отослал Оли, поручив ему снять аккумулятор с какого-нибудь из автомобилей «Солвилля», и теперь сметал пыль с начерченных карандашом линий и дыр, просверленных в столешнице еще в 1992 году, когда они впервые собирали телефон.

– Так… – нейтральным тоном произнесла Анжелика и указала на две карты, все еще лежавшие лицом вниз. – Возьмите-ка еще одну.

Пламтри перевернула вторую карту; это оказалась El Borracho – Пьяница, не имевшая номера, на которой были изображены мужчина в белой рабочей одежде, бредущий на полусогнутых ногах с бутылкой в руке, и собака, норовившая ухватить его за пятки.

– А вот это ты этой ночью, – сказала Пламтри и, подняв карту, показала ее Кокрену.

Кокрен присмотрелся к картинке, вздернул голову и нахмурился.

– Может, я и напился, – сказал он, – но скотом не был. Скорее все это больше походило на то, о чем пел Лонг-Джон Бич. – Он неловким движением потер лицо обеими ладонями, и Анжелика заметила на фалангах пальцев родимое пятно в форме листа. – А кто, интересно, выпил все «Манхэттены» и «Будвайзер»?

– Мы сейчас говорим о вас, – напомнила Анжелика. – Что вы скажете об этой картинке?

– Ненавижу пьяниц, – заявила Пламтри. – Никогда не позволяла Дженис связываться с такими. – И, по-видимому, чтобы завершить дискуссию о карте Borracho, она наклонилась и перевернула третью карту.

Это оказался номер 46, El Sol, с изображением окруженного шипастой золотой короной круглого лица без тела. Пламтри вдруг зажмурилась и повалилась на подушки, заменявшие спинку дивана, вцепившись скрюченными пальцами в свои растрепанные белокурые волосы; она со свистом безостановочно втягивала воздух раздутыми побелевшими ноздрями, начавшими вдруг выделяться на загорелом лице, – и Анжелика мимолетом подумала о том, каким образом пациентка психиатрической больницы умудрилась загореть. Пламтри чуть слышно шептала вновь и вновь одну и ту же фразу.

За свою продолжительную практику Анжелика научилась не поддаваться паническим настроениям пациентов.

– Думаю, нам стоило бы добавить снадобья Святого Михаила, – спокойно сказала она и, подняв пурпурный баллончик, снова сделала два продолжительных пшика над головами.

Пит и Кути отвлеклись от сборки телефона и уставились на Пламтри, а Мавранос нахмурился и принялся похлопывать по бедру рукоятью револьвера.

Теперь Анжелика смогла разобрать шепот Пламтри:

– …Духа! Во имя Отца, и Сына, и Святого Духа! Во имя Отца, и…

– О чем напомнила вам эта карта? – спросила Анжелика, повысив голос ровно настолько, чтобы перекрыть этот испуганный шепот. – Что бы это ни было – здесь его нет. Здесь только маленькая картинка.

– Позвольте мне, – сказал Кокрен и, не дожидаясь ответа, шагнул вперед и опустился на колени рядом с напрягшейся дрожащей Пламтри. – Дженис, – сказал он, – сейчас 1995 год, одиннадцатое января, среда, время, вероятно, около полуночи. Мы в Лонг-Биче, тебе двадцать восемь лет. – Он посмотрел на карту Sol, все еще лежавшую лицом вверх на диване, перевернул ее рубашкой вверх и повернулся к Анжелике: – У нее бывает повторяющийся кошмар, в котором солнце валится на нее с неба и давит ее.

Пламтри открыла глаза, уронила руки и, моргая, обвела взглядом всех, смотревших на нее.

– Прошу прощения. Я орала?

Анжелика улыбнулась ей. «Это, – подумала она, – должна быть одна из ее личностей. Как же мне нравятся позерство и театральность диссоциативных».

– Нет, – невозмутимо ответила она. – Этим джентльменам понадобилась помощь в их работе с телефоном. – Слова Пламтри о травах напомнили ей об одной из важнейших составляющих, без которых телефон вряд ли будет работать, и, найдя взглядом Джоанну, она сказала: – Помнишь отвар, который мы готовили на плите два года назад? Надо его снова сделать. Пит, наверно, забыл за своими железками. Мяту – листья yerba buena – можно нарвать около гаража, а текила стоит в шкафу, если, конечно, Арки еще не выпил ее.

– Я выпил ваш бурбон, – огрызнулся Мавранос. – Текилу я не трогал.

Анжелика всплеснула руками, снова повернулась к Пламтри и со всей доступной ей непринужденностью осведомилась:

– Вы хорошо помните больницу, в которой лежали, когда вам было два года? Были там… сад, игровые комнаты, кафетерий? Попробуйте описать все это.

– Я помню только свою палату, – ответила Пламтри. – На тумбочке у кровати лежали открытки с пожеланием выздоровления, – добавила она, словно пытаясь услужить.

– Снова закройте глаза, но на этот раз постарайтесь расслабиться. – Когда Пламтри повиновалась, Анжелика продолжила: – Вы обнаружите, что можете очень ясно вспомнить подробности, особенно из детских времен, если сумеете освободить голову от посторонних мыслей и просто расслабиться. Здесь, с нами, вы в полной безопасности, поэтому вам можно расслабиться, ведь правда?

– Костыль, ты здесь? – спросила Пламтри, не открывая глаз.

Кокрен положил руку ей на плечо.

– Вот он я.

– Значит, можно расслабиться.

– Итак… вспоминаем больничную палату, – сказала Анжелика. – Чем в ней пахло?

– Свежесодранной клейкой лентой… – мечтательно произнесла Пламтри, – и корзинами с бельем, и деревянным вкусом палочки от эскимо, когда все мороженое съедено, и шампунем.

– И как же выглядела палата?

– Там было окно… Там было окно! Слева от меня, с металлическими жалюзи, но я видела в нем только ветку дерева; обои были изжелта-зелеными, а потолок покрыт белыми плитками со множеством маленьких дырочек…

Пламтри все так же сидела с закрытыми глазами, и Анжелика позволила себе короткий кивок и чуть заметную торжествующую улыбку.

– Почему, – спросила она, старательно придавая голосу беззаботную интонацию, – вы не видели из окна ничего больше?

– Я не подходила к нему и не выглядывала наружу.

– Вы боялись?…

– Нет, окно было на первом этаже. Я просто не вылезала из кровати, даже в уборную. Мне нужно было пользоваться подкладным судном, хотя к тому времени я совершенно точно уже обходилась без подгузников.

– Вы хорошо представляете себе комнату? В подробностях?

– Да.

– В таком случае, посмотрите на себя, на свои руки и ноги. Почему вы не вставали с кровати?

– Я… я не могла! У меня нога была в гипсе, а рука на перевязи!..

Глаза Пламтри резко открылись, и Анжелика с трудом сохранила на лице сочувственную улыбку – она внезапно поняла, что глазами Пламтри на нее сейчас смотрит другой человек. Анжелика не преминула отметить физические изменения – более напряженные очертания рта и подбородка, расправившиеся плечи, – но прежде всего заметным стало неприязненное выражение.

Пламтри повернула голову к Кокрену, который чуть заметно дернулся, но не убрал руку с ее плеча.

– Как тебе все это? – спросил он с тревогой в голосе.

– Я поворачиваюсь спиной, – сухо проговорила Пламтри, – чтобы защитить живот, полагаюсь на свое остроумие, чтобы защитить себя, скрытностью защищаю честность, маской – красоту, а ты должен защищать все это вместе. У меня ведь сторожей много.

– А кто сейчас ушел? – спросил Паук Джо из своего угла.

– Вот это да… – тихо сказала Анжелика.

Пламтри опустила лицо в ладони, но тут же подняла голову и, прищурившись, посмотрела по сторонам.

– Что я пропустила? – раздраженно осведомилась она. – У вас, ребятки, не найдется здесь такой штуки – пиво называется?

«Женщина снова изменилась, – подумала Анжелика. – Возможно, потом я докажу себе, что это не так, но сейчас я, безусловно, верю в ДРЛ».

– Да, – сказала она, просто для того, чтобы поскорее отвязаться от женщины, нанесшей такой тяжелый удар по ее профессиональным убеждениям. – Конечно. Пиво. Я возьму баночку для вас у Арки. – Впрочем, она была настолько потрясена только что сделанными открытиями насчет состояния Пламтри, что не нашла в себе сил сразу встать и к тому же задумалась насчет того, заработает ли вообще потусторонний телефон, если Пламтри будет находиться рядом с ним.

– Значит, будет «Курз», – вздохнула Пламтри.

– Вот это, на столе, – антенна, – объяснял Пит Скэту и Оливеру, – но нам нельзя находиться в одной комнате с нею, потому что тогда карборундовая лампа и конденсирующая линза попросту вберут в себя наши живые ауры. Так что давайте перенесем собранный телефон в прачечную. Там когда-то, до одной из наших перепланировок, была кухня, и мы уже пользовались ею для этого.

«А в нынешнюю кухню, где находится мертвый король, ты ставить телефон не хочешь, – подумала Анжелика, наконец-то поднявшись на затекшие ноги. – Впрочем, я тоже».

Она приостановилась в двери кухни и прижалась к косяку, чтобы не зацепиться за торчавшие антенны Паука Джо.

– Как ты собираешься кодировать звонок? – спросила она Пита. – Пусть даже Шерман Окс и этот злодей-психиатр уже знают наш адрес, лучше не зажигать маяк для всех остальных любителей «дымков», которые обитают в Лос-Анджелесе, если есть возможность этого избежать.

Пит поднял руки и пошевелил указательными пальцами, будто поворачивал телефонный диск.

– У меня пока есть эти старинные руки.

– Да… – неуверенно протянула Анжелика, – но ведь они теперь твои.

Пит опустил руки.

– Наверно, ты права. Я даже за последнюю пару лет добавил на них несколько шрамов.

– Леди, вы занимаетесь пересадкой рук? – спросила Пламтри. – Это, знаете ли, попахивает не столько доктором Фрейдом, сколько доктором Франкенштейном.

– Да-да, – подхватил Мавранос, нахмурившись, как будто кто-то взялся объяснять им порядок медицинского страхования, – что это за штучки в духе «Зверя с пятью пальцами»?

– Извини, – ответил Пит. – Дело в том, что фокусник Гудини в двадцатых годах сделал для себя единственную в своем роде маску, нечто вроде приманки с магическим заклинанием, благодаря которой создавалось впечатление, что его нет там, где он находился на самом деле. Это были гипсовые слепки кистей его рук и настоящий засушенный большой палец; если, когда у тебя при себе этот «комплект», тобой заинтересуются злые волшебники, ты внезапно становишься похож на Гудини – невысокого роста, с курчавыми волосами, в смокинге с отстегивающимися рукавами, и все такое прочее. И…

Приятель Пламтри сдавленно фыркнул.

– Хорошо бы, чтоб нашлась та мексиканская волшебная веревка, – презрительно бросила ему Анжелика. – Хотелось бы посмотреть на вас, когда вы заметите, что ваши, черт возьми, башмаки вдруг загорелись, или, скажем, в волосах у вас во время стрижки неведомо откуда появилась живая летучая мышь.

– В день Хеллоуина девяносто второго года, – продолжал Пит, – нас под дулами пистолетов вывели из этого самого дома люди, стремившиеся добыть призрак Эдисона, который находился тогда у Кути в голове (такой факт вас, мистер, не удивляет?). Сушеный палец где-то остался, и плохие парни об этом прознали, но я успел схватить гипсовые слепки – они пропали, а у меня вдруг оказались руки Гудини. – Он снова поднял руки и пошевелил короткими сильными пальцами. – И они у меня до сих пор. Они отказываются держать оружие – наверно, Гудини не хотел, чтобы его маска кому-нибудь навредила, – и теперь мне гораздо удобнее писать чернильной авторучкой, чем шариковой, и я бреюсь опасной бритвой. К тому же я могу делать множество салонных фокусов. – Он сжал кулаки. – Да, Анжи права – они теперь мои. Они не смогут спрятать источник звонка.

Все смолкли, и несколько секунд тишину нарушал лишь плеск воды, лившейся с потолка в ведра и кастрюли.

Молчание нарушил Кути.

– У Арки сохранилось засушенное глазное яблоко мертвого короля-рыбака, – сказал он. Это будет отличное прикрытие.

– Нет, – воскликнула Пламтри, – если я должна сидеть здесь и слушать эту собачью чушь, то пусть будет два пива!

Анжелика уловила в ее голосе сквозь напускную браваду дрожь страха.

И решила, что выпить пива будет не вредно и ей самой (а может быть, еще и текилы, которая, судя по запаху, уже грелась в кастрюле на кухне, – если в бутылке что-нибудь осталось). Она дернула головой и звучно боднула косяк.

– Полагаю, он у тебя действительно с собой, – устало сказала она Мавраносу. – И полагаю, призрак былого короля-рыбака может и не быть изгнан после смерти нынешнего короля-рыбака, потому что он, если можно так выразиться, едет на заднем сиденье. – Она вздохнула. – Глазное яблоко… Оно активировано хоть в каком-то смысле? Я имею в виду, осталась в нем искра, какая-нибудь жизненная сила? И насколько далеко находится все остальное этого… мертвого короля-рыбака? Если его тело по-настоящему далеко или находится под водой, тогда от твоего сушеного глаза будет немного проку…

– Н-да… – протянул Мавранос и, пожав плечами, тряхнул головой. – Честно говоря, я уверен, что его тело находится в озере Мид. И он, наверно, уже использован.

– Н-да… – откликнулась Анжелика, вошла в кухню и, обогнув ноги мертвого короля, подошла к холодильнику. Джоанна помешивала в кастрюльке на плите ароматное варево из листьев мяты в текиле, и острый запах напомнил Анжелике, что она собиралась взять не только две банки пива для Пламтри, но и одну для себя.

Она услышала, как Пит спросил Мавраноса:

– Кто это был?

– Багси Сигел, – печально ответил Мавранос. – Когда его застрелили в сорок шестом году, пулей выбило глаз из его глазницы, и отец Скотта спрятал его в тайнике в подвале отеля «Фламинго» в Вегасе. Отец Скотта был королем с сорок шестого по девяностый.

– Без балды? Эй, Анжи! – повысил голос Пит. – У нас все-таки получится!

Глава 9

Вино было красное и окрасило этим цветом мостовую узкой улицы в предместье Сент-Антуан, в Париже, где разбилась эта бочка с вином. Также окрасило оно много рук и лиц, босых ног и деревянных башмаков. Руки людей, пиливших дрова, оставили красные пятна на поленьях; у женщины, нянчившей ребенка, весь лоб был красный от той старой тряпки, которую она смочила в вине, а потом опять повязала себе на голову. Те, кто сосал деревянные клепки разбитой бочки, ходили точно тигры, вымазанные вокруг рта винной гущей, а один из них, шутник высокого роста, в грязном ночном колпаке, свесившемся длинным концом совсем на сторону, набрав грязных подонков на палец, вывел на стене: Кровь.

Чарльз Диккенс, «Повесть о двух городах»

«И теперь все они пьют, – думал Кокрен, – и варят в котле какое-то ядовитое зелье из текилы и мяты, и юный Буги-Вуги – Кути – по меньшей мере один раз наполнил вином свой кубок; если где-нибудь в Калифорнии этой ночью обсуждают еще худшую чушь, то, наверно, только в дурдоме для еще более тяжелых случаев, чем в „Роузкранс“. Но вроде бы пьян из всех здесь только я».

– Прах Багси Сигела похоронен в мавзолее Бет Олам на Голливудском кладбище в Санта-Монике, всего в двадцати милях отсюда, – говорил мужчина, которого звали Пит. – Его призрак в корешах с призраком моего отца; Анжи, помнишь, когда мы ездили на кладбище, чтобы забрать призрак отца под Хеллоуин в девяносто втором году, я стучал в мавзолей, а мне оттуда на «тук-тук-тук» ответили «тук-тук»? Так вот, это был призрак Сигела.

– Помню, – ответила женщина, вошедшая из кухни с тремя банками «Курз». «Две для Коди, и ни одной для меня», – подумал Кокрен. Еще он подумал, что надо бы просто пойти в кухню и взять банку, но не мог решиться вновь оказаться перед мертвецом.

Его очень растревожила карта, которую Коди показала ему со словами: «Это ты этой ночью»; жирное бородатое идиотское лицо нарисованного пьяницы в короне из роз, которая, похоже, скрывала рога, накидка из звериной шкуры, корявые ноги, изгибавшиеся не в ту сторону, как у козы, которые заканчивались какими-то раструбами, вроде копыт.

Кути нашел в одной из коробок электрическую точилку для карандашей и теперь осторожно снял пластмассовый кожух, расцвеченный под волокнистую древесину. Внутри оказалась не фреза с наклонными ножиками: к электромотору был приделан толстый кусок желтого мела.

– Середина изрядно выбрана с прошлого раза, – сказал Кути, разглядывая мел. – Но можно присобачить пружину к другому месту, ближе к мотору; я помню, как Эдисон собирал это.

– Не уверен, что Эдисон сам знал, что делал, – отозвался Пит.

– Я помню, как он это делал, – повторил Кути.

– Хорошо, – сказал Пит. – Отлично. – Он взглянул на Кокрена и улыбнулся. – Точилка – наша телефонная трубка, точнее, динамик. Динамики, как правило, приводят в движение диафрагму при помощи индуцированных изменений в поле магнита; мы не можем применить этот метод, потому что физический магнит притягивает призраков, как ямка на тротуаре собирает дождевую воду. Если бы мы капитально готовились, я подключил бы пьезоэлектрический кварц или электростатическую установку с перфорированными конденсаторными обкладками, но эта схема тоже вполне годится для работы. Мы смочим мел водой, а затем прикрепим пружину диафрагмы к поверхности мела, которая будет вращаться, когда мы включим точилку для карандашей, – видите ли, мокрый мел шершав и обычно создает большое трение, но он на мгновение делается скользким, когда через него проходит ток. Все это происходит быстро и многообразно, благодаря чему можно получить из присоединенной диафрагмы отнюдь не идеальный, но довольно внятный звук.

Кокрен понимал, что Пит любезно пытается ввести его в курс происходящего, и поэтому поспешно улыбнулся в ответ, кивнул и сказал:

– Остроумно.

– И звук был получше, чем у многих современных наушников, – добавил Кути.

– Сынок, у меня и в мыслях нет принизить твоего прежнего оришу, – мягко сказал Пит. Одной рукой он взял связку стеклянных трубок, а другой – стеклянный цилиндр с металлическим стерженьком внутри, побрякивающим, как язык колокольчика. – Вакуумный насос я отнесу на кухню и присоединю к водопроводному крану, чтобы был сток у манометра Ленгмюра. Кути, ты тем временем собери всех в прачечной или на заднем дворе – в общем, чтобы никого не было в комнате.

– Раз уж вы пойдете в кухню, – сказал Кокрен, пытаясь не выдать жгучего нетерпения, – не могли бы вы принести и мне баночку пива?

Пламтри за его спиной хихикнула. Пит взглянул на Кути, тот пожал плечами и кивнул.

– Ладно, – сказал Пит.

Юный Оливер, сидевший на полу, привалившись к дивану, нерешительно заговорил:

– Вы ведь собираетесь звонить призраку нашего отца, да? Не ему самому, а его призраку? – Лицо подростка было напряженным, но Кокрен разглядел, что белки его глаз покраснели.

– Да, Оливер, именно так, – ответил Мавранос. – Ты теперь член нашей семьи и можешь остаться здесь, если хочешь.

Оливер покачал головой.

– Нет, – прошептал он. – Это…

– Это будет так, словно он оказался, мертвый, еще и в этой комнате, – серьезно проговорил его брат Скэт. – Такой же, как в кухне. – Он посмотрел на Оливера и закончил: – Мы подождем во дворе.

Диана, их мать, лишь прикусила костяшку пальца и кивнула.

Кокрен вслед за Пламтри, Анжеликой и Дианой поплелся в тесную комнатку-прачечную, оклеенную обоями в цветочек, и сел рядом с Пламтри на линолеум под раковиной в углу. Кути вскарабкался на здоровенную стиральную машину коммерческого образца с прорезью для монеток и устроил на полке за своей спиной точилку, теперь соединенную с одной стороны пружиной с каркасом разобранной электрической лапшерезки, а с другой – с бумажным раструбом громкоговорителя.

Посреди комнаты Пит поставил столик для телевизора и складной стульчик и чуть ли не торжественно взгромоздил на столик старенький черный бакелитовый телефон с наборным диском, от которого один телефонный проводок уходил к точилке, а другой тянулся по линолеумному полу за дверь, к странной схеме, собранной на столе в кабинете. Джоанна осталась в нынешней кухне, чтобы приглядывать за зельем из мяты и текилы, от едких испарений которого у Кокрена слезились глаза. «Возможно, она просто забыла о нем, – думал он, – и, оставив кастрюлю на огне, вышла наружу, чтобы немного послушать музыку». Он неторопливо потягивал холодное пиво из банки, совершенно не представляя себе, как долго может продолжаться вся эта затея. Паук Джо предпочел выйти с остальными на улицу, где продолжалась музыка, и Кокрен жалел, что не пошел вместе с сумасшедшим слепым стариком.

– Можно мне взглянуть?… – спросил у Пита Мавранос, стоявший возле раковины и дымивший сигаретой «Кэмел» так, будто пытался перебить навязчивую вонь мяты. В одной руке он все так же держал пистолет, а другую засунул в карман, вынул комок папиросной бумаги и протянул Питу.

– И у нас, – сказал тот, аккуратно распаковывая сверточек, – тут присутствуют убийца и жена Крейна – это так или иначе должно послужить маяком. И, Анжи, не могла бы ты похозяйничать в соседней комнате? – Анжелика аккуратно проскользнула мимо стола и вышла за дверь, а Пит посмотрел на Кокрена: – И вот мы снова вышли за пределы физики. Сейчас она зажжет свечи, прочитает несколько стишков по-испански и помажет маслом Vete de Aquí[40] дверную притолоку. – Он перевел взгляд на Диану, стоявшую рядом с Мавраносом: – Мне нужно знать полное имя Крейна и дату его рождения. Я понимаю, может показаться, что использовать его истинные психические координаты очень неосторожно, но в наших условиях просто нельзя использовать маски.

– Скотт Генри Пуанкаре Леон Крейн, – сказала Диана, которая даже в резком свете голой электрической лампочки, свешивавшейся с потолка, казалась очумелому Кокрену похожей на сияющий набросок боттичеллиевской Венеры, которую художник просто еще не снабдил роскошными волосами, – 28 февраля 1943 года.

Мокрый меловой цилиндр начал крутиться на валу мотора точилки, и из бумажного динамика послышалось нечленораздельное шипение. Анжелика поспешно вернулась в крохотную прачечную и, вытирая руки о блузку, на мгновение продемонстрировала рукоять пистолета, заткнутого за пояс.

Пит, скорчив недовольную гримасу, вынул из папиросной бумаги корявый черный комок, похожий на громадную изюмину, сел на стул и принялся набирать номер.

Но не успел он осторожно повернуть диск на семь отверстий до упора, как из динамика раздался хриплый звон, потом он прервался и зазвучал снова.

– М-м… это входящий звонок, – безнадежным тоном сказала Анжелика. – Ответь, чего уж там…

Пит поднес к лицу трубку:

– Э-э… алло.

Из динамика послышался слабый дрожащий женский голос.

– Пирога, – сказал голос, – это речная лодочка, в которой еле-еле помещается человек, стоя на коленях. И еще это еда, похожая формой на лодку, – набить баклажан морепродуктами, после того как вынешь… ядро овоща, словно выдолбишь каноэ. Если он будет кричать, его все равно нельзя отпускать, верно? Вы все должны прийти сюда, и я смогу провести ваши лодки. Я предала бога, я осквернила его храм, но это мой день искупления. Сегодня одиннадцатое января, да?

Несколько секунд никто не мог найтись с ответом, но потом Кути сказал:

– Да, мэм.

– Девяносто один год тому назад, – проскрипел бестелесный старушечий голос, – я умерла. Через три Пасхи и еще три дня он пришел за мной из моря и повалил все дома, забрал себе всех остальных призраков, спалив их в огне. Yerba buena горит.

После этих слов в динамике с полминуты слышалось только шипение, и в конце концов Анжелика сказала:

– Конечно, она права, пахнет пригорелой yerba buena. Джоанна, – позвала она, повысив голос, – atenda a lo fuego![41] – И повернулась к Питу: – У тебя получился эффект селекторной связи. Вешай трубку и попробуй еще раз.

– Вы должны прийти и забрать меня, – вновь зазвучал усиленный старушечий голос, – и еще одну мертвую леди, которая прячется в тесной маленькой коробочке.

– Я… я думаю, это старая чернокожая леди, – предположил Кути, – которая появляется в телевизоре.

– Мне тоже так кажется, – согласилась Анжелика. – Пит, ты повесишь когда-нибудь трубку? Мы не нуждаемся в помощи от слетевшихся на приманку электромагнита заблудших призраков, желающих отпраздновать годовщины своей смерти. Забрать призраки двух старушек! У нас тут не кружок кройки и шитья… Вешай трубку и набери номер Крейна.

– Есть! – вяло отозвался Пит и повесил трубку. Он наклонился вперед, сжимая пальцами темный комок (очень похоже, что это действительно был чей-то глаз), и принялся поворачивать им диск.

– И я достаточно знаю математику, чтобы правильно произнести имя Пуанкаре.

Всего, с именем Крейна и датой его рождения, Пит набрал тридцать четыре цифры.

– Очень далеко, – пробормотал Кути, на что Пламтри ответила сдавленным смешком.

Снова из динамика раздалось прерывистое жужжание, по-видимому, соответствовавшее гудкам вызова, а потом послышался щелчок. Беременная Диана скомкала в кулаках тугую ткань своих джинсов.

– Алло, – прозвучал из динамика-точилки уверенный баритон, – вы позвонили Скотту Крейну. Сейчас я не могу ответить вам. Но если вы назовете свое имя, номер телефона и время звонка, я перезвоню при первой же возможности.

– Женщина, которая тебя убила, – громко сказала Диана, – уверяет, что может вернуть тебя к жизни. Помоги нам в этом, Скотт! И позвони нам, как только сможешь.

При первых же звуках мужского голоса Пламтри ткнула локтем Кокрена в колено; взглянув на нее, он увидел, что она, сидя в той же позе (привалившись спиной к трубам под раковиной), вся обмякла, руки разжались и лежали ладонями вверх на линолеуме, а голова склонилась вперед, и белокурые волосы закрыли лицо. Он не дал себе труда пытаться привести ее в чувство.

– Скотт, сейчас около полуночи одиннадцатого января девяносто пятого года, – отчетливо проговорил Мавранос, – тебе звонят Арки и Диана и несколько союзников; мы обязательно постараемся звонить тебе еще, но и ты попробуй перехватить нас через телефоны-автоматы, около которых мы окажемся, ладно? Сомневаюсь, что мы сможем долго оставаться около этого аппарата.

Теперь, снова усевшись, Кокрен обнаружил, что ему очень трудно держать глаза открытыми. Голоса всех этих практически незнакомых людей, и неудобная поза, и нервное изнеможение – все это возродило в его памяти бессонное двадцатичетырехчасовое путешествие из Франции четыре дня назад. Он почти явственно слышал назойливую медную джазовую музыку, то и дело доносившуюся из наушников, которые кто-то впереди, через несколько рядов, оставил включенными, и жжение в глазах, когда пытался продолжать чтение «Повести о двух городах»; по полям страницы от усталости растекались прозрачные зеленые полосы, и он щурился от света лампочки в прачечной и вспоминал, как горизонтальная белая светящаяся полоса рассвета над Северной Атлантикой вонзилась в крошечные окошки «Боинга-747» и многократно отразилась на белом пластмассовом потолке от зеркал пудрениц дам, дружно принявшихся поправлять размазавшуюся во сне косметику.

Когда самолет приземлился в лос-анджелесском аэропорту LAX, он выгрузился и сразу вышел из аэровокзала, забыв про багаж.

Сейчас он, собрав все силы, кое-как поднялся на ноги и промямлил:

– Где тут у вас туалет?

Мавранос, все так же стоявший с револьвером в руке, поджал губы и неодобрительно взглянул на него:

– Потерпи, сынок. Пузырь выдержит.

– Ты не быстрорастворимый алка-зельтцер, – рассеянно добавил Пит, склонившийся над телефоном, – не растаешь.

– Я не… – Кокрен покачнулся и глотнул дымного воздуха. – Боюсь, я сейчас обделаюсь.

– Вот же черт! – буркнул Мавранос и на всякий случай взглянул на отключившуюся Пламтри. – По коридору направо. Если увижу, что ты свернул налево, к кухне, пристрелю, лады?

– Лады.

Кокрен тщательно переступил через телефонные провода, подошел к двери и посмотрел на отметку в форме листа плюща на правой руке, чтобы по ошибке не повернуть не туда.

Не отрывая руки от оклеенной обоями стены, он дошел до угла коридора. Как и тогда в аэропорту, он заставлял себя не думать о последствиях принятого решения, а сосредоточиться только на самых непосредственных действиях: тихонько пройти по боковому коридорчику, снять цепочку с парадной двери и, не оглядываясь, рвать когти по темным улицам, прочь от мертвеца, лежащего в кухне, и всех, кто тут собрался.

Но, шагнув на цыпочках за поворот, он замер.

Вместо запомнившейся ему узкой прихожей с вытертой до основы ковровой дорожкой и облупившимся потолком, через которую они с Пламтри вошли в дом…

…он оказался в просторном полутемном холле у подножья винтовой лестницы, уходившей самое меньшее на два этажа вверх; дождь барабанил по стеклянной крыше далеко вверху, и капли, пролетавшие по всей лестничной клетке, звучно шлепались на паркетный пол у его ног. У него от изумления помутилось в глазах; он наклонил голову, чтобы рассмотреть пол, и увидел пятно, оставшееся, как он тут же твердо решил, от лужи крови.

Ему ничего не оставалось, кроме как оглянуться назад.

На стене, обшитой деревянными панелями, висело зеркало в золоченой раме, и в этом зеркале, позади его собственного отражения с выпученными глазами, стоял тот самый человек, с которым он познакомился на парижских улицах пять дней тому назад, представившийся Мондаром.

Кокрен резко обернулся к нему, но за спиной никого не оказалось – он по-прежнему был один в пустом барочном зале; и Кокрен снова посмотрел в зеркало.

У мужчины в отражении была курчавая темная борода, точно такая же, что и во время первого их разговора во дворе отеля «Л’Аббеи», за углом от церкви Святого Сульпиция, но сейчас он показался Кокрену похожим на мертвого бородатого короля, лежавшего где-то за его спиной, и эти прозрачные карие глаза светились той же злой радостью, что и в тот момент, когда они взирали на Кокрена из живой бычьей головы на человеческих плечах чуть позже тем же самым утром – на узенькой средневековой Рю-де-ла Арп, и когда Кокрен, спотыкаясь на древних булыжниках, бросился бежать мимо ливанских и персидских ресторанов, где в окна было видно, как на вертелах жарят целых баранов, тварь погналась за ним и в конце концов поймала на мостовой набережной Сен-Мишель, у самой воды, но тогда она уже представляла собой связку соломы в форме человека, с волосами из сухих лоз плюща и раздавленными, истекающими соком виноградинами вместо глаз.

Во дворе отеля этот тип, представившийся месье Мондар, наклонился поближе, чтобы его было слышно сквозь радостный лай собаки в вестибюле, и, напугав Кокрена, заговорил об умершей Нине, предложив безумное, немыслимое «избавление от скорби»; глядя сейчас в отражение этих глаз с горизонтальными продолговатыми зрачками, горевших тем же жарким вожделением, Кокрен знал, что Мондар не отказался от своего предложения.

«Donnes moi le revenant de la femme morte, – сказал тогда Мондар, – buvez mon vin de pardon, et debarrassez-vous d’elle». – Отдайте мне призрак умершей женщины, выпейте моего вина прощения и освободитесь от нее.

В том старинном парижском дворике, под зимним мраморным небом, Кокрен поверил, что его собеседник способен выполнить то, что предложил, что он на самом деле в силах освободить его от печали по умершей Нине, устранив воспоминания о ней, его тщетную любовь.

И сейчас он снова поверил в это. Фигура в зеркале держала бутылку красного вина, и перевернутые буквы на этикетке слагались во что-то вроде «Я КУСЮ ПСУ» – точнее Кокрен не смог прочесть, потому что на глаза ему внезапно навернулись слезы. Почему бы не выпить этого священного вина, передав тем самым этому существу свои невыносимые воспоминания о Нине, – отдать этой твари, назвавшейся Мондаром, любовь к убитой жене, принявшей теперь уродливо рудиментарную форму?

Когда он взглянул в лицо Мондара, глаза с козьими зрачками смотрели мимо Кокрена, ему через плечо; спустя мгновение они уже тепло ответили на его взгляд, и он твердо осознал – Мондар пообещал, что Кокрен получит то же утешение, тот же самый щедрый возвышенный дар, когда придет время скорбеть из-за смерти Пламтри.

И Кокрен задумался о том, почему Нина десять дней назад в предрассветный час вздумала выбежать на проезжую часть 280-го шоссе… Ее что-то напугало? Выманило?

Нина была мертва, и Кокрен внезапно преисполнился решимости не предавать свою любовь к ней, передав ее кому-то другому, а Дженис была жива, и он не собирался одобрять ее смерть, отдавать ее на волю этой твари, пусть даже таким косвенным образом.

Бутылка вина «Кусачий пес», или как там оно называлось, поблескивала в руке с длинными ногтями, и на тыльной стороне этой ладони была видна отметина (возможно, перекликающаяся с отметиной на руке Кокрена), но Кокрен резко мотнул головой, отвернулся и побрел обратно, туда, откуда пришел.

Глава 10

– Вам известно, что вы возвращаетесь к жизни?

– Так говорят.

– Надеюсь, что вам хочется жить?

– Не могу сказать.

– Показать вам ее? Хотите ее увидеть?

Чарльз Диккенс, «Повесть о двух городах»

Осторожно войдя в залитую резким желтым светом прачечную, Кокрен увидел, что Пламтри все так же сидела, скорчившись под раковиной, но уже моргала и оглядывалась по сторонам, а Анжелика что-то говорила ей, присев рядом на корточки.

Пит сидел в прежней позе, согнувшись над телефонным аппаратом, и раз за разом нажимал кнопку отбоя; на мгновение бумажный конус на полке замолкал, но тут же из него вновь доносился прежний шум – невнятный гул множества голосов, смех и звон стекла, как будто на том конце сняли трубку, и она болтается на проводе в каком-то многолюдном баре. Кути, восседавший на стиральной машине, хмурился, принюхиваясь к дыму подгоревшей мяты и запаху текилы из кухни и держась за кровоточащий бок.

Переступив через телефонные и электрические провода, чтобы вернуться на свое место под раковиной, Кокрен заметил, что, напрягая слух, улавливает среди гомона погромыхивание барных костей.

– О, Костыль! – воскликнула Пламтри, когда он сел рядом с ней. – Я уже боялась, что ты сбежал от меня.

– Решил этого не делать, – коротко ответил Кокрен с вымученной улыбкой.

Анжелика взглянула на него сначала мельком, а потом пристально, и он задумался о том, каким может быть сейчас выражение его лица.

– Хорошо… – протянула она. – Скажите, вы ведь… потерялись, когда искали уборную?

Кокрен сообразил, что сдерживает дыхание, и выдохнул.

– Да, – ответил он. – Так и… не нашел ее. – Теперь, вспомнив о том, что надо дышать, он тяжело отдувался, как будто только что прибежал невесть откуда.

– Большой вестибюль в викторианском стиле? – нейтральным тоном осведомилась Анжелика. – Роскошный на вид.

Кокрен перевел дух, звучно икнув при этом; он почувствовал и облегчение, и страх, оттого что она знала о существовании зала, в который он приперся, что это не было галлюцинацией.

– Да, – сказал он. – Здоровенный зал. Но, похоже, заброшенный.

Анжелика кивнула.

– За последние полторы недели, – медленно сказала она, – у нас тут накладываются, перекрываются, пропечатываются (назовите, как хотите) два других дома – старинные викторианские здания. Один темный и трухлявый, а другой чистый и с электрическим светом. Наш дом был построен в 1923 году, и в нем использовались бревна, оставшиеся после перестройки особняка Винчестеров в Сан-Хосе. Там два верхних этажа обрушились при большом землетрясении в 1906 году…

– …Когда он пришел из моря за призраком черной леди, – услужливым тоном добавила Дженис, – и обрушил дома.

– О, помолчите, пожалуйста, девочка моя, – прошептала Анжелика, на секунду зажмурившись. – Этот дом, как известно, до сих пор стоит, – продолжила она, обращаясь к Кокрену, – все знают его как Винчестер-хаус, дом с привидениями, популярный туристический объект, куда легко попасть из Сан-Франциско по 280-му шоссе… Но в последнее время, когда в Сан-Хосе идет дождь, здесь течет крыша.

– И там она… текла, – пропыхтел Кокрен. – Сквозь стеклянный купол. – Он не мог найти в себе силы, чтобы рассказать о человеке, увиденном в зеркале.

– Поговорите об этом с Кути, он…

В динамике громко щелкнуло, потом послышалось громкое дыхание: очевидно, на невообразимом другом конце линии кто-то взял трубку.

– Хто-о там ишшо? – проговорил гнусавый мужской голос. – Твой папочка дома, детка! Этот поганый докторишка хочет поиграть в покер на раздевание, и уж я позабочусь, чтобы он навсегда избавился от сухостоя. – На заднем плане зазвучал пронзительный режущий визг.

У Кокрена похолодело лицо, потому что он был уверен, что этот самый голос звучал из уст Пламтри в доме клоуна Стрюби.

Пламтри резко выпрямилась и застыла.

– Это мой папочка! – хрипло проговорила она, и ее голос как будто отдался слабым эхом в громкоговорителе. – Папочка, ты меня слышишь? Я так сожалею, что позволила тебе умереть. Я пыталась поймать тебя…

– Конечно, слышу…

Визг внезапно сделался громче и еще пронзительнее, как будто под действием допплеровского эффекта, оттого что сигнал несущей волны стал приближаться чуть ли не со скоростью света, темное помещение кабинета за дверью прачечной залило голубое сияние, и бульканье воды в тазах воспринималось как заслон; затем все звуки в динамике разом умолкли, и голубое сияние погасло. Кокрен уже не слышал в соседней комнате бульканья воды.

В наступившей тишине Пит отодвинул свой стул, встал, осторожно ступая подошел к двери и выглянул.

– Карборундовая лампа взорвалась, – сказал он, вернувшись в ярко освещенную комнатушку, и добавил, бросив на Пламтри пустой усталый взгляд: – Призрак вашего папаши, однако, весьма буйный сукин сын.

– Он не призрак, – возразила Анжелика дрожащим голосом и гибким движением поднялась во весь рост. – И телеэкран нам высветила не покойная жена Паука Джо. Давайте-ка пойдем в ту комнату и как следует побрызжем там маслом Vete de Aquí.

Познаний Кокрена в испанском хватило на то, чтобы понять, что последние слова означают нечто вроде «убирайся прочь», и, невзирая на свое недавнее решение остаться с этими людьми, он отстраненно подумал, как хорошо было бы намазать этим маслом собственные подметки.

– Прежде чем мы сможем вернуться к нормальным делам, мне нужно будет сделать несколько обычных звонков, – сказала Анжелика, когда все выбрались в кабинет, зажгли свет и Джоанна с Кути принялись кропить желтым маслом дверные косяки и подоконники. С этими словами она поспешно вышла в кухню, и Кокрен услышал, как громыхнула кастрюля, почти брошенная в раковину, ударила сильная струя воды и зашипел, испуская пар, перегретый металл. Пит методично отсоединял электрические провода и снимал «крокодилы» с выходов автомобильного аккумулятора, стоявшего на столе.

– Если он не призрак, – говорила Пламтри, – то поручусь, что ангел. Поручусь, что он мой ангел-хранитель.

Кокрен несколькими жадными глотками допил остатки пива из банки. «Неужели, – думал он, – она даже непредполагает, что личность ее отца как раз и есть этот пресловутый Флибертиджиббет? Тот самый, который незабываемым вечером 17 октября 1989 года забил насмерть несостоявшегося насильника? А если и ангел, – рассуждал он, – то с гарпуном, а не арфой».

Мысль о гарпуне напомнила ему об отпиленном древке стрелы, торчащей в горле мертвого короля; он бросил нервный взгляд в том направлении, а потом воззрился на Кути, который снова забрался на стол и уселся там, скрестив ноги, среди проводов и радиодеталей.

Кути тоже посмотрел на него и негромко (и невесело) проговорил:

– Зовите меня Витамин.

Кокрен удивленно заморгал:

– Э-э… прости, что ты сказал?

– Так, пустяки, – вздохнул Кути.

Анжелика решительным шагом вышла из кухни, темные волосы, обрамлявшие ее бледное узкое лицо, развевались на ходу.

– Твой глаз Багси Сигела сработал, – сказала она Мавраносу. – Двое местных santeros, которым я только что позвонила, заметили мощный всплеск возбуждения у призраков, случившийся несколько минут назад, но Альварес из Винеса решил, что это случилось северо-восточнее его, а Мендоса из Алхамбры указал точно на запад.

– Голливудское кладбище? – предположил Пит.

– Несомненно, – согласилась Анжелика. – Получается, что мы спрятаны не хуже, чем прежде. По меньшей мере.

Она рухнула на диван и тяжело взглянула на Пламтри, сидевшую на полу рядом с Кокреном. Тот импульсивно обнял ее рукой за плечи, и она привалилась к нему; Кокрен сделал вывод, что в данный момент с ним была Дженис.

– Я почти уверена, девочка, что ваш диагноз у меня готов, – сказала она, – хотя жаль, конечно, что вы не прихватили из дурдома свою историю болезни. – Она обвела взглядом остальных, находившихся в комнате, – Кокрена, Кути, Мавраноса и Диану, – и сказала: – Боюсь, то, что я сейчас скажу, будет нарушением закона о врачебной тайне, но это очень серьезно касается всех остальных, и к тому же вы не заплатили мне сорок девять центов.

Анжелика встряхнула головой и улыбнулась, продолжая при этом хмуриться:

– Знаете, пока я была практикующим психиатром, я очень быстро поняла, что квалифицированные доктора, хирурги и тому подобные, очень боятся сообщать своим пациентам дурные новости. Они вызывают кого-нибудь из нас в свое отделение, якобы для консультации, и это всегда означает: «Не могли бы вы объяснить моему больному, что его рак неизлечим? Не возьмете ли вы на себя труд сообщить это его родным?» Поэтому мне много раз приходилось сообщать совершенно незнакомым людям, что ногу непременно нужно ампутировать, или извещать девочку-подростка, что ее отец умер. Мне всегда было очень тяжело, когда случалось нести такие вести. – Она отрывисто, принужденно хохотнула, дважды. – Ничего не понятно, да? Я к тому, что мне совершенно не хочется говорить то, что нужно будет сейчас сказать, хотя новости эти, в общем-то, иного сорта. – Пламтри открыла было рот, чтобы что-то сказать, но Анжелика вскинула руку. – Дайте мне договорить, мисс Пламтри. В вас действительно присутствует множественная личность, но не это самое… диковинное. С чего бы начать? Во-первых, я совершенно уверена, что вы присутствовали, когда ваш отец… ну, пусть будет умер.

Кокрен с запозданием заметил, что Анжелика принесла с собой из кухни стакан с каким-то питьем, возможно, текилой, и сейчас смотрел, как она отпила оттуда.

– Думаю, – продолжала она, – что вы стояли на тротуаре перед тем самым домом, с которого он упал; думаю, что он, падая, заделвас, и поэтому вы очутились в больнице с переломами. Почти наверняка день был солнечным, и поэтому он ассоциируется у вас с солнцем – отсюда ваши сновидения о солнце, падающем на вас с неба, и отсюда же, несомненно, ваши стрессогенные солнечные ожоги и суженные зрачки. Мы называем психические симптомы такого рода конверсионным расстройством.

Анжелика подалась вперед – но ее голова оказалась как раз над одной из жестянок для сбора воды, и следующая капля упала ей на темя. Она снова выпрямилась, сидя на диване.

– Все эти рассуждения принадлежат ортодоксальному врачу-психиатру Анжелике Антем Элизелд. А теперь будет говорить Bruja Angelica, del «Testiculos del Leon»[42]: я думаю, что за мгновение до смерти его тела, когда вы оба лежали на тротуаре, или где вы там оказались, он сумел все же взглянуть вам в глаза и… перепрыгнул через пропасть, забросил свою душу в ваше двухлетнее тело. – Она еще сильнее нахмурилась, уставившись на жидкость в своем стакане. – В результате вы в нежном двухлетнем возрасте лишились психической девственности, что, несомненно, оказалось сильнейшей травмой для вашего «я». Вряд ли домашняя жизнь в коммуне хиппи могла способствовать умственному здоровью, но, так сказать, спусковым крючком для возникновения множественной личности, несомненно, оказалось виртуальное насилие со стороны родного отца.

– Я все еще здесь, – осторожно проговорила Пламтри. – Валори не заставила меня выпасть из времени. Так что, пожалуй, это не такая уж плохая новость.

– Ну-у… – протянула Анжелика, вскинув брови, – новость состоит в том, что ваш отец бестелесен, но находится в вас, как один из клиньев, которыми пользуются, чтобы расколоть бревно по длине. И он не призрак, он жив, он никогда не умирал, никогда не испытывал психического усекновения, сопутствующего смерти. И отсюда почти наверняка следует, что именно он и был тем, кто убил Скотта Крейна.

– Мой отец жив, – произнесла Пламтри, определенно смакуя эту мысль. – Я непозволила ему умереть! Я поймала его – спасла его!

«И он Флибертиджиббет, – с тревогой думал Кокрен. – Дженис, прошу тебя, не упускай этого из виду».

Тут в двери черного хода что-то отвратительно заскрежетало; Кокрен подскочил и чуть не вскрикнул от неожиданности – Паук Джо протискивался в дверь, обдирая длинными жесткими щупами, приделанными к поясу, краску с косяков и дверного полотна, бормоча проклятья себе под нос. Преодолев дверь, он затопал по полу (Мавранос поспешно убрался с его пути), щупы цеплялись за ковер, стремительно разгибались и со звоном полосовали воздух, и в конце концов он тяжело опустился на пол около дивана. Вероятно, не отдавая себе толком отчета в собственных действиях, он после довольно продолжительных поисков нашарил колоду карт Lotería, оставленных Анжеликой, и принялся тасовать тонкие карты в ладонях, покрытых коричневыми старческими пятнами.

Анжелика снова повернулась к Пламтри.

– Вы знаете, что означают строки, которые процитировали несколько минут назад? – резким тоном спросила она. – Перечень импровизированных ненадежных и чрезвычайно краткосрочных защитных мер. «Я поворачиваюсь спиной, чтобы защитить живот» и так далее?

– Прошу вас, ни слова больше, – поспешно сказала Пламтри. – Нет, не помню, чтобы я что-то цитировала.

– Ну так вот, это отрывок из «Троила и Крессиды», – пояснила Анжелика, – шекспировской пьесы, которую относят к неудачным – в основном из-за того что в ней вроде бы нет особого смысла. Но некоторые спиритуалисты, медиумы, brujas y magos (из настоящих) хорошо знакомы с этой пьесой.

– О чем она? – спросил Кокрен сдавленным голосом, потому что венчальная часовня в Лас-Вегасе, где он зарегистрировал брак с Ниной Жестен Леон (возлюбленной утраченной Ниной), называлась «Трой и Кресс», и на следующее утро с ним случилась первая из тех галлюцинаций, от которых подкашивались ноги и опускались руки, с явлением громадного мужчины в маске.

Анжелика вздохнула и допила содержимое стакана.

– То, что я сейчас расскажу, очень мало кому известно. Посудите сами: Шекспир написал эту пьесу не для широкой публики, ее предполагалось показать в 1603 году лишь узкому кругу жителей Лондона, искушенных в делах магии, а в печатную версию ему пришлось добавить в конце первой сцены, после рифмованного монолога, которым она поначалу завершалась, несколько строк, скрывающих истинный смысл пьесы. И он в том, что Троил не выходил на поле боя, не сражался, а получил рану – смертельную – дома, от собственной руки. Теперь вряд ли хоть кто-то догадается, что эта пьеса о призраках.

Она взглянула на Пламтри с выражением, которое, пожалуй, можно было бы истолковать как сочувствие.

– Я давно не перечитывала ее… Действие там происходит во время Троянской войны – слышали о такой? Рассказ идет о девушке-троянке, Крессиде, которую готовили для того, чтобы она стала вместилищем призрака своего покойного отца. Греки, осаждавшие город, завладели этим призраком и хотели использовать его против троянцев, но им требовалось поместить его в живое тело, которое было совместимо с ним и не было бы девственно в психическом смысле. Это была очень грязная затея наподобие биологической войны, и часть греков – например, Улисс – не одобряет эту тактику; греческие воины теряют ориентировку из-за близости мощного призрака, они используют различные приемы маскировки (Улисс называет их попросту «раздор» или «зависть»), для того чтобы укрыться. Но предатель-спиритуалист в Трое уговаривает Крессиду переспать с призраком ее мертвого ухажера Троила, который почти перерубил себе шею мечом еще до начала всей истории. В пьесе ни разу не говорится прямо, что Троил мертв, что он призрак самоубийцы, но само его имя должно было дать подсказку театральной публике – в гомеровской «Илиаде» Троил упомянут как давно погибший, хотя Гомер и не говорил ни о его самоубийстве, ни о его любви к отвергнувшей его Крессиде, о чем околичностями сообщает Шекспир. Как бы там ни было, враги убедили безмозглых троянцев отдать им Крессиду в обмен на пленного высокородного троянца, а спиритуалист ухитряется привести ее на ложе к призраку Троила непосредственно перед тем, как она покинет город. И конечно, план греков сработал: Троя пала, благородный царевич Гектор погиб. Хотя, – добавила она, явно удерживая себя от взгляда на дверь кухни, – Аполлон и Афродита сохранили тело Гектора от поругания.

Мавранос, все так же стоявший с револьвером в руке, взглянул через комнату на Пламтри и спросил:

– Как вы собирались оживлять Скотта Крейна?

Она поежилась под рукой Кокрена и пробормотала:

– Во имя Отца, и Сына, и Святого Духа. – Свет мигнул, и она, прищурившись, посмотрела на Мавраноса: – Да… извините, что вы спросили?

– Спросил: как вы собирались возвращать Крейна к жизни?

– Настало время серьезных вопросов. – Она глубоко вдохнула и выдохнула. – Я была уверена, что возродить его сможет живой король. Король в живом теле. Я знала, что он… ну… волшебный, и подумала, что он-то не может не знать, как делаются такие штуки. Поэтому я решила отыскать бестелесный дух Летающей монахини – Крейна – и позволить ему занять мое тело, чтобы он имел в своем распоряжении живое тело, вот это, и тогда он сможет делать свои магические штучки, что бы это ни означало. Я знаю, как… открыть себя, открыть «путь к самым тайникам своей души», отступить в сторону и позволить другой личности взять власть над моим телом – я делаю это по сотне раз на дню. И он не навредил бы себе насильственным нарушением моей спиритуальной девственности – я ведь все равно что Центральный вокзал для личностей, сменяющих друг дружку в этой головенке. Насколько я знаю, все они самозарожденные, но я уверена, что какая там ни есть… э-э… психическая плева?… она давным-давно разорвана.

«Ты и сама не знаешь, Коди, насколько права, – думал Кокрен. – Жаль, что ты не слышала, что Анжелика рассказывала о твоем отце всего несколько минут назад».

Пламтри все так же выдерживала взгляд Мавраноса, но Кокрен видел, что в ее глазах поблескивали слезы.

– И если, – твердо продолжала она, – он не сможет провернуть фокус с возвращением обратно в свое тело – даже при том, что оно находится в такой идеальной сохранности здесь, в вашей кухне, – тогда ему можно будет просто, боже мой, просто остаться в моем, забрать его себе. Мое тело не идеально и не того пола, но оно молодо, и это все, что я могу дать ему вроде как в искупление вины. – Она резким движением вытерла глаза рукавом. – Такой был у меня план. Доктор Арментроут сказал, что Кут Хуми Парганас может знать, как это сделать; не исключено, что можно как-то по-другому. – Она посмотрела на подростка, сидевшего на столе. – Проторчав здесь с вами эту ночь, мне пришло в голову, что ты, на самом деле, незнаешь, как это сделать. Это правда?…

Вместо Кути ответила Анжелика.

– Конечно, это правда! – сердито ответила она. – Неужели вы думаете, что, если бы Кути знал, как оживить мертвого короля, он бы уже не сделал этого?

Задержав еще секунду-другую взгляд на Кути, Пламтри с усталой улыбкой повернулась к Анжелике.

– Нет, леди, я так не думаю, – тихо сказала она.

Мавранос уперся потухшим взглядом в Анжелику.

– Теперь я знаю, – хрипло проговорил он, – что ты чувствуешь, сообщая дурные вести. – Он тщательно прокашлялся, но, когда заговорил снова, его голос скрипел, как рассыпанный по полу песок под подошвами ботинок. – Мне кажется, план мисс Пламтри может сработать.

Анжелика ощутимо напряглась.

– И для кого же эта новость плохая?

– Для васвсех, черт возьми. Для тебя, Пита и Кути. Черт возьми! Отправляясь сюда, мы с Дианой намеревались передать корону мужчине с кровоточащей раной в боку. Этот титул – королевский – принес бы с собой почти абсолютную защиту (мисс Пламтри может еще раз рассказать вам, как трудно ей было добраться до Крейна сквозь все преграды). Но! Если есть возможность оживить Крейна, пусть даже сейчас он лишен сил и сознания, значит, Кути так и не стал королем. Защита отсутствует. А вы, ребятки, засвечены со всех сторон – вы пригласили нас в дом, вы добровольно внесли сюда тело мертвого короля и предоставили ему почет и кров! Вы ели хлеб и пили вино в присутствии его трупа, вы волей-неволей присягнули ему как подданные. А ведь плохие парни знают ваш адрес – этот психиатр и… – он взглянул на Пламтри, – и другие злодеи. Они ведь не отпустят вас живыми, вы все теперь присяжные воины побежденной армии, и вы слишком много знаете. Этой ночью вас нашли эти двое, – он ткнул пальцем в сторону Пламтри и Кокрена, – да что там, вас нашел их таксист. И старый Паук Джо вышел точно сюда, а ведь он слеп. К утру сюда вполне могут подтянуться бронетранспортеры. Впустив нас сюда, вы сорвали все маскирующие завесы, и я сомневаюсь даже, что теперь вам удастся сбежать, где-то затаиться и хоть сколько-нибудь долго успешно прятаться.

Пока он говорил, Анжелика поднялась с дивана и прошлась к двери в кухню и обратно.

– В таком случае коронуйте Кути, – сказала она, – как и намеревались сразу. И у нас будет защита от законного живого короля.

Мавранос наклонился в сторону, положил револьвер на книжную полку рядом с обездвиженной игрушечной свиньей и вытер ладонь о джинсы.

– Однажды я сознательно убил человека, на плотине Гувера, чтобы спасти своих друзей, и это убийство до сих пор лежит на мне тяжким бременем. Я не хочу – я не стану – убивать живых, чтобы защитить мертвого, тем более тех живых, перед которыми оказался в долгу. Можете идти на кухню и… я не знаю… оттяпать Скотту голову кухонным секачом. Анжелика, я не стану стрелять в вас. Кути тогда станет королем даже без нашего с Дианой благословения. Но в таком случае Кути станет королем после того, как убьет своего предшественника… как и большинство предыдущих королей. И его царствование (поверьте мне!) будет отравлено в самых своих корнях.

Кокрен подумал о тлях филлоксеры, убивающих налитые солнцем виноградные гроздья, находясь в шести футах под землей.

– Я… не пойду на это, – мягко сказал Кути.

– В таком случае я забираю назад свое приглашение! – заорала Анжелика. – Аннулирую его! Я никогда не приглашала вас в дом, и для вашего проклятущего короля мы не сделали ничего, кроме как уложили его на кухонный стол! Пит и Кути отнесут его обратно в вашу дурацкую тачку, и вы можете вытереть свои отпечатки пальцев с дверных ручек, и забрать своих детей и свои зубные щетки, и проваливать отсюда! И метлу не забудьте, чтобы замести свои следы на тротуаре, когда будете уходить! – Она взглянула на Пита, подняла руку с раскрытой ладонью и поймала флакон с маслом Vete de Aquí, который он бросил ей через комнату.

– Убирайтесь, – сказала Пламтри, сделав рукой причудливый жест, – и никогда больше не пачкайте моих полотенец.

Мавранос досадливо улыбнулся Анжелике:

– Тогда, в первый день, ты взяла у меня сорок девять центов.

– С радостью верну! – Анжелика прошагала к столу, выдернула верхний ящик и запустила пальцы в кучу мелочи. А потом, резко повернувшись, швырнула семь монет в Мавраноса.

Монеты в воздухе собрались вместе, образовав комок, вроде мячика для виффл-бола, и принялись лопаться, будто огромные зерна воздушного риса, а потом, трепеща пыльными белыми крылышками, взмыли к протекающему потолку.

Кокрен уставился на все это, и лишь ощущение холодного воздуха на зубах заставило его понять, что он разинул рот. Монеты превратились в живых бабочек, а по комнате ощутимо потянуло прохладным сквозняком.

Анжелика, громко и тяжело дыша, выбрала из кучки еще семь монет и снова швырнула их в Мавраноса.

И снова монеты остановились в полете, затрепыхались в воздухе, раздулись и превратились в живых белых мотыльков, которые тут же разлетелись во все стороны. В продолговатой комнате заметно похолодало.

Пит шагнул вперед и взял Анжелику за руку, помешав ей выгрести из ящика еще горсть монет, и она, громко всхлипывая, прижалась к нему.

– Почему, почему этим людям понадобилось… явиться сюда? – стенала она, и в холодном воздухе из ее рта вырывались облачка пара.

Мавранос развел руками.

– А почему Кути оказался единственным человеком с нужной приметой – незаживающей раной в боку?

Слепой Паук Джо поднял руку с двумя картами из колоды Lotería. Кокрен подался вперед, чтобы разглядеть их, и увидел, что они одинаковые – с изображением женщины в узком каноэ и подписью «la CHALUPA».

– Никто не позаботился нанести на эти карты брайлевские отметки, – раздраженно сказал старик. – Что там?

– Две одинаковые, – ответил Кути. – Дама в маленькой лодочке. И у нее под ногами… э-э… в носу лодки, корзинка с фруктами.

– Две лодки, – сказал Паук Джо. – Ты был в лодке на лодке, в лодке на борту другой лодки, и там тебя ранили, да, мальчик, ведь так? И у тебя был спутник, защищавший тебя во время испытаний, вроде Мерлина или Данте, проведшего Вергилия через ад. Это был rite de passage[43] – он не просто спасал тебя, он спасал тебя для чего-то. Тогда-то тебя и повернуло, чтобы ты оказался здесь и оказался причастен ко всему этому.

– Когда мне бок пропороли? – сказал Кути. – Это было не в лодке, а в микроавтобусе, который какие-то плохие парни загнали в большой крытый кузов грузовика, в Слосоне, около лос-анджелесского депо. Меня похитили. И призрак Томаса Эдисона спас мою жизнь.

– И ты был подготовлен, – продолжал Паук Джо, – заряжен, как кусок янтаря, натертый сукном, – пост и соблюдение обрядов в детстве, это очевидно; а потом тебя жестоко вырвали из этой жизни, и тебе пришлось безусловно отказаться и от своего имени, и от своей расы, и ты оказался беспомощным странником. А что за маленькая заряженная лодка, плавающая внутри большой лодки? – вдруг спросил Паук Джо и сам же ответил: – Это компас. Теперь тебе нужно добраться до лодок, определить север, найти нового Мерлина, Вергилия или Эдисона. Посредника.

Пит Салливан, прищурившись, смотрел на слепого, а потом перевел взгляд на Мавраноса:

– Арки, ты ведь знаком с этим стариканом. В его словах есть смысл?

Мавранос открыл рот, тут же закрыл и пожал плечами.

– Он вроде как дал Крейну хороший совет перед большим покерным турниром в плавучем доме на озере Мид.

– Очень уж это похоже на то, что говорилось о пироге, лодочке той старой чернокожей леди, – заметила Диана и взглянула на Анжелику: – Вы до сих пор считаете, что это был просто случайный призрак, которого притянуло к телефону?…

– Слепой ведет слепого, – в отчаянии пробормотала Анжелика.

Кокрен поднялся, хоть ему и пришлось прислониться к столу, и скрестил руки на груди, чтобы закрыть дурацкую надпись.

– Вы пытались позвонить этому вашему Крейну по телефону, а его не оказалось на месте, – сказал он. – Только что мистер Паук Джо, оракул, произнес слово «север», вы сами говорили, что телевизионный сигнал исходил из Сан-Франциско, и призрак старой черной леди тоже упоминал Сан-Франциско. Очевидно, она имела в виду землетрясение и пожар 1906 года, и еще она сказала: «Yerba Buena горит», а ведь Yerba Buena это не только латинское название мяты, это старинное название Сан-Франциско, потому что на дюнах северного берега тогда в изобилии росла дикая мята. В этом вашем доме текут потолки, потому что дождь идет в Сан-Хосе, а ведь Сан-Хосе находится совсем рядом с Сан-Франциско. А еще она сказала: «Вы все должны прийти сюда, и я смогу провести ваши лодки», – помните? – «А оказавшись в районе Залива, – мысленно добавил он, – я смогу собраться с мыслями, попасть домой, одеться, получить деньги, поговорить с адвокатом…» – Никто из нас, по самым разным причинам, не хочет, чтобы Крейн оставил себе тело Дженис. Мы все заинтересованы, чтобы он получил обратно свое собственное. – «Или, еще лучше, просто бесследно исчез», – закончил он про себя. – А мистер Мавранос разложил по полочкам, почему нельзя оставаться здесь. Если выехать не откладывая, то к завтраку мы сможем попасть в «Клифф-хаус» в Сан-Франциско.

– Ну, к лодкам! – жизнерадостно воскликнула Пламтри.

Глава 11

Пандар:…Разве благородство, красота, рост, красноречие, мужественность, знания, щедрость, доблесть, юность не украшают каждого мужчину, подобно тому как соль или пряности сдабривают пищу?

Крессида: Да, если рассматривать мужчину как начинку для пирога. Но тогда ты не все качества перечислил.

Уильям Шекспир, «Троил и Крессида»[44]

Пока Джоанна хлопотала на кухне, откуда еще не успел выветриться едкий пар, срочно готовя закуски, которыми путешественники могли бы подкрепить силы во время долгой поездки, Архимедес Мавранос, стоя посреди кабинета, отдавал приказания. Он взял с полки свой револьвер и теперь, просунув палец в спусковую скобу, похлопывал рукоятью себя по бедру, подчеркивая тем самым свои мысли.

– Диана, – говорил он, – ты возьмешь одну из машин Салливанов и поедешь с мальчиками домой в Лейкадию – Нарди и Венди, конечно, уже вымотались, ухаживая за младшими. Мистер Артуровы штаны и мисс Пламтри могут поместиться на переднем сиденье пикапа, рядом со мной, а Кути, Пит и Анжелика сядут сзади, и Анжелика будет…

– Кути определенно никуда не поедет, – заявила Анжелика, сидевшая на диване со скрещенными на груди руками. – Да и мы с Питом совсем не трусы, и я просто не вижу причины, по которой мы должны уехать. – Она обвела всех воинственным взглядом. – И никакую из наших машин вы не возьмете. Пит или я отлично сможем отвезти Диану и мальчиков в Лейкадию.

– Благодарю за предложение, – ответила женщина, которую Кокрен с некоторых пор воспринимал как мадонну с эксцентричным вкусом, – но мы доедем на автобусе. Я сочла бы за честь умереть вместе с вами, Анжелика, если бы дело дошло до крайности, но не допущу, чтобы мои сыновья или еще не родившийся младенец находились рядом с человеком, которому грозит целенаправленное убийство.

Анжелика побарабанила пальцами по подлокотнику.

– Почему, – спросила она Мавраноса, – тебе вообще пришла в голову мысль взять с собой четырнадцатилетнего подростка? – Одна из бабочек пролетела у нее перед самым лицом, и она досадливо отмахнулась.

– Анжелика, он ведь не просто четырнадцатилетний подросток, – ответил Мавранос. – Он ученик короля – нет, подмастерье короля; он способен видеть и чувствовать недоступное нам. И если у нас ничего не получится, он станет королем, ему следует быть готовым суметь взять землю под свою руку. И скажу тебе еще немного неприятной правды: я вовсе не уверен, что это возрождение можно будет осуществить без него.

– И что из этого? – резко спросила Анжелика.

– Я совершенно не знаю, что из этого, – сказал Мавранос, оскалив зубы. – Но он здесь, он «реализует свою личность», как любит выражаться ваш брат-психиатр. В жалкой королевской армии он единственный полноценный воин. – Он пожал плечами. – Но если парень не хочет ехать, я, конечно же, не стану пытаться его заставлять.

Кокрен не удержался и скосил глаза на Кути.

Тот хмурился и держался за раненый бок.

– Если ничего не получится, мои мама и папа умрут, – сказал он, тщательно подбирая слова.

Анжелика взвилась на ноги.

– Кути, это не…

– Или им придется очень хорошо прятаться, – уточнил Мавранос. – То и дело переезжать с места на место, не хранить никаких сувениров. И так всю оставшуюся жизнь.

– А что, по-твоему, мы делаем? Как раз очень хорошо прячемся, – сказал Пит, взглянув на Кути. – Копы ищут нас с девяносто второго года, а маму – еще дольше. Кути, мы не…

– Ладно, но как быть с ним? – сказал Мавранос и, повернувшись, посмотрел в глаза Питу Салливану. – С самим Кути? Из него растили короля, воспитывали его для этого, и план этот, по всей видимости, принадлежал не то что какой-нибудь могущественной персоне, а самой вселенной. Вы что, совсем не слушали, что говорил Паук Джо? Даже если корона не достанется Кути, амбициозные охотники за короной будут стараться убить его, из кожи вывернутся для этого, потому что он законный претендент и земля, которую они тщатся сожрать, по праву принадлежит ему. Не думаете же вы, что он сможет всю жизнь держать пояс и часовой ремешок односторонними, перекрученными лентой Мебиуса, теряя из-за этого половину своей силы?…

– Я поеду с ними, – сказал Кути. Он взял с дальнего конца стола бутылку «Мондави шардоне» и наполнил свой золотой кубок в форме рыбы. Улыбнулся Анжелике. – Мама, я не стану оскорблять тебя и папу вопросом, поедете ли вы со мной.

Лысая женщина выпятила нижнюю губу, что могло означать или глубокое облегчение, или жалость (или и то, и другое), и почти бегом скрылась в кухне, откуда появилась с ветхим бледно-желтым детским одеяльцем.

– Кути, – сказала она хриплым голосом, – оно принадлежало моей матери, которая… которая была настолько удачным воплощением богини Луны, что ее убили за это в 1960 году по приказу биологического отца Скотта, бывшего на тот момент королем. Об этом вам может рассказать Паук Джо. Возьми его с собой, и оно поможет тебе… в том, что тебе может понадобиться совершить.

Кути начал было что-то говорить, но осекся, молча взял одеяльце и принялся медленно складывать его.

– Ладно, – сказал Мавранос, – все путем. Тело Крейна положим сзади, под брезентом, а Анжелика будет сидеть прямо перед ним, на заднем сиденье, с пистолетом: мисс Пламтри – наш инструмент для возрождения Крейна, но в то же время она потенциальный троянский конь, в ней содержится человек, убивший его, так что Анжелике придется быть наготове, чтобы выстрелить в нее, если папаша возьмет верх и попытается навести шороху.

Пламтри рассеянно кивнула, вытряхивая сигарету из пачки, которую достала из сумочки.

– Если я застрелю ее, то вряд ли от нее будет много толку при оживлении Крейна, – слегка дрожащим голосом отметила Анжелика.

– Можно и не убивать ее, – сказал Мавранос.

– И даже если получится так, – вставил Кути, который, похоже, ненадолго отвлекся, пока запихивал сложенное одеяльце в накладной карман джинсов, – можно будет найти другой способ.

Анжелика открыла было рот, как будто намеревалась потребовать объяснения, но ее опередил Кокрен.

– Она пришла сюда по собственной воле! – громко заявил он. Его лицо пылало, и он изо всех сил старался не заикаться. – Подвергаясь немалой опасности. – Он повернулся и посмотрел прямо во враждебные карие глаза Анжелики. – Вы испанка, – сказал он чуть слышно. – Что ж, это кое-что объясняет. Ну а я ирландец. Если решите убить или покалечить ее, для вас же разумнее будет убить сначала меня.

– Учтем, – невозмутимо отозвался Мавранос. – Джо, тебя не подбросить на север куда-нибудь вдоль 101-го шоссе? Не хотелось бы сильно углубляться на сушу: я думаю, что тело Крейна поддерживается в нетленном состоянии еще и близостью океана. – Он ухмыльнулся Анжелике. – Естественно, с помощью Аполло и Афро-Тити. – Он пристально посмотрел на Паука Джо, сидевшего на полу подле дивана, и повернулся к Питу.

– Кстати о «чудищах», – вдруг сказал он, – тех странных мертвецах, которых вы на прошлой неделе складывали в тот металлолом, дом на колесах… Нам все же придется задержаться, чтобы снова раскопать землю там, где мы их зарыли.

Пит Салливан нахмурился с нескрываемым неудовольствием.

– На кой черт? Я же закатил «Шеви нова» на то самое место и спустил у нее шины. Резина старая, может и не накачаться заново.

– Все вместе мы как-нибудь сдвинем машину, – сказал Мавранос каким-то необычно мягким тоном, – даже и на ободах. – Он продолжал ритмично похлопывать себя по бедру рукоятью револьвера, но тут вдруг стукнул с такой силой, что Кокрен моргнул от неожиданности. – Дрянь дело, – почти непринужденно сказал Мавранос. – Дело в том, Пит, что нам… Ну, кинуть его в мусорный бак возле какой-нибудь автозаправки будет нехорошо… В общем, Паука Джо нужно похоронить.

Кокрен краем глаза видел, как все повернулись к дивану, а потом и он оторвал взгляд от каменного лица Мавраноса.

Голова Паука Джо свесилась набок, рот слегка приоткрылся, незрячие глазницы уставились в потолок, а металлические прутья, торчавшие из его пояса, почему-то согнулись вдвое и сжались вокруг его рубашки цвета хаки, как дюжина скрещенных рапир.

– Он совершил дальнее странствие, – сказал Мавранос, – чтобы принести королю свой дар – вернуть эти два серебряных доллара.

– Бедный старикашечка, – негромко сказала Пламтри. – Хе-хе, что-то много у вас тут мертвецов набирается.

Какое-то время тишину нарушал лишь плеск воды, все так же капавшей с потолка. У Кокрена аж зубы заломило от желания покинуть этот дом.

– Прими напоследок мое благословение, Паук Джо, – сказал Кути, – кем бы я ни был во всем этом.

– Это ведь его жена выманила мою мать под пули убийцы, – сказала Диана после небольшой паузы. – Интересно, если бы я… – Она мотнула головой. – Его последними словами было: «Добраться до лодок, определить север, найти нового Мерлина, Вергилия или Эдисона. Посредника». – Говоря это, она терла ладонью глаза, а потом обвела усталым взглядом всех находившихся в душной прокуренной комнате; вода капала с потолка и отбивала идиотские ритмы в тазах, кастрюлях и ведрах, и мотыльки бились об абажур настольной лампы. – Посредника для общения с кем-то еще – более могущественным. И кого же, – спросила она, – столь могущественного вы можете себе вообразить?

– Встряхнись и понюхай калуа, – отозвался Мавранос. – Это может быть только Дионис, и никто другой.

– О боже, – мягко сказала Анжелика. – Я всерьез надеялась, что до этого не дойдет. Очень не хотелось бы, чтобы все происходило в районе Залива, ведь там сплошной… виноград.

Слово «виноград» звучало в голове Кокрена, перекликаясь со слогом «Вигнс», и в голову ему хлынул бурный поток воспоминаний – предрассветный грохот цилиндра говардовского виноградного пресса, сделанного из нержавеющей стали, во время октябрьского отжима, который всегда проводят до наступления дня, чтобы избежать las moscas, мух и пчел и любых загрязнений, которые они могут привнести в вино. Свежий, острый запах молодого вина, бродящего в двухсотгаллонном чане из красного дерева, когда выкачиваешь бродящий сок сквозь «шапку» мезги; новорожденный красный виноматериал, выливаясь из шланга, пузырится и разбрасывает мелкие брызги. Церковная тишина в проходах шириной по восемь футов между виноградными лозами, в священных приделах без крыши, покрытых желтыми, горчичными цветами весной, а осенью распаханных и усыпанных отработанным виноградным жмыхом, насыщенным дрожжами, которые обеспечат появление благословенных штаммов диких дрожжей на шкурах ягод следующего сезона.

И он поднял правую руку и уставился на серую отметину в форме листика плюща на тыльной стороне фаланг пальцев… и неохотно вызвал невыносимое детское воспоминание о том дне, когда повредил руку.

– Думаю, он прав, – глухо сказал Кокрен. – Думаю, что это Дионис. – Он посмотрел на Пламтри, но не смог определить, кто же сейчас смотрит из ее глаз. – Сейчас, во время разговоров о том, как в тебя будут стрелять, – обратился он к ней, – ты… ты оставалась совершенно спокойной… Ты перебросила свой гнев на меня?

– Нет, – ответила Пламтри. – Меня никто не оскорблял, и я не злилась. Так что ты выступил лично отсебя. Но знаешь, должна сказать, что твой стиль мне понравился.

– Что ж, приятно слышать. Но ведь человек способен перебрасывать и нечто другое – любой человек. Я имею в виду, что ведь можно передать и скорбь по умершим любимым, если человек пожелает отречься от всего, что с ними было связано, вместе со всеми воспоминаниями и чувствами, которые испытывал к ним… которые, пожалуй, уже не имеют для него практической ценности; это просто нечто такое, в голове, с чем уже ничего нельзя сделать, вроде чертовски дорогой коллекции восьмиканальных магнитных записей, когда аппаратуры для их проигрывания уже не осталось.

– Да, – полушепотом отозвалась Пламтри, – они только расстраивают. Остается лишь стирать пыль со старых бобин, насвистывать по памяти мелодии и пытаться вспомнить звучание оркестров и голоса певцов.

Пит зажмурился на мгновение и тряхнул головой.

– Все это, конечно, очень тонко и чертовски трогательно, но, знаете ли, уже почти полночь, и…

– Дай парню сказать, – перебил его Мавранос.

– Можно отречься от мертвецов, – продолжал Кокрен, – но непросто оставить вместо них пустоту: я полагаю, это… нарушает закон сохранения горя, верно? Бог хочет, чтобы ты передал все это ему. – Он улыбнулся, но не осмелился посмотреть ни на кого, кроме мертвого тела Паука Джо. – И это дар, который бог принимает… и взамен «от горькой скорби дух избавляет».

– Еврипид? – осведомился Мавранос.

– Так говорит портной, – с лихорадочной веселостью вставила Пламтри, – когда приносишь ему рваные штаны, и ты ему отвечаешь: «Эвмениды!»

– Ужасно смешно, – терпеливо сказал Мавранос. – Но Еврипид написал пьесу, в которой разбирается как раз то, о чем говорит мистер Кокрен. – Он взглянул на Анжелику: – Еще одна пьеса с двойным дном вроде твоих «Троила и Крессиды».

Кокрен вздохнул, содрогнувшись всей глубиной легких.

– Это, наверно, «Les Bacchants», да? – «Пусть на меня падает и этот насквозь промокший потолок, – подумал он. – Все остальное уже свалилось».

– Полагаю, что да, – ответил Мавранос. – Так будет по-французски? По-нашему ее называют «Вакханки», и в ней рассказывается об одном парне по имени Пенфей – он был царем Фив – и его мамаше Агаве, которая отрезала ему голову и пронесла ее по городу.

– Агава – это кактус, из которого делают текилу, – встряла Пламтри. – После нее частенько казалось, что голову отрезали мне.

– Я не читал пьесу, – сказал Кокрен Мавраносу. Он зевнул так, что хрустнули челюсти, и вытер слезы, выступившие в уголках глаз. – Но так уж получилось, что теща с тестем прочли мне несколько отрывков в ту неделю, что я провел во Франции.

Кокрен подумал, что хорошо было бы выпить еще холодного американского пива, чтобы отбить сохранившееся во рту воспоминание о кремнистом привкусе кларета, который месье Леон непрерывно подливал ему в бокал (самом ценном фамильном vin de bouche[45] урожая аж 1945 года, из винограда, который оставался неподрезанным во время нацистской оккупации), пока мадам Леон нудным голосом читала одну за другой пожелтевшие страницы старинной пьесы. И сейчас он вспомнил, как его усталый мозг в конце концов отказался от попыток переводить французские фразы и он начал просто улавливать случайные созвучия с английскими словами, что почему-то оказалось сплошным потоком непристойностей, то по-детски непосредственных, то почти гнусных. Престарелая чета явно хотела, чтобы он вынес из пьесы какую-то мораль, и, хотя он явился в Керак на ферму, выстроенную еще в пятнадцатом веке, лишь для того, чтобы передать им урну, содержавшую прах их дочери и нерожденного внука или внучки, ему быстро стало ясно, что они пытались уложить его в постель с другой – младшей – дочкой, придурковатой Мари-Клер. Мысль, заставившая его сбежать из их дома и рвануть на своей арендованной машине по трассе D-1 по равнинам Нижнего Медока в Париж, выражалась примерно так: «Сейчас только январь – они хотят повторить попытку зачать от меня внука в этом году тринадцати лун».

– Пьеса начинается с того, – сказал Мавранос, – что Дионис приходит в Фивы под видом странника из Фригии, но тут же увлекает всех местных женщин в холмы, где они пляшут в его честь, облачившись в звериные шкуры и размахивая жезлами, увитыми плющом и увенчанными сосновыми шишками.

– Кути, полегче с вином, – перебила его Анжелика.

Но подросток поставил бутылку лишь после того, как вновь наполнил свой золотой кубок, а заговорив, обратился к Мавраносу:

– А была ли на этих жезлах еще и кровь?

– Чуть позже появилась, – ответил Мавранос. – Старый, отрекшийся царь Кадм украсил голову венком из плюща и тоже отправился почтить Диониса, но его наследник Пенфей, возмущенный безумным, по его мнению, поведением, приказывает арестовать чужака и посадить в тюрьму. Но чужак-то на самом деле бог Дионис, и ему ничего не стоит учинить землетрясение, развалить тюрьму по камушкам и выйти на свободу. Пенфей спрашивает, кто его выпустил, и пришелец отвечает: «Тот, кто лозу дает нам с виноградом». Пенфей пытается спорить, но чужеземец лишь смеется и говорит: «Упрек в бешенстве почетен для Диониса».

– Что же сказал на это Пенфей? – словно подавая реплику, спросил Кокрен.

– Ну, считается, что эта строка утрачена. В большинстве современных изданий редакторы вставляют что-то вроде: «Бог, который заставляет мужчин и женщин вести себя как безумцы». Но у отца Скотта Крейна был настоящий древний список на латыни, и там имеется первоначальный текст, который переводится как «нечестивый дар, заставляющий людей отрекаться от своих дурных деяний». Потом пришелец уговорил Пенфея переодеться и отправиться шпионить за женщинами, прикинувшись одной из них. Пенфей тогда вел себя так, будто его хорошенько шарахнули по башке, – в глазах у него двоилось, и он даже сказал: «Ты кажешься быком мне, чужестранец. Вон, у тебя на голове рога… Так был ты зверь и раньше? Бык, бесспорно!»

Кокрен почувствовал на себе взгляд Пламтри, но не оглянулся на нее, а прошел в кухню и умудрился достать из холодильника три банки «Курз», не глядя прямо на мертвеца, лежавшего на столе. Боковым зрением тело казалось громадным.

– Извините, – сказал он, вернувшись в кабинет, и вскрыл одну из банок. Потом, хлебнув холодного пива, от которого приятно защипало язык, выдохнул: – Продолжайте, пожалуйста.

– Ну, – сказал Мавранос, – одурачить женщин переодеванием Пенфею не удалось, они набросились на него и разорвали на части. Его собственная мать, Агава, лютовала хуже всех – она словно помешалась и не узнала сына, она была уверена, что они поймали горного льва, или кого-то в этом роде, и, оторвав ему голову, принесла ее в город, донельзя довольная собой. Старик Кадм, ее отец, встретил ее, разглядел, что это голова внука… После долгого разговора с отцом к Агаве вернулся разум, и она тоже разглядела свою добычу; они оба пришли в ужас от содеянного ею – и тут еще один утраченный кусок, две-три страницы, не меньше. В современных изданиях их заполняют выдуманными речами Кадма и Агавы, ужасающейся тому, что наделала. А в финале, где опять идет первоначальный текст, Дионис обещает превратить Кадма и его жену в огромных змеев, а Агаву отправить бесприютно скитаться до конца жизни.

– И все? – спросила Пламтри. – Как по мне, так совершенно безрадостная история.

Анжелика закрыла глаза и тяжело вздохнула; похоже, ей ужасно надоели замечания Пламтри, но и одергивать ее не хотелось.

– Да уж, – согласился Мавранос. – Возникает вопрос, почему бог так взъелся на них, когда они, очевидно же, сделали именно то, чего он от них хотел. В этом не было никакого смысла – если исходить из текста, который публикуют в наши дни. Но в исходном варианте, после того как Кадм и Агава осознали, что она сделала, бог предлагает им священное вино под названием вроде «Плательщик долга»; он говорит, что, выпив этого вина, они утратят все воспоминания о Пенфее и, следовательно, угрызения совести и скорбь от его жестокого убийства. Тем самым они передали бы призрак Пенфея богу, а он за это даровал бы им беспамятство и покой. И причина, по которой бог так разгневался на них, в том, что в финале пьесы, в конце этой утраченной части, они отказываются от его предложения, его дара – они не в состоянии отречься от своей любви к Пенфею, не могут заставить себя лишиться его, пусть даже и мертвого.

Анжелика все сильнее мрачнела; вид у нее был такой, будто она сейчас плюнет.

– Дионис не только желает забрать печаль, но, больше того, он не желает ждать, пока это произойдет само по себе. – Она сильно передернула плечами. – Не хотелось бы общаться с ним напрямую, заходить к нему в гости; если нам все же придется иметь с ним дело, то лучше общаться с его постояльцами.

Пит, стоявший опершись задом на стол, взглянул на Анжелику, удивленно вскинув брови:

– Он держит постояльцев?

Диана опустилась на диван и обхватила руками выпирающий живот.

– Получается, что рассчитывать на помощь Диониса не стоит, так? – спросила она. – Мы ведь хотим не отречься от Скотта, а сделать совсем обратное.

– Потому-то, как я понимаю, нам и нужен посредник, – сказал Мавранос и, прищурившись, взглянул на Кокрена. – Откуда у тебя эта отметина на руке?

– Я… – начал было Кокрен.

– Иисусе! – вдруг взревел Пит Салливан, отскочив от стола. – Анжи! Принеси скорее флакон аэрозоля для промывки тормозов!

– Нет! – сердито отозвалась Анжелика, подскочившая от его крика. – Что случилось? Оса?

Кути так поспешно соскочил со стола, что всеми забытая тарелка с остатками буйабеса слетела и, гулко стукнувшись, выплеснула на ковер терпко пахнущий рыбный бульон.

– Да, – сказал Пит, не отрывая взгляда от лампы. – Твои проклятущие бабочки превращаются в ос. Дай же мне эту чертову промывалку – оса уже с мою голову!

Анжелика лишь смотрела на него и недовольно хмурилась:

– Нет, она гораздо меньше.

– Не нет, а да! Быстрее!

– И все-таки ей далеко до головы нормального человека.

– Ну если сюда вдруг заглянет нормальный человек, можно будет проверить. Принеси же эту чертову тормозную промывалку!

– Сейчас принесу, – сказал Кути. Но, прежде чем скрыться на кухне, он с нервной ухмылкой повернулся к Кокрену:

– Бороться со всякими козявками лучше всего аэрозолем для промывки тормозов.

– Это точно, – сказал Кокрен ему в спину и рассеянно слизал капли рыбного бульона с трясущихся пальцев. Пламтри взяла его за другую руку и увела подальше от суматохи, мимо трупа Паука Джо, к дальнему краю дивана, а потом – пока Пит и Анжелика продолжали пререкаться по поводу осы – беззвучно вывела в коридор, выходящий к двери.

Судя по грохоту и брани, доносившимся из кабинета, оса то ли принялась метаться по комнате, то ли там объявилась еще одна, но Пламтри под прикрытием этого шума преспокойно сняла цепочку и открыла массивную дверь.

Холодный ночной воздух был насыщен соленым запахом близкого моря. Пламтри и Кокрен промчались по залитому светом фонарей асфальту переулка до угла Оушен-бульвар, перебежали проезжую часть, воспользовавшись кратковременным просветом в потоке несущихся по нему фар, а дальше Пламтри потащила Кокрена по краю автостоянки к железной лестнице, ведущей на песчаный пляж. На другом берегу гавани, в четверти мили отсюда, стоял на вечной стоянке в порту полуострова Лонг-Бич величественный старый океанский лайнер «Куин Мэри», преобразованный в отель, и его желтые огни отражались в пляшущих легких волнах как мятущаяся гряда светящихся цветов.

Пламтри с развевающимися белокурыми волосами соскочила с последней железной ступеньки на песок.

– Неукрощенная вода, – сказала она, широким жестом указав на море. – Тут они не смогут почувствовать нас, даже если найдут время на поиски. Но они его не найдут. Они настолько безумны, что задержатся похоронить этого несчастного старого бродягу.

Сейчас, когда они оказались ниже береговых обрывов, Кокрен увидел на берегу, в сотне ярдов к югу от лестницы, пару костров и с тревогой задумался о том, кому могло понадобиться жечь их здесь глубокой ночью. Морской бриз слабо доносил барабанный бой.

– Н-ну, – сказал он, поежившись, – куда теперь?

– Во Фриско, – ответила Пламтри. – А почему «Клифф-хаус»?

– Это, – сказал он, поежившись, – отличное место для завтрака. Популярно у туристов, так что есть надежное прикрытие. – Он сунул руки в карманы и попытался сообразить, почему «Клифф-хаус» показался всем им таким удобным местом для рекогносцировки. – Не знаю, Коди, просто пришло в голову. Это совсем рядом со старыми Купальнями Сатро, а там можно прекрасно поговорить на полянах около руин, возле самой воды, неукрощенной воды, потому что там нельзя незаметно подойти, невозможно подслушать, а ветер и шум моря забьют любой, даже направленный, микрофон и… – он застенчиво усмехнулся, – на утесах парка Горы Сатро рядами стояло множество древнегреческих статуй. Все они зарыты где-то в парке. Наверно, я думал, что они могут… послужить защитой. Что все эти каменные люди отвлекут внимание от нас.

Он посмотрел сбоку на ее укрытое тенью лицо и попытался понять, не смеется ли она над ним, но она лишь кивнула.

– Почему их зарыли?

– Это было во время Второй мировой, – ответил он. – Правительство опасалось, что они станут ориентиром для японских субмарин.

– А то как же, – рассеянно отозвалась она, шагнув по сыпучему песку в северную сторону, прочь от костров. – Увидит моряк в перископ толпу голых белых людей, стоящих над обрывом среди ночи, и закричит: «Капитан-сан, тут Флиска блиска!»

Грубые шутки Коди действовали на Кокрена угнетающе, и он надеялся на скорое возвращение Дженис.

– А теперь, думаю, – возбужденно сказал он, – мы позвоним моему адвокату, чтобы он перевел нам немного денег. Тогда можно будет взять напрокат машину…

– И оставить Арментроуту письменную инструкцию, где нас искать, – перебила его Пламтри, снова кивнув. – В жопу твоих адвокатов, как сказал поэт. Я добуду машину.

Арментроут никогда не оставался в отделении в столь поздний час. Пациентов давно загнали спать, и в коридорах и холлах горело лишь дежурное освещение. После того как дверь захлопнулась за последним из сотрудников, уходивших на ночь домой, воцарилась всеобъемлющая напряженная тишина; случайный приглушенный визгливый вскрик или дикий хохот воспринимались как долгожданный обвал одной из стоячих волн, которые, казалось, заполняли все комнаты и коридоры, когда тишину ничто не нарушало.

Он сидел в одном из забранных чехлами кресел возле длинного стола, установленного на прежнем месте в телевизионном фойе. Экран наверху чуть светился мутным темно-зеленым светом, а за спиной Арментроута двор скрывали два листа толстой фанеры, которыми наспех зашили окно, через которое сбежали Кокрен и Пламтри.

Резко ограничился не только обзор внешнего мира, но и прочие связи с ним. Телефон-автомат, беспрестанно звонивший днем, умолк, и Арментроут боялся, что, если пересечь зал и поднять трубку, в ней не будет даже гудка.

Каждую пару минут он похлопывал себя по карману брюк, и уже дважды за последние два часа ему пришлось извлечь оттуда ключи и посмотреть на них, чтобы удостовериться, что он может покинуть запертое отделение, если захочет. Пока что он сопротивлялся желанию попробовать ключ в двери; что, если он не подойдет к замку и никто из персонала не захочет узнать в нем того, кто он есть? Что, если с него снимут белый халат и наденут тряпки из кладовки, которую здесь именуют «бутиком», вкатят лошадиную дозу препарата, покажут койку в одной из палат и скажут, что это теперь его место? Что, если оно на самом деле его? Он ведь уже был пациентом подобного заведения в Уичито, когда ему было семнадцать лет…

«Повторить Ричи атропин…»

Дежурная сестра ошалело взглянула на него, когда он несколько часов назад ворвался в охваченное буйством телевизионное фойе, волоча на себе пару манекенов. Он тогда промямлил, что, дескать, это методика восстановления диссоциатиков… Что ж, надо будет держаться за эту версию. Очень может быть, что когда-нибудь он и впрямь проверит это средство на диссоциатиках!

В действительности ему позарез требовался маскирующий эффект этого сооружения. Лонг-Джон Бич оказался опасно опустошен во время этого бедлама с мороженым, а Арментроуту требовалась любая доступная маскировка, потому что, похоже, бог явился прямо сюда, устроил землетрясение и освободил узников из заточения.

Арментроут запрокинул голову и посмотрел на свежую трещину в потолке.

И тут же встал, содрогнувшись всем телом. Полностью заряженный сотовый телефон тяжело оттягивал карман пиджака, но внезапно доктор осознал, что не может находиться в телевизионном фойе ни минутой дольше, и поспешно направился прочь, помахав дежурной сестре через окошко поста.

«Пламтри и Кокрен, – говорил себе Арментроут, шагая по полутемному коридору к своему запертому кабинету. – Зачем богу могло понадобиться освобождать еще и Кокрена?»

Он досадливо упрекал себя в том, что не обратил должного внимания на галлюцинирующего вдовца. Как этот человек мог обзавестись пятном в виде листа плюща у основания пальцев на тыльной стороне правой ладони? Кокрен ни разу не упомянул о случаях бреда или видений, пока находился здесь, – что-нибудь подобное заставило бы Арментроута насторожиться; но мог ли быть этот угрюмый вдовец чем-то большим, нежели простым экстрасенсом, могла ли у него существовать какая-нибудь связь с богом?

Ключ Арментроута отлично открыл замок кабинета, но доктор слишком углубился в свои мысли, чтобы порадоваться этому маленькому самоутверждению. «Нужно было посадить его на сильнодействующие препараты, – думал он, шествуя по линолеуму и усаживаясь в кресло, – черт возьми, это ему нужно было назначить бензодиазепин и ЭСТ! Подвергнув им Пламтри, я потерял больше, чем приобрел, даже если мой… даже если никакой далекий призрак не запеленговал меня».

«Я попробовал на вкус вашу кровь и знаю запах вашего семени. С точки зрения вуду, это означает, что в моем распоряжении полный комплект ваших „документов“…»

«Совершенно верно, – думал сейчас Арментроут. – Зато у меня имеется пробирка с вашей кровью, мистер Салвой».

Он уставился на комплект из двух соединенных вместе ростовых кукол, прислоненный к кушетке. Эта штука, снабженная рубашками, куртками, брюками и туфлями, должным образом закрепленными на алюминиевых трубках, и с головами от магазинных манекенов, надетыми на вращающиеся стойки, которые заменяли шеи, выглядела как два приветливо улыбающихся человека, обнимающих за плечи невидимого третьего, посередине; и, привязав каркас к своим плечам, Арментроут как раз стал бы этим самым третьим, человеком посередине. Рычаг, находившийся в груди левого манекена, позволял ему двигать механическими внешними руками, а тот, что в правом, – крутить головами. В затылках пенопластовых голов он вырезал отверстия, затолкал туда десятки бумажных салфеток, испачканных каплями крови пациентов, и спрятал дыры под париками «Дайнел». Все сооружение весило около двадцати фунтов, его было неудобно носить, и на людях оно привлекало слишком много насмешливого внимания, но в нескольких случаях оно показало себя эффективным многоуровневым психическим скремблером, до жути удачной преломляющей и отклоняющей маской. Арментроут подумал, что какой-нибудь придурок с простецким старым ружьем вполне может даже выстрелить не в ту голову.

Телефон на столе зазвонил, заставив его подскочить в кресле, и за мгновение до того, как сообразить, что в боку у него всего лишь вибрирует одновременно зазвонивший сотовый телефон, он решил, что с ним случился сердечный приступ.

– Да! – сказал он в трубку, поднеся ее к уху. «Только бы не издалека, – в страхе думал он, – ну пожалуйста. Пусть это наконец окажется коп».

И, к счастью, это оказался коп.

– Доктор? – раздался мужской голос. – Это Гамильтон, из полиции. Простите, что так поздно. Я только что закончил смену и вышел со службы. У вас есть чем записать? Я выяснил расположение того места, где ваша фруктовая[46] девица, по ее словам, убила короля, Летающую монахиню.

Арментроут записал дрожащей рукой адрес на Нептун-авеню в Лейкадии.

– Удалось ли вам что-нибудь узнать насчет смерти Нила Обстадта два года назад?

– Кое-что. На той неделе творились какие-то странные вещи, и полиция Лос-Анджелеса до сих пор не может свести концы с концами. Тело Обстадта нашли в воде, с океанской стороны от «Куин Мэри», после того как там 31 декабря девяносто второго года взорвалась какая-то бомба, но в воде не нашли никаких следов взрывчатки и ни единого осколка бомбы; его разорвало в клочья, но кишки все же подобрали и там обнаружили пулю мелкого калибра. На одной из туристских палуб нашли труп кинопродюсера, некоей Лоретты Деларавы, с пулей 45-го калибра в сердце. Она снимала там какой-то мистический фильм для телевидения, и мы допросили многих ее служащих. Судя по всему, Деларава привела на судно шесть человек в наручниках, под дулами пистолетов. Среди них был тот однорукий, лишившийся памяти, которого вы взяли на лечение; его нашли, полумертвого, на берегу лагуны с наручниками, один из которых был застегнут на руке. Если хотите, я могу назвать имена остальных пяти.

– Да, пожалуйста.

– Тогда слушайте. Николас Брэдшоу – бывший актер, игравший Жуть в старом телесериале «Призрачный шанс», который показывали до 1960 года; адвокат по имени Дж. Фрэнсис Стрюб, общавшийся с детективами только через своего адвоката и, в общем, не сказавший почти ничего полезного; электрик без постоянного места работы Пит Салливан, у которого сестра-близнец покончила с собой в Делавэре за пять дней до того; леди-психиатр Анжелика Антем Элизелд, разыскивавшаяся по подозрению в убийстве с ноября 1990 года; и одиннадцатилетний мальчик Кут Хуми Парганас, чьих родителей зверски убили в ту самую ночь, когда сестра Салливана покончила с собой. Все эти люди смогли освободиться от наручников, как будто у них имелся ключ или кто-то из них был фокусником.

Гамильтон на другом конце линии вздохнул в трубку.

– Брэдшоу, Салливан, Элизелд и малолетний Парганас до сих пор не обнаружены, – продолжил он, – хотя их всерьез искали, чтоб хотя бы допросить. Деларава объявила большое вознаграждение за беглого мальчика, а тот, по-видимому, звонил в 911 вечером 27-го, но звонок прервался, и я думаю, что мальчик мертв, а Элизелд предположительно стреляла в одну женщину 28 числа в районе Вестлейк. А после Хеллоуина в управлении полиции телефоны прямо-таки раскалились от звонков насчет этой истории – от экстрасенсов! Но ничего полезного никто не сказал.

«Элизелд! – мысленно произнес Арментроут, встрепенувшись от сохранившегося в памяти восторженного возбуждения. – Она все время экспериментировала… и глубоко заблуждалась. Темноволосая длинноногая красотка… Я часто видел ее в восемьдесят восьмом и восемьдесят девятом годах, когда она работала в окружной больнице в Хангтингтон-Парк».

А вот при упоминании об одноруком Лонг-Джоне Биче Арментроут тут же вспомнил, что сумасшедший старик в данный момент лежит, привязанный за три имеющиеся конечности, в «тихой комнате», и что, если он хочет вывести его из больницы, сейчас, когда в здании лишь малочисленная ночная смена, это будет сделать гораздо легче, чем в любое другое время.

– Так, не наблюдались ли, – сказал Арментроут, зная, что это самый главный для него вопрос, и не испытывая уверенности в том, что хочет получить на него ответ, – по этому адресу в Лейкадии или поблизости какие-нибудь странные явления, о которых я уже спрашивал? «Как же поступить? Поехать домой и вздремнуть хотя бы несколько часов, а потом, в выходной день, съездить в одиночку по этому адресу на Нептун-авеню, – думал он, – или рвануть прямо отсюда, прихватив с собой все свое снаряжение для психомаскировки?»

– Что тут сказать… – протянул Гамильтон. – Никто не сообщал полиции о внезапном развитии растительности… и наоборот… но ведь вряд ли на это стоило рассчитывать, правда?

– Полагаю, не стоило, – с улыбкой ответил Арментроут, начиная расслабляться и подумывать о постели.

– Зато было множество звонков по поводу распоясавшихся юнцов, которые разъезжали по району, непрерывно сигналя и пуская петарды, – и стреляли из настоящего огнестрела (мы находили на мостовых гильзы). И может быть, они, а может, и другая молодежная банда все время плясали на берегу и страшно шумели. Вы ведь упоминали о «других странностях». И еще, – добавил Гамильтон и зевнул, умудрившись одновременно хохотнуть, – об этом вы не спрашивали, но два разных человека звонили в «Юнион трибьюн», чтобы сообщить, что Элвис Пресли приезжает в город и собирается остаться с ними на несколько недель. Ах да, вы, конечно, знаете евангелистов, которые все время кричат, что конец света уже на подходе? А вот в безумной Библейской церкви, что на 101-м шоссе, один из местных харизматиков-маразматиков, из тех, что проповедуют в общественных прачечных, объявил, что конец света уже наступил – в первый день нового года – и что все мы сейчас живем в каком-то бредовом чистилище.

Слушая полицейского, Арментроут полностью отрешился от намерения поспать дома и уже устало прикидывал, как вывести из клиники Лонг-Джона Бича и пронести свой парный манекен мимо охраны.

– Эта молодежь… – продолжил разговор Арментроут, чтобы кое-что еще уточнить, – как они одеты? Хорошо? Как, на вид, есть у них деньги?

– Ничего особенного. Впрочем, стоп: у них у всех автомобили золотые. Марки не сказать чтобы очень – «Фольксвагены», мятые «Форды», «Хонды» и все такое, – но все они выкрашены под золото, а на номерных знаках цветочные венки и гирлянды, даже на задних, что уже серьезное нарушение. Местные жители говорили, что, если бы они ездили помедленнее, это походило бы на парад. Насчет компании на берегу трудно что-то сказать. Вроде бы они таскают с собой ведра с белой глиной и обмазывают друг друга перед танцами. Никто даже не смог более-менее точно определить их расу.

Арментроут вздохнул.

– Благодарю вас, офицер Гамильтон. Полагаю, этого достаточно.

– Ладно, док. Кстати, как дела с той свихнувшейся девушкой? Как ее звали, Фиглиф?

Арментроут подумал было сказать Гамильтону, что женщина сбежала, но тут же решил этого не делать. «Сейчас участие копов в этом деле мне вовсе ни к чему», – решил он.

– Мисс Фиглиф[47] оказалась полезным пополнением нашей команды, – туманно сказал он.

– Прям как про команду софтбольной лиги рассказываете, док. Что ж, если на стадионе электрическое табло, а она в вашей команде, то никто и не узнает, даже если вы проиграете, так ведь?

Арментроут рассеянно согласился и повесил трубку.

– А если у судьи стоит кардиостимулятор, то лучше будет и вовсе не выпускать ее на поле, – вполголоса сказал он манекенам, прислоненным к кушетке.

«Что ж, значит, она и в самом деле убила короля, – рассуждал он, – наша мисс Фиглиф… которая определенно изо всех сил прикрывалась фиговым листочком, пока находилась здесь. И новый король, судя по всему, уже наготове. Это чувствуют и чающие пришествия Элвиса (грядет бессмертный царь!), а молодежные банды, несомненно, являют собой нечто вроде спонтанного воплощения марутов из „Ригведы“: буйных вооруженных юнцов, принадлежащих глубоко примитивной культуре, где танцы заменяют истовую молитву, и, по счастью, лишь ненадолго, пока король временно выведен из игры, агрессивно олицетворяющих собой плодородие; они же заодно исполняют роль древнегреческих куретов, которые прятали беспомощного младенца Зевса от отца, детоубийцы Хроноса, водя вокруг него воинственные хороводы и заглушая детский плач громкими ударами мечей в щиты. В Лейкадии я разузнаю кое-что о новом короле, – думал Арментроут, – кем бы он ни оказался. Интересно, долго ли до рассвета, сияет ли в восточном небе Венера?»

Телефон снова зазвонил. Арментроут снял трубку в полной уверенности, что это Гамильтон, вспомнивший что-то, по его мнению, важное.

– Алло.

И у него похолодело в груди – потому что в трубке он вновь услышал, впервые за одиннадцать дней, знакомые звуки призрачного бара, смех, звяканье стекла и бессвязные обрывки разговоров. А потом раздался отлично знакомый голос – громкий и отчетливый, как всегда бывало у новых посетителей этого заведения.

– Доктор? – взвизгнула юная девушка с биполярным расстройством, покончившая с собой на этой неделе. – Доктор, я теперь вся искореженная, где моя остальная часть?

Он повесил трубку, не сказав ни слова. Во-первых, говорить с призраками все равно бессмысленно; а во-вторых, не стоит подтверждать, что его удалось найти.

Но она действительно нашла его, и найдет снова. Ее смерть оказалась первой из тех, к которым он был непосредственно причастен, случившихся здесь после загадочной – и, судя по всему, однократной – амнистии, дарованной ему на рассвете в первый день нового года. Интересно, сколько времени удастся продержаться без риска для себя, прежде чем снова потребуется отправить новых посетителей – пусть даже идиотов, неспособных к внятной речи, которых нужно слепить воедино, – в этот нематериальный бар?

Поднявшись на ноги и пересекая кабинет, чтобы взять из шкафа две шкатулки, обтянутые пурпурным бархатом, и пробирку с кровью Пламтри, лежавшую там же, в тепле, он думал о том, как же выбраться из клиники. «Чтобы руки были свободны, нужно будет навьючить сдвоенный манекен на Лонг-Джона Бича, – решил он, – тем более что однорукий заслужил себе прочную репутацию совершенного безумца. Выпишу ему пропуск под предлогом выезда… на утреннюю службу в какой-нибудь католической церкви. А охранникам скажу, что старик возомнил себя тремя Царями-волхвами, направляющимися в Вифлеем».

Глава 12

Узнаем об отце; при нем есть рать.

Попробуем из части все создать.

Уильям Шекспир, «Ричард II»[48]

– Ищи заправку «Мобил», – сказала Пламтри, сидевшая, откинувшись на спинку кресла, за рулем и щурившаяся сквозь сигаретный дым на несущееся под колеса покрытие 101-го шоссе.

Кокрен кивнул и еще пристальнее уставился в протертый клочок запотевшего лобового стекла, хотя там сейчас не было видно ровным счетом ничего, кроме бесконечного пунктира оранжевой светоотражающей дорожной разметки и жутковато наползавшего с обочин ночного тумана. Они выехали из округа Лос-Анджелес, сейчас уже находились севернее Окснарда и только что проехали мимо указателя поворота на какую-то Лост-Хиллз-роуд.

– Дорога на Потерянные холмы, – вслух рассуждала Пламтри. – За каким дьяволом туда может кого-то понести? Если там холмы умудрились потеряться, то тебя уж точно заведут.

– Эта тетка, которая Дженкинс, не сможет заблокировать свою карту до десяти утра, самое раннее, – продолжала Пламтри. – Да черт возьми, судя по тому, как она хлебала «Маргариты», она до полудня не проснется. – Фамилию «Дженкинс», как выяснилось, носила та женщина, у которой Пламтри украла сумочку в баре «Маунт-Сабу». Немного побродив в районе Белмонт-Шор в поисках старой машины, Пламтри отыскала-таки и легко завела, соединив провода замка зажигания, «Форд Торино» шестьдесят девятого года, а потом в круглосуточном магазине «Ральф» купила по карточке этой самой Дженкинс блок сигарет, дюжину банок консервированного супа, открывалку, охапку пакетиков копченых колбасок «Слим Джим», две упаковки «Курз» по двенадцать банок, два флакона листерина и три бутылки водки «Попов» по 0,75. Одну бутылку «Попова» Пламтри сразу же открыла и теперь держала зажатой между ног, изредка, при перестраивании из ряда в ряд, задевая горлышком о «баранку».

Один из маневров она проделала настолько резко, что Кокрена бросило на дверь и он выронил сигарету; при этом Пламтри вспомнила о том, что нужно включить поворотник, только после того как встроилась в левый ряд, вызвав целый хор возмущенных гудков. Бутылка с водкой выбивала дробь о руль, как тыква в руках ударника из группы марьячи.

– Хочешь, я поведу?… – спросил Кокрен, наклонившись, чтобы поднять сигарету с пола.

– Ты пьян, – заявила Пламтри. – И не смей намекать, что я пью. Алкоголь только помогает мне вести машину, обостряет внимание. Нам, в этом тумане, необходим внимательный водитель.

Кокрен откинулся на спинку пассажирского сиденья. Оставалось надеяться, что она не слишком хвастается. Его-то самого, конечно, нельзя было назвать трезвым… По крайней мере, они оба пристегнулись. И ему совершенно не хотелось останавливаться и выходить из машины – в ней была исправная печка, которую Пламтри не забыла сразу же включить на полную мощность.

За ее силуэтом он смутно видел светившуюся серым полоску прибоя, бесшумно вздымавшегося и опадавшего на Стейт-Бич под звездами, которые в тумане были окружены такими же яркими ореолами, как на «Звездной ночи» Ван Гога.

– Интересно, компашка мертвого короля хоть сдвинулась с места? – произнес он.

– И вся королевская конница, и вся королевская рать… – понизив голос, пропела Пламтри.

«Не могут мертвого Скотта Крейна собрать», – мысленно закончил Кокрен.

– Я думаю… – начала Пламтри и быстро продолжила после короткой паузы: – …машина идет хорошо, гладко. Надо бы проверить компрессию (как-никак, восемь часов ехать), но я не слышу, чтоб клапана стучали.

Кокрен наклонился, запустил руку в сумку, стоявшую у него между ног, разорвал картонку и вынул банку с пивом.

– И что ты думаешь? – непринужденным тоном спросил он, открыв со щелчком банку и сделав ленивый глоток.

– Да, смело можно начинать, – сказала, кивнув, Пламтри, – чего им там греться прямо под обогревателем. – Она взяла бутылку с водкой и сделала хороший глоток из горлышка. – Я думаю, что это я превратила бабочек в ос.

Мимо потянулись огни Вентуры и съезды в город, но Кокрен так и не видел вывески «Мобил». «Ладно, – думал он, – уже недалеко и Санта-Барбара, а у нас, – он скосил глаза на приборную доску, – еще почти четверть бака».

– Правда? – негромко, но без тени скептицизма спросил он. – Да так круто, что они даже жалить могли?

– Ну, не знаю, могли ли они жалить. И вообще, не я это сделала, а, наверно, Валори. Но мне кажется, дело в том, что усатый Мавранос спросил об отметине на твоей руке, а мне… нам не захотелось, чтобы он узнал, что это такое. Это родимое пятно?

– Я… рассказывал Дженис об этом, – хрипло прошептал Кокрен, хлебнув еще пива.

– Мы с ней мало общаемся.

Кокрен вздохнул.

– В 1961 году, когда мне было семь лет, я увидел на старой лозе зинфанделя, которую подстригали на зиму, крохотное стариковское лицо с бакенбардами и, не раздумывая, подставил руку под секатор, чтобы эту голову не отрезали. – Ровный свет приборной панели приятно контрастировал с ночью, и туманом, и несущимися под колеса линиями дорожной разметки, и Кокрен отхлебнул еще холодного пива, с удовольствием отметив, что у него под ногами остается еще двадцать три полные банки. Он затянулся – огонек сигареты ярко вспыхнул – и выпустил струю дыма в лобовое стекло.

– Вообще-то, – медленно сказал он, немного помолчал и продолжил: – Я думаю, что там, у меня под кожей, старая ржавчина или порошок коры. Вроде порохового ожога. Как бы там ни было, это не родимое пятно.

Пламтри кивнула, еще пару раз глотнула водки из горлышка и спросила:

– Ну а что тогда?

Услышав этот вопрос, Кокрен коротко и как-то неловко хохотнул. Он растерялся, осознав, что почти готов раскрыть Пламтри – этой Пламтри – тайну, которую хранил тридцать три года, и вдобавок поняв, что в этой теплой, как гнездо, уединенности неприметной машины, летящей посреди темного нигде, ему хочется это сделать, и поэтому он протолкнул в горло нерасчетливо большой глоток пива и, когда в голове зашумело, поспешил переступить порог.

Он торопливо заговорил:

– Откровенно говоря (по крайней мере, как я все это запомнил; не исключено, что я путаю это с более поздними снами), секатор разрезал мне кисть насквозь, чуть ли не отрубил ее. Я не вру – все было залито кровью, и у виноградаря, подрезавшего лозы, похоже, случился самый настоящий шок, он выглядел, как… словно его лицо вырезано из кости, а вместо рта – громадная дыра от пули. – Он запрокинул голову и допил пиво из банки тремя большими глотками. – Потом, не больше чем через секунду, раздался мощный грохот, как будто танк «Шерман» свалился этак с тридцати тысяч футов на купол Астродома, и когда я, еще через секунду-другую, снова смог соображать, моя рука оказалась невредимой, ни царапинки и ни капли крови… Даже этой отметины еще не было, она появилась ровно через год: я проснулся утром и увидел ее, а старая лоза стояла в полном цвету, совершенно немыслимом в это время весеннем цвету. – Он снова резко наклонился, чтобы поставить пустую банку на коврик на полу и достать из коробки полную.

– А вот и «Мобил», – радостно воскликнул он, как только выпрямился и посмотрел в окно. – Вроде бы следующий съезд, – добавил он, кивнув собственным словам и прищурившись, как штурман. Потом открыл банку, но пить сразу не стал. – И она, – продолжил он, понизив голос и покачивая головой, – была вся усыпана спелыми гроздьями, и не только… еще и гранатами, и инжиром, и еще даже не знаю, какими плодами. И все это глубокой зимой. – Он хорошенько вдохнул, медленно выдохнул и взглянул на Пламтри с кривой улыбкой. – Давай-ка лучше заливать бензин, и расплачиваться буду я: от меня не так разит.

– Это Санта-Барбара, – сказала Пламтри, включив поворотник и перекинув ногу с педали газа на тормоз. – Потом, в Гавиоте, нужно будет повернуть от океана. Туман там станет еще гуще. И от пива вонь вдвое сильнее, чем от водки. От тебя, наверно, смердит, как от половой тряпки из бара. А что случилось с тем рабочим, который разрезал тебе руку?

– Он напился вдрабадан.

Пламтри кивнула и повернула баранку, съезжая с автострады на зеленый свет.

– Уважение выказал.

Когда они заезжали на залитую ярко-белым светом заправочную станцию, шины левых колес попали на бордюр, но Пламтри все же смогла остановить машину рядом с одной из колонок. Кокрен снова уронил сигарету, но на этот раз просто растер ее ногой по полу. Он хотел прокомментировать водительское мастерство девушки, но она заговорила первой:

– Нужно будет разъединить провода, чтобы выключить мотор. Хорошо хоть, машина не слишком новая, с зажиганием на рулевой колонке. Пришлось бы сдирать крышку, а копы высматривают такие машины на стоянках, а потом… сидят и ждут, кто же за ней придет, кто на ней поедет.

Она выговаривала слова так тщательно, будто выплевывала серебряные доллары по одному, и Кокрен понял, что она все же сильно пьяна; когда же он открыл свою дверь, вылез из машины и глотнул ледяного воздуха, у него так закружилась голова, что пришлось ухватиться за дверцу.

Он бросил несфокусированный взгляд поверх крыши и увидел Пламтри, которая с недовольным видом обошла машину, опираясь обеими руками на вибрирующее крыло. Потом она подняла капот, сняла провод с аккумулятора, мотор фыркнул еще два раза и стих, и в наступившей тишине Кокрен сказал:

– Я думаю, что надо будет… посадить за руль Дженис.

– Она заблудится, – отрезала Пламтри. – Я сейчас дам парню карточку, распишусь… и вставляй пистолет, как только махну рукой. – Она поплелась по сырому асфальту к стеклянной двери, но вдруг остановилась и обернулась назад. – У «Торино» крышка бака под задним номерным знаком.

Кокрен отогнул пластину номера, снял крышку с бака, вставил заправочный пистолет в горловину и тяжело оперся на багажник, стискивая алюминиевый курок и тупо глядя, как цифры бегут за стеклом, пока они не остановились, показав пятнадцать долларов и шестьдесят центов. Сладковатый запах бензина, разошедшийся в холодном воздухе, ни в малейшей степени не способствовал протрезвлению.

Шланг он повесил на место, но никак не мог справиться с крышкой бака, и когда Пламтри поставила на место провод и запустила мотор, он просто бросил крышку наземь, отпустил номерной знак, громко щелкнувший по жести, поспешил к пассажирской двери и влез в машину, довольный тем, что снова оказался в тепле, и нисколько не опасаясь возможности погибнуть в «несчастном случае, спровоцированном ездой в пьяном виде» по затянутым туманом каньонам за Гавиотой.

Пламтри включила передачу, прямо через тротуар съехала на Милпас-стрит и заложила широкий левый поворот (да так, что покрышки взвизгнули), чтобы вернуться на автостраду.

– А, ладно, – сказала она, и мотор вроде бы заглох на мгновение, но тут же снова взревел, когда она надавила на акселератор. – У-ух! Куда поворачивать?

– На ту въездную рампу, что справа, – ответил сквозь стиснутые зубы Кокрен, вытаскивая из-под себя ремень безопасности, – и по 101-му на север.

Она повернула и лишь тогда посмотрела на него:

– Костыль! Какое сегодня число?

Он позволил себе немного расслабиться и не стал пристегивать ремень.

– Уже утро двенадцатого января. Мы часа два назад выбрались из «Солвилля».

– Мой отец жив, – сказала она. – Я все же поймала его!

– Наверно, так оно и есть. Если верить той… Анжелике. – Он попытался вспомнить, когда же в последний раз имел дело с Дженис.

Она откинулась на спинку сиденья, распрямила руки и несколько раз разогнула и согнула пальцы на вершине «баранки».

– Необычно – мне не нужно искать всякие зацепки, а можно просто спроситьтебя! Как мы оттуда выбрались? Сомневаюсь, что они отпустили нас по собственной воле.

– Нет, мы тихонько удрали. Они там говорили о… том, чтоб все время держать тебя под прицелом. Думаю, нам нужно и дальше работать с ними, но держаться хотя бы на расстоянии вытянутой руки.

Она осторожно облизала губы и скривилась.

– Я рада, что мы смылись из этой спиртовой вони. Надеюсь, никто не пострадал?

– О нет. – Он отпустил ремень, втянувшийся в щель над дверью, наконец-то сел прямо и позволил себе выдохнуть. – Ну, да, никто не пострадал, но тот слепой старик, утыканный проволоками, умер. С ним случилось что-то вроде сердечного приступа. Ничего нельзя было поделать. И тогда, в суматохе, Коди взяла меня за руку, и мы вышли. И угнали этот автомобиль.

– Отец говорил со мной по телефону.

Кокрен подумал о том, как неизвестный ему хозяин «Торино», поддерживавший старую машину в таком хорошем состоянии, выйдет в четверг утром, чтобы отправиться на работу, и обнаружит, что автомобиля нет; но Дженис, по крайней мере, была трезва. Она не пила спиртного с… с каких же пор? «Манхэттен» или два за обедом, а с тех пор уже много времени прошло. Конечно, кровеносная система одна и та же, но, судя по всему, Коди, уходя, забрала с собой и алкоголь.

– Да, – сказал он. – Я сам его слышал.

Она еще раз облизала губы и спросила:

– Коди запаслась полосканием?

– Именно так. Большой пузырек листерина.

– Не мог бы ты дать его мне?

Кокрен протянул ей бутылочку, она открутила крышку, хлебнула жидкости, несколько секунд звучно полоскала рот, а потом опустила стекло и выплюнула это все наружу.

– Мы едем в Сан-Франциско, да? – спросила она, закрыв окно.

– Да. – Кокрен, моргая от ментоловых испарений листерина, попытался вспомнить, присутствовала ли Дженис при первом разговоре насчет Сан-Франциско. Он был уверен, что нет, что тогда заправляла Коди.

– Откуда ты знаешь?

– Так ведь там… он упал с крыши, и я его поймала.

– Мы едем туда, потому что именно там они… черт побери, мы можем вернуть Скотта Крейна к жизни. – «По крайней мере, так утверждала сумасшедшая чернокожая мертвая старушка», – добавил он про себя.

– Надеюсь, тело они везут с собой. – Кокрену показалось, что в голосе прозвучало нетерпение.

Он подумал о невнятном плане Коди по возвращению Крейна в его нетленное тело – или, если им это не удастся, то в свое, навсегда, и решил не спрашивать Дженис об этом, потому что из-за вопроса она вполне может выпасть из времени и за рулем снова окажется пьяная Коди.

– Говорят, что да, – ответил он. – Мы, вероятно, встретимся в ресторане «Клифф-хаус», это на северо-западном склоне.

– К тому времени я проголодаюсь: Коди съела почти весь мой обед. Она хоть купила чего-нибудь перекусить?

– Несколько пакетиков «Слим Джима», – сказал Кокрен, пытаясь вспомнить, не так ли равнодушно и он воспринял смерть Паука Джо; впрочем, он же видел тело собственными глазами, а вот Дженис – нет.

– Не дашь мне один?

Кокрен наклонился, откопал в сумке пакетик «Слим Джима» и достал еще одну банку пива для себя. Он открыл банку и, прежде чем сделать первый глоток, сказал:

– За беднягу Паука Джо. Да упокоится он с миром.

Пламтри кивнула, не отрывая взгляда от дороги.

– Его жена ведь тоже умерла, да? Недавно?

– По их словам, да, – подтвердил Кокрен и сделал еще один большой глоток.

В городке Гавиота, состоявшем преимущественно из бензоколонок и мотелей, 101-е шоссе круто поворачивало на восток, в глубь материка, и вскоре они уже пробирались по темным каньонам гор Санта-Инес. Туман стоял прямо перед машиной зыбкой стеной и светился серым под лучами фар, а короткий отрезок асфальта между носом автомобиля и туманом казался усталым глазам Кокрена неподвижным, и потому черные полосы, оставленные колесами при торможении, воспринимались стоячими волнами, пляшущими на месте, а клякса от давным-давно разбившейся банки с белой краской напоминала клюв ныряющей белой птицы. Они проезжали мимо громадных фур, стоявших на обочине, которые можно было разглядеть в тумане лишь благодаря желтым огням, светившимся вдоль крыш, и эти огни казались Кокрену сигналами на мачтах танкеров, проходивших в ночи гораздо дальше, чем могли находиться грузовики.

Конусы света, сияющие треугольники в темноте, превращались то в рекламные щиты, то в крутые склоны холмов, над которыми висело зарево приближавшихся с той стороны фар, и пока он смотрел, они постепенно материализовались в ночи, и вращающиеся, словно спицы колеса, пальцы света проезжали над головой, когда на идущей к югу встречной полосе за невидимыми ветвями деревьев приближался невидимый же автомобиль. Иногда Пламтри перестраивалась в левый ряд, чтобы обогнать призрачные красные глаза стоп-сигналов, и в эти мгновения, когда шины рокотали по выпуклым разделительным линиям, миганье поворотников глубоко проникало в туман на обочине, выхватывая на кратчайшее неповторимое мгновение то бутылку, то башмак, то кустик травы.

Время от времени поодаль проступали то озаренные лунным светом леса, то стерильные просторы пустынь, но лишь после того, как он дважды увидел вдали огромный замок с рядами светящихся желтых и зеленых окон, а потом разглядел, что это всего лишь отражение огоньков приборной доски в оконном стекле, ему стало понятно, что ничего из того, что он видел на расстоянии больше шести футов, не могло быть настоящим. Но и после этого осознания его усталые глаза не перестали отмечать новые чудеса; фактически можно было подумать, что он дал своим зрительным нервам беспрепятственную свободу преподносить ему пустоши, корабли, высоченные осадные башни и дирижабли.

Мотор старого «Форда» неожиданно закашлял, когда они поравнялись с отдаленными огнями «Мадонна-инн» в Сан-Луис-Обиспо, но снова заработал ровно, как только курорт остался позади, – и вдруг Пламтри, уже на протяжении нескольких миль сгибавшая и разгибавшая левую ногу и ерзавшая взад-вперед на сиденье, как будто стараясь взбодриться и отогнать сон, наклонилась, протянула правую руку и стиснула Кокрену ногу чуть выше колена.

– Есть у нас сигареты? – спросила она.

– Целый блок, – ответил Кокрен, внезапно почувствовав, что ее нога в тугой штанине джинсов находится совсем рядом. Он зажал очередную начатую банку между колен и наклонился, чтобы достать из неиссякаемой сумки новую пачку «Мальборо».

Но когда он выпрямился и протянул девушке сигареты, она покачала головой:

– Я курю «Мор». Коди, конечно, думала лишь о себе и купила только «Мальборо». – Ее согнутые пальцы теперь поглаживали обращенную вперед сторону пивной банки, а большим пальцем она рассеянно потирала верхнюю сторону его бедра. – И очень сомневаюсь, что она купила «Саузерн комфорт».

– Да, – сказал Кокрен, – только пиво и водка. – Он раздавил окурок в пепельнице и поднял явно оказавшуюся не на месте банку, словно хотел выпить. Рука Пламтри скользнула вверх по его бедру, и пальцы принялись ощупывать потертый вельвет.

– Мы одни посреди ночного нигде, – сказала она так тихо, что он с трудом разобрал слова. – Кое-кто решил бы, что ситуация очень благоприятная…

Кокрен не знал, как решил бы кто-нибудь другой, но придвинулся ближе к своей спутнице и, обняв ее левой рукой за плечи, погладил небрежно подстриженные белокурые волосы. Она потерлась затылком о его предплечье, и ее правая рука скользнула по ноге дальше, так что мизинец уже гладил туго натянутую ширинку.

– Наверно, – хрипло проговорил он, – стоило бы остановиться на обочине на некоторое время. Пока туман не рассеется немного. – Сердце у него в груди отчаянно колотилось, и он думал, куда бы поставить банку с пивом, которую держал в правой руке. «Заодно попробую, каково на вкус ее полоскание для рта», – подумал он.

Ладонь Пламтри уже заползла на ширинку его джинсов и игриво нажимала на ее содержимое, и он просто выпустил банку, глухо шлепнувшуюся на коврик, и, наклонившись, накрыл левой рукой незнакомое мягкое тепло ее левой груди, прикрытой лишь тонкой материей блузки.

– Нам здесь никто не помешает, – прошептала она и щелкнула рычажком поворотника, намереваясь съехать на обочину. – Никто не знает, где мы. – Под правыми колесами затарахтел гравий обочины, и нога Пламтри чуть напряглась, нажимая на тормоз. – Здесь нет телефона, и никто не сможет сказать, что нам нужно тратить время на звонки кому-то.

– Ты взрослая девочка, – согласился Кокрен, у которого все так же шумело в голове, – и не обязана звонить мамочке и докладывать, где находишься.

– Ах! – воскликнула она, и в ее голосе прозвучала досада, а потом вдруг вскинула правую руку вверх с такой силой, что стукнула по подголовнику и чуть не сломала Кокрену локоть. Одновременно она нажала на педаль газа так, что задние шины взвизгнули и, вероятно, задымились, и рывком вернула старый «Форд» в первую полосу.

– Полегче, туман же! – рявкнул Кокрен, хватаясь за локоть.

Она нажала на тормоз, и Кокрена бросило на обшитую поролоном черную «торпеду». Было слышно, как по полу перекатывалась упавшая пивная банка.

– Только попытайся дотронуться до меня, Омар, и я направлю машину прямо в стену! – воскликнула Пламтри. – Я не шучу! Иисус оправдает меня. Он примет меня в свое лоно, а тебя низвергнет в пламя геенны! И ты знаешь, что я так и поступлю, и Он тоже!

– Хорошо, хорошо! – выдохнул Кокрен. – Поезжай нормально! Что с тобой, Дженис?!

Она выровняла руль и, хотя мотор снова зачихал, быстро разогнала машину до относительно приличных двадцати миль в час, поглядывая в зеркало заднего вида, а то и вовсе оборачиваясь назад.

– Извини, Костыль! – сказала она. – Я, наверно, отключилась! Боже, я ведь могла угробить нас обоих! Ну, ладно, все тот же туман. Я что-нибудь задела? Господи, у меня руки трясутся! Ты в порядке?

– В порядке, если не считать того, что ты чуть не сломала мне руку, – резко произнес он. – Девочка, боже мой… – Он только что наблюдал как минимум одну смену личностей и ясно понимал, что эротический момент закончился. – Нет, ты никого не задела. – Он наклонился и вытащил из коробки новую банку. Коврик под подошвами кроссовок совсем промок и чавкал; в машине воняло разлитым пивом. – Кто такой Омар?

– Так звали моего отца! Будь осторожен теперь, Костыль, я не хочу выпадать из времени рядом с тобой, но… он был здесь?

– Нет, – ответил Кокрен и мысленно добавил: «И слава богу». Открыл банку. – Другая женщина?… Ты… э-э… помнишь, как положила руку мне на колено?

– О боже, это Тиффани, – печально сказала она. – Это могла быть только Тиффани. Она заигрывала с тобой, да? А ты решил, что это я! Бедняжка Костыль!

Он все еще тяжело дышал, но ему уже стало полегче.

– Я ничего не имел бы против, – сказал он, подбирая слова, – если бы это оказалась ты.

– Все будет, Костыль, обещаю. Будет скоро, и, уж конечно, не на заднем сиденье старой тачки. – Она похлопала по сиденью по сторонам от своих ног. – Она съела мои колбаски? Ну, по крайней мере, это взбодрило меня – я ведь чувствовала, как меня кидало туда и сюда. А Тиффани, наверно, кидало сюда и туда.

Ее простодушные последние слова эхом отзывались в его голове, и Кокрен наклонил только что открытую банку, чтобы сделать хороший глоток, прочищающий мозги и отодвигающий его от спутницы.

– Если снова начнет в сон клонить, – сказал он, – просто остановись на обочине. Ты сможешь вздремнуть на переднем сиденье, а я устроюсь в багажнике.

– А что, Коди и ключ от багажника добыла?

Он вздохнул.

– Шучу. Ключа у нее никакого нет – она каким-то образом замкнула провода.

– Да, в механике она разбирается, – снисходительно признала Пламтри, внимательно следя за дорогой. Она будто жевала что-то, потом опустила окно; холодный ночной воздух ворвался в машину и растрепал влажные от пота волосы Кокрена. – У меня полон рот слюней Тиффани, – сказала Пламтри срывающимся из-за ветра из окна голосом. – Можно мне полоскание?

Кокрен передал ей бутылочку, и она снова набрала в рот остро пахнущей жидкости и сплюнула ее за окно. Он обрадовался, когда она закрыла стекло, хотя влетевшие в салон запахи дизельного выхлопа, пряной пыли, аромат тумана, напоминавший о белом сухом вине, слегка вытеснили пары теплого пива.

– Ты в состоянии ехать? – спросил он.

– О, бесспорно. Полагаю, я вздремнула, пока она сидела за рулем. Кроме того, ты малость… у тебя, наверно, алкоголя в крови будет побольше, чем ноль восемь.

– Пожалуй, ты права, – согласился он и твердо продолжил: – Давай-ка не поедем по 101-му до конца, а свернем на 280-е, в город. Заедем ко мне домой, переоденемся, денег возьмем. – «И обдумаем все на трезвую голову», – мысленно добавил он. – Я проверю автоответчик и посмотрю почту. И прицеплю на ремень кобуру с пистолетом 357-го калибра, если решу, что все же нужно ехать и встречаться с этой компанией.

– Скажешь мне, когда поворачивать.

– О, нам еще не один час ехать.

– А тебе… наверно, будет тяжело оказаться в доме, где ты жил с женой?

Кокрен глубоко затянулся сигаретой.

– Думаю, что да. Несомненно. Но это нужно сделать. Взглянуть в лицо действительности.

Пламтри поежилась:

– Наверно, жутко, когда не можешь передать руль кому-нибудь другому, если совсем уж прижмет.

Кокрен с усилием улыбнулся:

– Я никогда…

Тут они оба вздрогнули – большая бурая сова мелькнула в лучах фар и тут же исчезла над крышей.

Кокрен делано рассмеялся, расстроенный тем, что так напугался, но и довольный, что не выронил сигарету.

– Интересно, что совы думают об этом шоссе, об огнях, мчащихся среди их гор?

– Они ждут аварии, пожара, который выгнал бы мышей и кроликов из укрытий.

– Остроумно подмечено, Коди, – сказал он после короткой паузы, – но я говорил с Дженис.

Она выдохнула, сложив губы трубочкой, как будто хотела свистнуть.

– Конечно, листерин! А кто еще тут был?

– Некая Тиффани. А потом…

– Ах ты свинья! – Она дернулась и, вскинув руку, ощупала пуговицы блузки и «молнию» джинсов. – Что вы вдвоем сделали со мной?

– Ничего. – Ему захотелось сказать, что он успешно сопротивлялся домогательствам Тиффани. Начало разговора оказалось весьма неудачным, и ему пришло в голову, что вступить в близость даже с Дженис будет нелегко, потому что Коди наверняка будет возражать и говорить гадости. – К тому же ей помешала еще какая-то женщина, которая обругала меня и… и назвала Омаром. – Он думал о том, достаточно ли Коди протрезвела за время своего отсутствия, а также рассчитывал, без особой, впрочем, надежды, сказать что-нибудь такое, что заставило бы Коди уйти и вернуло бы сюда Дженис.

– Ты сыграл в «кто за дамой», – сказала Пламтри. – Ты ведь упомянул нашу… родительницу, так? Она иногда приходит, когда кто-нибудь просто упоминает ее, и всегда, если ее зовут. Тебе случалось играть в «кто за дамой»?

– В покер? Случалось. Семикарточный стад, при котором любая карта, сданная в открытую после открытой дамы, становится джокером.

– Да, джокер… Какую карту назовешь, такой она и окажется. И когда наш «родитель прекрасного пола» уходит, на ее место приходит та из девушек, которую попросят. Кого ты захотел увидеть? Явно не меня, а сама мамка не пользуется этой жижей.

– Вроде бы я назвал Дженис.

– А не Тиффани? Весьма благородно с твоей стороны. Хотя правил-то ты еще не знал… Ты клянешься, что вы вдвоем ничего не делали со мной?

Кокрен, к собственному удивлению, понял, что ему очень не хочется врать под клятвой.

– Клянусь, что мы не целовались, – сказал он, – и что не была расстегнута ни одна пуговица и ни одна «молния».

– Ах ты свинья! Не сомневаюсь, что ты меня лапал. И что ты был готов пойти на все с этим прикупом.

– Прикуп… – протянул Кокрен; восстанавливая в памяти покерную терминологию, он вспомнил и о том, что она уже несколько раз употребляла это слово. – Если я верно понимаю, так называются в холдеме три общие карты. И ты делаешь заявку, исходя из того, что они образуют хорошую «руку» с теми картами, которые тебе сдали втемную. Но случается пасовать, даже имея короля с тузом, если прикуп другой масти, потому что кто-нибудь обязательно доберет из прикупа полный флеш.

– В настоящей жизни спасовать нельзя, – угрюмо сказала она. – Это все равно как все время играть большой блайнд и делать ставку, хочешь ты того или нет.

Кокрен вспомнил, как Дженис только что сказала ему, что «жутко» не иметь возможности в трудной ситуации передоверить действие кому-нибудь другому, и негромко рассмеялся, примерно поняв, что она имела в виду.

– Вы, девчонки, прямо… отряд, посменная команда за покерным столом жизни, скажешь, нет? Если в прикупе нет ничего подходящего для закрытых карт Коди, то у Дженис, или Тиффани, или у кого-то еще окажутся две другие карты, с которыми сложится флеш, или «полная лодка», или что-нибудь другое, столь же красивое. И тогда игру берет на себя девушка с хорошим раскладом.

– Но все равно порой приходится отчаянно блефовать. И к тому же пока еще никто не сдавал такого прикупа, чтобы хоть одна из нас могла сыграть.

Кокрен запрокинул банку донышком вверх, допил последние капли и сонно подумал, стоит ли наклоняться и доставать еще одну. И о замечании Дженис насчет того, что ему будет тяжело оказаться в доме, где жили они с женой.

– Но, наверно, все же удобно, – сказал он. – Кто-то орет на меня? Голова разболелась? Отделяюсь и возвращаюсь назад, когда проблема решится.

Бутылка водки, початая Пламтри, лежала на сиденье между ними, и он импульсивно схватил ее и открутил крышечку.

– Мне…Мне пришлось идти опознавать тело беременной жены, раздавленной машинами, – сказал он, внезапно повысив голос, – в морге. Она была беременна! Мы накупили всякой всячины для будущего младенца – колыбельку, черт возьми, обои наклеили с плюшевыми мишками. А еще мы с Ниной купили смежные участки на местном кладбище, выбрали место, которое нам понравилось, и заплатили за него – но мне пришлось кремировать ее и отвезти прах во Францию, так что меня зароют там одного. – Он набрал полный рот теплой едкой жидкости, проглотил и с силой выдохнул через нос. – У меня не было никакой возможности уклониться от чего бы то ни было. Мне приходилось расплачиваться за все, что я получал, порой отдавая все, что было. Как и большинству людей, мне приходилось получать раны и продолжать игру как ни в чем не бывало, одной рукой двигая фишки, а другой придерживая выпадающие кишки. – Водочные испарения обжигали ноздри, и у него заслезились глаза. – Карты, которые мне сдали втемную, это два погибших человека, а в открытом прикупе я вижу только трех безжалостных леди из греческих мифов, которые отмеряют нашу жизнь и отрезают на хер ее нитку.

– Клото, Лахесис и Атропос, – ровным тоном подсказала Пламтри, не отрывая взгляда от дороги. – Давай сыграем в игру: я буду называть бумажное изделие, а ты угадывай, что это такое.

Сердце Кокрена отчаянно колотилось, во рту, несмотря на только что выпитую водку, было сухо и горячо, но кричать он перестал.

– Что? – надтреснутым голосом спросил он. – Глупость какая-то.

– Почему бы тебе не вздремнуть? Протрезвеешь немного, а я настроюсь на то, что, когда рассветет, меня прогонят. – Она взглянула на него и улыбнулась: – Малыш, у тебя выдался утомительный день.

– Может быть, может быть… – Его гнев улетучился так же стремительно, как вспыхнул, оставив его опустошенным.

Он медленно закрутил крышку бутылки.

– Хочешь еще?

– Нет, пока хватит. Оставь тут, на сиденье, если вдруг захочется.

Кокрен вытянул ноги, прислонился головой к прохладному запотевшему оконному стеклу и закрыл глаза.

– Ты ведь сейчас проделала эту свою штуку, да? – устало спросил он. – Разозлилась на мои слова и перебросила свой гнев ко мне. Я… извини, если задел твои чувства. – «Хотя, насколько я помню, – добавил он мысленно, – я говорил чистую правду».

– Спи уже. Можешь говорить все, что заблагорассудится, и да, если я и впрямь взбешусь, то просто перекину свою злость тебе. Как говорится, «тот, кто обзывается, сам так называется». Что меня всерьез волнует, так это присмотр за Номером первым. – Она мягко рассмеялась. – Я как раз пытаюсь вычислить, кто это такой.

Перед тем как уснуть, или вырубиться, Кокрен успел подумать, что ее бурное возмущение его коротким свиданием с Тиффани могло быть и наигранным.

– Сумасшедшая, как мартовская зайчиха, – сказал Кути, когда Мавранос высказал все, что думал о Дженис Корделии Пламтри. Они сидели на переднем сиденье грузовичка Мавраноса, который, твердо придерживаясь скорости семьдесят миль в час, катился на север по 101-му шоссе, только что миновав Окснард, и теперь слева от него тянулась полоса пляжа, отороченная белой лентой прибоя. Правую полосу Мавранос видел плохо, так как обзор ему частично загораживала приклеенная на «торпеду» каменная статуэтка, похожая на Будду, но он уже приноровился.

– Да, это, пожалуй, довольно точное определение, – сказала с заднего сиденья Анжелика Салливан. Она снаряжала магазины для «кольта» 45-го калибра – вставляла патрон «Эльдорадо старфайер» с разрывной пулей в рамку, надавливала указательным пальцем левой руки сверху, отжимая пружину, и правой рукой вкладывала в горловину следующий патрон.

Мавранос видел ее в зеркале заднего вида. «Она уже снарядила, наверно, с дюжину этих запрещенных двенадцатизарядных магазинов, – думал он. – Если учесть еще и ее карабин „Марлин“, весьма удачно подходящий для этих же обойм, то получается более чем приличный запас».

Она подняла голову, и он увидел в зеркале, как в ее глазах отразился свет уличного фонаря.

– Думаешь, хватила через край?

Мавранос пожал плечами:

– Лучше пусть останется лишнее, чем не хватит.

Пит Салливан взял три снаряженных магазина и сунул в карман рюкзачка, стоявшего рядом с ним.

– Каждая пуля смочена настоем omiero на ржавчине, – сказал он. – Эта задача все же оказалась под силу моим миролюбивым рукам, то бишь рукам Гудини, так что пуля сможет остановить не только человека, но и призрака.

– Полезно, – отозвался Мавранос, всматриваясь в поток автомобилей и гадая, каким образом и куда поехали Пламтри и Кокрен. – Что касается этой Пламтри, то для нее понадобятся обе «опции». Я помню, Анжелика, ты говорила, что ее убийца-папаша на самом деле не призрак, но зуб даю, что в этой белокурой головке найдутся и призраки. – Он взглянул на приборную панель. – Нам придется заправиться и, пожалуй, заодно поменять аккумулятор.

– Надо было взять одну из машин «Солвилля», – сказал Пит Салливан, наверно, в шестой раз с тех пор, как они похоронили Паука Джо на автостоянке за домом.

– Нам нужна именно эта машина, – ответил Кути.

– Но почему? – спросил Пит.

– Это… – Кути вздохнул, и Мавранос краем глаза заметил на его лице короткую неуверенную улыбку. – Дело в том, что, когда я в позапрошлое воскресенье чувствовал, как она ехала с юга к нам, я воспринимал ее как сосуд, чашу. А когда Арки выезжал на ней в город, она всегда привозила ровно столько еды, сколько нам требовалось – все полторы недели, когда мы разгружали машину, оказывалось, что там вдоволь тортилий, и бананов, и рыбы, и говяжьего фарша, и сыра, и пива, и всего прочего для всех собравшихся, хотя мы никогда не знали заранее, сколько народу будет.

– И она становится красной на Святой неделе или если случаются близкие по значению события… – сказал Мавранос и добавил, чуть помолчав: – И еще, она приманивает к себе массу призраков, которые засасываются через воздухозаборник и сгорают в карбюраторе, так что из-за их остаточных зарядов нарушается электропитание.

– И она издавна служит королю, – тихо закончил Кути, как будто это решало все.

«Сейчас, – подумал Мавранос, глянув через зеркальце над лобовым стеклом на брезент в задней части салона, – она служит для перевозки короля».

Мавранос вспомнил другой случай, когда Скотт Крейн лежал, вытянувшись во весь рост, в этой машине, которую он вел. Это было почти год назад, 19 января минувшего года.

Тогда поздно утром они отправились по 405-му шоссе в Нортридж, и Скотт для этой неприятной поездки оделся в тренировочные брюки, не подпоясанные даже шнурком, но все равно ноги у него то и дело сводило судорогой, и колени подгибались, как будто он затянулся перекрученным лентой Мебиуса ремнем в районе солнечного сплетения, и чувствовал он себя донельзя плохо (его рвало кровью, в глазах двоилось, мерещились голоса), как будто он в Великий пост съел бифштекс с кровью, пожаренный в железной сковороде.

В таком состоянии он пребывал два дня – с 4.31 утра семнадцатого января, когда нортриджское землетрясение встряхнуло Лос-Анджелес с силой в 6,4 балла по шкале Рихтера, или 6,7 по более современной магнитудной шкале. Оказалось, что это «сдвиг породы, не выходящий на поверхность», – явление, совсем недавно получившее собственное название, при котором землю подбрасывает вверх по линии не обнаруженного прежде глубинного сброса.

Мавранос даже заметил несколько седых прядок в медной чаще бороды Скотта.

Скотт был настолько слаб, что Мавранос не слышал его голоса с переднего сиденья тарахтящей машины, а переговорное устройство, которое они захватили именно на этот случай, глушилось статическими помехами от тысяч и тысяч призраков, впавших в идиотскую панику из-за землетрясения, так что они остановились у гамбургерной Карла-Младшего и собрали примитивнейший «телефон» из нитки и бумажных стаканчиков.

Мавранос специально замаскировал машину для этой поездки: налил морской воды в бачок омывателя стекла, привязал на радиоантенну неведомо чей локон, подобранный на полу в парикмахерской, в дополнение к обычному комплекту ультразвуковых свистков для отпугивания оленей, наклеенных в несовместимом порядке на крышу и капот, и был уверен, что их невозможно отследить, пока они находятся в движущемся автомобиле, но его встревожило решительное намерение Скотта выйти из грузовика и прогуляться среди разрушенных и поврежденных зданий.

– Пого, мне очень не нравится дата, – сказал наконец Мавранос, повернув голову, чтобы говорить в бумажный стаканчик, держа нить натянутой. – Можно подумать, что это какое-то предупреждение… – Мавранос по давней привычке иногда называл Скотта именем забавного опоссума из давних комиксов Уолта Келли.

– Сегодня девятнадцатое, – донесся из стаканчика дребезжащий голос Скотта.

– Да кто ж спорит-то, – нетерпеливо отозвался Мавранос, – но землетрясение случилось семнадцатого. День Святого Сульпиция, и все такое.

Скотт ответил не сразу, и Мавранос даже через неподвижную нитку почувствовал раздражение больного короля, но остался при своем убеждении, что дата важна.

Вьетнамка, жившая в поместье Крейна в Лейкадии, получила задание проследить цепь событий, имеющих отношение к тайной истории королей-рыбаков и их соперников, и выявила своеобразный реакционный культ короля плодородия, возникший в Париже в 1885 году, через четыре года после того, как специальный конгресс в Бордо с неохотой, но официально рекомендовал прививать лозы всех французских сортов на корни американского винограда, не подверженного зловредной филлоксере, которая, похоже, поразила все виноградники Европы. Противники нововведения сконцентрировались вокруг семинарии и собора Святого Сульпиция в парижском районе Сен-Жермен; среди них были писатели Морис Метерлинк и Стефан Малларме, композитор Клод Дебюсси, позднее к ним присоединился писатель и кинорежиссер Жан Кокто, но, судя по всему, инициатором движения явился сельский священник из прихода в Лангедокской долине южнее Каркассона. Этот священник, Беранже Соньер, в 1885 году обнаружил какие-то документы в кладке фундамента своей церкви, построенной на месте древней вестготской винодельни, где еще ранее находился римский храм мистерий; после этого открытия к Соньеру хлынули большие деньги от французского правительства и от эрцгерцога из дома Габсбургов, но 17 января 1917 года Соньера хватил удар, и он умер через пять дней, причем посещавший его священник не счел возможным совершить над умирающим таинство исповеди и причастить его Святых даров. Семнадцатое января – день Святого Сульпиция.

Вьетнамка по имени Бернардетт Дин, бывшая некогда водителем такси и ночным менеджером казино, обратила внимание именно на этот культ, так как у нее сложилось впечатление, что он, разделившись на несколько ветвей, просуществовал по меньшей мере значительную часть двадцатого века. В Национальной библиотеке в Париже она отыскала целый ряд странноватых изданий, вышедших с конца 1950-х до середины 1970-х, – отдельные брошюры и номера редкого журнала «Circuit», и отпечатанный частным образом буклет «Le Serpent Rouge», выпущенный 17 января 1967 года, все три автора которого, не прошло и двух месяцев, были обнаружены в разных местах повешенными. Во всех этих публикациях упоминался собор Святого Сульпиция и содержались загадочные сведения о передающейся из поколения в поколение, чуть ли не генеалогического характера, науке виноградарства и виноделия. Часть исследователей определенно были уверены в том, что в «Le Serpent Rouge» рассматривается уходящая в глубь веков генеалогическая линия, но Дин предположила, что речь идет о тайно культивируемом сорте красного вина, который хитрыми способами сохранялся в тайне на протяжении столетий.

Одна из ветвей культа сохранилась в деревне Керак, в Нижнем Медоке, а другая присвоила себе название «L’Ordre du Levrier Blanc»[49], относившееся в пятнадцатом веке к дионисийскому культу, и, похоже, находилась на западе США. Во всех ветвях – и фактически во многих и разных других культурах, от эстонцев Прибалтики, приносивших в этот день в жертву овец и быков, до египетских коптов, поминающих в этот день провидца Святого Антония, преодолевшего множество насылаемых соблазнов, – семнадцатое января такой день, которому радуются, но которого одновременно и страшатся.

– По крайней мере, – сказал наконец Скотт, голос которого шелестел в бумажном стаканчике, соединенном ниткой с местом за задним сиденьем, где он лежал в тот день, – если со мной случится удар, мне не составит труда вспомнить грехи, о которых нужно будет рассказать священнику.

– Тут я смогу тебе помочь, – отозвался Мавранос, и тягостный момент миновал, но они ехали все туда же, на север, к изувеченному городу.

Когда они добрались до северо-запада Лос-Анджелеса, машины на 405-м шоссе сбавили ход и остановились перед перекрестком с Вентура-фривей, и Мавраносу пришлось съехать с автострады на залитые солнцем людные городские улицы; витрины многих магазинов уже были забиты фанерой, перед несколькими многоквартирными домами соорудили эфемерные ограды из железной сетки, и в конце концов, на одном из проездов, отходящих от бульвара Роско в районе Реседа, он, переключив передачу на нейтральную, попросту позволил машине накатом выехать на стояночную полосу у тротуара, нажал на тормоз и лишь потом, после некоторого раздумья, выключил зажигание.

Едва мотор стих, стало слышно, как Крейн ворочается, пытаясь сесть и тоже выглянуть наружу; его внимание переключилось на то, что их окружало.

Вдоль противоположного тротуара плотно, бампер к бамперу, сверкая на ярком зимнем солнце хромированными частями, выстроились пустые автомобили; у каждого крыша была продавлена, лобовые стекла побелели от множества трещин, боковых окон частенько просто не было. Позади растянувшихся на целый квартал глыб «Бронко», «Джета» и «Эльдорадо», за пустырем, уже бурым от пожухлой травы, стоял покосившийся большой жилой дом, из-под обвалившихся навесов которого как раз и вытащили все эти машины, – его наружные стены обрушились, открыв содержимое комнат и двери, и, опустив стекло водительской двери, Мавранос сразу почувствовал, что ветер несет слабый клубничный запах помойки.

Мавранос вышел из машины, распахнул заднюю дверь, чтобы помочь выбраться Скотту, и с тревогой заметил, что у того на рубашке проступило свежее кровавое пятно от незаживающей раны в боку. Хоть он и опасался, что их может задержать полиция, приняв за мародеров, Скотт настоял на том, чтобы пройтись по пустой улице и осмотреть разрушения.

Они забрались внутрь и пролезли по осыпавшейся квартире, пробираясь через обрушившихся на диваны и кровати обломки гипсокартонных листов, потолочных балок и алюминиевых оконных рам, ступая по неровным пружинящим полам и глядя на полоски, обозначавшие количество убитых, которые нанесли из аэрозольных баллончиков краски работавшие здесь спасатели.

Когда же они выбрались обратно на открытое место, Скотт уселся на корпус свалившегося кондиционера. Из какого-то открытого окна гулко разносился по улице резкий крикливый рэп.

– Мои земли в упадке, – сказал Крейн. – Они разорены.

– Подрыты снизу, – бесстрастно добавил Мавранос. Он был согласен с Дин, которая считала возрождение филлоксеровой заразы на севере калифорнийского винодельческого региона дурным знаком для царствования Скотта, известием о неудовлетворенности «с шестифутовой глубины».

Скотт, прищурившись, рассматривал противоположную сторону улицы.

– Сижу здесь на разбитом кондиционере, оплакиваю короля, которого уничтожил мой папаша, и эта музыка размазывает меня по мостовой. – Он прикоснулся обнаженным запястьем к разодранному металлу ящика. – Так чего же я не делаю? Всего пять недель тому назад в Лас-Вегасе было снесено старое здание «Фламинго» – замка, где царствовал отец, пока я не убил его. Разве это не было победой? Лас-Вегас теперь превращается в место для семейных людей, для детей. У нас с Дианой четверо детей, а в Лейкадии мы собираем по три урожая в год.

– Почему ты никогда не подрезаешь виноградные лозы зимой?

– Они в этом ненуждаются. – Он посмотрел на Мавраноса и уныло улыбнулся сквозь всклокоченную бороду. – Да, знаешь ли, ненуждаются. Хотя причина не в этом… Я подрезал их в первую зиму после Лас-Вегаса, но потом… потом видел сны об этом. В тех снах лозы истекали кровью на местах срезов, и еще мне снился Оззи, обратившийся в прах от прикосновения Смерти, развеянный по пустыне.

Мавранос лишь кивал и думал о том, что зря не захватил из машины хоть одну банку пива. Скотт и Диана не состояли в родстве, но их обоих неофициально усыновил один и тот же человек, игрок в покер из старой еще гвардии по имени Оливер Крейн, но в мире покера его знали как Оззи Смита. Он пропал в пустыне близ Лас-Вегаса в ту тревожную Святую неделю 1990 года, и Скотт частенько напоминал, что старик погиб, спасая его, Скотта, от губительного воздействия Диониса и Смерти, воплотившихся в физическом образе Сьюзен, его умершей жены.

– Пого, а что, если тебе положено видеться со Смертью в твоих снах? – сказал Мавранос. – Это ведь один из Старших арканов Таро, и мне, знаешь ли, сдается, что ты в них попросту пляшешь вместе со всей толпой.

– Я очеловечиваю их, – сказал Скотт. – Идеальный король-рыбак не обошелся бы просто раной в боку, у него не хватало бы левой руки, или ноги, или глаза, как у того ориши, которого santeria называют Осейном: его вторая половина – это сама земля. Я вбираю архетипы в себя, и они перестают быть просто неуправляемыми внешними воздействиями, такими как дождь или огонь, и становятся, пусть и в малой мере, союзниками – семьей, кровными родственниками.

– Бедняжка Смерть у тебя получается чем-то вроде злой колдуньи из «Спящей красавицы», – заметил Мавранос. – Озверела от злости, потому что только ее не позвали на крестины.

– Арки, ты ведь небыл там… Смерть не… Она не воплощает в себе черты, проявляющиеся в людях, как во всех остальных арканах, поэтому с ней просто не может быть связей. Не на чем им возникнуть. У нее нет лица – и я не могу просто произвольно назначить ей лицо, скажем, бедной Сьюзен, потому что это была только ближайшая смерть, связанная лично со мной и отразившаяся на мне; кто-нибудь другой видел бы какое-то иное лицо из своего прошлого. – Он слабо кашлянул и покачал головой. – Во дворце архетипов Таро Смерть – просто черная дыра в полу.

Мавранос набрал полную грудь воздуха – и подумал о том, удастся ли заставить себя сказать то, что, как он думал, следует сказать обязательно, потому что Скотт Крейн был его ближайшим другом, а Мавранос был крестным первого ребенка Скотта и Дианы… Смог и сказал:

– Сдается мне, что есть у тебя… одно лицо, которое ты мог бы присобачить Смерти.

Крейн неподвижно сидел на кондиционере, смотрел на жухлую траву, молчал, и Мавранос подумал, услышал ли он вообще эти слова. Но потом Крейн пошевелился и снова кашлянул.

– Ты имеешь в виду того толстяка из пустыни, – мягко, утвердительным тоном, сказал он. – Телохранитель моего отца, его бесстрастный наемный убийца. И я убил его совершенно хладнокровно – первый раз выстрелил для самозащиты, чтобы спасти не только себя, но и тебя, но он все еще оставался жив. Следующие пять выстрелов, когда он уже лежал в промоине у дороги, я сделал для гарантии, что он не оклемается в больнице и не вернется к прежнему.

Мавранос кивнул, хотя Крейн смотрел в другую сторону и не видел его движения. Толстяк в свое время стал локализованным воплощением одного из старейших, возможно, дочеловеческих архетипов, холодной фигурой почти ньютоновского воздаяния, которая спонтанно возникала в песенных легендах, распространенных среди обитателей пустыни, встречающихся в пустыне же, в песнях кантри, в фольклоре сумасшедших домов, и даже появилась в виде повторяющегося тучного силуэта в некоторых итерационных математических уравнениях на плоскости комплексных чисел. Мать Дианы была воплощением богини Луны, и толстяк убил ее возле «Сэндс-отеля» в Лас-Вегасе – «выстрелил луне в лицо» – в 1960 году, почти сразу после того, как Диана появилась на свет. Мавранос не пожалел, когда Крейн убил толстяка, но это убийство, несомненно, стало для Крейна рекомендательным письмом, документом о его связи с царством смерти.

– Нет, – сказал Крейн после очередной паузы, – этого не следует делать. В этом нет необходимости.

Мавранос подумал, что можно бы напомнить о филлоксере, о том, что у многих видов тропических рыб внезапно перестали рождаться на свет разнополые особи, о быстром снижении фертильности спермы у современных мужчин, даже о постепенном, но неуклонном провале бульвара Голливуд в катакомбы, которые выкопали когда-то для запланированного метро, но тут по увядшей траве туда, где сидел на разбитом кондиционере бородатый король, явились не очень опрятного вида мужчина и женщина средних лет и двое ребятишек с растерянными глазами и нерешительно спросили Скотта, наладится ли еще жизнь. Они сказали, что сейчас обитают в машине, устроив на окнах занавески, и гадают, не придется ли им обосноваться в этом жилище навсегда, даже после того, как дома восстановят.

Скотт устало сказал им, что сделает все, что в его силах, а они не выказали ни малейшего удивления, а лишь сдержанное сочувствие, когда Скотт с силой стукнул запястьем по зазубренному разодранному металлу и протянул руку, чтобы кровь из свежего пореза стекала на сухую землю.

Мавранос испуганно выругался и поспешил к стоявшему невдалеке автомобилю за аптечкой. И уныло отметил про себя, забинтовав Скотту разодранную руку и доведя его до автомобиля, что там, куда упала кровь короля, не появилось ни единого цветочка.

– Нарди Дин называет это законом императивного сходства, – сказал Мавранос Анжелике и Питу.

С океана наползал туман, и Мавранос знал, что ночью он будет только сгущаться, а когда в Гавиоте шоссе повернет в горы, станет совсем непроглядным. «Возможно, нужно будет на некоторое время передать руль Питу».

– Где-то там существуют вечные мощные формы, – продолжал Мавранос, – единственные в своем роде абрисы, и если перенять излишнее количество черт какой-нибудь из этих форм, если слишком близко подойти к ней, не важно, сознательно или нет, окажется, что весь этот треклятый наряд уже на тебе, что ты уже не ты, а то явление. Оно наступает на тебя.

– Как критическая масса, – вяло пробормотал Кути, покачиваясь на пассажирском сиденье.

– Ну, hijomío, – резко сказала Анжелика подростку, продолжая набивать патронами магазины, – тебе-то сходство с этой массой не грозит.

Глава 13

Засохли все лавровые деревья,

И метеоры спугивают звезды,

И бледнолицый месяц весь в крови.

Предсказывают мрачные пророки

Нам бедствия. Печальны богачи,

Бродяги же и прыгают и пляшут:

Те – в страхе потерять все, чем владеют,

А эти – радуясь наживе легкой

Благодаря раздору и войне.

Все эти знаменья нам предвещают

Смерть и паденье королей.

Уильям Шекспир, «Ричард II»[50]

Бернадетт Дин, которую немногочисленные близкие друзья называли просто Нарди, устроилась, скрючившись, на ветке засохшего персикового дерева и наблюдала за каменной лестницей, уходившей между рядами мертвых виноградных лоз к пляжу и розовато-серому океану. Привычка забираться на дерево, когда она была испугана или сильно растеряна, появилась у нее пять лет назад, а из последних одиннадцати дней она провела на ветках засохших деревьев, когда повозиться с малышами вызывалась Венди, – то этого дерева, то рожкового, то яблони, то авокадо, находящихся в разных концах Лейкадийского поместья короля-рыбака, – в общей сложности не менее полного дня.

Двадцать лет назад, когда дождливым утром 29 апреля 1975 года Нарди попала на авиабазу Кларк в Маниле, и персонал базы, и оказавшиеся там путешественники при виде ее и остальных пассажиров, выгрузившихся из самолета, единодушно всплескивали руками и восклицали: «Ах, ах, слава богу, теперь вам ничего не грозит!» Она узнала, что в пять утра, всего через четыре часа после вылета их самолета, сайгонский аэропорт подвергся тяжелому обстрелу. Но ракеты начали падать на Сайгон еще за два месяца до того, как отец-американец добыл ей билет, а до тех пор целых десять лет жизни, как она припоминала теперь, постоянно сопровождались отдаленным гулом самолетов и разрывами бомб. Ее багаж был отправлен заранее, но она его так больше и не увидела – когда она наконец-то прибыла в Кэмп-Пендлтон в Южной Калифорнии, у нее имелась только та одежда, что была на ней, и тонкие, как целлофан, листочки сусального золота, которые отец сумел рассовать ей по карманам.

В Калифорнии все было непривычно до дикости, даже невзирая на помощь иммигрантки из Вьетнама, попавшей сюда раньше. «Здесь бедные каждый день едят говядину, – говорила та, – а все богатые – вегетарианцы». И когда ее новый сводный брат-американец, с которым она впервые познакомилась, отвез ее в современный торговый центр в Коста-Мезе, ее больше всего поразили пенни, никели и даже четвертаки, разбросанные в бассейне вокруг внутреннего фонтана; она никак не могла отделаться от двух мыслей: что люди бросают туда монеты и что другие не лезут туда, чтобы вытащить эти деньги.

Нарди было уже тридцать – но с первого числа этого месяца, когда мертвое тело Скотта обнаружили на лужайке, пологим склоном уходившей от дома к берегу, ей снова стали сниться те дни. Только фонтаны в этих снах были сухими и совершенно пустыми, а ракеты срывались с ночного неба еще до того, как авиалайнер, в котором она находилась, успевал оторваться от полосы.

Нарди в последний раз увидела Скотта Крейна живым, когда он босиком спускался рысью по этим самым каменным ступеням, чтобы спасти своего четырехлетнего сына Бенджамина. Десять минут назад кто-то позвонил Скотту с серьезными угрозами, и когда он вскочил с постели и собрал в атриуме всех, кто жил здесь в имении – Арки и Венди, и их двух дочерей-подростков, и двоих сыновей Дианы от ее первого брака, и саму Нарди, и Диану и четырех малышей, родившихся у нее и Скотта, – не хватило Бенджамина, а трехлетняя дочка сказала, что на подоконник в спальне Бенджамина прилетела черная ворона и передала мальчику, что на лугу его ждет волшебница, которой срочно нужно его увидеть.

«Со мной только что говорила по телефону женщина, – говорил Скотт собравшимся в кухне Нарди, Арки и Диане, разуваясь и снимая резинку с собранных в хвост все еще темно-каштановых волос, рассыпавшихся по плечам, – по ее словам, она говорила с призраком моей первой жены Сьюзен, в облике которой пять лет назад, в пустыне близ Лас-Вегаса, воплотилась смерть; ей также известно, что во время большой игры на озере Мид меня называли Летающей монахиней, и она сказала, что хочет заполучить „Фламинго“, а это, несомненно, означает, что она входила в число „валетов“, претендентов, участвовавших в игре пять лет назад, когда отель „Фламинго“ еще оставался замком и крепостью короля. Я сказал ей, что гостиницу снесли, но подозреваю, что у нее есть обломок того здания и что он должен быть могущественным талисманом… У нее должно быть еще много чего (всякие маски, экраны и даже, может быть, один-другой подчиненный призрак), иначе она не смогла бы миновать нашу оборону, не проявившись как явный нарушитель. А теперь придется признать, что она смогла заманить к себе Бенджамина. Я пойду к ней один, потому что иначе она скорее всего его убьет».

Арки Мавранос попытался настаивать, что, дескать, идти спасать малыша должен он: «Арки, я же крестный Бенджамина, – сказал он с нажимом, – и я не ранен».

Скотт Крейн не пустил Арки, а потом наотрез отказался и от его предложения «хотя бы спину прикрыть с оружием».

И Скотт вприпрыжку захромал по ступенькам в сторону наклонной лужайки за домом, а через несколько минут прибежал Бенджамин и принялся сквозь слезы рассказывать, как тетенька повалила его и приставила копье к его горлу, а потом превратилась в дядьку. «Папа стал разговаривать с этим дядькой, – рассказывал мальчик. – Это очень плохой дядька».

В этот момент посуда в буфетах задребезжала, и люстра закачалась на цепях.

Тут Арки Мавранос и Диана опрометью выбежали из дома и помчались, спотыкаясь, по дергающимся ступенькам вниз, куда только что ушел Скотт… и оказались на лужайке, когда землетрясение уже закончилось и лишь клубы пыли, поднимавшиеся от обрыва как дым, говорили о том, что оно случилось, и там они нашли простертое на траве тело Скотта с пробитым гарпуном горлом.

Они то на руках, то волоком протащили тело через лужайку до лестницы, а там к ним на помощь пришла Нарди, и, по всей вероятности, кровь обильно лилась из разрезанного горла Скотта, как святая вода с кропила католического священника…

…И всюду, где капли крови падали в траву, стремительно, вспучивая землю и разбрасывая по сторонам комья глины, взвивались цветы и виноградные лозы, как будто случился невиданный прежде растительный афтершок, в результате которого Арки и Диане пришлось пробираться вдоль густеющих на глазах зарослей пышного винограда, плюща и граната. Часом позже Нарди увидела кучку полицейских в форме, конвоировавших по краю покрытой свежей травой лужайки молодую белокурую женщину, но они удалились, даже не позвонив в звонок у ворот.

Мавранос положил тело Крейна в корму (трагически, преждевременно!) сделавшегося красным грузовика, намереваясь ехать с Дианой на север, чтобы отыскать там другого человека с незаживающей раной в боку, человека, которого они опознают и благословят как следующего короля-рыбака.

Нарди вручила Мавраносу маленькую, размером с бейсбольный мячик, статуэтку Тан Тая, вьетнамского бога благополучия, чтобы он пристроил ее на «торпеду», и лишь когда машина, тарахтя мотором и поскрипывая, покатила по Нептун-авеню, она вспомнила, что сводный брат подарил ей точно такую же; это случилось в те благословенные времена, когда они жили нормальной семьей, до того, как он вознамерился завладеть троном короля-рыбака и решил сломить ее дух. Арки Мавраносу пришлось убить его на плотине Гувера в ту кошмарную Святую неделю 1990 года; теперь Нарди надеялась, что ее дар не оказался невольным выражением какой-то давней неосознанной обиды. Она никогда… не ставила смерть своего единственного кровного родственника в вину несчастному верному Арки.

Все магические новые растения засохли и полегли в течение следующей недели, как и прочая растительность во всем просторном поместье, и теперь по земле носило сухую листву, а вместе с ней, если присмотреться, можно было разглядеть почти невесомые трупики пчел и безжизненные ниточки высохших дождевых червей, которые тем утром миллионами выбрались на поверхность земли и не вернулись обратно; Нарди оставалось лишь надеяться, что новый добрый король каким-то образом сумеет воцариться до праздника Тет в конце месяца.

Крейн держал около дома розарий, и, когда на прошлой неделе все красные лепестки облетели на кирпичную дорожку, Нарди вспомнила конфетти из петард, которыми неизменно были густо усыпаны тротуары Сайгона на Тет Нгуен Дан – праздник первого дня вьетнамского Нового года. Она поместила фотографию Скотта Крейна на свой алтарь Тет и теперь шепотом молилась Богу Кухни, смиренно просила его о ниспослании хоть какого-то процветания и здоровья ее друзьям в этот ужасный новый год.

В просвете между бурыми виноградными лозами она видела лишь треугольный фрагмент серого моря вдалеке, но сейчас до нее донесся звук тяжелых шаркающих шагов по бетонной лестнице, ведущей по крутому склону от пляжа к наклонной лужайке… Нарди уставилась на верхнюю площадку, выложенную каменной плиткой, но посетителями, вероятно, были всего лишь танцоры, одна из групп молодых людей, обмазывающих себя белой глиной, которые толпами собирались на берегу и торжественно прыгали через скакалку с болтающимися на веревке прядями сухих водорослей по увядшей траве газона возле подножья лестницы, хотя обычно молчаливые белые фигуры устраивали эти бдения под негромкий барабанный бой в конце дня, когда красное солнце скрывалось за далеким западным горизонтом.

Сзади до нее то и дело доносились звуки моторов автомобилей, на которых безумная местная молодежь носилась по улицам, и сейчас она услышала, как завизжали тормоза по меньшей мере одной машины и раздалась – поп-поп-поп – автоматная очередь. Последние полторы недели она ощущала в этой какофонии своего рода бдительную защиту, имеющую, впрочем, оттенок нетерпения. Нарди рассеянно пощупала угловатый предмет в кармане свитера – автоматический пистолетик «Беретта» 25-го калибра, весивший всего десять унций.

С моря веял холодный бриз, заставлявший шелестеть сухие листья на ветвях персикового дерева, и Нарди уловила знакомые звуки дикой музыки, доносившиеся с пляжа. Арки несколько раз звонил в поместье «Лейкадия» из телефонов-автоматов и однажды сухо рассмеялся, когда она описала ему эту музыку, и сказал, что непрерывно повторяющаяся песня называется «Свечи на ветру» и поет ее некая Мелани. Видимо, посторонние люди, оказывавшиеся возле места пребывания убитого короля, непроизвольно заводили ту же песню, что и другие, собиравшиеся возле разрушенного королевского замка. Нарди поневоле задумалась, намазаны ли те, кто находился сейчас поблизости от убитого короля, белой глиной, как эти плясуны.

Определенно, на лужайке находился не один человек – Нарди слышала возбужденные голоса.

Плясуны в белой глине никогда не нарушали молчания.

Нарди стремительно соскользнула с дерева и почти бесшумно – лишь раз под ее теннисными туфлями что-то хрустнуло в сухой траве – подкралась к верхней площадке и заглянула вниз.

На наклонной лужайке, перед новыми, но уже сухими зарослями винограда, на фоне бескрайнего серого моря вырисовывались четыре фигуры. Три из них стояли вплотную, обнимая друг друга, хотя издалека казалось, что соединяют их не дружеские объятия, а скорее наручники; рядом с ними, чуть поодаль, стоял четвертый – явно очень пожилой – человек, у которого была лишь одна рука.

Средняя фигура из трех, с аккуратно причесанными седыми волосами, потянулась к засохшему гранатовому деревцу, и когда ее темноволосые спутники дружно повернули в сторону Нарди головы и совершенно одинаковым и одновременным неуклюжим движением схватились за свои штаны на ходу, Нарди поежилась и оскалила зубы, осознав, что реальным человеком из троих был только средний, а двое по бокам от него представляли собой что-то вроде переносных манекенов.

Однорукий, как будто проследив за взглядами двух кукольных голов, посмотрел вверх, на Нарди.

– Док, выше головы, все три, – сказал старик, повысив голос, так что Нарди отчетливо слышала его. – Эта доморощенная Персефона не желает, чтобы вы забавлялись с ее стручками.

Нарди с запозданием обнаружила, что уже вынула из кармана свой пистолетик, и теперь подняла его и направила вниз, в сторону двоих живых и двух кукол, но не просунула палец в спусковую скобу.

Однорукий вскинул обрубок руки, как будто хотел прикрыть лицо растопыренными пальцами отсутствующей ладони, а трио переместилось так, что один из темноволосых манекенов загораживал от нее седого, стоявшего посередине; тот протянул заметно дрожавшую руку и сорвал с мертвого деревца засохший гранат.

А потом все четыре фигуры повернулись и, громко хрустя опавшими листьями, заторопились к лестнице, ведущей на пляж; манекены синхронно размахивали руками. «Точь-в-точь как певцы из „Глэдис Найт и Пипс“», – легкомысленно подумала Нарди.

Она втянула холодный ночной воздух, от которого сразу заныли зубы. «Стрелять в них? – думала она. – Из-за украденного скукоженного граната? Мертвого?» К тому же на таком расстоянии, с ее куцым пистолетом, она скорее всего не попадет в голову, а попросту всадит пулю в траву. Она хорошо помнила слова Арки о ее оружии: «25-й калибр хорош в рукопашной драке, когда нормальную пушку не достанешь».

Четыре фигуры топотали вниз по лестнице; манекены вскинули руки и размахивали ими над искусственными головами.

Вскоре они скрылись из виду, Нарди выпрямилась и ехидно улыбнулась собственным мыслям, поймав себя на том, что стоит сгорбившись и то и дело нервно посматривает на небо и по сторонам в поисках укрытия. «Ракеты упали полторы недели назад, – сказала она себе, – и ты живешь в сухом фонтане, где нет ни единой монетки».

Она сунула в карман свой пистолетик и побрела в горку, к дому. Следовало рассказать о пришельцах Арки, когда он позвонит, а он, несомненно, вскоре позвонит, где бы ни был.

Она искренне надеялась, что Арки цел и невредим.

«Да пребудет с тобой Тан Тай», – вяло подумала она.

Когда несколько минут назад доктор Арментроут и Лонг-Джон Бич направлялись по пляжу к усадьбе Крейна, дюжина белых плясунов, походивших на ожившие глиняные статуи, торжественно шагали по песку, выстроившись в круг, в ста ярдах к югу от лестницы, а теперь прыгали, хлопая в ладоши, в обратном направлении. Рассветный ветер был холодным, но Арментроут, сойдя с последней ступеньки на песок, почувствовал, как под рубашкой по ребрам скатилась капля пота.

– Идем не останавливаясь, – прошептал Арментроут Лонг-Джону Бичу и неловко, из-за двух манекенов на плечах, двинулся, увязая в песке, в северном направлении, – к лестнице, которая выходит к стоянке на Нептун-авеню, и не оглядывайся на этих… этих белых людей.

Однорукий тут же обернулся и уставился на следующие за ними фигуры, разинув при этом рот так широко, что Арментроут тоже повернулся, испугавшись, что плясуны кинулись за ними, все так же втихомолку и, возможно, вооружившись черными обкатанными голышами, которые в изобилии валялись на черно-сером песке.

Однако белые фигуры, хоть и приблизились, всего лишь двигались с какой-то собственной целью вслед за Арментроутом и Лонг-Джоном Бичем и смотрели на них глазами, которые на покрытых белой растрескавшейся коркой лицах казались желтыми и налитыми кровью. Глина, размазанная поверх гидрокостюмов, превращала их в нагие бесполые создания, родившиеся из влажного приморского обрыва.

Арментроут решился выпустить рычаг, управлявший головами манекенов, и схватиться за рукоять лежавшего в кармане пиджака «Дерринджера» 45-го калибра. Не обращая внимания на то, что пенопластовые головы стали болтаться из стороны в сторону в такт его неровным шагам, он устремился к закрепленной сваями деревянной муниципальной лестнице, ведущей наверх к автостоянке, к машине – и прочь от этого малолюдного берега.

Но Лонг-Джон Бич остановился и указал на приближавшихся людей в глине.

– Подданные все должны, – закричал он, и его голос на этом бескрайнем просторе звучал глухо и не порождал даже намека на эхо, – расплаты ждать за зло, что совершили; а срам царя с ним не уснет в могиле.

В первое мгновение Арментроут подумал, что стоило бы, пожалуй, оставить старого безумца здесь, отвлекать плясунов, а он тем временем успел бы добежать до машины, но ему, увы, предстояло отыскать Кута Хуми Парганаса, а для этого ему потребуются все имеющиеся клочки и обрывки маскировки.

Поэтому Арментроут тоже остановился, повернулся навстречу приближавшимся ожившим статуям, с демонстративной медлительностью вытащил из кармана свой револьвер размером с кулак и поднял руку, чтобы плясуны наверняка увидели его. Он изо всех сил стиснул закругленную рукоять, вспомнив, что маленький «Дерринджер» всегда норовит повернуться у него в кулаке, когда он взводит тугую пружину курка, и оттянул рычажок, вставший на место с сухим резким щелчком.

– Какое именно дело, – сказал Арментроут, – у вас имеется к нам?

Одна из фигур – судя по плоской груди, молодой человек – выступила вперед.

– Вы что-то взяли, – прозвучал высокий голос, – оттуда, сверху.

– Я взял? Что же я взял?

Голубые глаза заморгали.

– Это вы должны сказать.

– Сначала ответьте на мой вопрос. Я спросил, какое именно у вас здесь дело.

Каменные фигуры тревожно переминались на мокром песке с черными прожилками, и Арментроуту даже пришлось сдержать улыбку, потому что оказалось, что это всего лишь местная молодежь, пристрастия которой к музыке, танцам и прогулкам по пляжу в этом сезоне, когда все проявляется с рельефной отчетливостью, случайно совпали с исконной, мифической ролью давних предшественников, – но они все же оставались просто подростками своего округа, Сан-Диего 1990-х годов, и когда их вынудили объяснить свое присутствие здесь, подсознательный призыв архаичного предназначения утонул в глубине требований рассудка.

– Закон не запрещает танцев, – почти оправдываясь, сказал собеседник Арментроута.

– А вот скрытое ношение оружия закон запрещает, – пробасил другой.

Разговор на современную тематику развеял мистическое заклятье – теперь это были совершенно обычные современные юнцы, с головы до ног перемазанные глиной.

– Проваливайте! – бросил Арментроут.

Белые фигуры с наигранной беззаботностью поскакали прочь. Арментроут убрал пистолет и повернулся к лестнице. Голубая табличка на перилах гласила:

ВНИМАНИЕ

не приближайтесь к подножью обрыва

ЧАСТЫЕ ОБВАЛЫ

«Но не сегодня», – удовлетворенно подумал Арментроут и пнул ногой Лонг-Джона Бича, чтобы тот первым поднимался по лестнице.

На стоянке между полускрытыми за деревьями современными многоквартирными домами Арментроут сгрузил с плеч сдвоенный манекен и свалил его на заднее сиденье своего «БМВ» цвета морской волны.

Потом открыл пассажирскую дверь, втолкнул на сиденье Лонг-Джона Бича и, тяжело отдуваясь, велел ему пристегнуться.

– От века люди честью дорожили, – вдруг взвыл однорукий; его странный и зловеще ровный голос теперь пробудил эхо между белых оштукатуренных стен, – ведь без нее мы стали б горстью пыли.

– Я сказал: пристегнись! – прошипел Арментроут, не разжимая зубов, и, перебежав к водительской двери, уселся на место. – Что касается чести, – с явным смущением добавил он, поворачивая ключ зажигания, – в этом городе нам больше нечего надеяться сохранить честь.

Проезжая по Нептун-авеню (на сей раз, к югу), Арментроут увидел фанерную табличку, прикрепленную к сосне рядом с воротами каменной стены по правую руку. Когда-то к ней были приделаны черные пластиковые буквы, но из-за погоды или каких-то других причин большая их часть отвалилась, а то, что осталось, походило на латинскую фразу:

ET IN

ARC

ADIA

EGO

Et in Arcadia ego.

«И я в Аркадии», – думал он, тщательно переводя образовавшиеся слова, или «Я тоже в Аркадии», или «Даже в Аркадии аз есмь».

Арментроут с тревогой отметил, что слово «Аркадия», ассоциировавшееся с пасторальной древнегреческой поэзией и тихими благоухающими садами, вероятно, было вполне применимо к этому месту… «Пока наша дражайшая мисс Фиглиф не явилась сюда и не убила короля. Но кем же был Ego, от лица которого шла речь?»

Даже выехав на 5-ю автостраду и направляясь на юг через окутанные туманом и подсвеченные ранним утренним светом холмы Санта-Ана, Арментроут то и дело ловил себя на том, что с излишним вниманием и тревогой рассматривает знаки и вывески на обочине. Временами попадались плакаты «БЕНЗИН-ЕДА-НОЧЛЕГ 1 МИЛЯ», сопровождаемые броскими картинками для не умеющих читать, и если стилизованные изображения бензоколонки и тарелки с ножом и вилкой были вполне безобидными, то фигурка человека из кружочка и палочек, лежащего на кровати в форме вытянутой буквы «Н», этим утром казалась ему пугающей, как выложенное напоказ мертвое тело, и, все еще не доехав до Оушенсайда, он увидел несколько плакатов, предупреждающих нелегальных мексиканских иммигрантов, что нельзя перебегать автостраду в обход пограничного контрольно-пропускного пункта (желтый знак в форме ромба с силуэтным изображением бегущих, взявшись за руки, мужчины, женщины и девочки – бегущих так быстро, что ноги девочки оторвались от земли), с надписью «PROHIBIDO»[51] под фигурами. Арментроут подумал, что этот запрет, вероятно, относится ко всем беглым семьям.

И, осознав, наконец, что его сердце бьется все быстрее и быстрее, он понял, что пытается бунтовать, как будто это – упреки, адресованные лично ему. «Я не убивал никаких королей, – подумал он, – я не срывал с места ни одной семьи, я врач, я…»

Тут он внезапно вспомнил тучную девушку, покончившую с собой, голос которой слышал по телефону несколько часов назад: «Доктор, я теперь вся искореженная, где моя остальная часть?»

«Но я же совершенно не хотел такого исхода, – думал он, – не предвидел, что она убьет себя. Я ни к кому не применяю методов, которых не испытал на себе с благотворным эффектом, и по собственному опыту знаю, что полное устранение проблемы из души, без попыток ассимилировать ее, на самом деле дает хороший результат. И даже когда случаются такие несчастья… Черт возьми, неужели я не имею права немного поддержать свои силы?! Я искренне делаю людям много добра, так почему же мне нельзя иногда брать в оплату что-нибудь, помимо денег? Разве я превращаюсь от этого в извращенца? – Он уверенно улыбнулся. – Ни-ско-леч-ко! Вообще само понятие личностных последствий „греха“ не что иное, как инфантильный солипсизм: дурацкое представление, будто ты в каком-то смысле это все, и все это ты. Чувство вины и стыда – просто непродуктивные, негативные противопоставления самоуважению, а я воспринимаю все свои действия совершенно позитивно. Сегодня все путем».

Затем его мысли переключились на то, что он сейчас планировал для своей пациентки Дженис Корделии Пламтри, как только удастся ее поймать, и для Кута Хуми Парганаса, если мальчик еще жив, – и снова услышал монотонный вой, вырвавшийся из горла Лонг-Джона Бича: «Мы стали б горстью пыли».

Тут ему с совершенно излишней ясностью пришло в голову, что идеалисты-танцоры на пляже несли внутри радугу живой плоти, а вовне сухую растрескавшуюся глину.

И потому (после того как Лонг-Джон Бич указал на табличку на задней двери шестнадцатиколесной фуры, подрезавшей его возле Сан-Онофр, где было написано: «ВНУТРЕННЯЯ ВЫСОТА 10 Ф – ОТ НАЧАЛА ДО КОНЦА 110 Ф», – и сказал: «Хе-хе, док, это вам!») он чуть не сунул руку в карман, чтобы вытащить свой «Дерринджер» и не пальнуть по табличке.

У Арментроута на лбу выступил холодный пот, когда он понял, что его рука и в самом деле легла на рукоять пистолета в бездумной, рефлекторной вспышке гнева, но все же! «От начала до конца»? Как, спрашивается, это понимать?

Сотовый телефон, лежавший между сиденьями, зазвонил, Арментроут подхватил его, откинул крышку и злобно бросил:

– Да!

– Следи за ногами и не заступай за белую черту, – прогудел веселый мужской голос, – и не пытайся сидеть одной жопой на двух стульях! Я управляю этим автобусом, а ты тревожишь детей!

Растерявшись в первый момент, Арментроут тут же сообразил, что этот голос ему знаком, но вроде бы он слышал его в бестелесном качестве (как призрака?), а сейчас определенно звонил не призрак: голос и угадывавшееся фоном к нему посвистывание ветерка были настоящими в отличие от вечного невнятного шума толпы в призрачном баре.

– Ты, чувак, давеча мацал мою дочь, – продолжал голос, – и нечего винить меня в излишней вспыльчивости, согласен? – Арментроут не успел придумать никакого ответа. – Это Омар Салвой, и я не могу долго говорить. Слушай-ка, мы с тобой держим друг друга под прицелом, верно? Мексиканская дуэль, так сказать. Я думаю, что мы могли бы поладить, ведь мы оба едим из одной тарелки. Значит, к делу… Ты ведь хочешь, чтобы Кут Хуми Парганас был заперт в твоей клинике, с мертвым мозгом, в коме и на искусственном жизнеобеспечении, так? Или ты пока еще не думал о столь дальних перспективах?

У Арментроута даже в голове поплыло, когда он услышал, что чужой голос произносит вслух то, о чем он только что подумал, сам стыдясь своих мыслей.

– Д-да… – пробормотал он, скосив глаза на Лонг-Джона Бича, а потом, через зеркальце над лобовым стеклом, на два безмятежных пластмассовых лица на заднем сиденье. – Предложенный вами ход событий… Вы не ошиблись, предполагая, что он пошел бы на пользу нам обоим. Но не прямо сейчас – это нужно предпринимать после того, как его приведут к официальной… коронации, если вы понимаете, о чем я. Сегодня утром я посетил замок короля-рыбака, и, судя по обстановке там, нового короля еще не возвели на трон. А вот после того, как это произойдет, я мог бы все устроить с максимальной выгодой и для себя, и для вас. Как вы знаете, я обладаю уникальной возможностью воплотить в жизнь именно описанный вами сценарий.

– Во, ты и сам допер. А у девчонок появилась дурацкая мысль вернуть мертвого – старого – короля к жизни. Я эту затею не допущу – тот парень действительно стар, закоренел в своем образе мыслей и, несомненно, будет сопротивляться, не то что мальчонка.

– Только ROM и никаких RAM[52], – согласился Арментроут, хоть и не понимал, какое значение может иметь эта разница, если тело все равно будет мертвым.

– Ромы? Рамы? Ты о цыганах или овцах? Ты полегче с мистикой, доктор: я хочу, чтобы ты занялся наукой. Тебе ведь известно, как работает механизм передачи души, выбивающий личность из чьей-нибудь башки?

– Э-э… – Арментроут вытер вспотевший лоб и сморгнул с ресниц капли пота, уже застившие ему дорожную разметку. – Да. «Я ведь никакой мистики не касался, – думал он, – или Салвой понятия не имеет о компьютерах? А, ладно, хочет науку, будет ему наука». Сила… удерживающая сила, действует противоположно таким силам, как гравитация, электромагнетизм и сильное ядерное взаимодействие, которые становятся все слабее, по мере того как, например, спутник удаляется от планеты. Призрачные личности тем сильнее удерживаются, чем дальше отходят от носителя, особенно у людей в здравом рассудке, но не ощущают никакой скрепляющей силы, если остаются в пределах разума. Примерно так же, как у кварков, из которых состоят субатомные частицы, – находясь близко друг к другу, они испытывают так называемую асимптотическую свободу…

– Что касается свободы, то мне сейчас придется оторвать задницу от табуретки и выволочь отсюда. Я говорю про автомат – мы остановились на заправке в Кинг-Сити, и ее парень отправился в сортир, а потом будет заправляться. Тебе лучше бы тоже подтянуться сюда, а потом, наверно, двигаться в Сан-Фран – будет очень полезно, если у нас под рукой будет настоящий дипломированный психиатр, который сможет объясниться с властями, если у местных появятся какие-нибудь сомнения. Помахать стетоскопом, выписать рецепт. Значит, сейчас я отключаюсь, а позднее буду звонить тебе с более конкретными указаниями, так что держи телефон при себе, это ведь тебе не сложно?

– Кинг-Сити? Сан-Франциско? Конечно, теперь я без телефона никуда. Но П… мальчик этот… Насколько я понимаю, он жив? Он находится в Сан-Франциско? Нам нужно…

– Он жив и едет туда. Отключаюсь. Будь у телефона.

В трубке смолкло, и Арментроут отключил соединение, закрыл крышку и осторожно положил телефон между сиденьем и консолью. «Нужно будет отыскать в багажнике провод с переходником, чтобы можно было заряжать телефон от прикуривателя».

Его губы дергались в слабой, почти испуганной улыбке. «Ведь этому ничто не может помешать, – сказал он себе. – Одиннадцать дней назад смерть короля локально вызвала временную утечку на психическом уровне, которая уволокла куда-то по крайней мере моих мстительных старых калифорнийских призраков, оставив при мне нетронутыми и безвредными их воспоминания и силы. Я находился в пятидесяти милях оттуда, и мои призраки улетучились! Утечка успела закрыться, но подумать только – я ведь смогу находиться в том самом здании, где будет пластом лежать король-рыбак! Если удастся подключить нового короля к системе постоянного жизнеобеспечения при мертвом головном мозге, то утечка может существовать десятки лет… У меня будет возможность полностью элиминировать пациентов, целиком усваивать их жизни, не опасаясь, что их возмущенные призрачные личности потом будут преследовать меня. А Омар Салвой сможет… Что ему нужно? Полагаю, выселить всех девушек из головы Пламтри, чтобы заполучить молодое тело в свое полное распоряжение. В результате сложится лучший из обоих миров, – думал Арментроут, кивая своим мыслям и слегка улыбаясь. – Я получу все то прощение, которое Дионис предлагает вместе со своим pagadebiti – вином воздания, – но сохраню все выгоды, которые обретаю от своих грехов!»

Он снова скосил глаза на Лонг-Джона Бича и головы на заднем сиденье. «Возможно, в Сан-Франциско я смогу избавиться от всех вас», – подумал он.

– Кому ты звонила? – спросил, нахмурившись, Кокрен.

В Кинг-Сити они так и не нашли заправку «Мобил»; пришлось воспользоваться деньгами из сумочки Дженкинс на заправке «Шелл», и бензин на всю двадцатку – Кокрен сунул пару бумажек в карман своих вельветовых клешей – попросту не поместился в бак «Торино». По-видимому, он купил самый дешевый бензин.

Пламтри, моргая, уставилась на него из-под алюминиевой рамки навеса телефона-автомата. Из подозрительно теплой трубки телефона, которую она держала в руке, слышался только гудок. В холодном утреннем свете Кокрен выглядел усталым и помятым, и в растрепанных каштановых кудрях она заметила несколько белых ниточек.

– Он зазвонил, – сказала она, не желая, по давней привычке, признаваться, что выпала из времени. – Я сняла трубку, но никто не стал разговаривать. – Она подумала, что это может быть чистой правдой, но ей стало неприятно, что она вернулась к беспомощным уловкам, к тому стилю, который в покере назывался нахальным блефом, потому что сама не знала, какие карты ей сдали втемную, и поэтому она продолжила невпопад: – Давай-ка теперь позавтракаем. В квартале отсюда, позади, я видела «Денни»… Тогда мы можем с остальными просто выпить кофе в «Клифф-хаусе» – и, может быть, десерт взять, если там подают какие-нибудь сладкие роллы. И, послушай, может быть, в этом городке найдется «Сав-он» или еще что-нибудь круглосуточное… Я хотела бы купить свежее нижнее белье – я до сих пор хожу в трусах за вторник, а они к тому же побывали на Тиффани.

– Ладно…

Они вернулись в провонявшее пивом тепло машины и поехали по городу, но так и не нашли ни одного открытого магазина, так что, в конце концов, Пламтри пришлось отправиться в дамскую комнату «Денни», снять джинсы, постирать трусики в умывальнике с мылом для рук, выжать, подсушить (насколько это возможно сделать бумажным полотенцем) и, содрогаясь от холода, вновь напялить их на себя.

Теперь она ела яичницу и неловко ерзала на клеенке диванчика, мрачно думая, что на джинсах наверняка нарисовалось темное пятно от мокрых трусиков, и вспоминая, как одиннадцать дней тому назад читала «На секретной службе ее величества» в такой же будке другого ресторана. Тогда к ее бедру был примотан скотчем гарпун для подводной охоты, зубцы которого до крови проткнули ей кожу.

– Совершенно не могу спокойно себя чувствовать в ресторанах, – пожаловалась она. Ей вспомнилось, что и в то утро, когда она сидела в ресторане, начал звонить телефон; отвечать на звонки было обязанностью Дженис, и Коди вспомнила, что бросила горящую сигарету прямо на раскрытую книжку, намереваясь плотно закрыть ее и раздавить уголек, поскольку пепельницы на столе не было, а Дженис не курит. Но, похоже, Дженис прибежала быстрее, чем обычно, и не знала, что между страниц книги тлеет «Мальборо».

Коди кисло ухмыльнулась: «Прости-и-те меня!»

По крайней мере, зубы не слишком болят – не сильнее, чем обычно. И кровь из носа определенно не шла! Если Флибертиджиббет и появлялся, то ненадолго.

Она подняла голову. Кокрен сидел напротив, нежно улыбаясь ей, и глаза у него были красные, донельзя усталые.

– Кому же ты звонила? – снова спросил он.

Ну что ж… может быть, телефон-автомат вовсе не звонил, когда она сняла трубку, и Кокрен заметил это. Так…

– Я узнавала время, – сказала она. – Я то и дело туда звоню. Время везде можно узнать по телефону UL3-1212. В Англии это называется «говорящие часы», и я всегда представляла себе большие старинные часы из телесериала «Капитан Кенгуру», помнишь? Которые говорили: «Дедушка, пора вставать!» Даже когда у меня часы на руке. Эти жидкокристаллические дисплеи…

Он продолжал улыбаться ей, но теперь уже устало.

– Я… – Она выдохнула и громко швырнула вилку на стол. – Да пропади оно все!.. Сид, я не знаю. Трубка была теплой; похоже, мы с кем-то разговаривали. У меня зубы болят, но мы и правда часто звоним узнать время.

– Но ведь не для продолжительных разговоров, верно? – Он отхлебнул из стакана сока «V-8», в который плеснул немного соуса табаско. – В той коммуне хиппи, где ты росла… Как она называлась?

– «Пустой рычаг». Мы с мамой прожили в их сельской коммуне под Данвиллем еще пару лет после смерти отца.

– Ты много смотрела там телевизор?

Пламтри удивленно воззрилась на него:

– Сид, это же были хиппи – мандала, инь-ян, и все такое! Натуральные овощи и козье молоко. Старые домики-прицепы прямо на земле, и никакого электричества. Из них всех газеты читал только мой отец.

– В таком случае как же ты могла посмотреть «Капитана Кенгуру»? И рекламу шампуня «Гало»? Я даже сомневаюсь, что их еще показывали в семьдесят первом году. Я на десять лет старше тебя, и то очень плохо помню все это.

Пламтри спокойно взяла со стола вилку и отправила в рот кусочек яичницы.

– Тут ты меня поддел, – заметила она, проглотив яичницу и запив ее глотком кофе. – И из времени я тогда вроде бы не выпадала, так ведь? Так что, наверно, я просто лажанулась. Скажи, ты тоже считаешь меня алкоголичкой? Дженис считает.

– Конечно, нет, – усмехнулся он. – Не в большей степени, чем себя.

– О, это хорошо, это успокаивает. Иисусе! Я почему спрашиваю – мне нужно выпить, чтобы эта мысль утвердилась. Давай-ка расплатимся и свалим отсюда.

– Давай, – немного напряженно согласился Кокрен.

«Ах, из-звини-и», – подумала Пламтри, с трудом удержавшись от того, чтобы не закатить глаза.

Кокрен пошел со счетом к кассе, а Пламтри вышла из залитого желтым светом ресторана на грунтовую площадку автостоянки. Небо уже просветлело и превратилось в пустой серовато-голубой свод, но ей казалось, будто у нее над головой низкий сводчатый потолок автобуса и что помятый безумец, запугавший водителя и угнавший автобус, обернулся и подступает к взятым в заложники пассажирам – храбрым маленьким девочкам.

Холодный рассветный ветер уносил все звуки на юг, и она мурлыкала себе под нос «Мы на лодочке гребем», пока из ресторана не вышел Кокрен и не поплелся к ней; она умолкла, когда до него оставалось не больше ярда, опасаясь, что он услышит.

Выехав на север из Кинг-Сити, они оказались в просторной долине Салинас, где до отдаленных предгорий Кост Рэндж раскинулись зеленые поля брокколи. Длинные плоские снизу и растрепанные сверху полосы тумана нависали над грейдерными дорогами и редкими фермами поодаль от шоссе, и Кокрен уже начал замечать указатели, извещавшие о расстоянии до Соледадской исправительной школы. «В этих местах не стоит подсаживать попутчиков, – подумал он. – Тем более у нас самих народу в машине более чем достаточно». И он, и Пламтри молчали с тех пор, как отъехали от «Денни», хоть она, как и собиралась, хлебнула водки из горлышка, для бодрости, как только завела мотор, и Кокрен, после недолгого колебания, недовольно пожал плечами и взял очередную банку теплого пива. Небо оставалось довольно темным, и можно было ехать со светом, но Пламтри хлопнула по кнопке и выключила фары.

– Разумно, – одобрил Кокрен, в основном чтобы нарушить затянувшееся молчание. – Мы все равно забыли бы выключить их, когда солнце поднимется.

– Это еще и маскировка, – невнятно ответила она сквозь зевок. – Можно точно сказать: если у машины фары включены, значит, она ехала всю ночь. А все, у кого фары выключены, местные. – Она снова зевнула, и ему пришло в голову, что это, вероятно, следствие не только усталости, но и напряжения. – Но спрятаться от моего отца нам все равно не удастся – по крайней мере мне. Это ведь его воспоминания – о телепередачах. «Капитан Кенгуру», шампунь. Он-то родился в сорок четвертом. – Она зевнула в третий раз, так широко, что даже слезы выступили в уголках глаз. – Если мы, в этой головенке, сидим в разных отделениях, то в мое он просачивается. Интересно, добирается ли он до мест других девушек.

– Отделениях? – повторил Кокрен.

– Как в автобусе, – пояснила она. – Знаешь, Сид, ты ведь можешь выйти. Как шофер в фильме «Скорость», который получил пулю, помнишь? Злодей выпустил его, раненого, из автобуса. Когда подъедем к твоему дому, я смогу выбросить тебя где-нибудь на углу, так что Флибертиджиббет даже не узнает, где ты живешь.

После долгой паузы, на протяжении которой Кокрен допил пиво и наклонился за следующей банкой, он ответил чуть ли не удивленным тоном:

– Нет, пожалуй, я поеду с вами…

Пламтри весело рассмеялась и громко запела пьяным голосом песенку: «Мы на лодочке гребем». Закончив известный каждому ребенку текст, она начала сначала и жестом пригласила Кокрена присоединиться; он почувствовал, что его лицо запылало от смущения, но все же послушался и принялся подпевать – совершенно по-детски, вразнобой. И пока он не вскинул руку, останавливая девушку, водочная бутылка, которую та сжимала коленями, ритмично постукивала по «баранке», которую Пламтри крутила из стороны в сторону, заставляя большую старую машину вилять из стороны в сторону по светлеющему с каждой минутой шоссе в такт их неумелому дуэту.

Глава 14

…исторг в потоках крови.

Как жертвенная, Авеля, – та кровь

Из тайников немых земли взывает

Ко мне о правой и суровой каре…

Уильям Шекспир, «Ричард II»[53]

После того как из-за скал, возвышавшихся над равниной с руинами, снова донеслось отдаленное «поп-поп-поп», и, хотя отголоски быстрых щелчков все еще гуляли между старыми разрушенными стенами, Пламтри бросила тяжелый взгляд на Кокрена и увидела, что его лицо, хранившее доселе здоровую смуглоту влажного цемента, сделалось пепельно-серым. «Это был определенно шум снаружи, – рассуждала она. – Вероятнее всего, стрельба. Коди всегда прячется от опасных резких звуков – телефонных звонков, стрельбы».

Пламтри легко скользила по глинистой тропинке, почти инстинктивно пританцовывая в такт постоянному барабанному бою в ушах, и манила Кокрена вперед, вниз, к руинам и широким тихим лагунам, отгороженным полуразрушенными стенами от грохочущего снаружи моря. Пышная растительность стального цвета по обеим сторонам тропы трепетала на океанском бризе.

– Еще ниже? – услышала она его дрожащий и неуверенный голос. – К баням?…

– Благодатный ключ, – продекламировала Пламтри, – что излечить любые хвори может.

– Валори, – утвердительно сказал он, поспешая вслед за ней.

Непрерывные грохот и стук в голове заставляли ее прибавлять шаг, и она знала, что ей уже случалось испытывать эту эмоцию.

– Та, что любит свои «я», – провозгласила она, – не по сути, а по обстоятельствам, носит имя Валори. – Эмоция представляла собой что-то вроде стыда, трусости – или их боязни.

Рефлекторно, но решительно она остановилась и вытащила из кармана джинсов предмет, который приготовила в доме Кокрена, куда они заехали сегодня утром, и протянула ему в руке, дрожавшей в такт ритмичному потрескиванию в голове.

– «Какой же род молитвы послужит мне?» – сказала она: – «Прости мне подлое убийство».

Все так же глядя на обрыв и дорогу, Кокрен взял из ее пальцев сложенную картонку.

И Кокрен приостановился, чтобы покорно взглянуть на зеленую с коричневым спичечную коробку с эмблемой «Сэвен-Илэвен», которую вручила ему Пламтри, но это действительно была всего лишь спичечная коробка.

– Спасибо, Валори, – сказал он, – но нельзя ли мне поговорить с Дженис?

«Ни Дженис, ни Коди, – с раздражением подумал он, – ни разу даже не намекнули, что Валори сумасшедшая».

– Дже-нис, – повторил он по слогам.

Он нетерпеливо переминался с ноги на ногу; с океана несло не то туман, не то брызги прибоя, и он радовался, что дома переоделся в джинсы, фланелевую рубашку, утепленную ветровку «Лондон фог» и обул ботинки, и то и дело нервно проверял кобуру с угловатым «Магнумом» 357-го калибра, висящую на ремне за спиной.

– Костыль! – воскликнула Пламтри и обвела изумленным взором просторный, полуприкрытый туманом амфитеатр, до середины которого они уже спустились. – Вау, как же клево, что с тобой можно не прикидываться! Послушай, Костыль, мы вообще в Калифорнии?

– Да, – ответил он и, взяв ее под руку, зашагал вперед. – В Сан-Франциско. Тот домище на мысу сзади – ресторан «Клифф-хаус»; мы с Коди только что побывали там. С твоего предыдущего появления прошло лишь несколько часов. Но давай лучше зайдем за стену, ладно?… Могу поручиться, что всего минуту назад слышал стрельбу на шоссе.

Она вприпрыжку спешила рядом с ним, и он сдержанно радовался тому, что развевающиеся на ветру белокурые волосы и легкие ноги снова принадлежат Дженис и что глубокими голубыми глазами, моргая, то и дело поглядывает на него посреди этого странного пейзажа, под угрожающим дождем серым небом именно его новая приятельница.

Он сразу понял, почему она усомнилась, что они все еще в Калифорнии. Купальни Сатро сгорели не так уж давно, в 1966 году, но эти низкие выщербленные стены и прямоугольные лагуны (все, что осталось от Купален, заросшее теперь буйной травой и каллами) покрывали просторными, но уже частично утратившими форму геометрическими фигурами, напоминающими римские руины, равнину между крутым восточным склоном и зимним морем; пересекающиеся длинные серые линии растрескавшихся, где-то просевших, а где-то вздувшихся мостовых убегали к недальним, затянутым туманом склонам, а каждый выход камня наводил на мысль, что это, на самом деле, фрагмент кирпичной кладки, обточенный временем и стихиями. Туман превращал утесы на юге и севере в причудливые силуэты, которые казались дальше, чем были на самом деле, и делали мокрую листву особенно контрастной на фоне красновато-черной земли.

– Кто просыпался, пока меня не было? – проговорила, задыхаясь, Пламтри. – Ты собирался дать кому-то прикурить?

В нескольких сотнях футов впереди стояло приземистое здание без крыши с рваными квадратными оконными проемами в каменных стенах; там тропа резко и сильно расширялась, и Кокрен держал путь именно туда.

– Валори, – коротко сказал он. – Нет, эти спички дала мне она. – Он раскрыл коробок и сразу заметил, что на отдельных спичках чернилами мелко написаны буквы, складывающиеся в слова.

– Она что-то написала там, – сказал он и решил, что, раз стрельба на шоссе донеслась издалека и больше не повторялась, значит, обстановка вполне безопасна, и можно задержаться и присмотреться к надписи.

– Si bene te tua laus taxat, sua laute tenebis, – прочитал он вслух то, что было написано на каждой спичке. – Снова латынь.

– Снова?

– Латинская надпись была на пепельнице в баре, где мы были вчера вечером, в «Маунт-Сабу»…

– Костыль! – перебила она, крепко вцепившись ему в руку и уставившись на вершину северного обрыва. – Боже! Ты чуть не потерял меня, чуть не получил обратно Валори!

Кокрен обернулся и посмотрел туда, отведя правую руку за спину, но на подернутой туманом вершине обрыва не увидел ровным счетом ничего.

– Что там? – спросил он напряженным голосом, шагнув в сторону, чтобы удержать равновесие на скользкой глине. – Нужно убегать?

– Там был дикарь, он смотрел вниз, сюда!

– Чтоб его! Давай… давай заберемся туда, внутрь, – сказал он, шагнул на отмостку дома без крыши и, пригнувшись, пролез в одно из квадратных окон. Пол покрывала настолько густая растительность, что совершенно нельзя было разобрать, что там под ногами. Кокрен оглянулся по сторонам, помог Пламтри забраться, и они присели, тяжело дыша, у густо покрытой граффити стены. Кокрен вынул револьвер из кобуры, отвел барабан в сторону и вздохнул с облегчением, увидев, что все шесть патронов лежат в своих гнездах. – Что за дикарь? – спросил он, защелкнув барабан на место.

– Бородатый и голый! В такую-то погоду!

– Голый парень? – Кокрен покачал головой. – Не пойму, почему мы должны бояться какого-то голого парня.

– Я отвела глаза. Не хотела смотреть ему в лицо.

– Не хотела смотреть ему в лицо… – устало повторил Кокрен и уставился снизу на серое небо, пересеченное низкой каменной балкой. – Хотела… хотелось бы знать, когда здесь появятся остальные. И появятся ли вообще. Я дал официантке в ресторане десятку, чтобы она передала им, что мы будем ждать здесь, в руинах.

– Появятся ли? Но, Костыль, они же сказали, что приедут. – Она то и дело оборачивалась и посматривала широко раскрытыми глазами на неровный край стены за своей спиной – словно, подумал Кокрен, боялась, что дикарь спустится с обрыва и решит перелезть через стену. – Они же везут тело короля, верно? – спросила она.

– Да.

– И как у них, все в порядке? Они не бросили его с высоты вниз головой или еще что-нибудь?

Кокрен улыбнулся:

– Дженис, оно и без того вполне безжизненно.

– Ладно. Я помогала убивать его и в долгу перед ним. Теперь нужно вернуть ему жизнь, но… надо бы еще и сохранить свою собственную жизнь, не позволить ему забрать меня… пусть даже я это и заслужила. – Она в очередной раз оглянулась на стену, зябко передернула плечами и прижалась к Кокрену. – Вот только, – проговорила она слабым голосом, – я не хочу того, что заслужила.

– Я тоже не хочу, чтобы так случилось, – тихо отозвался он.

Он обхватил ее левой рукой за плечи, и тут ему пришло в голову, что, вероятно, в ее представлении смерть Скотта Крейна, за которую она в некоторой мере несла ответственность, связывалась со смертью ее отца. «Задача как раз для Анжелики, – думал он, – хотя Анжелика (а теперь еще и сама Дженис) не верит, что он вообще умер. В каком-то роде».

Ее плечо прижало к его ребрам магнитофонную кассету, которую он пару часов назад вынул из автоответчика у себя дома, и он немного передвинулся – не потому, что ему было неудобно сидеть, а чтобы случайно не раздавить лежавшую в кармане кассету.

Когда он выбил стекло кухонной двери пустой бутылкой, стоявшей на заднем крыльце, то сразу же услышал изнутри голос жены: «…И мы вернемся к вам как можно скорее…» – и хотя мысленно он отметил, что голос раздается из электронного динамика, по спине у него пробежали мурашки, руки задрожали, и он далеко не сразу смог снять цепочку, которой дверь была заперта изнутри.

Что это был за звонок, он так и не узнал, потому что, когда вошел, абонент отключился, не оставив сообщения.

Первым делом он вынул из автоответчика кассету, не дав себе даже подумать, зачем это делает, а потом прошел в комнату, где Нина занималась шитьем, чтобы раздобыть образец ее почерка. Коди последовала за ним и неожиданно смущенным тоном спросила, нельзя ли «позаимствовать» у Нины какую-нибудь одежду. Кокрен любезно разрешил, Коди принялась рыться в шкафу Нины, а он стал выдвигать ящики ее письменного стола. Коди удалилась, забрав с собой белье, джинсы, блузки и пару комбинезонов и свитеров, Кокрен же наткнулся в одном из ящиков на старенький католический молитвенник на французском языке; на его пустых листах Нина записала множество дат, которые считала важными, в том числе дату их венчания; в книгу было также вложено несколько фотографий, которые она подписала на обороте, и он старательно подровнял их, чтобы не мялись, прежде чем сунуть книжку в карман куртки. А из спальни он взял пистолет, пачку двадцатидолларовых купюр и Нинин бумажник.

Угнанный «Торино» Кокрен отогнал на задний двор, припарковал между гаражом и оранжереей и накрыл автомобильным чехлом.

Остаток пути до Сан-Франциско по 280-му шоссе они с Пламтри проехали на «Форде Гранада» 1979 года, принадлежавшем Кокрену. Когда они съехали с автострады на Джуниперо-Серра-бульвар и поехали мимо газонов сан-францисского гольф-клуба и Ларсен-парка, он невольно вспомнил о том, как они с Ниной много раз катались по городу в этой самой машине, по делу и без дела, и порадовался тому, что в машине нет магнитофона, потому что он мог бы не удержаться и вновь и вновь проигрывать обращение, которое Нина оставила в автоответчике.

«Алло! Вы позвонили Сиду и Нине, но мы не можем сейчас подойти к телефону…»

На далеком склоне амфитеатра кто-то насвистывал медленную печальную мелодию. Кокрен узнал ее – это была тема из «Механического апельсина». И сочинили ее на основе какой-то классической пьесы, посвященной смерти некоего короля.

Кокрен выпрямился, все так же сжимая в кулаке черную резиновую рукоять револьвера, и посмотрел через верх полуобвалившейся стены.

По дорожке, идущей от проходящей поверху дороги, шагал Арки Мавранос, а за ним, оскальзываясь и прихрамывая, поспешал Кути. Они выглядели как отец и сын, которые вышли на утреннюю прогулку, и отец насвистывал что-то умиротворяющее – но правую руку Мавранос держал под полой джинсовой куртки, и даже издали Кокрен видел, что его глаза из-под козырька греческой рыбацкой фуражки настороженно обшаривают местность.

– А вот и они, – сказал Кокрен Пламтри. Он поднял револьвер и дважды стукнул стволом по камню, торчавшему из верха стены.

Звуки отчетливо разносились в сыром воздухе; Мавранос перевел взгляд на стенку, из-за которой высовывался Кокрен, кивнул и, повернувшись, что-то сказал Кути.

– Сейчас мы с ними поторгуемся, – тихонько сказал Кокрен Пламтри. – Им хотелось бы держать тебя вроде как под арестом, но мы ясно дадим понять, что так не пойдет. Мы можем снять комнату в мотеле и дать им телефон, по которому они смогут с нами связаться. А переговоры будем вести на нейтральной территории.

– Мои и их цели нисколько не противоречат друг другу, – уныло сказала она. – Если ты поедешь со мной, я согласна и под арестом побыть… пока все не кончится. Все мы попали сюда, и друг их умер из-за того, что я сделала, того, что я допустила. Mea maxima culpa[54]. Мне просто стыдно смотреть им в глаза.

«Я оказался здесь совершенно не из-за этого», – подумал Кокрен, ощущая в карманах твердые уголки кассеты и молитвенника.

– Давай говорить с ними буду я.

– Что?

– Я сказал: давай говорить с ними буду я.

– О, да чтоб меня!.. – Она обвела взглядом полуразрушенный дом без крыши. – Во что нам обошелся этот номер?

Кокрен осклабился:

– Коди, мы находимся в Сан-Франциско, и к нам сейчас подходят Мавранос и этот парнишка, Кути. Я вооружен, и Мавранос тоже, но, если только ты не выкинешь какой-нибудь глупости, мы сможем обойтись без стрельбы. Идет?

– Это он стрелял в нас недавно? Наверно, я пригнулась и спряталась.

– Нет, не он, но я не знаю, кто. – Кокрен снова выглянул поверх стены. Мавранос подошел уже совсем близко и смотрел по сторонам, выискивая самый удобный вход в развалины. – Я не думаю, что это был он. – И, повысив голос, он обратился к Мавраносу: – Я вооружен.

– Похоже, нынче утром никто без оружия не ходит, – ответил Мавранос. Опираясь обеими руками, он влез на выступающий цоколь в нескольких ярдах слева от Кокрена, и тот заметил, что морщины вокруг его глаз и на впалых щеках стали глубже. – Нас обстреляли на дороге, когда мы подъезжали к ресторану; может, слышал? Судя по скорости стрельбы, полуавтоматическая винтовка, а по пробоинам – девять миллиметров. Ресторан мы миновали, прикрывшись каким-то магическим щитом, малость постреляли в ответ, покрутились по нескольким улицам восточнее, припарковались в переулках за Гири, сели с Кути на такси и приехали сюда. – Тут он заметил Пламтри, сидевшую у стены, и прикоснулся к козырьку фуражки: – Доброе утро, мисс Пламтри.

– Тело короля не пострадало? – спросила она.

– Оно… ну, да, ему попали в ляжку. – Он потер лицо коричневой ладонью, оставив под подбородком полоску грязи. – И оттуда текла живая кровь, пока мы не наложили тугую повязку. То есть это была темная венозная кровь, становившаяся на воздухе ярко-алой. Насыщалась кислородом, как сказала Анжелика. Это хороший знак – его кровь еще не утратила жизненной силы. А вот то, что у него теперь еще и пуля в ноге, совсем не так хорошо.

Кокрен взглянул на Кути, который все так же стоял снаружи на утоптанной глиняной площадке. На лоб подростку падали спутанные курчавые черные волосы, усталое лицо, казалось, ничего не выражало.

– И кто же в вас стрелял? – спросил Кокрен.

– Местные валеты, – ответил Кути. – Местные парни, мечтающие попасть в короли. Мир живет без короля уже двенадцать дней и понемногу теряет терпение. Если мы будем продолжать тянуть время, то даже деревья начнут пытаться уничтожить тело короля. Даже камни.

– Сенсорный аппарат Кути здесь стал чувствительнее, – сказал Мавранос. Пламтри поднялась на ноги, чтобы взглянуть поверх стены, и он вызывающе прищурился на нее: – Вы, девушка, так и не отказались от своей затеи с воскрешением?

Пламтри ответила ему равнодушным взглядом.

А Кути, стоявший за стеной, вдруг побледнел, попятился и обжег Пламтри взглядом.

– Не надо, – сказал он, и было видно, что ему хочется плюнуть, – никогда не надо так поступать со мной. – Он глубоко вздохнул и медленно выдохнул. – То, что мы с вами не девственны в психическом плане, вовсе не превращает нас обоих в шлюх…

Кокрен быстро взглянул на Пламтри. Она уставилась в землю и сказала, не поднимая головы:

– Хорошо, но ты только скажи этому долбоящеру. Вот черт, прости, мальчик! Но Мавранос только что предположил (с самым серьезным видом!), что я не только убийца, но еще и трусиха, трепло и обманщица. «Ты, девка, не передумала?» И это после того, как я сама пришла к вам.

– А потом сбежала, – веско возразил Мавранос.

Кокрен успел заметить, что Коди метнула яростный взгляд на Кути, который стразу заметил, кому он принадлежал!

– Если бы она действительно хотела «сбежать», – сказал он Мавраносу, – мы не приехали бы сюда, верно? Так что не будем попусту терять время. Что нам делать дальше, раз уж все добрались до Сан-Франциско? – И мысленно добавил: «Каким образом это самое воскрешение работает?»

Мавранос сунул руку в один из наружных карманов джинсовой куртки, и Кокрен крепче стиснул рукоять пистолета, – но Мавранос всего лишь вытащил банку «Курз» и ловко открыл ее одной рукой.

– Н-ну… Анжелика говорит, что нужно позвонить чернокожей леди, с которой мы говорили по телефону, той, что расчесывала волосы в телевизоре. Она наш посредник, хоть Анжелика и не доверяет ей полностью и не хочет передавать ей инициативу. И еще Анжелика взяла с собой много… маяков и посадочных огней, чтобы привлечь внимание Диониса и, конечно, души Крейна: те два доллара, которые принес Паук Джо, золотую зажигалку «Данхилл», подаренную когда-то Крейну одним наемным убийцей (Анжелика говорит, что этот парень был воплощением Смерти, так что это существенный подарок), и охапку ветвей мирта с заднего двора. Все остальное, что понадобится, мы сможем…

Пламтри перебила его резким испуганным смехом – она вновь посмотрела поверх стены в сторону северного обрыва, но тут же передернула плечами и закрыла глаза; Кокрен взглянул туда же, и его глаза широко раскрылись от удивления при виде крепко сбитого обнаженного мужчины с каштановыми волосами до плеч и курчавой рыжеватой бородой, ниспадающей на грудь, стоявшего на глиняной дорожке в паре сотен футов от них.

А в следующий момент в груди у Кокрена похолодело – он узнал этого человека.

– Это же таксист! – воскликнул он. – Тот самый, который привез нас в «Солвилль»!

– Это Скотт Крейн, – хрипло проговорил Мавранос. – Или его призрак.

– Поймайте его в бутылку, – сказал Кути.

Услышав эту дурацкую реплику, Кокрен с трудом подавил нервозный смешок – но в следующее мгновение голый повернулся к ним спиной, и внезапно перспектива исказилась, и расстояния смешались. Фигура уменьшилась, стала совсем крошечной, как будто какой-то эльф стоял на краю стены в ярде от лица Кокрена, а через миг показалось, будто он громаден, но находится неимоверно далеко; когда же он начал передвигаться – вероятно, удаляясь, так как силуэт вроде как съеживался, – то перемещался без видимого контакта с землей. В какое-то мгновение он как будто бы принялся прыгать из стороны в сторону, как персонаж плохонького мультфильма, – и Кокрен ухватился за одну из каменных балок, проходивших на уровне его плеча, почувствовав нутром, что фигура держится прямо, а скачет весь окружающий мир.

Кокрен напряг глаза: взгляд сам собой остановился на отвесном обрыве, и он понял, что то, что он принимал за густую тень у его подножья, – вход в пещеру. Когда же фигура обнаженного мужчины вдруг скрылась из виду, он решил, что она скрылась в этом самом проходе.

Мавранос сорвался с места и опрометью кинулся бежать, огибая парапет прямоугольной грязевой лагуны, в сторону скалы и пещеры.

– Это всего лишь его призрак! – заорал Кути, устремляясь следом.

– Это призрак моего друга! – крикнул Мавранос, не оглядываясь.

Кокрен сунул револьвер в кобуру и, пригнувшись, выбрался через оконный проем с густо усыпанным кирпичной крошкой подоконником.

– Пойдем, – тяжело выдохнул он, повернувшись к Пламтри, – нам туда.

Она поплелась к окну, чуть слышно подвывая, и, выпрыгнув вслед за ним, воскликнула шепотом:

– Он вез нас в такси? Он не мог не знать, кто я такая! Я приставила этот сраный гарпун к горлу его малыша! – Хоть сейчас это была Коди, она вцепилась обеими руками в его руку, и оба поспешили рысцой вслед за Мавраносом и Кути. – Если придется встретиться с ним, то, наверно, из всех нас это будет Валори. Только она берется разыгрывать никчемный прикуп.

За входом в пещеру открылся практически прямой туннель, высоты которого вполне хватало, для того чтобы Кокрен мог идти во весь рост. Проход казался естественным, пол был усыпан влажной галькой, из стен и потолка тут и там выпирали округлые каменные выступы, но Кокрен сквозь густой полумрак все же смутно разглядел в глубине туннеля металлические перила, ограждающие часть стены, обращенной к морю. К тому времени, как Кокрен и Пламтри, тяжело дыша и то и дело оскальзываясь на сырой глине, ввалились в зев пещеры, темный силуэт Кути вырисовывался далеко впереди, а Мавранос стоял, освещенный белесым дневным светом, ярдов на тридцать дальше, но уже с той стороны. Серое небо отражалось в лужицах, образовавшихся в углублениях просвечивающего прохода, и сырой сквозняк нес оттуда густой запах старого причала, присущий приливным лужам.

– Пойдем, – сказал Кокрен и, держа Пламтри за холодную руку, вступил в темноту.

– Возьми Валори, – ответила она напряженным голосом. – Ненавижу пещеры.

Кокрен вспомнил, как помертвели глаза Пламтри, сразу после того как раздался сухой треск выстрелов, и поежился при мысли о том, каково будет идти вместе с ней по полутемному сырому туннелю.

– Вообще-то я предпочел бы иметь дело с тобой, Коди, – сказал он.

Она недовольно передернула плечами и шагнула вперед; мелкие камешки хрустели под ее подошвами.

– Пока что я здесь.

Мягкое постукивание их туфель по упругому неровному полу эхом отражалось от каменных стен, но Кокрен слышал также шипение накатывавшего и отступавшего прибоя; когда же они с Пламтри добрались до металлических перил, оказалось, что ими ограждены две неровные сквозные дыры, начинавшиеся от самого пола, сквозь которые виднелись волны, разбивавшиеся снаружи о камни, блестевшие глянцем в сером дневном свете.

«Благодатный ключ, – произнес он про себя, – что излечить любые хвори может».

Кути впереди тоже миновал вливавшийся в дыры свинцовый свет, и по туннелю гулко разнесся голос Мавраноса:

– Давай сюда свою подружку.

– Пойдем, подружка, – сказал Кокрен.

Она выдернула ладонь из его руки и устремилась вперед, не разбирая дороги, так что Кокрену пришлось хлюпать по лужам вслед за ней.

– Со шлюхой Тиффани будешь так говорить, козел, – бросила она, обернувшись на ходу.

Он прикоснулся к груди, нащупав лежавшую в кармане кассету из автоответчика. «С Тиффани или кем-нибудь еще…»

За выходом из туннеля оказалась лишь относительно широкая площадка под открытым небом, и пробраться дальше можно было, только карабкаясь по мокрым, беспорядочно валявшимся камням.

Кокрен вышел из полутьмы на относительно светлое место, остановился рядом с Кути, Мавраносом и Пламтри, щурясь, посмотрел по сторонам, указал пальцем на большой коричневый валун, отгороженный от них узким провалом, в котором плескалась морская вода, и глупо ляпнул:

– Вылитый Джордж Вашингтон.

Сходство действительно наблюдалось – стихии вырезали в камне широкое лицо, обращенное к пришельцам профилем, – нос, острый подбородок и даже локон парика.

– Отец нашей страны, – бодро подхватила Пламтри.

Кути уставился в воду, где на волнах качались пена и какой-то мусор.

– Он исчез.

Кокрен сурово взглянул на Пламтри, чтобы та, не дай бог, не принялась спрашивать, имеет ли тот в виду Джорджа Вашингтона.

Мавранос, прищурившись, посмотрел на северный обрыв и мощные валуны.

– Скотт бестелесен, – повысил голос он, чтобы его было слышно сквозь плеск волн, разбивавшихся о скалы неподалеку. – Это же хорошо, верно? Он не из призраков, что сделали себе тела из мусора, вроде тех «чудищ», которые лежат у твоего отца в фургоне.

– Он был бестелесен сейчас, – уточнил Кути. – Я думаю, призраку нужно немало времени, чтобы набрать достаточно плевков, жвачки, растоптанных жуков и цементной пыли на более-менее плотное тело. Пока что он… – Кути широко зевнул. – Прошу прощения. Крейн много пил?

– В смысле алкоголя? – Мавранос скорчил гримасу. – Ну, не без этого. Он практически завязал после Пасхи девяностого года; с тех пор он позволял себе бокал-другой вина с хлебом и рыбой, которые ел на завтрак, ланч и обед. А что?

– «Обожаю стаканчик вина за едой», – подчеркнуто сладким голоском сообщила Пламтри.

– Я думаю, что призраки пьяниц быстрее обретают телесность, – сказал Кути, пропустив ее реплику мимо ушей. – А потом продолжают пить, покупают дешевое вино на деньги, которые им удается выпросить, но алкоголь они не усваивают, и он выступает у них через кожу, наподобие пота. Их одушевляет что-то вроде привычки. – Он перевел холодный взгляд на Пламтри: – А вы много пьете?

– Э-э, – протянула она, – как говорится, разок – это маловато, а тысяча – уже перебор. А в чем дело?

– Если он действительно вез вас на такси, – пояснил подросток, – ему требовалась для этого хоть минимальная телесность. Крутить баранку, нажимать на педали. Вы увидели его тогда, и вы же первой заметили его сегодня. Случается, что призраков притягивает к виновникам их смерти, особенно если те испытывают сильные угрызения совести. А-ля… Томаса Эдисона время от времени сопровождала парочка таких духов.

– Так что ты хочешь сказать-то? – нетерпеливо спросила Пламтри.

– Я хочу сказать, твой отец вполне мог поспособствовать тому, что у нас сдох телевизор. Я почти уверен, что призрак Скотта Крейна пристроился у вас в голове, как… как вошь, что ли… А благодаря тому, что вы все время пили, призрак быстрее развивался.

Кокрен не мог понять, легче или, наоборот, хуже стало Пламтри после этих слов, но тут ее рот открылся, и она пробормотала:

– «Она порою короля зовет и будто бы его подушкам шепчет своей души обремененной тайны. Я послана, чтоб королю сказать, что и сейчас она по нем рыдает».

– Валори, – констатировал Кокрен.

– Та, что мила себе, – напыщенно произнесла Пламтри, – не по своей природе, а случайно, носит имя Валори.

Кокрен поежился на промозглом океанском ветерке и порадовался про себя, что Мавранос и Кути будут рядом с ним и Валори на обратном пути через туннель к руинам и дальше по длинной петляющей тропе к сан-францисской автостраде и нормальному миру, потому что именно эти слова он услышал от Валори полчаса назад, когда назвал ее имя, а сейчас ему пришло в голову, что личность Валори могла быть в какой-то степени чем-то вроде действующей модели рефлекторной дуги, только неживой…

Мавранос часто кивал словам Пламтри, а когда она умолкла, сказал:

– Клево! Скотт обязательно должен был подобрать для пребывания хорошо вентилируемую голову. – И добавил, повернувшись к Кути: – Но в действительности он ничего об этом не знает, ведь так?

– Совершенно верно, – согласился Кути. – Сам Скотт где-то в другом месте… Там, куда уходят реально мертвые люди. И ключи оттуда есть только у Диониса. Это голое «чудище», которое мы только что видели, – нечто вроде диска ПЗУ. Не сказать чтоб совсем бесполезное – если бы удалось с ним перемолвиться, но реального человека там не больше, чем в «Британике» на диске компьютера. Нет, настоящему Крейну ничегошеньки об этом неизвестно – точно так же, как настоящий Эдисон ничего не знал о своем призраке, которого я носил в голове два года назад.

– Это точно. – Мавранос посмотрел на Кокрена: – Ну так, вы и мисс… мисс В-подушку-плачу идете с нами?

Кокрен прикоснулся к рукояти револьвера.

– Нет. – Его сердце забилось быстрее. – Нет, сейчас мы отправимся в какой-нибудь мотель и снимем комнату. Вы с Анжеликой сможете заняться подготовкой к процедуре воскрешения, а мы присоединимся к вам. Подыщите себе место для ночлега, и я встречусь с вами завтра в… в баре «Ли Бо», это на Грант-стрит. В полдень. Если забудете название, вспомните то место, где мы сейчас находимся, – вход там отделан точь-в-точь как настоящая пещера. Там вы дадите мне номер телефона того места, где остановились, и мы договоримся о времени, когда мы с Дженис встретимся с вами.

Мавранос улыбнулся:

– Не доверяешь нам?

– Знаешь, не особенно, – согласился Кокрен, стараясь говорить ровным голосом. – Наверно, это как-то связано, – добавил он, резко пожав плечами, – с вашими вчерашними разговорами о том, как и куда стрелять в Дженис.

– Это, конечно, благородно, – сказал Мавранос. – Но у нее только что случился очередной переход к другой личности, ведь так? – Он улыбнулся Пламтри. – Вы ведь сейчас доктор Джекил, или Сибил, или Невероятный Халк, верно? – И продолжил, вновь повернувшись к Кокрену: – Всякий раз, когда ты оставляешь ее в одиночестве (черт возьми, да вообще когда угодно!), она может превратиться в своего отца, который убил Скотта Крейна. Ты не боишься, что он убьет и тебя?

Кокрен внутренне содрогнулся, сразу вспомнив мужской голос, говоривший из тела Пламтри, когда они накануне были у клоуна Стрюби, но вслух сказал:

– Ничего, я готов рискнуть.

– Вы будете рисковать всеми нами, – вмешался Кути.

Кокрен дернулся, когда Пламтри вновь заговорила, но сразу понял по безжизненному голосу, что перед ним все еще личность Валори:

– Как шутят случайности, как в чашу перемен превратность льет различные напитки!

И Кокрен вспомнил бутылку вина, которую его преследователь Мондар щедро предлагал ему в зеркале видений накануне вечером. В отражении название читалось как «Кусачий пес» или что-то в этом роде. И тут же подумал о «Манхэттенах», и «Будвайзере», и водке, и «Саузерн комфорте», и о французском вине с привкусом кремня из Грава, которым они с Ниной бездумно пренебрегали, празднуя Новый год.

Мавранос пожал плечами и поплелся обратно в туннель, Кути тряхнул головой и сказал: «И снова напитки», – и пошел за ним.

Кокрен взял Пламтри под локоть, и они направились следом. Сейчас он мог думать только об одном – о неполной упаковке несомненно нагревшегося пива «Курз», которую он перенес из угнанного «Торино» в свою «Гранаду», стоявшую сейчас над откосом.

Конец тома 1

Об авторе

Тим Пауэрс родился в Буффало (Нью-Йорк) в 1952 году. В 1959 году его родители переехали на Западное побережье. Пауэрс получил образование в Университете штата Калифорния по специальности английский язык и филология. В университете он познакомился с К. У. Джетером и Джеймсом Блейлоком, с которыми не только дружит, но и иногда работает вместе; эта троица считается отцами-основателями стимпанковского направления в литературе. Он был дружен также с Филипом К. Диком и является прототипом одного из героев романа «ВАЛИС».

Многие произведения Тима Пауэрса отмечены различными литературными наградами, среди которых две премии Филипа К. Дика (за «Врата Анубиса» и «Ужин во Дворце Извращений»), три Всемирные премии фэнтези (за «Последнюю ставку», Declare и The Bible Repairman) и четыре премии «Локус» (за «Последнюю ставку», «Последний выдох», «Последние дни» и The Bible Repairman).

Четвертый фильм из цикла «Пираты Карибского моря» снят по его роману «На странных волнах».

Тим Пауэрс и его супруга Серена живут в городе Сант-Бернардино в штате Калифорния.

Примечания

1

Перевод Т. Гнедича.

2

Перевод М. Донского.

3

«Блаженное томление», перевод Н. Вильмонта.

4

Перевод Т. Гнедича.

5

«V8» – сок из восьми видов овощей.

6

Мята и текила (исп.).

7

«Заклинание табака» (исп.).

8

Перевод М. Донского.

9

«ТЕСТИКУЛЫ ЛЬВА – ТРАВЫ И КОНСУЛЬТАЦИИ» (исп.).

10

Знахарка (исп.).

11

Здесь – обывательница (исп.).

12

Последователи религии сантеро (исп.).

13

Колдуны (исп.).

14

Здесь и далее перевод Е. Бекетовой.

15

Перевод А. Флори.

16

Сорванец (фр.).

17

Хекл и Джекл – две сороки, персонажи множества мультфильмов 1940–1950 годов.

18

Перевод А. Курошевой.

19

Перевод А. Курошевой.

20

Перевод А. Курошевой.

21

Перевод М. Донского.

22

Перевод М. Донского.

23

Перевод Т. Гнедича.

24

Перевод А. Федорова.

25

Здесь: «Дионис подтвердит» (лат.).

26

Версия американского или канадского футбола, где основные правила очень похожи на правила обычного американского футбола, но вместо того, чтобы сбить игрока, в флаг-футболе обороняющаяся команда должна сорвать флаг или ленточку с игрока, владеющего мячом («обесфлажить»).

27

Да, мадмуазель, я немного говорю по-французски (фр.).

28

Минутку, Пьер (итал.).

29

Проклятье (фр.).

30

Valor (амер. англ.) – доблесть, отвага.

31

Метис (исп.).

32

Джагад Гуру – учитель всего мира, самоназвание главы одной из индуистских сект.

33

Король умер – да здравствует король (фр.).

34

Машина на ходу? (исп.)

35

Как всегда (исп.).

36

Виноград культурный (лат.).

37

Виноград прибрежный (лат.).

38

«Solville» можно перевести с французского как «Город солнца».

39

Перевод А. Курошевой.

40

«Убирайся прочь» (исп.).

41

Обрати внимание на огонь (исп.).

42

Ведьма Анжелика из «Тестикул льва» (исп.).

43

Переходный обряд (фр.).

44

Перевод Т. Гнедича.

45

Марочное, коллекционное вино (фр.).

46

Пламтри (Plumtree) в переводе с английского значит «сливовое дерево».

47

Фиговый листок (англ.).

48

Перевод А. Курошевой.

49

«Орден „Леврие Бланк“» (фр.).

50

Перевод А. Курошевой.

51

Запрещается (исп.).

52

ROM – постоянное запоминающее устройство, RAM – оперативное запоминающее устройство.

53

Перевод А. Курошевой.

54

Страшная ошибка (исп.).

Content

Тим Пауэрс
Последние дни. Том 1

Пролог Прискорбный удар

Глава 1

Глава 2

Книга первая Добраться до лодок

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Об авторе

Примечания