Уиндем Джон

ТУПАЯ МАРСИАНКА

Когда Дункан Вивер решил купить Лелли… Нет, во избежание осложнений лучше сказать так: когда Дункан Вивер решил заплатить родителям Лелли определенную сумму, чтобы они отказались от ее услуг на будущее, он рассчитывал, что эта сумма не превысит шестисот или, в крайнем случае, семисот фунтов.

Все, с кем он по этому поводу беседовал в Порт-Кларке, уверяли его, что это — красная цена. Но когда дошло до дела, выяснилось, что все это совсем не так просто, как казалось завсегдатаям порт-кларкского бара.

Первые три семейства марсиан, которых он стал прощупывать в этом смысле, не проявили ни малейшего желания расстаться со своими дочерьми, еще одна семья потребовала тысячу пятьсот и не уступала ни копейки; родители Лелли тоже запросили тысячу пятьсот фунтов, но потом снизили цену до тысячи, когда Дункан дал ясно понять, что он человек отчаянный и может, пожалуй, отнять ее силой. И когда, уже на обратном пути в Порт-Кларк, он стал прикидывать все обстоятельства, то решил, что в конце концов сделка была не такой уж невыгодной. Действительно, если распределить всю сумму на пятилетний срок его контракта, марсианка обойдется ему по двести фунтов в год в худшем случае — то есть, если он не сможет, по возвращении, перепродать ее фунтов за четыреста-пятьсот. Да, пожалуй, это не так уж дорого!

Вернувшись в город, он отправился к агенту Компании, чтобы ввести того в курс и утрясти все дела.

— Послушайте, — сказал он, — вы знаете, я на пять лет законтрактовался надзирателем грузовой перевалочной станции на Юпитере IV/II. Так вот, я знаю, что корабль, который меня отвезет туда, идет пустым, чтобы забрать груз. Как насчет того, чтобы я провез еще одного пассажира?

Он, конечно, заранее поинтересовался и выяснил, что Компания обычно разрешала провозить дополнительного пассажира в подобной ситуации, хотя в контракте об этом не упоминалось.

Агент Компании не удивился. Полистав какие-то списки, он ответил, что не имеет возражений против дополнительного пассажира. Тут же он добавил, что Компания в таких случаях обеспечивает еще один запас продовольствия на одного человека по номинальной цене двести фунтов в год; сумма вычитается из оклада при расчете.

— Так это же тысяча фунтов! — воскликнул Дункан.

— А это и стоит не меньше, — пояснил агент. — Цена ставится номинальная. Компания не скупится на расходы, доплачивает остальное, и все для того, чтобы ее служащий не рехнулся. А это, говорят, проще всего, если сидишь один на перевалочной станции. Вполне можно поверить. Так что тысяча — не такие уж большие деньги, если это поможет тебе остаться в своем уме.

Дункан поспорил немного, из принципа, но агент не настроен был разводить долгие разговоры. Все это означало, что цена Лелли поднялась уже до двух тысяч фунтов — по четыреста в год. И все же, при его окладе пять тысяч в год, который спокойно будет копиться в банке — ведь он ничего не потратит во время службы на Юпитере IV/II, — эти четыреста фунтов не составят такой уж большой доли. Он может себе это позволить. Дункан согласился.

— Ну и прекрасно, — сказал агент, — тогда так и запишем. Теперь тебе нужно только получить для нее разрешение на выезд, ты его быстренько получишь, как только предъявишь ваше свидетельство о браке.

Дункан вытаращил глаза.

— Свидетельство о браке! Что, мне? Мне жениться на марсишке?

Агент развел руками.

— Что поделать — борьба против рабства! А может, ты хочешь продать ее? Могут даже подумать, что ты ее здесь купил.

— Купил? — воскликнул опять Дункан с негодованием.

— А что — нет? — покосился на него агент. — Да ты не волнуйся, брачное свидетельство будет стоить тебе фунтов десять — если у тебя, конечно, нет дома жены; в этом случае тебе это обойдется подороже.

Дункан помотал головой.

— Нет, я не женат.

— Ага, — сказал агент с ноткой недоверия.

Через пару дней Дункан принес ему свидетельство и разрешение на выезд. Агент просмотрел бумаги.

— Теперь все в порядке, — улыбнулся он. — Я занесу ее в список пассажиров. А мне заплатишь сто фунтов.

— Сто фунтов! За что я…

— Считай, что я позаботился о твоем капиталовложении.

Чиновник, который выдал ему разрешение на выезд, тоже содрал с него сто фунтов. Дункан предпочел об этом не говорить, а только пробурчал раздраженно:

— Да, здорово приходится раскошеливаться из-за какой-то тупой марсишки.

— Тупой? — переспросил агент, взглянув на него.

— К тому же еще молчит, как рыба. Эти дурни марсишки дважды два не понимают.

— Хм, — пробормотал агент. — Ты никогда здесь, на Марсе, раньше не жил?

— Нет, — признался Дункан, — хотя несколько раз приходилось сюда заглядывать.

Агент кивнул.

— Да, они выглядят туповато, особенно это выражение лица, чудное такое. Но когда-то они были дьявольски умным народом.

— Может, когда-нибудь и были, только давным-давно.

— Еще задолго до нашего прихода сюда они перестали тратить время на раздумья. Считали, что это напрасный труд. Планета их умирала, и они настроились умереть вместе с ней.

— Так ведь это и есть тупость. Каждая планета рано или поздно умирает, ну и что?

— А ты не наблюдал когда-нибудь, как старик сидит на солнышке и ни на что не обращает внимания? Это еще не значит, что он выжил из ума. Вполне возможно, что он зашевелится и заработает мозгами, если это необходимо. Но по большей части он не считает нужным беспокоиться. Ему плевать, пусть все идет, как идет.

— Ну, вы сравнили! Этой-то еще двадцати нет, по марсианским годам десять с половиной, а ей тоже на все плевать. И должен сказать вам, что уж куда тупей найти девчонку, если она и на своей брачной церемонии не понимает, что к чему, и что случилось.

А потом, в довершение всего, оказалось, что нужно выложить еще сотню на тряпки и всякие вещи для нее, так что общая сумма расходов выросла до 2310 фунтов. Может быть, это и не было бы слишком — так потратиться на действительно стоящую девочку, но на Лелли… Вот всегда получается: если уж начал тратиться, то либо теряй деньги, либо терпи до конца. Конечно, она будет не бог весть какой компанией на перевалочной станции, заброшенной за тридевять земель, но все-таки…

Первый помощник позвал Дункана в навигационную рубку, чтобы тот взглянул на свои будущие владения.

— Вот здесь тебе придется жить, — сказал он, показывая рукой на экран обзора.

Дункан вгляделся в зазубренный полумесяц. На экране не виднелось больше ничего, с чем можно было бы сравнить этот мирок: он вполне мог быть величиной с Луну — или с баскетбольный мяч.

— Большая она? — спросил он.

— Средний диаметр — около сорока миль.

— А сила тяжести?

— Не подсчитывал. Можно сказать — незначительная, точнее — никакой, так будет ближе к истине.

— Да, — вздохнул Дункан.

По пути обратно в кают-компанию он заглянул в свою каюту.

Лелли лежала на койке, застегнув на себе пружинное покрывало, которое давало некоторую иллюзию тяжести. При виде его она приподнялась на одном локте.

Она была миниатюрна — чуть больше пяти футов ростом. Лицо и руки были тонки, они создавали впечатление хрупкости, которую трудно было объяснить одним только слабым развитием костей. Глаза ее, с точки зрения человека Земли, выглядели неестественно круглыми, что придавало лицу постоянное выражение наивного изумления. Из копны каштановых волос, отливающих кое-где красным, непривычно низко выглядывали мочки ушей. Бледность кожи подчеркивалась румянами, неумело наложенными на щеки, и ярко-красной помадой на губах.

— Эй ты, — сказал Дункан. — Можешь начинать паковаться.

— Паковаться? — повторила она неуверенно, причудливым мяукающим голосом.

— Ну да. Вещи паковать.

Он продемонстрировал, что она должна делать: открыл ящик и запихнул в него кое-что из одежды. Выражение лица ее не изменилось, но она поняла.

— Мы приехали? — спросила она.

— Почти приехали, — сообщил он. — Так что давай, займись делом.

— Тя-а, хорошо-о, — сказала она и начала отстегивать покрывало.

Дункан закрыл дверь и, с силой оттолкнувшись от стенки, поплыл по коридору, ведущему к кают-компании.

Оставшись одна, Лелли отпихнула от себя покрывало, осторожно потянулась вниз за металлическими подошвами и пристегнула их специальными зажимами к башмакам. Все еще крепко держась за койку, она начала спускать ноги на пол, пока магнитные подошвы не прилипли с легким щелчком к полу. Успокоенная, она встала. Легкий коричневый комбинезон не скрывал ее фигуры, которая, возможно, и привела бы в восторг марсианина, но, с точки зрения землян, была весьма далека от классических пропорций — незначительная плотность атмосферы Марса, естественно, требовала большего, чем у людей Земли, объема легких, с соответствующими отличиями в телосложении. Не привыкшая к невесомости, она передвигалась по каюте, волоча ноги, боясь оторвать магнитные подошвы от пола. На минуту задержалась перед стенным зеркалом, созерцая свое отражение. Потом отвернулась и принялась за сборы.

— …тащить женщину с собой в такую чертову дыру, — успел расслышать Дункан, входя в кают-компанию. Ясно, что Уишарт, корабельный кок, имел в виду его.

Уишарт не очень-то нравился Дункану. Главным образом потому, что потребовал пятьдесят фунтов, когда Дункан обратился к нему с просьбой дать Лелли несколько уроков стряпни в состоянии невесомости. Расходы на Лелли, таким образом, увеличились до 2360 фунтов.

Притворяться, что он ничего не слышал, было не в обычае Дункана.

— Получил бы ты местечко в такой чертовой дыре, — проворчал он угрюмо.

Никто не ответил. Все они знали, что не от хорошей жизни люди соглашаются на такую работу.

Компания неоднократно подчеркивала, что незначительная пенсия по возрасту, которую получают ее служащие, увольняемые с летной работы по достижении сорока лет, является лишь подспорьем: оклады она платила хорошие, можно было привести много случаев, когда уволенные космолетчики процветали, удачно поместив свои накопленные за годы службы сбережения. Все это было очень хорошо для тех, кто умел что-нибудь скопить и не имел таких разорительных увлечений, как собачьи бега и выпивка.

К сожалению, деньги, потраченные на это, ни-каких доходов не приносят, так что Дункану, когда настало его время покинуть корабль, не оставалось ничего другого, как обратиться к администрации с просьбой о какой-либо работе.

Он никогда не бывал на Юпитере IV/II, но представлял себе, что это может быть. Спутник Каллисто, луны Юпитера, открытый четвертым по порядку, наверняка какой-нибудь паршивый космический булыжник. Но выбора ему не предоставили, и он подписал контракт на обычных условиях.

Что ж, это означало шесть лет обеспеченной жизни, пять из них — без всяких затрат, да еще солидную сумму, поджидающую его в банке, когда он вырвется оттуда. Смущала его лишь одна мысль — сможет ли он выдержать пять лет в полном одиночестве и не свихнуться. Считалось, что если человек выдержит первые два года, он выдержит все пять. Но как знать, выдержит ли он эти первые два?

— Как насчет того, чтобы я провел подготовительный период на Марсе? Жить там обошлось бы мне дешевле, — предложил Дункан.

Чиновники компании справились с планетарными таблицами и расписаниями кораблей и пришли к выводу, что Компании это тоже выгодно.

Марсианская колония в Порт-Кларке и его окрестностях кишела отставными космолетчиками, которые предпочитают проводить свои последние годы в этом мире пониженной тяжести, терпимых нравов и скудноватой, но дешевой жизни. Советов тебе тут надают великое множество. Дункан принимал советы, но они его не вдохновляли. Такие способы убить время, как заучивание наизусть библии или пьес Шекспира, или переписывание по три страницы энциклопедии в день, или сборка моделей космических кораблей в пустых бутылках представлялись ему слишком монотонным занятием. Единственный совет, который ему пришелся по вкусу, был как раз тот, который и заставил его выбрать Лелли в качестве напарницы по пятилетней ссылке. И даже сейчас он продолжал считать этот совет разумным, хотя это и обошлось ему в 2360 фунтов.

Он не заблуждался относительно всеобщего мнения о его поступке и поэтому вместо более резкого ответа Уишарту примирительно сказал:

— Может быть, и правда, настоящую женщину сюда тащить не годится, ну а какую-то марсишку…

— Даже марсианку… — начало было Уишарт, но в этот момент заработали тормозные двигатели и он медленно поплыл вверх к осветительному плафону под потолком. Разговор сам собой прекратился, все занялись ловлей незакрепленных, всплывающих предметов.

Юпитер IV/II был, по определению астрокаталога, спутником типа «малая луна»; возможно, это был просто астероид, попавший в сферу притяжения планеты-гиганта. Спутник в целом имел форму неправильного овоида; это была холодная, безрадостная глыба камня, отколовшаяся в незапамятные времена от какой-то исчезнувшей планеты.

Космическая грузовая навигация нуждалась в перевалочных станциях. Строить большие корабли, способные произвести посадку на крупных планетах, оказалось невыгодно. Первые же несколько сравнительно небольших кораблей, собранных на Земле и стартовавших с нее, убедительно это доказали. Затем был собран первый большой корабль на Луне, это положило начало дальней космической навигации. Корабли стали ходить регулярно, по расписанию, перевозя топливо, аппаратуру, припасы, пассажиров, и приставали они только к небольшим спутникам, на которых были оборудованы разгрузочно-погрузочные станции. Новые типы кораблей не садились даже на Луну, а использовали в качестве пристани ее искусственный спутник Псевдос, который был их конечным пунктом на пути к Земле. На таких станциях, как Псевдос или Деймос, главной перевалочной станции Марса, держали целую команду — работы всегда хватало, но в точках, расположенных по окраинам освоенного мира, вполне достаточно было одного человека, который был надзирателем и ведал приемом и отправкой прибывающих грузов. Корабли посещали такие станции редко. По сведениям Дункана, на Юпитере IV/II можно было ожидать такого визита в среднем один раз в восемь или девять земных месяцев.

Корабль продолжал тормозить, описывая спираль вокруг планетки и уравнивая свою скорость со скоростью ее вращения. Миля за милей, безжизненные грозные скалы проносились за кормой корабля, освещаемые лишь розовым пламенем маневровых двигателей.

Слева на экран выползла территория станции — грубо выровненный и очищенный от обломков участок в несколько сот квадратных метров, первый и единственный признак деятельности человека в этом каменном хаосе. В дальнем конце участка виднелись два куполообразных строения, одно значительно больше другого. С другой стороны, около посадочной площадки, вырубленной в скалах, стояли в линию несколько цилиндрических контейнеров. Громадное параболическое зеркало возвышалось на утесе позади станции: оно напоминало гигантскийцветок, вышедший из мастерской скульптора-формалиста. Во всей его сумеречно освещенной сцене единственной движущейся точкой была крохотная фигурка человека, который носился, как сумасшедший по металлической площадке перед большим куполом, отчаянно размахивая руками, выражая в приветственных жестах долгожданному кораблю всю переполнявшую его безумную радость. Дункан оторвался от экрана и направился в каюту, где нашел Лелли, тщетно пытавшуюся выкарабкаться из-под большого ящика, который приплюснул ее к стене, когда корабль замедлил ход. Он оттолкнул ящик в сторону и помог ей выбраться.

— Приехали. Надевай свой костюм.

Ее круглые глаза оторвались, наконец, от ящика и обратились к нему. По глазам нельзя было сказать, какие чувства и мысли она переживает, и есть ли вообще они, мысли. Она повторила равнодушно:

— Кас-сюм. Тя-а, хорошо-о.

В шлюзовой камере жилого купола отъезжающий надзиратель станции не столько глядел па манометр давления, сколько глазел на Лелли. Он, конечно, знал по опыту, сколько времени займет уравнивание давления, поэтому поднял прозрачный щиток своего шлема, даже не взглянув на указатель.

— Жаль, я в свое время не додумался никого привезти с собой, — поделился он. — Да и в домашнем хозяйстве это тоже здорово помогло бы.

Он открыл внутреннюю дверь и пригласил их войти.

Комната была обширна, но имела непривычную форму вследствие архитектуры самого строения. И беспорядок в ней царил поистине невообразимый.

— Честное слово, собирался прибраться, да все руки не доходили, улыбаясь, проговорил отъезжающий и взглянул на Лелли. Она пока ни единым словом или жестом не показала своего отношения к окружающему.

— По этим марсианам никогда не угадаешь, чего они думают, — добавил он. Все мимо них проходит.

Дункан согласился: — А эта, когда родилась, очень удивилась, да так в себя и не пришла.

Отъезжающий продолжал смотреть на Лелли. Потом его глаза перебежали на целую выставку вырезок из иллюстрированных журналов, красующихся на стене, и обратно на Лелли.

— Потешные эти марсианки, — сказал он задумчиво.

— Ну, эта еще у них там считается вполне симпатичной, — ответил Дункан, немного задетый за живое.

— Ну конечно. Я ничего такого не имел в виду, друг! — поспешно ответил отъезжающий. — После такой долгой сидячки тут и все мне будет казаться чудным.

Он переменил тему разговора:

— Я, пожалуй, покажу тебе твое новое хозяйство.

Дункан жестом приказал Лелли открыть щиток шлема, чтобы она могла его услышать, затем велел снять костюм.

Жилой купол был обычного типа: с двойным полом и двойными стенами, проложенными слоем теплоизоляции. В жилом отсеке имелось еще три большие комнаты — купол мог служить жилищем для целой команды специалистов.

— А остальное, — пояснил бывший надзиратель, — постоянные склады станции, главным образом продовольствие, запас воздуха в баллонах, всякие запчасти и вода — кстати, последи за ней, чтоб не транжирила воду — большинство женщин, похоже, думают, что вода сама по себе в трубах берется.

Дункан покачал головой:

— Но не марсишки. Они живут в пустыне, воду привыкли уважать.

Отъезжающий взял пачку бумаг.

— Позже мы проверим все по описи, и ты подпишешь. А работенка здесь не пыльная. Переправляем только рудный концентрат редких металлов. Каллисто ведь еще толком не освоена. Управляться легко. Сообщают, когда отправляется контейнер с рудой, а ты должен только включить приводной радиомаяк. — Он огляделся. — Все удобства. Масса книг. — Он обвел рукой заставленные книгами стеллажи, занимавшие большую часть стенки, отделяющей комнату от соседних помещений. Дункан сказал, что он до книг не большой охотник. — А зря, это помогает, — сказал отъезжающий. — Тут можно все найти, в любой области. Пластинки вот тут. Музыку любишь?

Дункан ответил, что джаз любит.

— Хм, попробуй лучше классику. От джаза скоро в ушах зазвенит. Но есть и джаз. В шахматы играешь? — Он указал на шахматную доску с закрепленными в отверстиях фигурами.

Дункан отрицательно помотал головой.

— Жаль. На Каллисто есть один парень, здорово играет. Он будет огорчен, что эта партия останется незаконченной. Правда, если бы я устроил так, как ты, — он кивнул на Лелли, — я, может быть, и не увлекался бы шахматами. А ты не думал, чем она у тебя тут заниматься будет, кроме стряпни и уборки?

Эта проблема меньше всего интересовала Дункана, он пожал плечами.

— А, ничего с ней не случится, я уверен. Такой уж у них дар от природы, у этих марсиков, — часами могут сидеть, сложа руки. Тупицы.

— Ну что ж, здесь это самое ценное качество.

На несколько часов территория станции ожила — выгружались ящики, рудный концентрат из брезентовых мешков по толстым шлангам перекачивался в трюмы корабля. С Каллисто прибыла небольшая пассажирская ракета с двумя нервными, отслужившими свое инженерами, и улетела обратно, увозя их смену. Корабельные техники проверили работу всей станционной аппаратуры. Наконец, старший заверил Дункана, что все как новенькое.

Дункан стоял снаружи, на металлической площадке, где незадолго до этого его предшественник отплясывал фантастический приветственный танец, и смотрел на улетающий корабль. Вскоре он превратился в еле видную светлую искорку и растаял в темноте космоса.

У Дункана почему-то появилось ощущение, что он тоже превратился в точку, в крохотную живую искорку на груди этой безжизненной голой каменной глыбы, которая сама всего лишь песчинка в безграничном черном океане. Над головой бездонная равнодушная пустота. И для чего Солнце, и мириады других солнц льют свой свет в эту пустоту, так же безразлично и равнодушно?

Казалось, миллионы лет легли перед ним и протянулись за его спиной. Реальностью были лишь огненные шары и вращающиеся каменные шарики, несущиеся в холодной пустоте, через вечность навстречу бесконечности…

Работа была, как охарактеризовал ее предыдущий надсмотрщик, действительно «не пыльная». В предписанное время Дункан поддерживал радиосвязь с Каллисто; целью этих сеансов было, в основном, формальное сообщение, что все в порядке, да еще, может быть, краткий обмен мнениями о новостях, принятых по радио.

День на спутнике был слишком короток, а ночь, освещенная Каллисто, а иногда и самим Юпитером, — достаточно светла, поэтому Дункан не стал обращать внимания на смену дня и ночи, и жизнь потекла по земным часам по Гринвичу.

Дункан составил для себя программу. Он будет регулярно проверять состояние различных агрегатов, будет забираться на утес и осматривать солнечные генераторы и тому подобное. Скоро он убедился, что выполнение необязательной, самим составленной программы требует серьезного усилия над собой…

Вскоре Дункан стал ловить себя на том, что он сомневается — такой ли уж разумной была его идея привезти Лелли с собой. С чисто практической стороны, конечно, готовил бы он хуже, чем она, и жилье, возможно, у него было бы так же запущено, как у его предшественника, но если бы ее здесь не было, необходимость заботиться о себе дала бы ему какое-то занятие. А уж с точки зрения компании — что она ему была за компания! Она ему была чужда, безразлична, полуробот какой-то. И до чего же тупа!

Были моменты — все чаще и чаще — когда один только ее вид раздражал его, выводил его из себя — как она двигалась, ее жесты, ее ломаная примитивная речь, когда она говорила, и ее бездумная погруженность в себя, когда она молчала, и ее отчужденность, и сам факт, что ему еще предстоит за нее выложить 2360 фунтов.

Да она и не прилагала никаких серьезных усилий к исправлению своих недостатков, даже там, где можно было что-то сделать. Например, внешность. Уж можно было бы надеяться, что любая девушка сделает все, чтобы выглядеть в наиболее выгодном свете, а она — черта с два! Вот, опять задрала левую бровь, выражение лица, как у клоуна в цирке, а ей начхать…

— Бога ради, — говорит он ей в который раз, — ты можешь не гримасничать? До сих пор не знаешь, как выглядят нормальные люди? И когда ты наконец научишься по-человечески пользоваться косметикой? Посмотри вот на картинку — и посмотри на себя в зеркало: жирные красные пятна, и все не на своем месте. А волосы! Не волосы, а водоросли какие-то. Я тебе купил аппарат для завивки, так завивайся, черт тебя побери, а не ходи, как русалка! Я знаю, тупица ты есть, тупицей и останешься, но постарайся хоть выглядеть как настоящая женщина.

Лелли смотрит на цветную фотографию земной красотки, затем довольно критически сравнивает со своим собственным отражением.

— Тя-а, хорошо-о, — заключает она вполне равнодушно.

Дункан фыркает.

— И еще. Что у тебя за разговор, как у маленькой! Нужно говорить не «тя-а», а «да». Понима-ешь — «да». Скажи — да-а!

— Тя-а, — говорит Лелли с готовностью.

— Ох, чтоб тебя… Неужели ты не слышишь разницы? Не «т», а «д», «д». Да-а.

— Тя-а.

— Нет. Прижми язык к верхним зубам, вот так — да-а!

Урок продолжается без особого успеха. Он начинает сердиться.

— Ты надо мной издеваешься, да? Не советую, милая. А ну-ка, скажи «да». Она колеблется, глядя на его сердитое лицо.

— Ну-ну, говори же!

— Д… тя-а, — произносит она неуверенно.

Он не рассчитал силу удара, пощечина получилась сильнее, чем он хотел. Ее магнитные подошвы потеряли сцепление с полом, и она полетела через всю комнату, нелепо размахивая руками и ногами, ударилась о противоположную стену, отлетела от нее и беспомощно повисла в воздухе, пытаясь дотянуться до чего-нибудь, за что можно ухватиться. Он подошел к ней и поставил ее на ноги Ухватил ее левой рукой за комбинезон на груди и замахнулся правой.

— Повтори снова!

Ее глаза испуганно бегали. Он ее встряхнул, голова ее беспомощно замоталась во все стороны. Она начала повторять. После шестой попытки получилось что-то вроде «дя».

Он решил удовлетвориться этим, до поры до времени.

— Видишь, ты можешь, если постараешься. Просто, милая, с тобой нужно быть построже.

Он отпустил ее. Она заковыляла через комнату, закрывая руками разбитое лицо.

Дни тянулись за днями, трудно складываясь в недели, еще труднее недели складывались в месяцы. Бывали моменты, когда Дункан боялся, что все-таки не выдержит, сойдет с ума. Он, как мог, выискивал себе работу, хоть какое-нибудь занятие, но все равно, свободного времени оставалось слишком много. А развлечь себя он не умел.

Немолодой уже человек, за всю жизнь не бравший книги в руки, разве что листавший журналы, он не смог пристраститься к чтению. Легкая музыка, как и предсказывал его предшественник, ему быстро надоела, а серьезную он не понимал. По книжке он выучил шахматные ходы и научил ходить Лелли, намереваясь, после некоторой тренировки, бросить вызов тому парню, с Каллисто. Однако очень скоро Лелли стала у него выигрывать партию за партией, и он бросил шахматы, придя к выводу, что у него неподходящий склад ума. Вместо шахмат он решил обучить ее игре в карты, но и это пришлось скоро бросить, потому что ей поразительно везло.

Время от времени удавалось что-нибудь поймать по радио, но потом Земля ушла по другую сторону Солнца, а Марс то и дело заслонялся Каллисто. Ни одной передачи нельзя было принять от начала до конца, особенно из-за вращения самого спутника.

Так что Дункан, по большей части, сидел насупившись, ненавидя станцию и этот проклятый спутник, недовольный собой и постоянно готовый обрушиться на Лелли.

То, как флегматично и невозмутимо она возилась со своими делами, действовало ему на нервы. Ему казалось просто несправедливым, что она, благодаря своей ограниченности и тупости, легче переносит эту однообразную жизнь. Почему он должен страдать, а она нет? Когда же он начинал возмущаться вслух, ее манера слушать только усугубляла его раздражение.

— Боже мой, — сказал он ей однажды, — неужели ты не можешь заставить свое лицо хоть что-нибудь выражать? Хоть что-нибудь — радость, или печаль, или страх. Засмеялась бы, или хоть заплакала! Ведь можно с ума сойти, глядя на твою дурацкую рожу, на которой постоянно такое выражение, как у маленькой девчонки, которой рассказали анекдот для взрослых. Я знаю, что ты не поумнеешь, но хоть для виду изобрази что-нибудь на физиономии.

Она продолжала смотреть на него, по-прежнему без тени выражения на лице.

— Ну, ты слышишь, что я говорю! Улыбнись же, кукла, улыбнись!..

Ее рот слегка покривился.

— Это ты называешь улыбкой! Вот, вот улыбка! — Он ткнул пальцем в сторону картинки, изображающей какую-то кинозвезду, улыбка которой сильно смахивала на рекламу роялей.

— Вот улыбка! — и он оскалился, показал все свои крепкие зубы.

— Нет, — ответила она. — Мое лицо не может, как на Земле… кривляться.

— Кривляться! — закричал он, распаляясь, — Кривляться, говоришь! — Он отстегнул пружинную полость, которая прижимала его к креслу, и направился к ней.

Она пятилась, отступая, пока не уперлась спиной в стену.

— Я заставлю тебя покривляться, милая. Ну, слышишь, улыбайся! — Он угрожающе поднял руку.

Лелли пыталась заслонить лицо руками. — Нет, — закричала она. — Нет, нет, нет!

В тот самый день, когда Дункан перечеркнул в календаре восьмой месяц своего пребывания на спутнике, с Каллисто сообщили, что скоро на станцию прибудет корабль. Через пару дней ему самому удалось связаться с кораблем, и оттуда подтвердили, что будут у него примерно через неделю. У него было такое ощущение, будто он пропустил пару стаканчиков. К приходу корабля нужно было кое-что сделать — проверить склады, пометить, какие запасы нуждаются в пополнении, привести в порядок конторские книги. Он с жаром принялся за работу, даже что-то напевал себе под нос и перестал придираться к Лелли. По ней невозможно было сказать, как она восприняла эту новость, но, собственно, чего же от нее можно было ожидать?..

Точно в указанное время корабль повис над станцией, медленно вырастая, слегка покачиваясь над посадочной площадкой. Двигатели еще не успели втянуть в себя пламя, а Дункан уже стучал кулаком по гладкой обшивке. Едва ему открыли дверь, как он кинулся обнимать незнакомых людей, будто встретил лучших друзей. Капитан принял его радушно, пригласил в свою каюту, угостил. Никого не удивляла болтовня и некоторая назойливость человека, истосковавшегося по обществу, — они всегда себя так вели, эти надсмотрщики отдаленных станций. Наоборот, удивился Дункан, когда капитан представил ему джентльмена, сидевшего у него в каюте.

— А у меня для вас приятный сюрприз. Познакомьтесь — доктор Уинт. Он поживет у вас немного, разделит ваше изгнание.

Дункан пожал протянутую руку.

— Доктор?. - проговорил он, изумленный.

— Не врач, доктор наук, геолог, — пояснил Алан Уинт. — Компания прислала меня сюда произвести геологическую разведку, хотя слово «геология» тут, пожалуй, не подходит. Примерно на год. Надеюсь, вы не возражаете?

Дункан, естественно, сказал, что будет только рад обществу. Знакомство состоялось.

Позже Дункан пригласил его в дом. Алан Уинт очень удивился, увидев Лелли; видимо, никто ему не сказал, что надзиратель живет на станции не один. Перебив Дункана, который начал было объяснять новому жильцу устройство купола, доктор Уинт спросил: — Вы не собираетесь представить меня своей жене?

Дункан так и сделал, не слишком, впрочем, любезно. Ему не понравилась нотка упрека в голосе Алана, не понравились ему и слова, с которыми тот обратился к Лелли, как если бы она была не паршивой марсишкой, а какой-нибудь леди с Земли. К тому же, несомненно, Алан не мог не заметить ссадину у нее на щеке, которую было отчетливо видно под румянами. Мысленно Дункан сразу отнес Алана Уинта к категории скользких, настырных типов — он таких недолюбливал, и ему оставалось только надеяться, что между ними не возникнет серьезных трений.

Все зависит от того, с какой точки зрения посмотреть — кто первый заварил кашу. Случилось это примерно месяца через три. Но, несомненно, скандал назревал уже давно. И он разразился бы гораздо раньше, если бы работа доктора Уинтане требовала столь частых и длительных отлучек. Бомба взорвалась однажды вечером, когда Лелли, подняв глаза от книги, лежавшей у нее на коленях, спросила: — Что значит «эмансипация женщин»?

Алан начал объяснять. Он не успел еще докончить первой фразы, когда Дункан вмешался:

— Послушайте, кто просил вас забивать ей голову всякими идеями?

Алан пожал плечами и посмотрел на него в упор.

— Довольно глупый вопрос. Но уж коли на то пошло, почему бы ей не иметь в голове идей? Что в этом плохого?

— Вы знаете, что я имею в виду.

— Не понимаю людей, которые не могут прямо сказать, что они имеют в виду. Может быть, попробуете?

— Хорошо, попробую. Я имею в виду, что вы явились сюда со своими всякими штучками и учеными разговорами и с самого начала стали совать нос не в свои дела. И с самого начала стали лезть к ней со своими любезностями, как привыкли, должно быть, там, дома.

— Да, так. Я рад, что вы заметили это.

— И вы думаете, я не знаю — почему?

— Абсолютно уверен, что не знаете. У вас мысли работают только в одном направлении. И вы думаете, со свойственной вам узостью мышления, что я собираюсь отбить у вас вашу девушку, и вас это возмущает ровно на сумму в две тысячи триста шестьдесят фунтов. Но вы ошибаетесь-у меня относительно нее нет таких намерений.

Дункан несколько мгновений молчал в замешательстве, потом взорвался:

— Она моя жена! Пусть она и тупая марсишка, но мне она законная жена, и как я сказал, так и будет.

— Пусть Лелли марсианка, «марсишка», как вы ее называете, пусть она даже ваша жена, хоть и не похоже на то, но уж в любом случае она не тупая. К примеру, поглядите, как она быстро научилась читать, стоило кому-то только показать ей буквы. Никто не справился бы с этим так здорово, а ведь она даже языка как следует не знала.

— А вас никто и не просил ее учить. Ей читать совершенно не обязательно, она прекрасно обходилась и без книг.

— Именно так и рассуждали рабовладельцы в старые времена. Я рад, что хоть в этом смог ей помочь, если ни в чем другом.

— А зачем? Да все для того, чтобы она на вас смотрела с восхищением. Как же, учитель, великий человек!

— Я с ней разговариваю так, как разговаривал бы с любой женщиной где бы то ни было, только немного попроще, может быть, — ведь у нее не было возможности получить образование. А если она считает меня лучше вас — я не могу с ней не согласиться.

— Я покажу тебе, кто из нас лучше… — начал Дункан, но Алан прервал его.

— Вряд ли это нужно. Я, когда ехал сюда, уже предполагал, что вы никчемный человек, иначе вы не очутились бы на такой работе. А когда приехал, скоро понял, что вы, к тому же, еще и подонок. Вы думаете, я не заметил ее синяков и ссадины?.. Аскарида ты несчастная!

В пылу ссоры Дункан не мог вспомнить, что такое аскарида, но ясно понял, что это — не комплимент. Никому такое с рук не сходило. Он уже готов был броситься на обидчика с кулаками, но, как ни был разъярен, все же сдержался. Двадцать лет в космосе многому его научили — еще совсем юнцом он на собственном опыте убедился, что нет ничего бессмысленнее и нелепее, чем драка в состоянии невесомости. И тот, кто лезет первый, выглядит только смешнее.

Оба они еще порычали друг на друга, потом успокоились. Инцидент как будто забылся. Оба рассудили, что худой мир лучше доброй ссоры, а им слишком много приходилось бывать в обществе друг друга.

Алан по-прежнему совершал поездки на маленьком вездеходе, который он привез с собой. Он производил разведку отдаленных участков спутника, привозил много образцов скальных пород, проводил их анализ в своей небольшой лаборатории и, наклеив ярлычки, аккуратно складывал в ящики. В свободное время он, как и прежде, занимался с Лелли.

Дункан в душе сознавал, что Алан возится с Лелли, в основном от нечего делать, но так же прекрасно он понимал, что совместное времяпрепровождение и общие интересы не могут их не сблизить. Пока между ними не было ничего такого, на что он мог бы указать пальцем, но ведь Алану предстояло жить на станции еще почти девять месяцев, даже если его заберут вовремя. Рано или поздно между ними начнутся шашни, а там, глядишь, станут на него, Дункана, смотреть, как на досадную помеху, которую лучше бы убрать. Предусмотрительный человек не должен до такого доводить, профилактика лучше всякого лечения. Конечно, следует все сделать тихо-мирно, без шума…

Шума не было.

В один прекрасный день Алан, как обычно, отправился на разведку на противоположную сторону спутника. И не вернулся. Вот и все.

Лелли, опять же, никак не показала, что она думает о случившемся, но кое в чем она, пожалуй, изменилась. Несколько дней она почти не отходила от окна в большой жилой комнате, прислонившись к стеклу, уставившись в черноту. Она, конечно, ничего уже не ждала, не надеялась на его возвращение — она так же хорошо, как и Дункан, знала, что по истечении тридцати шести часов ждать больше некого. Она ничего не говорила. Ее выражение лица не изменилось — все то же легкое удивление. Только в глазах можно было заметить что-то новое, как будто жизнь ушла из них, спряталась глубже, затаилась.

Дункан не знал, догадывается ли она о чем-нибудь. Он не решился задавать ей наводящие вопросы, побоялся натолкнуть на догадку — разумеется, если она сама уже не догадалась.

Он нервничал, не признаваясь самому себе, что боится ее. Он оставил ее в покое, предоставил ей сколько угодно торчать перед окном, хотя в прежние времена быстренько погнал бы ее, нашел бы ей работу. Неуютно ему стало на станции, беспокойно — он-то ведь прекрасно знал, что ей, при всей ее ограниченности, не так уж трудно подстроить ему какую-либо каверзу, а в космосе любая неполадка кончается печально. Он внимательно следил за ней, когда она готовила пищу, и не притрагивался к еде, пока она не начинала первой. Он так и не смог понять, догадалась ли она, не подозревает ли его. После гибели Алана она ни разу не произнесла вслух его имени…

Подавленное настроение у нее держалось с неделю. Потом она резко изменилась. Больше не подходила к окну. Вместо этого она с головой ушла в чтение, читала жадно и без разбора. Дункану была непонятна ее страсть к книгам, он этого никоим образом не одобрял, но решил не вмешиваться. Пусть читает, бог с ней, лишь бы не раздумывала о всяких неприятных вещах…

Жизнь текла своим чередом, месяц за месяцем приближали Дункана к окончанию его срока службы на станции. Против своей воли он убеждался, что его мнение о прирожденной тупости Лелли было ошибочным. Она вычитывала из книг такие вещи, о которых он даже не имел представления. Иногда, правда, довольно редко, она обращалась к нему за разъяснениями, и тогда ему приходилось выкручиваться весьма неприятное ощущение; но не мог же он показать этой марсишке, что чего-то не знает! Будучи человеком практичным, он имел сильное предубеждение против всякой книжной мудрости, и частенько, вместо объяснения, твердил ей, что в книгах пишут много ерунды, потому что все эти писаки не знают настоящей жизни, как знает ее, к примеру, он. И он вспоминал различные случаи из собственного опыта, приводил ей всевозможные примеры, сам не замечая, что учит ее.

Усваивала она и книжные знания, и практические навыки поразительно быстро. Поневоле ему пришлось признать, что марсиане, видимо, не такие уж безнадежные тупицы, как он думал, просто им лень работать головой. Лелли впитывала всевозможные знания как губка: прошло совсем немного времени, и она уже знала обо всем, связанном с перевалочной станцией чуть ли не больше, чем он сам. А однажды ему пришла забавная мысль…

Раньше он считал, что образование — это бесполезная трата времени, но теперь, глядя на Лелли, он начал серьезно задумываться, что же ему с ней делать дальше. Пожалуй, когда он отвезет ее обратно на Марс, он сможет выручить за нее приличную сумму, может быть, все 2360 фунтов, а то и больше. Ведь из нее теперь может получиться неплохая секретарша для какого-нибудь бизнесмена… Он стал помаленьку натаскивать ее в счетоводстве и ведении конторских книг; правда, сам он был не спец в этой области.

Месяцы продолжали скручиваться в тугую спираль — чем дальше, тем быстрее. У него появилась уверенность в себе — уж теперь-то он не свихнется, выдержит; так приятно было сидеть на станции, ничего практически не делая, и сознавать, что его счет в банке растет, растет…

На Каллисто открыли какое-то новое месторождение, грузооборот перевалочной станции несколько увеличился. В остальном течение жизни не изменилось. И однажды, как-то удивительно неожиданно для него самого, наступил день, когда он смог сказать себе: — Ну, еще один корабль, потом еще один — и все!

И вот он уже стоит на металлической площадке перед жилым куполом, наблюдая, как корабль поднимается над спутником, и твердит себе:

— В последний раз, в последний раз я это вижу! В следующий раз я уже буду внутри, буду улетать с этой проклятой станции, и тогда — мама, мама!..

Он наблюдал за кораблем, пока тот не скрылся. Потом повернулся к двери шлюзовой камеры — и увидел, что она закрыта.

Когда он пришел к выводу, что Лелли не собирается мстить ему за Алана Уинта, он бросил эту свою привычку — припирать открытую внешнюю дверь шлюзовой камеры обломком скалы. Когда ему нужно было по работе выйти наружу, он просто оставлял дверь распахнутой — на спутнике ведь не было ни ветра, ни чего-либо другого, что могло бы захлопнуть дверь. Он схватился за рычаг замка и потянул. Рычаг не сдвинулся ни на дюйм.

Дункан выругался — замок заело. Он протопал до конца металлической площадки, потом, с помощью реактивного пистолета, обогнул купол и заглянул в окно. Лелли сидела в кресле с застегнутой пружинной полостью, погруженная в мысли. Внутренняя дверь шлюзовой камеры была открыта, не удивительно, что внешнюю дверь невозможно было открыть. Замок был заблокирован, к тому же на внешнюю дверь с силой в несколько тонн давил воздух в куполе.

Дункан побарабанил пальцами по толстому стеклу двойного окна, чтобы привлечь ее внимание; она, конечно, не могла его услышать, но краем глаза заметила движение за окном и подняла голову. Повернулась к окну и уставилась на него. Он вытаращил глаза: завивка еще была на месте, но все остальные признаки, делавшие ее мало-мальски похожей на женщин Земли — помада, румяна, браслет, все, к чему он ее приучал, на чем так упорно настаивал, — все исчезло. Ее круглые глаза под высоко поднятыми бровями, холодно, как ледышки, смотрели на него с прежним выражением легкого изумления.

Предчувствие несчастья обрушилось на него, как физически ощутимый удар. Все застыло в его глазах на несколько секунд. Но он еще пытался обмануть себя, пытался сделать вид, что не понял. Жестом показал, чтобы закрыла внутреннюю дверь. Она продолжала смотреть на него, не двигаясь. Только сейчас он обратил внимание на книгу, которая была у нее в руках. Он узнал эту книгу. Это была книга не из станционной библиотеки, это был сборник стихов в голубой обложке. Когда-то эта книга принадлежала Алану Уинту…

Страх сдавил ему сердце. Он торопливо взглянул на маленький циферблат манометра на груди костюма и облегченно вздохнул: давление воздуха нормальное, хватит еще часов на тридцать. Она не решилась баловаться с воздушным баллоном его костюма. Он автоматически попытался вытереть холодный пот, выступивший на лбу. Нет, надо взять себя в руки! Короткий выстрел реактивного пистолета доставил его обратно на металлическую площадку, магнитные подошвы прилипли к ней. Теперь можно все обдумать.

Но какая стерва! Так тихо вела себя, затаилась, заставила его подумать, что забыла об Алане Уинте. Специально усыпляла его бдительность. А сама готовила удар в спину! И ведь выждала до самого конца, чуть ли не до последней минуты… Прошло порядочно времени, пока понемногу потухли его страх и ярость, прежде чем он смог спокойно рассуждать.

В его распоряжении, скажем, тридцать часов. Времени достаточно, чтобы многое успеть. И даже если ему не удастся проникнуть в купол, часов за двадцать, у него остается последний, отчаянный путь к спасению — стартануть себя на Каллисто в одном из грузовых контейнеров.

Даже если позже Лелли начнет трепаться о том случае с Уинтом, что из этого? Она наверняка не знает, как все это сделано. И что значит свидетельство какой-то марсишки против его слова? Ее просто упрячут в сумасшедший дом.

…И все же это бросит на него тень, так что лучше бы утрясти это дело прямо здесь, сейчас. К тому же, идея с контейнером слишком рискованна, годится только на крайний случай. Сначала нужно попробовать другие способы.

Еще несколько минут он размышлял, потом выстрелом направил себя к малому куполу. Войдя внутрь, выключил рубильник, отключил электрическую сеть от питания, подаваемого с главных аккумуляторов, которые заряжались солнечным генератором. Сел и начал ждать. Термоизоляция главного купола не даст ему быстро потерять все тепло, но скоро там станет заметно холоднее. А маленькие низковольтные батареи, имевшиеся в жилом куполе в качестве аварийного источника, ничего ей не дадут, даже если она догадается их подсоединить.

Он подождал час, далекое солнце село, Каллисто блестящим полумесяцем выплыла над горизонтом. Тогда он направился к окну жилого купола, посмотреть, как себя чувствует Лелли. Она как раз застегивала на себе космический костюм при свете двух аварийных лампочек.

Он выругался. Да, простой способ замораживания здесь не подойдет. Обогрев костюма надежно защитит ее, а запас воздуха у нее даже больше, чем у него; и вообще, в ее распоряжении сколько угодно запасных воздушных баллонов, ей ничто не угрожает, даже когда весь воздух в куполе превратится в снег.

Он дождался, пока она надела шлем, и включил радиопереговорное устройство. Он увидел, как она замерла, услышав его голос, но ничего не ответила. Просто выключила свое радио. Он свое выключать не стал — может быть, она еще одумается.

Дункан вернулся на металлическую площадку и призадумался. Он предпочел бы проникнуть в дом, не причиняя куполу серьезных повреждений, если возможно. Но раз не удалось заставить ее сдаться с помощью холода, вряд ли это реально. В смысле воздуха у нее было преимущество перед ним, и хотя в костюме она не могла ни пить, ни есть, то же самое, к сожалению, относилось и к нему. Да, придется заняться куполом.

Неохотно он отправился обратно в малый купол и подключил к сети электрический резак. Кабель петлями повис у него за спиной, когда он снова приблизился к жилому куполу. Склонившись к его овальной металлической стене, он начал обдумывать работу и ее последствия. Сначала нужно вырезать отверстие во внешней оболочке, потом — изолирующая прокладка — ну, это просто, она разрежется, как масло, и без кислорода не загорится. Внутренняя оболочка представляет более деликатную задачу. По-видимому, наиболее разумным будет сначала прорезать в ней несколько небольших отверстий, чтобы снизить в куполе давление, и держаться при этом подальше: воздух ударит из дырок с такой силой, что его, пожалуй, сдует, как пылинку. Так, а что предпримет она? Она, вероятно, попытается затыкать дырки по мере того, как он будет их делать; если она додумается использовать асбестовый пластырь, то ничего не поделаешь придется вырезать целый люк, тогда уж воздух рванет… Обе скорлупы придется, конечно, заваривать, прежде чем снова создавать в куполе атмосферу. Небольшая потеря теплоизолирующего материала не играет роли. О-кей, пора приниматься за дело, а там видно будет…

Он отрегулировал резак, уперся поплотнее башмаками в камни, поднес резак к стене и нажал пусковую кнопку. Нажал снова и выругался, вспомнив, что электросеть обесточена.

Пришлось снова добираться до малого купола, подтягивая себя за кабель. Включил рубильник. Яркий свет из окна осветил ближайшие скалы. Он подумал, не догадается ли она теперь о его намерениях. Ну и что, пусть догадается. Все равно она скоро узнает.

Он снова устроился у стенки купола. На этот раз резак включился. Ему потребовалось всего несколько минут, чтобы вырезать грубый круг диаметром сантиметров в семьдесят. Он отделил вырезанный кусок и обследовал отверстие. Он как раз поднимал резак, чтобы продолжать работу, когда услышал щелчок радиоприемника. В его шлеме прозвучал голос Лелли:

— Лучше не пытайся. Я подготовилась к этому.

Он заколебался, держа палец на пусковой кнопке. Что она там еще придумала? Угрожающая интонация в ее голосе ему не понравилась Он решил еще раз подойти к окну, посмотреть, чем она надумала его запугать.

Она стояла у стола, все еще в космическом костюме, и возилась с каким-то сооружением. Несколько секунд Дункан не мог понять его предназначения. На столе лежал слабо надутый хлорвиниловый мешочек, в каких хранится пища, к нему сверху клейкой лентой была прикреплена проволока. Лелли прилаживала металлическую пластину над проволокой, оставляя между ними небольшой зазор. От пластины тоже тянулась проволока. Проволоки, как убедился Дункан, подсоединяли электрическую батарею к детонатору, который был прикреплен к связке динамитных шашек.

Он был неприятно поражен. Приспособление было очень простым — и абсолютно безотказным. Если давление воздуха в куполе упадет, мешок раздуется, проволока прикоснется к пластине, замкнет цепь — и купол разлетится на тысячи кусков…

Лелли закончила изготовление своей адской машины, подсоединила последнюю проволочку и посмотрела в его сторону. Дункану, задыхавшемуся от бессильной ярости, было неимоверно трудно поверить, что она, сохраняя на лице такое идиотское выражение, сумела так здорово его обставить.

Он заговорил с ней, но она выключила радио и не делала ни малейшей попытки включить его снова. Она просто стояла и холодно смотрела, как он бесновался за окном. Потом направилась к креслу, уселась и застегнула пружинную полость.

— Ну ладно, — заорал Дункан так, что сам себя оглушил, — но и ты взлетишь с ним к чертовой матери! — Что было, разумеется, чистейшим вздором, так как он не собирался ни разрушать купол, ни погибать сам.

Он так и не научился разбираться, какие чувства и мысли она скрывает под этой маской глупого изумления, и не мог сказать, действительно она твердо решила взорвать себя, или нет. Если бы ей для этого нужно было нажать какой-нибудь включатель, он мог бы еще надеяться, что в решающий момент ее подведут нервы. А тут выключатель нажмет, по сути дела, он, как только прорежет первое отверстие в стенке купола.

Снова он вернулся на металлическую площадку перед входом. Должен же быть какой-нибудь способ попасть внутрь, не уменьшая давления воздуха!.. Он напряженно думал несколько минут, но так ничего и не придумал; к тому же, ему пришла в голову мысль, что она ведь может в любой момент замкнуть контакты вручную…

Нет, ничего тут не поделаешь. Придется лезть в контейнер и лететь на Каллисто.

Каллисто висела в небе, громадная, зловещая, а сзади нее, поменьше, но более яркий — Юпитер. Лететь-то что — вот садиться… Нужно будет напихать в контейнер побольше мягкого, все, что удастся найти… А потом он договорится с ребятами, чтобы доставили его обратно, и они придумают какой-нибудь способ проникнуть в купол, и тогда уж держись, девочка, тебе никто не позавидует!

На другом конце станции стояли три контейнера, заправленные и готовые к старту. Он не обманывал себя: посадки он боялся, но бойся не бойся, а другого шанса у него не было, ведь она даже не желала включить радио. А тянуть нечего, только воздух тратить.

Он принял решение и сошел с металлической площадки. Полетел через всю территорию к контейнерам. Вывести один из них на стартовую площадку было для него делом нескольких минут. Еще один взгляд на Каллисто придал ему некоторую бодрость — по крайней мере, долетит он до нее благополучно. Приводной маяк у них вряд ли включен, нужно будет связаться с ними с помощью переговорного устройства, когда он подлетит поближе.

Мягкой обивки в контейнере было маловато. Он содрал, что смог, в других контейнерах и напихал в свой. Начал соображать, как запустить ракету изнутри. И вдруг почувствовал, что ему холодно. Повернул реостат на максимальный обогрев, взглянул на вольтметр на груди — и все понял… Она знала, что он проверит давление в воздушных баллонах, прежде чем подсоединит их к костюму, поэтому она что-то сделала с батареей, а еще скорее — с электрической цепью. Напряжение упало почти до нуля, стрелка еле-еле вздрагивала. Костюм, должно быть, уже порядочно охладился.

Он понимал, что долго не протянет — от силы несколько минут. После первого приступа отчаяния и страха он быстро оправился, осталась безграничная злоба. Эта марсишка отняла у него последний шанс на спасение, но, видит бог, он не допустит, чтобы это ей сошло с рук! Он сдохнет, но одна маленькая дырка в стене купола, и он сдохнет не один…

А холод уже забирался под костюм, он чувствовал себя как бы закованным в ледяные доспехи. Выстрел реактивного пистолета швырнул его к куполу. Холод уже начал сковывать его, ног и пальцев на руках он уже не чувствовал. Огромным усилием воли ему удалось выстрелить еще раз, чтобы остановиться у стены. А нужно сделать еще один выстрел — он висел примерно в метре над поверхностью и не мог дотянуться до резака, лежавшего внизу, где он его оставил. Он отчаянно барахтался, стараясь нажать на гашетку, но пальцы его больше не слушались. Он стонал и всхлипывал от этих непосильных потуг, от досады и отчаяния, от холода, отнявшего у него руки и ползущего вверх, к сердцу. Внезапно почувствовал режущую боль в груди, вскрикнул — ледяной воздух хлынул ему в легкие и заморозил их…

Лелли стояла в ожидании в большой комнате купола. Она видела фигуру в космическом костюме, пулей пролетевшую через всю территорию. Она поняла, что это значит. Она уже разобрала свою адскую машину; теперь она была начеку, держа в руках толстый резиновый коврик, готовая прижать его к любому отверстию, появившемуся в стене. Она ждала минуту, две… Когда прошло пять минут, она подошла к окну. Прижав лицо к стеклу и скосив глаза, она разглядела ноги, обутые в башмаки космического костюма. Ноги висели горизонтально, в метре над поверхностью. Она следила за ними несколько минут. Их движение вниз было еле заметно.

Она отошла от окна, выпустила коврик, и он медленно поплыл через комнату. На минуту задумалась. Потом направилась к книжным полкам и вытянула невесомый том энциклопедии. Полистала страницы, нашла, что искала — параграф, посвященный юридическим правам лиц, которых закон именует словом «вдова».

Потом она взяла блокнот и карандаш. С минуту вспоминала, чему ее учили, потом начала записывать какие-то цифры и погрузилась в вычисления. Наконец, подняла голову и полюбовалась результатом: 5000 фунтов в год в течение пяти лет плюс шесть процентов годовых — это составило совсем неплохое состояние для марсианки.

Потом она немного заколебалась. Лицо ее, отнюдь не такое уж неподвижное и совсем не выражающее сейчас наивного изумления, слегка нахмурилось, потому что, конечно же, она забыла из общей суммы вычесть кое-что — долг в 2360 фунтов.

Content

Уиндем Джон
ТУПАЯ МАРСИАНКА