Анка Штурм

Всемирный экспресс. Поезд ночных теней

Anca Sturm

Der Welten-Express

© Полещук О. Б., перевод на русский язык, 2020

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2020

Пролог

Однажды, в те времена, когда героями становились люди с нестандартным мышлением, один богатый и одарённый человек создал школу на колёсах. Он знал, каково это – быть не таким, как все, и поэтому решил, что это должна быть школа для тех необычных детей, которые часто чувствуют себя одинокими.

Школа находилась в поезде, колесящем по всему миру, но не следовавшем правилам ни одной страны, и поэтому оставалась тайной. Человек этот выбирал учеников сам, и только по своему магическому чутью. И никогда не ошибался.

Но это лишь часть истории. Потому что годы шли, и старик понимал, что ему пора побеспокоиться о том, чтобы поезд-интернат не прекратил своё существование вместе с ним. И тогда он обратился к трём своим спутникам: белому тигру, большому зайцу и проворной птице-бекасу. Когда пришло их время, он подарил им вечную жизнь и свободу бродить по всему миру.

В соответствии с его замыслом им надлежало выбирать учеников до скончания времён. И каждый выбирал исходя из того, как эти ученики распорядятся в будущем своими возможностями. И они никогда не ошибались.

Три зверя выбирали учеников в любой стране любой части света, по всему миру, и поэтому создатель школы назвал её

ВСЕМИРНЫЙ ЭКСПРЕСС

Расположение вагонов во Всемирном экспрессе

Паровоз

1. Складской вагон

2. Багажный вагон

3. Хозяйственная часть

4. Вагон-кухня

5. Вагон-столовая

6. Чайный бар

7. Библиотека

8. Учебный вагон «Героизм»

9. Учебный вагон «Стратегия и безопасность»

10. Учебный вагон «Поведение»

11. Вагон для самостоятельных занятий

12. Вагон для самостоятельных занятий

13. Комната отдыха для павлинов

14. Клубный вагон

15. Спальный вагон (девочки)

16. Спальный вагон (девочки)

17. Спальный вагон (мальчики)

18. Спальный вагон (мальчики)

19. Вагон для сотрудников (учительская, медицинский кабинет, комната отдыха)

20. Дирекция

21. Спальный вагон учителей

22. Спальный вагон сотрудников

23. Последний вагон

24. Открытый обзорный вагон

Сто восемьдесят два года спустя, здесь и сейчас.

Лампа Гемфри

Всё дело было в её имени: для Флинн Нахтигаль не нашлось подходящей школьной формы.

В глубине души она считала, что другое имя решило бы эту проблему: какое-нибудь великолепное возвышенное имя, вроде Клеопатры или Нефертити. Такое имя не оставляло бы никаких сомнений в том, что Флинн не мальчишка.

– Взгляни-ка сюда, – пробурчал Кёрли Канвас, заведующий хозяйственной частью Всемирного экспресса, окинув Флинн орлиным взглядом. – Ты не рада, – определил он.

Флинн зажмурилась. Пока Кёрли осматривал имеющуюся в наличии сине-зелёную форму, она сидела на трёхногом стуле в хозяйственном вагоне, разглаживая углы потрёпанной открытки.

– Нет, я рада, – солгала Флинн и сама услышала, как неблагодарно прозвучали её слова. В своей семье Флинн привыкла донашивать за кем-то старую одежду. Но мысль, что придётся надевать поношенные вещи чужих людей, вызывала дискомфорт, словно масляная плёнка на коже.

Однако выбора у Флинн не было, и она это понимала. Лучше стать ученицей Всемирного экспресса с опозданием, чем не стать никогда. И вот она жила здесь, в мчащемся по рельсам интернате, увлекаемом мощным паровозом.

Всего две недели назад Флинн без билета вскочила в поезд, чтобы найти исчезнувшего сводного брата. Всё оказалось совсем не так просто. Билет она за это время получила, но легче от этого, к сожалению, не стало.

– Радость выглядит по-другому! – Заведующий хозяйством сунул ей под нос какую-то линялую рубашку. В носу у Флинн, как в химическом опыте, смешались тяжёлый запах порошка от моли и напоминающий о лете аромат «Самого благоуханного стирального порошка Генриетты».

Несколько секунд она рассматривала рубашку с таким видом, словно та была соткана из чистейшего произвола и позора.

– Но она же в полоску! – сникнув при виде этого старья, сказала Флинн.

Рубашка и правда была в полоску. Золотую и сине-зелёную, от воротника до нижней кромки. Неприятность заключалась в том, что девочки носили форменные рубашки в мелкий горошек, а в полосатых ходили мальчишки.

– Хм, – буркнул Кёрли. Это был нескладный человек с обезображенной половиной лица и рыжими с сединой волосами. Бессменный запятнанный халат придавал ему вид то ли автомеханика, то ли сумасшедшего учёного. – Это что, проблема? – спросил он. По его жёсткому стальному взгляду Флинн поняла, что не стоит создавать проблему из рубашки. Она и сама знала, что она высокая и несуразная. Широкие джинсы, старые клетчатые рубашки Йонте и грубые ботинки делали Флинн ещё больше похожей на тщедушного мальчишку. Сине-лилово-золотистые растрёпанные волосы и невыразительное лицо ничего не меняли. А золотистые глаза под тяжёлыми веками ещё никогда никого, кроме Фёдора Куликова, кочегара Всемирного экспресса, не впечатляли. Даже её новых друзей Пегс и Касима.

– Пф-ф-ф, – подавленно выдохнула Флинн.

Втайне ей очень хотелось быть обычной ученицей, путешествие которой во Всемирном экспрессе началось уже в январе. Однако стояла середина осени, и учебный год близился к концу. В ближайшие недели Флинн хочешь не хочешь предстояло довольствоваться той формой, которую Кёрли хоть как-то удастся для неё подобрать.

– В течение многих лет выпускники и павлины оставляли старую форму в поезде. Так что уж будь добра – порадуйся, если мы найдём тут что-нибудь для тебя, – ворчал Кёрли Канвас, перерывая горы старомодных рубашек, брюк и юбок.

Павлины – так звались ученики поезда-интерната. Их старая форменная одежда заполняла один из больших древних шкафов в хозяйственном вагоне. Золотая надпись на нём гласила: «Пожертвованные в дар вещи».

Флинн знала, что где-то есть ещё и шкаф с бесхозными вещами, и почти не сомневалась, что вещи Йонте сунули туда. К сожалению, обнаружить этот шкаф ей пока нигде не удалось – при том, что несколько ночей назад они с её другом Фёдором искали его. Тот вечер в поезде был для неё, безбилетной пассажирки, последним, и мысль о том, что на следующее утро ей предстоит сойти, вызывала у неё тоску и желание бунтовать. Точно такую же тоску и желание бунтовать вызывал в ней и Фёдор с его непоколебимостью.

И всё же их совместные поиски были почти сказкой: они вместе прошлись по всем закоулкам вагонов в голове состава, выискивая всякие потайные уголки и помещения. Спустя два часа отчаянных стараний Флинн по-прежнему без устали заглядывала за каждый стеллаж, и однажды Фёдор в свете карманного фонарика оказался так близко, что у неё стало покалывать в губах.

– Ты такая классная, Флинн, – прошептал он. – Никогда не сдаёшься.

Флинн видела, как у него переливается угольная пыль в волосах и сверкают тёмные глаза. В эту минуту она поняла, что действительно никогда не сдастся.

– Ты витаешь в облаках, – пробурчал Кёрли, словно она сказала что-то ужасное, и с ворчанием сунул ей под нос очередную полосатую рубашку. – Ты рада? – спросил он и в сердцах потребовал: – Теперь ты рада! Скажи это своему лицу.

Уставившись на рубашку, Флинн открыла рот, чтобы возразить, и в эту минуту вагон качнуло на повороте. Под ногами у неё заскрежетали колёса, на лоб капнула вода. Флинн раздражённо вытерла лицо. Хозяйственный вагон не был ни самым уютным, ни самым магическим вагоном Всемирного экспресса. Всего лишь большое, без всякой отделки помещение, заполненное инструментами и стиральными машинами. Сквозь щели в стенах свистел встречный ветер. С мокрой формы, развешанной на верёвках у неё над головой, на деревянные доски пола постоянно капало. Надев эту форму, Флинн не только официально станет павлином, но и наконец будет выглядеть как одна из них. И не всё ли равно, что рубашка в полоску?

– Но я же не мальчишка, – всё-таки отважилась возразить Флинн. Внутри у неё всё мучительно съёжилось. Разве это нормально? Девочка, у которой хватает смелости запрыгнуть в какой-то неизвестный поезд, не решается громко и чётко произнести «Я девчонка!».

А всё потому, что вряд ли кто-нибудь видел в ней девчонку.

Всё потому, что она ощущает в себе гораздо больше ярости и неистовости, чем, по мнению её матери, положено девочкам.

– Мне всё равно, кто ты, – проворчал Кёрли. – Я не могу возиться с тобой всю субботу. А теперь поторопись. Тебе ещё нужно получить у Даниэля ученический билет.

Флинн почувствовала нервную дрожь в груди. Сегодня такой день, когда она должна получить всё, что обычно полагается павлинам: не только школьную форму, но и собственное спальное место в одном из купе. Во Всемирном экспрессе ученики жили в купе по двое. Флинн решила не слишком задумываться о том, с кем будет вынуждена поселиться.

Покусывая губу, она смотрела, как Кёрли складывает три мальчиковые рубашки. Она понимала, что нужно пересилить себя и всё-таки спросить про блузку в горошек, но сделать этого так и не смогла. Молча взяв протянутую Кёрли стопку одежды, она вышла из хозяйственного вагона и направилась в сторону дирекции.

Уже два дня Флинн официально считалась ученицей Всемирного экспресса. С тех пор поезд открылся ей в совершенно новом свете: он излучал ещё больше магии, ещё больше благости – но и гораздо больше опасности, чем прежде.

Всемирный экспресс, в котором жили и учились, состоял из двадцати четырёх старинных вагонов, соединённых между собой ржавыми железными шарнирами, над которыми располагались громыхающие мостики. Всякий раз, когда какой-нибудь павлин или учитель переходил из одного тёплого вагона в другой, им приходилось выходить наружу на мостик, где дул холодный встречный ветер. Флинн прекрасно представляла себе, как летом выходящих встречали солнце, жара и запах дождя, барабанящего по раскалённому металлу. Но сегодня на переходе из хозяйственного вагона в кухню ей в лицо хлестнул, вызвав озноб, стылый осенний ветер.

С любопытством перегнувшись через железные перила, Флинн высунула нос в жёлто-золотой пейзаж Польши. Мимо неё тянулись размытые дымом, встречным ветром и магией поля и перелески.

«Мой дом – во Всемирном экспрессе!» – думала Флинн, не веря собственному счастью. Но запах дыма, простора и дождя всё-таки наполнял её и непонятной тоской. Она не знала, почему между вагонами так холодно – то ли от близкой зимы, то ли от ощущения, что там, вдали, её что-то ожидает. Что-то ясное и звонкое – и куда более опасное, чем попытки найти Йонте.

Пока Флинн проходила вагон за вагоном, перед её мысленным взором снова оживали последние две недели. Здесь, в столовой, она познакомилась с новыми… нет – с первыми в жизни друзьями: Пегс Хафельман и Йоунсом Касимом. Оба стильно одевались и верили в себя, и – для Флинн это было удивительней всего – никому из них не мешало, что она не могла похвастаться ни тем, ни другим.

Флинн огляделась. Столовая представляла собой просторный длинный вагон с множеством столиков на четырёх человек по обе стороны от центрального прохода. Окна, образуя свод, что-то вроде стеклянной крыши, мерцали словно сотканная из воды ткань.

Но больше всего магии во Всемирном экспрессе было не в столовой, а в учебных вагонах, полных искрящихся механизмов и шуршащих наглядных пособий, вагонах с движущимися росписями на потолках и порхающими буквами на оконных рамах. А сразу за столовой располагались чайный бар и золотая библиотека, где в окошке пневматической почты каждый понедельник появлялся номер «Экспресса в экспрессе» – школьной газеты с новостями, сплетнями и рекламой.

Войдя в библиотеку, Флинн подняла голову. Магическая карта на потолке шуршала и потрескивала, словно разговаривая сама с собой. Раздался скрип, будто царапали что-то металлическое, а затем одна нитка железной дороги на карте замигала красным светом. Она вела из Центральной Европы в Россию. Флинн распахнула глаза. Этот новый участок пути нужно обязательно обсудить с Пегс и Касимом!

Но в комнате отдыха павлинов, на шесть вагонов дальше, она никого из них не нашла. Из шарманки-радио неслась какая-то старая песенка: «Куда ж ты подевалась? Искать тебя повсюду – вот всё, что мне осталось…» Эта лёгкая мелодия явно во вкусе Пегс – должно быть, она только что была здесь.

Песенка, как всегда, звучала ужасно старомодно, но сегодня никому из павлинов это не мешало. Группа третьеклассников устроила турнир по игре в нарды. Несколько павлинов постарше, собравшись около их кресел, сосредоточенно смотрели на доски. Вопли воодушевления сменяли вздохи разочарования.

С усилием открыв железную дверь в конце вагона, Флинн прошла в конец состава. Оживлённые возгласы и лёгкая музыка тут же стихли.

Самые последние вагоны состояли из узких коридоров и маленьких купе. Тут находились помещения, куда Флинн ещё никогда не заходила: в клубном вагоне было полно закрытых дверей, а в так называемом Последнем вагоне была всего лишь одна дверь, открывать которую не разрешалось никому.

Разделяли их тихие волшебные спальные вагоны. Здесь все стены между дверями купе и между окнами были увешаны фотографиями выпускников.

– Как дела? – спросила Флинн, ни к кому конкретно не обращаясь.

На нижних перекладинах рамок, словно нервно бьющиеся крылышки, тотчас затрещали металлические буковки. Надпись «Эммелин Панкхёрст» превратилась в «самоопределение», а «Мария Кюри», как всегда, – в «жажда познания».

Флинн радостно улыбнулась. Этими маленькими магическими забавами ей никогда не пресытиться.

Но уже через пару шагов улыбка у неё на губах растаяла. В приглушённом свете вечернего солнца кто-то шёл ей навстречу. На фоне тянущихся за окнами жёлто-золотых полей чётко вырисовывалась высокая угловатая фигура. Тёмные волосы стояли дыбом от угольной пыли, а на поясе заляпанных машинным маслом брюк побрякивали всевозможные инструменты.

Флинн сразу же узнала Фёдора. Смешанный запах машинного масла, копоти и персиков она воспринимала как запах счастья.

– Здравствуй! – взволнованно сказала она.

Голос Фёдора прозвучал глухо и хрипло:

– Привет! – В его глазах на миг вспыхнула радость. Наклонившись к Флинн, он поднял руку, будто хотел до неё дотронуться, и она почувствовала, как по всему телу побежали мурашки. Фёдор, похоже, заметив, что делает, смущённо отвёл взгляд и почесал в затылке.

– Не стоит тебе сейчас идти к Даниэлю, – тихо предостерёг он. – Он только что вытурил меня из кабинета.

Флинн растерянно заморгала:

– Из-за чего?

Фёдор как сотрудник имел право всё знать и всё видеть. Тем более если речь шла о какой-то опасности – или о какой-то тайне. Сердце Флинн забилось сильнее. «Может, это касается Йонте? Или павлинов-фантомов?»

Она подумала о старом билете Йонте, этом сером обугленном клочке картона. Она знала, что означают на нём следы огня: её брат исчез из Всемирного экспресса на полном ходу. Среди ночи. Как и бесчисленные павлины до него. Никто не знал, как это могло случиться.

Однако Фёдор только молча покачал головой, словно сожалея, что заговорил с ней. Протискиваясь мимо неё, он не произнёс больше ни единого слова.

Флинн стояла, глядя ему вслед. Она видела, как он, толкнув железную дверь в начале вагона, исчез на соединительном мостике. И даже не обернулся.

Счастье внезапно утратило запах. Ещё несколько дней назад Флинн думала, что между ней и Фёдором в воздухе витает нечто большее, чем просто угольная пыль, дым и сажа. Она чувствовала между ними какую-то связь – как компас реагирует на шорох магнитного поля Земли. И что теперь? Теперь Фёдор больше не разговаривал с ней, и Флинн не понимала почему.

Она знала одно: Фёдору Куликову уже пятнадцать, он на два года старше её. Два года назад он отказался жить в поезде в качестве павлина – для того чтобы работать здесь кочегаром. Флинн до сих пор не находила этому объяснения. Всемирный экспресс – самое благостное, самое достойное, самое волшебное место, какое она только знала. Да кто же откажется тут учиться?

Поразмышлять об этом у Флинн не осталось времени. В коридоре у медицинского кабинета шёпотом привидений в воздухе повисли слова:

– …моё решение… мне плевать, что подумают другие…

Флинн прислушалась. В этом коридоре всё выглядело унылым. Пахло тишиной и застоем. И всё же Флинн слышала бормотание:

– …с этого дня я буду носить только лодочки… уйдите с дороги!

Осторожно откатив в сторону дверь в кабинет, Флинн заглянула в залитую светом комнатку. За прошедшие дни она часто это делала. Потому что в постели у окна лежала без сознания Гарабина, одноклассница Флинн, школьная дива и сущий ханк – так павлины называли учеников, чьи планы выходили за границы дозволенного.

Глаза Гарабины были закрыты, блестящие волосы разметались по подушке, как у спящей принцессы. Дыхание было неглубоким, но ровным.

Теперь Флинн ясно слышала:

– …я не позволю собой командовать… У меня на счету достаточно денег! Вы мне не нужны!

Флинн потребовалось несколько секунд, чтобы понять, что Гарабина говорит сама с собой. Её слова звучали, как обычно, – высокомерно и беспощадно. Флинн поморщилась. А чего она, собственно, ожидала? Что Гарабина, пережив шесть дней назад несчастный случай, станет милашкой? Вот уж вряд ли.

Закрыв дверь купе, она прошла по коридору, прошмыгнула по очередному соединительному мостику и вскоре остановилась перед дверью в кабинет директора. Сквозь мозаику из цветного стекла в коридор доносился громкий голос:

– А вдруг он нас опередил? Если он её нашёл – мы пропали!

Сердце Флинн колотилось так громко, что она с трудом разбирала слова. Голос принадлежал Берту Вильмау, преподавателю поведения. Флинн была на его занятии всего один раз, но этого хватило, чтобы понять, что этого учителя вообще не стоит принимать всерьёз. Однако сейчас он говорил очень серьёзно.

– Нам нужно действовать, и немедленно! – необычно громко потребовал Вильмау. – Нельзя позволить Крее захватить её. Он сделает из неё чудовище!

Флинн постучала в дверь кабинета, сердце её трепетало от беспокойства. Она не собиралась подслушивать. С тех пор как выяснилось, что Даниэль Уилер не только директор Всемирного экспресса, но и её отец, она ещё меньше понимала, что ей о нём думать. Он с самого начала казался ей странно нерешительным, а его взгляд – удивительно пристальным.

– Войдите! – раздался из кабинета голос Даниэля, в котором слышался испуг затравленного зверя, и Флинн не удивилась, застав его у приоткрытого окна за лихорадочной попыткой погасить сигарету.

Его необычный кабинет был набит разными вещами, но она не могла оторвать взгляд от Даниэля с Вильмау.

– Вы говорите о Йонте? – возбуждённо спросила она. – Кто или что такое Крее?

Вильмау уставился на Флинн как на привидение. На мгновение она пожалела, что не послушалась Фёдора, и уже готовилась к тому, что Даниэль выгонит из кабинета и её.

Но он, нервно закашлявшись, воскликнул:

– Флинн! – Лицо его осветила улыбка, словно её имя включило какую-то лампочку. – Входи, входи. Садись. До свидания, Берт. Поговорим позже.

Флинн нахмурилась. Казалось, увидев её, Даниэль необычайно воодушевился. И он что, подстриг волосы короче?

– Вы спокойно можете продолжать разговор, – как можно более вежливо обратилась она к Вильмау.

Как обычно, на нём были слишком узкие джинсы и севший после стирок джемпер с двумя вышитыми тигрятами. Вместо того чтобы последовать предложению Флинн, он, скривившись, бросился из кабинета, так грохнув дверью, что стеклянная мозаика в ней зазвенела с упрёком.

– Вильмау прав. Мы должны найти Йонте и остальных павлинов-фантомов, – твёрдо сказала Флинн, усаживаясь на стул у письменного стола Даниэля. Большой роскошный стол, словно огромная черепаха, торчал посередине кабинета, скрывая в многочисленных ящичках своих тумб всевозможный хлам. Она задумчиво добавила: – Может, Йонте в какой-нибудь больнице или давно живёт где-то вне поезда?

Даниэль покачал головой:

– Сотрудники центрального офиса Всемирного экспресса проверили все больницы. Они искали пропавших павлинов по всему миру. Никаких следов.

Но Флинн не собиралась так легко сдаваться:

– Так кто это – Крее? Вильмау только что упомянул это имя…

– Тебе не следует постоянно подслушивать под дверью, – перебил её Даниэль. Слова эти прозвучали горько. Он быстро сел на своё место за письменным столом и указал на стоящую на столе между ними шестиугольную железную лампу. Она выглядела тяжёлой и неизящной и светила золотым светом. Внутри неё лениво танцевали тысячи золотых частиц. – Это лампа Гемфри, – пояснил Даниэль. – Магический технолог сэр Гемфри Дэви двести лет назад подарил её основателю нашей школы. Если она светит золотым светом – значит, всё в порядке.

Флинн ошарашенно переводила взгляд с лампы на Даниэля и обратно. В золотом свете лампы лицо Даниэля выглядело непривычно мягким и молодым.

– Она наверняка сломана, – предположила Флинн. В конце концов, исчезновение Йонте и многих других павлинов на борту поезда вряд ли можно определить как «всё в порядке».

Но золотой свет лампы вселял в неё совершенно иное чувство: от её мягкого свечения Флинн ощущала необыкновенную радость и очарование всем, лёгкость и сонливость. На лице у неё заиграла беззаботная улыбка. Тут вагон тряхнуло на стыке рельсов, и это вывело Флинн из её блаженного состояния. Она потрясённо покачала головой.

– Она отвечает за хорошее настроение в поезде, – глядя на лампу, сказал Даниэль.

Флинн зажмурилась от яркого света.

– А разве это не твоя обязанность? – спросила она.

Даниэль не стал углубляться в подробности. Он поспешно выдвинул до упора один из ящиков письменного стола.

– Оно здесь – твоё новое ученическое дело. – Словно фокусник, достающий из шляпы кролика, он достал из бежевой папки дело и положил его перед собой на стол.

Флинн неохотно оторвала взгляд от лампы Гемфри. Дело было заведено всего несколько дней назад, но для столь короткого срока выглядело слишком пухлым и зачитанным. Как тайна, известная каждому.

– И что же там написано? – скептически спросила Флинн.

Даниэль взмахом руки отмёл её вопрос.

– Понятия не имею: никогда не читаю дела учеников, – заявил он. – Но центральный офис всегда основательно собирает все факты, чтобы мы знали, с кем имеем дело. Это правда, что седьмого мая позапрошлого года ты подожгла дверь в школе фрейлейн Шлехтфельд? По слухам, от двери осталась лишь кучка пепла.

Флинн окаменела. Она вспомнила, как стервятники в её прежней школе все скопом, зубоскаля и горланя, заперли её в мальчишеском туалете. Воспоминание об охватившей её тогда панике было ещё свежо.

Она не помнила, что случилось потом – только то, что несколько минут спустя в кабинете фрейлейн Шлехтфельд получила предупреждение по поводу порчи имущества. Даже теперь здесь, во Всемирном экспрессе, от этого воспоминания Флинн изменилась в лице. В её прежней школе вандализм был не такой уж редкостью. В поезде-интернате, напротив, так неадекватно себя никто не вёл.

– Так ты всё-таки читал дело! – с пылающими щеками упрекнула Флинн.

Даниэль покачал головой, копаясь в ящике другой тумбы стола.

– Не я, а Кёрли, – пояснил он.

Флинн напряглась. Этого ей только не хватало! Жуткий заведующий хозяйственной частью её терпеть не мог. Зачем ему информация о ней?!

Даниэль вывалил на стол кое-какие мелочи: прямоугольный значок с логотипом школы (буквы «ВЭ» рядом со стилизованным изображением павлина), ключ от её нового купе, листок со списком школьных правил и маленький плоский металлический ученический билет.

– На нём всегда значится именно та школа, которая находится ближе всего к вокзалу, где в данный момент стоит наш поезд. Очень удобно, чтобы по воскресеньям успокаивать любопытное вокзальное начальство, – подмигнув ей, объяснил Даниэль.

Взгляд Флинн остановился на ключе. Она уже не в первый раз спросила себя, с кем же придётся в будущем делить купе. А вдруг новая соседка невзлюбит её и будет по ночам тайно строить всякие козни? Сводные братья в Брошенпустеле так и делали. Ну, то есть все, кроме Йонте, конечно.

– А ещё у меня есть для тебя кое-что особенное… – Даниэль скрылся за дверью своего личного купе. Флинн слышала, как он копошится там, а затем он вернулся в кабинет со старомодным кожаным портфелем в руках. Флинн ударил в нос застоявшийся запах дыма и бумаги. – Мой старый школьный портфель, – сказал Даниэль, протягивая его ей.

Нерешительно взяв портфель, Флинн ощутила под пальцами потёртую и мягкую кожу. Несмотря на все царапины, он выглядел шикарным и дороже всего, чем до этого обладала Флинн.

– Э-эм… – колеблясь, промычала она. Если это подарок, полагалось бы сказать спасибо, а если нет – это поставит Даниэля в неловкое положение, потому что подарить портфель ему всё-таки придётся.

Она ещё размышляла, как поезд внезапно дёрнулся, и Флинн с размаху въехала в стол Даниэля. Толстая столешница врезалась в живот так, словно это был удар в боксёрском поединке. Флинн охнула. Пространство наполнилось высоким, режущим слух скрежетом колёс по железным рельсам, и поезд внезапно остановился.

Даниэль испуганно вскочил.

– Возьми портфель и уходи отсюда, – велел он Флинн и тут же, покинув директорский кабинет, помчался по коридору.

Флинн услышала, как хлопнула тяжёлая железная дверь вагона, а затем раздалось металлическое «донг-донг-донг» – Даниэль спускался по трём ступенькам на насыпь рядом с путями.

Флинн поспешно засунула в свой новый кожаный портфель ученический билет и остальные мелочи. Лампа Гемфри по-прежнему излучала золотое свечение, но Флинн ей не верила. И вообще – кто такой этот сэр Гемфри Дэви? Она никогда прежде о нём не слышала.

С формой под мышкой и толстым кожаным ремнём, перекинутым через плечо, она перешла в соседний вагон.

В коридоре у медицинского кабинета в воздухе повисла напряжённая тишина. Несколько учеников теснились у окон. Флинн в смятении пробралась сквозь кучку пятиклассников и прижалась лбом к оконному стеклу. За окнами с шипением вырывался пар, не давая как следует рассмотреть крошечную станцию на границе Мазовии. Прямо под окном среди бесчисленных чемоданов леопардовой расцветки царственно восседала коренастая широкоплечая женщина в жилетке рыбака, брюках с множеством карманов на штанинах и в шляпе для сафари. Полная и невозмутимая, она выглядела как пчелиная матка среди своего народа. В руке она держала очень тонкую прогулочную трость, наклонив её в сторону Всемирного экспресса наподобие дирижёрской палочки. На какой-то миг Флинн подумалось, что ею она и остановила поезд. Хотя всё-таки, пожалуй, этого быть не могло.

– Тринадцать чемоданов! Интересно, что в них? – прозвенел в толпе высокий голосок Пегс. – Вряд ли там обычные шмотки – эти монстры кажутся слишком тяжёлыми.

Флинн быстро оглянулась. Её лучшая подруга протискивалась сквозь ораву пятиклассников. Юркая, в экстравагантно пёстрых одеждах, которые казались ещё более яркими на фоне белоснежной кожи, она производила впечатление взрыва красок во плоти. В коротких белых волосах альбиноса сидел огромный синий бант из тюля, и Флинн подумала, что с ним Пегс походит на ходячую метёлочку для смахивания пыли.

– Ученики имеют право только на один чемодан, – пожаловалась Пегс. – Если хочешь знать моё мнение, это несправедливо. Мне пришлось оставить шубу у родителей. Разумеется, она не из натурального меха. Такая зелёная и лохматая.

Где появлялась Пегс – там рядом возникал и Касим.

– Откуда у тебя кожаный портфель? – спросил он, едва успев протолкнуться к ним в толпе учеников. Как обычно по выходным, он надел модные джинсы с прорехами, яркую рубашку и кучу браслетов с заклёпками. Но больше всего Флинн нравились его окрашенные в сине-зелёный цвет волосы – они мерцали и потрескивали над загорелым лицом словно наэлектризованные.

Пегс бросила быстрый взгляд на новый портфель Флинн.

– Надеюсь, кожа не натуральная, – строго сказала она и опять повернулась к окну. – Эта тётка выглядит как охотница на крупную дичь, и вкус у неё дурной. Нам здесь вовсе не нужна никакая охотница!

Флинн подумала о новом красном участке пути на потолке библиотеки. Мысль о том, как далеко она от своего дома в Брошенпустеле, заставляла сердце трепетать подобно золотым буковкам на оконных рамах поезда: «Хоэнвульш», «Шпреевальд» и «Любушское воеводство» – названия мест и регионов, которые проезжал Всемирный экспресс, разветвлявшиеся в душе Флинн как линии и буквы на географической карте.

– Возможно, охотница понадобится нам для защиты от диких зверей, – предположила она. – Мы ведь едем в Россию. Тайга и тундра – ну, сами знаете. Бескрайние просторы. Что нам делать, если там на станциях нам встретится гигантский лось или медведь?

Пегс, смеясь, покачала головой:

– Скорее нас заметёт снегом!

Громовой голос в конце вагона заставил их вздрогнуть:

– Заметёт снегом? Это золотой осенью-то? Скажи-ка, в какой никудышной школе тебя этому научили? В Медном замке?

Флинн снова вздрогнула. Железная дверь распахнулась – в тамбуре, будто завоевательница нового материка, стояла приземистая тётка-охотница.

– Мы тут во Всемирном экспрессе! – негодовала она. – И я рассчитываю увидеть более высокий уровень знаний, уж будьте любезны! – Мощной рукой она отбросила назад растрёпанные тонкие волосы, из-за которых выглядела старше, чем, вероятно, была. Возможно, ей было лет сорок. Её внушительная внешность неприятно напомнила Флинн Кёрли. Тётка смерила взглядом Флинн, затем ораву пятиклассников за её спиной и, проигнорировав Касима, словно его вообще тут не было, наконец во все глаза уставилась на Пегс. – Кто тут тигрик?! – проревела она. – Надеюсь, не эта радужная мышка-альбинос!

Тёмный обруч в волосах у Пегс, словно барометр настроения, соскользнул на светлый лоб. Никто из павлинов не ответил. В воздухе повисло смятение.

– Флинн, – сказал Даниэль, только что затащивший в вагон первый из тринадцати чемоданов, – будь добра, отнеси свои новые вещи к себе в купе, ладно? – Он закрыл за собой железную дверь, пока свежий осенний ветер не выстудил вагон, и обратился к толпе учеников: – Через пять минут мы тронемся дальше. Марина, скажи, пожалуйста, Кёрли, чтобы остальные двенадцать чемоданов он сразу отнёс в багажный вагон. Большое спасибо!

Флинн, Касим и Пегс собрались уходить. Пегс удивлённо подняла брови.

– Сразу в багажный вагон? – повторила она шёпотом. – Тётка что, не собирается распаковывать свои чемоданы?

– Очень странно, – в задумчивости засунув руки в карманы, согласился Касим.

– Секунду! – пронзительным голосом взвизгнула им вслед тётка-охотница. У Флинн закралось подозрение, что, разговаривая, она всегда будет взвизгивать словно плохо настроенная скрипка. – А этот парнишка Флинн не тигрик? Не забывайте, Даниэль, вы обещали мне тигрика!

Флинн втянула голову в плечи. Она понятия не имела, кто эта тётка и о чём она говорит. Но у неё возникло неприятное чувство, что она выяснит это раньше, чем хотелось бы.

Мигающие светильники

Проходя по спальным вагонам, Флинн разглядывала все двери купе, за которыми скрывались уютные кровати-чердаки и личные сокровища учеников. Внутри у неё всё сжалось при мысли о том, что нужно будет прятать старую открытку, если ей придётся жить в одном купе с кем-то вроде Гарабины.

– Мне нельзя было играть в нарды в турнире третьеклашек, – пожаловался Касим, когда они шли по коридору первого спального вагона девочек. – Нам обязательно нужно тренироваться. Когда я стану играть лучше, то вытрясу из Гуннара Хельгюсона все выигранные им ролинги. – Он просиял. – Как вам, а? Мы разбогатеем!

Пегс закатила глаза.

– Как хочешь, – сказала она. – У меня на сегодня всё равно никаких особых планов. Флинн, а у тебя?

Флинн, вздрогнув, отвлеклась от своих размышлений.

– Идите, а я подойду позже, – сказала она и, попрощавшись с Пегс и Касимом, вытащила из портфеля ключ от своего нового купе. На нём было написано «В1 К5», что означало: спальный вагон номер один, пятое купе. Едва Флинн дошла до него, как, увидев у двери перья и блёстки, сразу поняла, кто здесь живёт: Пегс!

Флинн облегчённо вздохнула. Тревога сменилась радостным волнением.

На эмблеме рядом с дверью было изображено сердце с заячьими лапками. Но сегодня там висела и другая эмблема: на металлической пластинке три параллельные полосы. Флинн провела кончиками пальцев по отполированному металлу.

– Что вы означаете, значки у дверей? – тихо спросила она.

У неё за спиной буковки под фотографией Флоренс Найтингейл, как всегда, ответили неизменным «озарение».

Улыбнувшись, Флинн открыла дверь. Как и при первом посещении, она оглядела чёрно-белые постеры на стенах с любимыми Пегс артистами оперетты и исполнителями свинга, парящее в воздухе смешение ниточек, пёрышек и танцующих световых точек. В голове не умещалось, что это купе теперь и её дом. Эта забитая вещами разноцветная комнатка, полная дружелюбия и тепла, казалась ей несбыточной мечтой.

Как и все купе учеников, купе Пегс представляло собой небольшую комнату с двумя кроватями-чердаками по обе стороны от широкого окна, перед которым стоял длинный письменный стол для двоих.

Повесив портфель рядом с правой кроватью, Флинн взлетела по четырём деревянным ступенькам наверх. Когда она была здесь в последний раз, кровать стояла незаправленной – теперь же на ней лежали три пухлые подушки и сине-зелёное покрывало. В душе у Флинн разрасталось тёплое чувство.

Она быстро соскользнула на ковёр, открыла шкаф под кроватью и стала развешивать на металлические плечики школьную форму: застиранную жилетку с вышитым по вороту именем «Оскар Уайльд», две пары светлых брюк, две светлые юбки, которые она наверняка ни разу не наденет, плотное полупальто классического кроя, два бархатистых свитера с выцветшей нижней кромкой – и три рубашки в полоску.

Мальчишеские рубашки! Старые мальчишеские рубашки! А вдруг какую-то из них носил Йонте? Эта мысль пришла так быстро, что Флинн уронила рубашки на пол. Поспешно склонившись над ними, она просмотрела воротники: на одном жёлтыми нитками было вышито «Никола Тесла», на другом – «К. Колет», а на третьем… У Флинн перехватило дыхание. Она погладила освещённое матовым вечерним светом вышитое на воротнике имя – «Й. Нахтигаль».

Йонте. Золотая кручёная нить по сине-зелёному фону. Неужели случайность?!

На трёх плечиках у неё в шкафу уже висели клетчатые рубашки, которые Кёрли выдал ей в первый день в поезде. Одна из них, жёлтая, как летнее солнце, тоже принадлежала Йонте.

Когда Флинн в тот самый первый день в поезде спросила об этом Кёрли, тот пришёл в бешенство: «Не твоё дело!» От него помощи ждать не приходится. И вот он уже во второй раз дал ей старую рубашку брата. Неужели действительно случайно?

– Я найду тебя, – пообещала Флинн, уткнувшись носом в мягкую ткань. Рубашка даже по-прежнему пахла Йонте! Правда, ещё стиральным порошком и пылью, но между золотыми полосками как воспоминание о её прежнем доме теплился запах васильков и корицы.

Флинн повесила рубашку в шкаф.

«Пи-ип, – пропищала вешалка и, дребезжа, сообщила: – Эту рубашку следует постирать! – Флинн закатила глаза, на что вешалка механическим голосом уточнила: – Эту рубашку срочно следует постирать!»

Флинн, закрыв шкаф, вышла из купе и отправилась в комнату отдыха.

– У меня появилось новое доказательство! – с ходу провозгласила она, обнаружив Пегс и Касима в углу комнаты отдыха. Оба сидели на пушистом ковре, играя, как и собирались, в нарды.

– Старая школьная рубашка Йонте, – запыхавшись, пояснила Флинн. – Мне её дал Кёрли. Она висит теперь в нашем купе.

Пегс от неожиданности чуть не уронила банку имбирснафа, и оттуда вырвался сладковатый пряный аромат.

– В нашем купе? – недоверчиво переспросила она.

На секунду Флинн стало нехорошо от мысли, что Пегс, возможно, и не хочет ни с кем жить в одном купе. Но Пегс тут же воскликнула:

– Йесссс! Именно об этом я и просила Даниэля! – И она победно вскинула вверх сжатый кулак.

Глаза Касима превратились в щёлочки.

– Ты наверняка подкупила Даниэля, – предположил он. – Турецким мёдом или ещё чем-то. Обычно он запихивает в одно купе тех, кто друг друга терпеть не может. Например, Стуре Аноя и меня. – Он протянул Флинн маленький бархатный мешочек, в котором что-то бренчало. – Это мой тебе приветственный подарок, – широко улыбаясь, сказал он.

Флинн озадаченно уставилась на мешочек у себя в руках. Красный с серебром, он поблёскивал в вечернем свете.

– Что за чушь! – запротестовала Пегс. – Родители ни за что не позволили бы мне кого-то подкупать. Ты же знаешь! – Она поднесла к губам банку с напитком, но Флинн увидела, что подруга лукаво улыбнулась.

Из радиоприёмника-шарманки Пегс опять кто-то вопил высоким голосом:

– «Ищу тебя повсюду я, адреса не зная, и без тебя, любимая, уже схожу с ума я…»

Два пятнадцатилетних павлина со своих кресел в другом конце вагона бросали на них раздражённые взгляды. Турнир между третьеклассниками был ещё в самом разгаре.

Флинн этого не замечала. Усевшись на пол рядом с Касимом, она вытряхнула себе на колени содержимое мешочка: это оказался разноцветный набор фишек для игры в нарды – дикая смесь из деревянных, стеклянных, янтарных и металлических костей. Некоторые поблёскивали серебром, словно собранная звёздная пыль, другие были на ощупь гладкими и тёплыми, а какие-то обладали свойствами магнита или потрескивали, как электрический разряд.

– Спасибо, – глядя на Касима сияющими глазами, сказала Флинн.

– Этот набор из отбракованных фишек я собрал для тебя. – Похоже, он был страшно горд собой.

Флинн знала ловкость рук Касима и опасалась, что на самом деле он украл фишки у других павлинов, но гнала от себя эту мысль.

Флинн радостно разглядывала разноцветные фишки. Одна из них была на ощупь особенно гладкой. Деревянная, она казалась простой и будничной, как прежняя жизнь Флинн в Брошенпустеле. Флинн крутила в пальцах фишку, пока взгляд её вдруг не упал на крошечные буковки, которые кто-то выцарапал на мягком дереве: «Смелей вперёд, ничего не страшись!»

Слова пульсировали в сознании Флинн. Это были слова Йонте. «Смелей вперёд, ничего не страшись!» – его девиз, которому он следовал истово, как какой-нибудь рыцарь – девизу своего герба. Пальцы Флинн задрожали, а фишка в них сделалась обжигающе горячей.

– Касим! – выронив её, воскликнула Флинн. – Откуда она у тебя? Это же фишка Йонте!

Брови Касима испуганно поползли вверх. Он стал исследовать фишку так основательно, словно искал дефекты у бриллианта, а затем растерянно пожал плечами:

– Я нашёл её два дня назад в одном из спальных вагонов. В коридоре. – С мечтательным видом он принялся перечислять: – Золотые скрепки, ролинги, бумага для записей – там всегда валяется какой-нибудь старый хлам.

Голос Флинн прозвучал резче, чем ей хотелось:

– Вещи Йонте – это не хлам. – Не выпуская из рук побрякивающих фишек, она откинулась на спинку кресла.

Ей ужасно не хватало брата – его авторитета, его непринуждённости и остроумия. Ей не хватало его потому, что для неё он олицетворял собой родной дом. Даже Всемирный экспресс представлялся без него несовершенным. Его былое присутствие как призрак бродило по сине-зелёным вагонам и в душе Флинн. Где же он сейчас?

– В последнем письме я пообещала маме найти Йонте, – сказала она Пегс и Касиму. – Пока мне попались только две его рубашки и старый билет. А теперь вот ещё фишка. Но этого же мало! Что нам делать?

Касим обеспокоенно взглянул на Пегс. Флинн на секунду почувствовала себя больной, состояние которой вызывает опасения. Почему-то её это очень рассердило.

– Экспресс – как ковёр, сотканный из тайн, – поучительно изрекла Пегс. – Мы потеребили его с краю, и теперь остаётся лишь ждать, что он на наших глазах начнёт распускаться.

Флинн мрачно посмотрела на неё.

– И когда именно это произойдёт? – нетерпеливо спросила она. Она не ощущала в себе и половины той уверенности, с какой говорила Пегс.

Над друзьями нависло её тяжёлое молчание, и означало оно только одно: «Поможете вы мне или нет, но я найду Йонте, пусть даже это единственное, что мне удастся сделать в жизни».

Вечер выдался студёным, стемнело рано, да ещё и холодный дождь ливанул. Тусклого света наружных фонарей не хватало, чтобы как следует осветить соединительные мостики между вагонами. Между библиотекой и чайным баром, пользуясь полумраком, ворковала парочка семнадцатилетних павлинов. Флинн не представляла, как эти двое выдерживают на таком зябком дымном ветру. Сама она была счастлива, когда вместе с Пегс и Касимом наконец дошла до столовой, где было тепло и пахло салом и квашеной капустой.

– Пахнет капустой, – наморщив нос, определила Пегс.

Флинн принюхалась. Да, и обычной капустой тоже. Но ей было бы всё равно, даже если бы пахло грязными носками. Потому что столовую словно преобразили: в хрустальных канделябрах сверкали электрические лампочки, окна сияли золотым и белым светом, и во всём вагоне царила атмосфера раннего утра в Брошенпустеле: когда кажется, что всё ещё возможно.

– С ума сойти! – выдохнула Флинн. Столовая всегда казалась ей волшебной, но сегодня она не сомневалась, что сияние, исходящее от поезда, достигает звёзд. Тёмное вечернее небо стояло за панорамным остеклением словно незваный гость.

– Ого, Флинн, похоже, Даниэль захотел повторить для тебя приветственную церемонию, – предположил Касим, когда троица подошла к буфету, чтобы наполнить тарелки хлебом и польским бигосом.

Пегс задохнулась от восторга.

– Правда?! – возбуждённо воскликнула она. – Об этом я обязательно должна…

– …написать родителям – кому же ещё! – закатив глаза, закончил за неё Касим. – Хафельман, твои родители учились в этом поезде больше двадцати лет назад. Их фотографий нет среди выпускников.

Флинн задумалась. Ей и правда ни в одном из спальных вагонов не попадались фотографии родителей Пегс.

– Потому что для всех выпускников недостаточно места, – сухо возразила Пегс. Она говорила своим обычным тоном эксперта по Всемирному экспрессу, в котором слышались нотки всегдашней уверенности: она с детских лет была посвящена в тайны Всемирного экспресса, её родители оба были павлинами, и поэтому её имя, само собой, неразрывно связано с поездом. Флинн это иногда жутко раздражало.

Пегс шлёпнула себе в тарелку крошечную кляксу бигоса.

– Ты просто завидуешь, – сказала она Касиму.

По тому, как окаменело его лицо, Флинн поняла, что Пегс права.

– Лучше бы Даниэль ничего не устраивал, – тихо сказала она. – Ну, вы понимаете – официального приветствия и всякого такого. Мне стыдно. – Ей хотелось быть на общих правах со всеми павлинами. Просто быть среди них.

Флинн, Пегс и Касим, наполнив тарелки, прошли вдоль столиков на своё обычное место в конце вагона. На одном из поворотов пол поплыл у Флинн из-под ног, но она, проворно шагнув в сторону, удержала равновесие.

– Хорошо ещё, что нет Гарабины, – пробормотала она. Та наверняка бы высмеяла её клетчатую рубашку и широкие джинсы. – Если бы я знала, какой сегодня особенный вечер – надела бы одну из новых форменных рубашек.

Флинн опустилась на мягкое сиденье рядом с друзьями. Лампы в хрустале слепили ей глаза. Она задумчиво спрятала ноги под длинную тяжёлую скатерть.

– По субботам форму никто не надевает, – возразил Касим и взял графин с водой, в котором, мерцая, преломлялся свет хрустальных светильников. – И вообще, в наш первый школьный день мы тоже были без формы.

– Ты был без формы, – резко поправила его Пегс. Свои светлые форменные брюки она перешила в прилегающие короткие брючки гольф и надела к ним носки в ярко-жёлтую полоску. С бренчащими браслетами на белых запястьях она казалась отливающим разными цветами природным алмазом, который каждый день сам себе придаёт новую огранку.

Краем глаза Флинн заметила, что свет мигнул, и это привело её в замешательство, но, когда она подняла глаза от тарелки, хрустальные светильники сияли так же ярко и безупречно, как и раньше.

В другом конце столовой Даниэль покашливанием попросил внимания. В вагоне затих даже шёпот.

– Мы должны гордиться, что к нам присоединились три новых попутчика, – сказал он, поднимаясь с места, чтобы его хорошо видели ученики и в другом конце вагона. – Во-первых, доктор Бентли из Канады, который в эту минуту заботится о вашей соученице Гарабине Бласко-Диас.

По вагону прокатился шёпот. Седовласый доктор Бентли сел в поезд ночью, чтобы заняться лечением Гарабины. Флинн поймала взгляд Касима. Она знала, о чём он думает: было бы неплохо, если бы Гарабина ещё немного полежала в отключке.

Раздались вежливые аплодисменты в честь отсутствующего доктора.

Даниэль повернулся к коренастой тётке-охотнице, сидевшей за одним из столиков для сотрудников между Кёрли и преподавателем боевых искусств синьором Гарда-Фиоре. На голове у неё, как и утром при посадке в поезд, сидела шляпа-сафари, но бежевую куртку она сменила на воздушное светлое одеяние. У её мощных ног притулилась тонкая прогулочная тросточка.

– Следующей я приветствую Герлинду Штейнман из Южной Африки! – торжественно воскликнул Даниэль, дав павлинам сигнал к новым аплодисментам. – Миссис Штейнман некоторое… ну да, некоторое время будет преподавать героизм.

По вагону снова пролетел шёпот, сопровождающийся миганием света. Флинн с беспокойством огляделась. Так сильно не мигал даже дежурный свет, включавшийся по ночам.

Рядом с ней раздражённо застонала Пегс:

– Что, правда?! Ну почему Даниэль не подберёт какую-нибудь приличную учительницу по героизму! – причитала она, загибая пальцы с покрытыми разноцветным лаком ногтями. – Сперва мадам Флорет, которую больше интересовали техника и магия, чем победы и легенды, а теперь вот эта охотница с поехавшей крышей, у которой в голове только одна Флинн…

Так и было. Миссис Штейнман таращилась на них через весь вагон, словно Флинн была газелью, которую она собиралась уложить выстрелом.

– Даниэль! – рявкнула она, и её голос эхом отскочил от стеклянных стен. – Тот парень в конце и есть тигрик, которого вы мне обещали?

Флинн по-прежнему не понимала смысла слов тётки-охотницы, но внезапно опять почувствовала себя тем, чем была всегда: каким-то инородным телом. Все взгляды устремились на неё. Шёпот стал громче. Хрустальные светильники мигали всё сильнее. По столовой незаметно расползалось волнение. Флинн даже зазнобило от беспокойства.

Стоящий посреди вагона Даниэль казался смотрителем маяка, который знает, что шторма не избежать. Хлопнув в ладоши, он подчёркнуто радостно воскликнул:

– Верно, это Флинн Нахтигаль, наш новый павлин. А теперь школьный гимн! Якуб, не будешь ли ты так любезен сыграть…

В это время свет погас. Ещё две секунды лампочки в столовой помигали как пламя свечи на ветру: включились-выключились – включились на подольше – выключились, а затем с металлическим гудением их сияние погасло.

В поезд прорвалась чёрная-пречёрная ночь, как чернильное пятно, которое поглотило всё: тарелки, графины с водой, испуганные лица. В течение нескольких секунд в столовой царила та же ночная тьма, что и над вересковыми пустошами снаружи. Над стеклянной крышей слабо мерцали похожие на булавочные головки звёзды, а месяц спрятался за плотные облака.

Экспресс в абсолютной черноте скользил сквозь ночь, в вагоне послышались громкие крики. Раздался голос Даниэля:

– Пожалуйста, соблюдайте спокойствие! Это всего лишь… – Слова захлебнулись в его собственной беспомощности. Это всего лишь что – перебои в подаче электроэнергии?

– Во Всемирном экспрессе ещё ни разу не было перебоев с электричеством, – прошептала Пегс.

Страх пополз по спине Флинн и когтями впился в затылок. Что здесь происходит?!

Свет в вагоне исходил только от потрескивающих синеватых волос Касима, сияющих как оперённые крылышки феи. Белое лицо Пегс рядом с ним казалось лицом призрака.

Флинн осторожно нащупала руки Пегс и Касима и сплела с их пальцами свои. Она чувствовала, что, если этого не сделает, ночь вытянет её из поезда, как чёрная дыра во Вселенной.

Рядом с ней чертыхнулся Касим и часто задышала охваченная паникой Пегс.

Кто-то заплакал. Во тьме грохнули железные двери. И тут внезапно хрустальные светильники опять замигали. Слабо засветились – погасли – включились на подольше – снова погасли. Затем раздался приглушённый рокот, словно заработала какая-то турбина, и светильники, беспокойно померцав, вновь вернулись к жизни. В вагон, подобно чувству безграничного счастья, хлынул свет. Ночь за окнами с воем отступила. Над панорамным остеклением крыши взметнулся сияющий блеск.

– Великий Стефенсон, что это было? – Касим с трудом перевёл дух, отпуская руку Флинн. – Что, Куликов угля мало закинул?

Пегс поморщилась. При свете хрустальных светильников она опять выглядела живо и свежо.

– Мою руку ты тоже можешь отпустить, – потребовала она, энергично выдёргивая пальцы из крепкого захвата Касима.

Вместе со светом оживились и голоса. Пространство заполнилось смехом облегчения. У буфета Даниэль, потерев лицо, словно таким образом мог убрать морщины и перехитрить возраст, сказал:

– Не волнуйтесь, это небольшие перебои в подаче электроэнергии. Якуб, пожалуйста, гимн школы!

Флинн, ничего не понимая, смотрела на него во все глаза. Либо перебои в подаче электроэнергии во Всемирном экспрессе стали с недавних пор обычным делом, либо он хотел замять то, что произошло сейчас у всех на глазах.

За соседним столиком поднялся мальчонка с каштановыми волосами.

– Это Якуб Павляк, – пояснила Пегс. – Вообще-то он ещё слишком маленький для Всемирного экспресса – ему всего восемь. Но он получил билет уже много лет назад, и поскольку он сирота, то Даниэль забрал его в поезд.

Якуб неуверенным шагом, спотыкаясь, вышел в центральный проход между столиками, взял свой футляр со скрипкой – и Флинн ощутила какую-то неуловимую связь с ним. Он казался точно таким же неуверенным, какой часто чувствовала себя и она.

– Его опекала мадам Флорет, – прошептала Пегс на ухо Флинн, неодобрительно качая головой. – Она одела его во всё сине-зелёное.

Флинн переводила взгляд с Якуба на Пегс и обратно.

– У мадам Флорет был подопечный? – в растерянности спросила она.

До недавнего времени мадам Флорет была её учительницей по героизму. Из-за властности, строгости и пристрастия к назначению штрафных работ она не снискала особой любви среди павлинов. Вероятно, ей это было и не нужно. Представить себе, что она заботится о ком-то из учеников, было так же невероятно, как вообразить, что кошка печётся о беспомощном птенце.

Якуб дрожащими пальцами раскрыл футляр. Вместо скрипки в самом футляре от стенки к стенке были натянуты четыре струны. Флинн изумлённо подняла брови. Такого странного инструмента она ещё никогда не видела.

– Это чемодан-скрипка, – пояснила Пегс. – Я тоже как-то хотела купить такой в одной из лавок «Тимоти и Никс», но они жутко дорогие, да и играть на них тяжело. У родителей когда-то был чемодан-скрипка – он визжал как больная гиена.

Во Всемирном экспрессе по-прежнему царило возбуждение, когда Якуб сыграл первые такты школьного гимна. Вагон наполнила темпераментная величественная мелодия, в которой одновременно находили отзвук безграничные дали и что-то очень родное и близкое. Флинн ошеломлённо внимала ей.

Несколько павлинов стали тихонько подпевать, но после пережитого ужаса из-за погасшего света лишь четверо второклассников нашли в себе смелость петь во весь голос:

Если упрямо ты шёл за мечтой,

Поднимется ветер в ночи,

И поезд чудесный придёт за тобой

И в дальнюю даль умчит.

Флинн знала эти слова, но сегодня они не давали ей ни надежды, ни утешения. Хрустальные светильники в углах столовой всё ещё помигивали, и Флинн не могла избавиться от ощущения, что в поезде что-то не так. Она наблюдала за Даниэлем, который нервно высматривал что-то за окном, и за толстяком Ракотобе Лаламби – учителем по стратегии и безопасности, беспокойно гладящим голову своего пса Брута. Слюнявый мопс издавал свистящие звуки, свесив язык в тарелку с супом Даниэля.

Флинн нахмурилась. Неужели учителям страшно? Но почему? Что именно имел в виду Вильмау, когда в кабинете предупреждал Даниэля об этом Крее?

Последний куплет, полнозвучно взметнувшись над головами павлинов, вырвал Флинн из собственных мыслей:

Смелей вперёд, ничего не страшись,

Не ведай преград и оков…

По телу Флинн побежали мурашки. Это чувство было ей знакомо: её всегда охватывала дрожь от волнения и страха, когда она обнаруживала новый след Йонте.

– Смелей вперёд, ничего не страшись! – громко повторила Флинн. Подождав, пока Якуб закрыл чемодан-скрипку и прошмыгнул на своё место, она поспешила повернуться к Пегс и Касиму. – Смелей вперёд, ничего не страшись! Так всегда говорил Йонте! Раньше, ещё до того как стал павлином. – Сердце у неё бешено колотилось. Больше всего на свете ей хотелось тут же вскочить и броситься по новому следу. Но вот куда? Неужели в…

– Брошенпустель, – сказала Флинн, как громом поражённая. – Йонте знал этот гимн ещё в Брошенпустеле! Другого объяснения быть не может.

Но как это возможно?! Йонте жил в Брошенпустеле так же уединённо, как и Флинн. Никто не мог рассказать ему о Всемирном экспрессе.

Касим, начавший было есть, замер, не донеся ложку до рта.

– Твой брат любил эпическую музыку, – заметил он. – Если можно было бы перевести поездку на поезде в мелодию, она бы звучала именно так.

Флинн схватилась за голову. Касим совершенно не понял, куда она клонит!

– Основатель нашей школы владел магией, – напомнила ему Пегс. – Уж он-то мог перевести поездку на поезде в музыку. Если бы я выбирала себе девиз из школьного гимна, я бы взяла строчку «Всегда будь собран и не спеши» из четвёртого куплета. А вы разве нет?

– Йонте бы – нет, – подчеркнула Флинн. – Он всегда любил размах и волю. Нам нужно выяснить, откуда он знал гимн школы! Но как?

Касим выглядел озадаченным.

– Это тайна Брошенпустеля, а не Всемирного экспресса, – осторожно сказал он. – Понимаешь, Флинн? Тебе стоит спросить об этом мать.

Его слова поразили Флинн как удар молнии:

– Это невозможно.

Мысль о том, чтобы спросить раздражённую, взбешённую маму о Йонте, пугала сама по себе. А спрашивать её о Йонте и Всемирном экспрессе – это всё равно что поджечь спичку сразу с двух концов.

– Невозможно, – повторила Флинн в отчаянии.

До конца ужина никто больше не говорил о Йонте, гимне или выключившемся свете. Когда большинство учеников уже приступили к десерту (чизкейк в шоколадной глазури), внезапно открылась железная дверь в конце вагона, и тёмная ночь извергла в столовую два высоких, стройных силуэта. Первым оказался канадский доктор Бентли, окинувший вагон довольным взглядом доктора Франкенштейна, пробудившего к жизни своего монстра. Голос у него за спиной резко, словно холодный вечерний воздух, обдал затылок Флинн:

– Что я пропустила?

Флинн вздрогнула. Она взглянула в сторону двери – там стояла она: в ярко-красных лодочках, в узких очках на кончике носа, вызывающе уперев руки в боки. Гарабина. Она очнулась.

К звёздам

Гарабина прошла через вагон к буфету, как модель по подиуму. Все в столовой смотрели ей вслед. Флинн заметила облегчение в глазах учителей, но и недоумение на лице Кёрли. Она услышала, как двое третьеклассников восторженно присвистнули. В тишине вагона это прозвучало на редкость потерянно. Над столиками повисло напряжённое любопытство павлинов. Слышался только громкий и дробный перестук колёс.

Никто не произнёс ни слова – в то время как Гарабина положила в тарелку бигос и села на своё привычное место напротив Стуре Аноя. Бледный мальчишка, казалось, был этому не особенно рад. Гарабина, взяв ложку, помедлила и оглянулась на любопытные лица вокруг.

– Прямо не знаю, на что тут и смотреть, кроме как на мою неземную красоту, – громко сказала она.

Уже не в первый раз Флинн страстно захотелось держаться на глазах у всех с такой же уверенностью в себе. Она ждала, что лампочки в поезде опять начнут мигать, но ничего подобного не происходило. Может, Даниэль всё-таки прав и внезапная темнота за ужином была просто перебоями в подаче электроэнергии.

– Как вы думаете, почему Гарабина ничего не сказала? – спросила Пегс на пути по бесчисленным вагонам Всемирного экспресса. – То есть почему она не поговорила с нами о том, что произошло на крыше в прошлое воскресенье? Надеюсь, у неё ещё будут из-за этого большие неприятности. – В уголках губ у неё остался шоколад, и она кружилась, напевая себе под нос школьный гимн. И всё же от Флинн не ускользнули нотки озабоченности в её голосе.

Флинн провела рукой по рукаву клетчатой рубашки Йонте.

– Я рада, что Гарабина не высмеяла мою одежду, – пожав плечами, сказала она. Флинн на приветственной церемонии в клетчатой рубашке вместо формы – для прежней Гарабины тут было чем поживиться. Но Гарабина, несколько минут назад стоявшая в столовой словно разбуженная поцелуем принцесса, не удостоила Флинн ни единым взглядом.

– Могла бы спасибо сказать, – возмутился Касим, на ходу скользя пальцами по нижней перекладине оконных рам, где порхающие буковки объявляли: «Городская гмина Щитно». Внезапно пальцы Касима забегали как у играющего гамму пианиста, и большинство незакреплённых буковок исчезли у него в рукаве. «иЩи», краем глаза прочитала на оконной раме Флинн. Она печально вздохнула. – В конце концов мы не дали ей совершить преступление, – сердито закончил свою мысль Касим.

Флинн спросила себя, понимает ли он, что, так бездумно воруя, тоже каждый день совершает преступления.

– Убийство, – добавил Касим, словно прочитав мысли Флинн. – Она собиралась помочь мадам Флорет открутить назад время в поезде. На двадцать пять лет! Не останови мы их обеих – нас бы уже не было.

– Убийство! – воскликнула Флинн и тут же прикусила язык. Мадам Флорет пыталась найти сестру. Флинн понимала, что по сути Касим прав. И всё же…

– Я думаю, Берт Вильмау беспокоится из-за мадам Флорет, – предположила она. Мадам Флорет преподавала героизм, и, кроме того, её сестра Йетти, одна из павлинов-фантомов, много лет назад исчезла из поезда. На ровном месте, бесследно. Совершенно так же, как Йонте.

Они вошли в комнату отдыха павлинов: постеры и мягкая мебель в тишине и полумраке.

– Беспокоится?! – вздрогнув, возмутилась Пегс. Её голос эхом отразился от стен, словно в какой-то узкой пещере. В их сторону обернулись сидящие в креслах у двери Обри Бейкер и Весна Новак – две несносные третьеклассницы, которые на прошлой неделе распространяли о Флинн гадкие слухи.

– Я слышала сегодня, как Вильмау ругался в кабинете Даниэля, – прошептала Флинн, быстро проходя дальше, – и сперва решила, что он говорит о Йонте. Похоже, Вильмау считает, что должно случиться что-то плохое.

Касим фыркнул.

– Мяучело всегда считает, что случится что-то плохое, – возразил он, толкнув железную дверь в сторону спальных вагонов. – Зудит, как комар над ухом. Не обращай внимания.

Откатив дверь, Флинн вошла в купе. Она почти не сомневалась, что из-за мадам Флорет беспокоятся все учителя, а не один Берт Вильмау. В течение нескольких дней она замечала перешёптывания и обеспокоенные взгляды сотрудников. Но никто ничего не говорил.

Пегс прошла на середину купе и включила звёздный проектор.

– Мадам Флорет упала с крыши поезда – что может быть хуже? А с Гарабиной мы справимся.

Уютно расположившись на кроватях и стульях, они пустили по кругу шляпную коробку Пегс, полную продукции Рахенснафа – лучших в мире сладостей. Флинн жевала горько-сладкую «злодейскую бумагу» – съедобную бумагу в виде разных знаменитых злодеев, наблюдая за разбросанными по комнате световыми точками, проносившимися в темноте мимо окна, как перепуганные ночные духи.

– Эта миссис Штейнман, – начала Пегс, копаясь в цилиндре с надписью «Долгосрочные пари», – она не соврала. Почему ты нам об этом не рассказала? – Её голос звучал то звонко, то глухо, словно она никак не могла определиться, во что впасть – в эйфорию или в обиду. – Я, знаешь ли, видела новую эмблему у нашей двери.

Флинн, отвернувшись от ярко освещённых деревень за окном, взглянула на подругу. Она не понимала, что не так.

– Ты о чём? Что я должна была вам рассказать? – Она в растерянности переводила взгляд с Пегс на Касима. Лицо у него под сине-зелёными волосами раскраснелось, и, подняв глаза на Флинн, сидящую наверху на своей кровати, он нахмурился.

– Что ты тигрик, разумеется, – сказал он, подтянувшись со стула на свободный краешек письменного стола, заваленного принадлежащими Пегс фотоальбомами по искусству и дизайну одежды, альбомами с её зарисовками и длинными рулонами пёстрых тканей.

– Уж нам-то ты могла это рассказать, – настаивала Пегс, по-прежнему сосредоточенно глядя в цилиндр. Вытащив оттуда бумажку, она прочла вслух: – «Первый год, осень: Касим спорит, что Флинн Нахтигаль не круглик». – Ты выиграл четыре ролинга, Касим, – признала она и отсчитала ему четыре золотые монетки школьных денег.

– Спорю, что Фёдор с самого начала об этом знал, – пробормотал Касим. – Ставлю все свои деньги. – Он с вызовом взглянул на Флинн.

Его слова задели Флинн за живое, и она резко выпрямилась, ударившись головой о потолок.

– Понятия не имею, о чём вы говорите, но Фёдор знает меньше всех.

С того времени как Флинн получила билет от призрачного тигра Тидерия, многое в её жизни изменилось к лучшему: у неё появились надежды на будущее, друзья, с которыми она была на одной волне, и собственная кровать-чердак. Но чего она явно лишилась – так это общения с Фёдором.

Флинн ожидала, что он обрадуется тому, что она осталась в поезде, но, после того как два дня назад она неожиданно из безбилетного пассажира превратилась в павлина, он, не сказав ни слова, отвернулся от неё. С тех пор он почти не появлялся рядом с ней, и Флинн представляла себе, как он дуется на своём угольном складе из-за того, что она взяла билет, а он когда-то – нет.

В ночи раздался гудок паровоза, и Флинн закрыла глаза. Этот пронзительный звук и дым за окном казались ей сообщениями из другого мира – из находящихся далеко впереди склада и паровоза. Но здесь, в одном из ученических купе, защищённая от тьмы и копоти, она вдруг перестала понимать эти сообщения.

– Ты что, никому об этом не рассказывала? – чуть слышно проговорила Пегс, надкусывая глазированный шарик-«бюрократ». В её голосе внезапно прозвучало удивление. – Я бы всем рассказала, если бы была тигриком!

Флинн потеряла терпение.

– Да о чём рассказала-то?! – воскликнула она, в растерянности потирая веки. – Что такое «тигрик»?

Миссис Штейнман дважды прокричала ей вслед это слово. Но ведь Пегс сама сказала, что у новой учительницы крыша поехала, разве нет?

Глаза у Пегс сделались огромными, как красные огни светофора:

– Ты не знаешь, что это?!

Флинн кивнула, потрясла головой и снова кивнула. Ей было ужасно не по себе. Сколько ещё времени пройдёт, пока она, наконец, будет знать об экспрессе всё?!

Касим, возмущённо фыркнув, снял золотую обёртку с шоколадного звёздного талера.

– Ты супергерой, – лаконично сообщил он. – Суперсупергерой. – В голосе его слышалось отчаяние.

Флинн нахмурилась. Две недели назад Даниэль объяснил ей, что все павлины в будущем станут учёными, людьми искусства, революционерами – короче, героями. Но Флинн тогда решила, что это шутка. Если бы это было правдой, разве она получила бы билет в эту школу?

– Тут дело в зверях-призраках, – объяснила Пегс, понизив голос до заговорщицкого шёпота. – Я имею в виду миространников. Эмблемы у дверей купе говорят о том, какой миространник нас выбрал. Каждый миространник выбирает определённый тип учеников…

По вагону поплыл мелодичный гонг, и все трое вздрогнули. Неужели уже действительно десять вечера? Отбой. Но Флинн уже не хотелось прерывать этот разговор. Она всё равно не сможет заснуть от любопытства.

Касим, однако, зевнул.

– Класс, – вздохнул он, соскальзывая со стола на пол. – Ещё одно дополнительное занятие по фольклору. Наслаждайтесь! – Махнув рукой на прощание, он вышел из купе. Из коридора донеслись топот ног и голоса старших павлинов на пути в ванные комнаты и купе.

Неохотно спустившись с кровати, Флинн стала искать пижаму. Сине-зелёное постельное бельё, чистое и мягкое на ощупь, пахло стиральным порошком с цветочной отдушкой. Так бы сразу и нырнула туда. Но ей пришлось ждать, пока освободится ванная комната в конце вагона, куда она шмыгнула, чтобы на скорую руку ополоснуться.

Через двадцать минут Флинн и Пегс наконец лежали в постелях. Проектор звёздного света разбрызгивал по комнатке серебряные крапинки, словно ороситель Вселенной.

– Тидерий, Нафанау и Тауфт, – назвала Пегс имена всех троих миространников, повернувшись в кровати лицом к Флинн. – Это тигр, заяц и бекас. Бекас – такая маленькая круглая птичка. Это означает, что Тауфт выбирает кругликов: учеников, которые в будущем будут кому-то в чём-то помогать. Творить добро в малых делах. Как Касим. Он всё время из-за этого ноет.

Флинн зажмурилась, когда одно серебристое пятнышко проскользнуло по её лицу.

– Ни разу не слышала, чтобы Касим ныл по этому поводу, – уточнила она. И с чего бы ему жаловаться? Флинн считала, что в этой классификации глупо только одно – название «круглик».

Напротив неё в темноте светилось белое как снег лицо Пегс.

– Он ноет без слов, – загадочно пояснила она и продолжила рассказ. – Нафанау выбирает учеников, которые будут совершать значительные добрые дела. Те, что останутся на века. Опасликов. Как я. – В голосе её прозвучала гордость. – А Тидерий… – На секунду в купе стало тихо, потому что Пегс набирала в лёгкие побольше воздуха. Эта секунда, как показалось Флинн, застыла навечно, а стук колёс и свист ночного ветра слышались где-то далеко-далеко. – Тигрики вроде тебя символизируют добро в целом. Делают что-то безумно значительное, понимаешь? Ты совершишь что-то такое, что изменит всё и заставит звёзды двигаться по новым орбитам. Однажды ты сама станешь звездой – лучом света, которым все будут восхищаться. Такие, как ты, пролагают новые пути. Ты будешь делать что-то такое, Флинн, что нужно всем людям на свете. Или… всем растениям.

– Растениям? – хрипло переспросила Флинн, для которой всё это было уже чересчур.

– Первобытным лесам, – тут же пояснила Пегс, и Флинн услышала, как зашуршало одеяло, когда она пожала плечами. – Или всем животным. В общем, всему миру. Космосу. Понимаешь? – опять спросила она.

Флинн, глядя в темноте в сторону Пегс, покачала головой.

– Но почему… именно миространники? – спотыкаясь на словах, спросила она. Вообще-то она собиралась спросить «почему именно я?». Флинн вспомнила, что Даниэль назвал тигра самым редким из миространников. А её выбрал для школы именно тигр!

Пегс сладко зевнула:

– Основатель школы Джордж Стефенсон владел магией, вот поэтому – вуаля! – Она тихонько засмеялась, словно в том, чтобы создать трёх зверей-призраков, которые в поисках многообещающих учеников для Всемирного экспресса прочёсывали вдоль и поперёк всю планету, не было ничего великого. – Что-то там было связано с цветным стеклом, – задумчиво пробормотала Пегс. – Говорят, запечатлев их в витраже, Стефенсон разгадал загадку бессмертия, или что-то вроде того. – Помолчав, она прибавила: – Я могу ошибаться. Родители рассказывали мне эту легенду много лет назад. О старой магии мало что известно.

– Гм, – хмыкнула слушавшая вполуха Флинн. Молча повернувшись на спину, она обводила кончиками пальцев контуры картины на потолке, покачиваясь в такт движению поезда. Ещё и двух недель не прошло с тех пор, как Фёдор в складском вагоне предостерегал её от того, чтобы становиться значительной личностью – и вот ей предстоит изменить целый мир! Такой девчонке, как она! Уму непостижимо!

– Пегс? – спросила Флинн в тишину купе. – А ты не думаешь, что я скорее всё-таки… э-э-э… – она замолкла.

– …круглик? – сонным голосом предположила Пегс.

Флинн покачала головой.

– …опаслик? – Слова Пегс почти совсем заглушал стук колёс.

– …недоразумение, – закончила свою фразу Флинн.

Она услышала какой-то глухой звук, словно её подруга взбивала подушку.

– Нет, – сказала Пегс твёрдо и чуть бодрее, чем говорила до этого. – Миространники никогда не ошибаются. Я просто жду не дождусь, когда смогу написать об этом родителям, – радостно сообщила она. – В их время в поезде тигрика не было. Несколько десятилетий не было. Если хочешь знать моё мнение: мир уже давно нуждается в нём! – По нечёткой речи Флинн поняла, что Пегс опять плывёт в царство снов.

– Получается, я такая одна? – в панике спросила Флинн. Неужели действительно возможно, чтобы единственным тигриком во Всемирном экспрессе оказалась именно она?!

У неё под подушкой хрустнула старая почтовая открытка от Йонте. Для брата наверняка не составило бы проблемы быть тигриком. Где же он теперь? Его поддержки так не хватало, что на неё накатила дурнота.

За закрытой дверью всё ещё раздавались шаги павлинов, а к окну зеркалом прилепилась темнота. Она отражала лицо Флинн и её воспоминания, словно альбом с поблёкшими фотографиями.

– Смелей вперёд, ничего не страшись! – пробормотала Флинн. Но обычно утешающие слова Йонте под гнётом тревоги и страха утратили своё воздействие. Она чувствовала какое-то разочарование оттого, что брат выудил свой девиз из школьного гимна, словно сорока, которая тащит всё, что блестит.

«Как же я с этим справлюсь?» – думала Флинн. Добро в целом – это звучало пугающе и весьма туманно. Она ведь не героиня какого-нибудь эпоса, которые проходили на уроках истории в прежней школе. Наконец, она не такая, как те знаменитости, чьи фотографии висят в коридорах: Флоренс Найтингейл или Эммелин Панкхёрст.

Она просто девчонка, которая ищет брата. И не знает, как его найти.

Смена колеи

Посреди ночи Флинн проснулась от стука в дверь.

Это Йонте, подумала она в полусне. Не открывая глаз, она прислушалась: капли дождя ритмично барабанили по крыше и стекали по оконным стёклам, стучали колёса, через каждые триста метров приглушённо клацали стыки рельсов.

Триста метров… шестьсот… девятьсот… Тук-тук! Флинн открыла глаза. Вот опять: стук как по дереву, мягкий и с отзвуком, совсем не такой, как металлический шум дождя и колёс.

С колотящимся сердцем Флинн приподнялась в кровати на локтях, головой задев потолок. Светлая краска звездопадом посыпалась на сине-зелёное одеяло. Только сейчас Флинн заметила, что звёздный проектор Пегс испустил дух: дрожа и мерцая, как огни в столовой, на её глазах умирали последние серебристые световые точки. В купе сделалось темно хоть глаз выколи. Тук-тук!

Флинн затаила дыхание.

– Пегс, – задыхаясь, прошептала она, – ты слышишь?

Пегс ответила ей громким всхрапом и сонным причмокиванием. Очевидно, ей снились шарики-«бюрократы» и «овечья сладость».

Сердце Флинн стучало в бешеном ритме, быстрее, чем стыки рельс. Что делать?

Тук-тук! Стучали всё настойчивей.

– Смелей вперёд, ничего не страшись! – пробормотала Флинн, и на этот раз девиз Йонте сработал: Флинн, опомнившись от страха, свесила ноги с кровати, секунду поболтала ими в воздухе, а затем соскользнула на пушистый ковёр. – Поднимется ветер ночной, – шептала она слова из открытки от Йонте, отодвигая дверь купе. Перед ней предстал… гном.

Флинн зажмурилась. В это время суток работало только ночное освещение – зеленоватый дежурный свет, и на миг ей показалось, что она действительно имеет дело с каким-то кобольдом. Но вот Всемирный экспресс повернул, лес закончился, и на стоявшего у двери пролился слабый водянистый лунный свет.

Это был Якуб. Восьмилетний сирота с чемоданом-скрипкой.

Флинн в растерянности смотрела на него сверху вниз.

– Что случилось? – спросила она.

Якуб протёр глаза от сна и слёз и сказал, не отводя взгляда:

– Т-там у м-меня под мо-монстром шка-аф. – Он говорил очень быстро и запинаясь, и, несмотря на универсальный переводчик, она понимала его с большим трудом.

– Что? – Флинн сощурила глаза: может, это ей только снится?

– Там у ме-меня под крова-ватью монстр, – ещё раз попытался объяснить Якуб. – В-внизу, под н-ней.

Флинн обхватила себя за плечи. От усталости её познабливало, но ещё холоднее становилось от злости на этого незваного посетителя. Тоска ледяной рукой сжала всё у неё внутри.

– И что это значит? – Она старалась сконцентрироваться.

Якуб взглянул на неё как на тупицу.

– Т-ты должна про-о-ве-верить! – заявил он с упрёком в голосе, указывая на коридор, словно ожидая, что она отправится с ним.

Флинн потребовалось несколько секунд, чтобы сообразить.

– Подожди, – уступила она. Ей было не по себе. В памяти всплыли ночи в Брошенпустеле, перебранки и хныканье и ледяной голос матери: «Ты девочка, так будь добра позаботиться о своих братьях!» Но даже после того, как она, стоя замёрзшими голыми ногами на грубых деревянных половицах, улаживала спор или прогоняла кошмар, никто ни разу не поблагодарил её. Никого не интересовало, что именно из-за этого на следующее утро в школе она была уставшей и не могла сосредоточиться. – Почему это я должна тебе помогать? – уныло спросила она.

Якуб задрожал, и Флинн задумалась о том, неужели ему действительно страшно, или просто он зябнет.

– П-по-потому что я т-тебя об этом про-прошу, – сказал он.

Чёрт. Хороший ответ. Флинн в отчаянии на секунду закрыла глаза, а затем сняла сине-зелёный шёлковый халат, висевший на крючке у двери, и, вздохнув, вышла в коридор.

– Пойдём, – скомандовала она Якубу, надевая халат.

Ночной холод узких коридоров плотно, как вторая кожа, прилегал к телу. По углам, над дверями и между бесчисленными портретами выпускников липкими клочьями ночи висели тени.

Флинн поймала себя на страстном желании, чтобы рядом оказался Фёдор с карманным фонариком – потому что свет в экспрессе опять начал мигать. Перебои с электричеством – как бы не так! На этот раз мигал дежурный свет – включился-выключился-включился – надолго выключился и снова включился, – отчего у Флинн по спине побежали мурашки. Казалось, лампочки переговариваются друг с другом. И Флинн не сомневалась: говорят они не о хорошем.

Следуя за Якубом мимо бесчисленных закрытых купе, она непроизвольно спрашивала себя, делала ли это прежде мадам Флорет.

На соединительных мостиках в лицо ей хлестал дождь и ледяные струйки стекали за воротник пижамы и вниз по спине. По сторонам от железнодорожных путей в узких полосах лунного света лежали пейзажи юго-востока Польши. В колеблющемся свете наружных фонарей Флинн казалась себе маленькой и почти несуществующей.

И всё же – может, потому, что миссис Штейнман назвала её тигриком, – Якуб, остановившись через три соединительных мостика у двери в своё купе, смотрел на неё так, будто она и правда какая-то героиня. Флинн взглянула на эмблему у двери: большой круг с двумя короткими крылышками. Как и Касим, Якуб был выбранным птичкой-бекасом кругликом.

– Давай быстрее, – сказала Флинн, входя в купе Якуба.

Выглядело там всё по-сиротски, как и на душе у Флинн. При зелёном дежурном освещении она не обнаружила никаких постеров, никаких декоративных украшений, почти никаких фотографий. Из двух кроватей заправлена была только правая. Очевидно, Якуб жил один. Флинн вспомнились её первые две недели в поезде, когда ей как безбилетному пассажиру приходилось спать на второй кровати в стерильном купе мадам Флорет. Внезапно ей стало жаль Якуба. Он был немножко сродни ей самой – хотя она теперь уже и не та.

Флинн распрямила плечи.

– Ну, и где монстр? – спросила она, повернувшись к платяному шкафу под кроватью Якуба. Такой шкаф стоит под кроватью в купе у каждого ученика. Часто его дверцы чем-нибудь украшали или полностью завешивали, как Пегс у себя в купе. У Якуба же он был просто выкрашен в скучный серо-коричневый цвет.

Мальчик покачал головой.

– Д-друго-гой, – прошептал он, подняв дрожавший палец и указывая им на второй шкаф.

Флинн, воздержавшись от комментария – мол, получается, монстр вовсе не под его кроватью, – повернулась в другую сторону. Шкаф под незастеленной кроватью украшали пятнышки, похожие на машущих крыльями ворон.

Флинн открыла скрипучие дверцы, и из-под пальцев у неё посыпалась отслоившаяся серая краска. На неё пахнуло пылью и затхлостью. На секунду недра шкафа показались темнее, чем должны бы быть при размытом лунном свете, – будто они таили в себе безграничную галактику и Флинн могла бы просовывать голову всё дальше и дальше…

– Ой! – Она наткнулась на деревянную панель.

Флинн тщательно прощупала заднюю стенку и твёрдое деревянное основание шкафа, а вокруг неё звёздами плясали пылинки, и нос щекотал запах серы и шариков от моли.

– Здесь ничего нет, – наконец заключила она.

Разумеется, там ничего не было. А чего она ожидала?

Флинн знала об опасности, по ночам нависающей над поездом и превращающей экспресс во что-то живое, в какое-то существо из света и тени и бесконечных, как зев чудовища, коридоров. Ну а здесь? Здесь был просто пустой шкаф, нагоняющий на детей страх, как повсюду в мире.

– А сейчас тебе пора спать, – сказала Флинн, выжав из себя усталую улыбку.

Якуб в панике замотал головой, но, прежде чем он успел что-нибудь возразить, она выскользнула из его купе и отправилась в обратный путь по тихому составу.

Что-то изменилось. Флинн это сразу заметила. По тишине, которая давила ей на уши по дороге к своему купе.

Эта тишина отличалась от того мягкого покоя, обволакивающего поезд рано утром или в вечерние часы. Она не походила даже на тишину самой глубокой ночи, когда любой шёпот и шаги звучат так тихо, что перестук колёс нарастает и ослабевает как шумы в радиоприёмнике… перестук!

Флинн резко остановилась. Колёса не стучали! Пол не покачивался под ногами, и не слышалось ни звука. Никаких сомнений – поезд стоит. Неужели авария?!

Ночные светильники всё ещё беспокойно мигали, словно были неспособны самостоятельно поддерживать в себе жизнь. В коридоре становилось темно-светло-темно-темно-темно – опять светло.

Осторожно подкравшись к окну, Флинн заглянула за рулонные шторы. Но там были видны только сверкающие световые точки в сером сумраке. Флинн нахмурилась: в оконном стекле казалось, будто её лицо пошло рябью на поверхности какого-то тёмного озера.

Что-то тут не так. Где они? Флинн без долгих размышлений открыла ближайшую железную дверь и вышла в тамбур между спальными вагонами.

Дождь закончился, и воздух теперь был наполнен влажным паром и искрами. Секунду спустя Флинн поняла почему: Всемирный экспресс находился в огромном зале. Похоже, в нём поместился весь бесконечно длинный и высокий состав.

У Флинн было такое ощущение, будто экспресс проглотило какое-то чудовище, намного огромнее его. В дымке раздавались удары по металлу и чья-то иноязычная речь. В крупнозернистой тьме двигалось много мускулистых людей. Флинн шумно вздохнула: воздух – сухой и в то же время влажный – царапал горло.

«А-а-а-асторожно!» – поднялся с земли чей-то голос.

Сноп горячих искр прямо под ногами у Флинн заставил её отскочить в сторону, к третьему спальному вагону. За спиной у неё грохнула железная дверь, но звук потонул в тысяче других шумов, раздающихся вокруг поезда. Флинн стало страшно. Она не представляла себе, что Даниэль позволил бы остановиться в таком месте – ей казалось, что этот зал возник здесь прямо из ада.

Флинн быстро понеслась по коридору мимо закрытых купе. Ещё два соединительных мостика – и она будет у себя и разбудит Пегс. Но выстеленный мягким ковролином тёмный коридор тянулся в бесконечность, и Флинн опять почувствовала себя так же, как в самую первую ночь в поезде. Вот если бы сейчас объявился Фёдор и помог ей, как тогда!

В конце третьего спального вагона под ногами у неё что-то дёрнулось. Вагон закачался, будто какой-то великан обхватил его рукой и кончиками пальцев барабанил по дну. Флинн, пошатнувшись, вцепилась в дверную коробку одного из купе, в ужасе уставившись на ковёр – при свете мигающих лампочек он взбухал подобно морской пене. Его накрыла чёрная тень, вырастающая всё выше и выше, словно горб. Флинн попятилась – тень растягивалась, как тёмный силуэт из самого жуткого ночного кошмара. Флинн ойкнула. Эта тварь сейчас проглотит её, кто бы это ни был, сейчас проглотит со всеми потрохами, на свету и в темноте… свет… темнота… свет…

– Флинн?

Вскрикнув, Флинн обернулась. С грохотом захлопнулась вагонная дверь, а за спиной у неё стоял Фёдор. Фёдор! Фёдор, черноволосый, с бледным скуластым лицом, тёмная футболка запачкана машинным маслом, а лямки комбинезона, как всегда, болтаются у ног. При мигающем свете ночных светильников он выглядел ещё более измождённым, чем обычно.

– Фёдор, скорее… – прохрипела Флинн. Горло было забито пылью, страхом и темнотой. – Там кто-то… – Она бросила быстрый взгляд в коридор, на тень, чтобы выяснить, что это за существо. Но там уже ничего не было.

Ничего – только тишина, зияющая тьма и ощущение опасности, как эхо таящейся по углам. Как же так?!

Пока Флинн в панике озиралась в поисках исчезнувшего нечто, Фёдор, нахмурившись, молчал. Ей опять вспомнилось, что с тех пор, как она официально стала павлином, он не сказал ей и двух слов. Однако теперь он хриплым голосом спросил:

– Что случилось? – Голос его звучал скептически, словно ей больше нельзя было доверять.

Флинн молчала. Она ещё не забыла, как косо посмотрел на неё Фёдор на прошлой неделе, когда она услышала шёпот созвездий в вагоне, где проходят уроки героизма.

– Поезд остановился, – проговорила Флинн в тишину. Слова получились пустыми, и такую же опустошённость она ощущала в душе. Действительно, трудно выдумать что-то более банальное! – И… свет мигает, – без затей прибавила она.

Фёдор вскинул брови.

– И поэтому ты так перепугалась? – спросил он.

Кивнув, Флинн по его взгляду в ту же секунду поняла, что он распознал ложь.

– Где это мы? – поспешно спросила она, отводя взгляд за окно и закусив губу. Ей так хотелось поговорить с Фёдором, смеяться или хотя бы улыбаться! Он всё равно почти никогда не смеётся.

– На замене колеи, – ответил Фёдор. Встав рядом с ней, он отодвинул в сторону серую рулонную штору, чтобы лучше видеть огонь, дым и металл. – Точнее говоря – в Ягодине, в цехе, где у вагонов меняют колёсные пары. Сразу за польско-украинской границей, – глухо прибавил он. Мимо окна, отразившись в тёмных глазах Фёдора, пролетела искра.

Флинн вздохнула. Атмосфера между ними вдруг начала разряжаться. Напряжение всегда переносилось легче, когда оба они, как сейчас, пахли дымом и тьмой.

Фёдор скользнул взглядом по долговязой фигуре Флинн. Внезапно она слишком ясно осознала, что стоит в тоненьком халате, наброшенном на школьную пижаму. Инстинктивно запахнувшись поглубже в шёлковую ткань, она скрестила руки на груди.

Фёдор, кашлянув, отвернулся.

– Разумеется, замена колёсных пар происходит у Всемирного экспресса не так, как у обычного поезда, – энергично сказал он. – Иначе при чём же тут магия? Каждый раз, когда мы добираемся до России, Америки или Африки, центральное бюро присылает тинкеров. Они готовят экспресс к резкой перемене погоды или к переходу на другую ширину колеи. – Он пожал плечами. – Тут работает магия.

– Магическая технология, – поправила Флинн. Ей по-прежнему казалось, что она мало что в этом понимает, но всё-таки благодаря Пегс она знала, что создатель этого поезда Джордж Стефенсон был одним из последних владеющих магией людей. С помощью своего дара он и сконструировал Всемирный экспресс: поезд, где техника соседствует с магией. В общем, магическая технология.

Потом он умер – и магическая сила вместе с ним. Флинн вдруг нестерпимо захотелось, чтобы всё было не так. Ей очень нравилось, что Джордж Стефенсон создавал поезд, используя магию. Ей представлялось, что он справился с этим одними заклинаниями и трудолюбием.

– Поверить не могу, что мы едем в Россию, – задумчиво пробормотал рядом с ней Фёдор.

Флинн отвлеклась от своих мыслей и украдкой взглянула на Фёдора. На секунду ей показалось, что сейчас всё как при их первой встрече в поезде, когда перед ней возникло освещённое лучом фонарика скуластое лицо Фёдора.

– Ты рад? – с любопытством спросила она. Лампочки ночного освещения, успокоившись, волшебным образом придавали лицу Фёдора тёплое свечение. До сих пор он мало рассказывал ей о своей родине, поэтому Флинн совершенно забыла, что она вообще у него есть.

– Рад? – Фёдор залился каким-то резким смехом, но вдруг прервался, разглядывая Флинн словно какое-то ценное открытие. – Возможно, – тихо сказал он. Его взгляд снова скользнул по эмблеме школы на её пижаме. Флинн опять скрестила руки.

– Ты бы сейчас так не волновался из-за России, – вырвалось у неё, – если бы использовал свой билет в экспресс.

Фёдор нахмурился. С морщинами на лбу он казался столетним стариком, и Флинн чувствовала себя по сравнению с ним маленькой и ужасно глупой.

– А что – если бы я стал павлином, Россия бы перестала быть моей родиной? – громко возразил он.

Закусив губу, Флинн передёрнула плечами. Для неё Германия перестала быть родиной. Родина была нигде конкретно – и повсюду, и прежде всего в пути. Родиной был этот поезд.

– У тебя был билет, – повторила она. – У тебя был шанс.

Эти слова, похоже, привели Фёдора в бешенство.

– Вот к чему всё сводится! – громко определил он. – К моему шансу!

Флинн вовсе не собиралась позволять кричать на себя, да ещё посреди ночи, стоя в пижаме в холодном коридоре.

– Ты думаешь, у меня был шанс, да? – хриплый голос Фёдора раздавался на весь коридор.

Флинн молчала, не зная, что ответить. В конце концов она коротко ответила:

– Да.

Слово упало в тишину как камень в колодец – на поверхности лишь пошли круги, но за жёстким взглядом Фёдора ей внезапно почудилось какое-то напряжённое ожидание.

– Понимаю, – сказал он, кивнув, словно ему было ниспослано великое откровение. – Понимаю. Теперь, став павлином, – он выплюнул это слово, как потерявшую вкус жвачку, – ты смотришь на меня как все остальные твои чокнутые дружки: Фёдор Куликов, чумазый кочегар, слишком тупой для того, чтобы не упустить свой шанс. Он захотел работать, а не дурью маяться.

– Эй! – вырвалось у Флинн. Она вспомнила о необычных уроках и времени для самостоятельных занятий по вечерам. Она знала, что жизнь у Фёдора трудная, но она знала и другое: – Мы дурью не маемся!

Фёдор поднял брови. Флинн впервые заметила у него надменную складочку у рта.

– Теперь я наконец понял, почему ты с четверга со мной не разговариваешь, – презрительно бросил он.

Это она с ним больше не разговаривает?! Ну, это уж слишком! Флинн ощущала себя как в детском саду. Обри Бейкер и Весна Новак из третьего класса наверняка пришли бы от этого спора в восторг.

– Заткнись, а! – наехала она на Фёдора, который собрался что-то добавить. От злости на него ей было физически больно. Не сказав ни слова, она оставила его и потопала по коридору – насколько возможно топать в толстых носках по мягкому ковролину. По пути к своему купе она хлопала каждой дверью, хотя Фёдор уже давно слышать этого не мог.

По Всемирному экспрессу эхом разносились удары по металлу, потрескивание магических инструментов и возгласы тинкеров в цехе, но в голове у Флинн стояла тишина, будто её набили ватой. Этой ночью она ворочалась во сне, словно билась в схватке с врагом. Вот только она не понимала, кто этот враг – Фёдор, её тоска по Йонте или она сама.

Львов

Когда Флинн воскресным утром проснулась, поезд снова был в движении. Светлый и тихий день золотил рельсы, ведущие Всемирный экспресс вдоль границы национального парка.

Пегс храпела так громко, что снова уснуть Флинн не удалось. Как только она затыкала уши подушкой – в голове у неё раздавался гневный голос Фёдора. Лежать тут и слышать, как он её осуждает, было настоящей пыткой, поэтому она неохотно выбралась из постели и вышла из купе.

В ванной комнате в конце коридора Флинн пустила в ванну тёплую воду и выбрала на полке у окна большой синий кусок мыла. Пока автоматическая мылорезка строгала его в пенящуюся воду, Флинн глянула в запотевшее от пара окно.

– Ух ты! – воскликнула она в благоговейном восторге. Казалось, Всемирный экспресс, покинув тёмный дымный цех, въехал в какой-то совершенно новый мир: до самого горизонта тянулись украинские пейзажи, скупые и уже по-зимнему серые. Небо Польши ещё светилось прохладной ясностью, а тут над миром висело плотное мутное одеяло облаков. Приглушённый утренний свет серебрил отдельные крошечные точки снега, стремящиеся к земле холодными кристаллами.

По-прежнему глядя в окно, Флинн забралась в ванну. Она не ожидала, что сразу после смены колеи начнётся зима. С другой стороны, она до сих пор никогда не уезжала так далеко, чтобы связывать какие-то определённые ожидания со странами, по которым проезжал экспресс.

Когда Флинн спустя двадцать минут полностью одетая вернулась в купе, Пегс уже встала и рылась в шкафу в поисках особо яркой одежды для выходного дня на украинском вокзале.

– Батик или звёздное небо? – спросила она, держа на вытянутых руках две футболки, которые, по мнению Флинн, выглядели почти одинаково и одинаково не годились для неожиданно холодной погоды за окном.

– Что-нибудь шерстяное, – предложила Флинн и погладила себя по пустому животу: – Посмотрю-ка, что там Рейтфи сегодня наколдовал. – Она догадывалась, что в ней говорит не столько голод, сколько переживания прошлой ночи, и тем не менее присоединилась к группе старшеклассников, двигающихся в сторону столовой.

Там сквозь стеклянную крышу падал рассеянный солнечный свет. Окна блестели как свежевымытые, а на столиках по обе стороны от прохода в графинах, как всегда, сверкала чистейшая ледниковая вода.

Флинн казалось, что она двигается под водой. В вагоне стояла колдовская тишина, потому что в этот ранний час даже перед воскресными прогулками ещё почти ничего не происходило. Когда Флинн шла по столовой, там, смеясь, беседовали несколько второклассников. За столом прямо около стойки самообслуживания сидели трое учителей: Даниэль, маленький преподаватель боевых искусств итальянец синьор Гарда-Фиоре в своём обычном спортивном костюме и преподаватель поведения Берт Вильмау. Сегодня на нём опять был изрядно севший свитер (на этот раз розовый с тремя тигрятами вместо двух), в рукав которого он засунул так называемый список палочек, отмечавших дисциплинарные проступки учеников. Перейти в следующий класс можно, лишь набрав не больше десяти палочек (что означало значительные проблемы для Касима).

– Привет!

Флинн вздрогнула. Рядом со стойкой стоял Фёдор, накладывая себе в тарелку пшеничный хлеб и сало. Он никогда не ел в столовой вместе с павлинами. Встретив его враждебный взгляд, она поняла, что это его собственное решение.

В несколько секунд её душевный покой испарился.

«Я буду просто игнорировать Фёдора, – решила она. – Или, может, поздороваться? Сказать ледяным тоном «привет». Как это сделала бы Гарабина».

Она застыла с тарелкой омлета в руках.

«Как Гарабина?! Серьёзно?!»

Пронзительный крик вырвал её из размышлений. Вздрогнув, она обернулась. Вильмау, выскочив из-за стола, указывал в её направлении, словно на внезапно появившегося миространника.

– Вот она! – кричал он. – Спросите её, Даниэль! Она тоже его видела, ну же, спросите! Спросите!

Флинн в растерянности огляделась вокруг. Вильмау что, говорит о ней?

– Да, – саркастично пробормотал Гарда-Фиоре, – спросите эту пичужку, Даниэль.

Даниэль сидел спиной к Флинн. Его каштановые волосы были ещё взлохмачены с ночи, а плечи поникли. Не вставая с места, он обернулся, чтобы понять, на кого указывает Вильмау, и изменился в лице – так, словно то, что рассказал ему Вильмау, наверняка правда только потому, что в этом замешана Флинн.

– Я ничего не сделала! – громко попыталась защититься она.

В вагоне тут же стало тихо. За столиком в конце вагона из рук Якуба со звоном упал хлебный нож. Флинн чертыхнулась про себя. И когда уже она перестанет выделяться из толпы?!

Даниэль вздохнул.

– Флинн, прошлой ночью ты ходила по коридорам спальных вагонов? – спросил он тоном, в котором слышались то ли весёлость, то ли растерянность – Даниэля никогда не поймёшь.

– Не-е-ет, – протяжно солгала Флинн. Затылком почувствовав колючий взгляд Фёдора, она призналась: – Ну ладно, да, ходила, но недолго. – В мыслях она прокрутила список правил поведения в поезде, который две недели назад вслух читала мадам Флорет, и привела веский довод: – Я ходила в туалет. Это не запрещается. Я только хотела…

– А по пути туда, – спокойно перебил её Даниэль, – ты не заметила ничего странного? Может, какую-то тень?

– Тень? – вырвалось у Флинн. Ей словно посредством электромагнитных колебаний передалось напряжение стоявшего у неё за спиной Фёдора. Вчера ночью она обманула его. Признайся она сейчас, что испугалась не остановки поезда, а чего-то другого, – и их дружбе уж точно конец.

– Тень, – беззвучно повторила Флинн. – То есть их ведь по ночам уйма, разве нет?

Вильмау вскинул длинные руки, словно марионетка собственной паранойи.

– Где тень – там и тело, которое её отбрасывает! – выкрикнул он, впившись во Флинн напряжённым взглядом, готовый, казалось, сейчас же схватить её и вытрясти из неё всю правду.

У Флинн перехватило горло. Оно совершенно пересохло: ведь хуже всего было то, что Вильмау прав. Но признать этого она не могла… не могла, пока за спиной стоял Фёдор. Не могла, потому что буквально слышала, как пошёл обратный отсчёт времени их дружбы.

– Мне очень жаль, – сказала Флинн, и ей действительно было жаль. – Но прошлой ночью я ничего такого не видела. Никакой тени.

Вильмау со стоном осел на стул – как шарик, из которого выпустили воздух.

– Спасибо, Флинн, – сказал Даниэль, махнув ей рукой, и Флинн заставила себя ответить на его улыбку. Она упёрлась взглядом в стойку самообслуживания, не видя там ни блинов, ни вареников, ни жареной картошки. Перед её внутренним взором вынырнул тёмный силуэт в коридоре, становясь всё больше и больше, и…

– Вот трепло, – фыркнул рядом с ней Фёдор. Быстро взглянув на неё, словно хотел убедиться, заметила ли она тёплые нотки в его голосе, он вышел из вагона.

Плечи Флинн поникли. Её не оставляло чувство, что она совершила какую-то ужасную глупость, и угрызения совести не давали покоя всё утро, даже когда Всемирный экспресс, шипя и выпуская пар, прибыл на вокзал Львова. Взвизгнули тормоза, до самых окон взметнулись искры, и экспресс наконец остановился у девятого перрона.

Флинн вышла на соединительный мостик перед вагоном-столовой, где её уже ждали Пегс и Касим. Оба не явились к завтраку и выглядели такими оживлёнными и стильными, словно вместо этого не меньше получаса провели у своих шкафов.

– Готова к новым штучкам от Рахенснафа? – радостно поинтересовалась Пегс. – Никос из третьего класса сказал, что, по слухам, появились новые сорта «злодейской бумаги». – Она вытащила пригоршню школьных монет из кармана узких, украшенных тафтой брючек, шуршавших, когда троица спускалась по трём железным ступенькам на перрон. Под ногами у них на этот раз оказался булыжник. Поддерживая тёмный сводчатый потолок зала прибытия, ввысь вздымались металлические колонны. Взгляд Флинн скользил по высоким стенам наверх, как если бы она смотрела на Олимп.

– Красотища! – выдохнул Касим. Флинн понимала, что он имел в виду не только вокзал. Он говорил о чувстве, которое охватывало павлинов каждый раз, когда они оказывались в новом месте, – о смеси благоговения, страха и жажды приключений. Флинн впервые спросила себя, испытывал ли то же самое Христофор Колумб, когда открыл Америку, или Нил Армстронг, делая первый шаг на Луне.

Мадам Флорет отсутствовала, и вместо неё список покидающих поезд павлинов пришлось составлять Даниэлю. Казалось, делал он это довольно небрежно.

– …и точно к двенадцатому удару часов вернуться в поезд, – оглашал он в эту минуту правила посещения вокзала.

– А то он превратится в тыкву, – пошутил какой-то длинноволосый второклассник. Некоторые павлины засмеялись. По счастью, никто из прохожих не обращал никакого внимания на старый сине-зелёный Всемирный экспресс и гомонящих учеников рядом с ним. Женщины на высоких каблуках и в меховых шубах проходили мимо, как и мужчины с молодцеватой выправкой в форме дежурных по вокзалу. Флинн нащупала в кармане брюк поддельное школьное удостоверение, которое прихватила для надёжности. Рядом с острым краем металлической пластинки её пальцы наткнулись на что-то маленькое и круглое.

Флинн с удивлением вытащила пригоршню золотых ролингов, местных денег экспресса. Она не могла припомнить, чтобы получала эти четыре блестящие тяжёлые монетки от Даниэля или от кого-либо ещё.

– Вижу, ты обнаружила свои карманные деньги, – обрадовался Касим рядом с ней. Он прощупал левый карман брюк и вытащил такое же количество монет из правого. – Он вечно забывает, что я левша, – проворчал Касим, вставая в очередь павлинов, собирающихся поменять у Ганса и Рольфа школьные деньги на местные. Увидев здесь, в Восточной Европе, двух сотрудников центрального офиса с их жёлтым чемоданчиком и скромными костюмами, Флинн почувствовала что-то удивительно родное. Они были вроде человечков со страниц книжки-бродилки, в которой рассказывается про весь мир.

– Кто «он»? – спросила Флинн, потирая руки. На Украине было холодно даже под металлической крышей зала прибытия. – Кто это распихивает нам по карманам ролинги? – Она всё ещё не верила своему счастью. – Никто не мог знать, какие брюки я сегодня надену, – отметила она, словно с её новым богатством что-то нечисто.

– Стефенсон знает всё, – возразила Пегс, протягивая Рольфу побрякивающие монетки. – Разве ты не помнишь, что он владел магией? В 1832 году он издал указ, по которому каждый павлин магическим образом регулярно получает карманные деньги. Ты можешь потратить их на что угодно. Например, купить гамбургер.

Потрясённая, Флинн взяла местные гривны, отсчитанные Гансом в обмен на ролинги. У неё никогда не было столько денег, чтобы покупать всё, что душа пожелает.

В кармане у Флинн по-прежнему лежали десять евро, с которыми она две недели назад запрыгнула во Всемирный экспресс, но она ещё никому не рассказывала, что это десять евро её матери. До сих пор, как шелест полей Брошенпустеля, в ушах звучали её слова, сказанные однажды суровым тоном, когда Флинн ранним утром садилась в школьный автобус: «На обратном пути купи корицы, слышишь? Нам нужна корица».

Корицу Флинн так и не принесла. Она не решилась зайти в мрачный магазин специй и в конце концов забыла про десять евро в кармане. Иногда вспоминая о них, она, мучимая чувством вины, держала язык за зубами. Мать, наверное, и по сей день считает, что Флинн тайком купила на эти деньги сладостей. Йонте так бы и поступил.

У них за спиной какой-то темнокожий павлин с уложенными гелем волосами прищёлкнул языком. Очевидно, он подслушал их разговор, потому что, взяв у Рольфа деньги, добавил:

– К сожалению, Стефенсон забыл установить приличный обменный курс. Видимо, был слишком занят, обучая волшебным трюкам домашних зверюшек.

Касим нахмурился.

– Фу-ты ну-ты, ножки гнуты! – пробурчал он.

Несколько минут спустя Флинн и Пегс не спеша брели вдоль поезда по залу прибытия. Флинн разглядывала висящие повсюду кашпо с цветами и чудесные киоски из лакированного дерева и наслаждалась прохладным, пропитанным дымом воздухом, в котором ощущался запах свободы и металла.

Касим медленно шёл за ними.

– Повсюду развешаны объявления о… – начал было он, но, не успев договорить, перешёл на хинди. Это происходило так внезапно, что Флинн каждый раз удивлялась заново. Без универсального перевода Всемирного экспресса она не понимала почти ни слова из того, что говорили большинство павлинов.

Однако Флинн обнаружила объявления о розыске и без предостережения Касима. На каждой стене висели большие листы бумаги с ужасной, позорной фотографией Флинн в блузке с рюшами и гладко причёсанными волосами. Эти объявления Флинн знала по Мадриду и Будапешту, и ей не требовался никакой универсальный переводчик, чтобы понять, что означали написанные кириллицей слова над фотографией:

Знаете ли вы эту девочку?

Стыд обдал жаром лицо Флинн. На фотографии она больше походила на примерную ученицу, чем на девчонку, странствующую по миру. Её наверняка никто не узнает – прежде всего из-за сиренево-сине-золотых волос.

И всё же у неё было ощущение, что сердце колотится где-то в горле. Она не думала, что операция по её розыску докатится до Украины. Неужели мать никогда не сдастся? Разве она не знает, что Флинн теперь павлин?

– Боюсь, мама не получила моего последнего письма, – подавленно предположила Флинн. Она знала, что Касим ни слова из сказанного не понимает, но всё же добавила: – Я оставила ей письмо на станции в Брошенпустеле, помнишь?

В ответ Касим с растерянным лицом сорвал со стены одно из объявлений, скомкал его, будто слепил снежок, и высокой дугой запустил в урну.

– Где вы застряли? – позвала Пегс с другого конца зала. Она стояла перед узкой дверью нежно-зелёного цвета, старой и криво висящей на петлях. Прохожие шли мимо, не обращая на неё внимания. Никаких сомнений: за ней находилась лавка «Тимоти и Никс» – единственная в мире сеть по продаже товаров в дорогу, произведённых на основе магической технологии.

Касим припустил туда чуть ли не бегом. Флинн проследовала за ним за зелёную скрипучую дверь, и, лишь оказавшись внутри, они, несмотря на разные языки, снова стали понимать друг друга.

– Уф-ф-ф, как же я люблю магию в этих лавках! – выдохнул Касим, встряхиваясь словно мокрый пёс. – Она тут действует почти так же классно, как и в экспрессе.

И правда: в просторной светлой лавке его слова в ушах Флинн звучали на немецком языке без всякого акцента, хотя она знала, что её друг по-прежнему говорит на хинди. Магия приносила порой практическую пользу.

– Забудь об этих объявлениях, Флинн, – подбодрил её Касим. – Тебя точно никто не узнает. Эй, смотри-ка! – Он возбуждённо ткнул в табличку у входа, которую только что установил продавец в фирменной пастельно-зелёной униформе.

Надпись на ней гласила:

СПЕЦИАЛЬНОЕ ПРЕДЛОЖЕНИЕ ДЛЯ ЖЕНЩИН

А ниже:

«Полностью автоматическая нашёптывающая ручка для занятий – нашёптывает при написании сочинений самые лучшие, самые эмоциональные и чёткие формулировки!»

Касим расплылся в хитрой улыбке:

– Ну, Пегс, как насчёт такой ручки? Родителей наверняка инфаркт хватит, если ты станешь мухлевать на занятиях.

Пегс уже отправилась в тот уголок лавки, где полки ломились от бесчисленных штуковин, которые пригодились бы – а может, и нет – любому павлину. Рядом со складными картами звёздного неба, точилками в форме вагонов поезда и новейшим кремом-блеском для обуви Дж. Е. Керона там громоздились крошечные моторы для бумажных самолётиков, сверкающие фишки для игры в нарды и полная подёргивающихся фарфоровых фигурок пузатая банка с надписью:

«Мини-герои!

Знаменитости в карманном формате. Научи своего мини-героя разным трюкам – и с нетерпением жди момента, когда он заговорит! Теперь доступны в специальной серии «Знаменитые основатели в разных областях – основатели школ, фирм, создатели обществ и основоположники традиций!»

Пегс возмущённо фыркнула.

– Чтобы успевать по коммуникациям, мне не нужно никакой шепчущей ручки, – заявила она, с любопытством проверяя, как защёлкивается автоматическая ловушка для мух. Успев вовремя отдёрнуть палец, она с лукавой улыбкой опустила голову. – Кроме того, в прошлом месяце я уже купила такую в Бристоле. Флинн, как тебе нравятся эти поющие зажимы для волос?

Флинн не ответила. Глубоко дыша, она застыла между уголком с товарами для павлинов и горой пакетов со стиральным порошком «Зимнее чудо Генриетты». Воздух, наполнявший лёгкие, вызывал совершенно новое для неё ощущение свободы. Никогда прежде Флинн не могла распоряжаться деньгами в руках по собственному усмотрению. И более того: никогда прежде в её распоряжении не было целого утра, чтобы выяснить, каково же оно – её собственное усмотрение.

Ей не хотелось новых сладостей Рахенснафа. Пока Пегс и Касим у автомата с кошачьей головой спускали деньги на «последние новинки Рахенснафа – жвачку, из которой выдуваются самые большие пузыри», «злодейскую бумагу» со вкусом «кислый лимон», конфеты «Дала» со вкусом торта «Птичье молоко», горько-сладкий шоколад «Балет» и кучу конфет с карамельной начинкой», она бродила по проходам.

Эта лавка казалась ей больше и новее будапештской, но не такой шикарной: деревянные панели на стенах местами лопнули, и по ним тянулись трещины, как и по чёрно-белым кафельным плиткам пола. Они были замазаны какой-то тёмной переливающейся массой, и у Флинн возникло ощущение, что за стенами её ожидает пещера с драгоценными камнями.

У неё в руке хрустели купюры. Но что бы ей на полках ни нравилось – например, переносной фотопреобразователь или мини-герой с внешностью Джорджа Стефенсона, – она понимала, что ей это не нужно. Через полчаса Флинн решилась на четыре простых блокнота для записей, подходящих по стилю к тому, какой две недели назад ей дал Даниэль. Теперь у неё будет по одному на каждый предмет, пусть даже она и сомневается, что блокнот пригодится ей на занятиях по боевым искусствам у синьора Гарда-Фиоре. К блокнотам она выбрала маленький пенал с четырьмя ручками: красной, которая молча исправляла ошибки, синей, которая гарантировала прекрасный почерк, серой – для секретных посланий и обычной, оранжевого цвета.

Встав с покупками за двумя павлинами постарше в очередь у кассы, она вдруг заметила у двери стойку с почтовыми открытками. Похожую открытку послал ей Йонте. Всего лишь раз, и всё – больше ни одной. Она почувствовала странную хандру. Неужели мать и правда не получила письма? Может, она до сих пор думает, что её дочь во Всемирном экспрессе безбилетный пассажир? Флинн не могла смириться с таким предположением!

Она быстро шагнула к стойке с открытками. Они оказались дороже, чем ожидала Флинн. Некоторые из них переливались, словно покрытые перламутром, на других Всемирный экспресс изображался с эффектом 3D. Многие открытки были с узорным тиснением по краям, как и открытка Йонте.

Старая открытка сводного брата в брючном кармане раскалилась. У Флинн по телу побежали мурашки. Наконец она решилась на открытку со Всемирным экспрессом на фоне зимнего пейзажа. В ту минуту, когда она положила открытку на деревянный прилавок рядом с блокнотами и ручками, решимость боролась в её душе с меланхолией.

Старый кассовый аппарат затрещал, Флинн выложила на железное блюдечко пригоршню гривен и с новым имуществом в коричневом бумажном пакете прошла к Пегс и Касиму.

Оба стояли с полными руками рахенснафовских сладостей и тем не менее казались рассерженными.

– Отвяжись тебе говорят! – ругалась Пегс с автоматом сладостей. В замешательстве пройдя чуть дальше, Флинн обнаружила Оллина Гальдоса, третьеклассника из Всемирного экспресса. Долговязый парень с коротко подстриженными волосами и выщипанными бровями держал перед лицом большой сияющий золотом фотоаппарат, широким объективом и кожаными ручками напоминающий аппараты прошлого столетия.

– Я фотографирую для школьной газеты, – заявил он в своё оправдание и, направив объектив на Флинн, Пегс и Касима, тут же сделал следующий снимок. Вспышка сверкнула так ярко, что Флинн секунду видела перед собой только слепящее белое пятно, а затем из фотоаппарата поднялся тонкий сероватый дымок.

– Упс! Он всегда передерживает кадр, когда надвигается опасность, – пожав плечами, извинился Оллин и проскочил дальше, чтобы сфотографировать только что вошедшую в лавку Гарабину. Из-за белой вспышки лицо её казалось окаменевшим – как у львицы, просчитывающей, стоит ли отражать нападение этого дылды.

– Опасность надвигается, это уж точно, – пробормотал Касим, утаскивая Флинн и Пегс из лавки, пока Гарабина не выпустила когти.

Несмотря на объявления о её розыске, Флинн находила это утро просто чудесным. Свет золотых люстр отражался в блестящем полу здания вокзала. Шаги звучали как мелодия, не дающая жизни замереть. Каркали вороны, ворковали голуби, а когда металлические стрелки часов приближались ко времени отправления следующего поезда, в громкоговорителях раздавались объявления на украинском языке.

– Мне нужно съесть что-нибудь существенное, – на ломаном немецком потребовала Пегс. – Касим сказал, что на обед будет суп из свёклы. Брр!

Флинн кивнула в знак того, что поняла её. Они безуспешно пытались найти для Пегс гамбургер или картошку фри и в конце концов решились на горячие пирожки.

Сидя на чугунной скамье, они уплетали пирожки, и Флинн разглядывала прохожих. Большинство из них шли спокойно, расправив плечи, независимо от того, насколько спешили. Только какой-то парень у стойки закусочной напротив их скамейки, казалось, сгорбился под тяжестью разговора. Его тёмные волосы были в пыли и масле, лицо скуластое, и похож он был на…

– Фёдор! – охнула Флинн, уронив пирожок на пол. Его схватил на бегу какой-то стремительно подскочивший громадный волкодав.

Пегс испуганно подтянула ноги к скамейке.

– Можно подумать, нам мало слюнявого мопса в экспрессе! – проворчала она. Взглянув в направлении, куда указывала Флинн, она изумилась: – У кочегара свидание!

Флинн как громом поражённая не отводила глаз от закусочной напротив. Пегс была права: Фёдор был не один. Лицом к нему стояла бледная девушка с собранными высоко на затылке в пучок тёмными волосами. Она была такой же тоненькой, как Флинн, но отличалась от неё прямой осанкой и грациозными движениями. У неё была сияющая открытая улыбка, и Флинн решила, что в течение минуты, пока она наблюдала за этой парочкой, девица смеялась явно многовато.

– А Фёдору-то не так весело, – съязвила Флинн. Её слова прозвучали как суждение, вывод и жалоба в одном флаконе.

Кто эта девушка? Выглядела она моложе Флинн, но в её взгляде было что-то взрослое и серьёзное, благодаря чему они с Фёдором казались идеально подходящими друг другу элементами одного пазла.

Касим тихонько присвистнул. Очевидно, он понял, что тревожило Флинн, и думал, что она устроит Фёдору сцену. Но Флинн лишь глубже уселась на скамейке, втянув за согнутыми коленями голову в плечи. Она чувствовала себя обманутой – и в то же время появившейся слишком поздно: будто отложила у «Тимоти и Никс» замечательный бумеранг и теперь вернулась за ним в лавку, а он продан, потому что самое прекрасное в жизни никогда нельзя откладывать на потом как остывший суп.

– Она очень красивая, – признала Флинн, запихивая в рот очередной пирожок, чтобы никто не понял, что она говорит. Мысленно она прибавила: «А я – нет».

Пегс наморщила нос.

– Уверена, что она пустышка, – заявила она. – И явно не умеет спорить.

Видимо, Пегс считала, что спорить – это любимое занятие Флинн и Фёдора. Флинн чувствовала себя отрезвлённой, словно спустя годы приняла решение не пить сладкий имбирснаф и теперь вдруг увидела мир горьким и безрадостным, каков он на самом деле и есть.

– И она не павлин, – прибавила её подруга.

Это правда. Флинн ещё ни разу не видела эту незнакомую девушку на борту Всемирного экспресса. Но, к сожалению, это обстоятельство ситуацию не облегчало. Потому что Фёдор никогда не скрывал своего низкого мнения о павлинах. И видимо, как теперь стало ясно Флинн, и о ней тоже.

Начальник станции

«Привет из холодной Украины! Как ты, вероятно, знаешь, я теперь самый настоящий павлин – то есть официальная ученица Всемирного экспресса. Я живу в одном купе с Пегс и тысячей её платьев и с завтрашнего дня буду посещать уроки героизма, боевых искусств, коммуникаций и кое-какие ещё.

Новых следов Йонте я пока, к сожалению, не обнаружила. Но я слушаю, что говорят другие ученики. Кто-нибудь из них наверняка помнит его!

Ужасно и странно, что Йонте больше нет в поезде, но я чувствую, что искать его нужно именно во Всемирном экспрессе!

Поверь мне!

Флинн»

С оранжевой ручкой в зубах Флинн пробежала глазами текст открытки. Он был не идеальным, но и не таким тревожным, как её первое письмо матери. Положив открытку на колени, она озиралась в поисках вокзальных часов. До отправления Всемирного экспресса оставалось ещё десять минут.

Фёдор давно попрощался с незнакомой девушкой с пучком на затылке. Она мимоходом чмокнула его в щёку, словно они были парой, и лёгким, пружинистым шагом вышла на оживлённую улицу перед вокзалом. Флинн с горящими щеками смотрела ей вслед, а когда обернулась на Фёдора, тот уже исчез в толпе.

Флинн вздохнула. Пока Пегс рядом с ней дописывала письмо родителям, она быстро нацарапала на открытке адрес своего бывшего дома в Брошенпустеле. Касим, сидя на краю скамейки, рассеянно поглаживал белого бездомного волкодава.

Когда пять минут спустя трое друзей направились от зала ожидания к платформе, навстречу им выступил какой-то худощавый низкорослый человек в тёмной форме. Над узкими губами у него виднелись усики, такие же тонкие, как и брови. Он быстро взглянул на одно из объявлений, затем на Флинн и снова на объявление. Во взгляде читалась уверенность, что обе девочки – это одно и то же лицо. Он приблизился к Флинн как живодёр к бездомному зверю.

Касим выругался на хинди. Пегс издала испуганный возглас. За долю секунды Флинн поняла две вещи: этот человек – начальник станции и он её задержит. Он уже положил ей на плечо узкую ладонь.

– Подождите! – лихорадочно выкрикнула Флинн. – Я не… я не могу… – Она неверной рукой шарила в кармане брюк, пытаясь найти поддельный ученический билет. На землю, звеня, посыпалась мелочь.

– Что ты делаешь?! Защищайся! – взвизгнула Пегс так громко, что на них обернулись некоторые прохожие.

Начальник станции не проронил ни звука. Он молча поволок Флинн в конец зала ожидания, прямо к маленькой коричневой двери.

Флинн извивалась в его руках. В голове проносились обрывки мыслей: вот бы синьор Гарда-Фиоре действительно учил первоклассников боевым приёмам… через четыре минуты экспресс уедет… полиция отправит меня в Брошенпустель… всё кончено!

От паники и злости у Флинн брызнули слёзы. Изо всех сил она сопротивлялась хватке, но начальник станции неумолимо тащил её к двери. И откуда у маленького тощего человечка такая силища?!

Начальник станции уже открыл дверь и втолкнул Флинн в тёмный коридор. Споткнувшись, Флинн резко повернулась. Она уже собиралась ударить человечка в бок и удрать, но тот внезапно взревел и скрючился словно от боли. Флинн в испуге подняла глаза: Касим, с воплями запрыгнув человечку на спину, вцепился в его гладко расчёсанные на пробор волосы.

– Беги! Скорее! – крикнула Пегс, вытащив Флинн из коридора. Они взглянули на вокзальные часы: до отхода поезда оставалось ещё три минуты.

Флинн впитывала и запоминала всё, что её окружало: матовый свет в зале, тиканье часов, хлопающих крыльями голубей и ворон, взгляды пассажиров – и Кёрли!

Флинн испуганно охнула. Заведующий хозяйственной частью Всемирного экспресса протискивался в толпе зевак словно чей-то телохранитель. Миг – и он схватил Касима за шиворот, отодрал от спины начальника станции и поставил на пол как щенка, которого и следует брать именно за загривок. Он бегло заговорил с начальником станции на украинском языке уговаривающим тоном, как укротитель с диким медведем. Голос его звучал очень серьёзно.

Флинн внезапно охватило чувство, что она его разочаровала. Но как можно разочаровать того, кто и так тебя ни в грош не ставит?!

– Простите, – пискляво добавила Флинн, словно желая смягчить грозное ворчание Кёрли. – Я надеюсь, ваши волосы не пострадали.

Никто из них ещё не успел сообразить, что же тут произошло, а Кёрли уже повёл их сквозь толпу к железнодорожным путям, напрямую к Всемирному экспрессу.

Флинн потрясённо и растерянно поглядывала на друзей. Она ощущала напряжение, сводившее ей плечи и заставляющее Пегс семенить мелкими шажками. Никто из них не отваживался что-либо сказать.

Что же случилось? Неужели Кёрли действительно спас их от этого дядьки? У Флинн холодело в животе при мысли о том, что из-за этих треволнений он наверняка влепит ей какие-нибудь штрафные работы.

Но ничего подобного. Вместо этого Кёрли на перроне подтолкнул Флинн к Даниэлю, буркнув:

– Вам следует позаботиться о дочери, Уилер. Она ставит под угрозу секретность Всемирного экспресса.

Флинн ощутила, как запылало лицо.

– Я не нарочно, – сказала она. Сердце у неё по-прежнему колотилось от страха. Она ловила на себе взгляды павлинов. Группа второклассников пялилась на них, посмеиваясь. Что-то лихорадочно строчила Обри Бейкер, корреспондентка школьной газеты. У вагона-столовой стояла Гарабина, презрительно закатывая глаза. Похоже, её схватку с начальником станции видели все павлины на перроне. Флинн радовалась лишь тому, что не было видно Фёдора. Нельзя, чтобы и он узнал, что её первый выходной в качестве павлина не задался.

Даниэль только что получил из рук мускулистого сотрудника почтовой службы центрального офиса груду посылок. Не поднимая глаз, он сосредоточенно читал имена получателей.

– О, моя дочь, правда? – рассеянно спросил он. – Она ставит под угрозу секретность? Флинн, это нехорошо. Открытка в Германию? Поторопись, Всемирный экспресс через минуту отправляется.

Флинн, сощурившись, растерянно смотрела на открытку в своих руках.

– Ну-у-у, – протянула она. – Э-э-эм, да. Спасибо. Это маме. – Она тайком взглянула на Кёрли. Тот гневно фыркнул и, не сказав больше ни слова, потопал к хозяйственному вагону.

Едва он зашёл в вагон, Даниэль поднял глаза:

– С вами ведь ничего плохого не случилось, нет? Кёрли склонен преувеличивать.

Покачав головой, Флинн с облегчением выдохнула.

– Кажется, мы отделались лёгким испугом, – вздохнула Пегс, протягивая почтальону пухлый конверт с письмом для родителей. – Одно в Люксембург, пожалуйста.

Громкий голос в начале перрона заставил Флинн прислушаться:

– Поезд отправляется через тридцать секунд! Что вы тут торчите без дела?! – И синьор Гарда-Фиоре прогнал павлинов с перрона в экспресс.

Двое пятиклассников поспешно завершили работу над архитектурными зарисовками крыши в зале прибытия. Флинн, Пегс и Касим вслед за ними забрались по ступенькам в комнату отдыха павлинов. Там Оллин Гальдос по-прежнему фотографировал всё, что попадало ему в объектив. Едва все трое переступили порог вагона, он с воодушевлённым видом ослепил их яркой вспышкой.

В просторном вагоне было полно павлинов, и все они с любопытством уставились на них. Флинн втянула голову в плечи.

– Хорош щёлкать, папарацци! – задохнулся от возмущения Касим и с раздражением вырвал камеру из рук Оллина.

– Я художник, – вскинув подбородок, поправил его Оллин. – Пегс Хафельман – лучший объект для съёмки во всём поезде. Тебе не понять, потому что ты всего лишь круглик!

– Потому что я её друг! – уточнил Касим, высоко подняв камеру, чтобы Оллину было не дотянуться.

В следующую секунду за их спинами возник синьор Гарда-Фиоре:

– Поезд отправляется через десять секу… Что здесь происходит?

– Он украл мою камеру, – виновато опустив голову, пробормотал Оллин.

– Ты ещё заплачь! – буркнул Касим.

– Прекратить! – Синьор Гарда-Фиоре выхватил у Касима камеру и вернул её Оллину. – Штрафные работы обоим. За детсадовское поведение. А теперь чтоб ни звука!

В тот же миг по вокзалу пронёсся свисток паровоза, и Всемирный экспресс снова ожил. Флинн тотчас ощутила под ногами знакомую вибрацию и чувство движения, что всегда сопровождало её в поездке.

– Я сообщу вам, когда отработать наказание. – И синьор Гарда-Фиоре, щёлкнув каблуками, вышел из вагона в сторону паровоза.

Бросив мрачный взгляд на Касима, Оллин удалился к мягким креслам в конце вагона.

Касим состроил недовольную гримасу:

– У синьора такое же ворчливое настроение, как у Кёрли. Интересно, кто им так насолил?

Флинн пожала плечами. Уже не в первый раз у неё возникло ощущение, что преподаватели Всемирного экспресса нервничают из-за мадам Флорет. Что бы там с ней ни случилось, им это, похоже, очень не нравилось.

Пегс потащила Флинн в спокойный, отгороженный ширмой уголок.

– Странно, что нам не назначили штрафных работ, – удивилась она. В её ярко-красных глазах по очереди вспыхивали то облегчение, то сомнение. – Ведь на вокзале мы привлекли к себе слишком много внимания. Всё это очень странно, – заключила она. Её взгляд остановился на Флинн. – Почему это Кёрли вдруг оказался рядом, чтобы спасти тебя от начальника станции? Мама рассказывала, что он никогда не выходит из поезда.

Флинн ответила Пегс растерянным взглядом. Она с тоской подумала о Фёдоре, который тоже никогда не покидал поезда. Раньше она считала, что работа по погрузке запасов на неделю для него важнее, чем прогулки по чужеземным вокзалам. Но для девушки с пучком он сделал исключение. Почему?

Экспресс уже давно катил дальше, а мысль о свидании Фёдора всё ещё терзала Флинн. За окнами раскинулись безбрежные белые просторы, тихо сливаясь с бесцветным тяжёлым небом. Казалось, у этой земли нет горизонта и она состоит только из льда и вечности. В такой атмосфере у Флинн ни на минуту не получалось забыть о Фёдоре, потому что он идеально соответствовал этому безмолвному бескрайнему миру, как тайны – экспрессу.

Отвлечь её не удалось даже Касиму, когда за обедом среди тарелок с борщом и ломтями пшеничного хлеба он внезапно вытащил из рукава маленькую дёргающуюся фигурку. Она была размером с ладонь и блестела, как фарфоровые фигурки в лавке «Тимоти и Никс». Прошло несколько секунд, пока Флинн сообразила, что это и правда коллекционная фигурка от «Тимоти и Никс».

«Мини-герои, – было написано на табличке в лавке. – Знаменитости в карманном формате».

– Я думала, ты сегодня утром только сладости купил, – не зная, что и думать, сказала Флинн. В мыслях она была за много километров отсюда, в чужих землях, где Фёдор, возможно, виделся и ещё будет видеться с юной незнакомкой.

– Уму непостижимо! – наклонившись вперёд, прошипела Пегс, чтобы никто, кроме Флинн и Касима, её не услышал. – Ты украл мини-героя, признавайся! Как же ты мог! Нам что, мало проблем с начальником станции во Львове?!

Флинн с отсутствующим видом не сводила глаз с фарфоровой фигурки. Та с механическим потрескиванием покачала головой, словно после нескольких часов, проведённых в рукаве Касима, заново сортировала мысли, и, сделав два судорожных шага по столу, шлёпнулась в тёмно-красный суп Пегс.

– Я не мог по-другому, – оправдываясь, сказал Касим тоном, в котором бахвальство смешалось со стыдом. Когда он выуживал фигурку из тарелки Пегс, пальцы его нервно дрожали. – Ты только взгляни на него! Это же Дал Рахенснаф в карманном формате! Самый крутой производитель сладостей в мире! – Он вытер фигурку своей салфеткой и посадил её себе на левое плечо, где она удерживала равновесие, подёргивая пёстрыми шарнирами.

Лицо Пегс помрачнело.

– Ты идиот! – заключила она и, взяв свою тарелку с остатками супа, понесла её к стойке самообслуживания.

– Зато ты шибко благородная! – крикнул Касим ей вслед.

Флинн усомнилась, что Пегс это раздосадует. Благородство – не то качество, которого стоит стыдиться.

Как и всегда воскресными вечерами, Даниэль в столовой раздавал почту. Пегс забрала у него большой пёстрый пакет и прошуршала мимо Флинн и Касима к выходу.

Флинн наблюдала, как Даниэль передал пачку писем Обри Бейкер.

– А нам опять ничего, – вздохнула она.

Мини-Рахенснаф, вскарабкавшись по синим волосам Касима к нему на голову, металлическим голоском пропищал: «Мой дом – моя крепость».

– Заткнись, – пробормотал Касим. Флинн не поняла, к кому он обращается – к фарфоровой фигурке или к ней. Она безучастно поразмешивала сметану в супе, а затем тоже отнесла тарелку на стойку.

Большинство павлинов пребывали в это воскресенье в хорошем настроении. В комнате отдыха и в коридорах спальных вагонов перебрасывались шутками об утренней прогулке и спорили, будут ли занятия у миссис Штейнман лучше, чем у мадам Флорет. Над всем этим розовыми воздушными шариками парили в воздухе гигантские пузыри новейшей жвачки Рахенснафа.

Флинн, не останавливаясь, неслась по составу. Без Пегс и Касима она чувствовала себя среди старших учеников неуверенно. Внезапно она осознала, что не наберётся и десятка павлинов, кого она знает по именам. Как же она сможет расспросить кого-то о Йонте?!

Наконец остановившись на одном из соединительных мостиков, Флинн перевела дух. Такой вечер она бы с радостью провела у Фёдора, но путь на склад казался чужим, а сама идея – очень глупой.

Флинн собралась было через учебные вагоны вернуться назад в комнату отдыха, но в эту минуту дверь вагона, где проходили занятия по героизму, открылась и на соединительный мостик к Флинн вышел кто-то большой. Этот кто-то нёс в руках кипу книг в человеческий рост, и Флинн не сразу поняла, что за книгами скрывается миссис Штейнман.

– Тигрик! – взревела она, когда Флинн, отшатнувшись, влетела в железные поручни. Металл холодом ожёг ей спину.

– Что вам от меня нужно? – спросила Флинн испуганно и в то же время храбро. Она почувствовала, как участился пульс. Наедине с миссис Штейнман ей было некомфортно: новая учительница напоминала Кёрли с его орлиным взглядом.

– Ты тигрик, – громко повторила миссис Штейнман. Её голос заглушал даже перестук колёс и скрежет железных шарниров. – Тебе не следует тратить время зря! Тебе нужно учиться!

Приблизившись к Флинн, она всучила ей кипу книг. Там было так много тяжёлых томов, что Флинн чуть не осела под этим грузом. В нос ей ударил запах старой бумаги и пыли. Очевидно, миссис Штейнман не знала, что библиотечные книги из вагона выносить нельзя – или ей было наплевать.

– Что значит «учиться»? Сегодня же воскресенье! – возразила Флинн. Кипа была такой высокой, что ей, чтобы увидеть миссис Штейнман, приходилось выглядывать из-за книг сбоку. – Ваш урок только завтра!

Миссис Штейнман, в точности как Кёрли, неодобрительно разглядывая Флинн, пробурчала что-то нечленораздельное.

– Тигрик не знает, что такое воскресенье, – провозгласила она и подтолкнула Флинн в направлении паровоза. – Или у тебя есть более увлекательное занятие? – Она фыркнула, словно в этой мысли было что-то забавное, и Флинн ощущала спиной сильную руку, немилосердно толкающую её идти дальше.

В дверях вагона-библиотеки Флинн споткнулась, и гора книг у неё в руках опасно зашаталась. От встречного ветра верхняя книга веером раскрылась, зашуршав, словно рассказчик, нашёптывающий какие-то тайны. Сгрузив тяжёлые книги на первый попавшийся стол, где нашлось достаточно места для такого количества, Флинн в панике оглянулась на миссис Штейнман. Но железная дверь за той уже захлопнулась, и учительница опять исчезла в вагоне героизма.

Несколько секунд Флинн лишь во все глаза смотрела то на железную дверь, то на книги. Почувствовав, что пульс успокаивается, она вздохнула. «И почему все преподавательницы героизма так меня не любят?» – с досадой думала она.

Флинн взглянула на умиротворяюще блестевшие книжные полки. В вагоне стояла такая тишина, что она слышала, как ей на плечи оседают пыль и надежда.

Её манили тысячи историй, тысячи жизней – и действительно, ничего лучшего в планах у Флинн всё равно не было. При свете зелёной настольной лампы она вскоре с головой ушла в увлекательные истории, пугающие цифры и устрашающие картинки. Миссис Штейнман отобрала для неё преимущественно биографии людей, выпускные фотографии которых висели в спальных вагонах. Но в этой куче книг нашлись и жизнеописания некоторых знаменитых магических технологов: книги о Луисе Шварцкопфе, Аде Лавлейс и Гемфри Дэви – изобретателе лампы Гемфри, стоящей в кабинете Даниэля.

«Так значит, он исследовал веселящий газ», – выяснила Флинн, тщательно изучив страницы его биографии. Надо признать, он и правда на всех фотографиях улыбался.

– Он и ещё кое-что сделал. В первую очередь создал очень нужную шахтёрскую лампу, – раздался вялый голос из другого конца вагона. – Он был одним из самых выдающихся тинкеров всех времён.

Флинн, опешив, вскинула голову. В библиотеке был ещё только один павлин: в самом конце вагона за столом сидел Стуре Аной, глядя своими светлыми глазами в её сторону.

– А почему ты не учишься там? – вдруг без всякой связи спросила Флинн. – Ну, ты понимаешь… в Медном замке. Ты же собираешься… создавать всякое-разное – разве нет? Стать тинкером.

Пегс рассказывала ей, что все сделанные на основе магических технологий штуковины, которые продаются у «Тимоти и Никс», изобрели так называемые тинкеры. Исчезла магическая сила или нет – хоть на свете и не осталось больше никого, кто мог бы наколдовать что-то одним щелчком пальцев или создать зверей-призраков, но магия по-прежнему витала в воздухе. Нужно было только научиться её извлекать.

Стуре же, напротив, ничего не извлекал. По мнению Флинн, ему просто нравилось делать вид.

Стуре нахмурился, словно она задела его больное место.

– Я могу гораздо больше, чем какой-то тинкер, – пробормотал он и снова сосредоточенно склонился над книгой в белом льняном переплёте. Флинн смотрела на него, но он больше не поднимал глаз. Его короткие чёрные волосы поблёскивали при мигающем свете настольных ламп.

– Не понимаю, почему все всегда хотят быть более значительными, – прошептала Флинн. Ей хотелось жить во Всемирном экспрессе, это да – но менять потом мир? Это пугало и казалось совершенно невозможным.

Поколебавшись, Флинн опять погрузилась в чтение. Даже не зная, кто из бывших павлинов был тигриком, она побаивалась их. Они обнаруживали неизвестные виды животных и новые земли, совершали великие открытия и создавали шедевры мировой литературы. Как это у них получилось – быть больше, чем просто учениками? Как они сумели в жизни превзойти самих себя?

До ужина Флинн пролистала двадцать книг и прочла первые сто страниц биографии Джорджа Стефенсона. «Как бы мне хотелось быть такой, как ты!» – прошептала она, разглядывая портрет смелого молодого человека. Она как раз дошла до абзаца, где Стефенсон предпринимал первые пробные поездки по построенной им железной дороге, – и тут её отвлёк мигающий свет. Впервые за несколько часов Флинн посмотрела в окно. Там было темно хоть глаз выколи. Круг света от настольной лампы отражался в блестящем оконном стекле: появился – исчез – снова появился, потом лампа на несколько секунд совсем погасла. Флинн во все глаза смотрела на неё, словно хотела понять, чем вызвано мигание.

Стуре, в первый раз за несколько часов оторвав взгляд от книги, тоже через весь вагон таращился на настольную лампу Флинн. Ни одна лампа в библиотеке не мигала так явно, как эта.

Флинн с нехорошим чувством озиралась в вагоне. На тёмной карте мира на потолке мерцали маленькие огоньки и линии сети железнодорожных путей Всемирного экспресса, напоминавшие какие-то незнакомые созвездия. Между зеленоватыми лампами на столах и светящейся картой мира глубоким озером зияла тьма, и в этой тьме лицо Стуре казалось отражением луны. Взгляд у него был сосредоточенным, словно он намеревался выведать тайну у беспокойного света лампы Флинн. Лампа, потрескивая, вернулась в обычный режим, и взгляд Стуре перескочил на Флинн. Глаза у него горели ярче северного сияния и, казалось, знали о Флинн больше, чем её собственные.

Помедлив, она произнесла:

– Что… что тебе известно?

Правильнее было бы спросить «Что тебе известно такого, о чём не знаю я?» Но тем самым Флинн была бы вынуждена признать, что Стуре умнее её, а ей не хотелось позволить ему испытать такой триумф.

Стуре испуганно заморгал.

– Много чего, – сказал он высокомерно и в то же время смущённо, словно не ожидал, что Флинн заговорит с ним ещё раз. – Всё: от потери собственной идентичности до морских буровых платформ у берегов Гренландии.

Флинн нахмурила лоб.

– А зачем что-то знать о буровых платформах у берегов Гренландии? – спросила она. Этот разговор становился с каждой секундой всё более странным.

Стуре пожал плечами.

– Чтобы охранять природу, например, – сказал он, встал и прошёлся по вагону. – Вот. Тебе это понадобится, – он положил на стол перед Флинн белую книжечку. – Кто бы мог подумать, что Стефенсон станет полагаться именно на тебя, Флинн Нахтигаль! – С любопытством взглянув на неё, он вышел из вагона.

Заносчивость Стуре вывела Флинн из себя. Отложив в сторону биографию Стефенсона, она не глядя сунула книжку в кожаный портфель. «Пора ужинать», – решила она. О чём бы ни шла речь в книжке Стуре, на сытый желудок сосредоточиться на ней удастся лучше.

В столовой было шумно и весело. Только Пегс и Касим отмалчивались, как два ковбоя перед перестрелкой. Звуки за столом издавал один мини-Рахенснаф, сидящий по-турецки в сине-зелёных волосах Касима, как путешественник, который удобно устроился в месте, откуда открывается прекрасный вид. «Кто любит – тот живёт», – пропищал он металлическим голоском.

Флинн со вздохом подняла глаза от разогретого супа к стеклянной крыше. На панорамных окнах тяжёлой сыростью оседал снег. Темнота за ним казалась экраном, на который проецировались мысли Флинн. Ей пришлось зажмуриться, чтобы изгнать с него выразительное лицо Фёдора. Как бы ей хотелось убедить себя, что он сейчас в будке паровоза ожесточённо и вдвое быстрее обычного ворочает лопатой уголь, потому что ему не даёт покоя последняя ссора с Флинн! Как она не давала покоя ей самой. Но ведь на самом-то деле он работал с воодушевлением, думая о той хорошенькой девушке на вокзале.

Северные еноты

Пегс и Касим промолчали весь воскресный вечер. Между ними на скатерти бродил механический мини-Рахенснаф, спотыкаясь и настырно дребезжа, как ошибка, которую уже не исправить. Флинн, так и не придумав, как их разговорить, рано отправилась спать. В коридоре стояла полная тишина, а она лежала в тёмном купе, и сна – ни в одном глазу. Ей казалось, что она одна во всём мире.

Наконец дверь купе открылась, и внутрь проскользнула Пегс.

– Спишь? – прошептала она и, не дожидаясь ответа, включила проектор звёздного света. – Как бы мне хотелось, чтобы Касим не был таким упёртым! – Продолжая сердиться, она вытащила из-под своего шкафа большую пёструю посылку. – И что мне теперь с этим делать?

Флинн перегнулась через край кровати и поразилась, увидев, как серебристый проектор с гудением пришёл в движение.

– Прошлой ночью он внезапно вырубился, – сказала она.

Пегс заметила взгляд Флинн.

– Не удивительно. Ему сто лет в обед. Семейная реликвия. Мне его родители подарили, – рассказывала она, роясь в посылке. – Чтобы по ночам я чувствовала себя как дома. В путешествиях мы часто спали с включённым проектором. – Она сказала это, с усмешкой махнув рукой, но Флинн уже достаточно хорошо знала Пегс, чтобы понимать, как важны ей родители. Та по-прежнему копалась в пёстрой коробке.

– Тебе помочь? – нехотя спросила Флинн. Больше всего ей хотелось сказать «Выключи свет и ложись спать!».

Пегс, покачав головой, вытащила из посылки плотную шаль. Связанная сложным сине-зелёно-золотым ячеистым узором, она была такой длинной, что Пегс могла завернуться в неё с головы до пят.

– Получила сегодня от родителей три такие, – сообщила она, протягивая шаль Флинн. – Вот эта для тебя.

Флинн ошарашенно погладила узорчатый материал. Он казался мягким, как шёлк, и тёплым, как шерсть.

– Спасибо, – пробормотала она. – Но почему…

Пегс, знаком велев Флинн замолчать, прочла ей вслух письмо, которое родители приложили к посылке:

«Мы слышали, что шали больше не входят в стандартную экипировку экспресса. Можно подумать, школе приходится экономить. Это наши старые шали для тебя и твоих друзей. Не простужайтесь!

Привет из Лазоважа, где мы получили двухлетний ангажемент в кукольном театре! Мама и папа».

Пегс, опустив письмо, пожала плечами: она родителей об этом не просила.

Флинн не знала, что сказать.

– Почему… почему три? – спросила она, чувствуя себя при этом ужасно неблагодарной.

Пегс, опять опустив взгляд на письмо, прочла дальше:

«P.S.: Третью шаль я попросила у нашей давней подруги Генриетты. Чтобы никто из твоих друзей не остался обделённым. Учитесь прилежно! Мама».

Флинн скользнула взглядом по мерцающему материалу. «Фёдор останется обделённым», – осознала она. Очевидно, Пегс никогда не упоминала его как друга. Но прогнав от себя мысль о нём, Флинн сказала:

– Спасибо, Пегс, шаль чудесная. Напиши, пожалуйста, родителям, что я безумно рада. И пусть поблагодарят и их подругу, ладно?

– Гм… ну да, – пообещала Пегс, словно и вполовину не восхищалась подарком так, как Флинн.

Флинн ещё долго лежала без сна, думая о своём многочисленном новом имуществе: цветных блокнотах и ручках, шали и старом портфеле Даниэля. В ту минуту, когда глаза у неё стали слипаться, она вспомнила о книге Стуре, которая ждала её в том портфеле. Но что же там могло быть важного?

«Взгляну на следующей неделе», – пообещала Флинн своей совести и заснула.

Разбудила её сольная партия для барабана, исполняемая кем-то на двери их купе. Она протёрла заспанные глаза. Взгляд на соседнюю кровать показал, что Пегс, несмотря на стук, спит глубоким, крепким сном. Светодиодный будильник у неё над головой посылал в предутреннюю темноту купе мягко светящиеся цифры 6:03. Тихо гудел проектор звёздного света. Флинн, вздохнув, выбралась из шали, в которую закуталась во сне.

– Якуб, заяц ты трусливый, – пробормотала она, полусонная соскользнула с кровати, взяла халат и открыла дверь. Но в пустом тихом коридоре стоял не Якуб.

Флинн ошарашенно заморгала. Это оказался Касим. Над сине-зелёными пижамными штанами на нём была всё та же ярко-зелёная рубашка, что и вчера, словно вечером, переодеваясь ко сну, он внезапно раздумал ложиться спать.

Прежде чем Флинн успела как следует рассмотреть его лицо, он сунул ей под нос светло-зелёный лист бумаги.

– Смотри, что вдруг всплыло этой ночью! – воскликнул он, будто ночью по трубе пневматической почты в поезд раньше времени протиснулся Санта-Клаус и прикнопил на доску объявлений подарок павлинам.

– Твои хорошие манеры? – лукаво улыбнувшись, предположила Флинн и вернула халат на крючок. Её совершенно не смущало, что Касим видит её в пижаме. Со словами «Дай-ка взгляну» она отодвинула в сторону руку Касима, чтобы вместо зелёного объявления прочитать то, что написано на лице Касима. – Что с тобой?

Касим выглядел ужасающе. То есть настолько, насколько можно выглядеть ужасающе при его симпатичной внешности: тёмные круги под глазами делали его смуглую кожу необычно бледной и подчёркивали мелкие паутинчатые шрамы, которые он вынес ещё из другой жизни, из далёкой индийской Агры. Судя по всему, у него по-прежнему были проблемы со сном. Флинн принадлежала к небольшому числу людей в поезде, знающих о прошлом Касима и о его уличном детстве. Она сомневалась, что стоит заговаривать с ним на эту тему.

– С тобой всё в порядке? – осторожно спросила она.

– Да, – тут же ответил Касим, вкратце обобщив: – Сыт, в безопасности, есть будущее. А теперь ещё и высший смысл в жизни появился, – прибавил он, опять помахав листком перед носом Флинн.

Отступив на шаг назад, она прочла:

СЕВЕРНЫЕ ЕНОТЫ НАСТОЯЩИМ ОБЪЯВЛЯЮТ ДОЛГОЖДАННУЮ НЕДЕЛЮ СОСТЯЗАНИЙ!

Неделя вызовов, напряжения и ответа на вопрос, кто здесь лучше всех!*

*Спойлер: нет никого лучше северных енотов.

Флинн почувствовала себя полной дурой. Инструктируя её недавно о распорядке дня павлинов, Даниэль ничего не рассказывал ей о неделе состязаний. И кто или что такое эти северные еноты?

Касим протянул ей листок как какой-то сверхважный документ и указал на оборот. Там перечислялись все дисциплины состязаний:

Понедельник: Бинго языкомолов

Вторник: Атака обаяния

Среда: Облом фиесты

Четверг: Провал оракула

Пятница: Паркур-Бунт

Участников просим заявлять свои имена!

У Флинн вырвался гортанный смешок:

– Значит, высший смысл жизни состоит в организованной какими-то хорьками олимпиаде бессмыслицы? Даже не думай! После того как мадам Флорет упала с крыши, вряд ли найдутся дураки испытывать себя в паркуре. Кроме того, ни один павлин не захочет опозориться в чём-то типа бинго каких-то мукомолов или…

– Северные еноты знают Йонте, – перебил её Касим.

Флинн навострила уши. Предутренняя тишина в коридоре внезапно показалась ей предательской. Возникло ощущение, будто в ней прятались слова, правдивые истории и небылицы о брате, которых никто не желал ей рассказывать.

– Северные еноты учатся во втором классе, – сказал Касим, озираясь в пустом коридоре, словно открывал Флинн какую-то тайну. – В этом классе учился бы сейчас и Йонте, так ведь? Значит, за то короткое время, которое он провёл в поезде, северные еноты должны были познакомиться с твоим братом.

Поезд тряхнуло на неровном железнодорожном полотне, и Флинн испугалась. Сердце её стучало в такт скрежещущим о рельсы колёсам.

– Почему ты не сказал мне об этом раньше? – растерянно спросила она.

Касим поморщился.

– Нам нужно выиграть неделю состязаний, – твёрдо сказал он. – Это наш единственный шанс поговорить с северными енотами. Они не разговаривают с теми, кого не считают крутыми.

Флинн во все глаза смотрела на Касима. По её венам, сметая все преграды, растекалось возмущение.

– Крутыми? – повторила она. В поисках Йонте её меньше всего интересовало, выглядит ли она при этом крутой. – Если тебе так важна победа в этой идиотской неделе состязаний, тогда лучше подыщи себе какого-нибудь крутого круглика, – вырвалось у неё. Долю секунды спустя она уже пожалела об этом. – Прости! – испуганно сказала она, захлопнув ладонью рот. Язык у неё словно онемел, и извинение застряло на нём, как муха на липкой ленте. Гнев на Фёдора, страх быть тигриком и угрызения совести из-за того, что солгала про тень, – всё это внезапно выскочило из неё, как чёртик из коробочки.

Касим смотрел на неё взглядом побитой собаки. Покачав головой, он непривычно по-деловому сообщил:

– Я до завтрака заявлю имена, под которыми мы будем играть. Думаю, немного развлечься тебе не помешает.

Он отправился по коридору в обратный путь к своему купе, а Флинн смотрела ему вслед. Синеватое свечение и потрескивание его наэлектризованных волос навсегда запечатлелись в её памяти. Медленно закрыв дверь, она снова нырнула в тёплую постель. До завтрака оставался ещё час, но о сладком сне нечего было и думать.

– Пегс? – прошептала Флинн в сереющее утро. – Пегс, ты слышала? Ты знаешь, кто такие северные еноты?

Флинн не сомневалась, что Пегс подслушивала их с Касимом разговор, потому что громкий храп прекратился. Несколько секунд в купе оставалось тихо, а затем Пегс шёпотом ответила:

– Знаешь, Касим прав. Северные еноты могут доставить кучу неприятностей, если не танцевать под их дудку. А вообще они жутко воображают из-за своего высокого происхождения.

В полутьме Флинн видела сияние светлой шевелюры Пегс.

– Йонте тоже всегда требовал, чтобы всё было так, как хочет он, – признала Флинн и уверенно добавила: – С этим я справлюсь.

Пегс недоверчиво хмыкнула. Чтобы не спорить с ней, Флинн натянула на голову одеяло. Она недолго вдыхала пыльный летний аромат постельного белья, а затем, снова откинув одеяло, сказала:

– Пегс, ты должна мне помочь. Скажи мне, кто такие эти северные еноты! Ну пожалуйста! – прибавила она следом, а затем ещё: – Ради Йонте.

Пегс вздохнула, сдаваясь. Друзья уже давно прониклись славным образом брата Флинн, который та, говоря о нём, рисовала снова и снова.

– Я покажу их тебе за завтраком, – тихо пообещала Пегс. Её голос дрожал от возбуждения.

– Спасибо, – прошептала Флинн. У неё кружилась голова, и всё внутри переворачивалось – от счастья или от тоски, она бы и сама не сказала.

Она ожидала, что каждый новый след, ведущий к Йонте, будет приносить радость. Но вместо этого восторг Касима, блеск в его глазах и его уверенность в победе встревожили её. Ей хотелось вернуться в прошлое, где Йонте был не только названием миссии.

В понедельник утром, примерно в четверть восьмого, появились пристальные взгляды. Перешёптывание и странные взгляды следовали за Флинн по спальным вагона словно пыль, оседавшая в волосах.

Флинн смущённо приглаживала взлохмаченные пряди. Почему старшие павлины так недоверчиво разглядывают её? Из-за её полосатой рубашки?

Пегс не обращала на это никакого внимания.

– Тебе нужно кое-что знать о северных енотах, прежде чем встретишься с ними, – решительно сказала она. – Северные еноты – это легенда поезда. Сами они считают себя не школьниками, а искателями приключений. – Пегс закатила глаза, словно такое их поведение казалось ей совершенно неуместным. Но как всегда, когда ей предоставлялся случай блеснуть знаниями о Всемирном экспрессе, щёки её горели от восторга. – Считается, что некто по имени Непомук Шпроссер оставил им в наследство целый чемодан меховых шапок. Прошлым летом они, по слухам, нашли полный горшок золота, а прошлой осенью переночевали в Последнем вагоне. Хотя каждому известно, что это запрещено. – Она прервала свой рассказ, когда они с Флинн вышли на один из соединительных мостиков.

При утреннем свете Флинн зажмурилась и глубоко вдохнула свежий воздух. Ледяными крупинками падал снег. Небо казалось обложенным толстой шерстью, и светало медленно. Прошлой ночью поезд пересёк границу России, и Флинн начинала понимать, почему Фёдор почти не говорил о своей родине: природа здесь была такой величественной, как картина, которая с трудом поддаётся описанию словами.

Им навстречу дул сильный ветер, покрывая одежду сетью ледяных кристалликов.

По лицу Пегс скользнула тень.

– Прошлой зимой северные еноты обнаружили в библиотеке список родословных, – продолжила она. – Вроде как все они потомки ближайших сподвижников Джорджа Стефенсона. Но если хочешь знать моё мнение: очень отдалённые потомки. Очень отдалённых сподвижников.

На соединительном мостике перед вагоном-библиотекой Флинн и Пегс, торопясь, обогнала смуглокожая пятиклассница с косами – и тоже пристально взглянула на Флинн. Та нервно провела рукой по обшлагам своей полосатой рубашки – сегодня она впервые надела школьную форму – и быстро взглянула на Пегс, которая танцующей походкой шла впереди.

К школьной юбке, ставшей благодаря её стараниям намного пышней, Пегс надела носки в красную полоску и зелёные сапожки. На блузку в горошек Пегс нашила воланы.

Без капли зависти Флинн признала, что на фоне сказочных белых российских пейзажей Пегс выглядела восхитительной помесью пушистой белки и Снегурочки. На ней же самой были заправленные в ботинки светлые брюки. Она чувствовала себя неотёсанной – как швабра, которую, обернув во что-то красивое, пытаются облагородить до щёточки для смахивания пыли.

– Северные еноты в свою компанию никого не принимают. Касим пытался несколько месяцев назад, а они его высмеяли… ой, да на тебе же мальчишечья рубашка в полоску! – только теперь заметила Пегс, когда в чайном баре двое восемнадцатилетних пятиклассников уставились на Флинн сверлящими взглядами.

– Да неужели! – Флинн не могла удержаться от язвительного тона. Она понимала, что это нечестно по отношению к Пегс, и поэтому сжала губы, чтобы не сказать ничего, о чём позже придётся пожалеть.

Она с силой открыла дверь в вагон-столовую. Снег, дым и зимний ветер внесли их в тёплое помещение.

Они шли по столовой, и Флинн начала понимать, что шёпот и удивлённые лица никак не связаны с её необычной формой.

– Она выглядит слишком слабой, чтобы перевернуть весь мир, – шушукались пятиклассники, когда Флинн проходила мимо их столика.

– Рег Уайльдер тоже смотрелся довольно жалко, – утверждал другой. – Возможно, павчонок нас ещё удивит.

Флинн вздохнула. Так вот, значит, в чём причина перешёптывания и взглядов: за это время по поезду разошлась весть о том, что она тигрик. Те, кто до сих пор этого не знал, очевидно, узнавали прямо сейчас – из статьи в «Экспрессе экспресса», свежий номер которого передавался из рук в руки среди варёных яиц, икры и сарделек, и написано там было следующее:

«Флинн Нахтигаль, павчонок-первоклассница и бывший безбилетный пассажир, получив билет, оказалась редким тигриком. Но самая ли это большая её тайна? Эксклюзивно для всех павлинов мы раскрываем десять самых больших секретов Флинн Нахтигаль!

Секрет первый. На самом деле Флинн Нахтигаль сообщница Рега Уайльдера, последнего известного в поезде тигрика.

Секрет второй. На самом деле Флинн Нахтигаль путешественница во времени из прошлого столетия.

Секрет третий. На самом деле Флинн в поезде для того, чтобы его уничтожить.

Читайте продолжение на странице номер четыре!»

Пока они ели творог с тончайшими русскими блинами, Пегс прочитала Флинн вслух всю статью.

Флинн тяжело вздохнула. Она надеялась, что газетных статей, полных сплетен о ней, больше не будет. Но судя по всему, тема «тигрик» как нельзя лучше подходит для пересудов. Флинн старалась об этом не думать.

– Пора всерьёз поговорить с Оллином, – решила Пегс, показывая на фотографию рядом со статьёй. На ней Флинн, Пегс и Касим ели пироги во Львове, и в уголках губ у них приклеились сало и шпинат. Губы Пегс сложились в круглое «О»: непонятно – от ужаса, удивления или оттого, что ужасно проголодалась. За их спинами, с интересом наблюдая за ними, стоял кто-то, получившийся на снимке сильно смазанным.

Пегс скривилась.

– Дилетантская бульварная газетёнка, ничего более, – и она смяла газету в шуршащий мячик. Флинн высоко оценила этот её поступок: ведь обычно всё в этом поезде Пегс считала святыней и бросалась защищать, включая себя саму. – Оглянись-ка, – тихо сказала Пегс, указывая подбородком на столик по соседству. – Северные еноты наблюдают за нами. – Покраснев, она добавила: – Во всём интернате, битком набитом людьми, которые однажды изменят мир, нечем больше заняться, кроме как отпускать шуточки по поводу этой жуткой фотографии!

Флинн, продолжая жевать, подняла голову. Четверо павлинов и правда, ухмыляясь, рассматривали их.

– Крайний слева никакой не северный енот, а Оливер Штубс, – узнала Флинн. – Он не отпускает шуточки – он всегда так выглядит.

Лицо Пегс порозовело, когда Оливер подмигнул ей.

– Нет-нет, он северный енот, – сказала Пегс, отвечая на его взгляд чуть дольше, чем ожидала Флинн. – Они там все еноты.

Флинн снова повернулась к Оливеру и трём его соседям по столу. Смеясь и зубоскаля, те подняли страшный шум.

Флинн резко поднялась с места.

– Смелей вперёд, ничего не страшись, – пробормотала она, пересекая по-утреннему светлый вагон и подходя к второклассникам. Сердце у неё трепыхалось от волнения, и она опасалась, что из-за этого будет дрожать и голос. Ну почему этот высокомерный придурок Оливер Штубс обязательно должен был оказаться одноклассником Йонте?!

– Привет, – сказала она, приветственно постучав по столу. Очевидно, четверо северных енотов часто сидели за этим столиком, потому что обивка сидений была в мармеладных пятнах, а туго накрахмаленная скатерть приобрела вырезанные узоры. Четверо павлинов тут же стали Флинн крайне несимпатичны. Твёрдым голосом она сказала: – Я Флинн Нахтигаль и хочу у вас… я хотела бы только спросить вас… – Она замолчала.

Никто из северных енотов не обращал на неё никакого внимания. Вместо этого второклассники, громко смеясь, разговаривали между собой.

– Ну вот, в моей меховой шапке опять дырка прожглась, – пожаловался один из них.

– Это оттого, что слишком много думаешь. Из головы дым идёт, – вставил другой, и все четверо загоготали во всю глотку.

– Ты слишком много времени проводишь в клубах, – высказал мнение третий.

Сердце у Флинн заколотилось. Северные еноты говорили так быстро и наперебой, что она с трудом отслеживала, кто из них что сказал. Она заметила только, что её собственные слова потонули в устроенном четырьмя павлинами шуме, как шаги в зыбучих песках.

Несколько мучительно долгих секунд Флинн стояла у столика, чувствуя себя невидимкой. Ноги у неё подрагивали, словно хотели унести её назад к Пегс, а там заползти под большую скатерть.

– Привет! – сказала она ещё раз громким голосом.

Единственная девчонка за столом подняла голову. Её тёмные блестящие волосы высоко на затылке были с двух сторон схвачены резинками в хвостики. Но нестриженая чёлка падала на лицо, делая его ещё более вытянутым.

– Смотри-ка, смотри-ка, смотри-ка, – пропела она голосистым хрипловатым эхом. – Нам оказала честь Флинн Нахтигаль. Я Файви Мустаки из Греции. Потомок Ричарда Тревитика. Тебе наверняка известно, кто это, правда, павчонок? Без его паровых машин не было бы на свете ни единого поезда, даже этого. Он был гением. – Она повернулась к своим друзьям: – Северные еноты, поприветствуем Флинн Нахтигаль!

Флинн зазнобило. И как только этой Файви удаётся говорить так, что голос звучит с любопытством и презрением одновременно!

– Мне нужно вас кое о чём спросить, – начала Флинн, но Оливер Штубс с ухмылкой перебил её:

– На тебе мужская рубашка. Это так… провокационно!

Прежде чем он успел ещё как-то прокомментировать внешность Флинн, она быстро сказала:

– Почти два года назад…

– Херонимо Маррар, – представился мальчишка рядом с Файви, словно Флинн ничего не говорила. – Из Испании. Внук Фаусто Маррара. Ты уже явно слышала о нём. Он улучшил всю школьную систему Всемирного экспресса. – Херонимо носил очки с круглыми стёклами в тонкой оправе, подчёркивающие светлые глаза. Его длинные волосы и густые брови тоже были поразительно светлыми, как солома.

– Очень приятно, – солгала Флинн.

Только она снова заговорила – как её перебил третий парень. Взгляд его глаз под аккуратно подстриженными напомаженными гелем волосами был бесстрастным, как у человека, которому в жизни выпало слишком много возможностей – или же слишком мало.

– Уильям Мастерс Палмэн, – представился он гнусавым голосом. – Из Англии.

«Имя как из реестра аристократов», – подумала Флинн, пожимая его смуглую руку, ногти на которой, в отличие от её собственных, были идеально подстрижены и ухожены.

– Я действительно рада с вами познакомиться, – снова начала она. В столовой стало так тихо, что Флинн была совершенно уверена, что за ней наблюдает половина вагона.

– Разумеется, рада, – сказала Файви и, встав, расправила юбку. – С нами каждый рад познакомиться. Мы что-то вроде голубой крови Всемирного экспресса. Принцы и принцессы. Высокородные VIP-персоны. Мы разговариваем только с павлинами, достойными нашего общества, так что исчезни.

Флинн ошарашенно открыла рот. Она хотела что-нибудь возразить, но слова застряли в горле. Эти павлины были не уверенными в себе, как Йонте, а кичливыми, как все стервятники в её прежней школе, против которых Йонте сражался.

– Секундочку… я достойна… – промямлила Флинн, продолжая стоять посреди столовой, в то время как второклассники, протиснувшись мимо неё, понесли грязную посуду к стойке самообслуживания.

Несмотря на ледяной холод между вагонами, на шишковатых коленях Файви не было колготок – только шерстяные гетры, с каждым шагом всё больше сползающие к кедам.

Флинн слышала, как Уильям Мастерс Палмэн, хлопнув в ладоши, сказал:

– Поспешим. Не хотелось бы снова опоздать на урок.

Оливер Штубс громко расхохотался:

– Вы с Херонимо по-любому в следующий класс перейдёте! Меня вот интересует, зачем мы вообще ещё ходим на занятия. Даниэлю следовало бы освободить нас, чтобы у нас было время для более важных вещей. Например, для нашей недели состязаний. – Он так энергично распахнул железную дверь в конце вагона, словно та была картонной.

В столовую ворвался ледяной ветер. Все четверо северных енотов напялили на головы сине-зелёные охотничьи шапки, так низко надвинув их на глаза, что они стали похожи на кастрюли из меха. В нос Флинн ударил запах траченной молью ткани. Она, с одной стороны, недоумевала, а с другой – была готова признать, что, как бы то ни было, выглядели эти шапки круто. В отличие от шалей родителей Пегс они, видимо, были призваны не защищать от холода, а символизировать определённый статус.

Флинн смотрела вслед северным енотам, её охватило странное оцепенение. Почему эти павлины так унижали её? Может, это связано с тем, что они знали Йонте? Флинн покачала головой. Она не могла представить себе, чтобы кто-нибудь из учеников не любил Йонте. На его отчаянность и шутки жаловались взрослые – родители и учителя, но не друзья.

Столовую со скрежетом качнуло на повороте. Железные колёса звёздной пылью взметнули к панорамным окнам искры и снег. Очнувшись, Флинн медленно пошла к своему месту рядом с Пегс. Павлины вокруг неё потихоньку возвращались к еде и разговорам.

– Я тебя предупреждала, – сказала Пегс с таким сочувствием, что Флинн внезапно больше разозлилась на подругу, чем на северных енотов.

– Подумаешь! – наигранно равнодушно сказала она. – Я ещё добьюсь нормального разговора с ними.

Лицо Пегс над порцией блинов выражало сильное сомнение, отчего Флинн впала в ещё большую ярость.

– Подумаешь! – громко повторила она и, схватив тарелку с оставшейся едой, понесла её к стойке самообслуживания.

Рейтфи Лаламби, толстый повар в золотом переднике, в это время расставлял на стойке сыр и икру, мурлыкая себе под нос арию «Миссис де Винтер – это я». Он увидел на тарелке Флинн остатки еды – и радостная мелодия в его исполнении превратилась в медленный траурный марш. Флинн почувствовала угрызения совести.

– Твой друг Касим несколько последних ночей вообще не заглядывал ко мне на кухню, – с любопытством сказал Рейтфи. – Как его проект? Продвигается?

Флинн недоумённо пожала плечами.

– Понятия не имею. – Она не понимала, о каком проекте говорит Рейтфи, но сейчас ей было совершенно всё равно. Ей хотелось, чтобы до занятий, начинавшихся в восемь часов, её никто не трогал, и она отправилась в купе.

На соединительных мостиках между вагонами ледяной ветер трепал волосы. Снизу в лицо отскакивали твёрдые крупинки льда. Флинн ошеломлённо перегнулась через металлические поручни.

Всемирный экспресс мчал по рельсам, пролегающим прямо по замёрзшему озеру. Металл скрежетал, и под тяжестью стального колосса трещал лёд. Флинн не сомневалась, что этот участок пути проложили специально для их поезда: только магические технологии в состоянии сделать так, чтобы рельсы выступали из воды или льда подобно сохранившимся после затопления остаткам какого-то древнего железного мира.

В купе Флинн положила в подаренный Даниэлем портфель жёлтый блокнот и оранжевую ручку. Затем, поднявшись на среднюю ступеньку прикроватной лестницы, она достала старую открытку от Йонте. Разговор с северными енотами привёл её в уныние. При всём желании она не могла представить себе, что Оливер Штубс или Файви Мустаки что-то знают о Йонте. С другой стороны, больше никаких зацепок у неё не было.

Флинн осторожно погладила мягкий край открытки.

Приглушённые солнечные лучи светили сквозь большое окно на её разноцветные волосы, а равномерное «тыдык-тыдык» поезда волшебным образом создавало в душе ощущение уверенности и подъёма. Она найдёт Йонте! И когда это случится, обрадует его тем, что стала павлином, как и он.

Опять запихнув открытку в карман брюк, она отправилась в обратный путь к вагону, где проходили занятия по героизму. Она ещё не дошла до класса, как в комнате отдыха её заставил остановиться голос Касима:

– Флоренс! Привет, Флоренс!

В течение нескольких секунд Флинн думала, что Касим зовёт кого-то другого, но потом заметила, что в вагоне с бесчисленными креслами и постерами они одни.

Флинн оглянулась. На полукруглом диванчике шевелился тючок из сине-зелёной ткани и синих волос. Касим быстро встал в полный рост и, зевая, пригладил потрескивающую причёску.

– Что ты здесь делаешь? – недоумевая, спросила Флинн и бросила взгляд на маленькие часы над железной дверью. До начала урока оставалось всего четыре минуты.

Заспанное лицо Касима выглядело таким же помятым, как и его форменная рубашка, и говорило о том, что после их утреннего разговора он всё же прилёг поспать. Однако не у себя в купе, а здесь, в комнате отдыха.

– Я заявил нас для участия в неделе состязаний, – протирая глаза, сообщил Касим. – Получилось не так быстро. Северные еноты потребовали заплатить регистрационный сбор – два ролинга. – Без паники, – прибавил он, увидев испуганное лицо Флинн. – Я заплатил за нас обоих. – Взяв полупустую банку имбирснафа, он изобразил, будто чокается с Флинн. – За нашу победу, Флоренс! – Он замер с банкой у губ. – На тебе же мужская рубашка! – потрясённо констатировал он.

Флинн непроизвольно скрестила руки на груди.

– Что это за дурацкое имя? – раздражённо спросила она.

Единственной Флоренс, которую знала Флинн, была Флоренс Найтингейл – её фотография в рамке висела среди многочисленных фотографий выпускников в коридоре спального вагона. Даниэль восторгался Флоренс Найтингейл, потому что во время войны она работала сестрой милосердия. А Флинн была просто разочарована: ведь ещё одним человеком с фамилией Нахтигаль в поезде-интернате оказался вовсе не её брат.

Вместо ответа Касим достал из своего рюкзака два помятых листка.

– Ты будешь играть под этим именем, – заявил он, расправляя бумажки. На каждой из них был изображён квадрат, разделённый на окошки, как в лото. Флинн растерянно посмотрела на него. – Бинго языкомолов. В него играют во время урока. Как только учитель говорит что-то, что написано на листке, это вычёркивается, видишь? Четыре зачёркивания в одном ряду – и ты выиграл. Это немного опасно, потому что мы рискуем схлопотать неприятности у миссис Штейнман, но сегодня нам обязательно нужно выиграть. Никоса Никифороса и Гуннара Хельгюсона победить сложно.

Флинн нахмурилась. Эта дурацкая неделя состязаний! Неужели нет никакой другой возможности расспросить северных енотов о Йонте и им действительно нужно выиграть в бинго языкомолов, чтобы второклассники удостоили их разговором?

Флинн ещё размышляла, когда по поезду поплыл гулкий мелодичный звук гонга. Было ровно восемь.

– Ой! – вырвалось у Флинн, и они с Касимом понеслись по скользким соединительным мостикам и вагонам для самостоятельных занятий, где было полно старшеклассников, к кабинету героизма. Пока их пятки отстукивали по коврам, дереву и металлу, Флинн всё сильнее завладевало нехорошее чувство, что эта учебная неделя ещё доставит ей много проблем.

Миссис Штейнман и пять «НК»

Когда Флинн с Касимом с опозданием на две минуты ввалились в вагон, где проходили занятия по героизму, миссис Штейнман там ещё не было. Со своего места на них тотчас оглянулась Гарабина, но вместо того, чтобы сказать что-нибудь гадкое, тут же молча отвернулась.

Флинн вздохнула с облегчением. С колотящимся сердцем она прошла по покрытому мягким ковром центральному проходу мимо старинных парт ко второму ряду, где сидела Пегс, что-то царапая у себя в блокноте для эскизов.

– Так ты всё-таки участвуешь в неделе состязаний, – констатировала она, рассмотрев листок, который Флинн держала в руке.

– Нет, – решила Флинн. – Я найду другой путь, чтобы поговорить с северными енотами. – Плюхнувшись за парту рядом с Пегс, она затолкала листок в портфель и достала блокнот и ручку.

Столетия до блеска отполировали деревянные парты Всемирного экспресса и снабдили их трещинами. Кроме них, всё в вагоне мерцало золотом и серебром: от кубков на широких полках до мигающих созвездий, скользящих по тёмному, как ночь, расписному потолку. Касим со своего места на другой стороне от прохода оглядывал кабинет, словно размышляя, какую из медалей прикарманить на этот раз.

Пегс недовольно хмыкнула. Но прежде чем она успела что-либо сказать, дверь в начале вагона открылась, и в кабинет снежной замятью влетела миссис Штейнман. Локтем она зацепила полку, заставленную дребезжащими кубками, а её шаги громыхали даже по толстому ковролину, словно тяжело топал какой-то тролль. «Миссис Штейнман бузит, даже когда молчит», – с беспокойством подумала Флинн.

– Я только что ознакомилась со старым учебным планом мадам Флорет, – не здороваясь, прогремела новая учительница. – Порядочная тинкерская чушь, если хотите знать моё мнение!

Воздух наполнился шёпотом. В поезде никто из взрослых никогда не говорил о мадам Флорет ничего плохого – даже после того, как она хотела открутить назад время в поезде. Во Всемирном экспрессе вообще было не принято, чтобы учителя пренебрежительно отзывались друг о друге.

– Мне всё равно, кем была эта мадам Флорет, – продолжала громыхать миссис Штейнман. – Но то, что она собиралась пустить вас под откос или что-то вроде того – это факт. Поэтому я её не выношу.

Взволнованный шёпот сменился напряжённой тишиной. Флинн казалось, что даже перестук колёс стал тише и менее яростным. Он смешался с потрескиванием крошечных магически-технологических изобретений, украшающих полки рядом с медалями и грамотами.

За партой позади Флинн вверх взметнулась рука Гарабины.

– Простите, миссис Штейнман, – сказала она медоточивым голоском, – но мадам Флорет не собиралась пускать нас под откос.

Миссис Штейнман с неприветливым выражением лица взглянула на Гарабину.

– Верно, отчасти это был и твой план, – поправилась она, подчеркнув, – или как-то так. Разве это не одно и то же, Гарабина Бласко-Диас? Пустить под откос, стереть с лица земли, открутить время назад, пока на свете не станет никого из вас?

Гарабина молчала. Флинн боролась со страстным желанием оглянуться на неё. Павлины нервно заёрзали на стульях. До сих пор никто из учителей, кроме Даниэля, не обращался к ученикам на «ты». Но миссис Штейнман это, похоже, не волновало.

– Я научу вас очень важным вещам, – громогласно вещала она на весь кабинет. – Не важно, кто вы – опаслики или тигрики, – но однажды вы измените этот мир.

– И-и кру-уг-глики, – с самого последнего ряда дополнил Якуб, и Флинн сочла, что с его стороны поразительно смело поправлять миссис Штейнман сразу же на первых пяти минутах урока.

Новая учительница недовольно причмокнула.

– Кто бы то ни был, – буркнула она. Тяжёлым качающимся шагом она ходила взад-вперёд по проходу между партами. Ненадолго, словно охотник, увидевший антилопу с двумя головами, она вперилась взглядом в глаза Флинн, а затем прошла дальше. – Вероятно, вы спрашиваете себя, как это сделать: что-то изменить, перевернуть страницу к лучшему, участвовать в грандиозных начинаниях. – Опять взглянув на Флинн, она воскликнула: – Я скажу вам как: не сдаваться. Звучит просто? Ага, как же! Совсем не просто!

Миссис Штейнман в отличие от мадам Флорет не стала опускать рулонные шторы со старинными наглядными пособиями. Бескрайняя ширь российских пейзажей сияла так же ослепительно, как все медали на полках. Впервые за то время, что Флинн занималась в этом кабинете, приглушённый свет настольных ламп казался избыточным. Словно понимая это, лампы с упрёком мигали, и их мигание напомнило Флинн о книге Стуре в её портфеле.

– Сейчас, в эту минуту, – громыхала миссис Штейнман, – ваши головы полны планов, а сердца – огня. Но планам нужно время, а огонь следует поддерживать. И то и другое исчезнет, как только вам придётся подавать налоговые декларации и оплачивать счета.

Флинн украдкой оглядела кабинет. Покрытые снегом ветви берёз за окнами гнулись к поезду, словно слуги в поклоне перед сказочной каретой. Ранний снег превратил осеннюю желтизну бесконечных лесов в чёрно-белое кино. Пейзажи выглядели как из книжки с картинками, но никто из учеников в окна не смотрел. Даже Касима, похоже, слова миссис Штейнман увлекали больше, чем схваченная льдом осенняя листва. Про лежащий перед ним листок с бинго он, видимо, и думать забыл.

Неужели миссис Штейнман говорит правду? Флинн не видела себя ни тем, у кого голова полна планов, ни тем, кто однажды станет подавать налоговые декларации. Это были её двойники из какого-то другого мира.

– Посмотрите сюда! – резким движением руки миссис Штейнман указала на медаль над головой Стуре. Тот вздрогнул, словно ждал нападения, но, заметив, что ошибся, расправил плечи и откинулся на спинку стула как король на троне. – Томас Алва Эдисон был когда-то совершенно обыкновенным учеником, – громовым голосом продолжила миссис Штейнман. – Как же это у него получилось стать не чиновником или торговым представителем фирмы, продающей пылесосы, а изобретателем лампы накаливания, хм, тигрик?

Она смотрела на Флинн так, словно ожидала продуманного ответа. Флинн стало не по себе. Она только вчера листала биографию Эдисона, а сейчас голова была забита, казалось, одними бесполезными фактами.

– Потому… потому что он не сдался? – нерешительно спросила она.

У неё за спиной насмешливо фыркнула Гарабина.

– Конечно! – Голос миссис Штейнман пронёсся по вагону как боевой клич. – Именно так! Разница между теми, кто изменил этот мир, и теми, кто этого не сделал, заключается в том, что одни сдаются, а другие нет.

Флинн не удержалась: быстро обернувшись, она бросила торжествующий взгляд на Гарабину. Гарабина сидела словно окаменевшая.

– Какая чушь! – пробурчала она, но миссис Штейнман то ли не услышала её язвительного замечания, то ли проигнорировала его. Откинув шиферную доску в начале вагона, она рукавом стёрла с неё круговорот магии, который мадам Флорет нарисовала на прошлой неделе, и корявым почерком написала:

«5 НК».

О чём она говорит, Флинн имела такое же слабое представление, как и о круговороте магии, чем-то похожем на пропеллер.

– Я скажу вам, что надо делать, чтобы не сдаваться, – пообещала миссис Штейнман. Она понизила голос почти до нормальной громкости, что произвело тот же эффект, как если бы она говорила шёпотом. Павлины за партами наклонились вперёд, чтобы ничего не пропустить. – Я могу помочь вам не оказаться с возрастом среди тех, чьи планы уходят в песок. – Её низкий голос звучал как обещание будущего. – Но сперва вам нужно кое-что узнать обо мне: я не павлин. И никогда им не была. Я никогда не училась во Всемирном экспрессе.

За этими словами последовала внезапная жутковатая тишина. Среди павлинов распространились тревога, ужас и замешательство. Флинн и Пегс обеспокоенно переглянулись. В прошлое воскресенье выяснилось, что мадам Флорет на самом деле не бывший павлин, а тинкер. А потом мадам Флорет попыталась пустить их всех под откос. Ну или что-то вроде того.

– И кто же вы тогда? – гнусавым голосом спросила Гарабина. Вопрос её прозвучал испуганно и в то же время заинтригованно – и так, словно она не намеревалась без всяких объяснений мириться с этим исключением.

Миссис Штейнман пригладила курчавые волосы. Сегодня в красной куртке-дождевике она выглядела вызывающим ужас клоуном.

– Кроме Всемирного экспресса, есть и другие особые школы, – окинув всех многозначительным взглядом, пояснила она.

Рядом с Флинн шумно вздохнула Пегс.

– Но вы ведь не из Дома теней, нет? – резко спросила она.

О Домусе Делектусе в поезде говорили только шёпотом, хрипло предостерегали и распространяли слухи, говорящие о вражде между этой школой и экспрессом. То есть Дом теней был нехорошим местом.

– Разумеется нет! – прогрохотала миссис Штейнман так громко, что от её голоса затрясся весь вагон. – Я выпускница академии Виньи, – приосанившись, сказала она. – Основатель нашей школы Пьер Виньи был почтенным человеком.

Флинн не имела ни малейшего представления, что такое академия Виньи. Гарабину ответ, похоже, тоже не удовлетворил.

– Может, и так, – сказала она, словно эта другая школа её ни капли не интересовала. – Но что даёт вам право учить нас?

Казалось, в вагоне стало нечем дышать. Впервые за несколько минут павлины спешно бросились смотреть в окна.

Флинн же не сводила глаз с миссис Штейнман. Она была вынуждена признать, что Гарабина права: чему такому обучалась миссис Штейнман в этой академии Виньи, что теперь может пригодиться павлинам? Что в академии Виньи особенного?

Миссис Штейнман, казалось, секунду боролась с собой, а затем её гнев словно растворился в воздухе. Пожав плечами, она снова повернулась к доске:

– Вам нужны пять НК – пять не-слу-чайных качеств. Может мне кто-нибудь из вас сказать каких? – Она, буквально по слогам произнеся «неслучайных», так выделила последнюю часть слова, что Флинн не удивилась, когда Касим с хитрой улыбкой от уха до уха выкрикнул:

– Каких-каких? Чайных? С ромашкой, мятой, фенхелем, имбирём и бергамотом.

Вагон наполнился тихим смехом. Флинн как заворожённая смотрела на новую преподавательницу. Похоже, Касим испытывал её, чтобы выяснить, какого типа она учитель – скорее как Даниэль или всё же как мадам Флорет? Пока что она не производила впечатления ни особенно мягкой, ни слишком несправедливой.

– Мне, пожалуйста, с четырьмя ложками сахара, – откликнулась миссис Штейнман и отправила Касима с урока в чайный бар заваривать чай для всего класса.

Когда Касим выходил, лицо его выражало то удовлетворение, то замешательство. Все в классе сомневались, что реакция миссис Штейнман была шуткой.

– Касим не дворецкий, – громко сказала Пегс, когда железная дверь за ним с грохотом захлопнулась. На ковёр и полки, кружась, оседали снежные хлопья.

Миссис Штейнман подняла брови.

– Но круглик, не так ли? – уточнила она. Флинн мгновенно увидела новую учительницу такой, какую узнала в ней ещё вчера: жуткой особой.

– Я вам не подружка, – стукнув кулаком по шиферной доске, громко заявила миссис Штейнман. – Но если до конца года вы сумеете показать мне, что означают эти пять неслучайных качеств, в следующий класс вы перейдёте. – И она низким голосом перечислила: – Жажда деятельности, чувство такта, тактика, смелость и талант. До конца года мне нужны от вас примеры, поняли?

Павлины усиленно закивали. Флинн чувствовала, как у неё трещат мозги. Как представить примеры для абстрактных понятий? Может, сочинение написать? Какой-нибудь рассказ? В пальцах появился зуд, словно они уже истосковались по ручке. Её охватило волнение.

– Чушь! – снова буркнула у неё за спиной Гарабина. – Абсолютная чушь в духе академии Виньи!

Флинн покачала головой. Не то чтобы она симпатизировала миссис Штейнман – но ей нравилась перспектива действительно закончить в декабре этот год, хоть она и пропустила много месяцев. Мадам Флорет ей такой возможности точно бы не дала. К тому же она и правда чему-то научится. Чему-то, что, вероятно, поможет ей найти Йонте – кто знает?

Прислушиваясь к словам миссис Штейнман, Флинн ощущала витающие в воздухе перемены как ласкающие кожу солнечные лучи. Весть будоражила и манила, и на лице её отпечатывалось: всё по-новому, всё по-новому, всё по-новому.

Касим на урок не вернулся. К концу занятий Флинн не только выучила кое-что о Томасе Эдисоне и Николе Тесле, но и сломала голову, размышляя, как изобразить тактику, жажду деятельности или смелость.

– Миссис Штейнман было бы неплохо позаниматься у Вильмау, – кипятилась Пегс, когда они присоединились к потоку старшеклассников на пути в столовую. – То есть я хочу сказать, что она кажется более сведущей в героизме, чем мадам Флорет, но чувство такта – не смешите меня! Его у миссис Штейнман ни грамма!

Они нашли Касима в чайном баре, где он королевским кивком отвечал на взгляды проходящих мимо него павлинов. Сидя на стойке, тянущейся вдоль всего вагона, он в эту минуту наливал себе в чашку чай из самовара. Рядом с ним лежали смятый листок с бинго и синий блокнот с надписью: «Безумно остроумные безумные идеи». Что за мысли он туда записывает, Флинн решила лучше не спрашивать.

В вагоне ощущалось приятное тепло. На стеклянных полках у окон переливались разными цветами бесчисленные бутылки с напитками. Распылители с шипением охлаждали банки с имбирснафом, бутылки с крем-содой и несколькими сортами холодного чая.

– Приветствую вас, бесчайные мои, – сказал Касим, потягиваясь, словно до этой минуты спал прямо на барной стойке. – Ну, и для чего эти пять НК? Я всё пропустил.

– Обычно тебя это не волнует, – заметила Пегс, в то время как Касим, взяв блокнот, последовал за ними в столовую.

У стойки самообслуживания стояла толпа, и только через пятнадцать минут Флинн, Пегс и Касим нашли свободный столик в центре вагона.

Как только они сели, Касим стал большими кусками забрасывать в рот филе лосося.

– Пять НК, – задумчиво размышлял он. – Может, это ловкость рук, умение готовить сладости, находчивость, весёлость и болтливость?

Пегс опасливо попробовала кусочек фаршированного яйца, горкой лежащего у неё в тарелке. У Флинн было чувство, что она всё ещё расстроена из-за того, что Касим украл вчера мини-Рахенснафа.

– Касим, ну как ты можешь быть таким беспечным?! Скоро повсюду будут висеть объявления о нашем розыске, – пробубнила она, словно в доказательство правоты Флинн. – Такие же, как заказала мама Флинн.

Флинн молчала. Ей не хотелось вспоминать о том, что весь мир мог видеть её в блузке с рюшами.

– Да брось ты! Пять НК! – умоляющим тоном воскликнул Касим и продолжил перечислять без разбора: – Опасливость, высокий рост, таурин, открытость, талант?

– Тепло, – подтвердила Флинн, хотя совершенно не представляла, существует ли на самом деле слово «таурин». Взяв мерцающий графин, она налила себе в стакан ледниковой воды и сделала большой глоток. Тут же в носу защекотали пузырьки, как если бы она вдохнула шипучего порошка.

– Касим! – с упрёком завопила она. Из горла у неё вырывалось потрескивание. Точно так же трещали неделю назад волосы, когда Флинн, сама того не зная, покрасила их в лиловый, голубой и золотой цвета. – Что ты туда подсыпал?! Шипучий порошок Рахенснафа?!

Касим громко рассмеялся:

– Разгильдяйство, тщеславие, бесшабашность, унылость, непоседливость?

Флинн со вздохом встала из-за стола и понесла грязную посуду к стойке самообслуживания. В мыслях она была далеко, в голове состава, кое у кого, кто тоже любит добавлять в воду шипучий порошок Рахенснафа.

Поезд громыхал по засыпанным снегом сосновым лесам. У Флинн оставался ещё час времени до начала вечерних самостоятельных занятий. Она сделала глубокий вдох и с решительным видом толкнула железную дверь в начале вагона-столовой. Пришла пора поговорить с Фёдором.

В коридоре вагона-кухни в воздухе парила музыка. «Ненавижу орхидеи, а люблю азалии», – заливался высокий женский голос. Очевидно, Рейтфи за работой опять слушал какой-нибудь мюзикл. Флинн прошла весь прилегающий к кухне хозяйственный вагон, где, как всегда, было свежо и дуло из всех щелей. В следующем за ним багажном вагоне метровыми штабелями высились старые чемоданы и дорожные сумки, шурша, покачивающиеся на поворотах. По деревянным нестроганым половицам сновали мыши. Флинн быстро шла по мрачному вагону – и вот впереди остался лишь один соединительный мостик.

Между вагонами ей в лицо и волосы ветер швырял снег и льдинки. С онемевшими от холода губами и снежной паутиной в волосах зайдя в складской вагон, Флинн нашла Фёдора в его тёмном запылённом углу. Она казалась самой себе какой-то йети, но Фёдор, сидящий на ящике с надписью: «Овощи», ненадолго подняв глаза от книги, сказал:

– О, смотри-ка, Снежная королева!

Флинн подумала, что он плохо её рассмотрел. И всё же, хотя голос его звучал недружелюбно, на душе у неё при этих словах чуточку потеплело.

На стене рядом с гамаком Флинн обнаружила список, который подарила Фёдору пять дней назад, думая, что расстаётся с ним. Там было написано:

«Благостный

Напольные часы

Плеяды…»

Каракулями Фёдора внизу было приписано ещё «волосы единорога». Эти слова привели её в радостное смущение, как почти комплимент Фёдора при их первой встрече в поезде. Тогда, несмотря на её невыразительный облик, он сразу угадал в ней девчонку: «Ты себя в зеркале когда-нибудь видела? У тебя такие глаза…» – восторженно разглядывая её лицо, сказал он.

«Золотистые глаза… пёстрые волосы… всё-таки выгляжу я более незаурядно, чем та девица с пучком на затылке», – с досадой подумала Флинн. Ей очень хотелось поговорить с Фёдором о его встрече на вокзале с той девушкой, но, открыв рот, она запнулась. Она ведь ему не подруга. Не постоянная подруга. Внезапно она вообще перестала понимать, имеет ли право расспрашивать его о личной жизни.

«Мы всегда говорили только о поезде, – осознала вдруг Флинн. – О магической технологии, паркур-дуэлях и непавах». Фёдор никогда не рассказывал ей о себе. Что-нибудь такое, о чём никто другой не знает.

Флинн почувствовала себя полной дурой. А что, если он всегда видел в ней только несносную обузу?

– Все считают меня какой-то особенной, – неожиданно начала Флинн, – потому что меня выбрал тигр. – Она знала, что если кто и понимает её тревогу, то это Фёдор.

Но Фёдор лишь недовольно фыркнул, не отрываясь от своей потрёпанной книжки:

– Всемирный экспресс ещё не весь мир, Флинн. Совсем наоборот, – прибавил он таким назидательным тоном, словно разговаривал с малышнёй.

Внутри у неё всё скрутилось в болезненный узел.

– Знаю, – поспешно сказала она, – но… – Её слова парили по вагону подобно мерцающей угольной пыли, такие невесомые и незначительные и будто совершенно Фёдору неинтересные.

Флинн сникла. Она смотрела на сидящего тут Фёдора – мощные плечи склонены над книгой, серьёзный сосредоточенный взгляд направлен на грязные страницы, – и разница в возрасте между ними казалась ей непреодолимой преградой: словно их разделяли не какие-то два года, а целая жизнь.

В лице его отражались истории, которые он Флинн никогда не расскажет, а в глазах стояло прошлое, сделавшее его слишком сердитым и утомлённым для пятнадцатилетнего. Тут угадывался опыт, позволяющий ему говорить «Всемирный экспресс – это ещё не весь мир».

Флинн снова начала разговор:

– Знаю, но он очень важная часть мира. – Она подумала о неиспользованном билете Фёдора, приклеенном в вагоне для самостоятельных занятий, и прибавила: – Вот только ты этого не понимаешь!

Она знала, что её слова ранят Фёдора, но это правда. Рельсы, по которым катил Всемирный экспресс, были не просто какой-то точкой на глобусе. Более того – они были нитями вокруг него, удерживающими словно в клубке шерсти все страны и континенты. Но откуда же у Фёдора взяться ощущению, что он держит в руке целый мир, если он даже пальцем пошевелить в том направлении не соглашается?

Флинн недолго поразмышляла, не стоит ли извиниться перед Фёдором, но потом просто повернулась и скрылась за стеллажом со школьными принадлежностями. В душе у неё всё как-то странно застыло. Чтобы успокоиться, она принялась считать шаги до конца вагона. Два, три, четыре… На счёт «пять» покрытая копотью ладонь схватила её за руку.

Флинн, в испуге остановившись, обернулась. Она стояла к Фёдору так близко, что ощущала лёгкую ауру дыма и жара, часто часами окружающую его после работы в будке паровоза.

– Я не это имел в виду, Флинн, – сказал Фёдор. В лице его читались огорчение и неподдельное раскаяние. – Ты, конечно же, тигрик по праву.

Флинн не верила своим ушам. Всего две недели назад он уверял, что она ни за что не станет никем выдающимся. А теперь утверждает обратное! Если всё так, как он говорит, значит, им навсегда суждено жить в разных мирах.

Флинн с ужасом вырвала руку.

– Определись, наконец! – в раздражении воскликнула она. Сердце её бешено колотилось, словно она призывала Фёдора сделать выбор не между двумя точками зрения, а между ней и девушкой с пучком на затылке.

Фёдор разочарованно вздохнул:

– У меня нет времени препираться, Флинн. Мне неспокойно. Ты в окно выглядывала? Всю дорогу снег, и лёд, и холод. – Он бессильно покачал головой. – Я уже говорил об этом с Даниэлем и Дарсоу. Тут что-то не так. До того как оказаться во Всемирном экспрессе, я тринадцать лет прожил в России – и никогда в сентябре не было так много снега! – Он многозначительно взглянул на неё. – Вот это действительно большая проблема.

Сердце Флинн болезненно сжалось.

– Ты подчеркнул «это», а не «большая проблема», – констатировала она. – Так, словно мои тревоги ничего не стоят. – Голос её становился всё более вялым. – Так, будто это какое-то идиотское соревнование! – Всё тело у неё покалывало от изнеможения. Ей подумалось о северных енотах, которые отказывались говорить с ней, пока она не победит в неделе состязаний. Состязаниями она уже сыта по горло.

Фёдор, нахмурившись, опустил руки.

– Что с тобой творится? – искренне недоумевая, спросил он.

Флинн растерянно уставилась на него. Он что, не понимает? Ей просто хочется меньше споров между ними и больше доверительности. Меньше разочарования и больше радости. Но слова у неё на языке были тяжёлыми, как камни, поэтому она просто развернулась и вышла из вагона – так же решительно, как и вошла.

Послание ламп

В этот вечер в вагоне для самостоятельных занятий царила суета. Над головами павлинов жужжали бумажные самолётики с моторчиками, и с хлопком открывались тюбики рахенснафовской новейшей жвачки с гигантскими пузырями.

– Наконец-то тут классная атмосфера, – радовался Касим, восседая за письменным столом по соседству с Флинн. Сняв крышку с коробки шариков-«бюрократов» де люкс (шоколадных шаров размером с кулак, с начинкой из ванильного пудинга), он открыл блокнот с надписью: «Безумно остроумные безумные идеи». Придуманное Касимом название до этой минуты беспокоило Флинн, но она отвела взгляд. Касим прав, с лёгкой улыбкой подумала она. Время между двумя и четырьмя часами вообще-то предусмотрено во Всемирном экспрессе для учёбы и чтения. Но поскольку здесь больше не было мадам Флорет, чтобы следить за соблюдением тишины во время занятий, вагон полнился громким смехом и болтовнёй.

Флинн подскочила от оглушительного хлопка. В другом конце вагона сидели Оливер Штубс и Файви Мустаки, производя чудовищный шум в лучших традициях северных енотов. Флинн нахмурилась.

– С бинго языкомолов мы обломились, – признал Касим, проследив за её взглядом. – Но завтра мы победим. Не надо, Флинн! – встревоженно воскликнул он, когда Флинн, встав, пошла по вагону. Засунув руки в карманы, она нащупала открытку Йонте. Время и приключения уже изрядно потрепали кусочек картона. Как же так – открытка становилась всё тоньше, а поиски Йонте всё не заканчивались! Ей нужно найти, наконец, новые пути.

– Смелей вперёд, ничего не страшись! – пробормотала Флинн. Вечернее солнце грело спину, а светлое ковровое покрытие приглушало шаги, пока она не оказалась в другом конце вагона.

– Я снова по поводу Йонте… – начала Флинн, но Файви тут же заткнула ей рот преувеличенно громким «Ш-ш-ш». Оливер Штубс загоготал. Флинн стояла рядом с ним как побитая собака. Она отважилась на новую попытку: – Утром разговора как-то не получилось. – «Как-то» означало, что собственный голос показался ей слишком громким и в то же время слишком слабым. «Как-то» означало, что Флинн чувствовала себя жалкой и неловкой, а теперь вдобавок ещё и безбашенной.

Файви Мустаки выдула из жвачки розовый пузырь, и он лопнул.

– Исчезни! – крикнула она, не глядя на Флинн.

Глаза Оливера Штубса блестели в предвкушении веселья и развлечения, словно он был кошкой, а Флинн – его новой игрушкой.

– Здесь полагается молчать, – с ухмылкой сказал он и закончил дурацкой рифмой: – Пока зубы торчать.

Флинн потеряла самообладание.

– Никто здесь молчать не собирается! – крикнула она так громко, что на неё, пылая гневом, обернулась сидящая в середине вагона Гарабина.

В эту минуту открылась железная дверь в начале вагона, и вошла миссис Штейнман. Руки у неё были сжаты в кулаки словно перед дракой.

– Что тут происходит? – спросила она, сверля взглядом павлинов, которые, жуя жвачку, сидели не на своих банкетках, а на столах и на полу.

Флинн с испугом наблюдала, как учительница, выловив в воздухе бумажный самолётик, сломала ему крылья.

– Всем учиться! – прогремела она и посмотрела на Флинн. – Тигрик! Думаешь, Стефенсон создал этот поезд для того, чтобы ты при первой же удачной возможности потягивала крем-соду и мастерила бумажные самолётики?

– Нет, я… – Флинн замолкла, глядя на учительницу как громом поражённая. Мысли вихрем проносились у неё в голове. И вдруг она поняла, что в миссис Штейнман не так.

– Я думала, что видеть Всемирный экспресс могут только павлины, – в наступившей тишине сказала Флинн. – Павлины и непавы. Ну, вы знаете – павлины, не верящие в себя. Но вы не та и не другая. Вы сами сказали.

Слова прозвучали гулко, словно в пещере. Несколько павлинов шумно вздохнули. Касим за спиной у Флинн пробормотал что-то похожее на «Ну, тебе конец!» или «Ну, ты альфа-самец!».

Миссис Штейнман склонила голову набок, поражённая смелостью Флинн.

– Тинкеры тоже видят экспресс, – громовым голосом сообщила она. – Или ты уже забыла милейшую камикадзе мадам Флорет?

Флинн ошарашенно молчала. О мадам Флорет она и не подумала. Она ещё не успела признать свою ошибку, как миссис Штейнман потопала к ней. Она двигалась так неожиданно проворно, что в следующую секунду её лицо оказалось всего в шаге от лица Флинн.

– Магия Стефенсона ослабевает, – как можно тише прошептала миссис Штейнман. Её шёпот походил на клокотание воды в каком-то подземном канале. – Я вижу по твоим глазам, тигрик, что тебе это известно. Слышишь, как скрипят шарниры в межвагонных соединениях и хлопают крыльями вороны над крышей?

Флинн охватило страстное желание отвернуться. Но она словно окоченела. По спине поползли мурашки.

Страшным голосом миссис Штейнман продолжила:

– По углам притаились тени, а стены продуваются ветром…

– Поднимется ветер в ночи! – воскликнул кто-то в конце вагона.

Все, включая миссис Штейнман, вздрогнули.

Флинн, оглянувшись, узнала Пегс, вошедшую в вагон с толстым справочником по кройке и шитью в руках. Железная дверь за ней с грохотом захлопнулась.

– Ночной ветер приносит в поезд добро, – дрожащими губами пояснила Пегс. – Потому что добро всегда совершается тайно. По ночам, когда все спят и никто не видит. Вы нас не запугаете.

Нахмурившись, миссис Штейнман выпрямилась. Она ещё не успела что-либо возразить, как Пегс уселась на пол у стола Флинн, заявив:

– Я буду заниматься здесь. Во втором вагоне слишком шумно.

Казалось, Пегс прервала какое-то магическое заклинание. Миссис Штейнман, развернувшись, поспешила во второй вагон, чтобы навести там порядок.

Несколько секунд над павлинами висело ошеломлённое молчание, а затем Оливер Штубс зааплодировал.

– Хафельман, ты кошмар учителя! – подняв большой палец, крикнул он.

Большинство учеников аплодировали Пегс, а Касим прищурился.

– С миссис Штейнман что-то не так, – заявил он, глядя на дверь, за которой исчезла учительница. – Такое ощущение, будто она не любит Всемирный экспресс. Что ей тогда здесь нужно?

Флинн с бьющимся сердцем села на пол рядом с Пегс и в задумчивости взглянула на потолок. В этом вагоне потолок покрывала роспись, изображающая Джорджа Стефенсона с его миространниками. Флинн упёрлась взглядом в глаза Тидерия. С тех пор как она обнаружила в кармане брюк билет во Всемирный экспресс, призрачный тигр ей больше не являлся. Флинн почти скучала по ощущению, которое испытывала, когда он смотрел на неё.

– Ты ведь предупредишь нас, да? Ты подашь знак, если нам будет грозить опасность? – запрокинув голову, шёпотом попросила Флинн. – Ты поможешь мне найти Йонте, правда?

Но Джордж Стефенсон, основатель интерната на колёсах, по-прежнему оставался лишь картиной на металлической основе. И его миространники были не более чем несколькими паутинообразными брызгами краски.

Пегс с раскрасневшимися щеками погрузилась в чтение справочника «Большая таблица умножения моды». Потому что, как уверял подзаголовок, «малой таблицы умножения слишком мало».

– Вы знали, что Стефенсон часто носил так называемый воротник-«отцеубийцу» – высокий стоячий воротничок? Интересно, как же такой лучше сшить?

Флинн, вздохнув, достала свой портфель. Вот бы уметь успокаиваться, как Пегс, чтобы сосредоточенно заниматься, несмотря на все треволнения. Когда она открыла портфель, из него посыпались ручки, скомканные бумажки и фишки для игры в нарды – ничего особенного, и всё же Флинн застыла: среди разноцветных блокнотов торчало что-то маленькое белое.

Книга Стуре! Она совершенно забыла про неё! На белом холщовом переплёте виднелись тёмные пятна, а мягкие страницы крошились. К удивлению Флинн, речь в книге шла не о Стефенсоне и не о его магии. На корешке широкими буквами было оттиснуто: «Кодированные сообщения – азбука Морзе, и как её читать».

Флинн зажмурилась. По глазам резанул мигающий свет ламп. В тени тянущихся за окнами застывших от мороза лесов они сияли слишком ярко.

«Никогда в сентябре не было так много снега», – мысленно повторила Флинн слова Фёдора. Снег – ну и что? Тут слишком много других проблем…

Вдруг Флинн осознала, что вчера хотел ей сказать Стуре: мигание света в поезде было сигналом! Она дрожащими пальцами открыла книгу, содержащую таблицу по расшифровке знаков азбуки Морзе.

В первой колонке стояла буква «А», а рядом значок «.–». Стуре нацарапал на полях: «Один короткий, один длинный». Судя по всему, он считал Флинн довольно ограниченной, но сейчас ей было всё равно. Потому что Джордж Стефенсон услышал её просьбу: он подал ей знак. Так же, как и на прошлой неделе. Флинн не сомневалась, это значит, что в поезде что-то не так. Ей нужно как можно скорее научиться понимать мигание.

Несколько часов спустя Флинн сидела с Пегс и Касимом за поздним ужином, продолжая штудировать книгу Стуре. Пока Пегс ковырялась в своей мини-порции солянки, а Касим выуживал из стакана с водой причитающего мини-Рахенснафа, Флинн пыталась запомнить самые важные буквы и коды.

Чуть позже Пегс вытянула шею.

– Зачем ты учишь азбуку Морзе? – спросила она, заглянув в книгу Стуре.

– Помощь Стефенсона, – пробормотала Флинн, не поднимая глаз от кода.

Пегс испуганно охнула.

– Помощь Стефенсона? – покачав головой, повторила она. – Но в поезде же ничего не случилось! Нам не нужна помощь. С чего бы ему нам помогать?

Флинн подумала о тени, которая напугала её в спальном вагоне две ночи назад. Она подумала о Йонте и о павлинах-фантомах, исчезновение которых никто не мог объяснить. Мадам Флорет здесь больше нет, но это не означает, что проблемы на этом кончились.

– И я этого не знаю, – ответила Флинн, не удержавшись от иронии в голосе. – Но причину я ещё выясню.

– С тобой опять разговаривали созвездия в вагоне героизма? – спросил Касим, памятуя о событиях прошлой недели. В тот раз шёпот звёзд, нарисованных на потолке, предупредил Флинн и Фёдора о планах мадам Флорет в отношении времени. Пегс, услышав об этом, разъяснила им, что Стефенсон повсюду в поезде встроил всякие вспомогательные приспособления – на случай опасности.

Флинн покачала головой.

– Теперь это свет, – объяснила она. – Разве вы не замечаете, что он постоянно мигает? – Она сосредоточила взгляд на вагонных лампах, пока у неё в глазах не появились танцующие световые точки. Свет хрустальных ламп раз за разом мерк, подрагивал, а потом опять ярко вспыхивал.

– Не постоянно, – возразил Касим, поражённо протирая глаза. – Свет мигает, только когда рядом ты, Флинн.

Пегс резко отложила ложку.

– Это несправедливо! – пожаловалась она. – Ну почему вспомогательные приспособления Стефенсона не обращаются прямо ко мне? Мои родители оба были павлинами. С высшими оценками в аттестатах.

Флинн не сердилась на глупые претензии Пегс. Она пыталась перевести мерцание света в буквы, но голова её была заполнена слишком многими посторонними вещами: острым запахом маринованных огурцов и сметаны, бряканьем столовых приборов, пиликаньем Якуба на чемодане-скрипке, миссис Штейнман, громко распространяющейся о тигриках, и не в последнюю очередь Пегс и Касимом, которые наблюдали за Флинн с выражением ожидания на лицах.

Флинн раздражённо захлопнула книгу Стуре.

– Простите меня, – сказала она, так быстро покидая вагон-столовую, что друзья только ошарашенно смотрели ей вслед.

Снаружи, на соединительном мостике между столовой и чайным баром надвигающаяся зима встретила Флинн рёвом бушующего ветра и предвестием ясной звёздной ночи. Флинн осторожно балансировала по замёрзшему металлическому мостику. Чтобы расшифровать мерцание, ей требовалось какое-то спокойное место. Но когда она протянула руку к железной двери, ведущей в чайный бар, обледеневший металл вдруг беспокойно заблестел.

Флинн с бьющимся сердцем подняла голову. Рядом с дверью, нервно мигая, на ветру раскачивался шестиугольный светильник наружного освещения.

У Флинн было такое ощущение, словно на неё одновременно обрушились и счастье, и проблемы. Быстро открыв книгу Стуре, она принялась просматривать азбуку Морзе.

М, Н, О – расшифровывала она мигающее сообщение. Встречный ветер хлестал ей в лицо, а ночной холод обжигал лёгкие. Сдерживая дыхание, Флинн переводила следующие буквы:

Г, О, затем пауза и З.

Время, казалось, растянулось. Флинн представлялось бесконечным всё вокруг: иней на соснах вдоль путей, мрак, длина послания.

На повороте Флинн, качнувшись, стукнулась о металлические поручни и, зажмурившись, крепко вцепилась в них. Свет лампы отпечатался у неё на сетчатке. Виски пронзила резкая боль.

Наконец-то последнее слово: «ждёт».

Зажмурившись, Флинн застыла посреди чернейшей тьмы. Секунду у неё перед глазами танцевали звёзды, накатывали круги и волны. Флинн подождала, пока светящиеся волны обрушатся на неё словно море, а затем снова открыла глаза: дымок дальних деревень в размытой тьме, вороны на деревьях да снег на рельсах.

Зрение Флинн обострилось. Магия Стефенсона передала ей морзянкой следующее сообщение:

«Много зла произойдёт,

Поезд скоро гибель ждёт».

И Флинн не сомневалась: сейчас это была не помощь, а предостережение.

Приближалась какая-то опасность. Но какая?

Сразу после ужина Флинн отловила Пегс и Касима и затащила их в укромный уголок библиотеки, где было совсем мало павлинов. Спрятавшись за потрескивающими полками и шуршанием книг, она рассказала им о шифре Стефенсона.

– Понимаете? – взволнованно спросила она. – Случится что-то ужасное! Стуре тоже так считает, иначе он не дал бы мне эту книгу про азбуку Морзе.

Касим скривился:

– Стуре трус. Вместо того чтобы самому заняться этим, он сваливает проблему на тебя – только потому, что ты тигрик.

Флинн не могла определить, что привело его в такую ярость – тревога или зависть.

– И что нам теперь делать? – спросила Пегс. При ярком свете настольных ламп лицо её выглядело многослойной бумажной скульптурой. – Мы не можем предупредить никого из учителей. В конце концов, мы понятия не имеем, что именно должно случиться. Или кто это сделает – что бы это ни было.

– Мы знаем, что кто-то хочет уничтожить поезд, – возразила Флинн. – «Поезд скоро гибель ждёт». Ведь тут всё ясно, разве нет? – Она подумала о тени, которую видела в коридоре две ночи назад. На самом деле в этом предупреждении не было ничего ясного. Ведь тень – это просто отсутствие света. Она не может ни на кого напасть.

Касим распахнул глаза.

– Миссис Штейнман! – воскликнул он. – Наверняка это она желает поезду зла!

Два проходящих мимо пятиклассника смерили его недоверчивым взглядом. Пегс быстро наклонилась к нему.

– Ты просто её терпеть не можешь, потому что она не принимает тебя всерьёз, – прошипела она и примирительно добавила: – Хотя мне она тоже не особо нравится. Она даже павлином не была.

Флинн нахмурилась.

– Но это ещё не всё, – осенило её. – Лампы предупреждают нас с тех пор, как в поезд села миссис Штейнман. Может, она так помешана на том, что я тигрик, потому что опасается, что я перечеркну все её планы? С мадам Флорет было что-то похожее… – она осеклась. Мысль о том, что миссис Штейнман видит в ней противницу, испугала её. Она не чувствовала себя ни тигриком, ни спасительницей Всемирного экспресса.

– Есть только одна возможность вывести её на чистую воду, – скрестив руки на груди, торжественно провозгласила Пегс. – Но это означает, что нам опять придётся нарушить правила и схлопотать неприятности. Боже мой! И почему нам всё время приходится нарушать правила! Бедные мои родители!

Касим пренебрежительно махнул рукой.

– Знаю, куда ты клонишь, – с решительным видом сказал он. – Тринадцать чемоданов миссис Штейнман! Мы сможем проверить их в багажном вагоне так, что никто ничего и не заметит. Туда же никто по собственной воле не ходит. Разве что Кёрли.

Пегс встрепенулась от ужаса.

– Если Кёрли нас застукает, скажем ему, что я собиралась навестить Фёдора, – сказала Флинн. – Он нам не поверит, но и возразить ему будет нечего. Другой возможности у нас нет.

По правде говоря, мысль встретиться с Фёдором Флинн даже нравилась. Может, они наконец поговорят по-человечески, без этих бесконечных споров. Вдруг они посмотрят друг другу в глаза и поймут, что той посторонней девушке, которая была на вокзале, между ними места нет? Просто потому, что оба они – как начало и конец одной книги: разные, но связанные единой историей, едиными мыслями и чувствами.

– Нужно спросить Фёдора, не хочет ли он этой ночью вместе с нами проверить чемоданы миссис Штейнман, – предложила Флинн почти одновременно с Пегс, которая сказала:

– Нужно делать это прямо сейчас. Я не хочу неприятностей ещё и из-за правила номер два. Вы же знаете: запрещается покидать спальные вагоны после отбоя.

Касим насмешливо фыркнул, но потом пожал плечами:

– Ладно. А ты что скажешь, Флинн?

Поколебавшись, Флинн кивнула. Откладывать было нельзя. Поезду что-то угрожает. А кроме миссис Штейнман, другого подозреваемого у них нет.

Кусачие ручки

Большинство павлинов и все учителя уже покинули столовую, когда Флинн, Пегс и Касим направились через неё в сторону складского вагона. Они старались двигаться не слишком быстро. Гарабина всё ещё сидела на своём месте в середине вагона, доедая кусок пшеничного хлеба. Вызвать подозрение троице сейчас было совсем некстати.

На их счастье, Гарабина даже не взглянула им вслед, когда они, толкнув железную дверь в конце вагона, перешли в кухню, дверь в которую – единственная откатная дверь в том коридоре – стояла открытой. Но повар Рейтфи так громко горланил мелодию из какого-то мюзикла, что не услышал семенящих по мягкому ковру коридора шагов ни Флинн и Пегс, ни Касима.

– Уф-ф! Это оказалось, пожалуй, даже слишком легко! – перевёл дыхание Касим на соединительном мостике за кухней, вытянув руки как спортсмен перед соревнованием. – Если нам ещё повезёт и не окажется Кёрли…

Но им не повезло. Едва войдя в хозяйственную часть, среди бельевых верёвок они тут же обнаружили Кёрли. Влажные простыни, которые он развешивал длинными рядами, хлопали на ледяном ветру, задувающем сквозь щели в деревянных стенах.

Железная дверь за ними грохнула, и орлиный взгляд Кёрли перескочил в их сторону.

– Нахтигаль, – буркнул он. – Что тебе нужно…

– Я хочу навестить Фёдора, – тотчас перебила его Флинн. Сердце её дико стучало. Она понимала, что, по сути, это самая плохая отговорка, какая только могла прийти ей в голову во Всемирном экспрессе. В конце концов, она теперь павлин, а заходить в вагоны в голове состава павлинам запрещалось. – Ну, то есть мы хотим навестить Фёдора. Он нас пригласил.

Кёрли, вытерев со лба капли, уставился на них:

– Кочегар в данную минуту в кабине машиниста общается по радиосвязи с девушкой. Он явно никого не приглашал. Короче, что тебе нужно?

«…общается по радиосвязи с девушкой»? Внутри у Флинн всё болезненно сжалось.

– Дверные ручки, – пискнула рядом с Флинн Пегс. – Я говорю о ручках купе. Они защемляют пальцы!

Флинн удивлённо посмотрела на Пегс. О чём это она? Флинн заметила, что её подруга стоит на цыпочках, словно в любую секунду готова броситься наутёк.

– Кто-то запустил защитный механизм, – тоненьким голоском пояснила Пегс. Она нервно покачивалась вперёд-назад. – Вы же знаете, механизм, который не пускает в спальные купе взломщиков. Могу поспорить, это фокусы придурка Оливера Штубса. Ручки схватили за пальцы десятерых павлинов. Мы думали, вы уже в курсе.

Кёрли секунду таращился на Пегс, будто собирался спросить её, зачем, чёрт побери, кому-то об этом знать, а затем, со злостью схватив ящик с инструментом, рявкнул:

– Попустите меня! Заведующий хозяйством здесь я!

Через пару секунд за их спинами хлопнула входная дверь, и в опустившейся на них тишине они остались в вагоне Кёрли одни. Мокрые простыни тяжело вздувались на ветру. Они нарезали вагон на узкие проходы, наполнив его влажным летним запахом диких лугов после грозы.

Флинн так и стояла с открытым от удивления ртом.

– Я и не догадывалась, как здорово ты умеешь врать! – воскликнула она.

Пегс, заливаясь краской, нервно засмеялась.

– Это не ложь, – объяснила она. – Механизм дверных ручек для особых случаев действительно существует. Стефенсон встроил его столетия назад. Он запускается при помощи пароля. Папа давно мне об этом рассказывал. Касим, что ты на меня так уставился?

Касим откашлялся.

– Ты просто фантастическая, – сказал он неестественно низким голосом. – Но как только Кёрли обнаружит, что механизм никто не запускал, он через пять минут снова будет здесь. Что ты там опять творишь, Хафельман?

Пегс подошла к проходящей по полу трубе пневматической почты. Флинн знала, что эта сеть охватывает весь состав. Но когда она в последний раз пользовалась этой почтой, её сообщение попало не в те руки.

– Я запускаю механизм, – коротко пояснила Пегс. Нагнувшись, она открыла клапан трубы. Однако вместо того, чтобы написать какую-нибудь записку и разослать её по поезду, она просто заговорила в трубу, произнеся торжественным тоном: «Павлин, не пугайся! Ручка, цепляйся!»

Флинн услышала, как от слов Пегс по металлической трубе прокатилось эхо. Звук был такой, словно в трубах возится какой-нибудь хорёк. Шум волной пронёсся по вагону к хвосту состава, а затем внезапно затих.

С довольным лицом Пегс, глядя на часы у себя на запястье, считала секунды.

– Две, три… сейчас пароль раздаётся в библиотеке… а теперь в комнате отдыха… а сейчас в спальных вагонах, – вычисляла она. – Сейчас ручки начнут цепляться. Или раскаляться. Или из них вырастут шипы. – Голос Пегс становился всё тише. Внезапно он показался совсем жалким. – Вообще-то я совсем не уверена, какой пароль нужен для того, чтобы ручки цеплялись, – призналась она. – Может, нужно было сказать «Павлин, не страшись! Ручка, спляши!» – Пегс беспомощно покачала головой и снова взглянула на часы. – По крайней мере ручки в спальном вагоне сейчас отреагируют. Через тридцать секунд там появится Кёрли. На это можно положиться – просто потому, что родители всегда правы.

Флинн пришла в восторг от хитрости Пегс.

– Гениально! – воскликнула она. Сейчас её совершенно не волновало, ждут ли их из-за этого новые неприятности. Словно у них образовалась какая-то тесная связь с поездом, которая давала ощущение, что это их родина и у них всё под контролем.

Касим недоверчиво покачал головой.

– Бегом! – широко улыбаясь, сказал он.

В багажном вагоне, находящемся между хозяйственным и складским, в воздухе повисли тишина и обрывки тьмы. Пахло сыростью и затхлостью. Сквозь щели в стенах ночной ветер, завывая, сёк Флинн по лицу. Рёв надвигающейся бури звучал у неё в ушах причитанием и жалобами. Флинн охватил ужас.

В вагоне было так сумрачно, что волосы Касима сияли как гнездо фей. На нестроганых досках пола между горами чемоданов и дорожных сумок шуршали мыши.

– Это точно не мышь, – определил Касим, наклонившись и выудив из кучи потрёпанных дорожных сумок громыхающую блестящую металлическую коробку. Она выглядела серебряным кубиком Рубика, но достаточно большим, чтобы что-то в нём перевозить. – У этой штуки нет замка. Странно! – Касим с любопытством повертел коробочку в руках, надавил и постучал по ней. В следующую секунду кубик вспыхнул красным светом, и в Касима ударила маленькая молния. Флинн видела, как её друг вздрогнул. Его светящиеся синие волосы на долю секунды ярко вспыхнули, а затем, потрескивая, встали дыбом.

– Фу! – встряхнулся Касим. – Просто жуть, чем некоторые защищают своё барахло в дороге! – Он положил коробочку назад между дорожными сумками, незаметно оглянувшись, словно надеялся, что Пегс и Флинн не смотрят на него. Встретив взгляд Флинн, он застыл. – Коробка уже никакая, – заявил он с видом специалиста и отвернулся от дорожных сумок.

Флинн подавила усмешку:

– Ну, если ты так считаешь…

Они неуклюже пробирались среди старых потёртых чемоданов в поисках багажа миссис Штейнман. Единственный свет в вагоне давало зеленоватое дежурное освещение, и сияющие волосы Касима странно контрастировали с ним.

Над ними возвышались тёмные горы футляров от разных инструментов, картонок и старых шляпных коробок. Флинн бы не удивилась, если бы на каком-нибудь повороте они оказались погребёнными под ними.

– Нужно попросить у Фёдора фонарик, – предложила она, но голос её прозвучал нерешительно. Что, если Кёрли сказал правду? Может, Фёдор сейчас разговаривает по радиосвязи с той девушкой с вокзала? Флинн не собиралась врываться в его разговор как ревнивая подруга. Она вообще не собиралась ревновать. Как бы ей хотелось просто отключить в сердце это гложущее чувство!

– Вот они! – воскликнула Пегс. В углу рядом с дверью на стене, словно привидения, висели старые морские вещевые мешки. Прямо под ними были аккуратно составлены друг на друга леопардовой расцветки чемоданы миссис Штейнман. При слабом дежурном освещении они казались шкурами диких животных.

– Вкуса у этой тётки и правда нет, – вынесла осуждающий вердикт Пегс.

Флинн скользнула взглядом по разновеликим чемоданам. Их действительно было тринадцать.

Общими усилиями они вытащили из кучи один из самых больших. Он оказался просто тяжеленным, и Флинн не сомневалась, что они напали на верный след. Что бы ни перевозила миссис Штейнман в своих чемоданах, оно по-прежнему находилось здесь.

– Они закрыты на замки, – с довольным видом определил Касим. Флинн видела, как он, убрав со лба волосы, достал откуда-то заколку. – Замок как на старых сундуках, – сообщил он. – Вот и отлично. – Он поковырялся заколкой в широком замке, и не прошло и пары секунд, как тот тихо щёлкнул. В следующее мгновение металлический засов открылся, и чемодан вместе с ним.

Флинн в испуге отскочила. В воздух выпорхнул рой белой моли. На фоне светящихся волос Касима их матовые крылышки походили на блуждающие огоньки. Из глубин чемодана им навстречу мерцали самые разные технические приспособления.

Флинн осторожно приблизилась.

– Это бумеранг, сделанный по магической технологии, – узнала она, вынув изогнутую светящуюся деревяшку. Она была надломана посередине. Из неё как от неисправного электрического провода с шипением вырывались маленькие молнии. – Их здесь навалом! – Флинн вернула бумеранг и взяла две скрученные вместе плётки. Они были порваны. Под ними лежало что-то металлическое, тяжёлое, похожее на перчатку от рыцарских доспехов, только без пальцев.

– Оружие, – испуганно прошептала Пегс. – Это же всё оружие по магической технологии! Полный чемодан!

– И не только этот, – прибавил Касим. Взломав второй, он показал на ещё одну гору железных перчаток без пальцев. Рядом с ними лежали две тонкие распиленные прогулочные трости – совершенно такие же, как та, которую миссис Штейнман всегда носила при себе.

Касим большими глазами смотрел на Флинн:

– Что мы с ними будем делать? Перчатки клёвые!

Открыв рот, Флинн осеклась. Что же им теперь делать? Неужели Даниэль нанял во Всемирный экспресс ещё одну опасную учительницу?!

Много зла произойдёт,

Поезд скоро гибель ждёт.

Неужели миссис Штейнман действительно собиралась уничтожить Всемирный экспресс? Ерунда какая-то! Зачем ей это нужно? Флинн чувствовала, что это неправильная версия, но не понимала почему.

Миссис Штейнман никогда не была павлином. Кто знает, чему она училась в этой академии Виньи! А тут лежит оружие – однозначное доказательство её злого умысла. Разве нет?

– Нет-нет-нет, – причитала Пегс, теребя свои светлые волосы. – Почему всегда должно случаться что-то ужасное? Я ведь хочу стать просто модным дизайнером!

Флинн почувствовала угрызения совести. Ну вот зачем ей было расшифровывать предупреждение мигающего света и подозревать миссис Штейнман в том, что предупреждение именно о ней!

– Нужно поговорить с Даниэлем! – решила она.

По лицам Касима и Пегс она видела, что они от этого предложения не в восторге. Но лучшего плана у них не было.

Вздохнув, Касим запихнул чемоданы обратно, под вещевые мешки:

– Даниэль не обрадуется, что мы снова вмешиваемся. Тут и турецкий мёд в качестве подкупа не поможет. Ну, вперёд, давайте уже покончим с этим!

Незадолго до отбоя Флинн, Пегс и Касим по пути в дирекцию пробегали по спальным вагонам. Уже в первом из них царило оживление. Загораживая проход к железной двери в конце вагона, хихикая и волнуясь, в коридоре толпились павлины.

– С ума сойти, – пробормотал Касим, когда они протолкались через кучку третьеклассников. – Посмотрите-ка на дверные ручки!

Флинн замедлила шаг. В круглых ручках действительно образовались щёлочки. Когда Флинн протянула руку к одной ручке, щёлочка автоматически захлопнулась словно мышеловка. Флинн в испуге отдёрнула руку.

– Вот бы узнать, кто это сделал! – воскликнула Обри Бейкер из третьего класса. Она стояла в конце коридора в группе павлинов, собравшихся вокруг Кёрли. Заведующий хозяйственной частью, угрюмо бурча, с сосредоточенным выражением лица что-то завинчивал на одной из ручек.

– И как мне теперь, скажите на милость, войти в купе, чтобы не прищемить пальцы? – Обри скрестила руки на груди. – Я устала, а чтобы быть красивой, мне нужно высыпаться – известно вам это?

Флинн, Пегс и Касим, стараясь не привлекать внимания, протискивались сквозь толпу, и в это время Кёрли поднял голову. У Флинн возникло ощущение, что он унюхал её нечистую совесть, как сторожевая собака – страх. Подскочив, он ухватил Пегс за плечо.

– Ой! – вскрикнула Пегс.

Касим в панике остановился.

– Дуй к Даниэлю, живо! Пулей! – крикнул он, подтолкнув Флинн. Она чувствовала, как Кёрли пытается схватить её. Его толстые пальцы мазнули её по затылку, но в толпе учеников удержать её ему не удалось.

– Стоять! – прогремел его голос по всему коридору.

Флинн, юрко проскользнув между двумя четвероклассниками, пролетела до конца коридора и толкнула железную дверь. На соединительном мостике ей в лицо ударил ледяной зимний ветер, и, зажмурившись, Флинн налегла на дверь в следующий вагон. Здесь было тихо. С десяток павлинов болтали, сидя на ковре в коридоре, и, смеясь, ругали кусачие дверные ручки, не пускающие их в купе.

– Я уже четвёртый год в поезде, но кусающихся ручек ещё не встречала, – размышляла какая-то девчонка со светлыми волосами. – Если хотите знать моё мнение, Стефенсон был немного с приветом, раз такое изобрёл.

По поезду поплыл мелодичный звук гонга. Флинн предчувствовала, что в этот вечер всё – начиная от кусачих ручек и взлома багажа учительницы и заканчивая разгуливанием по поезду после двадцати двух часов – навлечёт на неё кучу неприятностей.

Когда она добежала до директорского кабинета Даниэля, на её стук никто не ответил. Но сквозь дверную мозаику из цветного стекла мерцал слабый свет. Вероятно, Даниэль ушёл к себе, чтобы тайком покурить в спокойствии.

Задыхаясь от волнения, Флинн внимательно осмотрела дверную ручку. Та самым обычным образом поблёскивала при свете ночных светильников и, похоже, вовсе не собиралась откусывать Флинн палец. Дверь была не заперта. Недолго думая Флинн толкнула её в сторону и, не дожидаясь приглашения, бросилась в кабинет.

Там никого не было. Вокруг тихо и душно сгустился сумрак. У Флинн возникло ощущение, что её затягивает в какую-то тёмную галактику. В воздухе, неприятно обжигая горло, висел холодный дым. Флинн осенило, что Даниэль мог курить и в открытом обзорном вагоне за Последним.

Она уже собиралась выйти из кабинета, когда её взгляд упал на письменный стол Даниэля. На краю его по-прежнему стояла тяжёлая неуклюжая лампа Гемфри, но вместо того, чтобы излучать золотой свет, сейчас она светила блестящим чёрным.

Флинн задумалась. Золотой свет означает, что всё в порядке. А сейчас? Лампа что, сломалась? Свет от неё распространялся вяло и тягуче и казался Флинн похожим на жидкую смолу, в которую кто-то подмешал блёстки.

– Выглядит устрашающе, правда?

Голос шёл из коридора.

Флинн обернулась. В дверном проёме стояла миссис Штейнман.

Чёрный свет

Флинн в испуге зажмурилась. Громоздкий силуэт миссис Штейнман обрамляли оранжевые огни коридорного ночного освещения. Из тьмы директорского кабинета Флинн ещё даже не успела как следует рассмотреть выражение лица учительницы, как та вошла и закрыла за собой дверь.

Флинн ощутила неприятное покалывание во всём теле.

– Я искала Даниэля, – сказала она и тут же прикусила язык, поняв, что сейчас выдала миссис Штейнман, что здесь одна и никто не сможет помочь, если вдруг… ну да, если миссис Штейнман задумает причинить ей что-то дурное.

– Лампа Гемфри предупреждает нас, – не реагируя на слова Флинн, сказала миссис Штейнман. – Знаешь, тигрик, о чём? – прогремела она, и в её словах Флинн послышалось разочарование.

Флинн, не зная ответа, покачала головой.

Миссис Штейнман нервно присвистнула:

– Вот и я не знаю! Существует тысяча теорий.

– Значит, вы здесь не для того, чтобы уничтожить поезд? – без обиняков спросила Флинн. Ей бы хотелось, чтобы её голос прозвучал смелее. Подкрепляя свои слова, она распрямила плечи и вскинула подбородок.

На какое-то мгновение миссис Штейнман, казалось, от смущения потеряла дар речи. Затем она громко расхохоталась, со щелчком повернула ключ в двери кабинета и сделала несколько шагов в направлении Флинн.

– Я тебе не доверяю, – откровенно заявила учительница. Она впервые двигалась тихо и крадучись, а голос её опустился почти до шёпота. Флинн дёрнула плечами. По спине у неё мурашками пополз страх. – Знаешь, почему я согласилась на место учительницы во Всемирном экспрессе? – спросила миссис Штейнман, кружа вокруг Флинн, как львица вокруг добычи. В чёрном свете лампы Гемфри она казалась элегантнее и проворнее, чем ожидала Флинн. Перестук колёс вдруг отдалился, а ночной пейзаж за окнами стал схематичным, как нечёткая фотография. Флинн чувствовала себя будто в кошмарном сне, когда опасности не видишь, но ясно ощущаешь её присутствие.

– Я не собиралась становиться учительницей, – глухим голосом призналась миссис Штейнман. Она всё сужала круги. Взгляд её, казалось, внимательно изучал каждую чёрточку в лице Флинн. – И никогда не хотела работать во Всемирном экспрессе. Я согласилась только из-за тебя, – она сделала паузу, остановившись прямо рядом с Флинн. – Наконец-то снова появился тигрик! Наконец-то в этом ужасном продажном мире появилась надежда. Мне захотелось увидеть того единственного, кто остановит войны или победит болезни, положит конец бедности или загрязнению окружающей среды, прекратит вырубку реликтовых лесов или запретит мучить животных. Даниэль так это мне описал. Ха!

Флинн чувствовала, как сердце колотится в горле. Ей хотелось вырваться отсюда сейчас же, немедленно. Она не желала этого слышать. Ноги сделались свинцовыми, а руки – ледяными.

– Обычно я путешествую по миру и конфискую запрещённое оружие, изготовленное по магической технологии, – объяснила миссис Штейнман. – Но тигрик! Да, подумала я, мне будет на что посмотреть! А знаешь ли, что я думаю теперь? – Её лицо приблизилось к лицу Флинн. Девочка, тяжело сглотнув, покачала головой. Она была уверена, что не хочет знать ответ. – Я думаю, – сказала миссис Штейнман, сузив глаза в щёлочки, – как вообще может дочь депрессивной полицейской быть достаточно сильной для того, чтобы стать тигриком? Не выношу полицейских. А слабаков среди них уж подавно. – Её лицо теперь приблизилось настолько, что, несмотря на темноту, Флинн различала в нём скепсис и досаду. Ей казалось, будто в глазах учительницы отражаются её собственные чувства.

– Моя мама сильная, – сжав кулаки, возразила Флинн. Она вспомнила все те дни, что мама провела неподвижно лёжа на диване, все её приступы ярости и все причитания. И всё-таки… Флинн не могла этого объяснить, но сам факт, что мать по-прежнему там, всё ещё в Брошенпустеле, всё ещё жива, говорил ей о том, что, видимо, она сильная. Возможно, нездорова. Явно не милая. Но сильная.

Миссис Штейнман подняла бесцветные брови.

– Ради этого мне не стоило отказываться от моей настоящей профессии, – рассудила она. – Я постепенно прихожу к выводу, что ты как тигрик принесёшь такое же разочарование, как и те два тигрика за много лет до тебя. О них никто ничего больше не слышал. Пустая трата времени и сил!

В воздухе повисло искреннее разочарование. Внезапно Флинн перестала сомневаться, что миссис Штейнман говорит правду: оружие в чемоданах она собирала просто потому, что в этом заключается её работа. А во Всемирный экспресс она пришла только для того, чтобы увидеть Флинн. Флинн Нахтигаль, неправильное решение. Ошибку системы. Которая так навсегда и останется маленькой перепуганной девчонкой.

Миссис Штейнман со вздохом отперла дверь. Не говоря ни слова, она протопала в коридор – опять та же производящая много шума громкая особа, какой она и появилась в поезде.

Флинн, глядя ей вслед, ощущала странную пустоту. Страх, который она только что испытывала, улёгся. Но взамен не возникло никакого нового чувства. Только пустой привкус стыда во рту да тысяча печалей на сердце.

Миссис Штейнман, видимо, не представляла опасности для поезда, но сейчас Флинн это не радовало. Потому что, несмотря на это, лампа Гемфри по-прежнему, непрестанно подрагивая, передавала предостережение Стефенсона. Что-то – Флинн это знала – угрожает поезду. А будет ли она в нужный момент готова? Она чувствовала бесконечную усталость при мысли о том, что она – та самая, кого выбрал Тидерий и кто заметил мигание света. Да она всего лишь дочь мрачной полицейской. И чего же она может добиться в жизни?

Флинн медленно двигалась по тёмным коридорам поезда. Тишина в спальных вагонах мягкой ватой забивала голову. По пути ей встретилось совсем мало павлинов. Очевидно, Кёрли взломал механизм и снова превратил дверные ручки в обычные и безобидные.

В первом спальном вагоне девочек несколько учениц ещё стояли в очереди у ванной комнаты. Они уже надели пижамы и, зевая, посматривали на часы в конце вагона.

Флинн спрашивала себя, схлопотали ли её друзья неприятности. Но когда она добрела до конца очереди, там с довольным видом стояла Пегс в халате.

– Кёрли не удалось обвинить нас ни в каких нарушениях, – сказала она ещё до того, как Флинн успела о чём-либо спросить. – Но какой же он был страшный! Спрашивал нас, что у нас значится на дверных табличках – будто он охранник какой-то, а не заведующий хозяйством. Ты Даниэля предупредила? Я имею в виду – о миссис Штейнман.

Флинн покачала головой.

– Проблема не в миссис Штейнман, – сказала она, – а в ком-то другом. Лампа в кабинете Даниэля…

– Какое счастье! – перебила Пегс. Прислонившись к закрытой двери в купе, она с облегчением рассмеялась. – Послушай…

В начале очереди открылась дверь в ванную комнату, и оттуда вышла Файви Мустаки.

– Ну, наконец-то! – проворчала девочка-мексиканка, стоящая перед ними. Пегс отступила на шаг, чтобы Файви могла пройти к себе в купе, у двери которого они с Флинн стояли.

– Что такое? – раздражённо спросила Флинн, когда Файви остановилась рядом с ними. – Ты ждёшь от нас реверанса?

Файви ухмыльнулась. Даже в пушистых тапочках она выглядела всё такой же высокомерной.

– Даже и с ним тебе неделю состязаний не выиграть, – заявила она, протискиваясь мимо Флинн в купе.

Едва она закрыла за собой дверь, Пегс, понизив голос, возвратилась к прерванному разговору:

– Вообще-то я бы по этому поводу не суетилась, но мама каждое воскресенье пишет Даниэлю письмо с просьбой сообщить, хорошо ли я себя веду. Если родители узнают, что я копалась в чемоданах учительницы, мне точно не поздоровится.

Флинн нахмурила лоб.

– А предостережения «Много зла произойдёт» ты не боишься? – растерянно спросила она. В конце концов, если на поезд нападут какие-то враждебные силы, они потеряют намного больше, чем пару галочек за хорошее поведение.

Пегс пожала плечами.

– Мои родители умеют нагнать страху, – заверила она. – И вообще, большая ответственность не на тебе одной. То, что тигрики в мире меняют, опасликам предстоит сохранять.

Возвращаясь через полчаса из ванной комнаты в купе, Флинн всё ещё размышляла над этими словами. Из соседних купе, где старшим павлинам уже давно полагалось спать, доносился смех, а из открытых дверей струился яркий свет, разрезая коридор на светлые и тёмные участки.

По пути Флинн украдкой заглядывала в комнатки других павлинов. Ей очень хотелось, чтобы в поезде она могла так же, как они, просто смеяться, жить и учиться.

Но найти Йонте ей хотелось намного больше.

В это время в купе Пегс расчёсывала свои короткие светлые волосы.

– Как ты считаешь, я могу так лечь? – спросила она Флинн, поправляя рукой причёску.

– Ты знаешь, что означает, если лампа Гемфри светится чёрным светом? – ответила та вопросом на вопрос.

– Да, – сказала Пегс, швырнув расчёску в шкатулку с украшениями. – Это означает, что ты не ответила на мой вопрос. – И, ответив на него сама довольным взглядом в зеркало, она вскарабкалась по ступенькам в кровать.

На несколько секунд, пока Пегс взбивала подушку, а Флинн растерянно наблюдала за ней, установилась тишина.

– Это означает опасность, – наконец объяснила Пегс. Она, дрожа, вздохнула. – Это означает, что в поезде находится кто-то, не имеющий на это права. Кто-то без билета. И без разрешения. Могу поспорить, что миссис Штейнман, чтобы преподавать нам, получила особое разрешение центрального офиса. Если лампа Гемфри действительно светит чёрным светом, мы зря подозревали её.

Флинн задумчиво прищурилась. Выходит, «Много зла произойдёт» больше не соответствует действительности. Зло уже творится в поезде. Только вот если его творит не миссис Штейнман – кто тогда?

Флинн понимала, что Пегс сейчас ничего не хочет об этом знать, но всё-таки сказала:

– Нам нужно глядеть в оба.

Атака обаяния

Когда во вторник утром Флинн и Пегс вошли в столовую, Оливер Штубс на всё помещение завопил:

– Эй, Хафельман, перед тобой меркнет даже рассветное солнце! – Улыбаясь от уха до уха, он восторженно махал руками.

Флинн положила в тарелку пшеничный хлеб и яичницу.

– Что это с ним? – подняв брови, спросила она. Пегс промолчала, с сосредоточенным выражением лица выбирая на стойке самообслуживания плошку с кефиром.

Они вдвоём сели за их обычный столик в конце вагона. Немного погодя по скатерти при свете утренней зари с шуршанием пополз маленький сложенный из бумаги жук. Флинн в замешательстве разглядывала фигурку оригами.

– Что это? – спросила она Пегс. – Специальный выпуск «Экспресса в экспрессе»?

Пегс с озадаченным лицом огляделась в вагоне, словно выясняя, кто запустил сюда эту фигурку. Флинн с любопытством потрогала бумажные крылышки жука – и они, шелестя, распрямились, обнажив гудящий моторчик. На внутренней стороне крылышек было написано «Неделя состязаний, день второй», а рядом – «для Флоренс и Крутого Круглика».

Таращась на эти слова, Пегс прыснула.

– Крутой Круглик! – хихикая, воскликнула она. – Касим назвался Крутым Кругликом!

Флинн поморщилась.

– Но ведь он прав, – сказала она. – Он именно такой. Хотя по мне, так лучше бы это был «Экспресс в экспрессе», – прибавила она, подпихивая жука к Касиму. Зевая, он только что подсел к ним с полной тарелкой бутербродов с сыром. И в это утро он появился не со стороны кухни. От одежды его не пахло ни пароваркой, ни шоколадом, но выглядел он заспанно – как всегда, если всю ночь бодрствовал. В руках он держал свой синий блокнот. Флинн задумалась, что же он делал несколько часов, пока в поезде все спали.

– Флоренс, не хочешь прочесть правила недели состязаний? – спросил Касим, расправляя бумажного жука, из которого получилась ядовито-зелёная листовка.

– Интересно, зачем ты читаешь правила, если всё равно снова их нарушишь, – вставила реплику Пегс. Она старалась придать лицу недовольное выражение, но уголки губ у неё непослушно подрагивали. – Крутой Круглик, – прибавила она.

Касим с невозмутимым взглядом проигнорировал её хихиканье.

– Это правила неофициальной недели состязаний, – повторил он, словно Пегс неправильно его поняла. – Если мы хотим получить шанс пообщаться с северными енотами, нам нужно добиться успеха хотя бы сегодня. – Он с горящими глазами просмотрел листок. Там было написано:

Состязание вторника: Атака обаяния

Задание: Будь самым галантным в поезде и покажи таким образом какой-нибудь суперской особе, что она тебе нравится*.

*Предупреждаем, что нет никого галантнее самих северных енотов.

За спиной у Флинн кто-то дополнил:

– Что не удивительно при прочих недоумках в поезде.

Флинн резко обернулась. Гарабина, сидя за соседним столиком, перегнулась через спинку стула, чтобы тоже прочесть листовку. Она пригладила свои блестящие волосы.

– Меня не удивляет, что команда огородных пугал участвует в этом маразме, – сказала она. Взгляд её с подозрением задержался на блокноте Касима, а затем она вернулась к своему завтраку.

– Мы команда перелётных птиц в поезде, – поправил её Касим и тихонько пробурчал: – Ведь не могут же северные еноты сами выиграть свою неделю состязаний, да? Разве такое разрешается?

Пегс неуверенно фыркнула, словно ставила эту мысль под сомнение и в то же время считала её возможной.

– Ну и ну! – вырвалось у Флинн, которую осенило, что Оливер Штубс и правда слегка втюрился в Пегс. Это объясняет тот сомнительный комплимент, который Штубс только что провопил как неандерталец на всю столовую.

Касим стремительно поднял голову.

– Мы выиграем эту неделю состязаний, Флоренс, – выбросив вверх сжатый кулак, постановил он. – И тогда северным енотам придётся нас уважать. Его лицо приняло мечтательное выражение. – Они спросят меня, не хочу ли я стать пятым в их шайке. – Он взмахнул рукой. – Касим – пятый и лучший из северных енотов. Может, мне дадут одну из этих суперских охотничьих шапок или…

– Я думала, речь идёт о Йонте, – тихо перебила его Флинн, – а не о славе или почестях. Только о Йонте. – В горле у неё встал твёрдый ком. Неужели Касим использовал поиски её брата как предлог, чтобы Флинн вместе с ним выставила себя полной дурой в этой идиотской неделе состязаний?!

Касим, очнувшись от своего сна наяву, от неожиданности зажмурился.

– Так вот, значит, как! – сощурив сверкающие в лучах утреннего солнца глаза, прошипела Пегс. – Ты собираешься променять нас на более крутых друзей, да?

Касим весело отмахнулся:

– Не говори ерунду, Хафельман.

Внутри у Флинн всё сжалось. Впервые в жизни у неё появились друзья, и она не хотела потерять никого из них. Тем более из-за этих придурков северных енотов!

Взгляды Касима и Флинн встретились. Когда он увидел её застывшее лицо, его глаза округлились, и, опустив голову, он взглянул на листок у себя в руках.

Они молчали, казалось, целую вечность. Флинн прислушивалась к стуку колёс, бряканью столовых приборов, смеху остальных павлинов – и чувствовала, как она от всего этого далека.

– Какой же я идиот, – наконец сказал Касим так тихо, что его слова почти потонули в гуле других голосов. – Мне не нужны никакие другие друзья. Конечно нет! Мне просто хотелось… быть таким же популярным и фартовым, как северные еноты, – пробормотал он. – Тебе же нравится Оливер Штубс, правда, Пегс?

– Никогда не была высокого мнения о людях, которые пьют холодный чай носом, – заявила Пегс вызывающим тоном, но не так оскорблённо, как до этого. – Может быть, вы таких уважаете? – с вызовом спросила она.

Касим вяло улыбнулся. Его отражение в оконном стекле выглядело задумчивым.

– Нужно что-то съесть, – решила Флинн, вернувшись к завтраку. – Атаку обаяния на пустой желудок не выигрывают.

Глаза Касима вспыхнули.

– Ради Йонте, – пообещал он, подняв свой бокал с водой. – Только ради Йонте!

Флинн чокнулась с ним.

– Ради Йонте, – повторила она, ощущая в душе тепло и облегчение. Они втроём могли спорить или взаимно обижать друг друга, но, если бы их дружба оказалась под угрозой, Флинн бы не вынесла. Она чувствовала, что вместе с Пегс и Касимом справится с любой задачей – даже с этой дурацкой неделей состязаний.

И всё же через пятнадцать минут после завтрака, забирая из купе портфель, Флинн не чувствовала себя ни уверенной в победе, ни готовой к борьбе. Сегодня на занятии ей придётся предстать перед Бертом Вильмау, а ложь про тень по-прежнему мучила её.

«Мне очень жаль, но там не было никакой тени», – заявила она. Почти три дня прошло с тех пор, как она увидела что-то тёмное в ночном коридоре, но силуэт по-прежнему ясно стоял у неё перед глазами.

«Кроме того, – думала Флинн, проходя через комнату отдыха павлинов, – эта атака обаяния ничего мне не даёт. Единственный классный человек, с кем я хотела бы быть обаятельной, стоит сейчас в будке паровоза и бросает лопатой уголь в прожорливую пасть этого поезда. И встречается с другой девушкой. И постоянно ссорится со мной. И вообще, плевать ему на моё обаяние!»

Она удручённо осознала: о том, чтобы когда-нибудь поговорить с северными енотами, можно забыть.

Однако когда Флинн зашла в вагон, где проходили уроки поведения, её ждал сюрприз: рядом с учительским столом стоял Фёдор. Он с мрачным видом смотрел в окно, за которым поднимались мглистые очертания пригородов Москвы.

Флинн застыла посередине вагона, с удивлением глядя на него. Обычно покрытое копотью, лицо Фёдора было светлым и чистым, словно он сегодня ещё не работал на складе. Флинн прежде никогда не видела на нём свежевыстиранной рубашки и коричневых брюк, которые он надел вместо комбинезона. В этой одежде он выглядел таким же старомодным и милым, как все эти потрёпанные движущиеся наглядные пособия в кабинете.

Флинн зажмурилась. Фёдор показался ей каким-то мифическим существом, возникшим из старых пергаментных рукописей, тёмных полок и танцевальных па на небесно-голубом потолке. Так вот, значит, каким был бы Фёдор, будь он павлином, зачарованно думала она, садясь на своё место. Пегс уже сидела рядом с ней, энергично царапая что-то в своём альбоме для зарисовок. Она всё ещё выглядела немного расстроенной.

– Не забывай, – прошептал Касим с другой стороны от прохода, – будь обаятельной!

Флинн закатила глаза, но слишком волновалась, чтобы раздражаться. Она украдкой бросила взгляд на Фёдора. Он, похоже, изо всех сил старался не замечать её.

Наконец прозвучал гонг к началу занятий. Вильмау, спотыкаясь, вошёл в вагон, глядя на Фёдора как на гостя, на чьё посещение он не рассчитывал.

– Очень мило, очень мило, – пробормотал он и, заламывая руки, обратился к классу. – В последние месяцы мы занимались всякими важными базовыми вещами: поведением в обществе. Танцевальные па, общепринятые выражения, правила поведения за столом – без этих хороших, подобающих ситуации манер вам не найти союзников и не видать успеха. – Он указал на пожелтевшие наглядные пособия, трепыхающиеся в вагоне на ветру как птичьи перья. – А сейчас мы обратимся к чему-то не менее важному: к культурным особенностям поведения. Эти правила необходимо знать всем, кто путешествует по миру.

Говоря, он потирал ладони, будто страдающая нервным расстройством белка. Флинн всегда считала Вильмау чокнутым, но теперь, когда они оба видели ночную тень, его беспокойство вызывало в ней сильную неловкость.

Подтянув непрестанно двигающимися пальцами слишком короткие рукава джемпера, он объявил:

– Мы начнём с обзора самых разных ритуалов приветствия, принятых в мире. Владение ими всегда производит наилучшее впечатление.

По вагону прошёл шелест, павлины взяли блокноты и ручки, а Фёдор по-прежнему безучастно стоял рядом с учительским столом. Некоторые ученики уже начали шушукаться о причине его присутствия.

– Секунду, пожалуйста! – воскликнул Вильмау, подняв руки словно регулировщик уличного движения. Из левого рукава у него, как всегда, торчал список палочек, которыми он отмечал проступки учеников. – Сегодня мы будем учиться на практических примерах! – провозгласил он.

Обычно занятия по поведению заключались в том, что Вильмау давал пояснения к наглядным пособиям, а павлины их срисовывали. Теперь же в классе поднялся недобрый рокот. Что затевает учитель?

– К моей радости, наш дорогой кочегар проявил готовность предоставить себя в наше распоряжение в качестве живого наглядного пособия. Аплодисменты Фёдору Куликову! – призвал Вильмау, захлопав в ладоши.

По виду Фёдора можно было предположить что угодно, но только не то, что он добровольно предоставил себя в чьё-то распоряжение. Соответственно и аплодисменты получились вялыми. Гарабина вообще не хлопала, а с отвращением фыркнула за спиной у Флинн.

– Разумеется, нам нужен второй доброволец, – сказал Вильмау, умоляюще глядя на класс.

На вагон опустилось молчание. Несколько павлинов тихо откашлялись. Никто не вызвался.

Флинн виновато кусала губу. Она с радостью помогла бы Фёдору, но суровый взгляд, который он старательно отводил от неё, заставлял её колебаться. Может, он вовсе не желает помощи от Флинн. Может, ему хочется, чтобы рядом оказалась та темноволосая девушка с пучком.

– Ну вызовись уже, – пробормотала Пегс, толкнув Флинн локтем в бок.

Флинн не шелохнулась. Она слышала, как при покачивании поезда шелестит бумага. На картинках наглядных пособий вилки и ножи разделывали рыбу на филе. Синие волосы Касима потрескивали в лучах утреннего солнца. В воздухе лениво танцевали пылинки. На небесно-голубом потолке следы ног кружились так тихо, словно толстое ковровое покрытие под партами поглощало звук даже этих шагов.

Никто по-прежнему не вызвался.

Вильмау, тихо хныкнув, развернул свой многометровый список палочек. Сейчас он отыщет кого-нибудь, у кого больше всего палочек, и тот сделает положение Фёдора совсем уж ужасным. Собрав всё своё мужество, она подняла руку – как раз в ту минуту, когда Вильмау выкрикнул:

– Флинн Нахтигаль!

Флинн сорвала бурные аплодисменты, вероятно вызванные тем, что она тигрик, или облегчением остальных из-за того, что перед классом выходить не им.

– Не забудь, – прошептал Касим, когда Флинн проходила мимо него к учительскому столу, – о-ба-я-ни-е!

– Сейчас как дам тебе «обаяние»! – прошипела Флинн, стараясь не замечать скептического взгляда Фёдора.

– Итак! – Вильмау, усевшись на освободившееся место Флинн, приступил к объяснению. – Начнём с рукопожатия, типичного для многих западных стран ритуала приветствия и прощания. Подайте друг другу правую руку, пожмите и коротко потрясите.

Флинн и Фёдор с сокрушённым видом протянули друг другу руки. Флинн ощутила шершавую кожу Фёдора и сильные мышцы под ней, но его пожатие было таким коротким и недружелюбным, что Флинн не понимала, от чего её охватила дрожь – от жара или от холода.

– Славно, славно! – Вильмау был в таком восторге, словно Флинн только что сдала годовой экзамен. Она казалась себе полной дурой. Очень хотелось соврать Вильмау, что ей стало плохо или закружилась голова, но за это она получила бы штрафные палочки. А если, как знала Флинн, их будет больше десяти, она не сможет перейти в следующий класс. Рисковать она не могла: ведь именно с поведением всё обстоит не очень хорошо.

– А теперь перейдём к поклонам, – призвал Вильмау. – Сложите ладони вместе, расположите руки перед собой и слегка поклонитесь. Такое приветствие распространено от Таиланда и Индии до Японии…

Флинн не смогла дослушать объяснение Вильмау до конца. В ней колючкой шевельнулась скрытая обида. Стук колёс отзывался в голове. Флинн и Фёдор снова поприветствовали друг друга без особого энтузиазма.

И опять Флинн не понимала, на кого ей больше злиться – на Фёдора или на себя. Она ощущала его неловкость и понимала по его чересчур напряжённому лицу, как это всё для него невероятно мучительно. Ему не лучше, чем ей… И почему бы им просто не посмотреть друг другу в глаза и не рассмеяться?

– И в-третьих – поцелуй носами или приветствие обнюхиванием! – воскликнул Вильмау, явно довольный тем, что сегодняшнее занятие проходит так успешно. – Это традиционный способ приветствовать друг друга у эскимосов, коренных жителей Арктики.

Взгляд Флинн перескочил на учителя. Поцелуй носами?! Она не понимала толком, что это, но для неё это однозначно было уж слишком!

– Не буду я ни с кем целоваться! – крикнула Флинн громче, чем хотела.

По рядам захихикали. Вильмау потрясённо огляделся вокруг, словно не понимая, что происходит. Касим бросил на неё разочарованный взгляд, будто хотел сказать «Так мы атаку обаяния не выиграем!».

«Плевала я на обаяние», – строптиво подумала Флинн.

– Хорошо, что предупредила, – с серьёзным лицом сказал Фёдор. – Я имею в виду, что ни с кем целоваться не станешь.

Повернувшись к нему, Флинн увидела, что он смотрит прямо на неё. Её тут же бросило в жар.

– Я бы стала, – пошла она на попятную. – Только не… только не…

– …только не со мной? – предположил Фёдор.

В ответ глаза Флинн полыхнули яростью. Она хотела сказать «только не здесь», но теперь разозлилась, что Фёдор втягивает её в этот разговор, к которому она не готова. И тем более у всех на глазах!

Чувствуя биение сердца где-то в горле, она сказала:

– Да, именно: только не с тобой.

Лицо Фёдора окаменело. При свете дня подбородок его казался ещё более угловатым.

– Великий Стефенсон, да это же приветствие, а не признание в любви, – раздался с первого ряда удушливый голос Стуре. – Просто столкнитесь кончиками носов – это даже ты сможешь, Флинн Нахтигаль!

Сердце у Флинн от ярости и стыда забилось как какое-то магически-технологическое изобретение.

– Да пожалуйста, – сказала она каким-то не своим, пронзительным голосом, наклонилась и с такой силой врезалась носом в нос Фёдора, что это выглядело как столкновение двух машин.

На долю секунды их лица сблизились настолько, что, как казалось Флинн, она могла пересчитать все крошечные серебристые крапинки в глазах Фёдора. Она увидела мягкие линии в его лице, делающие его старше, чем он есть на самом деле, и почувствовала его дыхание, коснувшееся её губ, а затем отвела голову, без единого слова развернулась и прошествовала из вагона – как воительница, только что одержавшая победу.

Вот только ощущения победы не было и в помине. У неё ужасно болел нос. Запершись в ванной комнате, Флинн увидела в зеркале, что переносица опухла и немного покраснела. Флинн побрызгала на неё холодной водой. И о чём она только думала?! Мало того что она, возможно, сломала Фёдору нос – ей ещё и страшно стыдно перед ним. Она подумала, что, должно быть, выглядела такой, какой ей быть вовсе не хотелось, – высокомерной и глупой. Ей выпал шанс однажды повести себя взрослее, чем он, а она этот шанс упустила – даже наоборот: она оставила Фёдора униженным при павлинах! Ей было очень жаль его.

А ещё она рисковала не перейти в следующий класс по предмету «поведение»! До конца первого учебного года оставалось всего двенадцать недель. Двенадцать недель! А она не смогла продержаться это время без штрафных палочек.

Опустившись на кафельный пол между разноцветных ковриков, Флинн прислушивалась к успокаивающему шуму поезда. Всемирный экспресс всё ещё двигался по Москве. На полных обаятельной старины улицах ввинчивались ввысь современные высотные дома – и за всем этим на фоне бледного утреннего солнца возвышались колокольни церквей с пёстрыми византийскими куполами-луковками. Но сейчас даже их сказочный вид не ободрял Флинн. Утешало только то, что Йонте за короткое время, проведённое им в поезде, уж точно набрал намного больше штрафных палочек, чем она. И наверняка гордился этим! А поцелуи носами он, скорее всего, раздавал так же легко, как другие – рукопожатия.

Флинн вяло улыбнулась. Палочкой больше, палочкой меньше – на занятие она сегодня не вернётся. Вместо этого, вытащив из кармана брюк открытку Йонте, она принялась подробно разглядывать её. Скандинавский вокзал, гимн школы – всё это привело её сюда, но не дальше. «Что я вообще делаю здесь, в поезде, без Йонте? Что из того, что я тигрик, если не могу его найти?»

Колебание вагона усыпляло Флинн. Прислонившись к отделанной кафелем стене ванной комнаты, она перебирала в памяти проведённые с Йонте летние месяцы. Ей так хотелось поговорить об этом с кем-нибудь.

А вдруг она больше никогда не увидит Йонте? И так и будет искать и искать его до конца жизни?

Когда мелодичный звук гонга оповестил об окончании занятий, она поднялась, разминая затёкшие ноги.

За обедом ни у Пегс, ни у Касима, похоже, не было времени выслушать тревожные мысли Флинн. Когда она присела к ним за столик, чтобы съесть порцию филе лосося в грибном соусе, Касим протягивал подруге что-то вроде валентинки, на которой написал:

В лесах – зелёные ветки еловые,

В синих морях – волны шумные,

Ты иногда такая бедовая,

Ну, а вообще-то реально умная!

Открытка была сделана в основном из склеенных между собой старых наглядных пособий, и, судя по её огромным размерам, Касим надеялся с её помощью выиграть атаку обаяния. Она до такой степени вывела Пегс из себя, что та завопила:

– Я не средство для достижения твоей цели выиграть какое-то идиотское состязание! Ради Йонте или нет – мне плевать! – Вывалив на голову Касима свою крошечную порцию лосося, она выскочила из вагона.

Пока Касим кое-как выуживал рыбу из волос, Флинн бросила быстрый взгляд в сторону учительского стола – и обрадовалась, что Вильмау её не заметил. Зато Даниэль, глядя на них, посмеивался и подмигнул ей, словно ссора между Пегс и Касимом – единственное, что её могло волновать. В общем, с ним о Йонте тоже не поговоришь.

Оставался ещё Фёдор. Прежде всего Фёдор. Но когда после самостоятельных занятий и ужина она переступила порог складского вагона, чтобы извиниться перед ним за неудавшийся поцелуй носами, его там не оказалось. Флинн со вздохом опустилась в провисший гамак между стеллажом с предметами для нужд школы и стеллажом с продуктами.

Здесь чудесно пахло персиками и дымом. Казалось, Фёдор здесь, рядом. С какой-то приятной дрожью Флинн забралась поглубже в покрытое копотью полотно. Она ощущала подпрыгивание металлических колёс на рельсах и покачивание поезда вверх-вниз, словно это был не поезд, а ковёр-самолёт, слышала шипение, когда паровоз выпускал пар до самых звёзд, и механический рёв паровоза, скрывающегося сразу за тяжёлой железной дверью, за которой так часто исчезал Фёдор.

Флинн ещё никогда не видела паровоз изнутри, потому что богато украшенная дверь служила для всех павлинов границей. Но она представляла себе это место немного похожим на ад: с языками лижущего тебя пламени и воздухом, настолько насыщенным копотью, что даже свет созданной по магической технологии шахтёрской лампы не указал бы дороги оттуда.

Флинн решила подождать здесь, пока эта адская пасть не изрыгнёт Фёдора. Взяв томик «Анны Карениной», она стала его листать. Книга не была одной из библиотечных, в тканевом переплёте, а представляла собой зачитанное издание в мягкой обложке, на задней стороне которой даже сохранился старый ценник: «99 шведских крон, «Тимоти и Никс», Уппсала».

Флинн во все глаза смотрела на ценник. Разве не Фёдор объяснил ей, что почтовая открытка, которую прислал Йонте, куплена в лавке «Тимоти и Никс» в Уппсале?

Фёдор утверждал, что не знает Йонте, но тут Флинн поняла, что этого просто не может быть. В конце концов, они оба сели в поезд в одно и то же время: около двух лет назад. А сейчас и этот ценник свидетельствовал о том, что они оба что-то покупали в Уппсале. Это не может быть просто случайным совпадением.

Поезд грохотал по заснеженным лиственничным лесам, а Флинн размышляла, намеренно ли лгал ей Фёдор. Эта мысль вызывала боль. Флинн дрожащими пальцами перелистывала книгу – и вдруг из неё выпорхнули на пол две фотографии. Быстро подобрав их из смеси угольной крошки и пыли, Флинн сдула с них грязь. На обеих был один и тот же человек: стройная девушка с пучком, с которой Фёдор встречался на вокзале во Львове.

На портретной фотографии её круглое кукольное личико обрамляли тёмные блестящие как шёлк волосы. Лицо казалось таким юным, что Флинн на миг испытала облегчение, но на другой фотографии девушка была изображена на сцене в тончайшем платье и с собранными в строгий узел волосами и, по мнению Флинн, выглядела довольно взрослой и величественной, как царская дочь. Внезапно Флинн пронзила – почти физически ощутимо – мысль, что именно такой тип девушки идеально подходит Фёдору. Строгая. Уверенная в себе. С решительным взглядом.

Поэтому, обнаружив, что её «благостный» список уже не висит на стене рядом с гамаком, Флинн совсем не удивилась.

В душе у неё глухо шевельнулось что-то болезненное. Несколько секунд она, как громом поражённая, сидела в гамаке, поглаживая ушибленный нос, а затем в конце вагона оглушительно грохнула железная дверь, и следом из-за стеллажей протопал Дарсоу, один из машинистов. Угольно-чёрными кошачьими глазами тут же высмотрев в тёмном углу Флинн, он замер и облизнулся, словно кот, приметивший воробья.

– Здесь не место для маленьких девчушек, – тихо прошипел он, резким кивком головы приказывая Флинн покинуть складской вагон.

Сердце бешено колотилось в груди Флинн. Она поднялась и на ватных ногах пошла в багажный вагон. Каждый шаг давался ей словно через силу. Чем дальше удалялась она от паровоза – через ароматно пахнущий чайный бар, через сияющую библиотеку, по звенящим от мороза соединительным мостикам между вагонами, – тем больше немело тело. Наконец и сердце стало казаться пустым и мутным, как одна из бутылок с водой, замёрзших на холоде складского вагона.

В эту минуту Флинн подумала, что в поезде у неё никого нет. Просто уму непостижимо: Пегс с Касимом ссорятся из-за всякой ерунды, Даниэль только посмеивается над этим, а Фёдор… Фёдор её обманул. К тому же у него постоянные отношения с девушкой. Неужели он не понимает, как много для неё значит? И разве он не мог сказать правду – по крайней мере о Йонте?

Йонте. Стремление найти его так воспламенило сердце Флинн, как этого не случалось уже много дней. Возможно, с каждым днём их встреча всё ближе.

Сказка о ночных ловцах

– Как ты думаешь, что Фёдор нашёл в этой девчонке с вокзала? – спросила этим вечером Флинн у Пегс, стоя в коридоре у ванной комнаты, где опять образовалась небольшая очередь. Похоже, Файви Мустаки плескалась уже полчаса. – Ну, то есть кроме красоты, – прибавила Флинн, не глядя на Пегс. Вместо этого она упорно высматривала что-то в темноте за окном. – Наверное, она очень славная и простая, – бормотала Флинн. – В общем, полная противоположность мне. – Сердце у неё разрывалось от тоски.

Весь вечер она размышляла о той девушке на вокзале и пришла к выводу, что ведёт себя глупо. Во Всемирном экспрессе были дела поважнее. И всё же избавиться от этих мыслей ей не удавалось.

За ними в хвосте очереди кто-то тихо засмеялся. Высунувшись из-за спины какой-то третьеклассницы, на них насмешливо смотрела Гарабина.

– А может, ты думаешь о кочегаре больше, чем он вообще в состоянии думать? – неприязненно спросила она.

Флинн почувствовала, как лицо её разгорается гневом. Она упорно не сводила глаз с Гарабины, не находя слов, чтобы дать достойный отпор.

По счастью, Пегс прошипела разъярённой кошкой:

– А ты что здесь забыла, Гарабина? Твоё купе во втором вагоне. На всякий случай, если ты не умеешь считать: это первый.

Флинн благодарно улыбнулась Пегс. Третьеклассница между ними закатила глаза, услышав ответ Гарабины:

– В той ванной комнате всегда жутко разит дешёвыми духами «Запах родины» из отдела косметики «Тимоти и Никс». Весна Новак, пользуясь ими, мнит себя шикарной дамой – и это при том, что они воняют машинным маслом и сеном. – Её голос звучал как-то на удивление невыразительно и нейтрально, странно контрастируя с резкими словами. Флинн даже почудилось, что Гарабина пыталась с ними просто поболтать.

Пегс, задумчиво наморщив лоб, повернулась к Флинн, продолжая их прерванный разговор:

– Честно говоря, не могу себе представить кого-то, кто бы настолько подходил и в то же время не подходил друг другу, как вы с Фёдором. – Её тихий голос сливался со стуком колёс и завыванием бури, бушующей вокруг Всемирного экспресса.

Флинн насторожилась:

– Это как?

Пегс пожала плечами.

– Вы всё время ссоритесь. И всё-таки он тебе интересен, а он в восторге от тебя. Этого же нельзя не заметить. – Внезапно она, возбуждённо пискнув, крепко обняла Флинн: – Наконец-то у нас настоящий женский разговор!

Флинн не знала что и думать.

– Может, я кажусь Фёдору недостаточно женственной? – предположила она, приглаживая непричёсанные волосы.

– Миру гораздо больше нужны лохматые девчонки, чем девчонки с пучками, – разжав объятия, отмахнулась Пегс и, глядя на Гарабину, прибавила: – И нужны гораздо больше Флинн, чем Гарабины.

– Миру, – эхом повторила Флинн.

С каких это пор вся её жизнь крутится лишь вокруг того, что нужно миру? «Миру нужен тигрик», – сказала Пегс. «Миру нужен кто-то, кто остановит войны, и болезни, и загрязнение окружающей среды», – утверждает миссис Штейнман. Почему никто никогда не спросит, что нужно Флинн?!

М, Н, О – код азбуки Морзе не давал Флинн уснуть до глубокой ночи. «Много зла произойдёт». Звёздный проектор Пегс, мигая, снова и снова посылал в купе это сообщение. Искры света вспыхивали над светлыми стенами и постерами Пегс. Снаружи к оконному стеклу прижималась тьма. Флинн ощущала повисшую над поездом опасность и чувствовала себя как в тюрьме. Тихое похрапывание подруги и перестук колёс впервые воспринимались ею как испытание нервной системы.

– Заткнись! – пробормотала она со свинцовой от усталости головой и через купе запустила подушкой в кровать подруги. Но вместо того, чтобы разбудить Пегс, подушка, отскочив от каркаса кровати, с глухим стуком приземлилась на проектор. Мигание прекратилось. Купе мгновенно залила ночная тьма.

Флинн широко открыла глаза.

– Вот чёрт! – бормотала она, слезая с кровати. Тяжёлая подушка придавила проектор как пустую банку из-под имбирснафа. Маленькая металлическая штуковина, недолго померцав, с тихим свистом испустила дух. «Семейная реликвия. Мне его родители подарили, – поведала ей Пегс. – Чтобы по ночам я чувствовала себя как дома».

– Чёрт! Чёрт! Чёрт! – повторяла Флинн, тыкая в маленькую металлическую штуковину, от которой не исходило ни света, ни звука. Что же делать? Завтра утром она просто не сможет признаться Пегс, что сломала прощальный подарок родителей.

Ей вспомнились светящиеся жуки мадам Флорет. Однажды ночью Флинн видела, как эти металлические крошки жужжат в воздухе в купе учительницы. Может, ей удастся возместить ими Пегс утрату звёздного проектора? Она быстро скользнула в халат и, приоткрыв дверь, протиснулась в коридор.

Поезд окутала тишина. Он катил мимо бесконечных тёмных русских лесов, и по коридорам никто не ходил – видимо, стояла уже глубокая ночь. Несмотря на поздний час, рулонные шторы остались неопущенными, и в мерцании ночного освещения мимо мелькали тени берёз и елей.

Флинн подумала, что занимается какой-то ерундой, и всё же, быстро проскочив пять вагонов, добралась до спального вагона учителей. Наверняка в бывшем купе мадам Флорет светящиеся жуки по-прежнему только и ждут, что кто-нибудь запустит их в полёт.

Флинн уже взялась за ручку, чтобы войти в купе мадам Флорет, как в конце вагона грохнула железная дверь и навстречу ей выступила Гарабина.

– Не суетись, желторотик! – крикнула Гарабина, хотя Флинн даже не двинулась с места. Цок-цок-цок – выстукивали по протёршемуся ковру её каблуки. Видимо, она представления не имела, который час. – Кто из вас – ты или твои идиоты-друзья – намертво приклеил мой телескоп?! – Она указала на крышу, где девять дней назад чуть было не открутила назад время в поезде с помощью именно этого телескопа! – Сломать такую ценную вещь – это не шуточки! А я ещё пыталась вечером пообщаться с тобой по-человечески!

Флинн совершенно не понимала, о чём говорит Гарабина. И не могла припомнить, чтобы та общалась с ней по-человечески. Она лишь ощущала, как между ними разгорается былая ярость.

– Кто бы мог подумать, что ты снова захочешь иметь дело с этой дьявольщиной! – так же громко парировала Флинн.

Гарабина надула щёки, словно собиралась выдуть Флинн из вагона.

– Дьявол вовсе не там, – вмешался громовой голос.

Флинн вздрогнула. За спиной Гарабины из одного из купе вышел Кёрли.

– О нет! – выдохнула Флинн. Она даже не знала, кто из них страшнее – Кёрли или Гарабина.

Гарабина развернулась посмотреть, кто говорит, и тихо вскрикнула. Судя по всему, ей потребовалось несколько секунд, чтобы в мощной фигуре в сером рабочем халате опознать заведующего хозяйством.

В полном спокойствии Кёрли принялся опускать рулонные шторы на окнах. Лишь когда их разделяли всего несколько шагов и одно окно, он остановился и повернулся лицом к Флинн и Гарабине.

– Флинн Нахтигаль! – буркнул он. – Что ты здесь делаешь?

С тех пор как на прошлой неделе Флинн в хозяйственном вагоне обнаружила фотографию Йетти Флорет, Кёрли смотрел на девочку с недоверием и тревогой, словно она знала какую-то его тайну.

– Она сломала мой телескоп, – с ходу заявила Гарабина.

– Я не ломала! – крикнула Флинн, чувствуя, как взгляд Кёрли впился ей в глаза. – С прошлой недели никто из нас не поднимался на крышу. Наверное, эта идиотская штука просто примёрзла.

Гарабина язвительно расхохоталась. Звук был такой, будто в гору вонзались ледорубы.

– Какая остроумная отговорка! Такая же остроумная, как идея уничтожить мой телескоп. Наклейте-ка себе на лоб табличку «БОБИ», что будет означать ваши «Безумно Остроумные Безумные Идеи».

Кёрли буркнул что-то неясное, что заставило Гарабину замолчать.

– Даниэль велел тебе снять телескоп, – проворчал он.

Гарабина вытянула шею, словно хотела вынуть её из невидимой петли.

– Да? А как вы думаете, что я только что собиралась сделать? – И словно считая бессмысленным обсуждать с Кёрли такие важные вещи, как её телескоп, она развернулась на каблуках и без лишних слов прошествовала по коридору в сторону спальных вагонов учеников.

Флинн в замешательстве зажмурилась. Значит, телескоп Гарабины там, наверху, на крыше намертво приклеен. Зачем? Ей представилось, будто что-то крадётся – тихо, как кошка. Что-то в поезде было не так.

За спиной Флинн с грохотом захлопнулась железная дверь, и она осталась наедине с Кёрли.

– Флинн Нахтигаль! – с неприязнью в голосе повторил заведующий хозяйством. – Что ты здесь делаешь?

Флинн расправила плечи.

– Я… я только хотела кое-что взять в бывшем купе мадам Флорет, – призналась она. В мыслях у неё жужжали металлические светящиеся жучки. Оставалось надеяться, что Пегс оценит её усилия…

Кёрли в ужасе выпучил орлиные глаза.

– Ты собиралась что-то украсть! – перевёл он её слова.

– Нет! – быстро возразила Флинн и замерла: разве это кража, если светящиеся жучки больше ничьи?

Кёрли словно прочёл её мысли.

– Фей Флорет не умерла! – прогремел он, и от его голоса задрожал весь вагон.

Флинн оцепенела.

– Мадам Флорет жива?! – едва дыша, спросила она. Ей никто не сказал, что мадам Флорет выжила после падения с поезда. – Откуда вы знаете? Значит, она вернётся?

Флинн не была уверена, что эта мысль ей нравится. Миссис Штейнман, несмотря на все её странности, всё-таки лучше преподаёт героизм. А мадам Флорет ясно дала понять, что считает Флинн никчёмной и глупой.

Напряжение во взгляде Кёрли мгновенно ослабло:

– Тебе следовало бы читать новости в «Экспрессе в экспрессе»: мадам Флорет навсегда лишена права переступать порог поезда. Запрет наложен центральным бюро Всемирного экспресса. – Он, бурча, скрестил руки на груди. – И я не говорил, что она жива, – заявил он.

– Но… – Ложь была настолько очевидной, что Флинн лишилась дара речи.

Кёрли ворчливо прибавил:

– Мне известно лишь, что в районе под виадуком Ландвассер никто из сотрудников центрального бюро её не нашёл.

Виадуком Ландвассер назывался мост, на рельсы которого упала мадам Флорет. Если мадам Флорет там внизу никто не нашёл, теоретически это означало, что она ещё жива. Почему же тогда учителя в поезде так беспокоились из-за неё? Возможно, она с травмами лежит в какой-нибудь больнице. Может, потеряла память?

Флинн заглянула в узенькую щель между шторой и окном, где к стеклу жались ветер, снег и тьма, словно предупреждая о чём-то пострашнее обычной ночи.

– А теперь возвращайся к себе в купе, – проворчал Кёрли. – А не то позову Ночного ловца! Слыхала уже о таком?

Флинн покачала головой. Покинув спальный вагон сотрудников, она чувствовала, что за ней следят и идут по пятам. Но позднее, уже лёжа в тёплой постели и слушая похрапывание Пегс, Флинн смутно сознавала, что по поезду бродит не Кёрли. Пегс уже объяснила ей: это кто-то, кто не имеет разрешения на проезд во Всемирном экспрессе. Должно быть, в поезд проник тот, кого здесь вообще не должно быть.

– Кто или что такое «Ночной ловец»? – спросила Флинн у Пегс на следующее утро. Подружки стояли в пижамах у шкафов, соображая, какую одежду выбрать для сегодняшнего занятия по боевым искусствам. Обычно по утрам в среду для упражнений на развитие выносливости павлины надевали короткую спортивную форму. Но здесь, далеко за Москвой, посреди снега и льда, любой самый толстый свитер казался непригодным и слишком лёгким для такого холода.

– Мы вдрызг простудимся, – причитала Пегс, печально взирая на свои спортивные брюки. – Что ж, у нас хотя бы есть шали. – И своим специальным голосом великого эксперта по Всемирному экспрессу она ответила: – Ночной ловец – это сказочный персонаж. Типа чёрного человека из подвала, понимаешь? Мама однажды рассказала мне, что раньше учителя нагоняли этой историей страху на павчат, чтобы те по ночам не творили глупостей. А в наше время даже мы, первоклассники, в это не верим. С чего бы? Просто дурацкая старая сказка.

Вздохнув, Флинн натянула через голову самый тёплый школьный свитер.

– Хорошо, – пробормотала она в пахнущую приключениями и летними лугами сине-зелёную ткань. – Значит, из-за Ночного ловца можно не беспокоиться.

Она размышляла над тем, почему прошлой ночью Кёрли угрожал ей всего-навсего какой-то сказочной историей, но думать мешали мучительные мысли о Фёдоре. Он как тёмный слайд снова и снова протискивался в зазор между внешним и внутренним миром.

За завтраком Пегс подарила Касиму шаль своего отца. Она упаковала её в плоскую коробку, и та выглядела только что купленной дизайнерской вещью из какого-то модного бутика.

– Родители считают, что без неё наш комплект школьной формы не полный, – пояснила она. Мамину шаль она уже намотала вокруг шеи.

Касим опустил чашку с чаем. Он таращился на длинное вязаное полотно, словно это было колье из бриллиантов. Флинн видела по его лицу, что он так же мало понимал, что делать с этим щедрым подарком, как и она.

– Твои родители иногда такие номера откалывают – ничего себе, особенно если подумать, что и фотки-то их в коридоре не висят, да? – попытался сострить он.

Пегс бросила на него злой взгляд.

– Я тебе уже тысячу раз говорила, что в коридорах на всех места не хватает! – вставая, воскликнула она. – А если шаль тебе не нужна, то и пожалуйста…

– Ещё как нужна! – откликнулся Касим голосом, в котором слышалась паника. – Очень даже! Спасибо!

Пегс недоверчиво взглянула на него.

– Хафельман, ну честно, – заверил Касим, вцепившись в драгоценную ткань. – Спасибо. Правда.

Фыркнув, Пегс вернулась на место.

Касим бережно погладил соты своей шали. Он ещё с восторгом рассматривал её, когда пару минут спустя на их столе между тарелками приземлился крошечный бумажный самолётик с моторчиком. Издающий металлическое чириканье, он походил на жирного воробья. Флинн не успела никак отреагировать, а Пегс уже схватила его и развернула ядовито-зелёный листок.

Там было написано:

Девиз состязаний дня: фиаско фиесты.

И больше ни слова.

– Что это значит? – в недоумении спросила Пегс. – Северные еноты сегодня даже не удосужились объяснить, что вам нужно делать. Зачем устраивать соревнование, если никто не должен в нём победить?

Флинн тоже находила это странным.

– Кто-то из павлинов вообще выигрывал в бинго языкомолов или в атаке обаяния? – скептически спросила она, и тут колёса под вагоном завизжали, и поезд остановился. Синьор Гарда-Фиоре уже шагал по столовой, выгоняя павлинов в морозное зимнее утро. Исходя паром, как какое-то страшилище, поезд стоял у реки Волги, воды которой текли под звенящим слоем льда.

Касим, пожав плечами, завернулся в шаль:

– Говорят, Никос Никифорос из третьего на уроке по стратегии и безопасности громко завопил «бинго», потому что набрал четыре фразы в одной строчке. А Файви Мустаки, по слухам, обжималась с Гуннаром Хельгюсоном. – Хотя, – задумчиво прибавил он, – это, скорее всего, никак не связано с неделей состязаний.

Утреннее занятие по боевым искусствам потерпело фиаско и превратилось в фиесту и без всякого содействия участников недели состязаний. Снег, выпавший на пути следования Всемирного экспресса так обильно и удивительно рано, сделал занятия у насыпи невозможными. Павлины кутались в плотные короткие сине-зелёные шерстяные куртки, неуклюже топая вокруг как живые снегоуборочные машины. Они мёрзли, проклиная мокрый снег, пока на соединительном мостике перед директорским вагоном не появился Даниэль в пижаме и не распорядился напоить их тёплым какао с шоколадным печеньем.

Трясясь от холода, Флинн пристроилась за группой пятиклассников, поднимающихся по металлическим ступеням в столовую. Со вздохом облегчения она, Пегс и Касим вошли в тёплый поезд.

– Послушайте, синьор, наши ученики не пингвины, – услышала Флинн голос Даниэля в ответ на прочитанную ему синьором Гарда-Фиоре лекцию о дисциплине и порядке. – Неужели воскресная вылазка два года назад не послужила вам уроком? – спросил Даниэль. – Прошу вас никогда больше не показывать павлинам, как вызывают снежную лавину.

Флинн подавила усмешку. Они сели за их всегдашний стол, каждый – с дымящейся чашкой какао, взятой со стойки самообслуживания, и Флинн со своего места оглядела вагон. В столовой сидели почти все ученики, грея руки о чашки с какао, сливками и маршмеллоу, сотворёнными Рейтфи в рекордные сроки.

Флинн заметила Гарабину, с недовольным видом сидящую за соседним столиком, и ей мгновенно вспомнилась вчерашняя ночь, когда Гарабина обвинила её в порче телескопа. У Флинн зародились сомнения: а вдруг друзья и правда имеют к этому какое-то отношение?

– Синий блокнот, который всегда при тебе… – осторожно начала она. – Ты ведь не записываешь там всякие свои проделки, а, Касим?

Касим отставил чашку в сторону.

– Ты имеешь в виду Безумно остроумные безумные идеи? – спросил он с усами из сливок над верхней губой. – Они совершенно безобидные, Флинн, ну честно! Это всего лишь один мой проект.

– Опять проект? – спросила Пегс, задумчиво покачивая чайной ложечкой. – Пять месяцев назад твой первый так называемый проект состоял в том, чтобы украсть из столовой все ложки, потому что они так красиво блестели. Есть супы Рейтфи ножом и вилкой было до смешного непросто.

Флинн рассмеялась. Сомневаться в Касиме было неправильно – и в то же время, к сожалению, жизненно необходимо. Никогда не знаешь, не нарушит ли он в следующую секунду какое-нибудь правило поезда. И что им делать, если новый проект Касима заключается в том, чтобы ночью залезть на крышу и сломать телескоп Гарабины? Как бы Флинн ни одобряла эту идею, они все трое нарвутся на крупные неприятности. Флинн попыталась выкинуть эту мысль из головы и сама не своя от радости быстро последовала за Даниэлем, когда тот – уже в брюках и рубашке – объявился рядом с ней и знаком позвал пройти с ним в чайный бар.

В тёмном вагоне с барной стойкой и охлаждаемыми полками Флинн чувствовала себя как в парнике. Холодный пар, поднимающийся над бесчисленными стеклянными бутылочками, делал воздух влажным и сладковатым. Оконные стёкла запотели. Поставив свою чашку с какао на стойку, Флинн уселась напротив Даниэля на один из шатких барных стульев. Ей было немного не по себе – как всегда, когда она разговаривала с ним, не понимая, чего от неё ждут.

Даниэль, сделав большой глоток какао, скользнул взглядом по вагону. У стойки находились ещё двое павлинов, но они, отвернувшись, сидели в другом конце вагона.

– О том, что я тебе сейчас скажу, – без всяких предисловий начал Даниэль, – ты не должна рассказывать никому.

Дом теней

Флинн потрясённо уставилась на Даниэля. Она так разволновалась, что ей стало душно в чайном баре. Первым порывом Флинн было не слушать – ей вовсе не хотелось знать, что там собирался выложить Даниэль, – но потом она подумала: Йонте. Может, это касается Йонте!

– Это касается Гарабины, – сказал Даниэль, рассеянно помешивая какао в чашке.

– Тогда мне плевать, – сказала Флинн, едва скрывая разочарование. – Гарабина даже не извинилась перед нами за свои фокусы со временем, которые ей чуть было не удались. А теперь она ещё и заявляет, что я приклеила её телескоп…

– Да, об этом и речь, – перебил Даниэль. Флинн замолчала. Она не понимала, что это – разговор директора с ученицей или беседа отца с дочерью, и эта неясность заставляла её нервничать. – Гарабина в ближайшее время ответит за свои поступки перед комиссией центрального бюро Всемирного экспресса, – сообщил Даниэль.

– Давно пора! – откликнулась Флинн. В конце концов, Даниэль ещё на прошлой неделе сообщил ей о предстоящем слушании. Из-за этого она почти завидовала Гарабине. Ведь, кроме Рольфа с Гансом да нескольких поставщиков на вокзалах по воскресеньям, никого из сотрудников центрального бюро она ещё не встречала.

– А как же Гарабина попадёт в центральное бюро? – спросила Флинн, лишь позже сообразив, что даже не знает, где это бюро находится.

Даниэль, побрякивая ложечкой, размешивал какао:

– Комиссия приедет к ней. Я не готов отклоняться от маршрута только для того, чтобы Гарабина посетила исторический район Пуллман в Чикаго.

Флинн распахнула глаза.

– Чикаго в Америке? – спросила она.

По лицу Даниэля пробежала улыбка, и ей сразу бросилось в глаза, что в ярком утреннем свете он выглядит как-то моложе. Его взлохмаченные волосы блестели здоровым блеском, а усталые глаза внезапно стали смотреть бодрее. Флинн задалась вопросом, как это, несмотря на все его заботы, ему самым неожиданным образом удаётся выглядеть более отдохнувшим, чем она. Может, он побывал в купе мадам Флорет и воспользовался её розовым антивозрастным кремом?

– Наш маршрут проляжет в Америку в будущем году, – пообещал Даниэль. – Ещё несколько месяцев – и ты увидишь Чикаго собственными глазами.

Америка… Неужели это и правда возможно?! Пока Флинн пыталась представить себе, как Всемирный экспресс катит по рельсам, протянувшимся по водной глади океана над многокилометровой глубиной, а на рельсы набегают волны, вздымающие с обеих сторон поезда пенные брызги, Даниэль вернулся к теме разговора:

– На слушании в воскресенье Гарабина должна непременно признать вину, иначе её высадят из поезда. Но боюсь, она никакой вины за собой не чувствует.

Так же считала и Флинн, но ей было всё равно.

– Мило, – только и сказала она, мысленно всё ещё пересекая Атлантику. – Значит, Гарабине придётся покинуть экспресс. И что с того?

Лицо Даниэля помрачнело.

– Думаю, ты не понимаешь, что это значит, Флинн. Гарабина – гений. И если мы не дадим ей образование во Всемирном экспрессе, это сделает Домус Делектус.

– И что? Не беда, – с наигранным простодушием сказала Флинн.

Даниэль взглянул на неё своими карими глазами косули.

– Домус Делектус, – настойчиво повторил он, – даст ей образование, основанное на совершенно иных ценностях. Знаешь, что натворит Гарабина, если ей позволят думать, будто она более значима, чем ты? В Домусе Делектусе она выучится манипулировать людьми и пытать их. Она будет развязывать войны и контролировать весь мир. – Даниэль нагнулся к Флинн. – Тогда попытка Гарабины открутить время в поезде назад станет самым безобидным из всего, что она когда-либо совершит, поверь.

Флинн слушала во все уши. Никто прежде не рассказывал ей так много о Доме теней. Как же могут в школе учить таким ужасным вещам?!

За окнами, заслонив солнце, поднялся серый дым и погрузил чайный бар в непривычный мрак. Свист паровоза пробился сквозь карканье бесчисленных ворон, обсевших чёрные деревья вдоль путей. Ветви этих напоминающих скелеты деревьев нависали над крышей поезда.

Флинн охватил озноб.

– И что? – беспомощно повторила она. – Зачем ты мне всё это рассказываешь?

– «И что?»?! «Зачем?»?! – не веря своим ушам, повторил Даниэль. – Тебе нужно с ней поговорить! Мы не можем быть уверенными, что Гарабина переосмыслит своё поведение. До тебя ей ещё далеко.

Эти слова принесли Флинн некоторое удовлетворение. И всё же…

– Не думаю, что Гарабина станет меня слушать, – с сомнением возразила она. Вообще-то у неё не было никакого желания говорить с Гарабиной, и она радовалась, что та пока оставила её в покое.

Даниэль снова огляделся в длинном вагоне и склонился к Флинн так близко, что она увидела, какие ярко-карие у него глаза. На долю секунды у неё вспыхнул вопрос, не из-за цвета ли глаз влюбилась в него тогда мама.

– Тебе следует знать, что у Гарабины четверо братьев, – прошептал Даниэль. – Как у тебя.

Флинн, распахнув глаза, скрестила руки на груди. Этот разговор явно принимал не тот оборот.

– Гарабина совсем не такая, как я! – вспылила она. – Она из богатой семьи. У неё есть всё, чего её душа пожелает, и все двери перед ней открыты. Ей повезло с рождения, а таким, как Касим и я, – нет. Две недели назад ты сказал, что эта школа создана для детей, живущих в тяжёлых условиях. Значит, Гарабине здесь вовсе не место!

Даниэль, скривившись, откинулся на спинку стула и опять бросил быстрый взгляд на павлинов в конце вагона, но те, увлечённые разговором, не обращали внимания ни на него, ни на Флинн.

– Тяжёлые условия не всегда означают отсутствие денег, – уверенно сказал он. – Гарабине тяжело по-другому, не так, как тебе: все её братья учатся в Домусе Делектусе. В её роду все сплошь негодяи: они отмывают огромные деньги, лоббируют собственные интересы и загрязняют окружающую среду. Гарабина единственная в этой семье, кто когда-либо получал билет во Всемирный экспресс. – Даниэль сделал короткую паузу, а затем продолжил: – Её семья потребовала, чтобы она выбросила билет, и поэтому она разругалась со всеми. Когда в январе она села в поезд, родители заморозили её счёт в банке и запретили возвращаться домой.

Потрясённая, Флинн сжала губы. Она не ожидала, что у Гарабины проблемы с семьёй. Она всегда думала, что деньги позволяют решить любую проблему.

– Я знаю, что Гарабина в прошлое воскресенье вела себя не как подобает порядочному образцовому павлину, – согласился Даниэль.

Это было просто неслыханным приукрашиванием фактов!

– Она вела себя как последняя свинья, – поправила Флинн, подавив сильное желание добавить к этому парочку крутых бранных слов.

Даниэль кивнул.

– Она изменится, – пообещал он. – Я это знаю. Тот, кто так боролся за то, чтобы стать павлином, приложит все усилия, чтобы им остаться. – Он осторожно улыбнулся Флинн. – Тебе ведь это должно быть известно.

Флинн долго молчала. Она разрывалась между злостью на Гарабину, которую знала, и сочувствием к Гарабине, о которой только что рассказал Даниэль. Ей трудно было представить, что это один и тот же человек.

– Флинн, – тихо сказал Даниэль. – На прошлой неделе на крыше именно ты заставила Гарабину засомневаться в том, что она поступает верно. Её остановили твои слова.

Флинн громко рассмеялась. Бессердечное звучание собственного смеха испугало её саму.

– Нет-нет, – возразила она. – Её точно остановила не я, я только…

– Ты тигрик, – перебил Даниэль.

– К чёрту тигра! – вырвалось у Флинн. – Я даже не в состоянии найти брата! Ты всерьёз считаешь, что мне удастся удержать Гарабину от того, чтобы она стала суперзлодейкой?

Лицо Даниэля застыло от разочарования. Быстро отвернувшись, он посмотрел в запотевшее окно на седые тени, накрывшие экспресс плотным ковром. Порхающие буквы на оконной раме возвестили: «Уральские горы». Но в густых тенях Флинн рисовалось нечто большее, чем просто горы. У неё было ощущение, будто они забрали доверие Даниэля и заставили его стать холодным и отстранённым. Это ощущение угнетало, и Флинн не знала, готова ли к нему. Она быстро допила какао. Ей страстно хотелось, чтобы появился Тидерий и объяснил ей, почему он выбрал именно её.

– Запомни одно, – наконец сказала она, взглянув Даниэлю в лицо, – я тебе дочь, а не сообщница.

Эти слова ещё звенели во Флинн, когда она вышла на соединительный мостик между чайным баром и библиотекой. Она не понимала, что звучит в ней сильнее: уверенность в себе или угрызения совести из-за того, что уклонилась от чего-то самого важного.

Во время послеобеденных самостоятельных занятий Флинн украдкой поглядывала на Гарабину. Та, сидя за рабочим столом, сосредоточенно рисовала линии на матерчатой карте звёздного неба – большой, как половина палатки. На её блестящих волосах сидели обтянутые сатином наушники – очевидно, она намеревалась таким образом защититься от шума в вагоне. Она действительно не выглядела ни обеспокоенной, ни полной раскаяния. Флинн спрашивала себя, что же там происходит у неё в голове.

Когда большинство павлинов после четырёх часов покинули вагон, Гарабина никуда не ушла. Остались только Флинн с Касимом и она. Сидя с ними втроём под изображением Стефенсона на потолке, Флинн внезапно почувствовала, что основатель школы наблюдает за ней. А вдруг Даниэль прав и Гарабина непременно должна остаться во Всемирном экспрессе, после того как столько за это боролась? Что, если Стефенсон тоже видит всё именно так?

– И вы ещё здесь, – констатировала Гарабина, обернувшись на своей крутящейся банкетке. Она потянулась.

Рядом с Флинн поднял голову Касим. На письменном столе перед ним лежал открытый блокнот, его страницы блестели и топорщились. Выглянув из-за ширмы, отделяющей её от рабочего места Касима, Флинн заметила между страницами пустые обёртки от разных сладостей Рахенснафа.

– А почему бы и нет? – огрызнулся Касим. – Мы же сами решаем, чем заниматься.

Флинн удивлённо посмотрела на друга. С каких это пор Касим занимается добровольно? На уроках она всегда видела его либо усталым, либо строптивым. И теперь ей пришло в голову, что Пегс, вероятно, права: не терзается ли он оттого, что круглик?

Гарабина покачала головой и таким тоном, словно всерьёз пыталась дать совет, сказала:

– Мне очень не хочется отнимать у тебя мотивацию, Йоунс-Касим, но уму научиться невозможно. Дурак останется дураком, а круглик – кругликом. Лучше сразу сдайся!

Флинн затаила дыхание. Сначала она опасалась, что Касим набросится на Гарабину с кулаками. Но он даже не пошевелился. Флинн видела его каменное лицо и в душе кипела от ярости. Пусть у Гарабины какие угодно проблемы с семьёй – но это вовсе не даёт ей право так высокомерно обходиться с окружающими. «По сути, – думала Флинн, – Гарабина ведёт себя во Всемирном экспрессе точно так же, как остальные члены её семейства – в Домусе Делектусе. И в этом они друг от друга ничем не отличаются».

Гарабина вскинула брови.

– Это совет, – сказала она, словно Флинн и Касим не знали, что такое совет. – Я умнее вас. Вам стоит ко мне прислушиваться. – Она встала и вышла из вагона.

Флинн, потеряв дар речи, смотрела ей вслед.

– Если это совет, то я египетский тушканчик, – закрывая блокнот, пробормотал Касим.

Флинн с упрёком посмотрела на картину на потолке.

– Ты видишь?! – воскликнула она, пытаясь поймать взгляд Джорджа Стефенсона. – Ханк остаётся ханком! Ты действительно хочешь, чтобы в твоей школе учился кто-то типа Гарабины? Она просто достала! – Ругаясь и бушуя, Флинн с радостью наговорила бы много больше, но держать голову запрокинутой было больно, и она выкрикнула ещё только: – Что за жалкий выбор учеников! Ты очень разочаровал меня, Джордж Стефенсон! – В следующую секунду она испугалась, что Касим может неправильно её понять. В принципе жалкой и совершенно не на своём месте чувствовала себя она сама. И как раз в ту минуту, когда она собиралась объяснить это Касиму, Джордж Стефенсон подмигнул ей. Флинн оцепенела. Никаких сомнений – поблёкшее изображение основателя школы подмигнуло ей с потолка! Очень быстро, мельком – но это произошло. Флинн почудилось, будто между ней и Стефенсоном внезапно образовалась какая-то связь. Словно их соединила какая-то тайна. – Касим! Ты это видел?! – Флинн в волнении оглянулась на друга, но рядом уже никого не было.

Именно в эту секунду захлопнулась железная дверь в начале вагона. Касим вышел. Его рабочий стол был пуст. Свой блокнот он, очевидно, забрал с собой. Как и пустые бутылочки из-под крем-соды. Вид убранного рабочего места произвёл на Флинн пугающее впечатление. Выглядело так, будто Касим никогда не собирался возвращаться сюда. Или его тут вообще никогда не было.

Над пустым вагоном распростёрлась тишина. Подавив ком в горле, Флинн снова взглянула на картину. Ничто в ней не двигалось. Это была лишь краска на металле, но Флинн не сомневалась: в ней заключалось гораздо большее. В ней заключалась магия.

«Возможно, – подумала Флинн, вешая на плечо свою кожаную сумку, – всё не так плохо, как кажется».

Потому что, возможно, миространники всё же точно знают, что делают. Возможно, они доверяют Флинн. Возможно, даже Стуре прав в своём странном высказывании и великий Джордж Стефенсон доверяет Флинн. Сколько магии ни заключается в картине, а такой умный человек, как Стефенсон, ошибаться не может, ведь так? Флинн мысленно улыбнулась. Раз его изображение подмигнуло ей, значит, он явно хочет придать ей смелости. И каким бы простым ни был этот жест – на какой-то миг он свою задачу выполнил.

Касим не появлялся до ужина. Закинув сумку в купе, Флинн нанесла визит Рейтфи Лаламби на кухне. Но Касима не обнаружилось и здесь, а Рейтфи был слишком занят исполнением арии «Миссис де Винтер – это я», чтобы внимательно выслушивать тревоги Флинн по этому поводу.

– Он занимается своим проектом, – предположил повар, высыпая в гигантскую кастрюлю приправы. Своим проворством и пением он напоминал Флинн танцующую у котла ведьму. – Он называет его «Безумно остроумные Безумные Идеи»: он собирается изобрести новые необычные сладости и затем послать свои идеи лично Далу Рахенснафу. Я дал ему адрес Дала. Мы знакомы ещё с тех времён, когда вместе учились в экспрессе.

Флинн распахнула глаза от удивления.

– Дал Рахенснаф был павлином?! – Почему-то она представляла себе производителя любимых сладостей кем-то вроде Джорджа Стефенсона: всемирно известным, но давно уже умершим. В конце концов, не станут же делать коллекционные фигурки самых что ни на есть живых людей, ведь так?

Рейтфи булькнул радостным смешком:

– Так же потрясённо посмотрел на меня Касим, когда я рассказал ему, что Дал Рахенснаф был кругликом. «Мы можем жить так, как нам заблагорассудится, – говаривал мне Дал. – И никто не обеспокоится, если мы не будем придерживаться каких-то там правил. Мы свободны как птицы. А вот бедные опаслики – нет. И тигрики… ох эти бедняги тигрики…»

Флинн с трудом сглотнула застрявший в горле ком. Рейтфи, прервавшись, озадаченно моргнул.

– Ну да, – пробормотал он, откашлявшись, – Дал склонен всё драматизировать. Вероятно, это вдохновит не всякого. Но Касим обрадовался! – Почесав в затылке, Рейтфи пошёл на попятную: – Пожалуй, немного чересчур. Боюсь, он теперь рассчитывает в благодарность за свои безумные идеи всю жизнь получать от Дала шипучий порошок задарма.

Флинн вяло улыбнулась. Типичный Касим: из-за бессонницы вечно заниматься какими-то дурацкими проектами! Ну, на этот раз проект хотя бы и правда безобидный. Флинн даже пожалела, что усомнилась в этом.

– Быть тигриком тоже иногда забавно, – попытался спасти ситуацию Рейтфи. – Знаешь, могу поспорить, что позже в твою честь будут делать не только коллекционные фигурки, но и большие памятники и статуи. Такие, на которые на рыночных площадях гадят голуби.

Брови Флинн поехали вверх. Рейтфи смотрел на неё так серьёзно, словно действительно считал, что подобная перспектива может кого-то вдохновить.

– Спаси-и-ибо, – с растяжкой выговорила она.

Рейтфи отрывисто захохотал.

– Да не воспринимай ты всё так жутко серьёзно, павчонок! – воскликнул он, выпихивая её из кухни в коридор.

Уголки губ у Флинн дрогнули. На этот краткий миг факт, что она тигрик, представился ей и впрямь таким абсурдным, что ей не оставалось ничего другого, как тоже посмеяться над этим. Она покинула кухню и была рада через несколько часов встретиться с Касимом в столовой за ужином. Он выглядел бодрым и весёлым, и не создавалось впечатления, что слова Гарабины сильно его огорчили.

– А знаете, кстати, кто всегда сидит рядом со мной во время самостоятельных занятий? – начала Пегс, присев за столик к Флинн и Касиму.

– Оливер Штубс? – высказал предположение Касим, схлопотав в ответ злобный взгляд.

– Оллин Гальдос, – выложила Пегс. – Я сегодня сказала ему, что мне не нравится та его фотография, где мы на вокзале во Львове. Ну, вы знаете – тот снимок в понедельничном «Экспрессе в экспрессе». Оллин сказал, что снимков у него намного больше и он не собирается их выбрасывать, потому что они очень важны. Тоже мне, придворный фотограф Всемирного экспресса!

Флинн слушала Пегс краем уха. На один столик дальше рядом со Стуре, жуя пельмени, сидела Гарабина. Флинн по-прежнему искала в её лице какие-то скрытые знаки. Залезала ли она, как и прежде, по ночам на крышу поезда, пытаясь настроить свой примёрзший телескоп для новых экспериментов?

– Если бы ты не ссорился с Оллином! – упрекнула Пегс Касима. – Я весь вечер спорила с ним, но он так ничего и не понял. – Она стала рыться в сумке и кратко прибавила: – В общем, я прихватила все фотографии, где есть мы. А теперь взгляните-ка на это!

По столу разлетелась стопка чёрно-белых фотографий. Флинн вздрогнула. С узких прямоугольников на неё пристально смотрели здания, пейзажи и лица павлинов и посторонних. Флинн так же пристально смотрела на них.

– Ты украла у Оллина фотографии? – только и пришло в конце концов ей в голову.

Внезапно Касим побледнел.

– Я не имею к этому никакого отношения! – заявил он Флинн, рассеянно ссадив мини-Рахенснафа с плеча на стол, где тот заковылял взад-вперёд среди тарелок и фотографий.

Пегс раздражённо присвистнула.

– С тем, что умеешь ты, и я уж как-нибудь справлюсь, – заверила она, как бы в доказательство веером раскинув фотографии по столу. – Вообще-то я просто хотела уничтожить их, пока Обри Бейкер ещё что-нибудь не опубликует в «Экспрессе в экспрессе». Но потом я заметила вот этого человека. – Пальцами с разноцветными ногтями Пегс указала на одну из фотографий.

На ней Флинн стояла между двумя рядами полок в «Тимоти и Никс». Она не сомневалась, что была там одна. Но на чёрно-белом снимке в тени между плакатом с надписью: «Технические новинки по лучшим ценам! Магия – это не колдовство!» и стеллажом с говорящими тостерами обнаружился чей-то мощный силуэт.

Флинн пробрала дрожь. Она ещё ничего не успела сказать, а Пегс уже подсунула ей следующий снимок: Флинн и Касим у кассы в «Тимоти и Никс». В полутьме прямо рядом с ними – опять тот же силуэт.

– Вот, – сказала Пегс, протягивая Флинн фотографию, изображающую её, Пегс и Касима на вокзале в Будапеште, где Касим на прошлой неделе дал немного денег какому-то нищему. За ними, неподвижный посреди суеты, стоял всё тот же человек, неотрывно глядя на Флинн. В ярком свете дня, увековеченном на снимке белыми полосами, Флинн узнала его: Кёрли! Волосы как всегда взлохмачены, взгляд, хлестнувший Флинн, на одной фотографии испытующий, на следующей – оценивающий, на другой – осуждающий.

– Теперь мы знаем, почему Кёрли во Львове оказался рядом, чтобы спасти нас от начальника станции, – сказала Пегс. – Флинн, он преследует тебя! Я просмотрела все фотографии Оллина: Кёрли можно видеть на каждой, где есть ты.

Флинн пробежала взглядом по всем фотографиям на столе. Вот она среди других павлинов, вот разговаривает с Обри Бейкер, а это снимки среди дыма и пара. И повсюду на заднем плане Кёрли.

Касим обеспокоенно фыркнул:

– Я и не думал, что этот парень насто-о-о-олько ужасен. Что ему от нас нужно?

Флинн нервно сглотнула. Она понятия не имела, почему Кёрли её преследует. Ясно, что он Флинн всегда терпеть не мог. И то, что она заговорила с ним о портрете Йетти Флорет, висящем у него в хозяйственном вагоне, не особо улучшило их отношения. И всё же чего он от неё хочет?

Флинн не отрываясь смотрела на фотографии, словно впервые видела перед собой свою новую жизнь. Свои будни в экспрессе. Своих друзей, свой смех. Полные руки рахенснафовских сладостей. Любопытные взгляды на вокзалах. Она даже не представляла, насколько счастлива в поезде.

Но Кёрли всё перечеркнул. Фотографии с ним на заднем плане были кошмаром в карманном формате. Флинн, потеряв дар речи, прислонилась к мягкой спинке сиденья. «Много зла», – мигая, посылали сообщение светильники в сияющее пространство столовой. И чем больше они мигали и мерцали, тем яснее становилось Флинн: они правы. Может, это Кёрли обрушился на поезд?

В этот вечер в комнате отдыха Флинн сыграла с Касимом три пустяковые партии в нарды. В любимой радиошарманке Пегс какой-то мужской голос беспечно напевал: «Кого бы ни спросил я, уж выбился из сил я, но повторяют все в ответ «Простите, нет», но никто из них на музыку внимания не обращал. Перед глазами у них стояли фотографии Оллина.

Лишь поздно вечером, за чисткой зубов в ванной комнате, Флинн прогнала от себя мысль о Кёрли. Собравшись с духом, она рассказала Пегс о разговоре с Даниэлем. От ужаса Пегс уронила зубную щётку в раковину.

– Дом теней! – завопила она в таком возбуждении, что пенные хлопья зубной пасты всех цветов радуги капнули ей на сине-зелёную пижаму. – Ну точно, именно поэтому Гарабина и носит всегда туфли на каблуках!

Стоя перед зеркалом, Флинн нахмурилась. Рядом с лицом Пегс её собственное выглядело не таким бледным, но и не таким свежим.

– Фто ты фофеф фкафать? – прошепелявила она с зубной щёткой во рту.

Пегс, изображая умудрённость, вскинула подбородок:

– Одежда делает человека. Это не секрет. Гарабина потому так смело противостояла родителям, что в своей одежде чувствует себя взрослой и уверенной в себе.

Флинн удивлённо вскинула брови. Она почти не сомневалась, что туфли на каблуках и шёлковые блузки из неё бесстрашного человека не сделают. И кроме того, ей не хотелось восхищаться Гарабиной из-за её дорогой одежды – тут и восхищения самой Гарабины предостаточно.

– И всё-таки я её не люблю, – пробормотала Флинн, прополоскав рот. – Она задавака и подлюка. В Домусе Делектусе она бы наверняка пришлась ко двору. – Умыв лицо, она прибавила: – Разве что после учёбы там она уничтожит всех нас каким-нибудь лучом смерти. Или чем-то типа того. – Понаблюдав, как пятна зубной пасты на пижаме Пегс становятся сине-зелёными и наконец совсем исчезают с ткани, она пояснила: – По крайней мере, как утверждает Даниэль.

Издав какой-то гортанный звук, Пегс признала:

– Вероятно, он прав.

Флинн застонала. Именно этого она и боялась.

– Так мне что, теперь в няньки к ней записаться? – спросила она.

Пегс, пожав плечами, вышла в коридор:

– Думаю, если Гарабина хочет остаться во Всемирном экспрессе, ей самой нужно что-то для этого сделать. Как я слышала, в Домусе Делектусе чёрствый хлеб на ужин, высохшие сады и ледяные спальни. И Гарабина это очень даже заслужила.

Флинн выключила в ванной комнате свет и направилась за Пегс по коридору в их купе. Улегшись в уютные постели, они при блёклом свете луны всматривались в картины, которые Пегс жутким голосом вызывала в их воображении:

– Ходят слухи, что учеников, пытавшихся сбежать из Дома теней, запирают на замок и бьют плетьми на глазах у всей школы. А школьной формой служат чёрные как ночь брючные костюмы со знаками различия, – голос Пегс дрогнул, словно скучная школьная форма – это самое ужасное, что только можно себе представить. – В полночь ворота всегда закрываются. Тех, кто по какой-то причине остался снаружи, съедают дикие звери. – От ужаса Пегс даже не замечала, что звёздный проектор сломан.

Флинн натянула одеяло до самого носа, хотя последний слух показался ей ложью. Что это за дикие звери, которые станут просто так людей есть? По крайней мере, в Европе таких нет…

– А где находится этот Дом теней? – спросила она, взглянув в сторону Пегс. Но в маленькой комнатке оставалось призрачно тихо, пока Пегс не пробормотала в пространство сонным голосом:

– Повсюду.

Повернувшись на бок, Флинн огляделась в сумрачном покачивающемся купе. На стороне Пегс каждый сантиметр стены занимали её боа из перьев, ворсинки которых лениво пританцовывали в лунном свете, и все эти постеры, выкройки и рулоны тканей.

Флинн и представить не могла, что кто-то станет рисковать таким уютным, живым домом, как Всемирный экспресс, и согласится жить в Домусе Делектусе – месте, от которого веяло скорее чем-то мёртвым, чем живым. Такой глупости не могла сделать даже Гарабина. Особенно после того, как перессорилась со всей роднёй, чтобы отправиться в поездку во Всемирном экспрессе.

Флинн задумчиво потёрла лицо. У Гарабины явно хватит ума признать перед комиссией центрального бюро, что в позапрошлое воскресенье она совершила ошибку. Ведь так?

Направляющий круг

Над Всемирным экспрессом лежала утренняя тишина, а пыхтящий паровоз в это время тащил поезд по тихим просторам Сибири. По громадным мостам в сторону Новосибирска, вдоль скованного льдом потока Оби, сквозь покой зимних предрассветных сумерек поезд скользил по обледенелым рельсам. Даже перестук колёс звучал приглушённо.

Но у себя в купе Флинн в нервном напряжении ворочалась в постели как заводная кукла. Ей представлялось, что она стоит в месте, продуваемом всеми ветрами, как поля Брошенпустеля в непогоду. Снова и снова её мысли кружили вокруг Фёдора, Гарабины и Кёрли.

На будильнике Пегс высветилось «6:12». Г, И, Б, Е, Л, Ь – мерцал сквозь цифры код азбуки Морзе.

Поезд скоро гибель ждёт.

Неужели это Кёрли уничтожит Всемирный экспресс? Но зачем ему это?

Флинн в размышлениях потёрла лоб. Она многого в Кёрли не понимала: например, почему он её терпеть не может? Какие отношения связывали его с сестрой мадам Флорет? Или зачем он на вокзалах следовал за Флинн по пятам?

Флинн бил озноб. Она не могла вспомнить, спала ли вообще этой ночью. На соседней кровати безмятежно похрапывала Пегс. Флинн, со вздохом выбравшись из постели, взяла школьную форму и в ванной комнате привела себя в порядок к началу учебного дня. Сегодня четверг, и это означает до самого обеда скучнейшую стратегию и безопасность с Ракотобе Лаламби. Толстяк-учитель был братом-близнецом повара Рейтфи, но, к сожалению, не разделял ни его воодушевлённости, ни пристрастия подсовывать павлинам ролинги. Флинн подозревала, что сегодня на уроке у неё опять будет слишком много времени для размышлений.

Когда она в половине седьмого вошла в столовую, кроме Гарабины и Стуре, там почти никого не было. Над застеклённым вагоном лежали покой и сонливость, отражаясь в окнах, за которыми над густыми хвойными лесами сибирской тайги неслись снег и шквальные порывы ветра.

– Плохо спала?

Обернувшись, Флинн увидела за учительским столом рядом со стойкой самообслуживания Даниэля. Грызя баранку, он внимательно смотрел на неё, словно хотел понять, говорила ли она уже с Гарабиной о Домусе Делектусе.

– Я в порядке, – уклончиво ответила Флинн. Морщинки вокруг глаз Даниэля исчезли.

Набирая в тарелку две сардельки и немного омлета, она то и дело поглядывала в сторону учительского стола. Рядом с Даниэлем, листая чьё-то толстое личное дело, сидел Кёрли. Его взгляд сосредоточенно и в то же время озадаченно путешествовал по страницам, словно пытался непременно выискать какие-то скрывающиеся между строк тайны.

Флинн тут же вспомнила кабинет Даниэля и их перепалку там: «Так ты всё-таки читал дело! – Не я, а Кёрли».

Сердце Флинн забилось чаще. Она была готова поспорить на что угодно, что перед носом Кёрли лежит её собственное дело. Что он там выискивает? Ещё больше оснований для того, чтобы её преследовать? Она в ярости не сводила с него глаз.

Их обычное место в конце вагона ещё никто не занял. Флинн села за столик и стала прихлёбывать чай. За окнами тянулась сибирская тайга во всей своей красе из сосен до небес и первобытных лесов. Бледно-жёлтую листву берёз, сверкая и переливаясь, покрывал снег.

Столовая постепенно наполнялась зевающими, усталыми и смеющимися павлинами. Пегс с Касимом появились всего за пятнадцать минут до начала урока. Пегс показала на школьную блузку, которую сегодня надела. Огромный, доходящий до самого подбородка белый воротник, казалось, полностью перекрывал ей доступ воздуха.

– Воротник-«отцеубийца», – теребя ткань, с гордостью сказала она. – Сама сшила. Хочешь такой? С ними мы будем выглядеть как Джордж Стефенсон.

Флинн, насмешливо улыбаясь, покачала головой. В сутолоке она не поняла, откуда прибыла маленькая бумажная мышка, внезапно с механическим жужжанием прошмыгнувшая по столу. Флинн бросилась через весь стол, чтобы поймать игрушку, а потом, зажав фигурку-оригами в ладонях, стала её рассматривать.

Ей всё ещё становилось неловко при мысли об Атаке обаяния, вылившейся во вторник в неудавшийся поцелуй носами на глазах у всего первого класса.

– Я останусь в роли Флоренс, только если сегодняшнее задание будет звучать как «поговори с северными енотами и спроси их про твоего исчезнувшего брата», – решительно заявила Флинн и прибавила тоном, словно читала вслух листовку: – Северные еноты будут сегодня милыми и предупредительными.

Пегс рассмеялась.

– Скорее Йонте возникнет из ниоткуда, – уверенно сказала она, взмахнув чайной ложкой как волшебной палочкой.

Касим только разворачивал бумажную фигурку, когда к столу подошёл синьор Гарда-Фиоре.

– Надеюсь, вы не забыли о штрафных работах, – сказал он, повернувшись к Касиму и выхватив у него из рук бумажную фигурку. – Сегодня после обеда вы убираете учительскую.

Касим сделал страдальческое лицо.

– Я один? – спросил он, быстро проглотив кусок яичницы. – А Оллин что? Мы же в воскресенье оба друг с другом поцапались!

– Неужели? – Синьор Гарда-Фиоре в полном спокойствии расправил информационный листок состязаний и прочитал девиз этого дня. Касим рядом с Флинн занервничал. Пристальным заинтересованным взглядом синьор напоминал кота, наблюдающего за трепыхающейся мышью. – Я слышал, у Оллина Гальдоса вчера украли фотографии, – многозначительно сказал преподаватель боевых искусств. Сложив листок в узкий прямоугольник, он засунул его в карман спортивных брюк. – После вашей воскресной ссоры я исхожу из того, что штрафные работы за это также причитаются вам, Йоунс-Касим. В общем, мыть учительскую вы будете в одиночестве. В семнадцать часов я открою вам купе. И чтобы никаких глупостей! Надеюсь, вам не нужно говорить, что у Ракотобе Лаламби фотографическая память. Если вы устроите какие-нибудь каверзы с направляющим кругом, мы это заметим!

Флинн насторожилась. Что это ещё за направляющий круг? Какое-то магически-технологическое изобретение?

Синьор отошёл от их столика, и Касим с упрёком взглянул на Пегс.

– Вернула бы ты Оллину Гальдосу его фотографии, – попросил он. – Какая разница, по-дурацки ты на них вышла или нет. Все знают, что в жизни ты выглядишь суперски.

Флинн спешно проглотила остатки омлета. Ей не хотелось, чтобы Пегс возвращала фотографии – единственное доказательство странного поведения Кёрли и одновременно своего рода дневник счастья последних двух с половиной недель.

Но Пегс уже покачала головой.

– Разумеется, я отдам Олли снимки, – раскрасневшись, пообещала она. – Как только ты в следующей же лавке «Тимоти и Никс» сдашь мини-Рахенснафа.

Касим присвистнул так, словно он то ли устал от упрёков Пегс из-за мини-Рахенснафа, то ли гордился ими. Трое друзей отнесли на стойку грязную посуду и присоединились к потоку павлинов, выходящих из столовой.

На первом соединительном мостике им повстречались северные еноты, которые в своих меховых шапках контрабандой выносили из столовой дополнительные порции завтрака.

– Это ведь тоже кража, – возмутился Касим, с тоской глядя на раздавленные пряники. – Совершенно дилетантская кража. Ты это видела, Пегс? Не будь ханжой и возмутись!

Бросив на Касима злой взгляд, Пегс прошла вперёд по сверкающему вагону героизма, в этот день занятому пятиклассниками.

Касим склонился к Флинн.

– Почему всё, что делаю не так я, Пегс считает ужасным, а всё, что не так делает Оливер Штубс, – замечательным? – тихо спросил он.

– Потому что ты для неё важнее, чем Оливер Штубс, – прошептала ему в ответ Флинн. – Кроме того, Оливер Штубс пьёт холодный чай носом, ты забыл?

– Вот именно, – сказала Пегс, которая явно не поняла, о чём они оба говорят. – До воскресенья экспресс будет думать о тебе плохо. По крайней мере, все в поезде должны считать, что вор – ты.

– Но фотографии я не крал! – упёрся Касим, теребя светящиеся синие волосы.

На соединительном мостике к следующему вагону кучку павлинов, громыхая, обогнал Кёрли. Флинн, покачнувшись, ухватилась за железные поручни, в то время как заведующий хозяйством молча протопал мимо. К груди он словно какой-то опасный секретный документ прижимал ту самую папку с личным делом.

Флинн пристально смотрела ему вслед. Рельсы у неё под ногами с шумом размывались до зернистой картинки, как в плохо настроенном телевизоре. Громкий скрежет и лязг металлических деталей перекрывал голоса павлинов.

«Что бы ни было написано в этом личном деле, – дрожа на холодном зимнем ветру, со страхом думала она, – это, видимо, важно».

В вагоне, где проходили уроки по стратегии и безопасности, первоклассники рассаживались по своим местам и выкладывали из сумок на парты блокноты, тетради и ручки. Ракотобе Лаламбе, пыхтя, раздавал маленькие книжечки в тканевом переплёте с собранием цитат под названием «Павлины. Советы, как вернее расправить хвост веером».

Находясь мыслями где-то в другом месте, Флинн заглянула в книжечку и прочла высказывание бывшего павлина по имени Уильям Шелдон:

«Счастье в основном означает иметь цель и стремиться к ней всем сердцем без сожалений и колебаний».

Флинн смотрела на текст невидящими глазами, водя пальцами по буквам, вырезанным Йонте на парте, за которой она сидела: «Смелей вперёд, ничего не страшись!» Эти слова кое-что значили для неё: они будили в ней уверенность, что она может сделать нечто большее, чем просто сидеть и ждать.

Она подумала о личном деле с её именем на обложке – и внезапно ей показалось, что Кёрли знает о ней больше, чем она сама. Эта мысль разозлила её. Будто она какой-то подопытный кролик, или больная, или заключённая, находящаяся под строгим наблюдением.

– Касим, у нас новая миссия, – громко сказала она и, подняв глаза, в ту же секунду осознала, что урок уже начался. В вагоне стояла тишина, только Ракотобе монотонно оглашал задания. Похоже, он ничуть не рассердился на Флинн за выкрик с места – возможно, он его даже не слышал – и скучным голосом давал указания:

– …и проанализируйте вашу собственную ситуацию с точки зрения высказывания на странице шестьдесят четыре. Это единственная дошедшая до нас цитата Непомука Шпроссера.

Гарабина за спиной Флинн уже что-то строчила в тетради. Пегс, устало вздохнув, взяла свою нашёптывающую ручку. Пёс Ракотобе Брут, хрипло дыша, сидел на коленях у Касима и зарычал, когда Флинн снова взглянула в этом направлении.

Непослушными пальцами взяв красную ручку, она открыла блокнот и, не вдумываясь, написала анализ своей ситуации:

«Во Всемирном экспрессе я – редкий тигрик. Поэтому все ждут, что я изменю весь мир, но мне всего лишь хочется найти моего сводного брата. В душе у меня уныние, тоска и беспокойство как перед грозой. Для того, кто ещё недавно жил в захолустье и не имел никаких возможностей повидать мир, всё это немного слишком.

Не представляю, помогут ли мне какие-то цитаты. Мне бы лучше получить руководство, как изменяют мир».

– Ты полагаешь, такие проблемы у тебя одной? – пробурчал голос над ней. Ракотобе, поднявшись со своего места в начале вагона, протиснулся между партами. Он похлопал Флинн по плечу и быстро вырвал страницу из её блокнота. – У меня на уроке ты для того, чтобы учиться стратегиям у великих. В мировой истории полно людей, которые подобно тебе имели все основания причитать – и тем не менее боролись. Так что давай учись!

Сконфуженная, Флинн открыла сборник цитат. На странице шестьдесят четыре было написано:

«Да! – Непомук Шпроссер».

Флинн уставилась на эти слова. Ракотобе что, шутит?!

Рядом с ней хихикнула Пегс.

– Никому не известно, чем знаменит этот Шпроссер, – прошептала она, теребя высокий воротник. – Вероятно, только своими спорными представлениями о моде. Ну, ты понимаешь… – И, эмоционально тряхнув головой, она пояснила: – Меховые шапки, которые он завещал северным енотам, просто ужасны.

Флинн быстро оглянулась на Ракотобе – тот в конце вагона разговаривал с Якубом. В классе было тихо и сонливо. На потолке над их головами перемещались континенты, и каждую секунду заново образовывались границы государств. Эти изменения были самым интересным из всего, что когда-либо происходило на уроке стратегии.

– Очень поучительно, – сказала Флинн, повернувшись к Пегс. – Могу поспорить, что в мировой истории полно людей вроде этого Шпроссера и меня, которые могли бы стать знаменитыми – только оснований не нашлось.

Пегс тихонько рассмеялась, но тут же замолкла, когда до неё дошло, что это вовсе не шутка.

– Ты станешь известной благодаря поискам Йонте, – ободряюще толкнув Флинн, предположила она. – Может, в твоём личном деле написано что-нибудь о нём?

Флинн благодарно кивнула, и, ещё раз оглянувшись на Ракотобе, наклонилась через проход к Касиму.

– Ты должен мне помочь, – шёпотом попросила она.

Брут, спавший на коленях у Касима, рыча сел. Касим быстро выудил из кармана брюк печенье и сунул его мопсу в металлические зубы.

– Сегодня после обеда в учительской, – прошептала Флинн под чавканье Брута. – Мне обязательно нужно заглянуть в моё личное дело. Там что-то странное.

Глаза Касима вспыхнули, но затем он нахмурился.

– Покуда ты не собираешься стырить своё лично дело, готов помогать тебе до скончания времён, Флинн Нахтигаль, – серьёзно сказал он.

Флинн, с благодарностью кивнув, откинулась на спинку стула. Сердце её от волнения трепетало как буквы на оконных рамах.

Учиться у великих, конечно же, прекрасно – но что за тайну скрывает её личное дело? Ясно одно: учиться у великих лучше, если знаешь, кем являешься ты сам.

В этот день самостоятельные занятия прошли спокойно. Два часа Флинн с Касимом шёпотом придумывали, как незаметно добраться до личного дела. Но когда они в пять часов встретились перед учительской, все их планы оказались ненужными. Как синьор Гарда-Фиоре и объявил за завтраком, откатная дверь была не заперта. Никого из учителей не было. У Флинн ком к горлу подкатил при мысли, что обычно здесь сидела мадам Флорет, которая ни за что не впустила бы её. А так всё получалось чуть ли не слишком уж просто.

– Синьор Гарда-Фиоре приготовил смётку для пыли, – безрадостно констатировал Касим. Он закрыл за ними дверь учительской и большой смёткой из голубиных перьев принялся сметать со стеллажей пыль. Светлые полки стеллажей буквально ломились от бумаг, книг и коробок, и ничто из этого не походило на личные дела.

Флинн с беспокойством оглядела комнату. Учительская напоминала более компактный, более современный вариант Круглого стола короля Артура. Она была втрое больше спальных купе, и определяющую роль здесь играл овальный стол в центре. Клетки инкрустации на столешнице почти полностью скрывались под латунными буковками. Вокруг стола стояли пять стульев с высокими спинками. Из коридора сюда не проникало ни звука. Флинн вдруг подумалось, что со времени создания экспресса сто восемьдесят два года назад в учительской, вероятно, ничего не изменилось. Здесь так и чувствовалась скрытая магия. На пёстрые шторы, вязанные крючком салфетки и каменные бюсты на полках сквозь три широких окна падали полосы яркого света.

Флинн сделала несколько нерешительных шагов по тихой комнате – где же начать поиски?

– Тут прорва старых сочинений, – пожаловался Касим, запихивая назад на полку стопку пожелтевших листов. – Ну для чего, скажи на милость, хранить всякий древний хлам?!

Флинн только пожала плечами. Квадратные латунные буквы были расставлены дугой у металлической стрелки в центре стола, образовав фразу «Что происходило до сих пор».

В прошлую пятницу на уроке у Даниэля первоклассники на эту тему писали сочинение… Сердце Флинн замерло. Она начала догадываться, по какому принципу действует металлическая стрелка. Она стремительно сдвинула в сторону латунные буквы и оглянулась в поисках других. Попытаться стоило.

Увидев, что она делает, Касим побледнел:

– Ты спятила?! Синьор нас убьёт, если мы дотронемся до Направляющего стола! Хуже того – он оставит нас на второй год! Представляешь, в какой восторг придёт Пегс, оказавшись на класс старше нас, а?! – Взглянув на овальный стол, он, похоже, сообразил, что собирается сделать Флинн. Помедлив, он, как сорока, опустошающая собственное гнездо, выгреб из кармана брюк пригоршню трепещущих буковок. – Попробуй с ними, – сказал он, высыпая на стол буквы вперемешку с блестящими фишками для игры в нарды, цветными пуговицами и погнутыми заколками для волос.

Несколько секунд Флинн, с трудом соображая, пристально смотрела на горку сверкающего счастья. Это была воровская добыча Касима за многие недели, проведённые в поезде, принесённая в его руки волной случая, словно прибитое к берегу имущество потерпевшего кораблекрушение корабля, и для него она, видимо, значила так же много, как для Флинн открытка от Йонте: драгоценные воспоминания и бремя. Флинн с благодарностью выудила из кучки маленькие золотые буковки и сложила из них на столешнице слова «Личные дела учеников».

Сначала ничего не происходило, а затем стрелка в центре стола закружилась подобно стрелке компаса. Острие поравнялось с одной из полок под окнами и, подрагивая, застыло в этом положении.

– Получилось! – задыхаясь от волнения, воскликнула Флинн, внезапно потеряв всякий интерес к папкам с личными делами. – Так я смогу найти Йонте!

Касим ещё не успел ничего возразить, а она уже сдвинула в сторону составленные слова и снова обратилась к своим позолоченным буковкам. Й, О, Н. Пальцы её дрожали, перерывая прохладные буквы в поисках Т и Е.

Йонте.

В её сердце буквы сложились в нечто тёплое, родное, приятное. Затаив дыхание, Флинн ждала, когда стрелка компаса сдвинется с места, но ничего не происходило.

Секунда, две, три… В течение четырёх секунд в комнате стояла тишина. В пыльном купе солнечный свет и покачивание поезда, смешиваясь, вызывали волнение и ощущение начала чего-то нового. Стрелка в центре стола подрагивала, но указывала по-прежнему на полки под окнами. Прошли ещё две секунды, показавшиеся Флинн двумя годами.

А затем стрелка пришла в движение.

Кто призывает тигра

Флинн и Касим испуганно таращились на учительский стол, в центре которого золотая стрелка компаса крутилась как пришедший в негодность пропеллер – сначала подрагивая и дёргаясь из стороны в сторону, потом всё быстрее по кругу.

– Бесполезно. Йонте здесь нет, – перевёл поведение стрелки Касим, сдвинув буквы в сторону. – Он где-то за пределами поезда.

Флинн сникла. Сердце её колотилось так сильно, словно намеревалось превзойти в скорости стрелку компаса.

Разумеется, во Всемирном экспрессе Йонте нет. Флинн это знала. Но она надеялась, что с помощью магической технологии сможет его найти. Она ожидала, что стрелка покажет на восток, или на север, или в каком-нибудь направлении, где за бесчисленными городами, горами и морями находится Йонте. Но вместо этого стрелка указывала повсюду и в никуда. Ну почему, чтобы найти его, ей приходится преодолевать столько препятствий?! Почему жизнь не может хотя бы разок обойтись без сложностей и указать путь к сводному брату – как радуга, которая привела к горшку, полному золота?!

За спиной у Флинн раздался щелчок: это Касим с помощью заколки для волос запер дверь купе.

– Чтобы Кёрли не вломился, – пояснил он. – Читай давай своё личное дело!

Флинн тихо вздохнула. Личное дело – вот зачем они здесь.

Жмурясь от слепящего глаза солнца, Флинн обшаривала полки под окнами. Там и правда хранились личные дела учеников. Флинн просматривала имена: Нетаниэль… Никифорос… Папки в её руках были мягкими и потрёпанными. Только одна казалась непослушной и твёрдой. Вытащив её, Флинн протёрла глаза. Прищурившись, она смотрела на солнце и в своё прошлое. Ей представилось, что она опять в Брошенпустеле, скучными воскресными днями листает, не читая, бесконечные комиксы Йонте. Светятся ворсинки бумаги, слышится шорох перелистываемых страниц – и возникает чувство защищённости. Флинн покачала головой. Всё это было действительно очень давно.

– Что в ней? – спросил Касим, наклонившись над папкой, которую вытащила Флинн. На бежевой бумаге мелкими печатными буквами было написано «Нахтигаль».

Глубоко вздохнув, Флинн опустилась на светлое ковровое покрытие и открыла первую страницу.

«ЛИЧНОЕ ДЕЛО ФЛИНН НАХТИГАЛЬ

Место рождения: Брошенпустель, Германия.

Статус: бывшая безбилетная, официальный павлин, павчонок (первый класс), тигрик.

Мать: Инга Нахтигаль, бывшая сотрудница полиции, специальное подразделение.

Отец: Даниэль Уилер, в настоящее время директор Всемирного экспресса.

Братья и сёстры: сводный брат Йонте Нахтигаль (павлин-фантом), а также три младших сводных брата (все трое обычные посторонние, способностей не выявлено)».

Флинн замерла. Она не знала, что мать служила в специальном подразделении. Да и о том, что Инга работала в полиции, она узнала, только когда Даниэль рассказал ей, что та задержала его спящим на вокзале. Вероятно, это всего лишь какое-то подразделение под девизом «Порядок на наших вокзалах» или «Спальное место – каждому».

Флинн быстро пролистала первые страницы своего личного дела. И почему эта папка такая устрашающе толстая? Её жизнь до Всемирного экспресса вовсе не изобиловала яркими событиями – наоборот, казалась пустой и тусклой. Что же такого в этой папке, о чём она не знает?

На десятой странице сообщалось о том, как два года назад в школе фрейлейн Шлехтфельд Флинн заперли в туалете. То, что Даниэль заговорил об этом случае, уже было для неё достаточно неприятно. Она собралась было листать дальше, но её взгляд привлёк последний абзац:

«Комментарий господина Ф. фон Унру:

Замечание по поводу порчи имущества Флинн Нахтигаль получила от администрации школы неправомерно. Каким образом эта девочка могла создать взрывную волну, которая срывает двери с петель и сжигает их?

По зрелом размышлении (при участии всех членов консилиума, экспертов по миространникам, а также таурина) центральное бюро Всемирного экспресса пришло к заключению, что эта сожжённая снятая с петель дверь не случайность. Никаких сомнений: Флинн Нахтигаль призвала миространника Тидерия и попросила его о помощи. Как она это сделала, никто из нас объяснить не в силах.

Миространники являются исключительно с целью отбора учеников. Вызвать миространника одной силой воли не может никто. Никто, кроме Флинн Нахтигаль».

Флинн не сводила глаз с этих слов. Они шли по странице слегка вкривь: напечатанные чёрным цветом на пишущей машинке слова, открывающие нечто важное. Именно поэтому Кёрли так внимательно читал её личное дело. Потому что того, о чём там написано, просто не могло быть: будто Флинн кликнула Тидерия словно обычного домашнего питомца.

– Это невозможно, – тихо повторила Флинн. – Просто невозможно.

Возвращая папку на полку и собирая латунные буквы на столе в слова «Что происходило до сих пор», она прислушивалась к себе. Она разглядывала свои руки, будто они способны на что-то большее, чем корявый почерк. Она прислушивалась к собственному голосу, словно он звучал как-то по-особенному. Но ничего особенного в нём не было. Она не ощущала никакой особой связи с Тидерием. Она даже тигриком себя не ощущала. Говоря по правде, она и павлином-то себя ощущала лишь с большой натяжкой.

До ужина Флинн помогала Касиму убирать учительскую. Мысль о том, что она в состоянии призывать Тидерия, висела над ними подобно паутине. Она чувствовала, что Касим то и дело поглядывает на неё с любопытством, и представлялась самой себе какой-то инопланетянкой.

Пегс, похоже, видела ситуацию по-другому. Когда Флинн в семь часов в столовой рассказала ей о содержании своего личного дела, она пришла в восторг и сразу после ужина утащила Флинн и Касима в их купе. Там она вытащила из-под шкафа цилиндр с долгосрочными пари и вместе с Касимом рассортировала узкие полоски бумаги. Они выглядели как бумажки с предсказаниями, которые запекают в печенье счастья, и написано там было, например:

«Первый год, февраль: Пегс Хафельман спорит, что Касим не перейдёт в следующий класс и навсегда останется павчонком. Ставка: 3 ролинга».

Или:

«Первый год, август: Пегс Хафельман спорит, что до конца года обзаведётся лучшей подругой, с которой сможет жить в одном купе и делиться всеми желаниями и тайнами. Ставка: 1 ролинг».

Пегс с довольным видом взглянула на листок.

– Это пари я выиграла, – сказала она, сияющими глазами глядя на Флинн, словно та была исполнением всех её желаний. – У меня ещё никогда не было закадычной подруги!

Флинн неуверенно улыбнулась. То, что у неё появились друзья, ей тоже до сих пор казалось чем-то новым и удивительным.

Они сидели втроём у них в купе и читали подряд все пари, которые Пегс собрала с начала года. Их оказалось на удивление много. Под ними стучали колёса, поднимался и опускался покрытый пушистым ковром пол. Предостерегающее мигание ночников на столе угасло до слабого мерцания, и впервые за много часов Флинн чувствовала не только напряжение, но и уют. Она грызла «злодейскую бумагу» в виде мистера Хайда и потягивала крем-соду. Касим стянул три бутылки из чайного бара. Что-то буркнув себе под нос, он прочёл пари, которое, очевидно, несколько месяцев назад нацарапал на оборотной стороне какой-то старой рахенснафовской обёртки:

«Первый год, середина мая: Касим спорит, что мадам Флорет по ночам тайно превращается в монстра и как трюфельная свинья обыскивает поезд в поисках сладостей. Ставка: 5 ролингов, 3 шарика-«бюрократа».

Касим с виноватым лицом смял бумажку с пари.

– А что мы, собственно, ищем? – спросил он, отхлебнув из своей бутылки крем-соды.

Пегс, хихикая в радостном предвкушении, развернула записку, которая выглядела относительно новой, и прочла вслух:

«Первый год, осень: Пегс Хафельман спорит, что Флинн Нахтигаль обладает тайными способностями. Ставка: 10 ролингов!»

– Десять, – подчеркнула Пегс, сунув полоску бумаги Касиму под нос. – Ты должен мне десять ролингов! Вот это и называется «провал оракула»!

Флинн закрыла глаза. Ей вдруг очень захотелось просто забраться под тёплое одеяло и никогда оттуда не вылезать. Вероятно, все, кто слышал историю про дверь в туалете, считали её заклинателем тигра. Разве может быть что-то хуже этого?

Может. Ровно в ту секунду, когда Пегс вытянула следующее пари, в дверь купе постучали.

Флинн подняла голову. Стучали не робко, как Якуб, и не резко, как кто-то из учителей. Стук был решительным, но вместе с тем тактичным. Словно человек в коридоре опасался, что Флинн не пожелает его видеть.

Сердце у неё болезненно сжалось: она осознала, что так стучать мог только Фёдор. Первым порывом было зарыться лицом в ладони и не замечать его, но такой жест показался ей жалким и неуместным.

Вскочив, Флинн откатила дверь купе.

– Привет, – еле слышно сказала она.

– Привет… – Фёдор стоял в по-вечернему тихом коридоре и так ошарашенно глядел на Флинн, будто ошибся купе. От угольной пыли волосы у него мерцали серым светом, и, когда он провёл по ним рукой, на пол звездопадом посыпались сверкающие искорки. – У тебя завтра не найдётся времени для меня? – глухо спросил он. При жгуче-оранжевом свете ночных светильников его лицо выглядело напряжённым и слишком взрослым для пятнадцатилетнего. Переносица у него слегка припухла.

Флинн уже несколько часов не думала о Фёдоре. Но сейчас ей стало ясно, насколько ужасно складываются их отношения.

При его свидании она играла роль всего лишь невольного стороннего наблюдателя.

Поцелуй носами побил все рекорды по неудачливости и конфузу.

И о Йонте он ей правду не рассказал.

Закусив губу, Флинн сказала:

– Не знаю. На меня сейчас столько всего навалилось.

Это была правда, но не вся. Флинн очень хотелось поделиться с Фёдором всеми своими тревогами, начиная с Гарабины и предостережения «Много зла произойдёт» и заканчивая всеобщим ожиданием от неё чего-то особенного. Но разговаривать об это при Пегс и Касиме ей было неудобно.

Лицо Фёдора сделалось угрюмым.

– Что такое может на вас, павлинов, навалиться? – буркнул он. – До окончания года ещё много недель впереди. – Он замолчал, а затем добавил: – Если бы только знать, откуда так много снега. Он по-прежнему не даёт мне покоя…

Что-то в его ответе распалило Флинн. И как Фёдор осмеливается вечно умалять её сложности?! И без снега за окнами в самом поезде проблем достаточно!

– Вообще-то у меня брат пропал, если ты забыл, – огрызнулась она, чувствуя, как больно сдавило сердце. – Это, на твой взгляд, достаточно важная проблема?

Фёдор явно испугался:

– Флинн, я не хотел… А вы сейчас как раз обсуждаете…

Но Флинн не могла с ним говорить. Из головы у неё не шла фотография хорошенькой танцовщицы. Томик «Анны Карениной» из Уппсалы. То, что Фёдор явно что-то знал о Йонте и утаил от неё. Под гнётом всех этих мыслей она с размаху задвинула дверь. Мгновенно наступила тишина.

Пегс во все глаза смотрела на Флинн, словно та доставила ей самое большое в жизни разочарование.

Касим поднял бумажку, на которой было написано:

«Первый год, осень: Пегс Хафельман и Йоунс-Касим спорят, что Флинн Нахтигаль будет бегать на свидания с кочегаром и целоваться с ним. Ставка: 8 ролингов».

У Флинн брызнули слёзы. Её бросало то в жар, то в холод, знобило, навалилась усталость. Ей хотелось только лечь в постель и видеть сны о том, что ей всё по плечу.

– Так у тебя с кочегаром ничего не выйдет, – с видом знатока покачав головой, вынес приговор Касим. – Кто-то из вас должен в конце концов сделать первый шаг и признаться, что любит.

Флинн поспешно вытерла рукавом лицо.

– Мастер ты языком болтать, – едва не рассмеявшись, сказала она. Но к горлу подступил тяжёлый ком, и она жалобно икнула, прибавив: – Сам-то ты тоже не говоришь Пегс, как она тебе нравится!

Пегс в ужасе вытаращила глаза.

– Что-что?! – воскликнула она, но Касим уже вскочил и выскользнул в коридор.

– Спокойной ночи! – поспешно попрощался он и в следующую секунду уже исчез во тьме поезда.

Взглянув ему вслед, Пегс состроила гримаску.

– Брось эти дурацкие шутки, – каким-то странным тоном потребовала она от Флинн. – Так Касим тебе и втюрится в кого-то вроде меня!

Ничего не ответив, Флинн полезла в шкаф за пижамой. Она не совсем понимала, сердится Пегс или сомневается. При этом сама-то она чувствовала себя сварливой дурой.

Тихонько закрыв дверь, Флинн переоделась ко сну. Она не хотела больше думать о Фёдоре. Ей и так хватало тревог из-за её личного дела.

Прозвучал гонг к отбою, но Флинн ещё долго лежала в постели без сна, пытаясь обнаружить в себе что-то великое.

– Тидерий мог бы помочь мне найти Йонте, – вслух рассуждала она. – Но как мне призвать тигра? Никто этого не умеет. А если уж кто-то и сумеет, так скорее ты: у тебя всё-таки родители павлины.

С другой кровати донёсся глухой зевок, и Пегс высунула лицо из-под одеяла.

– Радуйся, что твоя мама не павлин, – возразила она. – Ты станешь в своей семье первой, кто совершит великие дела. – При этой мысли она радостно замурлыкала себе под нос какую-то мелодию. – Быть первой! Да из-за одного этого уже стоит сделать что-то великое!

В тёмном купе вздох Пегс почудился шёпотом зимнего ветра. Флинн подумала об испорченном проекторе звёздного света и была бы счастлива взамен передать Пегс светящихся жучков мадам Флорет.

– Если я когда-нибудь совершу что-то великое, никто не удивится, – сокрушалась Пегс. – Все скажут, что это мне родители помогли и ничего удивительного: ведь талант я унаследовала от них, ля-ля тополя.

Повернувшись на живот, Флинн уткнулась лицом в подушку. Та всё ещё пахла летними лугами и солнцем, но Флинн слишком устала, чтобы этому радоваться.

– Ты даже не понимаешь, как тебе повезло, – пробормотала она в тёмную ткань. – Как-никак у тебя есть предрасположенность к определённому делу. Ты настоящий павлин. А вот я чувствую себя какой-то ошибкой системы.

Засунув руки под подушку, она нащупала старую открытку от Йонте. Зачем вообще он её сюда заманил? В ней нет ничего, что отличало бы её как павлина – ни особых дарований, ни особых интересов. Она не обладает ни сокрушительным обаянием Йонте, ни жизненным опытом Касима. В самоуверенности ей никогда не превзойти Гарабину или Файви Мустаки. И о беззаботности Оливера Штубса остаётся только мечтать. Ничто в ней не предвещает, что она когда-нибудь изменит мир. И она совершенно точно не может призвать Тидерия. Никто этого не может.

– Предрасположенность, – издав протяжное «пффф», повторила Пегс. – Предков себе не выбирают, Флинн. А вот примеры для подражания – да. И дело только в этом.

Флинн вдохнула запах лета и надежды. И тем не менее продолжала стоять на своём:

– Но тигра призвать не может никто.

Этой ночью Всемирный экспресс пыхтел по сибирской тайге до Минусинска и петлял, поднимаясь по отрогам Саян с отвесными гранитными пиками, словно его тянуло к звёздам. На блестящую крышу ветром швыряло снег и ледяную крошку, а Флинн в это время беспокойно ворочалась с боку на бок в постели.

Она ощущала опасность, сгустившуюся над поездом подобно грозовым облакам. И всё же мысли её снова и снова возвращались к началу состава, на склад – туда, где она всегда чувствовала себя в безопасности и под защитой.

«У Фёдора есть постоянная подруга. – Эта мысль не отпускала как упорная икота – неприятно, но не избавиться. – А он мне об этом даже не рассказал. Почему?»

Она не сразу услышала раздавшийся в купе нерешительный стук в дверь: тук-тук-тук.

Флинн, приподнявшись, оперлась на локти. Несколько секунд она прислушивалась к завыванию ветра и резкому скрежету вагонных колёс по обледеневшим рельсам на поворотах. Все эти звуки почти полностью заглушали похрапывание Пегс.

Снова раздалось это «тук-тук-тук». Костяшками пальцев по дереву. Детской рукой по красному дереву.

Флинн застонала и, резким движением откинув одеяло, соскользнула вниз по ступенькам. Ступни беззвучно тонули в толстом ковровом покрытии, она прошла пять шагов до двери и открыла её.

За ней в тёмном ночном коридоре стоял Якуб. Лицо его было белым как мел, а губы дрожали, что Флинн объяснила холодом в поезде. Казалось, зимний ветер отыскивал щели и пути, через которые можно прокрасться в спальные вагоны, чтобы выстудить души павлинов.

«…гибель ждёт» промигали азбукой Морзе ночные светильники перед тем, как с треском потухнуть. Флинн стало жутко.

– Что случилось? – спросила она.

У Якуба было такое испуганное выражение лица, словно она пригрозила «Сейчас я тебя съем!».

– Т-та-ам шка-шкаф под…

– Якуб! – мрачно прервала его Флинн. – Поверь мне, нет у тебя под кроватью никакого монстра! Просто иди и ляг в кровать, ладно? Ты всё придумываешь… – Флинн замолчала.

В тёмном коридоре замаячил свет фонарика: блуждая, он пританцовывал над фотографиями выпускников и вгрызался в опущенные рулонные шторы.

Раздался звук шагов. «Много зла произойдёт», – мелькнуло в голове у Флинн переданное азбукой Морзе послание. Чем ближе слышались шаги, тем сильнее заглушали они перестук колёс и скрип металлических соединений.

С округлившимися от ужаса глазами Якуб заглянул в купе Флинн, словно собирался спрятаться там. Флинн осторожно обошла его и обвела взглядом сумрачный коридор.

Луч света всё приближался, шаги становились всё громче, и Флинн уже пожалела, что у неё для защиты нет магического бумеранга Даниэля. Или хотя бы её собственного из обычного дерева.

Наконец свет ослепил её настолько, что пришлось зажмуриться.

– Эй! – вырвалось у неё, и тут кто-то направил луч в пол и, растягивая слова, произнёс:

– Прости, Флинн Нахтигаль.

Голос прозвучал удивлённо, и обрадованно, и недоверчиво, и гнусаво. Флинн, щурясь, всмотрелась в бледное лицо того, кому принадлежал голос. И выдохнула с облегчением. Это было не «большое зло», а всего лишь Стуре Аной.

– Что случилось? – будто снисходя до них, спросил он. На гладких, как шерсть у крота, волосах сидели кожаные защитные очки. Флинн только однажды видела его в таких же: две недели назад в вагоне героизма, когда он ночью тайком разрабатывал какую-то запрещённую магическую технологию.

Флинн шумно вдохнула.

– Ты что, опять изобретаешь что-то опасное? – без обиняков спросила она. Неожиданная встреча далеко за полночь со Стуре в защитных очках на голове, пахнущим огнём и металлом, вызвала в ней нехорошее чувство.

Стуре нахмурил лоб, отчего его круглое луноподобное лицо стало похожим на несвежий блин.

– Ты ведь наверняка в курсе про неофициальную неделю состязаний, Флоренс. Я тренировался для пятничных соревнований по паркуру. Я не мог заснуть. Я беседовал с Кёрли. Да что угодно – подходящий ответ выбери сама. – Лицо его приняло скучающее выражение, и он собрался идти дальше.

Только сейчас Флинн заметила, что луч света, который Стуре направил вдоль коридора, шёл не от фонарика, а от двух крошечных жучков, спокойно восседающих на его рабочих перчатках без пальцев. Их прохладный свет придавал ковровому покрытию особый магический вид.

– Постой! – Флинн схватила Стуре за руку. – Откуда у тебя эти жуки? Они похожи на тех, что были в купе у мадам Флорет! Мне они нужны для Пегс! Я случайно испортила её проектор звёздного света.

Стуре резко вырвался из захвата Флинн.

– Они просто бесхозные, – сказал он. И добавил с непроницаемой миной: – Проектор звёздного света, говоришь? Мне починить его? Будет стоить два ролинга. Нет, подожди – пять. Я твою бледнолицую подругу вообще-то не жалую.

Флинн не могла определить, что звучало в его голосе – готовность помочь или самодовольство.

– У меня нет пяти ролингов, – с сокрушённым видом призналась она, пожалев, что все свои деньги потратила во Львове.

Стуре пожал плечами и обнял Якуба:

– Пойдём, малыш, я провожу тебя обратно в твоё купе. – Повернувшись к Флинн, он добавил: – Будь осторожна, Флинн Нахтигаль. Поезд скоро гибель ждёт.

– Идиот, – прошипела Флинн. Застыв в коридоре, она провожала взглядом Стуре, уводящего с собой Якуба. На крутом повороте поезд качнуло, и она быстро вцепилась в дверную раму своего купе. Казалось, её саму шатало. «Бесхозные вещи, – подумалось ей. – Как жёлтая рубашка Йонте. Неужели Стуре знает, где этот шкаф с бесхозными вещами?»

Дрожа, Флинн шмыгнула назад в купе и быстро забралась в постель. Простыня уже остыла и казалась сырой. Флинн всё ещё пыталась согреться, как вдруг по маленькой комнатке проплыл голос Пегс:

– Не страшно, что проектор сломался, – бестрепетно сказала она. – Но ты права, Флинн. Что-то здесь не так. Что-то случится. Я это чувствую.

Флинн вздрогнула и, щурясь, взглянула в красные, широко открытые глаза Пегс. Видимо, та всё это время подслушивала.

– Нет никаких причин беспокоиться, – солгала Флинн.

Потому что если по правде, то Флинн это тоже чувствовала.

Хаос начинается

Проснувшись на следующее утро, Флинн сразу поняла, что что-то не так. Покрывалом из пара и снега, стесняя ей дыхание, поезд накрыла беда.

– Пегс? – шепнула Флинн, садясь в постели. – Ты не спишь?

Пегс не отвечала.

Из коридора до них доносился лихорадочный топот ног. Грохотали двери, перекрикивали друг друга голоса. И тем не менее стояла странная тишина. Прошло несколько ужасно долгих секунд, пока Флинн сообразила: нет покачивания на поворотах, нет стука колёс. Поезд стоит.

– Сегодня уже воскресенье? – сонно пролепетала Пегс со своей кровати.

Флинн покачала головой. Она не слышала обычных для вокзалов объявлений по громкоговорителю и рокота голосов. Даже металлического скрежета не доносилось, как в цехе, где меняли колёсные пары. Взгляд в окно показал Флинн, что Всемирный экспресс стоит где-то в открытом поле.

– Может, какая-то авария? – предположила Пегс, которая, похоже, становилась тем бодрее, чем суматошнее звучали шаги в коридоре.

Флинн снова покачала головой:

– Не могу представить, что с экспрессом что-то не так. В субботу ночью тинкеры меняли у него колёсные пары для перехода на другую колею. Они бы ведь заметили, если бы что-то было неисправно.

Флинн села в кровати, размышляя, что им делать. Ей очень хотелось подробнее рассказать Пегс о смене колеи, но в эту секунду дверь в их купе с шумом открылась, и к ним ворвалась какая-то пятиклассница с каштановыми волосами и остатками зубной пасты в уголках губ.

– Секундочку! – запротестовала Пегс, но ученица уже распахнула шкаф Флинн и принялась перерывать её рубашки в клетку и школьную форму.

На миг Флинн испытала такой шок, что даже не возмутилась. На пятикласснице была сине-зелёная пижама, и Флинн спросила себя, не перепутала ли та купе. Но тут в дверях появилась другая ученица: Файви Мустаки.

– Как у вас пёстро, – заметила она и обратилась к девочке: – Он здесь, Марина?

Не ответив, та повернулась к шкафу Пегс. Флинн и Пегс растерянно смотрели, как она расшвыривает по комнате пышные юбки, блузки с рюшами и короткие клетчатые брючки, пока весь пол не оказался завален разноцветной одеждой.

– Посмотри ещё в углах и под одеялами, – посоветовала Файви.

Флинн беспокойно ёрзала по кровати.

– Нет, – с усталым выражением лица сообщила Марина, – здесь его нет. Будем надеяться, что в следующем купе окажется.

Без лишних слов Марина и Файви умчались прочь – как смерч, уносящий всю свою энергию дальше.

Дверь в купе осталась открытой. Выглянув с кровати в коридор, Флинн попыталась разобрать взволнованные голоса павлинов. В ушах у неё звучала какая-то тарабарщина, словно универсальный переводчик в поезде не справлялся со всей этой истерикой. Что же всё-таки здесь происходит?

На другой кровати в панике сбивчиво дышала Пегс. Шатаясь, она спустилась по деревянной лесенке к своим нарядам.

– О нет-нет-нет, – тихо причитала она. – Такие прекрасные ткани! – С жалобным стоном она опустилась на колени среди разбросанной одежды.

– Это же всего лишь шмотки, – сказала Флинн, спускаясь следом за ней. – Кёрли их мигом отгладит.

Словно услышав их, мимо по коридору как ломовая лошадь прогрохотал заведующий хозяйственной частью, попутно осматривая пристальным орлиным взглядом все купе. Флинн расценила это как шанс узнать, что же случилось.

– На пуговицы не наступи! – пронзительно вскрикнула Пегс, когда Флинн прокладывала себе дорогу через доходящую до колен гору тряпок. – Эти вещи значат для меня гораздо больше, чем ты думаешь! Хотя как ты можешь это понять: у тебя же такое интересное лицо с веснушками и золотые глаза.

Флинн, в эту минуту уже добравшаяся до двери, ошарашенно оглянулась на подругу. Белое лицо Пегс раскраснелось, и казалось, что она вот-вот расплачется.

– Моя одежда – это мой характер, – всхлипнула она, вытирая красные глаза рукавом пижамы.

От изумления Флинн не могла вымолвить ни слова. Весь поезд сотрясался от беды и беспокойства, ковёр вибрировал от суматошных шагов – а Пегс действительно сидела посреди своих измятых одёжек, икая от подавляемого чувства стыда.

– Пегс, твой характер проявляется не только в одежде, – произнесла наконец Флинн. – Ты опаслик! Дочь двух павлинов! Знаток экспресса. Безумно творческий человек. Хитрая и умная в такие минуты, когда этого совсем не ждёшь. Ты умеешь общаться с людьми. Ты лучшая из всех подруг, какие у меня были. – Судорожно сглотнув, Флинн поправилась: – Единственная подруга. – Пегс же должна это знать! И, кроме того, не может Пегс не замечать, что с её острым носиком, круглым подбородком и стрижкой бахромой она одна из самых симпатичных девчонок в поезде!

– Но этого недостаточно! – воскликнула Пегс, зарывшись лицом в одну из скомканных блузок.

Флинн ничего не понимала. Пегс в таком измученном состоянии пугала её больше, чем суета в коридоре. Больше всего ей хотелось сказать «Просто возьми и оденься», но она интуитивно чувствовала, что это будет неправильный ответ. Вместо этого она твёрдо сказала:

– Если ты встанешь и оденешься, этого будет достаточно для чего угодно.

В следующую секунду мимо их купе промчалась миссис Штейнман. Флинн вернулась мыслями к происходящему.

– Миссис Штейнман! – позвала она, помчавшись за учительницей. – Что здесь творится? Только что одна пятиклассница перерыла наше купе… – Она осеклась, увидев, что из соседнего купе вышел Кёрли, проворчав:

– Здесь его нет. Ни в одном из купе. Проверьте ещё раз в Последнем вагоне.

Миссис Штейнман не медля развернулась и, потеснив Флинн в сторону, понеслась назад к хвосту поезда.

Взгляд Кёрли упал на Флинн, которая тут же ощутила себя пятым колесом в телеге.

– Что тут происходит? – отважилась она повторить свой вопрос, но на этот раз очень тихо.

На долю секунды установилась тишина, и время растянулось до бесконечности. Флинн почудилось, что во взгляде Кёрли выразилось желание просто выкинуть её из поезда в белоснежное великолепие. Затем его взгляд внезапно смягчился. Он отступил в сторону, чтобы пропустить двух перепуганных четвероклассников, и сказал голосом, в котором звучали конец и начало всего:

– Пропал ученик.

Фёдор и радио

– Якуб, – беззвучным эхом отозвалась Флинн.

Кёрли, похоже, думал, что Флинн не знает, кто это. Он ворчливо пояснил:

– Маленький мальчик из Польши. Ему восемь лет, и в поезд его взяли только потому, что он сирота.

Эти сведения медленно просочились в сознание Флинн.

О нет!

Нет-нет-нет-нет-нет!

Казалось, по венам у неё поползла ледяная вода. Перед глазами стояла прошлая ночь. Якуб боялся. Возможно, безосновательно, а может, он что-то предчувствовал. Это случилось далеко за полночь, в то время, когда в экспрессе пробуждаются одни злобные силы: тени, тревоги, нечто, крадущее павлинов.

– Мне нужно поговорить с Даниэлем, – решила Флинн, поспешно протискиваясь мимо Кёрли.

– Стоять!

На секунду Флинн испугалась, что заведующий хозяйством сейчас схватит её за руку и задержит. Но тут в конце коридора раздался голос миссис Штейнман:

– В Последнем вагоне его тоже нет! – Флинн, воспользовавшись моментом, с силой распахнула железную дверь в начале вагона и выскользнула на соединительный мостик.

Российский мороз объял её абсолютной тишиной и обжигающим горло свежим ядрёным воздухом. Куда ни кинь взгляд, виднелись только деревья, горы и вороны. Экспресс не был окутан дымом, и покрытые снегом бесконечные просторы представлялись чёткими и ослепительно ясными, словно под увеличительным стеклом. От красоты у Флинн на миг перехватило дыхание, но от холодного воздуха начали гореть лёгкие, и всё тело неприятно покалывало. В спешке она забыла накинуть на себя что-нибудь тёплое, а возвращаться за халатом было слишком рискованно. Ещё раз ей от Кёрли не уйти. Флинн остро ощущала необходимость рассказать ему о ночном страхе Якуба, но опасение, что он не принимает её всерьёз, было ещё острее. Даниэль же поклялся этой ошибки больше не повторять.

В одной пижаме и носках Флинн пробралась по соединительному мостику в следующий вагон и, открыв железную дверь, вошла в комнату отдыха павлинов. Там в мягких креслах сидели только северные еноты. Надвинув на лоб меховые шапки, они возбуждённо шушукались.

– Спорим, Даниэль нам соврёт? – бормотал Херонимо Маррар, когда Флинн проходила мимо них. – Он станет утверждать, что Якуб уехал, как это было тогда с Йонте. Можно подумать, мы настолько тупые, что поверим ему.

– Большинство павлинов как раз настолько и тупы, – заявила Файви Мустаки, выдувая розовый пузырь из жвачки, пока он не лопнул.

Сердце у Флинн забилось чаще. В сильном возбуждении она подошла поближе к второклассникам, но Оливер Штубс, едва заметив её, откашлялся и забубнил на манер лётчика-истребителя:

– На хвосте Нахтигаль, на хвосте Нахтигаль.

Флинн почувствовала, как холодные пальцы судорожно сжимаются в кулаки.

– Прямо по курсу идиоты, – в ярости парировала она и быстрым шагом, обогнув банки имбирснафа, стопки книг и кресла, покинула вагон.

Без привычного перестука колёс и ощущения полёта, когда поезд скользит по рельсам, Флинн кругом чудились препятствия. Длинные вагоны словно растянулись до бесконечности, и она уже начала опасаться, что никогда не доберётся до головы этой стальной змеи. И наконец осталось всего пять вагонов.

В столовой за небогатым завтраком – пшеничный хлеб и творог – сидели лишь несколько павлинов. Повар Рейтфи только что выставил на стойку самообслуживания свежезаваренный чай. Над залом повисла тишина. Никто не разговаривал. Даже Рейтфи не напевал себе под нос, как он делал это всегда. Складывалось впечатление, что поезд онемел от потрясения.

В хозяйственном вагоне Кёрли с потолка больше не капало бельё. Тут кто-то сидел, наполовину спрятавшись между стиральной машиной и старым шкафом.

Флинн осторожно приблизилась. Это был Стуре Аной. Он сосредоточенно орудовал отвёрткой в стенке шкафа. Магические искры с шипением отскакивали ему в лицо, до половины закрытое кожаными защитными очками. Узловатые руки и круглые защитные очки на глазах делали его похожим на гигантского муравья.

– Стуре! – испуганно воскликнула Флинн. Она наклонилась, пробираясь под мокрой школьной формой, тяжёлой массой свисающей с бельевых верёвок. – Стуре, прекрати сейчас же!

Несколько долгих секунд Стуре продолжал работать, затем искры, потрескивая, потухли, и он со вздохом поднял защитные очки на лоб. Его светлые глаза северянина смотрели вызывающе и в то же время встревоженно.

– Так и знала, что ты опять создаёшь какую-то опасную магическую технологию! – вскипела Флинн и уже подняла руку, чтобы стукнуть по шкафу, но в последний момент остановилась: кто знает, что с ней будет, если она дотронется до этой штуковины из дерева и металла? Шкаф с ярко украшенными запирающимися дверцами с круглыми медными ручками выглядел совершенно обыкновенным. Но когда Флинн присмотрелась внимательнее, цветные узоры оказались простыми кругами с трёхлопастными пропеллерами внутри: знаками круговорота магии.

Вздохнув, Стуре медленно поднялся:

– Честное слово, Флинн Нахтигаль, тебя стоит остерегаться больше, чем Гарабины.

Странно, но Флинн показалось, что это комплимент. Стуре говорил скучающим тоном, но когда он стал объяснять, глаза его засверкали.

– Я мастерю этот шкаф по заказу Кёрли. Это будет паровой шкаф для чистки одежды. Вешаешь туда что-нибудь, закрываешь двери – и бах: поднимается пар и освежает ткань. – Он повернулся к верстаку, на котором были разложены бесчисленные магически сверкающие и жужжащие приборы.

Флинн не поверила ни единому слову.

– Ага, а после этого ты изобретёшь самогладящий утюг, – скрестив руки на груди, предположила она. – Послушай, Стуре, Якоб пропал. Ты должен пойти со мной к Даниэлю. Вероятно, ты последний, кто видел Якуба этой ночью!

Стуре не выглядел ни испуганным, ни встревоженным:

– Я Даниэлю уже рассказал всё, что знаю. Больше мне добавить нечего.

Флинн застыла в напряжении, а её одноклассник в полном спокойствии перебирал инструменты. Видя, что он не собирается больше ничего рассказывать, она наконец спросила:

– И что? Что тебе известно?

Стуре вскинул брови:

– Почему бы тебе не спросить об этом у своего отца? Он же всё равно рассказывает тебе все тайны, Флинн Нахтигаль, разве нет?

Эти слова неожиданно больно задели Флинн – как её бумеранг, когда она ненадолго упускала его из виду. Она крепко зажмурилась, чтобы скрыть боль.

– Ты как-то связан с исчезновением Якуба, – прямо выложила она своё предположение. – Вчера ночью ты отвёл его вовсе не в купе, верно? И поэтому теперь не хочешь об этом говорить.

Стуре невозмутимо взглянул на неё.

– Да неужели? – равнодушно отозвался он, снова опускаясь к старому шкафу.

Флинн ещё не успела выйти из хозяйственного вагона, а там уже опять раздалось металлическое шипение, и в пахнущий деревом пыльный воздух полетели искры.

Когда Флинн вошла в тёмный складской вагон, прозвучал мелодичный гонг к началу занятий. Не обращая на него никакого внимания, Флинн пробиралась по лабиринту из стеллажей, заставленных бутылками с водой, склянками с чернилами и туалетной бумагой. Ей срочно требовалось поговорить с Даниэлем, и впервые Флинн надеялась, что Фёдора здесь не окажется. Однако именно этим утром он сидел в своём излюбленном уголке рядом с гамаком. Заметив её, он поднял изумлённый взгляд – совершенно так, как если бы она застала его врасплох за каким-то занятием. Он и правда сидел на коробке с мукой, держа в руке тринадцать маленьких синих свечек. Свечки, видимо, предназначались для студенистого коричневого торта. А торт… для свидания?

У Флинн всё внутри болезненно сжалось. Со вчерашнего вечера она больше не говорила с Фёдором. Казалось, прошли годы.

– Ты не на уроке? – спросил Фёдор. Голос его был каким-то высоким и полным надежды.

Флинн не представляла себе, чтобы хоть кто-нибудь в это утро был на уроке. Даже Ракотобе Лаламби. Даже пёс Ракотобе Лаламби.

– Разве ты не слышал, что случилось? – хрипло отозвалась она. – Якуб пропал. Мне нужно поговорить с Даниэлем.

Узнав о произошедшем, Фёдор помрачнел.

– Даниэль уже несколько часов там с Генри и Дарсоу, – пробормотал он, мотнув головой в сторону паровоза. Похоже, им никак не связаться по радио с центральным бюро. Я предложил им свою помощь, но они меня оттуда вытолкали.

По его каменному лицу Флинн поняла, как он уязвлён.

– Мне жаль. Правда, – она сделала паузу. – Значит, никому к Даниэлю не пройти? – спросила она чуть помолчав. Необходимость ждать, пока она сможет переговорить с Даниэлем, представлялась ей ужасной перспективой!

Мощным ударом, чуть не разломавшим торт, как молния – дерево, Фёдор всадил одну из свечек в бурую глазурь.

– Нет, чёрт побери, даже павлину вроде тебя сейчас туда не войти! – Силясь придать голосу миролюбивый тон, он добавил: – Может, съешь кусочек торта, пока ждёшь?

Сначала Флинн смутилась и рассердилась одновременно. Она почувствовала, как страх и тревога затягивают её в какой-то тёмный водоворот, в полную ужасов кроличью нору, и поникла без сил.

– Не хочу объедать твою подругу, – сказала она, ощутив, как страх и тревога превращаются в простое беспокойство. Ну и пусть у Фёдора подруга – но это же не так ужасно, как факт, что меньше двенадцати часов назад во Всемирном экспрессе исчез ученик.

Флинн, вероятно, должна была быть готова к тому, что такое случится. Случится ещё раз. Но исчезновение Якуба представлялось историей из прошлого, которая на четвереньках, цепляясь когтями, вползла в сегодняшний день. По сравнению с этим мысль о том, что можно потерять Фёдора из-за другой девчонки, казалась не страшнее укуса кролика: зубы острые, ранка ужасно глубокая, но когда-нибудь точно заживёт.

– Какую подругу? – спросил Фёдор с выражением такого ужаса на лице, что Флинн всерьёз оскорбилась. Неужели он думает, что её так легко одурачить?!

Глаза её мигом скользнули к томику «Анны Карениной», где лежали фотографии прекрасной балерины. Фёдор, проследив за её взглядом, издал радостное «Ха!». Это внезапное восклицание повисло в воздухе как слово в диалоговом шаре комикса.

Флинн бросила на него удивлённый взгляд, а Фёдор в полном спокойствии продолжал втыкать в пирог свечки.

– Ты имеешь в виду Катеньку, – тихо сказал он, и голос его вдруг зазвучал надтреснуто, как музыкальный инструмент, слишком долго хранившийся при неправильном температурном режиме. – Она в воскресенье специально приехала во Львов, чтобы повидаться со мной. Она живёт в Санкт-Петербурге и учится там в балетном училище, чтобы когда-нибудь танцевать в Большом театре. Она мечтает об этом.

У Флинн внутри всё сжалось. Фёдор говорил об этом с такой нежностью, что его хриплый голос походил на мурлыканье кота.

Он поднял голову.

– Это моя сестра, – сказал он укоризненно и в то же время с глубокой печалью, словно иметь такую талантливую сестру равносильно проклятию. – Катенька Куликова, – прибавил он. – Когда-нибудь это имя будет известно каждому танцовщику в мире.

От неожиданности Флинн чуть не упала. Без привычного при движении поезда покачивания ей внезапно оказалось трудно удерживать равновесие. Из-за этого недоразумения ей стало так стыдно, что больше всего хотелось тут же выйти из вагона, но ватные ноги не держали её. Она быстро опустилась на деревянный ящик, который Фёдор подвинул к её ногам.

Несколько секунд Флинн просто молча сидела, не сводя глаз с желеобразного торта. Она так обрадовалась открывшимся обстоятельствам, что не могла думать ни о Якубе, ни о Йонте. Ей хотелось всего лишь дождаться Даниэля – но не говорить с ним. Не сейчас, когда она сидела с Фёдором на складе, как неделю назад, – так, словно это было самым естественным занятием в мире. Словно склад, и был целым миром и ничего, кроме него, не существовало.

Флинн забыла про снег, увлажняющий маленькие грязные окна и затрудняющий обзор, забыла про ветер, который, как какое-то разбушевавшееся чудовище, со свистом проникал в щели, и про Даниэля, которому в душной будке паровоза не удаётся установить связь с центральным бюро Всемирного экспресса. Не важно, что она сидит напротив Фёдора в одной пижаме и чувствует себя маленькой и беззащитной. Ведь она наконец узнает правду о нём и о его билете. Узнает наконец, почему кочегар Всемирного экспресса не стал павлином, хотя миространник избрал его для этого.

– Катенька делает четыре пируэта подряд, – грустным голосом рассказывал Фёдор. – Танцевать на пуантах её научила одна пожилая соседка. – Говоря о жизни на родине, он помрачнел. – Мои родители живут в нехорошем месте, – сокрушённо признался он. – В унылом и опасном. И среди всего этого – Катенька. Я всегда понимал, что моей семье удастся выбраться оттуда, только если Катенька станет известной балериной. Но её обучение для родителей слишком дорого. У нас маленькая холодная двухкомнатная квартира и на ужин всегда только чёрствый хлеб, понимаешь?

Флинн оказалось удивительно больно признаться:

– Это мне знакомо. Но как ты собираешься решить эту проблему? – Она точно знала, что из этой нужды выхода нет. Сама она вскочила в поезд и получила разрешение остаться, но не нашла выхода – ей просто повезло.

В лице Фёдора появилось напряжение, словно он опасался, что сейчас они снова поссорятся:

– Решение перед тобой. Я поменял свой билет во Всемирный экспресс на хорошо оплачиваемую работу. Заработанные здесь ролинги я по воскресеньям обмениваю на рубли и отсылаю по почте сестре. Катенька оплачивает ими обучение. А через пять-шесть лет, когда будет выступать в Большом, она из своих гонораров купит нашим родителям квартиру где-нибудь в лучшем месте. – Не глядя на Флинн, он прижал к студенистому краю торта кухонный нож, и тот с механическим жужжанием поехав вокруг торта, как консервный нож вокруг банки, полностью автоматически сгрузил только что отрезанный кусок на тарелку. – Чёрт! – Фёдор скривился. – Свечки забыл зажечь. Катеньке сегодня тринадцать исполнилось. Что бы ни случилось, я каждый год в поезде отмечаю – я ей обещал.

Флинн смущённо молчала. Ощущая внутри пустоту, она рассматривала допотопную зажигалку, которой Фёдор щёлкал над тортом. Тринадцать искорок, вспыхнув, прыгнули на свечки и зажгли их.

– Жаль только, что торт Рейтфи каждый год какашечно-коричневый, – вздохнул Фёдор. – Выглядит как громадная куча собачьего дерьма.

Флинн прыснула со смеху.

Фёдор взглянул на неё с удивлением. На секунду Флинн решила, что обидела его, но затем лицо его расслабилось, и он рассмеялся. Сначала робко, а затем во всё горло. И Флинн не удержалась: всё вокруг казалось безысходным, но как хорошо было смеяться вместе.

– Но так нечестно, – решительно заявила Флинн, когда они наконец успокоились. – Даниэль говорит, что ты ужасно талантлив и он совершил ошибку, взяв тебя кочегаром. Почему Катенька может стать балериной, а ты павлином – нет? Почему не наоборот?

Она чувствовала себя отвратительно, потому что наперёд знала, что ответит Фёдор. Словно они говорили о чём-то более значительном, огромном, где проявлялось всё бессилие мира.

Смех замер у Фёдора на губах, но черты его лица оставались мягкими.

– Вот в этом бедность и состоит, – сказал он. – Приходится искать компромиссы. Либо Катеньке учиться в хорошей школе – либо мне. – Несмотря на все старания, голосу не удалась непринуждённость. Он беспомощно пожал плечами. – Я её старший брат.

Флинн на своём деревянном ящике сникла, словно из неё кто-то выпустил воздух. Её собственный старший брат так самоотверженно не поступил. Йонте оставил её в Брошенпустеле без всяких шансов. Йонте стал во Всемирном экспрессе павлином.

– Для вас с сестрой должен быть какой-то другой путь, – решила Флинн. – Йонте всегда говорил: «Смелей вперёд, ничего не страшись!» Он жил с этим девизом.

– Да Йонте тот ещё идиот, – непроизвольно фыркнул Фёдор. Так, словно в поезде это было общеизвестно.

Флинн взвилась.

– Значит, ты его всё-таки знал! – воскликнула она. Её взгляд опять перескочил на томик «Анны Карениной», наклейка на обложке которого выдала ей всё то, о чём Фёдор хранил железное молчание: что он появился на борту Всемирного экспресса в одно время с Йонте и в одно время с Йонте делал покупки у «Тимоти и Никс» в Уппсале. Их пути должны были пересечься! Флинн кипела от ярости. – Ты мне врал!

Фёдор выглядел как жулик, пойманный с поличным.

– Я молчал о Йонте только потому, что не хотел тебя расстраивать, – заверил он.

Флинн совершенно не представляла, что Фёдор имеет в виду, но его слова показались ей самой большой глупостью, какую она когда-либо слышала.

– Я сама решаю, что меня расстраивает, а что нет, – пояснила она и, встав, протопала несколько шагов вдоль стеллажей.

Фёдор удручённо хмыкнул.

– Здесь, в поезде, все знали Йонте! – воскликнул он ей вслед. – Йонте был одним из северных енотов. А тебе наверняка известно, что это за фрукты. – На случай, если Флинн этого не знает, он добавил: – Они высокомерные идиоты. Все как один, без исключения.

Флинн задохнулась. Хотя северные еноты и правда высокомерные, но уж Йонте точно не такой! Флинн помнила все мгновения в Брошенпустеле, когда её сводный брат проявлял себя как самый благородный, храбрый и весёлый мальчишка, какого она только могла себе представить.

– Ты опять врёшь! – бушевала Флинн. Она с трудом подавила желание топнуть ногой как маленькая. Разочарование и страх распаляли её, приводили в ярость и отчаяние, не давали дышать.

Для Фёдора это, казалось, было слишком.

– Ну правда, Флинн, то, что я знаю, кем был Йонте, никак не поможет нам в его поисках, – попытался он спасти ситуацию. – Его действительно все знали. Но хорошо его знали только северные еноты. – В его глазах сверкнуло отчаяние, словно он догадывался, что эта ссора не была такой безобидной, какие обычно часто случались между ними.

– Ты лгун, – это всё, что в ответ пришло Флинн в голову. Слова ощущались мучительными и солёными на вкус от с трудом сдерживаемых слёз. Она не собиралась сейчас плакать – только не на глазах у Фёдора. Икая, часто моргая и чувствуя, как от ярости пылают щёки, она самой себе казалась нелепой.

– Что здесь происходит?

Резко обернувшись, Флинн увидела, как с глухим стуком захлопнулась серебристая дверь в будку паровоза и в складской вагон вошёл Даниэль. Прищурившись, он всматривался в темноту. У Флинн как раз хватило времени, чтобы вытереть нос рукавом пижамы, и тут он её заметил:

– Что ты здесь делаешь?

Стараясь, чтобы голос не дрожал, Флинн сказала:

– Мне нужно с тобой поговорить. Вчера ночью Якуб постучал ко мне в купе, потому что испугался какого-то монстра под своей кроватью. – Она закатила глаза, не успев осознать, как это неуместно, и тихо прибавила: – Ты связался с центральным бюро?

Долгих несколько секунд Даниэль смотрел на Флинн, словно спрашивая себя, кто она вообще такая. Флинн ожидала, что он будет измождённый, с посеревшим от дыма и забот лицом. Однако вместо этого утреннее возбуждение придало его взгляду бодрость, а лицу – гладкость. Флинн озадаченно разглядывала его. Ей даже показалось, что за последние дни Даниэль помолодел. Как странно!

– С нами связалась по рации некая Инга Нахтигаль, – сказал Даниэль. Он произнёс это имя как-то отчуждённо, словно никогда прежде его не слышал.

– Звонила моя мама? – не веря своим ушам, спросила Флинн. Она не представляла, зачем матери это понадобилось. Та ведь даже не ответила на её письмо!

– Радио не телефон, – ворчливо поправил Фёдор.

Флинн не обратила на его слова никакого внимания.

– Что она сказала? – спросила она хриплым от волнения голосом. Она не могла этого выразить, но в душе ощутила что-то тёплое, живое и родное, словно свернулась клубочком в застеленной свежим сине-зелёным бельём постели.

Написать письмо не составляло большого труда. Но чтобы связаться с Флинн по радио, матери нужно было на автобусе поехать в город, а там найти место, где кто-то позволил бы ей воспользоваться рацией. То, что мать предприняла такие усилия, только чтобы пообщаться с Флинн, потрясало и вселяло надежду. Может, теперь, когда Флинн вышла на след Йонте, всё будет хорошо. Может, маме стало легче…

– Она хочет поговорить с тобой, – сказал Даниэль. Он со вздохом провёл рукой по взлохмаченным волосам, словно не совсем понимая, стоит ли удовлетворять эту просьбу. Он всматривался в лицо Флинн, и она чувствовала, как оно горит от волнения. Наконец Даниэль пожал плечами. – Только поторопись. Я хочу сделать в столовой объявление.

Флинн поспешно кивнула. Даниэль вновь подошёл к серебристой двери, ведущей к паровозу. На металлической поверхности рельефом выступали три железных зверя: тигр, заяц и круглая птичка-бекас.

Растопырив пальцы, Даниэль положил ладонь на выгравированный в центре павлиний хвост. По хвосту тут же побежали светящиеся прожилки, и Флинн увидела, как по вырезанным в двери линиям растекается свет. Три железных зверя повернули головы в сторону Даниэля, раздался металлический щелчок, и дверь с треском распахнулась.

Огонь и лёд, покой и буря волной древней магии захлестнули Флинн. Подавив тяжёлый ком в горле, она сжала кулаки и зашла в самое сердце Всемирного экспресса.

Плохие новости

Даниэль за ней не пошёл. Выходя в узкий тамбур и протискиваясь оттуда мимо широкого тендера с углём, Флинн ощущала затылком его взгляд. Этот металлический вагон снабжал паровоз углём – и в то же время преграждал доступ к нему. Зябко поёживаясь, Флинн ухватилась за холодные металлические поручни и ступила на узкие ступеньки, идущие снаружи вдоль тендера. Она радовалась, что поезд стоит, потому что и без дорожной тряски можно было легко поскользнуться и свалиться на насыпь, где волнами громоздился мокрый снег.

Флинн обжигал холодный зимний воздух. Кряхтя от напряжения, она вцепилась в последний поручень. Влажные от пота руки неприятно покалывало. А вдруг Фёдор всё-таки прав? Для конца сентября вокруг навалило поразительно много снега…

Едва Флинн добралась до старого, покрытого копотью паровоза, как в нём открылась маленькая дверь. Войдя в узкое тёмное помещение, Флинн вздрогнула. Она знала, как закопчён, обшарпан и промаслен паровоз снаружи, но изнутри он выглядел прямо-таки устрашающе. Раскалённые угли со свистом выталкивали искры в маленькое наполненное дымом и механическим рёвом помещение, где было черно как ночью. Ей показалось, что её со всеми потрохами проглотило какое-то железное чудище.

– Эй, мадемуазель, вот это встреча! – пробился сквозь копоть и грохот чей-то голос.

Прищурившись, Флинн увидела стройного светловолосого человека, от сапог и перчаток до кепки покрытого угольной пылью. Через секунду Флинн узнала Генри, первого машиниста. Несмотря на волнение, она постаралась ответить на его улыбку.

– И чему тут так по-идиотски скалиться?

Улыбка застыла у Флинн на губах. Из-за спины Генри, громыхая тяжёлыми сапогами, выступил Дарсоу. Подобно мрачному исполину он, скрестив руки на груди, сплюнул на пол под ноги Флинн.

– Ну, это уж слишком! – призывая его к порядку, воскликнул Генри. – Не будем забывать о хороших манерах!

«Чтобы не забывать о хороших манерах, для начала их нужно иметь», – в ярости подумала Флинн. О брате Даниэля она знала две вещи: он работает вторым машинистом и терпеть её не может. Сейчас это снова проявилось со всей очевидностью – он буравил её взглядом тёмных глаз, искрившихся ненавистью.

– Из-за твоей матери мы не можем наладить контакт с центральным бюро Всемирного экспресса, – наехал он на Флинн. – Она блокирует связь! – И словно в этом была виновата Флинн, он грубо схватил её за руку и поволок в левый угол.

Споткнувшись о стоящий там у стены короб, Флинн стукнулась о него головой.

– Ай!

Короб был сделан из когда-то блестящего, но от огня и грязи ставшего матовым золота. Он гудел, словно созданный по магической технологии.

Потирая ноющий затылок, Флинн украдкой рассматривала короб. Он выглядел так, как, по её представлению, должны были выглядеть телефоны восемнадцатого века – если бы тогда они уже существовали: массивный, странный и немного с магией.

– Ты вообще думаешь, что важнее?! – накинулся на неё Дарсоу. – Исчезнувший павлин – или утренняя болтовня за чашкой кофе?! – Его мощная туша приблизилась настолько, что Флинн чувствовала себя зажатой между ненавистью Дарсоу и чёрными стенами паровоза. Она казалась себе мышью в мышеловке, маленькой и бессильной.

– Скажи своей матери, чтобы освободила линию! – пролаял Дарсоу, словно Флинн так ничего и не поняла. Он сунул ей в руку металлический наушник в форме жестяной консервной банки, соединённый с допотопным радиотелефоном.

Приложив его к уху как можно плотнее, Флинн прижалась к стене рядом с золотым коробом, чтобы не загораживать проход Дарсоу и Генри. Оба машиниста изучали её испытующим взглядом.

– Алло? – тихо позвала Флинн. Ей бы не хотелось, чтобы Дарсоу присутствовал при её разговоре с матерью, но попросить его выйти из паровозной будки казалось ей опасным для жизни. Несколько секунд она вслушивалась в доносящиеся до неё шорохи, треск и молчаливое негодование, а затем внезапно раздался искажённый голос:

– Это кто там опять? Я хочу говорить с моей дочерью, снобы закомплексованные!

Флинн потребовалось время, чтобы за помехами и треском узнать голос матери.

– Это я, мам, – быстро проговорила она. Несмотря на гнев в голосе матери, она чувствовала, как в душе у неё вспыхивает что-то тёплое. Мать действительно хотела поговорить с ней! Повисла пауза, и во взглядах Генри и Дарсоу Флинн ощущала немое любопытство и ожидание. Мечтая исчезнуть в копоти как одна из искр, она ещё сильнее вжалась в стену. – Мам?

– Ах, как интересно! – пробился из наушника голос матери. – Наконец-то после недельного молчания я слышу свою дочь!

Флинн зажмурилась, защищаясь от пыли, дыма и упрёков.

– До тебя не дошло моё письмо? Я тебе и открытку написала, – поспешила сказать она и боковым зрением заметила, как Дарсоу закатил глаза. Она почувствовала себя крошечной-прекрошечной в слишком большом для неё мире.

– Да, и, похоже, это всё, что я сейчас могу получить от своих детей! – выкрикнула мать так внезапно, что Флинн показалось, будто из наушника подул ветер. – Открытка с любительскими стишками и ещё одна с сомнительным оптимизмом! Большое спасибо!

Флинн в испуге кусала губы. Ей ни на секунду не пришло в голову, что, вероятно, не слишком тактично посылать матери что-то так сильно напоминающее об исчезновении Йонте. Больше всего ей хотелось стукнуться головой о светящийся распределительный щит – такой глупой она себя ощущала.

– Но у меня действительно появилась надежда, – попыталась Флинн спасти положение. Лишь произнеся эти слова, она поняла, что всё ложь. В течение нескольких дней она не находила никаких новых следов Йонте. Северные еноты не желали говорить с ней, а теперь ещё и Фёдор утверждает, что Йонте идиот. – Следы Йонте повсюду… – слабым голосом прибавила она. На ум пришёл совет Касима спросить мать о девизе Йонте. «Смелей вперёд, ничего не страшись!» – эхом отдалось у неё в голове. Выпрямив спину, она решилась попытаться: – Йонте знал школьный гимн Всемирного экспресса. Ещё до того, как сел в поезд. Свой девиз он взял из него – ты это знала?

Мать оставила её слова без внимания.

– Ты написала, что в этом дурацком поезде его нет! – Искажённый помехами, её ледяной голос походил на ландшафт, который Флинн видела в лобовое стекло паровоза. – Так где же он тогда? Не смей мне врать!

Флинн набрала в лёгкие побольше воздуха, в одночасье поняв, что миссис Штейнман права: её мать больна. Исчезнув, Йонте забрал с собой всё: радость матери, её чувства, её живость.

«Она думает, что единственный путь – это так и жить дальше», – подумала Флинн. Внезапно в ней вскипела неукротимая ярость. Как же Йонте мог с ними так поступить?! Все эти чудовищно пустые дни в Брошенпустеле! Почему мать покорилась судьбе?!

Словно нуждающаяся в помощи раненая, Флинн оглядывала паровоз, сосредотачиваясь на каждой детали. Мерцающие искры, горячим роем оседающие на пижаму и лицо. Копоть, ложащаяся на волосы и придающая им дополнительную плотность. Бесшумный металлический пол, содрогающийся под её ногами от каждого шага Дарсоу. Карканье ворон, взгляды машинистов украдкой. Мигание и посвистывание приборов.

«Запомни всё это, – мысленно сказала себе Флинн. – Ты здесь, и всё это настоящее». Брошенпустель в прошлом, и мать ничего не в силах изменить.

– Это правда, – наконец твёрдо сказала Флинн. – Йонте в поезде нет. Но он знал школьный гимн. Школьный гимн, мама! Должно быть, кто-то ему о нём рассказал… – Она помолчала, потому что не была уверена, что мать на другом конце провода ещё ждёт её слов, но та вдруг резко прервала её:

– Значит, его действительно нет в этом поезде? Да ты же врёшь! Может, ты ещё обвинишь меня в том, что я прячу его в доме под ковром?!

Из наушника её обдало таким мощным порывом ветра, что она отодвинула его подальше от уха. Болезнь это или нет – но дело, на её взгляд, зашло слишком далеко.

– Я найду Йонте, – пообещала она так спокойно, как только могла. Губы у неё онемели в попытке подавить разочарование. Неужели мать позвонила лишь для того, чтобы упрекать её?

– Да, это ты так думаешь! – воскликнула мать, и Флинн услышала, как что-то разбилось. На заднем плане раздался недовольный мужской голос, но Инга не позволила сбить себя с мысли. – Ты точно так же наивна, как твой отец! Он тебе тоже всего наобещал?

– Даниэль для меня директор, – пояснила Флинн. В первую очередь, им он и останется. – Вообще-то между нами нет никаких личных отношений.

Мать игнорировала возражение Флинн:

– Вы оба считаете, что этот поезд делает вас кем-то особенным! Неужели вы и правда думаете, что найдёте пропавшего мальчика только потому, что вы так хотите?

«Жажда действий», – мелькнуло в голове у Флинн так же внезапно и чётко, как в последний раз ей явился тигр. Первое из пяти НК, о которых говорила миссис Штейнман… Флинн чуть не рассмеялась, потому что в такую же минуту, как эта, думала о том, сможет ли закончить учебный год. Она вдруг поняла, как ей сдать героизм: просто нужно жить с этими пятью НК.

– Да, – не колеблясь сказала она. – Да, именно так я и думаю. Что мы найдём Йонте, потому что хотим этого. Так всё в жизни и происходит, мама: благодаря нашему желанию.

Снова повисла тишина, и на этот раз Флинн не сомневалась, что мать разъединилась. Внутри у неё всё замёрзло, её мутило от холода и дыма, но именно в ту секунду, когда она уже собиралась повесить трубку, опять раздался голос матери:

– Флинн, на всех вокзалах висят твои фотографии. Тебя вернёт домой полиция.

– Да пошла она к чёрту, эта полиция! – крикнула Флинн, и они обе понимали, что на самом деле это означает «Иди ты к чёрту! Отвяжись! Разговор закончен, и закончен навсегда». С силой, которой Флинн у себя и не подозревала, она швырнула наушник на место и развернулась. Дарсоу и Генри мрачно смотрели на неё. Ещё не успев вернуться в своё испуганное «Я», она, сверкнув в ответ золотыми глазами, объявила: – Линия свободна.

Дарсоу округлил глаза, как кошка перед прыжком, но Флинн не стала ждать его реакции. Поблагодарив Генри, она вышла из будки паровоза с каким-то глухим чувством в душе и неясным отзвуком в голове, который она не могла разобрать, как далёкое эхо.

Слова матери ещё звучали в ушах у Флинн, когда она вскоре вошла в спальный вагон.

Поезд по-прежнему стоял, и Флинн чувствовала себя так же: онемевшей, застывшей, придавленной тревогами.

Но едва она открыла дверь купе, ей навстречу пышно обшитой форменной юбкой зашуршала Пегс. На нижней кромке её блузки звенели бесчисленные крошечные колокольчики. Она явно отошла после утреннего приступа и сейчас уже убирала свою одежду с пола в шкаф.

– Где ты была? – спросила она, уставившись на перепачканное лицо Флинн. – Ходила на свидание с кочегаром? – Она отступила на шаг назад, словно боялась испачкать обшитую пайетками блузку, которую держала в руках. – Нужно рассказать Касиму! – обрадовалась она. – Восемь ролингов мои!

У Флинн не было сил возражать. Вместо этого, открыв свой шкаф, она нашла там жёлтую рубашку Йонте. Сегодня наверняка никто не станет требовать, чтобы они надели форму, а она сейчас нуждалась в чём-то, за что могла зацепиться.

– Я разговаривала с мамой, – начала было рассказывать она, но тут у Пегс вырвалось:

– Даниэль сделал за завтраком объявление. Говорит, что экспресс скоро отправится дальше, чтобы мы в воскресенье по расписанию прибыли в Иркутск. Там нас… – Пегс осеклась, словно борясь со словами, застрявшими в горле, и дважды тихонько икнула.

Флинн чувствовала, что ещё больше плохих новостей ей не вынести.

– Там нас что? – спросила она, крепко вцепившись в рубашку Йонте.

Пегс молча покачала головой. За спиной у Флинн из открытой двери донёсся голос Касима:

– Там павлинов заберут родители.

Флинн выронила рубашку из рук.

– Ты хочешь сказать, что они закрывают школу?! – не веря своим ушам, воскликнула она.

Касим, прислонившись к дверному косяку, без всякого выражения на лице смотрел в их комнатку.

– Да, – тихо сказал он.

Флинн помотала головой:

– Так не пойдёт! Я не могу вернуться в Брошенпустель… Мама ничего об этом не сказала!

Касим пожал плечами.

– Родителям сообщат сегодня вечером, – уныло сказал он. – И детские дома тоже оповестят.

У Флинн мороз по спине прошёл. Касима отправят в детский дом. Сама она закиснет в Брошенпустеле и никогда не найдёт Йонте. Фёдор никогда не заработает достаточно денег, чтобы вызволить семью из бедности. А Гарабину в Доме теней воспитают первостатейной злодейкой, и Даниэль считает, что это в высшей степени опасно.

– Как же Даниэль может так поступить?! – прошептала Флинн. Ей стало плохо при мысли о будущем, которое ждёт их всех без Всемирного экспресса.

Пегс удручённо молчала. На лице у неё явственно читалось, как стыдно ей будет предстать перед родителями, так и не окончив школу. Довольно долго никто из них не проронил ни слова, а затем Касим, сжав кулаки, решительно сказал:

– Потому что Даниэль трус. Раз у него не получается найти Якуба, это должны сделать мы. Если Якуб вернётся, школу не закроют, – с надеждой в голосе прибавил он.

Флинн ничего не ответила. Она не хотела говорить Касиму, но одним павлином-фантомом больше, одним меньше – вряд ли это что-то изменит. Над экспрессом всё равно нависала бы опасность, что может пропасть ещё кто-то из учеников.

Но в принципе, решила она, Касим прав: если у Даниэля не хватает смелости спасти эту школу – значит, это должны сделать они!

Флинн лихорадочно вырвала страницу из своего блокнота по героизму и нацарапала на ней сообщение для Фёдора:

«Нужно уберечь школу от закрытия. Встречаемся после ночного гонга у меня в купе. Приходи, пожалуйста!»

Отправив записку пневматической почтой, металлические трубы которой охватывали сетью весь поезд, она на несколько минут заперлась в ванной комнате. Она хотела вымыть из волос угольную пыль, из головы – смятение, а также сменить подпаленную пижаму на джинсы и рубашку Йонте, а разочарование – на счастье.

Но когда Флинн сидела в горячей ванне, её захлестнула волна полного изнеможения. Якуб исчез. Фёдор добровольно пожертвовал своей жизнью в качестве павлина, мать злится больше чем когда-либо, а теперь ещё и экспрессу грозит закрытие! И ничего нового о Йонте по-прежнему не находилось. Разве ей как тигрику не полагалось всё держать под контролем? Зачем бы тогда изображению Стефенсона подмигивать ей?

Со стоном бессилия Флинн нырнула под воду с головой. Когда через секунду она вынырнула, Всемирный экспресс пришёл в движение. Вытирая с лица воду и отбрасывая мокрые пряди, она ощущала толчки и покачивание отъезжающего состава и слышала его свисток и пыхтение.

Прищурившись, она взглянула на окно, у которого стояла ванна. За ним, словно картинки из книжки русских сказок, тянулись скованные морозом пейзажи. К серо-стальному небу поднимались окутанные паровозным дымом стройные берёзы и сосны. Среди сугробов жались низкие деревянные домики деревенек.

«Для сентября снега и правда слишком много», – с тяжёлым сердцем призналась себе Флинн. Выбравшись из ванны, она завернулась в своё пушистое сине-зелёное полотенце и пальцами расчесала мокрые волосы. Большое зеркало ванной комнаты показало ей её тусклую версию. Скорчив гримасу, Флинн огляделась вокруг.

Каждому павлину этого спального вагона отводилась собственная полка рядом с раковиной. На полке Пегс лежала серебристая расчёска, которая, причёсывая, стригла волосы. Флинн секунду помедлила, а затем взяла эту серебристую штуковину и укоротила доходившие до плеч волосы до подбородка. Лилово-синие прядки упали на пол. Взглянув через пять минут на себя в зеркало, Флинн увидела, что её волосы стали не только сантиметров на шесть короче, но и, как прежде, каштановыми.

Флинн удовлетворённо улыбнулась. По непонятной причине она чувствовала себя теперь свободнее и как-то больше самой собой. Она надела джинсы и рубашку и вышла в коридор, готовая решать любые проблемы. Первым делом ей нужен был кто-то, кто скажет, почему при всех заботах и тревогах из головы не идёт именно разговор с матерью.

«Я хочу поговорить с дочерью… сомнительный оптимизм… фотография на объявлении в розыск… будто я прячу Йонте в доме под ковром, да?»

Голос матери всё ещё звучал в ушах Флинн, когда Пегс рассматривала её новую причёску. Голос матери раздавался у неё в душе, когда они с Пегс и Касимом обедали, обсуждая серьёзность создавшегося положения. Голос матери стучал в сердце Флинн, в то время как без уроков и без какого бы то ни было плана проходил день и словно эффектная декорация к спектаклю наступили сумерки. Её слов в голове у Флинн не могли заглушить ни громкие споры Кёрли с Дарсоу, ни торопливые шаги учителей в коридорах.

За ужином столовую освещал сероватый сумеречный свет. Липкий мокрый снег шлёпался об оконные стёкла, словно капли ночи, вытягивая из помещения мерцание и блеск стеклянных графинов.

В поезде царило угнетённое молчание. Никто не смеялся, никто не добавлял в воду шипучий порошок. Павлины, сидя маленькими группами, тихо совещались. За столом по соседству с Флинн, Пегс и Касимом восседал Берт Вильмау, обсуждая с Обри и Весной из третьего класса, каким образом до закрытия экспресса спасти из поезда как можно больше имущества.

– Сначала нам нужно забрать всё из клубных помещений, – деловито заявила Обри. – Печатный пресс – это большая ценность. И архив негативов Оллина Гальдоса. И все вещи из клуба Стефенсона…

Пегс, взглянув на Флинн, закатила глаза.

– Такое ощущение, что Вильмау придумал самую дурацкую версию игры «Я пакую чемодан», – сказала она, апатично помешивая рыбный суп. – «Я пакую чемодан и беру с собой из обречённого поезда…» Будто мы на аттракционе «дорога ужасов»!

Флинн подавленно молчала. Экспресс действительно почти таким и представлялся: обречённым и потонувшим в снегах. Она не слышала ответа Касима, склонившегося над своей тарелкой с супом, потому что в ушах у неё до сих пор бранился кошмарный призрак матери.

Но почему её слова так сильно беспокоят? Теперь, когда им с Пегс и Касимом предстоит спасать весь поезд, словно речь идёт о спасении целого мира, – почему же у Флинн такое чувство, будто она не понимает свою мать?

Она опустила взгляд на суп – какие-то комки в тарелке, как мокрый снег снаружи на крыше поезда, – и вдруг поняла, в чём проблема. Внезапно она услышала слова матери «…прячу Йонте в доме под ковром, да?» и чётко осознала, какую картину они вызывают в ней: воспоминание о субботней ночи, о замене колёсных пар, о Фёдоре, о…

– Тень, – прошептала Флинн, подняв глаза к окну. Жгучий мороз превратил ночь в стену из непроглядной тьмы. Перед внутренним взором Флинн снова поднялась тень, как пять дней назад в тёмном коридоре спального вагона, когда поезд стоял в огромном ремонтном зале.

«Где тень – там и тело, которое её отбрасывает», – утверждал Вильмау. В памяти Флинн под ковровым покрытием опять стало подниматься чьё-то туловище – а затем мгновенно исчезло, как кролик, которого фокусник запихал назад в цилиндр.

– Ковёр! – воскликнула Флинн, вскочив с места так поспешно, что Касим чуть не опрокинул себе на колени вторую порцию рыбного супа.

– Да что с тобой такое?! – испуганно спросил он, но Флинн уже мчалась по проходу между столиками в битком набитой столовой.

– Увидимся позже в купе вместе с Фёдором! – крикнула она в уверенности, что к тому времени выход для решения всех проблем уже будет найден.

Дрожа от возбуждения, Флинн налегла на железную дверь в конце вагона и с шумом пронеслась по соединительным мостикам. Чайный бар, библиотека, вагоны-классы, вагоны для самостоятельных занятий – ей казалось, вагоны никогда не кончатся, пока наконец она не добралась до третьего спального. Там, где посреди ночи тень появилась и так внезапно и таинственно, словно павлин-фантом, снова исчезла, Флинн опустилась на колени.

Под поездом

В отделанном деревянными панелями третьем спальном вагоне было тихо и пусто. Он словно вымер. Двери некоторых купе оставались открытыми, выставив напоказ незастеленные постели, свежевыглаженные форменные рубашки и громоздящиеся там, соревнуясь с банками имбирснафа, книги.

После воплей Вильмау в столовой здесь, в спальном вагоне, стояла такая призрачная тишина, что Флинн не отказалась бы услышать хоть какие-то голоса. Не обращая внимания на качку и металлический перестук колёс, Флинн спросила фотографии выпускников, висящие между по-ночному чёрных окон:

– Как вы думаете, я на правильном пути?

Порхающие буковки под фотографией Жюля Верна сложились в обычный ответ: «Сила воображения».

– Моя просто взрывается от того, что здесь происходит, – возразила Флинн и опустилась на колени, внезапно обрадовавшись, что никто не видит, как она на четвереньках ползёт по коридору, простукивая ковёр. И именно в том месте, где, как помнила Флинн, объявилась тень, мягкое ковровое покрытие вдруг упруго пружинило.

Флинн застыла. Вверх по руке поползли мурашки, перебрались на спину и, пощипывая, добрались до головы. Она напала на верный след. Ну почему ей это раньше в голову не пришло! Флинн провела кончиками пальцев вдоль зазора между сине-зелёным ковролином и блестящим красным деревом стены. И действительно: там, прямо под её коленками, кусочек ковра очень аккуратно прорезали. Он вынимался как огромный кусок торта, и под ним обнаружился ничем не покрытый, шершавый дощатый пол. А в нём – Флинн стало почти дурно от волнения – закрытая крышка люка!

Флинн прошлась пальцами вдоль пазов, представляющихся ей каким-то не пропускающим зло магическим заклятием. Сквозь пазы, в которых крошечными осколками скопился лёд, внутрь с шипением прорывался ветер. Флинн очень чётко слышала у себя под ногами перестук колёс и скрежет металлических соединений. Скрип пола заполнил её сознание.

Па-дам, па-дам, па-дам – повторяли под ногами колёса.

Па-дам, па-дам, па-дам – в такт им колотилось сердце.

Флинн не понимала, что надеялась там найти. Якуба? Йонте? Что-то, что освободит её от всех тревог?

Оцарапавшись о лёд и шершавое дерево, Флинн онемевшими пальцами откинула примёрзшую крышку люка – и оттуда на неё глянуло чьё-то лицо. Кожа вся в складках от ветра и непогоды, а мертвенно-бледное, словно восковое, лицо смёрзлось в безумную ухмылку. На туго стянутых волосах сидели старые кожаные очки с поцарапанными защитными стёклами.

Флинн на секунду оцепенела, и глаза её округлились, узнавая. «Мадам Флорет!» – пронеслось у неё в голове. Но в той, паразитом прицепившейся внизу под поездом, не было больше ничего человеческого. Широко раскрытые глаза не блестели, а в высоко поднятых уголках рта застыл холод.

В ушах у Флинн волнами накатывал перестук колёс по рельсам. Маленький камешек с острыми краями прыгнул в люк прямо на лицо, но существо под поездом не шелохнулось: острые зубы, торчащие в искажённой улыбке, мёртвые глаза, тихий блеющий смех, словно при плохой радиосвязи.

«Много зла произойдёт, поезд скоро гибель ждёт».

Флинн вскрикнула. Вскочив, она подвернула ногу, споткнулась, и её бросило на дверь купе. Долю секунды она в отчаянии искала какую-то опору, затем дверь откатилась. Спиной ввалившись в купе, Флинн с размаху стукнулась затылком о шкаф. Всё вокруг мгновенно почернело.

Вода Люции

Озёра, которые круто огибал Всемирный экспресс, лёд, с треском ломающийся между колёсами и рельсами, покачивание на обветшавших рельсах – тысячи всяких вещей проникали в сознание Флинн. Она была не больше чем развеянным ветром снегом, лепящимся к поезду, всего лишь шёпотом в ночи, тишиной в коридорах. Бесконечно долго, так казалось, экспресс всё ехал, и ехал, и ехал. А затем внезапно всё стихло.

Кряхтя, словно жизнь с шумом возвращалась в её тело, Флинн открыла глаза. Далеко над ней по потолку комнаты, который при свете дня, вероятно, был голубым, порхали нарисованные дрозды. Нос ожгло резким запахом дезинфицирующего средства, к которому примешивался пряный аромат леса и луга.

На Флинн обрушились мысли, воспоминания, страхи, чувство опасности.

«Много зла произойдёт, поезд скоро гибель ждёт».

Она вдруг поняла, о чём её хотели предупредить мигающие светильники.

– Это мадам Флорет, – ошеломлённо пробормотала Флинн. Во рту всё пересохло и обложило, словно она несколько дней ничего не пила. – Много зла – это мадам Флорет! Она вернулась в поезд…

– Ха! – громко ответил чей-то высокий голос. Он прозвучал резко и шёл откуда-то из темноты купе. – Какая чушь!

Флинн, испуганно вскинувшись, ощутила под собой жёсткую низкую койку. Рядом с ней уходило ввысь широкое окно. Ночь за ним была светлее, чем здесь, внутри. Флинн видела, как в горах снега отражается лунный свет.

– Кто здесь? – спросила она, прищурившись в темноту купе. – Где я? Почему поезд снова стоит?

Порхающие буковки на оконных рамах, которые обычно исправно показывали, мимо каких мест проезжает поезд, замёрзли в движении и шипами торчали из деревянной рамы, словно треснувшая от холода кора дерева.

– Мы в больничном купе, – прошептал кто-то худенький рядом с ней. Это была Пегс. Она сидела по-турецки на обитом сине-зелёной тканью стуле – плечи опущены, руки сложены на коленях. Вместо форменной юбки, в которой Флинн видела её в последний раз, она надела практичные жокейские брюки, а её обычно гладкие короткие волосы были взлохмачены. – Стуре нашёл тебя в своём купе без сознания и вызвал доктора Бентли, – объяснила она. – Вскоре после этого Всемирный экспресс застрял в снежных заносах. Свет вырубился, и в коридорах стало жутко холодно. Доктор Бентли пропал и… – Тяжело сглотнув, она поплотнее закуталась в своё красное пальто. Шею она обмотала поверх пальто родительской шалью. – Ты здорово стукнулась головой, понимаешь? И два часа пролежала без сознания. Гарабине пришлось приводить тебя в чувство нюхательной водой, которую доктор Бентли смешал для неё. Она жутко воняет аммиаком.

В темноте купе кто-то засмеялся. Смех этот походил на ехидное «ха-ха-ха» какой-нибудь ведьмы.

Флинн в испуге обернулась:

– Кто здесь ещё? Покажись!

У её кровати висела мерцающая чёрным светом лампа Гемфри. Флинн поспешно посветила ею вглубь комнаты. С бьющимся сердцем она всмотрелась в запертые стеклянные шкафы рядом с кроватью. В её отражение вгрызалась ночь. Из темноты выступили очертания чьей-то стройной фигуры с блестящими волосами: Гарабина. Она тоже надела поверх школьной формы плотное зимнее пальто.

Флинн нахмурилась. Что, чёрт побери, здесь делает Гарабина?! Она что, правда ей помогала?

– В высшем обществе это называют не нюхательной водой, а водой Люции, – объяснила Гарабина, покачав бутылочкой с золотистой жидкостью. – И она не воняет, а имеет ярко выраженный запах, а именно – ископаемой смолы. Но кому я всё это рассказываю! Всякий сброд ничего не понимает в науке. – Она ещё не успела договорить, как в изножье койки Флинн крошечными шипящими электрическими разрядами сверкнули волосы Касима. При этом внезапном освещении Флинн увидела, как сидящий там Касим скривился.

– Вонью этой Люции и мёртвого поднимешь, – буркнул он. В тёплом полупальто с новой шалью он казался полнее и мощнее, чем был на самом деле.

Голова у Флинн гудела.

– И эта нюхательная вода мне помогла? – недоверчиво спросила она и, подняв было руку, чтобы дотронуться до затылка, вдруг остановилась, не донеся её до головы. – Вы мне не верите, – констатировала она. – Вы не верите, что мадам Флорет вернулась, ведь так? Но лампа Гемфри не будет светиться чёрным светом, если кто-то без разрешения находится не в поезде, а под ним! Мадам Флорет всё время была под поездом! – Заметив взволнованные взгляды друзей, она пошла на уступку: – Ну, может, не всё время, но минимум с той ночи, когда меняли колёсные пары. Она воспользовалась остановкой, чтобы впиться как… – Флинн запнулась, заметив, как странно всё это звучит, – как канцелярская кнопка, – вяло договорила она.

Воцарившаяся тишина была насквозь пропитана сомнением. Пегс с Касимом растерянно переглянулись. Гарабина наморщила лоб.

– Флинн, ну честно, я бы очень хотел, чтобы всё так и было, – сказал Касим. – Мадам Флорет следила бы за соблюдением правил поезда.

– Ты же сам постоянно эти правила и нарушаешь, – холодно заметила Гарабина.

Касим запыхтел в ярости:

– Уже не нарушаю! Какой смысл нарушать правила, за соблюдением которых никто не следит?

– Твоё геройство равносильно глупости, – прошипела Гарабина. – Если ты и дальше будешь так вопить, тебя услышат морозные вороны.

К удивлению Флинн, Касим испуганно прикрыл рот ладонью. Пегс, шумно вздохнув, тоже не сказала ни слова. На купе опустилась тишина.

Флинн в растерянности сдвинула брови.

– А что это ещё за морозные вороны? – раздражённо спросила она. – Такие же сказочные персонажи, как и Ночной ловец? Я их не боюсь.

Словно в ответ, в коридоре перед больничным купе раздались стук и топот. Флинн услышала грохот, будто мимо протопал великан, а затем шаги спешно удалились в сторону паровоза. Голоса в суете выкрикивали что-то невразумительное, кто-то яростно барабанил кулаками в стены. Судя по звукам, по поезду неслась свора каких-то монстров.

Флинн затаила дыхание. Что же это за чудовище?! Она не успела подумать об этом как следует, как всё опять стихло. Грохнула железная дверь, и вновь повисла гнетущая тишина.

– Да уж! Напророчила, – сказала Гарабина, подходя к двери. – Пойду-ка я лучше к себе, пока морозные вороны не вернулись и… – она замолкла, а затем продолжила: – Не забрали меня.

Флинн наблюдала, как Гарабина подняла воротник и выскользнула из своих цокающих каблуками лодочек. Держа туфли в левой руке, она откатила дверь и выглянула в коридор, прислушиваясь и поворачивая голову сначала влево, а затем вправо. Флинн никогда ещё не замечала за Гарабиной такой осторожности.

– Постой, – прошептала Пегс. – Ты же не можешь вот так просто оставить нас одних! Нам нужно держаться вместе!

Гарабина быстро оглянулась на Пегс. Лунный свет отразился в стёклах её очков.

– Каждый сам за себя, – пожав плечами, сказала она и шмыгнула в коридор.

Флинн, не отрываясь, смотрела ей вслед. В течение нескольких секунд она не знала, что и думать, а потом твёрдо сказала:

– Гарабина верит мне! Спорим, она верит, что мадам Флорет в поезде?

– Ш-ш-ш! – шикнула в панике Пегс. – Тише, Флинн, морозные вороны…

– Клянусь Стефенсоном, я вам это докажу! – недолго думая решила Флинн. Ощущая горячку и слабость, она всё-таки встала, обхватила руками лампу Гемфри и проковыляла с ней из больничного купе в холодный, чёрный как ночь коридор. Кто-то набросил ей на плечи подаренную родителями Пегс шаль. Она была такой длинной, что сзади волочилась шлейфом по полу. Несмотря на возбуждение, Флинн ощущала холод в поезде, словно ледяные пальцы на коже. Она потуже стянула шаль и, шатаясь, побрела дальше.

Весь поезд полнился звуками приближающейся грозы, но Флинн, не обращая на это никакого внимания, прошла по соединительным мостикам, торопясь в третий спальный вагон. Краем глаза она видела чёрные и размытые пейзажи за окнами.

– Флинн, вернись! – крикнула ей вслед Пегс. – Если морозные вороны тебя застукают, то…

Флинн её не слушала. Она быстро опустилась на колени и принялась ощупывать сырой ковролин в поисках вырезанного квадрата. Когда Пегс с Касимом догнали её, она уже приподняла крышку люка.

Бесхозные вещи

– Смотрите, вот мадам Фло… – Флинн запнулась.

Там оказалось пусто. Сквозь люк в полу открывался вид на снег, который, похрустывая и тая, набивался в вагон. Флинн с ужасом таращилась на ковролин, который, чавкая, всё сильнее впитывал воду.

– Флинн, ну давай уже вернёмся! – в панике умоляла её Пегс. – Морозные вороны…

Флинн растерянно закрыла люк. Неужели мадам Флорет пропала в сугробе?! Пока она размышляла, громыхание в поезде переросло в страшный топот. Лампа Гемфри у её ног дребезжала словно старое оконное стекло. Флинн почувствовала, как снова задрожал под ногами пол. Шатаясь, она встала на ноги – и тут открылась железная дверь в начале вагона.

«Морозные вороны затопчут меня!» – пронеслось в голове у Флинн.

В последнюю секунду Касим схватил её за плечи и впихнул в одно из ученических купе.

– Быстрее! – У них за спиной Пегс с грохотом захлопнула дверь и заперла её на защёлку.

Секунду спустя весь вагон затрясся от барабанной дроби стремительных шагов. Подобно стихийному бегству стада диких животных по вагону тяжело топало множество ног. Поезд раскачивался, словно далеко в море попал в шторм, затем в конце вагона с глухим металлическим стуком, будто пробили часы на башне какой-то церкви, захлопнулась дверь. По вагону расползлась хрупкая тишина.

– Что это, чёрт побери, было? – тяжело дыша, спросила Флинн. – Что творят эти морозные вороны?!

– Разбойничают, – мрачно ответил Касим. – В вороньих масках разворовывают купе. Моё они уже опустошили. – С угрюмым видом он добавил: – Они украли мою тетрадь для записей. Непонятно только, зачем она им.

Флинн уже ничего не понимала.

– Но кто же всё это творит?!

Пегс от страха охнула.

– Ученики из школы Домус Делектус – они и зовутся морозными воронами. Я ведь рассказывала тебе, что Всемирный экспресс враждует с Домом теней, помнишь? Морозные вороны объявились, когда поезд остановился и вырубился свет. Весна из третьего класса влетела в комнату отдыха и сообщила, что в поезд проникли захватчики.

У Флинн округлились глаза.

– На нас напал Домус Делектус? – громко повторила она и тут же прикрыла рот ладонью. Только этого им не хватает! – Но как… то есть я хочу сказать – откуда они знают, где находится поезд? – тихо спросила она. – И кто их впустил? Уж не Гарабина ли?

Касим скрестил руки на груди:

– Точно никто из павлинов. Морозные вороны быстрые и сильные, а Фёдор Куликов очень силён в паркуре, правда? Он вполне мог бы называться «морозным вороном».

Флинн понадобилось несколько секунд, чтобы осмыслить, что здесь происходит. Ещё совсем недавно Всемирный экспресс был тёплым магическим местом – а теперь тут господствует анархия! Как же это могло случиться так быстро?! Уткнувшись взглядом в блестящую дверь купе, она почувствовала, что ей не хватает воздуха.

– Фёдор к этим морозным воронам не примыкал, – уверенно сказала она. – Почему бы нам не спросить об этом Даниэля? Уж он-то поставит их на место.

Пегс взволнованно обернулась к Флинн.

– Уже два часа как мы не видели ни одного учителя, – призналась она. – Все взрослые куда-то исчезли. В одночасье. Здесь больше нет никого, кто бы заботился о порядке.

Флинн охватила паника:

– Что это значит? Мы что, предоставлены самим себе? Одни против учеников из Дома теней?! Одни против мадам Флорет?!

Всемирный экспресс внезапно показался Флинн непредсказуемым. Если в нём пропадают ученики, а теперь ещё и учителя, – значит, он перестал быть благостным домом.

Усталый голос у неё за спиной произнёс:

– «Одни» не означает «одиноки».

Флинн резко обернулась. С бьющимся сердцем она огляделась в купе. Тут было темно и полно всякой всячины. От увиденного она замерла в благоговейном восторге. Помещение не было спальным купе кого-то из учеников. Оно выглядело как пещера – и в то же время как сокровищница: бесчисленные светлячки, шахтёрские лампы и крошечные китайские фонарики, мерцая, покрывали стены, словно драгоценные камни в каменоломне. Из выдвижных ящиков узких высоких, до потолка, стеллажей, мигая, торчали старые карманные фонарики. На них ложились высокие тени от стоек для одежды, которые ломились под горами выцветших одёжек со сверкающими словно золото пуговицами.

За одной из стоек, ослепив всю троицу, вспыхнул луч света, а затем на середину купе вышел кто-то худощавый. От яркого света Флинн зажмурилась. Худощавый человек снял с головы налобный фонарик, и Флинн узнала Стуре Аноя.

Как и две ночи назад, на нём были те же перчатки с металлическими светящимися жуками на тыльной стороне. Без единого слова он бросил Флинн кусок коричневой льняной ткани. Из этой грубой, как у старых мешков для зерна в Брошенпустеле, ткани довольно топорно сшили что-то наподобие обложки для книги, и на ней кто-то фломастером нацарапал: «Собственность Йонте Нахтигаля». Флинн тут же узнала почерк.

– Йонте! – охнула она, уткнувшись носом в шершавую ткань, которая даже пахла так же, как старые мешки: прохладным вечерним воздухом, подгнившими половицами и кукурузными хлопьями с корицей. Никаких сомнений – эту обложку Йонте сшил сам. Но для какой книги? Йонте никогда не относился к своим вещам бережно. Так для чего же тогда обложка? Может, он не хотел, чтобы кто-то увидел название книги?

Флинн быстро взглянула на Пегс с Касимом – на их лицах читалась растерянность.

– Где ты это нашёл? – спросила она Стуре. – Что это за место?

– Это купе для бесхозных вещей, – сказал он. – Я ожидал, что ты обнаружишь дорогу сюда быстрее, Флинн Нахтигаль. Учителя исчезли, и я подумал, что найду здесь объяснение этому. – Он тихо прибавил: – И ещё я хотел понять, где теперь Якуб Павляк. Он…

– Это тайник! – в воодушевлении перебил его Касим. – Разбойничья пещера, которая снаружи выглядит как обычное спальное купе!

Кроватей-чердаков или платяных шкафов в этом купе не было – только сохранившиеся от прежних эпох вещи, воспоминания и магия в виде старых книг, поеденных молью футболок и мерцающих разными цветами перьевых ручек. Касим уже рылся в одном из ящиков.

– Эй, да тут мой карманный фонарик! – воскликнул он, высоко подняв узкий мигающий металлический стержень. – Мадам Флорет отобрала его у меня в феврале, сразу после того как я купил его в Стамбуле.

Пегс застыла рядом с Флинн.

– На этой ручке для шпаргалок имя моей мамы! – испуганно воскликнула она.

Флинн не совсем понимала, что больше ужаснуло Пегс: то, что здесь втайне хранилась собственность её семьи, или то, что её мама жульничала на уроках?

– Купе бесхозных вещей, – мрачно повторила она. Значит, жёлтая рубашка Йонте, которая сейчас на ней, почти два года пролежала здесь, среди полупустых упаковок сладостей Рахенснафа и маленьких баночек со странными жидкостями. Флинн чувствовала, как её раздирают восхищение и страх. Это помещение казалось мрачным двойником купе Пегс. Она взволнованно оглядывалась вокруг: что из всех сверкающих украшений, поцарапанных досок для настольных игр и старинных газовых ламп могло принадлежать брату? Должно же быть что-то ещё, кроме этой обложки! Например, подходящая к ней книга.

На глаза Флинн попался деревянный бумеранг, узкий и слишком хрупкий для того, чтобы когда-нибудь принадлежать Йонте, и всё же его изогнутая форма излучала в руках Флинн привычную мощь.

Рядом с ней Касим энергично тряс карманный фонарик – до тех пор, пока мигание не превратилось в чёткий луч света.

– Якуб был моим другом, – снова начал Стуре. Голос его звучал раздражённо. Легонько поддёргивая свои перчатки, он добавил: – Никто не знает, где он сейчас.

Флинн ошарашенно смотрела на светящиеся перчатки, которые Стуре протянул ей.

– На что мне они? – с сомнением спросила она.

В глазах Стуре вспыхнуло что-то похожее на звездопад.

– Я не знаю, что здесь происходит, – признался он. – Не знаю, почему поезд остановился. Не знаю, почему на нас охотятся эти морозные вороны. Не знаю, почему отключился свет и куда пропали все учителя. Но я знаю, что если кто-то и может это выяснить, то только ты, Флинн Нахтигаль. – Он держал перчатки у неё перед самым носом, словно предложение мира. – Положи конец хаосу в этом поезде, – попросил он.

Это что, ловушка? Поколебавшись, Флинн взяла их.

– Спасибо, – сказала она тоном, в котором прозвучало меньше благодарности, чем ей бы хотелось.

На лице Стуре появилось пренебрежительное выражение.

– Во благо науки, – сказал он, протягивая Пегс свой налобный фонарь. – Якуб Павляк мог быстрее меня рассчитывать степень опасности любой магической технологии. Он был умнее, чем все мы четверо, вместе взятые. Пообещайте, что найдёте не только учителей, но и его. Миру нужна его светлая голова.

Флинн не считала возможным хоть что-то обещать. У неё складывалось ощущение, что во Всемирном экспрессе всё пошло вразнос. Тишина в коридорах казалась предательской: слишком тихой, слишком жуткой. По спине, парализуя, полз страх. Больше всего ей хотелось спрятаться в этом купе и искать дальше вещи Йонте.

– Эта штука испортит мне причёску, – посетовала Пегс и всё же без колебаний надела на голову налобный фонарь Стуре. – И берегись, если она такая же, как твой ужасный упнар, от которого умом тронуться можно, – пригрозила она. Все они ещё не забыли тот случай на прошлой неделе, когда изобретённое Стуре устройство для перевода на расстоянии сработало не так, как ожидалось.

Флинн, глубоко вздохнув, заткнула бумеранг за пояс. Где-то во Всемирном экспрессе неистовствовали морозные вороны, и просто закрыть на это глаза она не могла.

Недолго думая она схватила какое-то потёртое пальто с инициалами «Х.Х.» на вороте и быстро надела эту грубую дерюжку. Пальто было слишком тонким для такого холода, но всё же лучше, чем ничего.

– Нам нужно пробиться к паровозу, – решительно сказала Флинн, плотнее обмотав шалью плечи. – Может, Фёдор знает, куда исчезли учителя. – Она повернулась к Стуре: – Ты нам поможешь?

Лицо Стуре оставалось непроницаемым.

– Я же только что это сделал, – сказал он, указав на светящиеся перчатки Флинн. – Удачи! Вам она пригодится.

Буркнув что-то себе под нос, Касим откатил дверь купе. По тихому коридору прокатился звук, похожий на перестук колёс крошечного поезда. Над их головами упорхнула прочь стайка металлических жуков.

С тяжёлым сердцем Флинн зажала под мышкой обложку Йонте и вместе с Пегс и Касимом вышла в тихий тёмный коридор.

До паровоза нужно было пройти шестнадцать вагонов. Шестнадцать вагонов до склада. Днём это равнялось простой прогулке. Но сейчас, без мигающего ночного освещения и перестука колёс, путь длился бесконечно. Тёмный свет лампы Гемфри их не выручал. У Флинн было ощущение, что какая-то чёрная дыра вытягивает их из разноцветной галактики в ничто.

Рядом с ней раздался щелчок, и Флинн испуганно обернулась. В коридоре повсюду слышались какие-то металлические звуки. В следующую секунду прямо у её лба резко просвистело что-то маленькое и острое. Вскрикнув, она отскочила назад. Рядом с ней с глухим звуком лопнуло оконное стекло, и ей на волосы посыпались осколки.

Что тут происходит?! Флинн быстро натянула светящиеся перчатки Стуре. Мягкая ткань с тоненькими проводками плотно облегла кисти рук. От слабого голубоватого сияния в коридоре стало чуть светлее.

Из стены рядом с Флинн торчали три металлических шипа, похожих на маленькие дротики для игры в дартс. Флинн ещё не успела пригнуться, как из дверной ручки напротив вырвался четвёртый дротик и, пролетев на волосок от её носа, врезался в фотографию выпускника Пабло Пикассо. Рамка, дребезжа, развалилась на части.

– Дверные ручки! – пригнувшись, пискнула Пегс. – Они словно взбесились!

Флинн застыла как косуля под прицелом охотника. Касим был уже на три шага впереди, но, услышав возглас Пегс, обернулся и схватил её за руку.

– Бежим! – завопил он, потащив их с Пегс по коридору. Вз-з-з, вз-з-з, вз-з-з… Дротики свистели перед ними, над ними, рядом с ними – шипы летали по всему вагону.

Флинн вслед за Касимом и Пегс сломя голову вылетела на соединительный мостик и с трудом перевела дух.

– Морозные вороны хотят убить нас! – задыхаясь от ужаса, сказала она.

Пегс потёрла кровоточащую ссадину на руке.

– Чтобы управлять техникой в поезде, нужен тинкер, – едва дыша, возразила она. – А морозные вороны не тинкеры. Я не понимаю – кто же им тогда помогает?!

«Мадам Флорет, – пронеслось в голове у Флинн. – Но зачем она это делает? Неужели из мести?»

В эту секунду железные перила рядом с ними с треском и скрежетом изогнулись в длинные острые копья.

– Вперёд, быстрее! – крикнула Флинн. Они стремительно бросились во второй спальный вагон. Там по всему вагону словно сигнал тревоги раздавался очень неприятный пронзительный звук. Под ногами у Флинн, прорывая ковёр и выламывая дыры в полу, вставали на дыбы деревянные доски.

Флинн отключила мысли. Она прыгнула с одной доски через гору снега и ловко уклонилась от дротика-шипа, просвистевшего прямо у неё над головой. Всё её тело напряглось, все мышцы реагировали инстинктивно.

Двери купе рядом с ней мерцали под лучом налобного фонаря Пегс. Второе купе, третье, четвёртое… ещё один соединительный мостик. Первое купе, второе, третье…

За дверями шептались голоса, а по углам – тени. Флинн догадывалась, о чём они говорили: не об одиночестве, а о страхе.

«Где Берт Вильмау, который так бестолково заботится о порядке? – спрашивали они. – Где синьор Гарда-Фиоре? Где Даниэль и где Кёрли?»

Флинн перепрыгнула через дыру, разверзшуюся между двумя досками в полу. Хрипло и тяжело дыша, она приземлилась рядом с Пегс и Касимом на следующем соединительном мостике.

Железная дверь в клубный вагон со скрипом раскачивалась на ветру. На секунду Флинн показалось, что за ней кто-то стоит, но это был всего лишь старый печатный станок, который кто-то выволок из клубных помещений в коридор. По всему коридору тянулась дорожка тёмно-синих чернил, в луче фонарика Касима кажущихся пятнами синей крови.

Дыхание Флинн участилось. «Где же все учителя?» – думала она в отчаянии. На пути к паровозу им не встретился даже толстяк Ракотобе со своим псом. «Никого, никого нет», – причитали тени.

В душе у Флинн разрасталось нехорошее предчувствие. Впервые в поезде было слышно, как что-то с шумом перекатывается по древним трубам центрального отопления, проходящим по полу параллельно трубам пневматической почты. В них что-то булькало и колотилось, словно по ним ползали какие-то живые существа. На соединительных мостиках ребят встречали вой ветра и вид безграничных просторов. Флинн взглянула на маленькие механические часы над железными дверями. Золотые стрелки, стрекоча, вертелись в обратном направлении. Что бы это значило?

Флинн надеялась, что ответ им подскажет одно из устройств, установленных Стефенсоном в помощь поезду. Но свет в коридорах не горел, и вместо советов были только бумажные фигурки, которые с клёкотом просвистывали перед их лицами и карабкались по ногам. Флинн, втянув голову в плечи, отбросила от себя жирного бумажного паука и вслед за Касимом и Пегс бросилась к первому вагону для самостоятельных занятий. Молочно-белый луч фонарика Касима скользнул по сводчатому потолку – над их головами теснились тысячи билетов бывших павлинов. Сине-зелёные билеты учителей неожиданно стали выглядеть по-другому. Чуть ли не слишком новыми: они блестели, и уголки их не были истрёпаны.

– Учителя не умерли и не исчезли, – объяснила Пегс внешний вид билетов и, задумчиво нахмурив лоб, потёрла ссадину на руке. – Это ведь означает, что с ними не случилось ничего плохого, да?

Ни Флинн, ни Касим ничего ей не ответили.

– Или я не права? – с отчаянием в голосе настаивала Пегс.

– Давайте быстрее! – сказала Флинн. Её не оставляло чувство, что ночью во Всемирном экспрессе творятся и другие страшные дела – кошмарные дела, связанные не со смертью или с исчезновением, а с магией.

Ещё целых десять вагонов до паровоза. Ещё целых десять до склада.

В вагонах-классах по воздуху, разрывая друг друга в клочья, алчно метались наглядные пособия. Порывы ветра швыряли в лицо Флинн бумажную пыль. Она зажмурилась, как если бы попала в песчаную бурю. Хорошо знакомые ей вагоны этой ночью тоже казались опасными. Чем просторнее были помещения, тем менее защищённой чувствовала себя в них Флинн. Как кролик в чистом поле.

«А если мы встретим здесь морозных воронов? – промелькнуло у неё в сознании. – Что они с нами сделают?»

Флинн слышала собственное дыхание, и оно казалось ей слишком громким в этом грохоте. Она заставила себя задержать дыхание. Выдохнуть. Снова задержать.

В вагоне героизма в стеллажах из катушек проволоки били молнии. Шестерёнки, проламывая стенки, с хрустом перемалывали вывешенные там медали. Стоящие рядом кубки, бренча, открывались и верещали механическими голосами: «Неудачник! Очковтиратель! Эгоист!» Зажав уши, Флинн вместе с Пегс и Касимом выбежала на соединительный мостик.

– Хуже быть уже не может, – с трудом переводя дыхание, сказала Пегс, которая выглядела такой же испуганной, как и Флинн.

Но в библиотеке все трое остановились как вкопанные.

– О боже, – осветив помещение, прошептала Флинн. Всегда золотистые, в лунном свете полки выглядели серыми и тусклыми. Они были пусты. Библиотечные книги валялись на полу, с порванными переплётами и скомканными, как использованная обёрточная бумага, страницами. На тканевых обложках таял грязный снег. В воздухе вместо светящихся пылинок, подобно хлопьям сажи после сражения, танцевали мельчайшие частички выдранных страниц.

Настольные лампы были разбиты. Ошеломлённая, Флинн, опустившись на колени, стряхнула зеленоватые осколки стекла с раскрытой книги под названием «Большие надежды». Ей больно было видеть, как страницы впитывают снежное месиво, превращаясь в кашеобразную массу, которую уже невозможно прочесть. Она почувствовала, как кольнуло в груди.

– Похоже на кладбище книг, – погладив одну из полок, шепнула Пегс. – Зачем только морозные вороны это делают?

– Да ясно же зачем, – сказал Касим, когда троица вышла из вагона и помчалась к чайному бару. – Они что-то ищут. Знать бы что…

Чайный бар выглядел ещё ужаснее: перед ними выросла стена влажного пара. В длинном помещении с барной стойкой и стеклянными полками у окон стояла удушливая жара, как в тропиках. По оконным стёклам стекал конденсат. Флинн с трудом вдыхала сырой и вязкий, как вата, воздух. На лбу у неё тут же выступили бисеринки пота.

– Проклятые морозные вороны! Они сломали систему орошения, – воскликнула Пегс.

«Это мадам Флорет сломала», – хотела было возразить Флинн, но в горле стоял ком.

Конец вагона терялся в смеси тумана и пара. По пути туда они спотыкались о полупустые бутылки крем-соды, поскальзывались в лужах и наступали на осколки, мозаикой покрывающие пол. Что надеялись здесь найти морозные вороны?

Что-то брякнуло, заставив Флинн вздрогнуть. В рассеянном свете их фонариков она разглядела нечто мохнатое, формой похожее на шар для боулинга. Сопя и скуля, оно неуверенно продвигалось по барной стойке.

– Брут! – крикнул Касим, бросившись вперёд и прижав к себе пса Ракотобе. – Что ты здесь делаешь?

Флинн не понимала, плывёт ли вагон у неё перед глазами из-за густого тумана – или это она теряет сознание. В уши назойливо лезло шипение распылителей, сырой туман вызывал удушье. В последнюю секунду она выбежала через железную дверь в кристально ясную ночь. Мокрая от пота одежда липла к телу, словно она в ней искупалась. Понимая, что может простудиться, Флинн, раскинув в стороны руки, наслаждалась холодным зимним воздухом.

– Странно, – прохрипел Касим, словно диванную подушку сжимая под мышкой Брута. – Ракотобе Лаламби никогда бы не оставил своего пса без присмотра. Всё в порядке, Брут? – Металлическая лапа Брута посвистывала как закипающий чайник, но сам он часто дышал, высунув язык, отчего выглядел довольным.

Флинн удручённо молчала. Касим прав: их преподаватель стратегии любил свою собаку больше, чем брата-близнеца, и никогда бы не бросил Брута в этом хаосе. Во всяком случае добровольно…

Ещё пять вагонов – и Флинн сможет попросить помощи у Фёдора. Ещё пять тёмных разорённых вагонов, всего лишь несколько свистящих котлов и щиплющихся бельевых прищепок, а потом… Флинн задохнулась от отчаяния – складской вагон выглядел так же ужасно, как и весь поезд: по деревянному полу были раскиданы вскрытые консервные банки, в пыли валялись яблоки и бумага. Флинн, Пегс и Касим шли вдоль опустошённых полок, Брут вразвалку трусил следом, а в воздухе вокруг них, опускаясь на пол, кружились клочки сорванных этикеток.

– Всё пропало, – сдавленным голосом констатировала Пегс. – Все запасы. Морозные вороны разграбили весь склад. Мы умрём с голоду! – Дрожащими пальцами она перевернула какую-то коробку, и оттуда выкатился один-единственный засохший персик.

Лишившись от потрясения дара речи, Флинн двигалась по лабиринту подвергшихся мародёрству стеллажей.

– Даже туалетной бумаги нет! – крикнул Касим с другого конца освещённого мерцающим светом фонариков вагона. – Ай, Брут! Прекрати! Он тянет меня за брючину. Брут, сидеть…

Лай заставил их вздрогнуть от испуга, затем раздался чей-то крик, и наконец кто-то захныкал на весь вагон.

– Здесь кто-то есть, – почти беззвучно выдохнула Пегс, встревоженно глядя в лицо Флинн. Ловким движением она сфокусировала свет налобного фонаря в один резкий, яркий луч.

– Эй! – возмущённо воскликнул глухой хриплый голос. – Уберите свет! Уберите собаку!

Сердце Флинн сделало сальто. Этот голос, звучание которого напоминало о дыме и решительности, этот голос принадлежал…

– Фёдор! Ты здесь!

Флинн быстро осветила лицо юноши-кочегара. Сидя с мрачным взглядом на чёрном от копоти полу рядом со своим гамаком, он походил на контрабандиста, который прячется от полиции.

– А где же мне ещё быть? – ответил он. – Радиосвязь не работает, и нас засыпает снегом. Я должен наладить систему отопления. А теперь уберите от нас эту адскую псину!

Флинн непонимающе наморщила лоб.

– От нас? – удивлённо повторила она.

Темнота накрывала пол словно плёнка смолы. Флинн померещилось рядом с Фёдором какое-то движение, а затем она разглядела Брута, который тянул что-то похожее на штанину пижамы.

– Помогите! – крикнул кто-то высоким голосом. Провисший гамак встал дыбом, и из него, барахтаясь, высвободились двое. Сначала показалась светлая взлохмаченная шевелюра, а затем тёмная, курчавая. Они принадлежали двум бледным мальчишкам невзрачного вида не старше десяти лет. Темноволосый был в джемпере с тремя тигрятами, сидевшем на нём как влитой.

– Собака меня покусала! – причитал светловолосый мальчишка. Он выглядел растерянным и перепуганным. Полосатая пижама на нём была пятнистой от пыли и слишком большой, поэтому мальчишке пришлось закатать рукава.

– Кто это? – подозрительно спросила Флинн, направив луч от светящихся перчаток на щиколотки мальчишки. На них не было никаких повреждений. Брут, обильно пуская слюни, тянул вниз закатанные штанины пижамы, а мальчишка жалобно хныкал.

Флинн не сомневалась, что прежде ни разу не видела в поезде этого мальчишку – он был слишком маленьким для павлина. Но его полосатая пижама казалась ей удивительно знакомой…

Лицо Фёдора сделалось непроницаемым.

– Поверь, Флинн, тебе не нужно знать, кто это, – заверил он, ногой отпихивая Брута.

– Я сама решаю, что мне нужно знать, а что нет, – с жаром парировала Флинн, прибавив: – Учителя куда-то пропали, а морозные вороны из Домуса Делектуса опустошают поезд. Я думала, ты в курсе, что тут происходит!

В лице Фёдора вспыхнула тревога, смешанная с яростью.

– Ну, как хочешь, – сказал он. Сжав кулаки, он встал и подтолкнул светловолосого малыша прямо в объятия Флинн. – Скажи «привет!» своему папочке, Флинн!

Настоящий план мадам Флорет

Снег крупными хлопьями заметал рельсы, окна и крыши Всемирного экспресса, а Флинн стояла в складском вагоне, не в силах оправиться от потрясения.

– Что значит «папочке»? – эхом повторила она, оттолкнув от себя светловолосого мальчика. Тот стоял с опущенными плечами, уперев взгляд в пол – в пижаме, которая была ему однозначно слишком велика. Флинн кусала губы. Она не могла не признать, что у мальчишки были спутанные волосы Даниэля и карие, как у косули, глаза.

Касим рядом с ней тихонько присвистнул.

– Да он же похож на тебя, – с интересом подойдя ближе, признал он. – Только глаза другие. У тебя золотистые. Но ты ведь, кажется, говорила, что у тебя, кроме Йонте, ещё два сводных брата?

– Да, и что из того? – скрестив руки на груди, сказала Флинн. – Я этого мальчишку не знаю! – Говоря это, она уже чувствовала, что это не так.

– Меня зовут Даниэль Уилер, – тихо заявил мальчик. Голос у него звучал потрясающе обаятельно.

Флинн похолодела от ужаса. Она словно увидела ситуацию снаружи, в одно из маленьких окошек: она, Пегс, Касим и Фёдор, оцепеневшие от страха, – и двое детей, которые вообще-то вовсе и не дети. «Не умерли и не исчезли, – пронеслось в голове у Флинн, – просто превратились в детей. Под воздействием магии».

– Это невозможно, – услышала собственный голос Флинн. – Ну посмотрите на него! Ему же десять лет!

– Десять с половиной, – энергично возразил светловолосый мальчишка.

– А выглядишь как восьмилетний, – резко сказал Касим.

Мальчик тут же испуганно опустил глаза.

– Касим, – Пегс пихнула его локтем в рёбра. – Он же наш учитель!

Касим потёр руки:

– Классно, а? Всегда мечтал задать головомойку какому-нибудь учителю. – Он обернулся ко второму мальчику, с курчавыми волосами и в джемпере с тигрятами. – А кто ты, маленький засранец?

Мальчик нервно потеребил розовые рукава.

– Берт Вильмау, – прогундосил он, теребя швы вязаного джемпера. – Мне его мама связала, – рассказал он. – Только я не понимаю, почему на нём три тигрёнка. Она вышивает на нём по тигрёнку на каждого тигрика, которого я встречу. Но до сих пор мне встретились только Рег Уайльдер и Огюстен Пуйоль! Или, может, вы тигрики? Он говорил быстро и так тихо, что Флинн с трудом его понимала. – Вы не похожи на тигриков, – вынес вердикт юный Берт Вильмау.

– Заткнись, – вмешался Касим.

Вильмау, испуганно охнув, замолк.

Флинн не знала, что и думать. Почему учителя во Всемирном экспрессе превратились в детей? И главное – как ей относиться к этому плаксе Даниэлю? Удручающе и мучительно было видеть его таким маленьким и перепуганным. Всё равно что видеть, как мать становится всё более раздражительной, всё чаще замыкается в себе, как у неё сереет лицо и седеют волосы, в то время как за стенами их дома жизнь идёт своим чередом. Она в отчаянии взглянула на Фёдора. Кочегар стоял, засунув руки в карманы.

– Даже немножко трогательно, да? – глухим голосом сказал он. – Я про то, что мать Вильмау вышила третьего тигрёнка на его джемпере в твою честь. Я нашёл обоих мальчишек час назад плачущими в открытом обзорном вагоне. Даниэль пытался согреться сигаретой, глупыш.

Флинн не сводила глаз с ребёнка, бывшего её отцом. В голове у неё гудело. Что ей сказала Гарабина позапрошлой ночью? Что её телескоп не сдвинуть с места? На школьной крыше был только один-единственный телескоп, и Гарабина неделю назад направила его на звёзды, чтобы по заданию мадам Флорет повернуть время в поезде вспять.

– Мы ошибались, – поняла Флинн, испуганно оглядев всю компанию. – Мадам Флорет никогда не собиралась отправлять в прошлое весь Всемирный экспресс – только взрослых!

Касим взвизгнул:

– Ты хочешь сказать, что на прошлой неделе мы мадам Флорет вовсе не остановили и на самом деле её план сработал?!

Пегс, похоже, подумала, что Флинн совсем спятила.

– Но ведь мадам Флорет хотела найти свою сестру Йетти. Зачем бы ей для этого становиться ребёнком? И кроме того, её нет в поезде, – упрямилась она.

Флинн умолкла. Пегс права. Зачем мадам Флорет стремиться стать ребёнком? Если Флинн в свои тринадцать лет не в состоянии найти сводного брата, то как бы мадам Флорет справилась с поисками сестры в этом же возрасте?

Страшный шум вырвал Флинн из размышлений. По деревянному полу забарабанили шаги, и по вагону пронёсся хриплый голос:

– Вы не теми вопросами задаётесь, павчата!

Флинн резко обернулась. Она услышала грохот железной двери, а затем хихиканье и перешёптывание. Из-за ряда стеллажей к ним вышли четверо, одетые в чёрное и в птичьих масках. Тёмные перья на выгнутых клювах маслянисто блестели, как у ворон.

– Морозные вороны, – шёпотом предупредил Фёдор. – Их только четверо. А склад они до этого громили вшестером.

При бледном свете луны эти четверо выглядели огромными, как в кошмарном сне. Но когда они неторопливо вышли на желтоватый свет фонариков, Флинн разглядела, что двое из них скорее худощавы и едва ли выше её самой.

Тот из них, кто стоял ближе всех к Флинн, скрестил руки на груди, прижимая к себе какой-то деревянный предмет, потрескивающий от электрических разрядов. Флинн с ужасом узнала изготовленный по магической технологии бумеранг Даниэля. Тот самый, что упал с крыши поезда вместе с мадам Флорет.

– Откуда у вас бумеранг?! – воскликнула Флинн, сжав в руке собственный – узкий, из купе с бесхозными вещами. Она понимала, что эта хрупкая штуковина не может тягаться с магически-технологическим оружием, но всё же это лучше, чем ничего.

Маска напротив Флинн насмешливо фыркнула.

– Ещё один неправильный вопрос, – заявила она, вытаскивая из-под куртки что-то коричневое.

Флинн рывком подняла руку, чтобы отразить нападение. Но человек в маске всего лишь протянул ей большую потрёпанную книгу. В слабом свете луны коричневый том, мерцая, представлялся древней почтенной книгой.

– Почти два года назад в этом поезде пропал Йонте Нахтигаль, – сказала маска. – И что же после него осталось, а, Флинн Нахтигаль? – Сделав короткую паузу, маска прибавила: – Вот это хороший вопрос, не находишь?

Флинн замерла. Уже много лет никто не произносил её имени вместе с именем Йонте. Появилось ощущение, что старая связь, погребённая под гнётом печали и страха, вновь ожила.

– Не только куча рубашек в клетку, – возразила маска, словно Флинн ей что-то ответила, – но ещё и вот это, – она высоко подняла коричневую книгу.

Флинн мысленно прикинула объём книги и поняла, что обложка, видимо, была именно от неё. Судя по всему, книга появилась у Йонте ещё в то время, когда он жил в Брошенпустеле. Флинн нахмурилась. Она не припоминала, чтобы Йонте особенно увлекался чтением. Чем же его привлекла именно эта книга? В душе Флинн загорелось страстное желание завладеть ею.

– Я упрощу тебе задачу, – заявила маска, без предупреждения швырнув книгу к ногам Флинн. Книга с грохотом приземлилась в двух сантиметрах от её ботинок.

Флинн чуть не отпрыгнула назад, но что-то удержало её – словно воспоминания о Йонте уже протянули между ней и книгой сияющие нити.

– Возьми её, – потребовала маска, указывая на книгу. – Она твоя.

Флинн ещё не успела протянуть руку, как Пегс прошипела:

– Не вздумай! Ты же даже не знаешь, кто эти типы. Откуда они знают про Йонте?

Пегс была права. А вдруг это ловушка?

– Типы! – язвительно воскликнула маска. – Что ж, я покажусь тебе! – И в следующее мгновение незнакомец, схватившись за покрытый перьями блестящий клюв, с элегантным поклоном стянул маску с лица.

Тёмные предания поезда

Это были северные еноты. Флинн поняла это сразу, как только за маской появилось яркое, аристократически утончённое лицо Файви Мустаки. Её блестящие волосы были, как всегда, собраны в высокую причёску и служили пушистым обрамлением тёмным глазам. Ни на ком из северных енотов не было их охотничьих шапок из окрашенного меха.

– Вы?! – отпрянув, прохрипел Касим.

За спиной у Флинн Фёдор буркнул себе под нос:

– Я так и знал, что вам нельзя доверять.

Рядом с Файви снял маску Оливер Штубс.

– Всегда к вашим услугам, – сказал он, выразительно подмигнув Пегс.

Пегс, возмущённо надувшись, ничего не ответила.

– Это ещё что такое?! – возмущённо спросил Касим, в то время как стянул с себя маску и Херонимо Маррар.

– Необычные девчонки – моя слабость, – посмеиваясь, ответил Оливер Штубс.

В ту же секунду Касим вихрем бросился на него, и Флинн увидела, как он нанёс Оливеру точный удар в челюсть. В следующий миг Херонимо оттащил его.

– Никогда больше не говори о Пегс как о предмете коллекции! – оскалив зубы, крикнул Касим, когда Херонимо скрутил ему руки за спиной.

Рядом с Флинн, пытаясь ухватить Оливера, затявкал Брут. Фёдор, чертыхаясь, оттащил его в сторону. За спиной у Флинн захныкал Даниэль.

Файви, демонстративно закатив глаза, выдула из жевательной резинки переливающийся разными цветами пузырь. Тот с громким хлопком лопнул, и в наступившей тишине она сказала:

– Мы никакие не морозные вороны, ясно? Мы павлины. Маски принесла с собой мадам Флорет.

Флинн нервно напряглась.

Рядом задохнулась от испуга Пегс.

– Мадам Флорет?! – взвизгнула она, бросив быстрый взгляд на Флинн.

– Вы что, не знали, что она в поезде? – спросила Файви. – Шестнадцатилетняя жуткая мадам Флорет. Она объявилась здесь, когда пропали учителя и поезд остановился. Мы присоединились к ней только для того, чтобы спрятать от неё книгу Йонте. Мадам Флорет в её поисках уничтожала целые вагоны. Сейчас она сидит у себя в купе и в панике перерывает награбленную добычу. Думаю, это твоё, – она щёлкнула пальцами, и Оливер Штубс, тут же достав синюю потрёпанную тетрадь, бросил её под ноги Касиму.

– Шоколад с перцем и молоко с мятой в банках, – сказал он, усмехаясь, с перекошенным от боли в разбитой челюсти лицом. – Какие же прелестные эти твои маленькие безумные идеи, Крутой Круглик.

Касим, не сводя застывшего взгляда с тетради у своих ног, ничего не ответил.

Файви вновь повернулась к Флинн.

– Нам пришлось поучаствовать в разорении, у нас не было выбора. – В голосе её прозвучала горечь, словно она рассасывала на языке пластинку «злодейской бумаги» Рахенснафа. – Книга была самым большим сокровищем Йонте. Мы не можем допустить, чтобы она попала не в те руки.

Флинн зазнобило. Значит, всё так и есть: мадам Флорет вернулась во Всемирный экспресс и изменила ход времени. Взрослых больше нет. Помощи ждать неоткуда. Перед глазами Флинн снова промелькнула искажённая холодом ухмылка учительницы. Почему мадам Флорет так жаждала заполучить книгу Йонте? Это как-то связано с её планом поиска Йетти?

Оливер Штубс самодовольно расхохотался:

– Эта Флорет даже не догадывается, что книга Йонте всё время была у неё прямо под носом. – Он провёл рукавом по разбитому подбородку. – Чёрт побери, ну и удар же у тебя, дитя улицы!

Касим взвился в крепко сжимающих его руках Херонимо. Но вместо того, чтобы вновь броситься на Штубса, он спросил:

– Если это действительно книга Йонте, почему тогда вы не отдали её Флинн сразу, две недели назад?

Хороший вопрос. Флинн постепенно начинало надоедать, что все скрывали следы пребывания Йонте в поезде словно какую-то тайну, которую никто не должен раскрыть.

Удерживая Касима с помощью магического бумеранга захватом шеи в замок, Херонимо рассмеялся:

– Нам же нужно было сперва выяснить, достойна ли Флинн того, чтобы получить бывшие вещи Йонте. Поэтому мы объявили неделю состязаний: по пяти дисциплинам, в которых Йонте был лучшим.

– Это я придумал, – похвастался Уильям Мастерс Пулмэн. Он последним из четверых северных енотов снял птичью маску. – Йонте был нашим другом. Первым и лучшим северным енотом.

Это пояснение разъярило Флинн так же, как Касима.

– А я его сестра! – топнув ногой, крикнула она. Ей было наплевать, слышит ли её сейчас где-то в поезде мадам Флорет. Пусть весь мир слышит, от Санкт-Петербурга до Тимбукту!

Похоже, на Файви это не произвело никакого впечатления. Она выдула из жевательной резинки ещё один переливающийся пузырь, и в этом тихом, занесённом снегом вагоне тот лопнул с оглушительным грохотом. – Сводная сестра. Ты гораздо раздражительнее, чем он, – неодобрительно заключила она.

Уильям Мастерс Пулмэн развёл руками, как политик, взывающий к пониманию.

– Знаешь, а Йонте никогда о тебе не говорил, – заявил он.

Его слова ледяным копьём вонзились в сердце Флинн, и оно на секунду замерло. Касим перестал сопротивляться Херонимо.

– Но Йонте же наверняка хотя бы раз упоминал имя «Флинн», – нерешительно уточнила Пегс.

– Не-а, – покачал головой Оливер Штубс. Прежде чем Флинн успела сказать, что она ему не верит, раздался страшный шум, и поезд затрясся.

– Флорет ищет нас, – прошептал Оливер Штубс. Его дикая ухмылка казалась наигранной. За ней явно читался страх.

На лице у Файви Мустаки было такое выражение, будто она собирается шагнуть в бездну.

– Позаботься о книге, – велела она Флинн, снова натягивая на лицо маску. Её голос тут же зазвучал приглушённо. – Она не должна попасть в руки мадам Флорет. Я не знаю, зачем ей книга, но она, похоже… чудовище. Мы будем сдерживать её, – пообещала Файви. – А вы должны придумать, как вернуть учителей.

Флинн содрогнулась. Она понятия не имела, как это сделать. У неё перед глазами опять возник перекошенный от холода оскал мадам Флорет в люке. Поспешно отогнав прочь это воспоминание, она склонилась над книгой.

Даниэль и Вильмау тут же подошли к Флинн. Широко раскрыв глаза, они пытались заглянуть в книгу.

– Можно я её потрогаю? – с благоговением спросил Вильмау. – Она выглядит такой старой!

И правда. Кожаный переплёт на ощупь казался потёртым, словно прошёл огонь, воду, многочисленные переезды и был гораздо старше Йонте и Флинн. С уголков на руки Флинн сыпались бумажная пыль, грязь и крошечные сгустки мрака. Поблёкшие страницы сжимал ржавый замок-защёлка, и книга не открывалась. Может, это дневник? Йонте никогда не любил писать, но, возможно, в его жизни были секреты, которые он не мог доверить никому другому. Флинн глубоко вздохнула. Наверняка он писал и о ней!

– Руки прочь! – Пегс оттолкнула в сторону Даниэля и Вильмау. – Нельзя хватать то, что тебе не принадлежит!

Флинн не понимала, что собиралась делать с этой книгой мадам Флорет, но сама не могла дождаться, когда наконец начнёт её читать.

– Ключа нет, – зачем-то сообщил Оливер Штубс, хотя это и так было ясно как день. В последний раз попытавшись ухмыльнуться, он крикнул на весь вагон: – Вам не повезло! – а затем налёг на дверь, ведущую к хвосту состава, и северные еноты вышли в снег.

Касим презрительно рассмеялся. Не обращая внимания на так и лежащую в пыли тетрадь, он потёр покрасневшую шею.

– Как мило, – пробормотал он, поигрывая длинными пальцами. – Они думают, что ржавый замок для нас помеха. Отойди-ка, малыш Вильмау!

Флинн оказалось нелегко даже на несколько секунд выпустить книгу из рук. Но чтобы вскрыть узкий замочек между крышками переплёта, больше времени Касиму и не потребовалось.

Флинн ещё не успела открыть первую страницу, как Пегс с уверенностью сказала:

– С книгой что-то не так.

– Со всем поездом что-то не так, – возразил Фёдор, поворачиваясь к Флинн. – Садись, – попросил он, – и читай книгу. Может, нам это что-то даст.

Сердце Флинн затрепетало. Наконец-то у неё появился новый след. Наконец-то она опять увидит что-то, связанное с Йонте. Книга была знаком из прошлого – и в то же время из будущего. Маленьким осколком надежды.

Пегс возмущённо фыркнула.

– Что ж, прекрасно, – сказала она и, скрестив руки на груди, уселась на пустой деревянный ящик. – Тогда читай то, что там написано, вслух – потребовала она.

Флинн чувствовала себя ужасно неловко. То, о чём писал Йонте, не касалось никого, кроме неё. Помедлив, она села в гамак Фёдора. Вцепившись пальцами в крошащуюся кожу, она положила тяжёлую книгу на колени и открыла её. На голубом форзаце корявым почерком было написано:

«ТЁМНЫЕ ПРЕДАНИЯ ПОЕЗДА – ВАЖНЕЙШИЕ ТАЙНЫ И ОПАСНОСТИ ВСЕМИРНОГО ЭКСПРЕССА»

– Это не дневник, – разочарованно констатировала Флинн. И что ещё хуже: это был почерк не Йонте, а чей-то совершенно чужой.

Гамак качнулся, и Фёдор опустился в него вплотную к Флинн. Она вдохнула любимый запах копоти, персиков и тепла и ощутила суровую уверенность Фёдора.

– Смелей вперёд, ничего не страшись, – сказал он.

На секунду Флинн потерялась во взгляде Фёдора как в тёмном безграничном небе. Ей хотелось, чтобы он коснулся её, прижал к себе, обнял. В этот миг она бы даже не возражала против поцелуя носами, совсем наоборот. И ей было бы не важно, что Пегс с Касимом и Вильмау с её отцом в теле десятилетнего мальчика при этом наблюдают за ней. Но Фёдор лишь протянул руку, указывая на первую страницу в книге Йонте.

– Смелей вперёд, ничего не страшись! – повторил он, ткнув указательным пальцем в слова, короткими строфами вьющиеся по странице. – Серьёзно, Флинн, посмотри-ка: девиз твоего брата!

Флинн перевела взгляд с Фёдора на корявые буквы – они складывались в полный текст школьного гимна Всемирного экспресса.

– Я была права! – воскликнула Флинн. – Йонте знал гимн до того, как сел в поезд! Он знал его из этой книги.

Пегс удивлённо ахнула. Касим, подняв брови, кивнул, словно побуждая Флинн читать дальше.

Но у Флинн внезапно пересохло во рту. Она почувствовала, как сердце стучит где-то в горле, и судорожно сглотнула:

– Он совершенно сознательно выбрал цитату из школьного гимна Всемирного экспресса… – Флинн запнулась. За все годы, за всё время, проведённое вместе в полях, Йонте никогда не рассказывал ей об этой удивительной книге. Он просто выдавал эти слова за свой девиз. Почему он не сказал Флинн правду? Почему не рассказал ей, что есть такой магический поезд класса люкс? Что в нём существует школа, где учат вещам, которые имеют смысл и очень важны. Что есть магическая технология. И люди, творящие великие дела. Что он идёт по рельсам, опоясывающим весь мир. Мир, который больше Брошенпустеля и полон чудес и магии. Флинн не сомневалась: знай она это, всё сложилось бы по-другому.

– Вот бы Йонте и мне дал девиз из школьного гимна, – сказала Флинн, чувствуя ком в горле, такой плотный, что на секунду она испугалась, что не сможет дышать. – Мне бы так хотелось иметь собственный девиз.

Фёдор сердито хмыкнул.

– Ты потрясающая и без всякого девиза, – сказал он, открыв первую страницу. Суровый оттенок в его голосе словно бы говорил: «Ты и без сводного брата сама по себе потрясающая».

Флинн быстро протёрла глаза. Они горели, но Флинн ни за что не хотела сейчас позволить себе расплакаться. Всемирный экспресс в опасности, а значит, в опасности все, кто в нём находится! Сосредоточившись, она заглянула в книгу. Почерк на следующей странице принадлежал тоже не Йонте. Но читался он легче, чем предыдущий, и показался Флинн смутно знакомым:

– «Эта книга содержит все сокрытые истории и тайны, касающиеся Всемирного экспресса, какие мы только смогли найти.

Эту книгу не следует предавать гласности.

Эта книга составлена командой «Ночной ветер навсегда».

Флинн остановилась, а глаза её продолжали бегать по буквам, цепляясь за маленький крючок в букве «В» и петельку в букве «р». Чей же это почерк? Он казался очень знакомым, как воспоминание из далёких времён.

– Читай дальше, – поторопил Даниэль, съёжившийся в углу рядом с Пегс. Напротив него, прислонившись к пустому стеллажу, устало тёр глаза Вильмау.

– Я думаю, среди нас нет тигриков, – сонно пробормотал он. – Мама наверняка вышила по ошибке.

Флинн неохотно перевернула страницу. Она никому ничего не хотела читать вслух. Пусть это и не почерк Йонте, но у неё всё равно возникало ощущение, что это что-то очень личное и предназначается только ей. Но как объяснить это друзьям?

«Чувство такта», – подумала она.

– Я слишком волнуюсь, чтобы читать вслух, – промямлила она. – Простите меня.

Она не поднимала глаз, чтобы не видеть реакцию Пегс и Касима. Пролистывая оглавление, она всей душой цеплялась за пять НК. Названия глав – «Железный начальник станции», «Железные ворота», «Вой ночного ветра», «Корм для диких зверей», «Механическое сердце», «Дом теней» – были написаны тремя разными почерками и походили на названия из книги сказок, начинающейся словами:

«Всемирный экспресс и Домус Делектус, называемый также Домом теней, враждуют друг с другом. В Домусе Делектусе учеников обучает д-р Джон Балтазар Крее. Эмблемой является ворон, школьная форма представляет собой чёрный костюм и лакированные ботинки. По всяким ужасным поводам ученики Дома теней надевают маслянистые вороньи маски. В Доме теней учеников обучают приёмам борьбы с использованием плёток, созданных по магическим технологиям».

От удивления Флинн распахнула глаза. Если правда, что маски в поезд принесла мадам Флорет, значит, после падения с крыши она вовсе не лежала в больнице – она была в Домусе Делектусе! Но почему?

– Лакированные ботинки! – прервал её размышления высокий голос. Флинн вздрогнула. – Мы так и думали, что Гарабина просто создана для Дома теней, – заявила Пегс, которая, встав со своего места, заглядывала Флинн через плечо. Заметив беспокойный взгляд Флинн, она замолчала и опустилась на корточки в углу рядом с Касимом.

Флинн стала читать дальше. Она хотела прочитать всё до последнего слова. Пусть эту книгу писал и не Йонте, но он её всё-таки тоже читал. Она не замечала, как поезд вокруг неё погружается в тишину и сонливость, как охлаждается её тело, согреваемое только близостью Фёдора. Она не чувствовала ни голода, ни страха – она только читала, читала, читала, продираясь сквозь слова как сквозь чужие воспоминания. Флинн вышла из транса, лишь когда на полу раздалось похрапывание Пегс. Она дошла до места, где говорилось о Ночном ловце. Но короткий абзац отозвался в ней иначе, чем слова Пегс об этом сказочном персонаже. Он был написан размашистым почерком зелёными чернилами:

– «Ночной ловец – для Всемирного экспресса он означает то же, что чёрный человек в чёрной комнате, чудище под кроватью». Чудище под кроватью, – испуганно пробормотала Флинн. В ушах эхом отозвался заикающийся лепет Якуба. Она прочла дальше: – «Никто не знает, кто он и какой. Никто не знает, как он это проделывает. Известно лишь то, что он всегда появляется во Всемирном экспрессе по ночам. На полном ходу. Он забирает только учеников – и никогда взрослых. Только когда они одни. И не спят. И всё происходит очень тихо. Никто не знает, куда он их уносит. Они пропадают навсегда».

«Якуб был прав», – поняла Флинн. Только у него под кроватью сидел не монстр, а Ночной ловец.

Ниже кто-то неразборчиво и насажав клякс накарябал жёлтыми чернилами:

«Вечно ты пишешь в расчёте на внешний эффект, Фэн. Хотелось бы узнать побольше!»

А дальше опять зелёными чернилами:

«Нам всем бы этого хотелось, Мак. Это не основание для критики моих текстов».

А под этой записью – лишь три слова красными чернилами, написанные криво и размыто от спешки и страха:

«Порталы в шкафах!»

Сквозь ночь, туман и шкаф

Флинн во все глаза смотрела на страницу книги перед собой, чувствуя себя опустошённой, и живой, и оцепеневшей одновременно. Затаив дыхание, она перевернула страницу. Следующую занимала одна глава, написанная красными чернилами:

«Порталы в шкафах считались в высшей степени опасными. По слухам, их изобрёл владеющий магией предок Ночного ловца. Внешне порталы выглядят как обычные платяные шкафы, внутри же они работают как потайные ходы или люки подвала или чердака, соединяющие между собой две конкретные точки на карте. Например, заходишь в один портал в Австралии – а выходишь через такой же в Европе.

Попытки позиционировать шкафы-порталы как транспортное средство для путешественников потерпели неудачу не только из-за затхлого запаха в них, но также из-за неспособности изобретателя выбрать какой-нибудь подходящий рекламный слоган. Никто не хотел путешествовать «из Учёртанарогах в Самнезнаюкуда» или «Со скоростью света из Лондона в тмутаракань».

Порядочные люди предпочитали путешествовать поездами. В ярости от неудачи, изобретатель стал использовать порталы для разбойных набегов и похищений. В конце концов его нашли заколотым в собственном платяном шкафу.

Из реальной жизни шкафы-порталы исчезли. В наше время они считаются не более чем сказкой».

Флинн сделала резкий вдох.

А что, если это решение? Что, если сказки в этой книге рассказывают о реальных вещах? Вдруг Йонте похитили из поезда через шкаф-портал?

Флинн подняла глаза, собираясь поговорить с друзьями о своём открытии, но все они уже спали. Касим, держа на коленях Брута, прикорнул у стеллажа. При свете фонарика его мерцающие синие волосы потрескивали, словно перешёптывались феи. Рядом с ним, вытянувшись на полу и похрапывая, лежала Пегс. Вильмау и Даниэль спали, закутавшись в потёртое одеяло, и веки у них подрагивали. А в гамаке к Флинн с закрытыми глазами привалился Фёдор. Его ровное дыхание мягко касалось её лба.

Флинн медленно отложила книгу. Вместе с облачком пыли оттуда выпал пожелтевший листок бумаги, и Флинн, стремительно перегнувшись через Фёдора, поймала его на лету. На листке кто-то старательно составил список имён:

Генриетта Хиршкампф

Хинрих Ханк

Рико Арригос

Йетти Флорет

Флинн глубоко вздохнула. «Сестру мадам Флорет забрал Ночной ловец, – поняла она. – Поэтому мадам Флорет и превратила всех взрослых во Всемирном экспрессе в детей. Она хотела снова стать юной, чтобы Ночной ловец её тоже забрал и привёл к Йетти».

Тишина в поезде в одночасье сделалась невыносимой. Экспресс сдавили ночь и снег, а по углам караулил страх.

Флинн сжала кулаки. «Мне тринадцать лет. Я павлин, – подумала она и решила: – Я буду одна, буду не спать и сидеть тихо. Ночной ловец приведёт меня к Йонте».

Долю секунды Флинн раздумывала – не разбудить ли Пегс с Касимом или Фёдора. Она мысленно представила их троих перед собой: Пегс с горящими в панике щеками, потому что не желает признавать то, что уже известно Флинн. Касим, колеблющийся между вдохновенной преданностью и сомнением, потому что её план слишком опасен. И Фёдор, которому важнее спасти экспресс, чем Йонте.

Флинн покачала головой. «Тактика», – пришло ей в голову третье из пяти НК. Сейчас её ничто не могло остановить. Это её шанс найти Йонте. Действительно найти. А не просто в отчаянии мчаться по его следу.

Флинн кусала губы, чувствуя себя виноватой. Сняв шаль, она укутала ею Фёдора – кожа у него на шее казалась уже просто ледяной, – а затем, закрепив на поясе узкий бумеранг из купе с бесхозными вещами, медленно и осторожно выбралась из гамака. Громоздкое поношенное пальто с инициалами «Х.Х.» болталось на ней как на вешалке.

Перчатки со светящимися жуками освещали Флинн дорогу в лабиринте из стеллажей и перевёрнутых коробок. Стараясь не издать ни звука, она навалилась на железную дверь в конце вагона и выскользнула наружу на трескучий ночной мороз.

В багажном вагоне шуршали мыши, а в хозяйственном замёрзло развешанное сушиться бельё. Пол под ней нигде не ходил ходуном, ничто не задерживало её и не цеплялось за одежду. Техника в поезде, на которую воздействовала мадам Флорет, похоже, не работала. Флинн кралась в призрачной тишине разорённых вагонов, спрашивая себя, куда же делся Кёрли. Неужели и он превратился в плаксивого – или в какого-нибудь гадкого – ребёнка?

Коридор вагона-кухни тоже был тихим и тёмным. Здесь больше не звучали никакие мелодии из мюзиклов. Если Рейтфи в облике ребёнка и сидел здесь, то затаился где-нибудь и помалкивал.

При свете одних только перчаток Флинн не могла разглядеть, что происходит в конце коридоров. Войдя на ощупь в тёмное чрево вагона-столовой, она понятия не имела, который час. Стрелки часов над железными дверями подрагивали, словно мечтали снова мчаться вперёд, но не могли.

Дальше к хвосту состава, в коридорах спальных вагонов по углам всё ещё висела ночь, нагоняя страх на павлинов, перешёптывающихся в своих купе. На соединительных мостиках между спальными вагонами намело столько снега, что Флинн увязала в нём по колено. Но далеко впереди она видела серую полосу, дарившую ночи горизонт, а Всемирному экспрессу – утро.

Рядом с дверью в купе Якуба по-прежнему висела только одна эмблема: круглый значок круглика. Собравшись с духом, Флинн положила руки на гладко отполированную дверь красного дерева.

– Пять НК: смелость, – прошептала она.

Ей было всё равно, встретит ли её тут мадам Флорет. В руках у неё был бумеранг из купе бесхозных вещей, а в сердце – цель. Теперь её никто не остановит. Ведь в этом и заключался план: её должен забрать Ночной ловец. Она позволит ему похитить себя через шкаф-портал, и он доставит её прямо туда, где находится Йонте. И она наконец найдёт его!

Флинн с силой откатила дверь в купе.

Перед ней зияла пустота. Воздух пах затхлостью и казался разреженным. Кто-то опустил серые рулонные шторы, и у Флинн внезапно ком подкатил к горлу. Рулонные шторы в их с Пегс купе были цветными и узорчатыми, а у Касима скрывали, по слухам, зашитые в них сладости. Но в этом купе всё выглядело таким безрадостным, словно никто никогда здесь не жил. Унылые стены, пустой письменный стол, а в ногах правой кровати лежало свёрнутое в рулон пуховое одеяло без пододеяльника.

Глубоко вздохнув, словно ныряя под воду, Флинн закрыла за собой дверь. Её окружила всепоглощающая тьма, ужасная, давящая на глаза и уши. Флинн быстро оперлась руками на деревянную раму кровати-чердака и подтянулась наверх, на не застеленный простынёй матрас.

Едва дыша, она лежала без движения с колотящимся сердцем.

– Ну, давай, Ночной ловец, приходи скорей, – прошептала Флинн. Она попыталась представить на своём месте Йонте и Якуба и наконец-то почувствовать, что она что-то значит и обладает каким-то талантом. Сейчас она в этом действительно нуждалась. – Приди же, забери меня, Ночной ловец!

Ночь тянулась бесконечно долго. Или, может, пролетала? Флинн потеряла счёт минутам и часам. Привлечённая идущим от перчаток светом, мимо её уха порхнула моль. Флинн быстро подкрутила маленьких светящихся жучков, пока их свет совсем не угас.

Теперь она могла доверять только слуху. Ей очень не хватало перестука и скрежета колёс. В тишине собственное дыхание казалось пугающе громким, и начало шуметь в ушах. Воздуха не хватало – или это ей только чудится?

Её вспугнуло карканье. Должно быть, где-то вдали сидела ворона. Ночь пронзил её жалобный крик. Несколько секунд всё было тихо, а затем ей ответила другая ворона, гораздо ближе, чем первая. За окном купе забились крылья, а по крыше вагона заскребли когти. Стук клювов по металлу, тревожное карканье – от этих звуков у Флинн мороз пошёл по коже. Наверное, так звучит конец света.

Мысли Флинн вернул в купе треск. В комнату пролился сероватый свет, и она вытянула шею. Кто-то открыл дверь. Флинн чувствовала чьё-то присутствие, кто-то тихо и проворно протиснулся в купе. Затаив дыхание, она прислушалась, но двери шкафа оставались закрытыми. Ничего не происходило. Это был не Ночной ловец!

«О нет, пожалуйста, нет», – подумала Флинн. Сейчас ей не хотелось, чтобы рядом оказались Пегс или Касим. Или даже Фёдор. Это мгновение принадлежало ей, ей одной. Ночной ловец не заберёт её к Йонте, если в этом помещении она будет с кем-нибудь вдвоём. «Пожалуйста, не мешайте моему плану!» – мысленно взмолилась Флинн.

Но тот, кто находился в купе, не был ни одним из её друзей. В темноте внезапно засветился магический бумеранг. Зацокали каблуки-шпильки, и в воздухе прямо перед носом у Флинн закачались стянутые в конский хвост светлые волосы.

– Ля-ля-ля, я Фей Флорет, – на манер незамысловатой детской песенки пропел чей-то высокий писклявый голосок. – И теперь я найду, найду, найду Йетти!

Внутри у Флинн всё перевернулось в жуткой панике, и, повинуясь внезапному порыву, она включила ночник Якуба.

Вскрикнув, мадам Флорет, отпрянула назад, словно много десятилетий не видела света. Флинн во все глаза смотрела на невысокую худощавую женщину, на коже которой серебрились кристаллики льда. Вместо кожаных защитных очков у неё на лице была маслянистая маска морозных воронов.

Неужели это действительно её учительница?!

– Эй, ты кто?! – взвизгнула та, стаскивая Флинн с кровати словно мешок с картошкой. Вместо человеческих ног у женщины было два острых металлических протеза, колени которых выгибались в обратную сторону. Заострённые туфли на высоких каблуках смотрелись на них довольно странно.

Флинн быстро вскочила, но женщина уже впилась покрытыми красным лаком ногтями ей в руки и со сверхчеловеческой силой прижала Флинн к дверцам серого шкафа. Ударившись лопатками о деревянные дверцы, Флинн охнула.

– Эй! – снова завизжала незнакомка. – Не вздумай мне помешать, я всё равно найду сестру! – Острый нос её вороньей маски был в миллиметре от лба Флинн.

– Но ты не мадам Флорет! – прохрипела Флинн. – Мадам Флорет была серьёзной, сдержанной – и вообще, человеком!

Движимая отчаянием и яростью, Флинн потянула за маску – и чёрная жирная на ощупь штуковина, отделившись от лица, с глухим стуком упала на пол.

Под ней оказалось бледное обмороженное лицо. Флинн от волнения еле дышала. Это юное безжизненное лицо когда-то было лицом мадам Флорет, но сейчас ледовую голубизну глаз поглотила чернота зрачков. Флинн видела, как в ней исчезает всё человеческое. Чего она там не видела – так это будущего.

– Что вы наделали?! – в ужасе прошептала Флинн. Мадам Флорет, очевидно, решилась далеко не только на то, чтобы открутить время назад. Что же с ней случилось в Доме теней?

Ухмылка сошла с лица, и морозные узоры в уголках её губ треснули.

– Я хочу увидеть сестру! – заныла она. Её сдавленный голос чуть не разбил сердце Флинн.

– А я – брата, – сказала она.

В следующую секунду дверцы шкафа за спиной у Флинн подались внутрь, будто открывались в обе стороны. Мадам Флорет отпрянула, а Флинн, качнувшись назад, шагнула прямо в пустой шкаф. Споткнувшись о кромку днища, она упала – и полетела всё дальше в темноту.

Флинн видела, как она падает, словно в кошмарном сне, когда никак не можешь проснуться. Пальцы её сперва касались дерева, затем ощущали ночной ветер, а затем её лицо окружили вороньи перья. Кто-то схватил её за плечи и протянул сквозь стену тумана. Флинн уже едва не лишилась чувств, но тут в лёгкие вдруг вошёл воздух – чистый, прохладный, драгоценный воздух. Сделав широкий шаг, Флинн выскочила через заднюю стенку шкафа – прямо в какое-то просторное мрачное помещение с серыми каменными стенами и семью окнами, в которых сверкали цветные стёкла витражей. Флинн приготовилась ко всему, что бы ни случилось.

Ведь она была уже не во Всемирном экспрессе. Она очутилась в каком-то месте, которое ощущалось совсем другим и чужим и находилось бесконечно далеко от поезда-интерната.

Это произошло. Ночной ловец забрал её.

Йонте

Фигуры на витражах окон плакали. Естественными в них казались только их слёзы. Серые одежды из искусственных драгоценных камней покрылись грязью многих десятилетий, а их позы были согбенными и застывшими. Тут были кузнец, умоляющий о чём-то, стоя на коленях у наковальни, пожилой человек с поредевшими волосами, опирающаяся на трость женщина и много кто ещё. Флинн вглядывалась в их стеклянно-бледные лица, сквозь которые мерцал лунный свет.

Круглое помещение наполнял холод. Флинн дрожала. Где она? Это был не вагон. Это место ощущалось таким далёким от Всемирного экспресса, как Луна от Земли.

– Эй, кто-нибудь? – позвала она, тут же пожалев, что не сказала что-нибудь в духе Йонте – смелее и громче.

В зале раздался хлопок, похожий на удар плети. Флинн, вскрикнув, обернулась, но эхо, казалось, звучало со всех сторон, а во мраке она никого разглядеть не могла.

Тишину прорезал ещё один хлопок, и внезапно начался кромешный ад. Перед Флинн, за ней, сверху – повсюду хлопали и свистели плети. По стенам, вспыхивая огненными искрами, словно вспугнутые светлячки метались точки света.

– Добро пожаловать к воронам! – Из сумрака выступил темнокожий человек. Видимо, это и был Ночной ловец. Низким голосом он прогремел: – Оставь все надежды и…

– Я хочу знать, где я! – громко перебила его Флинн. – Я Флинн Нахти…

– Флинн! – Голос шёл из темноты между окнами. – Остановитесь, это моя сестра!

Свист и свечение мгновенно прекратились, а затем, словно кошмарный сон превратился в исполнение всех желаний, из тени вышел Йонте.

Он был выше Флинн и мощнее, чем прежде. Он отбросил в сторону светящуюся плеть, мышцы его мускулистых рук напряглись, а лицо выглядело странно жёстким и острым.

Флинн вздрогнула. Она ожидала, что узнает Йонте, что он будет таким же, словно никогда никуда и не уходил. А сейчас ей с трудом удавалось соотнести его гладко уложенные гелем бесцветные волосы с той прежней неукротимой взъерошенной копной. Веснушки поблекли, а кривая, открывающая щербинки между зубами усмешка выпрямилась.

– Йонте! Ты… ты выглядишь… по-другому. – Слова Флинн растаяли в пустоте. Она тысячу раз рисовала в своём воображении, как встретится с Йонте, но ни разу – где. И теперь эта встреча показалась ей неожиданной и похожей на какое-то испытание.

– Если бы я знал, что ты во Всемирном экспрессе, мы бы тотчас забрали тебя, – радостно сказал Йонте. – А не этого хлюпика Якуба. Он здесь самый тупой новичок за много лет.

Флинн чувствовала себя на редкость не в своей тарелке. В голосе Йонте слышались больше зима, чем лето, больше будущее, чем прошлое, и больше власть, чем любовь.

– Как же тебе удалось попасть в поезд? – спросил он. – Без билета?

Этот вопрос на секунду так смутил Флинн, что она только моргнула, не ответив.

– Отлично! Я знал, что ты увидишь Всемирный экспресс на моей открытке, – добавил Йонте, сделав два шага к ней. – Ты ведь непав, я это сразу понял.

Флинн собралась возразить, но Йонте, наклонившись, обнял её. Флинн замерла. Перед глазами у неё промелькнули бесконечные летние дни – в те дни Йонте никогда не плакал. Но сейчас, когда она положила голову ему на плечо, его мышцы задрожали, а руки вцепились в её рубашку словно в давно утраченное сокровище. В нос ударил запах корицы, сена и можжевельника, словно обещание: всё будет хорошо. Она ощутила решимость Йонте и его веру в себя, ясность и спокойствие – и почувствовала себя дома.

– Я буду присматривать за тобой, – тихо пообещал Йонте. – Когда немного пообживёшься тут – станешь хорошей ученицей и поможешь нам уничтожать павлинов.

Яд этих слов проник в кровь Флинн. Она ослышалась, она наверняка ослышалась! На душе у Флинн стало темно, беспокойно, и всё показалось чужим.

Чья-то рука схватила её за плечо и потянула от брата:

– Твоей сестре нужно получить форму, прежде чем мы представим её доктору Крее. Подарив на прошлой неделе Фей Флорет нечеловеческую силу, он рассчитывал на лучшее вознаграждение, чем это тощее существо.

Флинн подняла глаза на тёмное лицо мужчины, протащившего её через шкаф-портал. Оно было каменным, а его костюм подчёркивал мощную фигуру. Одетый во всё чёрное, он казался Флинн более мрачной версией Кёрли.

– Какая ещё форма? – обеспокоенно спросила Флинн, обращаясь к Йонте, пока Ночной ловец не оттащил её от брата. – Не нужна мне никакая форма! Я павлин. Я даже тигрик! Я не хочу никуда из экспресса…

Слова застряли у неё в горле, когда она разглядела, во что одет Йонте: как и Ночной ловец, он был в чёрном костюме с вышитым на правой стороне груди кроваво-красным вороном. Под ним значились буквы «Д.Д.». На плечах сверкали серебряные эмблемы.

«Школьной формой в Домусе Делектусе служат чёрные брючные костюмы со знаками различия», – эхом прозвучал в голове у Флинн высокий голос Пегс. Она ясно увидела перед глазами слова из книги Йонте: «Всемирный экспресс и Домус Делектус враждуют между собой».

Флинн внезапно поняла почему: Домус Делектус крал павлинов! Он крал их по ночам, в полной тишине, когда никто не глядел в оба, и воспитывал их в этих каменных стенах и никогда больше не отпускал домой.

Ужас пополз по спине Флинн, когда она поняла, что это означает: она в Домусе Делектусе. И она пленница. Она всегда будет жить в этих холодных и сырых стенах, вдали от экспресса, не имея ни свободы, ни безопасности. С этой ночи она павлин-фантом. И стала им по собственному желанию.

– Нет! – задыхаясь, воскликнула Флинн, стряхнув руку Ночного ловца. – Нет! – громко крикнула она, вытягивая из-за пояса узкий бумеранг. Пусть даже он и не был её собственным, но гладкое дерево легло в руке привычно и тепло, словно воспоминание о давно прошедших временах: день позднего лета, бряканье консервных банок, которые Флинн сшибала с забора между полями. Она была одинокой, но не слабой.

Стоило Флинн замахнуться, как в ней всколыхнулась уверенность в своей силе и ловкости, а деревяшка уже, просвистев в воздухе, попала Ночному ловцу в висок. Тот упал как подкошенный.

Флинн поймала возвращающийся с шипением бумеранг прямо в воздухе. В зале воцарилась напряжённая тишина.

– Пойдём со мной, быстрее, – повернулась к Йонте Флинн. – Поторопись!

Ей хотелось орать, звать, тормошить, но голос её от отчаяния звучал еле слышно. Лето в глазах Йонте угасло, как перед этим в глазах мадам Флорет угасла жизнь.

– Йонте, прошу тебя! – взмолилась Флинн. – Возвращайся во Всемирный экспресс! Давай убежим отсюда, а?

В тени между окнами с витражами зашептались голоса. Словно световые сигналы вспыхнули огни.

И тут наконец её брат вышел вперёд. Когда Йонте снова обнял её, Флинн с облегчением опустила бумеранг. Её уха коснулось его тёплое дыхание – как доказательство, что всё это в нём ещё осталось: радость, прежняя жизнь, девиз «Смелей вперёд, ничего не страшись!».

Но затем он прошептал пять простых слов:

– Держись от меня подальше. Пожалуйста.

Надежда Флинн разлетелась на куски словно разбитый витраж. Ничего не осталось, кроме пустой рамы.

Йонте со всей силы втолкнул сестру назад в шкаф. Флинн споткнулась о деревянный порожек, и её окружил плотный холодный призрачный туман. Флинн почувствовала, что блуждает между дымом и паром, а потом её схватили чьи-то шершавые сильные руки и рывком выдернули из шкафа. Шатаясь, как после катания на американских горках, она вывалилась назад в купе Якуба, прямо посреди Всемирного экспресса.

Миространники

В купе Якуба было по-прежнему темно и тихо. Мадам Флорет исчезла. Вместо неё перед Флинн стоял Фёдор. По его заострившемуся лицу метались тени страха.

– Боже мой, Флинн! Ты с ума сошла?! – обняв, принялся он распекать её. Он так крепко её сжал, что ей почти нечем было дышать. – Ты оставила «Сокрытые легенды поезда» открытыми, – объяснил он. Я прочёл запись о шкафах-порталах и понял, что ты задумала. – Он покачал головой – то ли восхищаясь, то ли негодуя. Его подбородок коснулся её растрёпанных волос.

– Я видела Йонте, – хрипло сказала Флинн в плечо Фёдора. Плотная шаль, которой она обмотала его плечи, приглушала её слова. – Он в Домусе Делектусе. Он там живёт.

С каждым словом Флинн говорила всё громче. Фёдор, по-прежнему стоя вплотную к ней, не мог её не услышать, несмотря на шаль. Тем не менее он всего лишь тихо сказал:

– К счастью, ты снова дома.

Флинн казалось непостижимым, что Йонте ему настолько безразличен.

– Йонте заперт в Доме теней, – громко и чётко повторила она. – Я его нашла! Мы должны забрать его оттуда, Фёдор! Прямо сейчас!

Фёдор резко выпустил её из объятий и, пройдя мимо неё, с силой захлопнул дверцы шкафа.

Флинн вздрогнула.

– Что ты делаешь?! – крикнула она, пытаясь отодрать руки Фёдора от дверец: если он сломает шкаф-портал, ей больше никогда не увидеть Йонте!

Фёдор резко повернулся к ней.

– У нас нет времени, Флинн, – твёрдо сказал он. Воздух между ними был холодным и твёрдым как металл. – Система отопления не работает. На неё оказал сильное воздействие холод снаружи. Мне её уже не запустить. Это под силу только Кёрли, – удручённо признал он. – Но он сейчас ребёнок и блуждает где-то по поезду. – Сняв с себя шаль, он попытался укутать ею Флинн, но она увернулась. Фёдор поморщился. – Гарабина на крыше пытается отменить обратный ход времени, – прибавил он. – Она говорит, что это наш единственный шанс выжить. Она тоже пришла на склад, выглядела довольно измождённой и дрожала от холода. Похоже, она поняла, что натворила, и хочет исправить свою ошибку.

– Так ей и надо! – Флинн, негодуя, вылетела из купе. – Если ты не хочешь мне помочь, я попрошу Пегс и Касима. – Что есть мочи она помчалась по тёмному коридору, видя перед собой только голубое свечение перчаток с жуками.

Но холод оказался проворнее Флинн. Он расползался по поезду, покрывая окна морозными узорами, а фотографии выпускников – трещинами. Теперь вместо теней по углам шептал мороз, вгрызаясь в деревянные стены словно алчная белая смерть.

Ручки железных дверей обжигали Флинн пальцы. «Фёдор прав, – пронеслось у неё в голове. – Мы все умрём от холода».

Из спальных купе в сумеречный коридор выглядывали павлины. Не обращая внимания на их шёпот, Флинн огромными прыжками неслась вперёд к складскому вагону, где в это время Касим, высунувшись в одно из узких окон, подтянулся на крышу поезда. Даниэль и Вильмау с испуганными лицами, дрожа, скорчились в углу вагона и наблюдали за ним. Их худенькие тела почти полностью спрятались под шалями Пегс и Касима.

Вместо шали Пегс обмотала плечи тонким одеялом. На листе железа рядом с ней потрескивал слабый костёр. Сердце Флинн сжалось: очевидно, Касим поджёг свою тетрадь. И всё же холод распространялся по вагону словно бесконечная зима.

– И что теперь? – спросила Пегс. Несмотря на костёр, губы у неё посинели от холода, а зубы так сильно стучали, что Флинн с трудом её поняла. Прозвучало это как «Чттпр».

– Помоги мне забраться наверх, – недолго думая попросила Флинн и полезла вслед за Касимом. По виду Пегс было понятно, что она сейчас сделала бы всё что угодно – только не выпихивала бы лучших друзей в зимнюю стужу. И всё же она без лишних слов подсадила Флинн в окно и на крышу. Выбора у них не было: им нужно было вернуть во Всемирном экспрессе обычный ход времени. А для этого им пригодилась бы любая помощь.

Когда Флинн почти две недели назад впервые стояла на крыше Всемирного экспресса, над ней широко раскинулось ясное, полное звёзд небо. Теперь же её взгляд до самой высшей точки, откуда на них светили звёзды, взлетел по тяжёлым, как снежные сугробы, нагромождениям облаков.

Именно на эти звёзды и направила телескоп Гарабина. С их помощью она превратила всех взрослых в поезде в детей. И только с помощью этих звёзд, в чём Флинн не сомневалась, можно вернуть всё назад.

– У нас мало времени, – сказал стоявший рядом с Флинн Касим. Он указал на горизонт, где заря разрыхляла мокрую шерсть облаков. – И что Гарабина там копается?! Пришла на склад и расхвасталась, что благодаря своим расчётам сможет всё уладить.

Флинн вслед за Касимом посмотрела в хвост состава, где, стоя на коленях – крошечная точка в белоснежном пейзаже, – склонилась над телескопом Гарабина.

– Эй! – крикнул ей Касим, и его голос разнёсся далеко в тишине ночи. – Эй ты, ханк! Почему бы тебе просто не раздолбать этот дурацкий телескоп?

Гарабина не ответила. Касим выругался.

Две недели назад Флинн спокойно могла идти по блестящему металлу крыши. Теперь же там толстым слоем лежал снег, и ей приходилось прилагать усилия, чтобы не соскользнуть вниз. Вместе с Касимом они с трудом прошли по всем двадцати четырём вагонам до самого хвоста поезда. Дорога казалась бесконечной. У Флинн от холода щипало кожу. Уже через пять вагонов она перестала чувствовать пальцы на ногах.

– Сломай эту хреновину, Гарабина, – повторил Касим, когда они наконец добрались до крыши обзорного вагона.

– Чертовски умная мысль, Йоунс-Касим, – прошипела Гарабина, не отрывая глаз от телескопа. – И что ты предлагаешь потом делать со всеми этими детьми-учителями? Они ведь так и останутся в этом возрасте, если я испорчу телескоп. У меня, например, нет никакого желания видеть плаксу Даниэля. Может, ты жаждешь, Нахтигаль?

Флинн быстро замотала головой. Перед лицом у неё маленькими облачками плыло её дыхание. Ей казалось, что от холода она вот-вот потеряет сознание.

– Дай-ка мне гаечный ключ, – потребовала Гарабина, указывая на ящик с инструментами, стоящий в снегу рядом с Касимом. – Такая узкая штука с отверстием в головке.

– Я знаю, как выглядит гаечный ключ, – буркнул Касим, но всё же, достав из своей шевелюры, протянул ей мини-Рахенснафа. – Попробуй с ним, – предложил он. – Я научил его взламывать замки и откручивать гайки. Поверь, он сделает это быстрее, чем любой гаечный ключ. Он ещё и думать будет вместе с тобой, как это лучше сделать!

Гарабина ещё не успела ничего возразить, а мини-Рахенснаф уже прыгнул с руки Касима ей на плечо, а оттуда на телескоп. Несколько секунд он подобно деятельному пауку сновал по металлическому прибору, откручивая гайки. Гарабина заново настраивала телескоп, и в её скептическом взгляде угрюмость постепенно сменялась воодушевлением.

– Думаю, у меня получилось! – через несколько минут возликовала она. – Наконец-то! Мои расчёты верны. Теперь телескоп настроен, но, если поезд не тронется, он работать не будет. – Поправив очки на носу, она бросила панический взгляд на занесённые снегом рельсы, скрывающиеся в сумерках пробуждающегося дня. – Плохо, – оценила положение Гарабина. – Если поезд не отправится дальше, мы тут замёрзнем. Об этом я не подумала!

Мысли Флинн уже замело снегом. Чувствуя себя слабой и никчёмной, она хотела бы уцепиться за последнее из пяти НК, но таланта-то у неё как раз и не было.

Или всё-таки есть?

Словно в горячечном бреду Флинн вспомнила запись в её личном деле: «Вызвать миространника одной силой воли не может никто. Никто, кроме Флинн Нахтигаль.

Если бы это было правдой! Ни в руках, ни в сердце она не ощущала ни искорки таланта, чтобы сделать именно это. С другой стороны, Джордж Стефенсон тоже не догадывался, что он в состоянии создать магический поезд, а потом взял да и создал. Никто не может с уверенностью сказать, есть ли в нём что-то особенное, пока оно не проявится.

Флинн взглянула на свои онемевшие от холода руки. Они посинели и страшно болели. Но может быть… если Флинн поднимет их и заговорит…

У неё за спиной стучал зубами Касим.

– Сделай же что-нибудь! – попросил он, словно тоже думал о тех словах в её личном деле.

Там было написано: «Никто из нас не может объяснить, как она это делает». Но то, что делается впервые, часто кажется необъяснимым. Флинн подумала о книгах про Томаса Эдисона и Джорджа Стефенсона, которые недавно пролистывала. Электричество и паровые машины в те времена люди тоже не могли объяснить. А сейчас, много лет спустя, это кажется самым обычным делом.

«Я смогу, – решила Флинн. – Потому что должна».

Дрожа от холода и страха, она вытянула руки перед собой, думая о Тидерии и представляя, как призрачный тигр тычется своей влажной мордой в её пальцы. Она подумала о запахе дыма, подымавшегося от его сырой от тумана шерсти, как утренняя дымка над тёмным озером.

«Пожалуйста! – прошептала Флинн. – Пожалуйста, приди и помоги нам! Ты нам нужен. Я призываю тебя!»

Внутри у неё всколыхнулась надежда. Девчонке, которая бумерангом отправила в нокаут Ночного ловца, наверняка под силу и призвать миространника!

Но ничего не произошло.

– Вот чёрт! – прошептал Касим. Его голос возвещал о замёрзших павлинах и о поезде, который никогда больше не тронется в путь. Он возвещал о конце мира.

«Всемирный экспресс ещё не весь мир», – отдались эхом в голове у Флинн слова Фёдора.

«Но это мой мир», – возразила Флинн. Она крепко зажмурила глаза, пытаясь представить посреди сугробов размытые очертания тигра. «И я не стану спокойно наблюдать, как этот мир замерзает!» – крикнула она, сосредоточившись на дрожи, которая охватывала её каждый раз, когда ей встречался Тидерий.

Поднялся ночной ветер, его ледяные волны трепали одежду. Из слабого он превратился в штормовой, и снег, подхваченный с крыш его порывами, кружил крупными хлопьями вокруг Флинн. Закручиваясь всё быстрее и быстрее, ветер и лёд вырастали в воронку торнадо. Воздух наполнился рёвом и свистом.

В центре воронки было тихо. Флинн стояла посреди снега, льда и зимнего ветра, чувствуя, переполняющие её уверенность и силу. Она никогда не сдастся. Она справится. Слова слетали с её губ как импульсы, которые лишь под воздействием холодной бури оформлялись в звуки:

– Я, Флинн Нахтигаль, призываю Тидерия, самого редкого из миространников. Потому что могу это делать!

В кончиках пальцев она ощутила странное покалывание – оно поползло вверх по рукам, а затем охватило её всю, от корней волос до пяток. По телу побежали мурашки. Но теперь дрожать её заставляли не холод и страх, а осознание того, что она что-то может и владеет чем-то, что больше, яростнее и старше её самой. Флинн не могла объяснить это чувство словами, но оно было всепоглощающим и более настоящим, чем всё, что она когда-либо ощущала. «Может, всё-таки я по праву тигрик, – пронеслось у неё в сознании. – Может, всё-таки я могу совершить что-нибудь значительное». Под её закрытыми веками фейерверком плясали золотые точки. Зимняя буря проникала во все поры. Флинн чувствовала себя невесомой и огромной как мир.

– Вон! – крикнул Касим. – Смотрите!

Флинн, ошеломлённая бурей и магией, открыла глаза – и вздрогнула. Прямо перед ней, здесь, на крыше Всемирного экспресса, в свете утренней зари на снегу сидел призрачный тигр. Казалось, что его шерсть блестит в обжигающе холодном воздухе. Его ясные глаза явно смотрели на Флинн.

Качаясь от холода, Флинн бросилась к нему. В его взгляде читались спокойная мудрость и уверенность.

– Ты услышал меня, – заворожённо прошептала Флинн, ощущая в душе одновременно свободу и скованность. Дрожа от волнения, она протянула к миространнику насквозь промёрзшие руки. – Наконец-то ты пришёл. Я уже много дней скучаю по тебе. Где же ты был так долго? – В груди кольнуло, и она поняла, что ей нужно было сказать Йонте не какой-то бесполезный вздор, а именно эти слова: «Где же ты был так долго?» Она должна была подойти к брату с полным доверием, а не с сомнениями и страхом в душе. – Я хотела непременно найти Йонте, – пробормотала Флинн. Её пальцы настолько онемели от холода, что она едва ощущала уколы колючих усов тигра. – А потом сама всё испортила. Прости меня, Тидерий.

Призрачный тигр, возмущённо фыркнув, покачал головой и, словно прикосновение Флинн ему было приятно, ткнулся влажной мордой ей в руку. Его горячее дыхание коснулось её запястья.

Флинн от удивления отпрянула.

– Твоё дыхание, – прошептала она, а затем с потрясающей силой в её сознание прорвалась уверенность. – Твоё дыхание! – воскликнула она и чуть не рассмеялась в голос. – Оно горячее! – Она взглянула на снег между ними – он таял под жарким дыханием Тидерия. – Дыхание Тидерия! – крикнула она. Она и предположить не могла, что такой холодный призрачный тигр внутри настолько тёплый и живой.

Поднявшись, Тидерий лёгким дуновением проделал на металлической крыше поезда проталину в снегу. От вагона, где находилась комната отдыха, до паровоза в холодном зимнем воздухе разнеслись тепло и надежда.

– Ничего себе, клянусь великим Стефенсоном! – вырвалось у Касима.

Флинн в восторге обернулась к нему – и тут появились остальные миространники. Тауфт, птичка-бекас, помахав крыльями, опустилась на плечо Касима и стала выклёвывать из его синих волос снежинки. Нафанау, заяц-русак, шмыгал туда-сюда, барабаня по крыше, и лёд таял под его длинными лапами как под раскалённым железом.

– Невероятно, – прошептала Гарабина. Впервые за всё время знакомства с Флинн она, потеряв дар речи, выглядела совершенно потрясённой.

Касим, громко смеясь от счастья, поднял руки, словно собирался обнять весь мир.

От тепла миространников целые горы снега растаяли за считаные минуты. Рядом с насыпью показались светлая трава и покрытые жёлтой осенней листвой берёзы. В лучах утренней зари, опять чистые и открытые для движения, засияли рельсы. Крыша Всемирного экспресса засверкала металлическим блеском.

Осень вернулась.

Паровой шкаф и прибор для изменения погоды

Как только снег растаял и рельсы освободились, миространники растворились на ветру. После них остался тёплый, пахнущий прелой листвой осенний воздух, напоминающий о дальних далях и о родине и касающийся лица Флинн нежно, словно шерсть тигра. Они с Касимом и Гарабиной всё ещё стояли на крыше Всемирного экспресса, пристально глядя вдаль, где в утренней дымке последним из миространников исчез Тидерий.

– Спасибо вам, – прошептала Флинн вслед призрачным зверям. Заправив пряди волос за уши, она наслаждалась прикосновением к коже мягкого утреннего ветра. Происшедшее не укладывалось у неё в голове: она призвала тигра! А ещё бекаса и зайца. Она сделала нечто такое, что все считают невозможным. Как же ей это удалось? Флинн покачала головой. Самая большая в её жизни загадка заключалась в ней самой. Поразительное чувство!

– Кочегару нужно запустить поезд, – приказала Гарабина. – У нас всего несколько минут, а потом звёзды погаснут.

Флинн подняла глаза к небу. Звёзды над нагромождением облаков уже посветлели и поблёкли, словно были всего лишь вырезанными из бумаги кружочками.

Видимо, Фёдор внизу в поезде тоже это заметил, потому что Флинн увидела, как он карабкается наверх из складского вагона и, повиснув на руках, перебирается в паровоз. Флинн слышала, как он ругается и кряхтит, а потом по поезду прошёл толчок, и их всех качнуло назад. Заскрежетали колёса, и в межвагонных соединениях захрустели последние кусочки льда: поезд, пыхтя, медленно пришёл в движение. Впереди из трубы вырвался тёмный дым. В светло-сером утреннем воздухе, всё ещё наполненном звёздами и магией, раздался резкий свисток.

И пока Всемирный экспресс неуклонно продвигался всё дальше по русской осени, время в поезде тоже восстановило обычный ход. Взрослые, ставшие детьми, выросли и вернулись в свой возраст: телескоп, настроенный Гарабиной, сработал.

Флинн, Касим и Гарабина спустились вниз по лесенке обзорного вагона и с облегчением помчались через весь поезд к паровозу. Просто слышать перестук колёс под ногами было лучшим ощущением, когда-либо испытанным Флинн в поезде. В коридорах снова заработало отопление, гоняя по вагонам тёплый ветер. Морозные узоры на окнах и в углах таяли. Друзей, ликуя, встречали вышедшие из купе в коридоры павлины. По спальным купе ходили взрослый Кёрли и взрослая миссис Штейнман, пытаясь выяснить, что произошло, но их глухие расспросы тонули в смехе и аплодисментах.

– Похоже, я заблуждалась насчёт тебя, – прогудела миссис Штейнман, когда Флинн протискивалась мимо неё. – Я, правда, точно не знаю, что случилось, но ты, тигрик, явно куда более волевая, чем я думала.

Кёрли буркнул себе под нос что-то недружелюбное. Флинн, весёлая и счастливая, не обращая на него внимания, поспешила за Касимом и Гарабиной дальше к паровозу.

В складском вагоне Даниэль, вытирая перепачканное слезами и соплями лицо, с удивлением обнаружил, что пижама ему больше не велика. Вильмау любовно поглаживал вышивку на своём джемпере.

Флинн, Касим и Гарабина подошли к Пегс, которая, смеясь и качая головой, стояла в своём красном пальто в конце вагона.

– Как вы это сделали? – спросила она, обняв Флинн.

– Ну как-как… Разумеется, с помощью ума и таланта, – тут же выпалила Гарабина. Уголки её губ потянулись вверх в попытке улыбнуться. Это так сильно контрастировало с её резким голосом, что Пегс замерла в замешательстве.

– Нас спасли миространники, – пояснила Флинн, обняв Пегс в ответ. – Случилось чудо. Чистая магия!

Пегс выглядела такой растерянной, словно переводчик в поезде дал сбой.

– Но… – начала она, и тут вагон задрожал от крика, громкого и пронзительного, будто кричала фея смерти.

Флинн обернулась. В конце вагона в дверном проёме на своих металлических протезах стояла мадам Флорет.

– Я стольким пожертвовала! – кричала она. – Тебе меня не остановить, Флинн Нахтигаль!

Сердце Флинн бешено заколотилось. Мадам Флорет опять стала взрослой, но лицо её по-прежнему было изуродовано холодом и магическими технологиями. Её искусственные ноги скрипели, а голос звучал как-то механически. С жутким смехом она вытащила магический бумеранг.

– Если я не могу найти Йетти в этом поезде – значит, поезд должен исчезнуть! – И быстро развернувшись, она выбежала из вагона.

«Она разрушит поезд!» – пронеслось в голове у Флинн.

Не раздумывая, она помчалась за мадам Флорет по соединительному мостику, через багажный вагон и дальше к хозяйственному. Когда от мадам Флорет её отделяли всего лишь несколько метров, Флинн метнула в учительницу свой бумеранг из купе бесхозных вещей. Всё произошло как в замедленном воспроизведении – и в то же время так быстро, что Флинн сковал ужас: деревяшка врезалась в голову учительницы, и мадам Флорет, закачавшись, наткнулась на шкаф, над которым несколько часов назад трудился Стуре.

«Я мастерю паровой шкаф для чистки одежды по заказу Кёрли», – эхом отозвались в голове у Флинн его слова. «Паровой шкаф для чистки одежды… пар…»

Вагон наполнился шипением, и из дверей шкафа повалил горячий пар – так быстро и такой густой, что Флинн стало нечем дышать. Воздух в вагоне сделался спёртым и влажным. Флинн, почувствовав прилив дурноты, попыталась открыть одно из окон, но его заело, и оно не хотело открываться.

В начале вагона грохнула железная дверь.

– Что здесь, чёрт побери, творится?! – крикнул Касим и громко закашлялся.

Пегс закрыла рот рукой.

– Мы задохнёмся! – запричитала она.

Схватив с рабочего стола Кёрли молоток, Касим разбил им несколько стёкол в широких окнах. На пол со звоном посыпались осколки, и клубы пара потянулись наружу. Флинн, кашляя, ловила ртом воздух – лёгкие словно забило ватой. Касим снова замахал молотком, одно за другим разбивая стёкла. Наконец Флинн смогла вздохнуть. В помещение ворвался сладкий свежий утренний ветер. Пар на ветру рассеялся, в вагоне наступила тишина.

– А где мадам Флорет? – спросила Пегс. В страхе оглядев вагон, она коротко вскрикнула.

Флинн охватило ужасное предчувствие. Там, у парового шкафа, из которого всё ещё доносилось шипение, словно куча тряпья лежала одежда мадам Флорет: светлая блузка, разодранные брюки, сиреневые туфли на каблуках. Рядом подобно разрядившейся молнии слабо потрескивал магический бумеранг.

– Что это всё значит?! – охнул Касим.

Дотронуться до вещей отважилась Пегс. Она подняла брюки мадам Флорет, а затем и блузку, от которой всё ещё шёл пар.

Флинн молчала. Она точно знала, что это значит: мадам Флорет попала в паровой шкаф Стуре. Высокая температура в нём выжгла из её тела весь холод и всю магию, и от неё ничего не осталось, кроме одежды.

– Я сказала Стуре, что ему нужно завязывать с изобретениями, – наконец выдавила Флинн, содрогаясь от ужаса. – Ты не тинкер, сказала я. У тебя нет для этого нужных знаний. Это может стоить жизни, сказала я, – задохнулась Флинн. – Но он меня не послушал.

Пегс взглянула на одежду в своих руках. Казалось, её вот-вот вырвет.

– Мадам Флорет была уже мертва, – тихо предположил Касим. – Я хочу сказать – её душа.

Флинн не ответила. Она вспомнила, как увидела мадам Флорет под поездом, её дикую ухмылку и безжизненные тёмные глаза. Вероятно, Касим прав, но это не делало ситуацию менее ужасной. С той ночи, когда пропал Йонте, Флинн ещё ни разу не было так скверно.

Они стояли оцепенев, ошеломлённые смертью человека.

У них за спиной хлопнула железная дверь, и в хозяйственный вагон вошёл повар Рейтфи.

– Что вы тут делаете? Машинист Генри нашёл все запасы еды в бывшем купе мадам Флорет. Бог знает, как они туда попали. Но в любом случае, я сейчас организую из них праздничное застолье. – Его взгляд упал на кучку тряпья у парового шкафа, и голос его оборвался.

Флинн беспомощно взглянула на него.

Когда Даниэль услышал, что случилось с мадам Флорет, он велел остановить поезд в лощине. Флинн испытывала настоятельную потребность поговорить с ним. Ей хотелось убедиться, что он действительно опять взрослый, услышать его спокойный голос – ей просто хотелось, чтобы он её утешил. Но у Даниэля не было на это времени. Едва взглянув на неё в хозяйственном вагоне, он тут же направился к паровозу.

Казалось, Флинн с Пегс и Касимом прождали в хозяйственном вагоне целую вечность. Они не могли оторвать глаз от пропитанной влажным паром одежды мадам Флорет. А затем в вагон вошёл Вильмау – взрослый, с редкими волосами и в своём розовом джемпере, который снова стал ему слишком тесен.

– Простите, – вырвалось у Флинн, едва он повернулся к ней. – Вы были правы: семь дней назад там была тень. Это мадам Флорет прокралась в поезд. Но я этого не знала. Я очень боялась, что меня поднимут на смех, если я подтвержу ваши слова. – Она сделала глубокий вдох – несмотря на разбитые окна, ей опять не хватало воздуха. – Если бы я их подтвердила, этой ночью ничего бы такого не случилось.

Вильмау озадаченно смотрел на неё. Руки его неловко дрогнули, словно он собирался потрепать её по плечу, но передумал.

– Со мной бы никто не согласился, – попытался он утешить её. – Вы, павлины, считаете меня параноиком, я прекрасно это знаю.

Флинн чувствовала себя страшно неловко и не знала, что на это ответить.

– Именно так мы и считаем, – деловым тоном сказал Касим. – Вы боитесь вести уроки, и у вас есть этот дурацкий список палочек. Без него вы бы производили впечатление более уверенного в себе человека.

Пегс сделала большие глаза.

– Касим! – прошипела она, пихнув его локтем в рёбра. – Ты дурак или совсем ослеп? Ему уже не десять лет!

Вильмау нервно отмахнулся, словно отгонял пчелу.

– Нет-нет, всё в порядке, – сказал он, хотя, судя по его лицу, в его жизни ничего не было в порядке уже много лет. – Я не хотел никому рассказывать, но, может быть, тебе это как-то поможет, Флинн Нахтигаль.

Флинн вздрогнула. Это прозвучало так, словно он собирался поведать ей что-то значительное, очень важное, какую-то тайну.

– Что вы хотите сказать? – затаив дыхание, спросила она.

Вильмау нервно потеребил пальцами джемпер.

– Твой брат, – тихо сказал он. – Йонте Нахтигаль. Появившись в поезде, он сразу же основал группу северных енотов. Под его предводительством они всем жутко досаждали. Они строили учителям всякие каверзы и мешали проводить уроки. Я до сих пор помню, как Йонте своими остротами и розыгрышами позорил меня перед всей школой. Такой маленький глупый мальчишка – а я не мог ему противостоять! Никогда прежде я не чувствовал себя настолько униженным, как в то время, когда в поезде был твой брат.

Не веря собственным ушам, Флинн как громом поражённая во все глаза смотрела на Вильмау. Ещё никто и никогда не отзывался о Йонте так плохо. Ну да, Обри Бейкер утверждает, что Йонте во Всемирном экспрессе чего-то боялся. И Фёдор считает Йонте идиотом. Но сейчас… эти слова из уст учителя… Флинн почувствовала, как от ужаса у неё закружилась голова.

Вильмау продолжил:

– Твой брат считал, что он остроумен и неотразим, а на самом деле он вёл себя ужасно. Не прошло и нескольких недель, как я уже стал бояться столкнуться с ним где-нибудь в поезде. Я ведь тоже всего лишь человек, понимаете? Он сделал меня трусом.

Флинн не шевелилась. Она оцепенела. Казалось, будто кто-то поменял одну реальность на другую, как два слайда в одном диапроекторе.

Пегс с Касимом выглядели ошеломлёнными.

– Вы уверены, что говорите о брате Флинн? – осторожно спросила Пегс. – Может, вы его с кем-то путаете? Ведь он был славным и жизнерадостным – правда, Флинн? Так ты нам рассказывала.

Флинн только и смогла что пожать плечами. Она не знала, что на это сказать. Она чувствовала себя вруньей – и в то же время так, словно её обманули с выигрышем в лотерею.

Вильмау шумно вздохнул.

– Ну, хватит об этом, – распорядился он. – Теперь подождём дальнейших указаний Даниэля.

Павлинов отослали в купе голодными и растерянными. Рейтфи вместо праздничного застолья приготовил поминальную трапезу, а Даниэль по радиосвязи отправил в центральное бюро Всемирного экспресса сообщение с просьбой дать совет. Поезд снова стоял, но на этот раз это напоминало затишье после бури. Над всеми двадцатью четырьмя вагонами нависла тишина.

Было раннее утро, но Флинн не могла сидеть в своём купе. Платья Пегс, её боа и постеры казались бесцветными и печальными. Как клоуны после представления.

– Может, Вильмау и прав, – вслух размышляла Пегс. – Может, Йонте раньше был милым, а потом билет и большое будущее вскружили ему голову. Понимаешь, что я хочу сказать? Он наверняка не делал ничего плохого сознательно. Просто немножко одурел от радости…

Флинн сбросила с себя старое пальто.

– Мне нужно подышать свежим воздухом, – сказала она и, захватив узкий бумеранг, вышла в коридор, не дожидаясь Пегс.

Вообще-то она думала так же: Йонте просто не мог быть таким негодяем, как рассказывал Вильмау. Скорее всего, Вильмау врёт. Йонте не был таким злым. Не может же быть, чтобы подающий надежды замечательный человек вдруг превратился в такого идиота, ведь так?

В окна поезда широкими полосами лился золотистый осенний свет. За матовыми стёклами до самого горизонта простирались осенние луга и горные пейзажи с обрывистыми скалами.

Начинался новый день, но Флинн этого не ощущала. Разве не только что они оказались предоставленными самим себе, без единого учителя? Как может Даниэль сейчас опять брать на себя командование поездом? Почему им никто не сказал, что теперь будет? «Почему теперь, – думала Флинн, устало проводя рукой по лицу, – когда опасность позади, страшнее, чем в момент самой опасности?»

У насыпи, прямо под окном, Флинн заметила темноволосого человека. Фёдор! В предвкушении разговора с ним сердце забилось сильнее. С тех пор как он в одиночку запустил поезд, Фёдор ещё не выходил из кабины паровоза.

Пальцы Флинн судорожно сжали бумеранг. Выбежав на соединительный мостик, она соскочила по металлическим ступеням в высокую траву.

Но у спального вагона стоял не Фёдор, а Стуре. Он вглядывался в бескрайние просторы. Когда Флинн по шуршащей насыпи пошла к нему, он, сощурившись, посмотрел в её сторону.

– Флинн Нахтигаль! – начал было он, но затем ему, похоже, пришло в голову что-то другое. Вскинув подбородок, он сказал: – Я только что починил звёздный проектор твоей подружки Хафельман. Бесплатно. Это было моё последнее тинкерство. Навсегда.

Флинн не купилась на его равнодушный тон. Лицо Стуре было бледнее обычного, и он так смотрел на неё своими стеклянными глазами, словно хотел взглядом передать что-то, чего не мог высказать словами. Она догадалась, что он думает о мадам Флорет.

Но Флинн не хотелось об этом говорить, и она стала разглядывать, как вдали мягкий осенний ветер качает берёзы. Глубоко в душе она осознавала, что Стуре не мог её утешить: ведь бумеранг, попавший в мадам Флорет, из-за чего та качнулась в сторону парового шкафа, был запущен ею.

Пальцы Флинн крепко обхватили выгнутую деревяшку. Ещё несколько минут назад такой бумеранг был единственным, за что она могла уцепиться: гладкая поверхность, выверенный вес, вера в собственную способность запускать бумеранги. Но сейчас дерево в её руке казалось тяжёлым и липким как смола. Флинн больше ни за что в жизни не хотела обладать таким оружием.

– Лети прочь, чёртова штуковина! – крикнула она, высокой дугой отшвырнув от себя бумеранг. Деревяшка со свистом исчезла в волокнистом покрове облаков, и Флинн не сомневалась, что после такого мощного броска бумеранг не вернётся.

Но воздух вдруг наполнился металлическим дребезжанием, словно бумеранг на что-то наткнулся, и к земле, покачиваясь, полетела какая-то световая точка, а затем шагах в десяти от поезда в траву, серебристо посверкивая, приземлилось что-то маленькое и круглое.

Флинн, вздрогнув, бросила испуганный взгляд на Стуре, и они вместе потопали в доходившей им до колен траве к этой маленькой металлической штуковине. Она была размером с ладонь и круглая, как мячик. Флинн осторожно подобрала её с земли. Рядом лежал крошечный сломанный пропеллер.

– Странно, – пробормотал Стуре, указывая на витиеватые буквы, опоясывающие металлический шарик. Они выглядели почти как логотип какой-то фирмы: «Разработано лично Дж. Е. Кероном». В глазах Стуре отразились одновременно отвращение и восторг. – Это прибор для изменения погоды, он разработан по магической технологии. Я читал о нём. С помощью этих вещиц можно влиять на погоду. Изготовить их очень трудно.

Флинн подавила порыв тотчас выбросить металлический шарик, вдруг осознав, что означает эта штука: Фёдор прав. Перемена погоды действительно была неестественной!

В голосе Стуре зазвучало пренебрежение:

– «Тимоти и Никс» продаёт безобидные приборы цвета меди для изменения погоды: «Два часа солнца в сезон муссонов – радуйся погоде с прибором Керона!» – продекламировал он рекламный слоган. – Но такие серебристые, как вот этот, запрещены. Они могут потопить в дождях или погрузить в зимний хаос целые страны. – Он нахмурился. – И кто мог это сделать?

– Кто-то, кто хочет уничтожить Всемирный экспресс и похитить из него всех павлинов, – предположила Флинн, взвешивая в руке прибор. – Тот, кто с помощью магических технологий спас мадам Флорет, когда она две недели назад упала с крыши поезда.

Её голос потерялся в разыгравшемся ветре. Паровоз у них за спиной издал пронзительный свисток. Всемирный экспресс, пыхтя, вновь пришёл в движение. Флинн и Стуре в испуге помчались к соединительному мостику и вскочили на нижнюю ступеньку.

– Выкинь прибор, – попросил Стуре, прежде чем зайти в третий спальный вагон. – Я не хочу больше иметь с этим ничего общего.

Но Флинн его не слышала. Она видела перед собой страницы книги Йонте и слышала голос Ночного ловца: «В Домусе Делектусе учеников обучает доктор Джон Балтазар Крее… Твоей сестре нужно получить форму, прежде чем мы представим её доктору Крее…»

«Доктор Крее, – ответила она самой себе. – Все эти жуткие вещи творит человек по имени доктор Крее».

У Флинн было такое чувство, словно ей открылась какая-то тайна и какая-то миссия.

Видимо, именно доктор Крее запустил в небо прибор для изменения погоды.

Видимо, именно доктор Крее велел похитить Йонте. И Якуба. И Йетти. И многих павлинов до них.

Видимо, доктор Крее сделал из Йонте негодяя, когда тот ещё учился во Всемирном экспрессе.

Именно доктору Крее продала мадам Флорет свою жизнь – подобно тому, как иные продают душу дьяволу.

Доктор Крее, руководитель Домуса Делектуса.

Доктор Крее – её враг.

Флинн крепче вцепилась пальцами в металлические поручни у ступеней, а в душе её зрел план: она вызволит Йонте из Дома теней. И Якуба. И Йетти. И заставит доктора Крее ответить за всё.

Экспресс пыхтел навстречу солнечному свету и теплу, но Флинн ждала следующей ночи. На этот раз она была готова к встрече с Ночным ловцом. На этот раз она знала, что сделает.

Дождаться темноты

Поезд мчался посреди российских пейзажей, вновь по-осеннему мягко сияющих в золотистых тонах, а утро медленно переходило в день. Некоторые павлины и учителя, уйдя к себе в купе, навёрстывали упущенные часы сна, которого лишил их ночной страх.

В середине дня павлины, перешёптываясь, собирались в чайном баре и столовой. Мало-помалу пазл из новостей о повёрнутом вспять времени, преждевременной зиме и маленьких взрослых начинал складываться.

Флинн прислушивалась ко всем этим сплетням, храня молчание. Ей было не по себе, она чувствовала себя слишком взвинченной и занервничала, когда Даниэль вызвал её в свой кабинет. Он ничего не знал о её плане снова попасть в руки Ночного ловца, и Флинн хотела, чтобы так всё и оставалось.

Она наслаждалась ритмичным перестуком колёс под ногами. Однако увидев в ослепительно ярком тёплом дневном свете, какой хаос учинили мадам Флорет и переодетые в морозных воронов северные еноты, Флинн пришла в ужас. В классах были перевёрнуты и перерыты все парты, со стеллажей сметены кубки, наглядные пособия и плакаты порваны в клочья. В воздухе летали разбросанные бумаги и страницы из книг. Казалось, будто в экспрессе неистовствовал какой-то дикий зверь.

В чайном баре через разбитые окна только-только выветрились остатки пара от распылителей. Пол был весь в пятнах и усеян осколками. В лучах тёплого полдневного солнца всё выглядело так, словно кто-то пропитал ковёр расплавленным янтарём.

За барной стойкой раздался хруст шагов, и Флинн заметила Файви Мустаки и Херонимо Маррара – вооружившись тряпками и совками для мусора, они сметали со стойки осколки. Оба снова были в своих сине-зелёных шапках северных енотов. Флинн подумала, что с их стороны большая наглость так быстро сменить птичьи маски на шапки.

– Что не так, павчонок? – покраснев, наехала на неё Файви. – Никогда не встречала старающихся принести пользу павлинов?

Флинн вздёрнула брови.

– Никогда не встречала таких бесхребетных павлинов, – парировала она, осторожно переступив через несколько раздавленных банок с имбирснафом.

Херонимо взглянул на неё так, словно впервые признал её родство с Йонте.

– Во всяком случае, мы спасли от мадам Флорет книгу Йонте, – высказался он в свою защиту. – Ты прочла её? Этот Касим ведь умеет взламывать замки, да?

Флинн посмотрела на железную дверь в конце вагона. Там нехотя размахивали металлическими швабрами Оливер Штубс и Уильям Палмэн. Щётки швабр, дымясь, двигались по грязному ковру словно электрические сороконожки.

Во Флинн шевельнулось отвращение. Хотя северные еноты и защитили книгу Йонте, это ещё не делало их друзьями.

– Касим очень хотел стать одним из северных енотов, – выдала она, проходя по вагону. – Но после этой ночи наверняка расхотел. Вы упустили этот шанс.

Не дожидаясь ответной реакции, Флинн зашагала дальше к директорскому вагону. За дверью с цветным витражом мерцал насыщенный золотой свет лампы Гемфри. Флинн с облегчением улыбнулась. Значит, пока опасность миновала и в поезде больше нет никого постороннего.

Но не успела Флинн постучать, как из кабинета ей навстречу вышел Кёрли.

– Нахтигаль! – удивлённо буркнул он. В его голосе прозвучало недоверие, смешанное с облегчением.

Флинн не горела желанием выдерживать орлиный взгляд управляющего хозяйственной частью.

– А вообще-то где вы были всё это время? – резко спросила она. – От мадам Флорет прятались? – Вместо ответа Кёрли лишь во все глаза смотрел на неё, и поэтому в запале она решила допытываться дальше: – Вы явно были пугливым ребёнком и… О! – Она зажмурилась, словно догадка обрушилась на неё стеной из тумана и снега.

Поезд опустошали шесть морозных воронов, но северных енотов только четверо. И мадам Флорет. А вдруг под шестой маской скрывался заведующий хозяйственной частью Кёрли Канвас?!

В панике у Флинн всё внутри перевернулось. Поезд сейчас снова катился грохоча, но она вдруг осознала, что в коридоре директорского вагона царит тишина. Если она будет звать на помощь – её никто не услышит. Здесь только она и Кёрли…

Заведующий хозяйственной частью рассерженно сдвинул брови.

– Что ты себе вообразила, павчонок?! – зло прогремел он.

Флинн не сомневалась: сейчас он схватит её за шиворот и выбросит из вагона прежде, чем она успеет сказать «Рахенснаф».

Но Кёрли не сделал ничего подобного. Вместо этого он сунул ей в руки ворох сине-зелёного материала, в котором посверкивали маленькие горошины, словно кто-то расшил шёлк золотом.

Слыша пыхтение Кёрли и ощущая внутри нервную дрожь, Флинн развернула материал – и задохнулась. Это были женские блузки! Кёрли раздобыл для неё две форменные блузки в горошек для девочек! На ощупь они казались мягкими и тёплыми и пахли лесом и лугами.

На воротнике той, что лежала сверху, было вышито ярко-красными нитками «Хелен Мария Фиске». Видимо, Кёрли ещё раз перерыл забитый доверху шкаф с пожертвованными поезду вещами. У Флинн в голове не укладывалось: он что, хотел сделать ей приятное? Или…

– Это вы извиняетесь? – бесшабашно спросила Флинн. – За то, что были морозным вороном? – Едва сказав это, Флинн поняла, что зашла слишком далеко.

Кёрли сжал кулаки, но тут дверь с цветным витражом за его спиной снова откатилась, и в коридор вышел Даниэль.

– Флинн, слава Стефенсону! – воскликнул он так, словно видит её в этот день впервые. Флинн это показалось немного лишним, потому что они с утра несколько раз встречались в коридорах. Даниэль всегда спешил: связывался с центральным бюро, пересчитывал учеников и отдавал распоряжения – директору пришлось многое навёрстывать после того, как он целую ночь был ребёнком.

Сейчас Даниэль в первый раз за день выглядел спокойным, а не как загнанная косуля. Волосы у него опять отрасли, и он был в коричневом костюме, а не в пижаме.

– Давай пройдём на несколько минут в обзорный вагон, – предложил он. – Там можно спокойно поговорить, как считаешь?

Флинн помедлила. Она не знала, было ли внезапное появление Даниэля её спасением от Кёрли или из-за этого так и останется нераскрытой какая-то большая тайна. Заведующий хозяйственной частью по-прежнему не сводил с неё пугающе пристального взгляда.

– Ладно, – наконец сказала она, зажимая блузки под мышкой. В голове у неё эхом прозвучали слова «Ты рада?», которые прогрохотал Кёрли, выдавая ей в прошлую субботу две мальчишеские рубашки. Вдруг устыдившись своего недоверия, Флинн взглянула в гневное лицо Кёрли и искренне сказала: – А теперь я рада. – В её словах слышалось тёплое спасибо.

На лице у Кёрли появилось озадаченное выражение, а Флинн с улыбкой повернулась к Даниэлю:

– Пойдём!

В хвосте состава было пустынно.

В Последнем вагоне стояла тишина и пахло затхлостью, как от старого чая. Флинн быстро вышла вслед за Даниэлем через последнюю железную дверь в обзорный вагон. Встречный ветер, смешиваясь с осенним ветром, приобретал здесь запах влажной земли и свежей древесной смолы.

– Рядом с Иркутском есть маленькая станция, – начал рассказывать Даниэль, не дожидаясь, пока за ними захлопнется дверь. – Сегодня вечером Всемирный экспресс сделает там остановку. Она внеплановая, но нам после этой ночи нужно пополнить складские запасы и проверить технику. Я обсудил это с центральным бюро.

Флинн спрашивала себя, зачем Даниэль ей всё это рассказывает. Она облокотилась на деревянные перила вагона. Больше всего на свете Флинн хотела бы вечно ехать вот так по бескрайним золотым лесам или жить в тени суровых гор, никогда не возвращаясь в конкретные «здесь» и «сейчас».

– Чёртова дешёвка! – Рядом с Флинн раздался металлический щелчок, и вспыхнуло крошечное пламя. Взглянув на Даниэля, она увидела, что он зажигает сигарету какой-то простецкой зажигалкой. – Мне очень жаль, Флинн, – пробормотал он, глубоко втянув в лёгкие облачко дыма. – Мне очень жаль, что тебе пришлось присутствовать при кончине мадам Флорет.

Флинн отвернулась. Похоже, эту тему ей не обойти.

– Мадам Флорет на моей совести, – тихо сказала она.

– Нет, – мгновенно и категорично возразил Даниэль. – А если и на чьей-то, то… – он снова затянулся сигаретой, – по крайней мере не на твоей, Флинн, – наконец сказал он и полным страдания яростным взглядом впился в зелёно-золотой пейзаж. Наблюдая за отцом, Флинн задавалась вопросом, знает ли он о докторе Крее. – А ещё мне жаль, что тебе пришлось увидеть меня ребёнком, – добавил Даниэль. – Это наверняка разочаровало тебя.

– Не особенно, – попыталась успокоить его Флинн. Слишком поздно она заметила, что эти слова прозвучали так, будто она всегда была о нём невысокого мнения.

Даниэль горько засмеялся:

– Понимаю. И ещё мне жаль, что вам всем пришлось пережить этот хаос. Ты и твои друзья оказали Всемирному экспрессу неоценимую услугу, вернув обычный ход времени и освободив поезд от снега. И как вам только это удалось!

Флинн закусила губу. Ей не хотелось рассказывать Даниэлю, что она призвала миространников – он явно попросит её сделать это ещё раз. А она сомневалась, что у неё получится. Ей требовалось сначала самой осознать, что же такое она ухитрилась этой ночью сделать на крыше.

Не дождавшись ответа Флинн, Даниэль со вздохом провёл рукой по волосам.

– И наконец, – сказал он, понизив голос, – мне очень жаль, что я просил тебя поговорить с Гарабиной. – Он заглянул в её золотистые глаза. – Ты права. Ты мне не сообщница.

Флинн чувствовала себя так, словно только что потеряла что-то, что ей по-настоящему даже не принадлежало. И всё-таки она сказала:

– Да, не сообщница.

В эту минуту Всемирный экспресс проезжал мимо какой-то крошечной станции, похожей на ту, что была в Брошенпустеле. Там стояли такие же ржавые скамейки, такие же старые сломанные указатели платформ, бетон потрескался, а урна покосилась. Флинн вздохнула. Захолустье везде выглядит одинаково.

Подчиняясь чистому порыву, она поправилась:

– Но иногда всё-таки сообщница. – Быстро выхватив у Даниэля пачку сигарет, она метким броском зашвырнула её в жестяную урну на перроне.

Мгновение, и поезд миновал станцию. Остался лишь ошеломлённый взгляд Даниэля, и это было лучшим, что случилось за день.

– Не за что, – сказала Флинн, словно Даниэль поблагодарил её. Впервые за много часов она сделала что-то, что казалось ей совершенно очевидным. С довольной улыбкой Флинн пошла к железной двери, ведущей назад в поезд, но, взявшись за ручку, заколебалась. – Ты можешь рассказать мне что-нибудь о Йонте? – попросила она. Задавая этот щекотливый вопрос, она словно шла по тонкому льду.

Его взгляд по-прежнему был устремлён куда-то вдаль, где в дыму и тумане исчезла урна с его сигаретами.

Он судорожно сглотнул:

– Что именно ты хочешь знать?

Флинн вспомнила прошедшую ночь. Перед глазами возникли сводный брат, тёмные каменные стены и цветные витражи окон. В той школе царил непривычный холод: лютый и нескончаемый.

– Дружил ли он с Файви Мустаки и Оливером Штубсом, – пересохшими губами сказала Флинн.

Даниэль мгновенно оторвал взгляд от пролетающих мимо пейзажей, и в его карих глазах блеснуло удивление.

– Откуда ты знаешь? – хрипло спросил он.

«Значит, это правда», – поняла Флинн. Сердце у неё упало. Неужели Фёдор и Вильмау правы, утверждая, что Йонте идиот и к тому же ещё и северный енот?!

– Смелость бывает двух типов, – неожиданно сказал Даниэль. – Понимаешь, Флинн? Одна заставляет тебя совершать глупости: выпендриваться перед учителями и создавать группы дебоширов.

Флинн растерянно сощурила глаза.

– Это не смелость, а легкомыслие, – возразила она.

Даниэль кивнул.

– Таким был и твой брат, – сказал он и добавил: – А вторая позволяет вершить великие дела: никогда не сдаваться и отстаивать то, что для тебя действительно важно. Это называется мужеством. – Даниэль долгим взглядом посмотрел на Флинн, а затем медленно произнёс: – И ты такая.

У Флинн перехватило дыхание. Она попыталась вспомнить, как держался Йонте при её появлении в Домусе Делектусе – заносчиво или приветливо, но чем больше она об этом думала, тем более размытой становилась картинка. Флинн тряхнула головой. Настоящие воспоминания – те, в которых стояло бесконечное лето и они с братом, смеясь, блуждали по полям. Он точно не был плохим человеком.

Когда Флинн с усилием открыла железную дверь, ведущую к Последнему вагону, Даниэль крикнул ей вслед:

– Не пропусти ужин. Там будут чествовать тебя и всех остальных, кто спас поезд.

Флинн вяло улыбалась, пока за ней с грохотом не захлопнулась дверь. Она не собиралась разочаровывать Даниэля. Но иногда поступить по-другому просто невозможно.

Несмотря на предупреждение Даниэля, на ужин Флинн не пошла. Когда почти все павлины сидели в столовой или уже направлялись туда, она проскользнула в обратном направлении.

За широкими окнами спальных вагонов неясным обещанием тянулся вечер. В коридорах, отражаясь в блестящих деревянных дверях, снова горел свет. Перестук колёс звучал для Флинн словно колыбельная, всё вокруг неё излучало тепло и находилось в движении. Неужели она и правда собирается рискнуть всё потерять? А если её спасательная операция провалится?

– Смелей вперёд, ничего не страшись! – подбодрила себя Флинн и откатила дверь в купе Якуба.

В маленьком помещении было поразительно светло. Кто-то раскрыл шторы, и теперь купе освещало заходящее солнце. Флинн ожидала всякого: что ей станет страшно или что её уже будет поджидать Ночной ловец. Но кого она никак не ожидала увидеть – так это Кёрли.

Таурин

Кёрли Канвас сидел посередине купе Якуба, втиснувшись между ножками кровати-чердака и деревянным шкафом. В левой руке он держал магический инструмент, который Флинн однажды уже видела у Стуре. Кёрли водил этой шипящей и искрящейся металлической штуковиной между тёмными дверцами шкафа. Рокот его голоса смешался с шипением:

– Если хочешь смотреть, надень защитные очки!

Флинн потребовалось несколько бесконечно долгих секунд, чтобы сообразить, что Кёрли запечатывает шкаф-портал.

– Зачем вы это делаете?! – воскликнула она, не веря собственным глазам. – Прекратите! – В голосе её звучали и требование, и мольба.

Кёрли продолжал делать своё дело, словно её слова не произвели на него никакого впечатления. Жёсткое выражение его лица, казалось, говорило «Не думай приближаться ко мне!».

– Остановитесь! – крикнула Флинн, чувствуя, как от бессилия у неё из глаз брызнули слёзы. Ну как ей в одиночку остановить Кёрли?!

К её удивлению, Кёрли остановился. Огненное шипение затихло, но в вечернем свете между дверцами шкафа теперь мерцала узкая линия. Она напомнила Флинн замазанные щели в лавке «Тимоти и Никс» во Львове.

– По какому праву вы это делаете? – спросила Флинн, сверкнув глазами сквозь слёзы. Ей хотелось, чтобы её голос звучал гневно, но для этого она была слишком испугана.

– Я таурин, – пробурчал Кёрли. – Так называют выпускников академии Виньи. – Заметив непонимающий взгляд Флинн, он спросил: – Неужели ты и правда думаешь, что центральное бюро Всемирного экспресса оставило бы вас, павлинов, без всякой охраны жить в поезде, где исчезают ученики? – Он презрительно фыркнул. – Я никогда не был павлином. По образованию я защитник, страж и боец. В академии Виньи меня обучали именно этому. Как и миссис Штейнман и синьора Гарда-Фиоре. Нас учили быть настороже, думать на шаг вперёд и спасать жизни. И в случае необходимости быть в состоянии сломать кому-нибудь пару костей. Поэтому, когда я делаю свою работу, тебе лучше не вставать мне поперёк дороги!

Флинн ошарашенно сделала шаг назад. Она всегда подозревала, что Кёрли не обычный заведующий хозяйственной частью. А синьор Гарда-Фиоре и так почти всегда походил на фельдфебеля. Но миссис Штейнман?! Флинн с трудом представляла себе, что учительница на самом деле была бойцом – она казалась такой неуклюжей.

– Если так, почему же вы тогда не воспользуетесь шкафом-порталом, чтобы спасти Йонте, Якуба и всех остальных павлинов-фантомов? – спросила Флинн. Охватившее её возбуждение подобно мотору заставляло сердце биться сильнее. – Вам нужно было бы только открутить время назад, снова стать ребёнком – и тогда Ночной ловец вас похитит и…

Кёрли выглядел таким мрачным, словно воодушевление Флинн его утомило.

– Якуб Павляк не вернётся, – пробурчал он. – Сейчас важно уберечь от его участи всех остальных павлинов. До тех пор пока нам это удаётся, школу не закроют. И это самое главное.

Лицо Флинн стало белым как мел.

– Вы так запросто отказываетесь от Якуба?! – спросила она. – А Йонте? Он в Домусе Делектусе, вам это известно? – О, секунду! – Она с шумом втянула в себя воздух, пахнущий предательством и страхом. – Вы ведь вообще ничего не знали о шкафах-порталах! Кто вам о них рассказал? Пегс? – Подозревая подругу, Флинн чувствовала себя отвратительно – но ведь именно Пегс тогда сломала упнар в тревоге за Флинн. Предупредить учителей об опасных вещах – это было на неё похоже.

Кёрли, кряхтя, поднялся и буркнул:

– Кочегар. Он сообщил мне.

Флинн показалось, что она ещё раз проваливается в портал. На душе у неё стало темно и холодно. Фёдор, её лучший друг – предатель?! Этого не может быть.

– Тебе следовало бы поблагодарить его, – прогремел Кёрли. – Если бы вы скрыли это от нас, вам грозили бы большие неприятности – твоим друзьям и тебе!

Флинн тихонько выругалась. Она тысячу раз шла на неприятности, чтобы спасти Йонте. И Фёдор об этом знал! Ей нужно серьёзно поговорить с ним, и немедленно.

Выскочив из купе Якуба, она помчалась по коридорам спальных вагонов к голове состава. Но в первом же спальном вагоне ей навстречу попалась Пегс. Она выглядела усталой, но счастливой.

– Где ты была? – спросила она. К подолу юбки у неё были пришиты крошечные колокольчики, а на блузке блестела золотая брошка. – Время ужинать, ты на часы смотрела? Касим спорил с Рейтфи по поводу вечерних супов, но тот всё равно приготовил какой-то странный мясной суп. – Она тараторила, словно подозревала, что Флинн её толком не слушает. – А потом Даниэль официально поблагодарил нас за спасение поезда, – она сунула в руку Флинн золотую брошь, очень похожую на её собственную. «Audentis fortuna iuvat» – было написано на ней переливающимися буквами. Флинн знала, что это девиз школы: «Удача помогает смелым».

– Что мне с ней делать? – растерянно спросила она. Тяжёлая брошь холодила руку и блестела так же ярко, как кубки и медали в вагоне героизма.

– Радоваться, – ответила Пегс. – Их нам вручил Даниэль за особые заслуги. Я обязательно напишу об этом родителям. Можно отослать письмо на остановке сегодня вечером. – Умиротворённо улыбаясь, она выглянула в окно, где посреди дикой природы в просветах между деревьями всё чаще попадались деревеньки. – Жаль только, что и Гарабина получила брошь. Надеюсь, они не отменят слушание её дела в центральном бюро. В конце концов, если бы не её телескоп, ничего бы этого не случилось. И эти идиотские северные еноты – они оправдались перед Даниэлем всевозможными лживыми историями. Прямо не знаю, что об этом и думать.

Пегс ещё продолжала тарахтеть, а пол у них под ногами закачался, и Флинн стало бросать из стороны в сторону. Воздух наполнился скрежетом, затем резкий толчок – и поезд остановился.

– Ой, мы что, уже приехали?! – запричитала Пегс, указывая на табличку с названием станции напротив их вагона. Потёртые буквы кириллицы на ней уже невозможно было разглядеть.

Флинн подошла к окну. Окутанное дымом и вечерним туманом здание станции возвышалось прямо у путей, на которых стоял Всемирный экспресс. На этот раз вокзал был маленький, и Флинн подумала, что это хорошо. У неё не было никакого желания видеть много людей и переживать новые приключения.

Пол уже сотрясался от толпы учеников, пробирающихся наружу, на перрон. Никто не призывал их к осторожности, и внезапно Флинн так сильно затосковала по мадам Флорет, что почувствовала себя словно под удушающим одеялом. Она молча запихнула брошку в карман брюк и следом за Пегс вышла на перрон.

Учеников, учителей, ворон и вокзальные таблички окутывал плотный дым. Путей на этом вокзале было совсем немного. Все, кроме крайнего, на котором стоял Всемирный экспресс, пустовали. На этот раз на перроне их не ожидали Ханс и Рольф со своими ящичками для денег. Зато пятеро мужчин и пять женщин в комбинезонах на лямках помогали Рейтфи и Фёдору пополнять запасы. Выглядывая из-за Пегс, Флинн наблюдала, как с перрона в поезд перегружалось множество ящиков и мешков. В желудке у неё урчало – она не могла вспомнить, когда в последний раз что-нибудь ела.

Рядом с путями стояли ещё два человека в сине-зелёных рабочих комбинезонах. Они дождались, когда улягутся дым и чад, а затем с соединительных мостиков подтянулись на крышу состава и принялись металлическими швабрами с паром чистить крышу и окна. В это время две работницы в одежде цвета меди вставляли новые, сверкающие стёкла в разбитые окна.

– Думаю, Даниэль скажет речь, – пробормотал подошедший к Флинн и Пегс Касим. Под мышкой он нёс большой пухлый конверт с надписью «Далу Рахенснафу лично в руки». Флинн не могла не восхититься непоколебимостью Касима: не важно, что происходит в жизни плохого – он свои планы не оставлял.

Пегс с удивлением разглядывала конверт Касима:

– Там ведь не обуглившиеся остатки твоей тетради, нет?

Касим смахнул со лба прядь синих волос:

– Не-а. Все свои безумно остроумные безумные идеи я записал по новой. В новую тетрадь. Они все у меня в голове. Я даже думаю, что теперь они в тысячу раз лучше. – Он лукаво улыбнулся. – Плевать, что говорят северные еноты, а Далу Рахенснафу мои идеи точно придутся по душе, – уверенно заявил он. – Они же одна слаще другой. Касим и Дал – скоро это будет лучшая команда производителей сладостей в мире! – Когда какая-то пятиклассница, обернулась на него со строгим взглядом, он, понизив голос, добавил: – Кстати, никакого улучшения кормёжки не предвидится. Рейтфи планирует в качестве полночного перекуса подать разогретый суп, оставшийся от ужина.

Даниэль, выстроив павлинов в несколько рядов, пожал руку какому-то человеку в чёрной, похожей на дыню шляпе.

Флинн услышала, как человек сказал:

– Моё имя Фрет, очень приятно.

Даниэль с облегчением вздохнул:

– Господин Фрет, для нас очень важно, что центральное бюро экспресса прислало кого-то, кто скажет несколько слов…

– Кхм, – дипломатично откашлялся господин Фрет. – Я здесь для того, чтобы поговорить с вами о нашей корреспонденции, понимаете? У меня с собой все документы.

Флинн увидела, как надежда во взгляде Даниэля угасла. Его рука потянулась к жилетному карману – очевидно, ему потребовалась сигарета. Рядом с Флинн Касим щёлкнул золотой зажигалкой, которую больше недели назад стащил у Даниэля.

– Лечение зависимости в действии, – сказал он с довольной ухмылкой.

Флинн слабо улыбнулась. Пока Даниэль просил у павлинов внимания, она вытягивала шею в поисках Фёдора. Сердце у неё сжалось, когда она увидела, как он у складского вагона волочит по перрону мешок муки. Ей представилось, что так же тяжело давалась ему и дружба с ней – иначе зачем бы он поставил её на кон, выдав шкаф-портал?

– Этим утром, – начал Даниэль, поднимая голос над головами павлинов, – мы потеряли одного из пассажиров Всемирного экспресса. То, что случилось с мадам Флорет, могло бы произойти с любым из нас. – Он откашлялся, а когда снова заговорил, голос его зазвучал на весь вокзал. Он отражался от стен и оседал под крышей, где словно дым поезда становился всего лишь воспоминанием. – Мадам Флорет не была плохим человеком, – твёрдо сказал Даниэль. – Но она была человеком, принимавшим неправильные решения. А жизнь, к сожалению, не видит разницы между тем, плохие мы люди или просто неправильно себя ведём. Не имеет значения, есть у нас причина для злости или нет – просто из этого никогда не выходит ничего хорошего.

Флинн вздрогнула. На ржавой вокзальной скамье рядом с Даниэлем стояла пара сиреневых туфель на высоком каблуке, пятки сдвинуты вместе, а сбитые носки указывали влево и вправо – словно дорожные указатели, которые не могли договориться между собой. Это были туфли мадам Флорет.

– Когда мадам Флорет прошлой ночью сеяла в нашем поезде-интернате хаос и страх, она уже перестала быть человеком, – продолжил свою речь Даниэль.

Флинн казалось, что в её голове кто-то отключил орган, отвечающий за равновесие. От слов Даниэля её пошатывало.

– Я не хочу пугать вас, но вы должны знать, что мадам Флорет прибегла к опасной запрещённой магической технологии.

Над павлинами повисла зловещая тишина. Голос Даниэля звучал в ней громко и отчётливо и всё же пробивался в мысли Флинн словно издалека. Покачиваясь, она оглянулась на Пегс и обнаружила рядом с собой Гарабину. Окаменевшее лицо соученицы напомнило ей касимовского мини-Рахенснафа, который не мог выйти из своего фарфорового окоченения – иначе бы разбился.

– Если центральное бюро экспресса пригласит тебя на слушание – удачи тебе, – тихо сказала Флинн. Преодолев внутреннее сопротивление, она прибавила: – Ты слишком хороша для Домуса Делектуса. Твоё место здесь, во Всемирном экспрессе.

Гарабина не шелохнулась, но в её неподвижном лице что-то дрогнуло, и черты его сделались моложе и мягче. На губах мелькнула беглая улыбка, и Гарабина отвернулась.

– Какой ужасный конец у этой истории с мадам Флорет, – сказал кто-то прямо за спиной у Флинн.

Краем глаза она увидела лямки рабочего комбинезона, болтавшиеся на поясе, и на долю секунды её пронзило ощущение безопасности и радости. От одного лишь присутствия Фёдора прошло головокружение и затих шум в ушах.

А потом она вспомнила, что Фёдор сделал. И несмотря на то, что время для этого было самое неудачное, Флинн, сделав шаг назад, тихо сказала:

– Кёрли запечатал шкаф-портал. – Она старалась, чтобы её голос звучал как можно более нейтрально – на случай, если Кёрли солгал и Фёдор вообще не знает, о чём речь.

Но, похоже, он знал это очень хорошо.

– Шкаф-портал был опасен, – сразу же перешёл к обороне Фёдор. – Если хочешь знать, и Йонте опасен. Всемирный экспресс враждует с Домусом Делектусом не без причины. Твоя подружка-пеструшка сама как-то об этом сказала – а она ведь про экспресс всё знает. – Он кивнул в сторону Пегс, и это лишило Флинн последней капли снисхождения к нему.

Схватив Фёдора за рукав дырявого джемпера, она потащила его по перрону, подальше от остальных павлинов. Поравнявшись с Последним вагоном, она зашипела:

– Это просто возмутительно! Ты считаешь, будто прекрасно знаешь, что меня огорчит или испугает и что для меня опасно! Ты не имел права подключать Кёрли!

Фёдор помрачнел.

– Он не просто заведующий хозяйственной частью, – выдал он Флинн. – Он таурин на страже школы. Хочешь верь, хочешь нет – но мир вертится не только вокруг твоих проблем!

Его слова сильно задели Флинн. Она скрестила руки на груди.

– Всемирный экспресс ещё не весь мир, – парировала она.

Услышав из уст Флинн собственные слова, Фёдор поморщился.

– Неужели ты никогда не слышала легенду? – тихо спросил он. – Даже когда села в поезд без билета?

Флинн раздражённо надулась. Она-то думала, что билет на поезд уже никакой роли в их отношениях не играет.

– Ладно! Проехали, – сказала она, отворачиваясь от него и в одночасье почувствовав себя очень слабой и очень одинокой.

Но Фёдор взял её за руку, не давая вернуться к павлинам, и удерживал её руку в своих руках бережно, словно что-то очень ценное, и вместе с тем так крепко, что Флинн было не вывернуться.

– Я был вынужден сообщить Кёрли, – ещё раз заверил Фёдор. – Потому что… Флинн, пожалуйста, выслушай меня! Потому что есть одна легенда. Про безбилетную девочку. Эту легенду знают все сотрудники. Все мы считали, что это просто сказка – и тут появляешься ты! Без билета. С тех пор Кёрли не спускает с тебя глаз. И на вокзалах тоже. Взгляни, сколько страха в глазах Даниэля, – и поймёшь, что легенда не лжёт.

Флинн остановилась. Неужели Даниэль действительно смотрит на неё со страхом?!

– Отпусти! – потребовала она. Фёдор тут же отнял руку и нервно провёл ею по своим тёмным волосам. Они были светлее обычного, потому что вместо сажи на них налипли мука и сахар, придав его причёске вид какого-то французского десерта.

– Что ещё за легенда? – с беспокойно колотящимся сердцем спросила Флинн, хотя предчувствовала, что на самом деле вовсе не хочет этого знать.

С видом побитой собаки, словно боясь, что Флинн опять отвернётся от него, Фёдор начал рассказывать:

– Легенда гласит, что появление безбилетной пассажирки приве… – Судорожно сглотнув, он осёкся. Её лба чуть заметно коснулось его дыхание. Он стоял так близко, что Флинн видела каждую его чёрточку. И в то же время он, казалось, был так далёк от неё, насколько сотрудник может быть далёк от ученицы. Так, словно они жили как две планеты – в одной Вселенной, но на разных орбитах. – Чёрт возьми, Флинн! – наконец выдавил из себя Фёдор. – Безбилетная принесёт поезду гибель!

Слова повисли между ними грозовыми облаками. Флинн так и видела, как из них в неё летят молнии.

– Но послушай! – возразила Флинн. Уголки губ у неё подрагивали от ужаса и нестерпимого желания расхохотаться в голос. – Этого же не может быть! С чего бы мне уничтожать поезд? Я люблю Всемирный экспресс! Он мой дом! – Чем дольше она говорила, тем сильнее дрожали губы. – Экспресс мне нужен! И кроме того, у меня есть билет.

Лицо Фёдора стало беспомощным.

– Но две недели назад у тебя его не было, – возразил он. – Кроме тебя, ни один павлин не садился в поезд без билета. Теперь понимаешь, почему я должен был предупредить Кёрли? – Похоже, ему было очень важно снова не поссориться. – Шкафы-порталы могли бы причинить поезду вред.

Флинн не ответила. Ей казалось, что вместо мыслей и чувств внутри у неё вата.

Впереди на перроне Даниэль всё ещё говорил о мадам Флорет. Ни разу не обернувшись на Фёдора, Флинн присоединилась к остальным, стоящим в минуте молчания в память учительницы. Она почтила память не простого, но сильного человека, у которого были ошибки, но были и свои цели, надежды и страхи. Она мысленно возвращалась к тому, что случилось, – но на самом деле оглядывалась на время, проведённое во Всемирном экспрессе. Потому что этой ночью оно закончится.

Фэйфэй Лин

«Поезд скоро гибель ждёт», – сигналили Флинн светильники в поезде.

«Безбилетная принесёт поезду гибель», – сказал Фёдор.

Если экспресс действительно погибнет – что тогда станется со всеми живущими здесь учениками? У Флинн ком подкатил к горлу. Это и правда важнее, чем их с Йонте история.

«Много зла произойдёт». Перед внутренним взором Флинн прошли их ночные разговоры с Пегс, веселье за ужином в столовой и виды совершенно незнакомых стран. Она будет скучать даже по занятиям.

Над стеклянной крышей перрона плотным покрывалом лежала ночь. Перрон и пути заливал серо-голубой свет.

– Сегодня вечером нам нужно ещё кое-что уладить, – обратился Даниэль к павлинам. – В полночь Всемирный экспресс отправится дальше. Поднимайтесь, пожалуйста, в поезд и ведите себя спокойно.

Толпа учеников бросилась к составу. Не дожидаясь, пока к ней подойдут Пегс и Касим, Флинн юркнула в спальный вагон персонала, промчалась по коридорам вперёд и скользнула к себе в купе.

В маленькое помещение падал ярко-белый свет вокзального фонаря. Флинн увидела себя здесь вместе с Пегс, Касимом и Фёдором в свой первый субботний вечер. Она вспомнила хихиканье и похрапывание Пегс и тихий стук Якуба в дверь купе. На краешке кровати висела шаль, которую она прошлой ночью отдала Фёдору. Значит, Фёдор заходил, чтобы вернуть её.

Флинн кусала дрожащие губы. «Смелей вперёд, ничего не страшись!» – ободряла она сама себя. Чтобы за сборами её никто не застиг врасплох, она заперлась изнутри. Вытащив из-под письменного стола кожаный портфель, подаренный Даниэлем, она побросала туда всё своё добро: блокноты для записей, ручки, принадлежавшую Йонте деревянную фишку для игры в нарды, его книгу и открытку от него. Взяв пачку сделанных Оллином фотографий, небрежно валяющуюся среди модных альбомов Пегс, Флинн выбрала из них одну, где смеющиеся она, Пегс и Касим стояли у автомата со сладостями. Фотографии Фёдора не было, но ничего – ведь его скуластое лицо и суровый вид она будет помнить даже тогда, когда всё остальное в её жизни поблекнет и сотрётся из памяти. Она вложила фотографию в «Тёмные легенды поезда», проследив, чтобы ни одна страница в книге не помялась, и, защёлкнув портфель, забросила его за плечи.

На оборотной стороне другой фотографии она оставила Пегс маленькую записку:

«Прости, но мне нужно уйти. Не беспокойся обо мне. Время в поезде, проведённое с тобой и Касимом, было самым лёгким с тех пор, как исчез Йонте. Но, похоже, в нашей семье, к сожалению, принято исчезать…

P.S.: С Оливером Штубсом не связывайся. Он идиот».

Пальцы у Флинн дрожали. Стержень её серой ручки прокалывал плотную бумагу. Она взяла ещё одну фотографию – ту, что показывала серебряную дверь в кабину паровоза, – и написала на ней записку Фёдору:

«Когда Катенька станет балериной Большого театра, я приду посмотреть её самый первый спектакль. Я выложу все свои деньги, куплю билет в ложу и буду хлопать ей громче всех.

Обещаю».

Флинн кусала губы. Ей хотелось добавить что-то вроде «Найди меня там в ложе!» – но разве можно требовать от Фёдора, чтобы через пять лет он обыскивал все ложи Большого театра?

Флинн, дрожа, вздохнула. Ей хотелось самой попрощаться с Фёдором – обнять его, прижать к себе и услышать, как у него бьётся сердце. Но так не получится. Он никуда её не отпустит.

Прикрепив первую фотографию к манекену Пегс, а вторую на шаль, Флинн вышла из купе. Перед ней по-прежнему стояла задача спасти Йонте. Только теперь каким-то другим путём.

– Я тигрик, – бормотала Флинн, придавая самой себе храбрости. – И моим великим делом будет покинуть Всемирный экспресс, пока я его не уничтожила.

Она закуталась в старое потрёпанное пальто из купе с бесхозными вещами и, быстрым шагом выйдя из вагона, спустилась по металлическим ступенькам на перрон. Там никого не было. Над поездом-интернатом сгустились тишина и темнота, словно его давно закрыли и все павлины разъехались. Только далеко в конце состава, у обзорного вагона, что-то сосредоточенно обсуждая, стояли Кёрли и Фёдор. Рядом с ними рабочие в комбинезонах додраивали последнюю крышу.

Никто из этой четвёрки не заметил Флинн, когда она бежала по перрону вдоль высоких вагонов в сторону паровоза. Она в уме считала шаги, их приходилось больше семидесяти на каждый вагон и больше пяти на каждое из широких тёмных окон в них. Из чайного бара и комнаты отдыха наружу прорывались громкие оживлённые голоса павлинов. Свет широкими прямоугольниками заливал перрон, на котором всё было серым и пахло расставанием.

Приглушённый толстыми оконными стёклами, раздался высокий голос Пегс:

– А где же Флинн? Она выглядела такой бледной.

Флинн, втянув голову в плечи, прошмыгнула в тени вплотную к вагону. У неё всё болело – и одновременно потеряло чувствительность, как в те дни, когда исчез Йонте.

Впереди слишком быстро замаячил конец перрона, показавшийся Флинн концом света. Дорогу перед собой она видела размыто и в то же время чётко: ещё два вагона, паровоз – а затем железнодорожные пути и выход со станции в холодную осеннюю ночь…

Флинн в последний раз оглянулась на поезд, и вдруг её насторожил какой-то шум. Она поравнялась с багажным вагоном. Никто из павлинов не любил заходить в поезде так далеко – ведь, не считая склада и хозяйственного вагона, багажный был одним из самых скучных. И тем не менее Флинн слышала в ночной тишине доносившийся наружу сквозь незаделанные щели стук.

Бом! – пробили большие вокзальные часы. Скоро наступит полночь. Флинн в нерешительности оглянулась на Кёрли и Фёдора, но до багажного вагона никому не было дела. И тогда она сама, поднявшись по металлическим ступенькам, с усилием открыла дверь.

«Я только быстренько взгляну, всё ли в порядке, – решила Флинн. – А потом найду место где-нибудь вне поезда, где можно в безопасности провести ночь».

Она закусила губу, чтобы не возразить себе же самой, потому что в глубине души прекрасно понимала, что для таких, как она, вне поезда такого места не существует.

В багажном вагоне пахло затхлостью и сыростью. Едва Флинн вошла в тёмное помещение, заполненное тенями и горами чемоданов, как вновь что-то зашумело, громко и суматошно, словно там копошился какой-то загнанный зверёк.

«Это, наверное, всего лишь Брут или белка какая-нибудь», – успокоила себя Флинн, и тут увидела зелёный поношенный кед. Он торчал из-за горы старых ящиков с инструментами. Когда Флинн нагнулась к нему, он дёрнулся, и чей-то высокий голосок взвизгнул:

– Не надо, пожалуйста!

Сердце у Флинн подскочило к самому горлу. Пока мужество не оставило её, она, сдвинув в сторону гору ящиков, бросилась к маленькому худенькому существу, скрывающемуся за ними. Возглас испуга смешался со скрежетом залежавшихся без использования инструментов.

– Ты кто? – спросила Флинн, прижав существо к полу. Оно было таким лёгким и тщедушным, что Флинн по сравнению с ним показалась самой себе настоящей силачкой.

– Фэйфэй Лин, – пробормотало существо, стягивая с головы тёмный капюшон.

Перед Флинн предстала девочка азиатской внешности. Её тёмные волосы были подстрижены коротко и неровно, а щёки перепачканы. Но глаза горели тем же упрямым блеском, что и у Касима, когда он говорил о своём прошлом. Флинн не сомневалась, что никогда прежде не видела эту девочку во Всемирном экспрессе.

– Что тебе здесь надо? – Флинн на секунду так растерялась, что совершенно забыла об универсальном переводчике и копалась в памяти в поисках пары слов из японского или китайского.

– Меня зовут Фэйфэй Лин, – повторила девочка. – Пожалуйста, не выдавай меня! Я хочу проехать всего несколько станций. Я всегда верила, что когда-нибудь мне выпадет случай сбежать отсюда.

Флинн чувствовала, как сердце у неё в груди колотится словно от уверенности в чём-то, что изменит всё вокруг. Стремительно поднявшись, она протянула руку Фэйфэй Лин.

– Ты… без билета, – определила она.

Девочка взглянула на её руку как на капкан, который в любую секунду может захлопнуться, а затем признала:

– Да. Билета у меня нет. Но у меня есть десять рублей! – Осторожно ухватившись за руку Флинн, она встала на ноги.

Они стояли, при слабом дежурном освещении разглядывая друг друга, как те, кем собственно и были: две беглянки, не знающие, могут ли доверять одна другой.

– Ничего, – наконец сказала Флинн. – Я же здесь.

И услышав металлический бой вокзальных часов и свист паровоза, Флинн поняла, что всё идёт так, как надо. Когда поезд двинулся навстречу утру, она ощутила вибрацию под ногами и вдохнула свежий вечерний воздух, окутавший Всемирный экспресс и сквозь щели проникший в багажный вагон. Она преисполнилась уверенности.

Ведь возможно, думала Флинн, разглядывая Фэйфэй Лин, она сама вовсе не та безбилетная, которая уничтожит поезд. Возможно – кто знает? – именно она от этого поезд и спасёт.

Ведь возможно, не только Флинн нуждается в этом надёжном доме. Возможно, этот надёжный дом тоже нуждается во Флинн.

Школьный гимн Всемирного экспресса

Текст и музыка Франс Стефенсон, 1802

Соединение мелодии с магией, Джордж Стефенсон, 1832

Текст дополнен и переработан Робертом Баден-Пауэлом, 1907

Исполнять в начале учебного года в январе, в конце учебного года в декабре, а также по всем праздникам и особым случаям в следующем виде:

Если упрямо ты шёл за мечтой,

Поднимется ветер в ночи,

И поезд чудесный придёт за тобой

И в дальнюю даль умчит.

Пусть будет долог и труден путь,

Больших не пугайся дел.

Пусть страшно сейчас, но когда-нибудь

Ты сделаешь что хотел.

Ты будешь много уметь и знать,

Увидишь, как мир велик.

И в этом мире важно понять,

Что сердце тебе велит.

Всегда будь собран и не спеши.

Так хвост раскрывает павлин.

Насколько дело было большим,

Мы после поговорим.

Смелей вперёд, ничего не страшись,

Не ведай преград и оков.

И помни: лишь тем помогает жизнь,

Кто слышит свободы зов.

Продолжение следует…

Приключения Флинн во Всемирном экспрессе продолжаются! Читайте отрывок из следующей книги!

Ночь была Флинн союзницей. При мерцающем свете она продвигалась по коридорам быстрее, чем спасающийся бегством неизвестный.

У неё за спиной Касим кричал:

– Не останавливайся, Флинн! Хватай его!

Она ощущала биение сердца, словно по телу проходили электрические разряды. Всего на несколько шагов впереди неё неизвестный с усилием распахнул железную дверь в конце вагона. Одним махом Флинн выпрыгнула за ним на соединительный мостик. Ещё два шага, она вытянет руку – и… поезд качнулся. От тряски Флинн подбросило вверх. На долю секунды пол ушёл у неё из-под ног. Она увидела, что неизвестный перед ней тоже споткнулся. Кряхтя, он бросился через соединительный мостик и вцепился в поручни следующего вагона.

Флинн первой снова оказалась на ногах. Она ощущала, как бьёт в лицо ночной ветер, видела, как сияют наружные светильники. Скользкий, мокрый от дождя тёмный метал соединительного мостика мерцал в идущем от них оранжевом свете.

Не раздумывая, Флинн одним прыжком перемахнула через мостик. Ещё в прыжке она протянула руку, чтобы схватить неизвестного, и тут между ними сверкнуло что-то маленькое, металлическое. Флинн увидела серебристый блеск, отражающий лунный свет. Словно в замедленном воспроизведении плёнки она оценила свои возможности. Она могла ухватить халат и наконец выяснить, кто же скрывается под ним. Или поймать эту серебристую штуковину. Флинн молниеносно приняла решение. Проскочив мимо неизвестного, она перегнулась через поручни так, что холодный металл вдавился ей в живот, и схватила этот металлический предмет – за секунду до того, как тот упал бы на насыпь и исчез бы навсегда.

Неизвестный рядом с Флинн удивлённо вскрикнул. Флинн оказалась к нему так близко, что ощущала слабый аромат можжевельника и корицы. Она не понимала, исходит этот запах от халата или от полей по ту сторону железнодорожных путей. Прежде чем Флинн успела распрямиться и выяснить это, неизвестный отступил на шаг назад и нанёс ей удар в живот.

Боль была такой неожиданной и сильной, что Флинн тут же осела, крепко прижимая к себе серебристое нечто. Она сжала зубы. Что бы ни случилось, она не собирается отдавать эту штуковину без борьбы. Может, это единственный шанс выяснить, что же кроется за этим странным неизвестным.

Шатаясь, Флинн поднялась на ноги, её противник тяжело дышал. Казалось, он был в ярости и сильно волновался – как зверь в клетке, не знающий, как из неё выбраться. Очевидно, серебристый предмет был важен ему, потому что Флинн крепко прижимала его к телу и он не отваживался нанести следующий удар.

Соперник отступил назад – и Флинн смогла различить под лампой круглое лицо. Тень от козырька мягкой кепки из серого твида скрывала глаза, но в оранжевом свете чётко вырисовывались тонкий нос и широкий рот.

В душе у Флинн дрогнуло нечто, похожее на стрелку внутреннего компаса.

Она почувствовала в волосах и в сердце ночной ветер. С ним пришло такое ощущение безопасности, какого она не испытывала с тех пор, как два года назад исчез Йонте. Не триумфальное, какое испытываешь, добившись, чтобы Всемирный экспресс стал тебе родиной, но очень естественное, тихое. Как стакан тёплого молока перед сном. Нет, лучше – как чистая магия.

Заметив взгляд Флинн, неизвестный тихо чертыхнулся и шмыгнул в следующий вагон. Дверь за ним с оглушительным грохотом захлопнулась, и этот грохот разнёсся в ночи далеко над поездом и полями. Флинн не стала его преследовать. Потирая ноющий живот, она смотрела вслед неизвестному и чувствовала себя удивительно спокойной – как после бури. Словно обрела утраченное, как она всегда себе это и представляла. Вот только она не знала, что искала ещё кого-то, кроме Йонте.

Пегс слушает песню «Тебя в адресной книге нет», музыка Леопольда Пааша, слова Эрика Вальнау.

Повар Рейтфи слушает песню «Миссис де Винтер – это я» из мюзикла «Ребекка», музыка Сильвестра Левая, либретто Михаэля Кунце.

Об авторе

© Max Niemann

Анка Штурм родилась в 1991 году в городе Лютера Айслебене, сочиняет с одиннадцати лет. Поработав после школы в книжной отрасли, пришла к решению посвятить свою жизнь написанию книг. Над первым романом «Всемирный экспресс» она работала в течение пяти лет. В нём она придумала школу, в которой с радостью училась бы сама: место, где чувствуешь себя как дома и в то же время всегда в пути, – место, полное приключений и магии. И без уроков математики.

Анка Штурм живёт недалеко от Берлина и в поездки предпочитает отправляться на поезде.

Content

Анка Штурм
Всемирный экспресс. Поезд ночных теней

Пролог

Расположение вагонов во Всемирном экспрессе

Лампа Гемфри

Мигающие светильники

К звёздам

Смена колеи

Львов

Начальник станции

Северные еноты

Миссис Штейнман и пять «НК»

Послание ламп

Кусачие ручки

Чёрный свет

Атака обаяния

Сказка о ночных ловцах

Дом теней

Направляющий круг

Кто призывает тигра

Хаос начинается

Фёдор и радио

Плохие новости

Под поездом

Вода Люции

Бесхозные вещи

Настоящий план мадам Флорет

Тёмные предания поезда

Сквозь ночь, туман и шкаф

Йонте

Миространники

Паровой шкаф и прибор для изменения погоды

Дождаться темноты

Таурин

Фэйфэй Лин

Школьный гимн Всемирного экспресса

Продолжение следует…

Об авторе