Александр Руж

Волчий камень

© Руж А., 2020

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2020

Пролог первый, развернутый

За окнами Бельведерского дворца, одного из красивейших зданий восьмивековой Варшавы, вздрагивали и раскачивались языки пламени. Внутри, у витражей дворцовой залы, стоял, заложив руки за спину, человек лет пятидесяти в парадном мундире с орденами и, поджав тонкие маленькие губы, делавшие его круглое лицо немного кукольным, смотрел на зловещие отблески уличных пожаров.

Человека звали Константин Павлович Романов, и был он, ни много ни мало, вторым сыном покойного императора Павла Первого, бывшим наследником царского престола, а ныне наместником самой западной русской провинции – Царства Польского. Константин Павлович приехал в Польшу по поручению своего старшего брата императора Александра сразу после того, как, согласно решению Венского конгресса, часть Великого герцогства Варшавского отошла России. Александр назначил его командующим польской армией при первом наместнике – генерале Юзефе Зайончеке. Когда Зайончек умер, Константин Павлович сделался полновластным хозяином русских владений в Польше.

Властью своей он не злоупотреблял: строго соблюдал польскую конституцию и слыл правителем хотя и вспыльчивым, но честным и великодушным. Когда российский трон занял младший сын Павла Николай, Константин Павлович принял решение остаться в Польше навсегда. Назад, в «большую Россию», его уже не тянуло. Он обжился в Варшаве, ему здесь было уютно, к тому же, разойдясь со своей первой супругой, кобургской принцессой Юлианной, он женился на польской графине Жанетте Грудзинской, восхитительной красавице, которая была предана ему всей душой. Словом, Польша стала для великого князя второй родиной, а варшавский Бельведер – вотчиной, и он никуда не собирался отсюда уезжать.

Однако настали смутные времена, и все переменилось. Еще в конце двадцатых годов до Константина Павловича доходили тревожные слухи о том, что в Царстве Польском, Литве и Правобережной Украине создаются тайные масонские организации, готовящие военный мятеж с целью возвращения Польше государственной независимости. Слухи вызывали у великого князя раздражение, он им не верил. Какой мятеж? Польская провинция милостью Александра Первого получила такие права и свободы, каких не было в метрополии – петербургские свободолюбцы скрипели зубами от зависти, читая дарованную Царству Польскому конституцию. По твердому убеждению Константина Павловича, жаловаться полякам было совершенно не на что, жилось им сытно и спокойно. Ан нет – осенью 1830 года, на волне европейских революций, начались волнения и на берегах Вислы. Великий князь понял, что положение куда серьезнее, нежели он мог предполагать.

В подготовке восстания немалую роль сыграло католическое духовенство (вот и добубнились ксендзы, подумал Константин Павлович, стоя у окон дворца), а масла в огонь подлило известие о том, что русские и польские войска будут в скором времени брошены на подавление бельгийских повстанцев. В Бельгии творилось черт-те что: созданное пятнадцать лет назад Нидерландское королевство в одночасье разлетелось на куски. Вот тебе и Венский конгресс, вот тебе и Священный Союз народов… Нет теперь больше никакого Союза, одни бесполезные закорючки на гербовых бумагах, чья юридическая сила никого уже не волнует. Политическая утопия Александра рухнула, пережив своего создателя всего-то на пять лет. А коли так, то, по мнению Константина Павловича, ни к чему сейчас России вмешиваться в чужие дела – пусть французы с голландцами сами разбираются, что делать с мятежной периферией.

Мысли о Бельгии и новом европейском устройстве сразу выветрились из головы великого князя, когда промозглым ноябрьским утром к нему в Бельведерский дворец явился генерал Новосельцев, верный соратник со времен Заграничных походов, и с порога заявил:

– Дело плохо, ваше высочество. Волнения в войсках…

Этому Константин Павлович тоже не хотел верить. Он сам, лично, будучи еще в ранге командующего, выпестовал новую польскую армию, сделал ее образцовой. И что же – те, о ком он так заботился, повернут оружие против него, против России? Это не укладывалось в голове, и великий князь, исподлобья глянув на Новосельцева, недовольно буркнул:

– Померещилось, что ли?

– Никак нет, ваше высочество, – храбро ответил генерал (о вспыльчивом нраве сюзерена он знал не понаслышке, но дело было столь серьезно, что не до экивоков). – Имею сведения, что не сегодня завтра мятежники попытаются захватить резиденцию императорского наместника.

Захватить Бельведер? Константин Павлович фыркнул. Какой бред!

– Ты, Василий Панкратьевич, не выспался сегодня. Тут у нас, чай, не Франция.

– Так точно, не Франция, – ответил, не дрогнув, генерал. – Но бунтовать поляки умеют не хуже галлов.

– И что же ты предлагаешь?

– Объявить в Варшаве военное положение. Ввести в город дополнительные части и дать им приказ при малейших признаках беспорядков стрелять без промедления. Усилить сыскную деятельность. Установить личности заговорщиков и произвести аресты.

Меры были известные, и Новосельцев перечислял их без запинки. Константин Павлович слушал помощника с отрешенным лицом, а когда генерал умолк, вышел из-за стола и, засопев своим круглым, по-павловски вздернутым носом, произнес:

– На усобицу меня толкаешь? Хочешь, чтобы я подданных государевых в штыки? Нет уж! Никакой стрельбы не будет. Войска, какие есть, из Варшавы вывести сей же час.

– Ваше выс…

– Молчи! Бойни не допущу. Я с поляками пятнадцать лет душа в душу живу, их интересы отстаиваю. Не за что им на меня обиду держать, понял?

– Понял, ваше высочество, – выдавил Новосельцев. – Только есть у меня сведения…

– Вот что, Василий Панкратьевич, сильно смахивают твои сведения на провокацию. И смысл этой провокации в том, чтобы заставить нас сделать ход первыми – начать аресты, учинить погромы. Тогда-то и будет повод для мятежа.

Великий князь сел за стол и придвинул к себе чернильный прибор. По лицу его было видно, что решение он уже принял – окончательное и беспово-ротное.

– Никаких арестов. Никакой стрельбы. Будем ждать. Авось пронесет. Верю: поляки не осмелятся пойти на меня войной.

Так он сказал тогда и совершил страшную ошибку. Поляки осмелились – подняли в Варшаве вооруженное восстание. К Бельведерскому дворцу стали стекаться отряды бунтовщиков, Константин Павлович видел их из окон. Кольцо вокруг резиденции русского наместника стягивалось, а он все никак не мог поверить, что происходящее не грезится ему в кошмарном сне.

Накануне из Петербурга прибыл нарочный с пакетом от императора. Николай требовал доложить обстановку, спрашивал, не нужна ли помощь. Константин Павлович, поколебавшись, отписал брату, что помощь не требуется, все в порядке и лучше было бы понапрасну не трепать полякам нервы – пошумят и успокоятся. Великий князь понимал, что Николаю сейчас не до Польши – Россию в буквальном смысле лихорадило: началась холерная эпидемия, от которой погибли уже десятки тысяч человек. В народе распространились слухи, будто это лекари по злому умыслу сеют заразу. Еще летом Константин Павлович узнал, что в Севастополе при попытке выселить людей в карантинные лагеря взбунтовались матросы и мастеровые, был убит военный губернатор. Теперь же императорский курьер принес весть о том, что связанные с холерой беспорядки вспыхнули в Поволжье. В Тамбове пятитысячная толпа мещан разгромила больницу и захватила губернатора.

В стране, разгороженной карантинными кордонами, воцарилась атмосфера, близкая к панической. А тут еще и Польша! Нет, Константин Павлович считал себя не вправе отвлекать внимание императора на варшавские волнения и очень надеялся, что они утихнут сами собой.

Надеждам не суждено было оправдаться. Днем 17 ноября в залу Бельведерского дворца ворвался растрепанный Новосельцев.

– Ваше… – проговорил он, задыхаясь, и рванул ворот мундира. – Ваше высочество, вам надо немедленно скрыться!

– Скрыться? – переспросил Константин Павлович, и в груди заныло от нехорошего предчувствия. – Куда скрыться? Зачем?

– Сейчас они будут здесь. Дворец окружен. Если не хотите попасть в плен – бегите!

Генерал говорил прямо, отбросив придворную дипломатию. До великого князя наконец дошло, что святая вера в польскую лояльность пошла прахом.

– Они все-таки посмели… – прошептал он, прижавшись лбом к холодному витражному стеклу. – Как же так? За что?

– Некогда разбираться, ваше высочество. Бежим! Слышите? Они уже на лестнице!

Через распахнутые парадные двери в зал проник тяжелый топот многочисленных ног. Судя по звукам, по лестнице поднимался целый отряд. Константин Павлович схватился за висевший у пояса пистолет.

– Не отобьемся! – замотал головой Новосельцев. – Там толпа, и все вооружены. Бежим через заднюю дверь! У черного хода мои люди.

Вдвоем они выбежали из зала, генерал запер дверь снаружи. Константин Павлович, на счету которого было участие в Итальянском и Швейцарском походах Суворова и во всех антинаполеоновских войнах, не испытывал страха, но никак не мог избавиться от растерянности и досады.

– Николай… сволочь! – произнес он сквозь зубы, спускаясь вслед за Новосельцевым по черной лестнице, и громко выматерился.

Новосельцев пропустил слова начальника мимо ушей – во-первых, момент был такой, что с уст могло сорваться что угодно, а во-вторых, Константин Павлович при нем нередко отпускал крепкую ругань по адресу самых высоких особ императорского двора. Подобные вольности водились за великим князем с детства, когда он слыл крайне дерзким ребенком. Правда, государя Константин Павлович не ругал при посторонних никогда. Знать, допекло…

Великий князь был в самом деле зол на венценосного младшего брата. Еще как зол! Если с Александром у него сложились близкие, дружеские отношения (Александра он уважал, считал блестящим правителем самого высокого мирового уровня), то Николай не вызывал ничего, кроме разочарования. Так быстро утратить позиции в Европе, расшатать страну… Александр в гробу переворачивается от стыда за бездарные деяния преемника. Что хорошего сделал Николай для России за эти пять лет? Выиграл войну с турками? Велика заслуга! Турки никогда не умели воевать, да и разгромил их не император, а Дибич с Витгенштейном, честь им и хвала. А Николай… С ним не считаются ни в Англии, ни во Франции, ни в других мало-мальски значительных державах. Вот и поляки, почуяв слабину, решили порвать узду.

Возможно, Константин Павлович в своих категоричных оценках был не совсем справедлив, но сейчас, когда он в спешке стучал каблуками по ступеням и чувствовал спиной приближение мятежников, ему было не до объективных суждений. Николай – шляпа, безмозглый солдафон, окруживший себя бездарями и не видящий, что творится у него под носом. И если поляки отрежут у него свой ломоть территории – поделом! Он, Константин, и пальцем не пошевелит, чтобы помочь удержать Варшавское герцогство.

Мысли эти, смешанные с обидой и гневом от испытанного унижения, толкались в голове великого князя. Он уже не следил за ними, забыв о своей роли наместника и превратившись снова в того необузданно-капризного подростка, который кусал руки воспитателям и дурным голосом вопил: «Гады!.. Все гады!»

– Ваше высочество, – проговорил на бегу Новосельцев, – не прикажете ли послать гонцов в Модлин и Замостье? Пусть готовятся к обороне.

– Нет! – отрывисто бросил Константин Павлович. – Никаких боев! Пусть поляки берут, что хотят. Это их города, их земля…

Выскочили на улицу. У задней стены дворца топтались лошади, всадники в русских мундирах взмахивали саблями. Новосельцеву и Константину Павловичу подвели свободных коней.

– Ваше высочество, садитесь! Время…

Великий князь не заставил себя упрашивать. Когда он устроился в седле и взял в руки поводья, из-за угла появилось несколько человек с ружьями наперевес. Грянули выстрелы, один из всадников застонал и повалился на холку своего коня. Новосельцев выхватил из ножен саблю.

– Вперед!

Отряд ринулся прямо на нападавших и смел их с пути. В этот момент распахнулась дверь черного хода, откуда только что выбежали генерал с наместником, и Константин Павлович, обернувшись, увидел, как из дворца валом поперла вооруженная орда. Выстрелы затрещали беспорядочно и торопливо. Одна из пуль вжикнула над ухом великого князя.

– Ваше высочество, не отставайте!

Великий князь не отставал. Понимание реальности совершающегося в Варшаве переворота овладело его сознанием. И все же он не стал вынимать пистолета – только сжал покрепче руками поводья и вслед за Новосельцевым, скакавшим во главе отряда, свернул в боковую улочку, туда, где проще было затеряться. Некоторое время сзади доносились звуки погони, но генерал, ловко лавируя в хитросплетениях городских предместий, сумел сбить мятежников со следа.

– Оторвались, ваше высочество! Теперь можно передохнуть.

Константин Павлович не отозвался. Безмолвный, будто и не замечающий ничего вокруг, он сидел в седле, и павловское лицо его было мрачнее самых черных туч, которые заволокли небо над варшавскими окраинами.

Пролог второй, лаконический

Из «Новой рейнской газеты»

(№ 17 от 17 июня 1848 года):

«…Суверенный народ Берлина вчера снова сделал фактическое напоминание о своей первой революции. Если бы только правительство оказало насильственное сопротивление, то у нас была бы вторая революция. Днем народ уже снял железные решетки с двух порталов дворца, разбил их и бросил в Шпрее, а вечером произвел нападение на цейхгауз, чтобы достать оружие. При этом гвардейцы стреляли в народ. Двое были убиты, двое ранены.

По всем улицам уже прозвучал призыв к мести. На Кенигштрассе и Лейпцигштрассе были построены баррикады, причем были использованы проезжавшие мимо экипажи, которые народ тут же останавливал и опрокидывал. Меж тем гвардейцы изменили линию своего поведения: народ уже не видел перед собой врага. Солдаты присоединились к восставшим. Все единодушно считали, что необходимо свергнуть правительство. Народ слишком ненавидел реакцию…»

Глава первая. Простреленная афиша

Тост за Гофмана. – «Лютер унд Вегнар». – Загадочный человек Андрей Еремеевич Вельгунов. – Путешествие по Европе. – Чем опасен Берлин. – Бокал вина и американская сигара. – Жандармская площадь. – Необычная пара. – Смерть, в которую трудно поверить. – Дом на Фридрихштрассе. – Веселая песня об отсутствии денег. – Анита приходит в ужас. – Кое-что о кулачном бое. – Неожиданный визит. – Экипаж у крыльца. – Извозчик по имени Гюнтер. – Максимов попадает в ловушку.

– Говорят, в этом ресторанчике любил сиживать сам Гофман, – сказал не без благоговения господин Вельгунов и поднял бокал, наполненный красным вином. – Ну что, Анна Сергеевна, выпьем за бессмертную душу гения?

– За бессмертную душу гения не выпить грех, – улыбнулась Анита, и бокалы, соприкоснувшись, тонко звякнули.

Маленький ресторан «Лютер унд Вегнар», расположенный на Жандармской площади в центре Берлина, был стар, темен и навевал мысли о бренности всего земного. Сидя за столиком, Анита оглядывала ветхие, державшиеся на честном бюргерском слове стены, мебель, помнящую, вероятно, еще времена славного победителя французов и турок Карла Пятого, мутные оконные стекла в расхлябанных рамах и понимала, что ресторанчик доживает свои последние годы.

– Гофман? – переспросила она, пригубив вино. – Боюсь, Андрей Еремеевич, для нынешнего поколения немцев это не повод, чтобы устраивать здесь музей. Для них Гофман был всего лишь камергером, чиновником, советником апелляционного суда. Многие уже и не помнят такого имени.

– Увы! – грустно согласился Вельгунов. – Знаете, что написано на его памятнике? «Отлично исполнял обязанности чиновника». И только потом – «Был поэтом, художником, музыкантом». Чудовищная нелепость!

«Нелепость», – подумала Анита. Но разве все, что происходит в Германии, не есть одна сплошная нелепость? На сравнительно небольшом, сопоставимом с какой-нибудь русской провинцией участке земли толкутся, бодаясь между собой, четыре десятка государств. Хорошо хоть, не триста, как было в начале века!

– О чем задумались, Анна Сергеевна? – спросил Вельгунов.

С ним Аните было просто и весело. Познакомились они недавно, дней пять тому назад: он сам подсел за ресторанным ужином к незнакомой паре и, пользуясь свободой местных нравов, без лишних церемоний представился: «Андрей Вельгунов, русский дворянин. Вы только что из России – угадал? Будем знакомы».

Алекс тогда набычился, стал разглядывать незнакомца с подозрением, но Анита привычным движением толкнула мужа в бок и ответила молодому вихрастому брюнету с красивыми серыми глазами: «Да, мы из России. Меня зовут Анна… Анна Сергеевна. Правильнее – Анита, но я привыкла и так… Я родом из Испании, пусть вас это не удивляет. А это мой супруг – Алексей Петрович Максимов, инженер».

«Вы в Берлине по делам?» – спросил Вельгунов, по-свойски протягивая Максимову руку.

«Нет, просто путешествуем… Засиделись дома, решили развеяться».

Так и познакомились.

С тех пор как Алекс, пресыщенный усердной службой на благо Отчизны, вышел в отставку, у супругов Максимовых появилось достаточно свободного времени. Стеснения в средствах они не испытывали – две деревни в Псковской губернии, доставшиеся Алексу от родителей в качестве свадебного подарка, приносили пусть не астрономический, но вполне сносный доход. Максимовы жили большей частью в Петербурге, однако дом снимали скромный, прислуги сверх меры не держали, салонов не устраивали, и Анита обнаружила, что сэкономленных денег, хранимых по настоянию Максимова в Государственном коммерческом банке, вполне довольно для того, чтобы совершить давно задуманную поездку по Старому Свету.

Вельгунов оказался первым русским, которого они встретили после того, как в середине ноября 1848 года приехали в Берлин. Они не собирались задерживаться здесь надолго – неделя, максимум полторы, – однако обстановка в Пруссии была более чем напряженной, и Вельгунов посоветовал землякам не торопиться.

– Вы куда направляетесь? В Париж? Успеете. Делать там зимой все равно нечего. Отсидитесь лучше в Берлине, тут, по крайней мере, все уже успокоилось. А германская провинция еще бунтует: в Эрфурте, я слышал, на днях были новые столкновения демонстрантов с войсками.

– Но я не хочу торчать всю зиму в Берлине! – заявила Анита. – Этот город всегда навевал на меня тоску.

– Я не говорю, что вам нужно сидеть здесь до весны, – сказал Вельгунов. – Подождите хотя бы с месяц. Думаю, к Рождеству страсти поутихнут. Хотя должен вам заметить, господа, время для осмотра европейских красот выбрано вами крайне неудачно.

Для Аниты эти слова не стали откровением. Она знала, что Европу уже без малого год сотрясают революции, но все же уговорила Алекса не откладывать отъезд. В самом деле – сколько можно откладывать! Ехать собирались еще полтора года тому назад, но у Алекса, как всегда некстати, нашлись важные дела. Вот и дотянули…

– Неужели это так опасно? – спросила она Вельгунова.

– Как вам сказать… Было опаснее.

По словам Андрея Еремеевича, все началось с «картофельных бунтов» – в апреле прошлого года простолюдины громили на улицах Берлина продовольственные лавки и высаживали стекла во дворце прусского престолонаследника. Тогда-то впервые прозвучало слово «революция». Берлинские события нашли отклик в других германских городах. В Пруссии разыгралась настоящая буря. В марте начались бои между столичными ремесленниками и королевскими частями, охранявшими дворец.

– Поверьте, было неприятно, – сдержанно сказал Вельгунов. – Стрельба длилась почти сутки, погибло, по слухам, около пятисот человек. Король проиграл сражение, и войска покинули город. Я видел, как на баррикадах праздновали успех. Но король и финансовая верхушка совершили ловкий маневр: объявили о создании нового, будто бы демократического, правительства, портфели в котором получили местные буржуа. Смешно было наблюдать, как вчерашние бунтовщики братались с вернувшимися в город королевскими гвардейцами, которых призвали будто бы для охраны революционного порядка.

– Ничего смешного в этом не нахожу, – проворчал Максимов.

Он смотрел на Вельгунова искоса. Андрей Еремеевич оказался не таким уж молодым, как предполагала Анита вначале. В Германии он жил с конца тридцатых годов, то есть десять лет, и был когда-то вхож в знаменитый своими свободолюбивыми идеями кружок Станкевича, собиравшийся на полуподпольных берлинских квартирах. Максимов, чьи политические взгляды отличались умеренностью, Станкевича и прочих вольнодумцев не любил, считал, что они подрывают государственные устои. Потому и к Вельгунову отнесся настороженно.

– Что вас, собственно говоря, держит за границей? Вы не служите, не учитесь… Почему вам не вернуться в Россию?

– Я давно подумываю об этом, Алексей Петрович, – ответил добродушно Андрей Еремеевич, не замечая или делая вид, что не замечает, неприязни со стороны собеседника. – Я достаточно надышался европейским воздухом, пора навестить родные пенаты. Вот досмотрю здешнее представление и вернусь.

– Разве оно еще не закончилось?

– Нет, – хитро прищурился Вельгунов и принялся раскуривать одну из своих бесчисленных сигар (курильщик он был заядлый). – В начале ноября король издал указ о роспуске прусского Учредительного собрания, с которым демократы связывали надежды на реформы. Незадолго до вашего приезда в Берлин оно было окончательно распущено, и теперь в городах Пруссии поднимается очередная волна протеста. Так что мое предупреждение вам относительно того, что по немецким дорогам сейчас путешествовать небезопасно, не лишено оснований. Конечно, ваше дело, прислушиваться к нему или нет, но я бы не стал рисковать. Подумайте об Анне Сергеевне…

– Алекс только обо мне и думает, – поспешила вставить Анита, видя, как все больше хмурится лицо мужа. – Мы благодарны вам за заботу, Андрей Еремеевич, и не станем пренебрегать вашими советами. Мы здесь люди новые, многого не знаем…

– Ну и сколько же продлится эта неразбериха? – спросил Максимов.

– Не так долго, как может показаться, – ответил Вельгунов, выпуская кольцо дыма. – В Берлине поговаривают, что уже в начале декабря следует ожидать судьбоносных решений со стороны прусского короля. Фридрих-Вильгельм – человек неглупый, он понимает всю серьезность сложившейся обстановки и знает, что надо как можно скорее выпустить пар из котла.

– Что здесь подразумевают под судьбоносными решениями?

– Конституцию. Лучшего громоотвода не придумаешь. Народ встретит ее ликованием, революция сойдет на нет, и вы сможете спокойно продолжить путешествие по Старому Свету.

Анита недоверчиво качнула головой.

– Как все просто…

– Просто? – Вельгунов вынул сигару изо рта и посмотрел на собеседников со всей серьезностью, словно раздумывая, можно им доверять или нет. – В том-то и беда, сударыня, что политические события непредсказуемы.

Андрей Еремеевич явно чего-то не договаривал. Анита попыталась вызвать его на откровенность, но он заторопился и, извинившись, сказал, что ему нужно идти. Так закончился их первый разговор.

С тех пор они виделись каждый день. Ресторанчик «Лютер унд Вегнар» чем-то привлекал Вельгунова, он сиживал там часами. Аните тоже понравилось это маленькое тихое заведение, от которого веяло вековой древностью. Там они встречались за бокалом бургундского – чаще всего вдвоем, поскольку Максимов нашел в Берлине другую компанию, чьи интересы были ему ближе. Когда Анита узнала, где супруг пропадает целыми днями и чем занимается, она пришла в ужас, но Алекс был непреклонен: со свойственным ему упрямством он заявил, что ему приятнее такое времяпрепровождение, нежели беседы с каким-то проходимцем весьма подозрительной политической ориентации. Анита сочла за благо не спорить – Алекс предоставил ей полную свободу действий, и она ею довольствовалась.

– Признайтесь честно, Анна Сергеевна, – сказал однажды Вельгунов, положив ладони на дубовый столик, на котором так романтично горели свечи в старинных канделябрах, – ваш муж ревнив?

– Алекс? Что вы! Он мне доверяет. Будь он ревнивцем, мы бы не ужились. Я ведь по происхождению испанка, а испанцы свободолюбивы, как никакая другая нация.

– Хотите сказать, что господин Максимов смотрит на наши с вами фривольные беседы сквозь пальцы?

– Помилуйте, Андрей Еремеевич! – засмеялась Анита и щелкнула ногтем по пустому бокалу. – Я не усматриваю в наших беседах никакой фривольности. Сплошная политика, к которой я, признаться, не испытываю ни малейшего интереса.

– То-то я вижу, что вы скучаете! Все: с этой минуты ни слова о политике. Поговорим о чем-нибудь другом. О литературе, например. Вы знаете, я ведь был знаком с Шамиссо.

– Правда?

– Это было в первый год моего пребывания в Германии. Мы виделись несколько раз в салоне фон Энзе. Очень милый салон – хозяин прекрасно говорил по-русски, обожал Лермонтова, Пушкина и Гоголя. У него собирались многие здешние знаменитости.

– Шамиссо… – проговорила Анита, воскрешая в памяти все, что знала об этом писателе. – Он сочинил роман о человеке, продавшем дьяволу собственную тень.

– Да. И не только. Шамиссо был прекрасным поэтом, географом и естествоиспытателем. К сожалению, наше знакомство длилось недолго, он вскоре умер.

Непонятное волнение овладело Вельгуновым. Он допил вино и достал из кармана портсигар.

– Вы не будете возражать, если я закурю?

– Вы забывчивы, как мой Алекс, – сказала Анита. – Мы ведь договорились, что вы имеете право курить в моем присутствии, когда вам вздумается.

– Вы очень любезны, Анна Сергеевна. – Андрей Еремеевич сунул сигару в рот, нагнулся над столом и по-простецки прикурил от горевшей на столике свечи.

Посетители ресторанчик не баловали – видимо, со времен Гофмана он перестал пользоваться популярностью, и здесь всегда было малолюдно. Анита усматривала в этом только преимущество – к чему лишний шум?

Сегодня, впрочем, она чувствовала себя в окружении темных стен, на которых колеблющимися кляксами расплывались свечные блики, как-то некомфортно. А когда над столом поплыл табачный дым, ей и вовсе сделалось дурно, стало тяжело дышать.

– Извините, Андрей Еремеевич, я, пожалуй, выйду.

Она поднялась из-за столика, взяла свой ридикюль. По телу разливалась слабость, и Анита дала себе слово впредь не увлекаться хмельными напитками. Прав Алекс: надо почаще бывать на свежем воздухе и посвящать время занятиям, более полезным для здоровья.

– Вы на улицу? – спросил Вельгунов. – Я с вами. Действительно, здесь стало… душновато.

Они вышли из ресторанчика. Стояла стылая, характерная для поздней среднеевропейской осени погода: ветер раскачивал в воздухе мелкую, почти не осязаемую взвесь – нечто среднее между дождем и снегом. Анита закуталась в бобровую шубку (все-таки шубы в Московии делают на совесть!) и опустила на лицо вуаль. По площади сновали прохожие и катились пролетки. На первый взгляд, Берлин жил мирной жизнью, ничто не напоминало о драматических событиях, которые, по словам Андрея Еремеевича, еще не закончились.

– Приглядитесь внимательнее, – сказал Вельгунов и вытянул вперед руку с сигарой. – Видите на той стороне поваленную афишную тумбу? Две недели назад здесь была перестрелка, и ее использовали в качестве укрытия.

Анита пригляделась и на поверхности тумбы, на размокшей афише, кричавшей о скором приезде в Берлин какого-то Горди Хаффмана, увидела несколько рваных пулевых отверстий.

– Революция продолжается, сударыня…

К ресторанчику подъехал изящный двухместный экипаж. Из него вышел высокий щеголь в черном пальто и лакированном цилиндре, из-под которого выглядывали каштановые кудри, завитые a la Byron. Он в почтительной позе встал у подножки и помог спуститься своей спутнице – даме лет тридцати. Анита невольно остановила взгляд на этой паре. Одежда дамы представляла собой странное сочетание современной практичной моды и тех немыслимых платьев, которые носили в годы наполеоновского диктаторства: огромный, как купол Кельнского собора, подол начинался прямо под пышным бюстом незнакомки, до этого же места, которое следовало называть талией, доходил и видневшийся из-под шубки шейный разрез, перевитый кокетливыми шнурочками. Голову дамы венчал похожий на морскую раковину чепец с разноцветными лентами, развевавшимися подобно флагам. В руке она держала крохотный парусиновый зонтик, совершенно непригодный для защиты от атмосферных осадков и больше походивший на рапирную гарду, прикрывающую руку фехтовальщика.

Щеголь в цилиндре захлопнул дверцу экипажа, и пара чинно прошествовала в «Лютер унд Вегнар».

– Кто это? – спросила Анита.

– О, это известные люди! – сказал Вельгунов, затянувшись дымом. – Барышню зовут мадемуазель Бланшар. Она француженка, живет попеременно то в Париже, то в Берлине. В литературном мире известна под псевдонимом Элоиза де Пьер. Такой знак уважения к Пьеру Абеляру, от которого она без ума.

– Она писательница?

– Довольно успешная. Ее романы вошли в моду года три тому назад. Я читал один… Написано бойко, не без таланта, но я не поклонник дамского стиля.

– Вот как? – Анита взглянула на закрытую дверь ресторана. – О чем же она пишет?

– Любовь, Анна Сергеевна, любовь! О чем еще может писать женщина? Что делать, лавры мадам де Сталь и Жорж Санд заставили многих девушек взяться за перо. Однако, в отличие от произведений этих двух представительниц большой литературы, книги мадемуазель Бланшар кажутся мне чересчур легкомысленными. Слишком много в них надуманных авантюр, которых не бывает в жизни. В светских кругах она слывет большой оригиналкой – об этом вы могли судить по ее облачению. Страстная охотница до разного рода приключений, которые чаще всего сама и выдумывает.

– А кто ее спутник?

– Гельмут Либих, племянник знаменитого химика Юстуса Либиха, того, который занимается разработками специальных веществ для повышения урожаев. Очень доходное направление современной науки. Гельмут поставил дядины открытия на коммерческую основу, и дела у него идут неплохо. Сами видели, какой франт! С мадемуазель Бланшар его связывает больше чем дружба – они помолвлены и готовятся к свадьбе.

– Занятная парочка… Интересно, что привело их в этот скромный трактир?

– Не знаю. – Вельгунов опустил руку с сигарой, уперся взглядом в опрокинутую афишную тумбу и продолжал говорить как будто по инерции. – Мадемуазель Бланшар из породы тех людей, которых можно встретить где угодно. Если вы поживете в Берлине подольше, то наверняка еще увидите ее, причем там, где меньше всего ожидали бы увидеть…

Андрей Еремеевич поднял руку, но поймать ртом конец сигары не успел. По телу его прошла судорога, и он прислонился спиной к дверному косяку. Серые глаза застыли.

– Что с вами? – испугалась Анита.

Вельгунов в ответ не издал ни звука и, выронив сигару, сполз по косяку на тротуар.

* * *

Остановившись в Берлине, Анита и Максимов не стали селиться в гостинице, а сняли небольшую квартирку в доме на Фридрихштрассе. Хозяин, пожилой австриец, чей отец воевал когда-то в Силезии, в славной армии Фридриха Гогенцоллерна, с гордостью продемонстрировал постояльцам заржавленную саблю и помятый прусский шлем. Аниту это богатство оставило равнодушной, а Максимов с уважением потрогал шлем и после признался жене, что лишь врожденный такт помешал ему спросить, не от русского ли палаша пострадал данный раритет.

В квартире, кроме кухни, спальни, гостиной и комнатки для прислуги, имелся маленький закуток, который Максимов объявил своим рабочим кабинетом. Там и застала его Анита, вернувшись поздно вечером. Алекс сидел за столом и, склонив голову так, что видны были только уши и затылок, что-то старательно писал.

Анита тихо вошла в кабинет.

– Алекс, ты занят?

– Угу, – откликнулся он.

– Может, отвлечешься на минутку?

Рука с пером остановилась, и Максимов, собравшись с мыслями, спросил:

– Где ты была так долго?

– В полиции, – устало ответила Анита и села на кожаный диван.

– Где?

– В полиции… Алекс, повернись же, наконец, я не могу общаться с твоей спиной!

Максимов бросил перо, но не повернулся, продолжал сидеть лицом к окну.

– Позволь узнать: что ты делала в полиции?

– Давала показания.

– Тебя что, арестовали? По какому поводу?

Максимов не выдержал, вместе с жалобно заскрипевшим стулом развернулся, и Анита увидела его лицо. Увидела и в ужасе всплеснула руками.

– Dios mio, Алекс! Что случилось?

Левая бровь Максимова была кое-как заклеена пластырем, а под глазом виднелся неумело замазанный пудрой громадный синяк.

– Ты попал в уличную потасовку? На тебя на-пали?

Максимов смущенно закряхтел, встал из-за стола и, переместившись на диван, уселся рядом с женой. Попытался обнять ее за плечи, но ей было не до сантиментов. Отстранив протянутые для объятий руки, она коснулась пальцами его лба.

– Кошмар! Где ты набил такую шишку? Говори же, в конце концов!

– Дорогая, я все объясню. Мои друзья… те господа из Вольного гимнастического клуба, о которых я тебе рассказывал… преподали мне несколько уроков английского бокса. Ты не представляешь, какое это увлекательное занятие!

– Теперь представляю. Es increible![1] Русский дворянин занимается боксом! Чем, скажи на милость, может привлечь воспитанного человека такая варварская забава?

– Нелли, ты не права, – мягко проговорил Максимов и взял супругу за руку. – Ты ничего не знаешь о боксе. Это целая философия, и я уверен, что скоро она завоюет мир.

– Это будет жутко! Ты хочешь сказать, что все вокруг начнут разбивать друг другу носы? Это же зверство, Алекс, самое настоящее зверство! И ты – ты в нем участвуешь?

Позапрошлой зимой Максимов возил жену в Тверскую губернию, в свое родовое поместье, и там она стала свидетельницей кулачного боя «стенка на стенку», когда на льду речки, делившей деревню пополам, сошлись десятка четыре здоровенных мужиков и начали дубасить друг друга почем зря. Анита, оцепенев, смотрела, как со смачным шлепаньем впечатываются в скулы пудовые кулачищи, как выползают из общей свалки поверженные гладиаторы с разбитыми в кровь губами, и это зрелище ввергло ее в шок. Она в сердцах сказала мужу, что Россия – страна диких гуннов, но он, разозлившись, ответил, что в Испании варварских обычаев не меньше – одна коррида чего стоит. Потом, когда эмоции остыли, Анита признала, что погорячилась, однако с тех пор при всяком упоминании о кулачном бое к горлу у нее подступала тош-нота.

Поэтому, когда Алекс сказал ей, что познакомился в Берлине с людьми, открывшими боксерский клуб, ее это не обрадовало. Любоваться, как добропорядочные с виду господа колошматят друг друга кулаками в толстых кожаных рукавицах… Что за удоволь-ствие!

– Лучше бы ты ходил на шахматные сеансы. Говорят, в Берлине есть несколько известных маэстро… Ты же так любишь умственные упражнения!

– Умственные упражнения должны дополняться физическими, – изрек Максимов. – Навыки бокса никому не повредят. Как я уже сказал, бокс перестал быть обыкновенной дракой. Теперь он стал чем-то сродни тем же шахматам, в нем есть своя стратегия, своя тактика. Если бы ты хоть раз пришла на показательные выступления в клуб, ты бы сама в этом убедилась.

– Идти в клуб?! Мне довольно вида твоей физиономии.

– Это от неопытности, – сказал Максимов, досадливо поморщившись. – Даю тебе слово, что через неделю-две я буду боксировать не хуже здешних любителей.

– А если тебя покалечат?

– Боксерские бои сейчас ограничены строгими условиями. После того, как десять лет назад были приняты «Правила лондонского призового ринга»…

– Лучше не продолжай! – Анита поднесла пальцы к вискам, делая вид, будто хочет заткнуть уши. – Не хочу слушать.

– Хорошо, не буду, – кротко согласился Максимов и, поймав супругу за запястье, поцеловал ее раскрытую ладонь. – Тогда расскажи, как ты оказалась в полиции. По всему видать, твоя история похлеще моей.

– Я тут ни при чем, – сказала она и откинулась на спинку дивана. – Сегодня на моих глазах умер Вельгунов.

– Как?!

Анита рассказала обо всем, что произошло возле ресторана «Лютер унд Вегнар». Максимов удивленно присвистнул.

– Так просто: взял и умер? От чего?

– Я дождалась результатов вскрытия. Судебный врач сказал, что причиной смерти стала остановка сердца.

– Но ты не поверила? Признайся!

– Трудно поверить, что у внешне здорового, нестарого еще человека вдруг по естественным причинам останавливается сердце. Я сразу подумала об отравлении и сказала об этом герру Ранке.

– Ранке? Кто это?

– Полицейский, которому поручено расследовать вельгуновское дело. Старичок с седыми бакенбардами, очень хорошо говорит по-французски. Мы долго разговаривали, и он убеждал меня, что мои подозрения необоснованны.

– Почему он так уверен?

– Полицейские эксперты сразу же изъяли бутылку с остатками вина, которая стояла на нашем столике. Содержимое проверили в лаборатории, никаких признаков отравы не нашли. Кроме того, есть еще одно важное обстоятельство: из этой бутылки мы пили вместе, а я, как видишь, жива.

– Сигара! Ты сказала, что перед смертью он курил сигару.

– По моей просьбе исследовали и окурок, который выпал у него из руки. Самая обычная американская сигара, никаких посторонних примесей.

– Ошибиться не могли?

– Это лишь предварительные исследования, ручаться нельзя. – Анита прикрыла глаза, новая загадка уже поселилась в ее голове. – Герр Ранке обещал перепроверить.

– Ты уже и с немецкой полицией успела сдружиться! – проговорил Максимов с некоторым недовольством.

– Тебя что-то не устраивает? Приличные люди, неглупые, обходительные. Не то что твои… как их?.. боксмейстеры.

– Вообще-то, они называют себя на английский манер – боксеры. И не говори о них так пренебрежительно: они тоже в большинстве своем умные и образованные. Среди них есть пять студентов университета, один ученый-физик и два…

– Алекс!

– Ладно, молчу. Не выпить ли нам чего-нибудь?

– Разве что чаю.

Максимов позвал Веронику, служанку, отправившуюся с господами в далекий путь по Европе, а Анита, полулежа на диване и сложив руки на груди, стала думать. Мысли вертелись вокруг сегодняшнего происшествия. Белое лицо Вельгунова… неестественно вывернутые в предсмертной судороге кисти рук… тлеющая сигара на тротуаре…

Узнать бы поподробнее, кто он был, этот Андрей Еремеевич Вельгунов. За пять дней знакомства и разговоров о политике он ничего почти не рассказал ни о своем прошлом, ни о настоящем. Говорил только, что отправился в Европу за знаниями, учился в Мюнхенском университете, потом переехал в Берлин. И все. Больше никаких сведений. Чем же он занимался здесь? Десять лет бродил по улицам и любовался готической архитектурой?

От размышлений Аниту оторвала донесшаяся из передней тягучая мелодия. Хозяин квартиры был неравнодушен к технике и снабдил свое жилище различными приспособлениями. Так, вместо традиционного колокольчика над входной дверью висело прикрепленное к стене устройство, переделанное из старой шарманки. Посетители должны были крутить ручку, и квартира оглашалась звуками популярной немецкой песенки «О, мой милый Августин». Анита часто слышала эту песенку в исполнении уличных шарманщиков и хотела узнать, о чем в ней поется.

– Это очень веселая песенка, фрау Анна! – жизнерадостно объяснил хозяин. – «О, мой милый Августин! Денег нет, девушек тоже нет… О, мой милый Августин, все прошло, как дым!» Правда, забавно?

Анита осторожно кивнула, согласившись, что да, отсутствие денег и девушек – это, конечно, забавно. С тех пор звуки этой веселой песенки, которую механизм шарманки превращал во что-то хриплое и заунывное, всякий раз заставляли ее задумываться о своеобразии немецкого юмора.

В кабинете появился Максимов. Он успел отлепить пластырь, и ссадина на брови предстала во всем своем багрово-фиолетовом великолепии.

– Нелли, кто-то пришел. Пойду открою.

– Не смей! – подпрыгнула Анита. – Вдруг это благопристойные люди, а ты в таком виде… Пусть Вероника откроет.

Загремел замок, дверь, отворяясь, скрипнула, и через минуту Вероника, войдя в кабинет, доложила:

– Там какая-то барыня. Кого спрашивает – не понимаю.

Анита, недовольная тем, что покой нарушен, поднялась с дивана. Кого там еще принесло?

Она вышла в переднюю и увидела даму, которую покойный Вельгунов отрекомендовал ей утром как известную писательницу мадемуазель Бланшар.

Удивленная неожиданным визитом, Анита вежливо наклонила голову, стараясь угадать, на каком языке предпочитает разговаривать эта красотка.

– Добрый день! – сказала мадемуазель Бланшар по-французски и мило улыбнулась.

– Добрый день. Вы ко мне?

Мадемуазель была одета так же, как утром, не было только шубки на плечах и игрушечного зонтика в руке. Теперь Анита могла разглядеть ее диковинное убранство вблизи и целиком. Да, такие наряды увидишь нечасто. Рукава были похожи на два раздувшихся пузыря, а с боков и вниз, по подолу, на платье были нашиты шелковые банты в виде бабочек с расправленными крыльями. Стоило мадемуазель Бланшар сделать незначительное движение, как весь этот роскошно-комический убор начинал шелестеть, словно березовая роща, потревоженная ветром.

– Простите за вторжение, – сказала гостья голосом бархатным и немного лисьим (Анита сама умела так разговаривать и хорошо понимала значение различных голосовых оттенков). – Не откажите в любезности: мне нужно с вами поговорить. Желательно наедине. Это займет не более десяти минут.

– Извольте, – ответила Анита без раздумий. – Идемте в гостиную.

Она пошла впереди и мимоходом показала кулак Максимову, который выглядывал из кабинета. Алекс намек понял и скрылся прежде, чем мадемуазель Бланшар заметила его пострадавшую вследствие боксерских тренировок внешность.

Гостиная была скромной – как по размерам, так и по обстановке. Немец-механик не имел никакого представления об изяществе, эстетический вкус у него отсутствовал напрочь. Массивные деревянные кресла, громоздкий стол, годящийся скорее для пивной, и несколько шкафов с грубой отделкой – вот и вся мебель. Анита предложила гостье сесть. Мадемуазель Бланшар, подобрав свои пышные юбки, опустилась в кресло, но тут же подскочила, потому что дверцы ближайшего шкафа с грохотом распахнулись и оттуда на широком подносе выехал целый кукольный оркестр, немедленно грянувший «Августина».

– Mon Dieu! Что это?

Анита рукой затолкнула поднос с музыкантами обратно в шкаф и поспешила захлопнуть дверцы. Оркестр обиженно всхлипнул, и мелодия оборвалась.

– Не обращайте внимания, это… В общем, издержки технического мышления.

– О, я люблю технику! – защебетала мадемуазель, успокоившись. – Но еще больше я люблю искусство. Прошу прощения за нескромность, вам, может быть, известно, кто я такая?

– Известно. Вы – Элоиза де Пьер, автор популярных романов.

– Неужели мои книги читают и в России?

Анита насторожилась. Дамочка изображает набитую дуру, но очень неумело.

– Откуда вы узнали, что я из России?

– Это ведь не тайна, правда? Мне сказал герр Ранке, мы с ним немного знакомы. Меня тоже допрашивали сегодня в полиции по поводу смерти бедного мсье Вельгунова. К сожалению, я не смогла сказать ничего существенного. Мы с… с моим другом зашли в «Лютер унд Вегнар» совершенно случайно, мне ужасно захотелось пить, и это было первое заведение, которое встретилось нам на пути. Обычно я хожу в более дорогие рестораны…

– Понимаю, – прервала Анита поток бесполезных слов. – Стало быть, вы знали мсье Вельгунова?

– Не очень близко, но… Андре был обаятельным человеком, и его нелепая смерть меня просто по-трясла.

Мадемуазель Бланшар выглядела совсем расстроенной, но ее последняя реплика вдруг царапнула Аниту. Экстравагантная кокетка была знакома с Вельгуновым? Почему же тогда… Нет, об этом спрашивать рано.

– Вы что-то хотели сказать мне? – Анита участливо положила свою смуглую ладонь на белую холеную руку гостьи.

– Да… То есть я хотела не сказать, а спросить. Я видела вас вдвоем с Андре у ресторана, вы разговаривали. Наверное, вы знали его лучше, чем я?

– Нашему знакомству меньше недели. Мы познакомились случайно – мсье Вельгунов любезно согласился стать нашим проводником по Берлину, подсказал, как лучше обустроиться, в каких лавках покупать продукты. Сказал, что делает это из уважения к землякам. Больше нас ничто не связывало.

Карие глаза мадемуазель Бланшар со спрятавшимися где-то в глубине зрачками испытующе впились в Аниту. Наигранная легкомысленность во взгляде исчезла.

– Значит, вы его совсем не знали?

– Нет. – Анита с сожалением покачала головой.

Холодный оценивающий взгляд она выдержала спокойно. Напряженность, мелькнувшая на лице мадемуазель Бланшар, исчезла. Кажется, поверила.

Выдержав паузу, Анита решила перейти в наступление:

– Мне тоже безумно жаль, что все так вышло. Говорят, остановки сердца иногда случаются от душевного перенапряжения… Скажите, а кем он был – мсье Вельгунов?

Писательница поправила шнуровку на платье, ответила ровно и бесстрастно:

– Не знаю. Андре не любил рассказывать о себе. Обронил только однажды, что служит по дипломатической части.

– Может быть, я могу чем-то вам помочь?

– Нет-нет. Спасибо. – Мадемуазель Бланшар зашуршала юбками и поднялась. – Извините, что оторвала вас от дел. В этом разговоре не было необходимости, но я не сумела справиться с нервами. Надеюсь, вы не станете сердиться на меня.

– Я провожу вас. – Анита тоже встала, задела локтем шкаф, и оттуда опять вывалились со своим фальшивым дребезжанием дурацкие деревянные скоморохи.

Женщина с вычурным псевдонимом Элоиза де Пьер торопливо отступила в прихожую.

– Не затрудняйте себя, я выйду сама. До свидания!

Пока Анита, шепча под нос нехорошие слова, запихивала развеселых клоунов в шкаф, в передней щелкнула дверь, и каблуки мадемуазель Бланшар застучали по лестнице. Анита бросилась к окну. У крыльца стоял знакомый экипаж.

– Алекс!

В гостиной появился встревоженный Максимов. Анита за руку подтащила его к окну.

– Видишь эту коляску?

– Вижу.

– Мне нужно, чтобы ты проследил за нею до того места, где сойдут ее пассажиры. Или пассажирка.

– Что? Ты шутишь?

– Шутки в сторону! Сейчас из нашего дома выйдет дама в карнавальном платье с бантами. Я хочу знать, куда она направится.

– Нелли, у меня нет твоих талантов, я никогда не мечтал стать сыщиком…

– Не скромничай! Я бы сделала все сама, но она знает меня в лицо. Вот, она уже выходит! Быстрее!

– Она сейчас уедет, – проговорил растерявшийся Максимов. – Как же я ее догоню?

– Ты что, слепой? На той стороне улицы стоят два извозчика. Бери любого и езжай следом.

– Я плохо владею немецким…

– Алекс!!

Экипаж, в который села мадемуазель Бланшар, уже отъехал от дома. Максимов проглотил окончание фразы и поспешил исполнить приказание: выбежал на улицу и прыгнул в одну из колясок, стоявших напротив. Анита видела, как дремавший на козлах извозчик в залатанной зеленой куртке, скроенной, по всей вероятности, из выброшенного кем-то старого камзола, встрепенулся и, оглянувшись на невесть откуда взявшегося седока, хлестнул кнутом серую в яблоках кобылу.

* * *

Кучер Максимову достался понятливый – выслушав короткую речь на отвратительном немецком, он сразу смекнул, что от него требуется, и пустил свою лошаденку вскачь по берлинским мостовым. Вид пассажира с рассеченной бровью и синяком под глазом не слишком его удивил. Очевидно, в извозчичьей практике бывали случаи и пооригинальнее. Сообщив зачем-то, что его зовут Гюнтер, он взмахнул кнутом.

Экипаж мадемуазель Бланшар они настигли быстро. Максимов придержал расстаравшегося возницу за локоть: дескать, догонять не нужно. Тот понимающе кивнул, и лошадь пошла тише.

Ехали долго. За несколько дней, проведенных в Берлине, Максимов не успел как следует выучить его географию и скоро потерял представление о том, по каким улицам они едут. Мимо мелькали незнакомые дома, церкви, дворцы, выстроенные в стиле барокко. Наконец экипаж мадемуазель Бланшар свернул в узкую, загроможденную домами улочку и остановился.

– Стой! – скомандовал Максимов извозчику.

Он вышел из коляски, приказал ждать и, спрятавшись за угол, стал наблюдать за остановившимся экипажем. Мадемуазель Бланшар самостоятельно сошла с подножки и направилась к крыльцу невысокого особнячка. Подойдя к двери, она позвонила в колокольчик (как показалось Максимову, условным сигналом: раз, два, раз-два, раз-два), и через некоторое время дверь открылась. Мадемуазель Бланшар немедленно переступила через порог и исчезла в доме. Дверь закрылась, Максимов услышал, как загремели изнутри засовы. Экипаж тотчас тронулся с места и, проехав вдоль по улице, свернул в боковое ответвление.

Подождав, Максимов осторожно отделился от стены и, оглядываясь, пошел к особняку. Улочка была пустынна, ни души вокруг. Максимов приблизился к крыльцу дома, где скрылась мадемуазель Бланшар, и попытался прочесть медную, позеленевшую от времени вывеску, висевшую над дверью. Что-то про пиво… «Пивовар Шмидт»?

Гм, любопытно, что понадобилось мадемуазель в этом доме? Максимов взглянул на особняк повнимательнее. Старинное, порядком облупившееся здание с высокими окнами, напоминавшими крепостные бойницы. Чем-то грозным веет от этих стен. Анита наверняка сказала бы, что чует опасность.

Отставной майор Максимов мнительностью не отличался. Отойдя от двери и убедившись, что поблизости по-прежнему нет никого, он предпринял попытку заглянуть в нижнее окно особняка. Сделать это оказалось непросто – окно было расположено на высоте трех – трех с половиной аршин, пришлось цепляться руками за карниз и подтягиваться. Стараясь производить как можно меньше шума, Максимов напряг руки и, приподнявшись над землей, заглянул внутрь дома. Напрасные старания – окно было наглухо занавешено плотными непрозрачными шторами.

Досадно… Опустившись на тротуар, Максимов снова подошел к двери. Позвонить? Анита не одобрит. Она просила всего лишь проследить за экипажем. Неясно только, зачем. Опять какая-нибудь затея…

Так или иначе, свою задачу он выполнил, можно возвращаться. Приняв решение, Максимов повернулся спиной к крыльцу, и в тот же миг дверь за ним распахнулась. Сделать он ничего не успел – две могучие клешни вцепились ему в плечи, а в ноздри ударил резкий приторно-сладкий запах. К лицу прижали влажную тряпку. Максимов замычал, отчаянно дернулся, но мышцы мгновенно сковала слабость, сознание затуманилось.

Больше он не помнил ничего.

Глава вторая. Три зашифрованных письма

В темнице. – Максимов чувствует себя беспомощным. – Обитатели подвала. – Лицо в оконном проеме. – Бежать! – Стресс как средство для повышения аппетита. – Ветеран берлинской полиции Рихард Ранке. – Пренцлауерберг. – Анита нарушает закон. – Надпись на воротах кладбища. – Библиотека Вельгунова. – Содержимое тайника. – Старик-испанец. – Люди, которые ни во что не верят. – Путь к разгадке. – «Передайте через Пабло». – Скамья в Аллее тополей. – Пожар. – Еще одна нить оборвана.

Свет в каморку пробивался сквозь пыльное, затканное паутиной оконце. Максимов открыл глаза, шевельнулся и прикусил губу от боли в запястьях, накрепко стянутых веревками. Не менее надежно были связаны лодыжки. В таком положении он, по всей вероятности, пробыл долго – тело затекло, кровь пульсировала судорожно и остро.

Сверху на лицо капала холодная вода. Максимов откатился в сторону и попробовал сконцентриро-ваться.

Типичная западня. Угодил он в нее глупо, и по этому поводу теперь сетовать бесполезно. Что случилось, то случилось. Ситуация осложнялась тем, что он понятия не имел, кто его пленил и с какими намерениями. Он не знал даже имени женщины, за которой был послан следить. И все это по милости Аниты, которой ни с того, ни с сего вдруг в очередной раз вздумалось поиграть в сыщиков. Максимов вспомнил, чем оборачивались предыдущие приключения, и вздохнул. Не кончится это добром, ох, не кончится…

Каморка, судя по всему, – подвал. Сыро и холодно, свет сквозь окошко просачивается сверху вниз. Максимов взглянул на полукруглый проем, забранный деревянной решеткой. Решетка – пустяк, даже отсюда видно, что планки прогнили, выломать их не составит труда. Проем неширок, но при известной сноровке через него можно протиснуться наружу. Осталась ерунда – избавиться от веревок.

Максимов оглядел подвал и приуныл. Голые стены, маленькая дверца и никаких предметов, если не считать истлевшего соломенного тюфяка в углу.

Света было немного, быстро темнело, короткий ноябрьский день уже заканчивался. Максимов лежал на мокром каменном полу и дрожал от холода. Из-за пределов подвала не доносилось никаких звуков, зато совсем близко, под полом, что-то шебуршало. Крысы?

Так и есть! Шорох стал слышен отчетливее, и Максимов вздрогнул, ощутив мягкое прикосновение к ноге. Этого еще не хватало… Он вжался в стену, заерзал, но крыс это не напугало. Они деловито сновали по полу, обнюхивая неожиданную находку. В лицо беспомощно лежавшего человека ткнулись жесткие смрадные усы, обнаженную руку, на которой задрался рукав, обжег укус колких, как шипы, зубов. Максимов, не выдержав, вскрикнул, стал извиваться, стараясь отогнать от себя мерзких тварей.

Вдруг ему почудилось, что кто-то зовет его снаружи. Рванувшись изо всех сил, он сумел приподнять верхнюю часть туловища над полом, сел и привалился спиной к щербатой стене. В оконце мельтешила едва различимая в вечерних сумерках тень. Максимов сразу забыл о крысах, затаил дыхание.

Несильный удар – и стекло, вывалившись из гнилой рамы, звякнуло о плиты. Крепкая рука ухватилась за решетку, качнула ее вперед-назад, и прутья с хрустом рассыпались, словно были сделаны из перепеченного теста. В освобожденный проем просунулось обрамленное рыжей бородой лицо.

– Гюнтер!

Извозчик скорчил гримасу, долженствовавшую означать, что нужно вести себя тихо, и попытался протиснуться внутрь подвала. Однако окно оказалось для его тела слишком узким – «пивной» живот едва не застрял, словно пробка в бутылочном горлышке.

– Не надо! – громким шепотом произнес Максимов. – Останься там… Лучше позови кого-нибудь на помощь.

Сказал по-русски, потому что те немногие немецкие слова, которые знал, выветрились из головы. Гюнтер досадливо скривился – мол, не понимаю, – и его добродушно-озабоченная физиономия исчезла из пределов видимости. Максимов испугался: неужели уйдет?

Но через минуту-другую в окне снова замаячил знакомый силуэт, и на пол подвала со стуком упал металлический предмет. Максимов, извиваясь, добрался до него, дотянулся пальцами рук. Нож! Ай да умница этот берлинский кучер! Теперь нужно изловчиться и перерезать веревки.

Задача оказалась не из легких, но Максимов справился с нею – до боли в запястье изогнул кисть руки и перепилил свои тугие путы. С наслаждением стряхнул их на пол и несколько раз согнул и разогнул руки в локтях, чтобы восстановить нормальное кровообращение. Разрезать веревки на ногах было уже делом пустяковым.

Крысы, смирившись с тем, что добыча ускользает, разбежались по норам. Максимов с ножом в руке встал на ноги. Постоял, прислонившись к стене и успокаивая бешено колотившееся сердце. Все в порядке, не надо нервничать. Самое трудное позади, дело за малым.

Он вернул нож ждавшему под окном Гюнтеру и ужом скользнул в проем. Успел похвалить себя за то, что за годы отставки и благополучной семейной жизни не разъелся, остался стройным. Торчавшие в проеме обломки решетки зацепились за пальто… Проклятье!

Гюнтер, едва различимый в сгустившейся темноте, схватил его за руки, стал отчаянно тянуть наружу. Пальто трещало, но не поддавалось.

– Стой! – сказал Максимов. – Подожди, я сейчас…

Кое-как протиснувшись обратно в подвал, он решительно сбросил с плеч мешавшую верхнюю одежду. Мгновение подумав, сбросил еще и жилетку, остался в одной рубашке.

– Тяни!

Перевода не потребовалось. Гюнтер снова ухватил своего незадачливого пассажира за обе руки и мощным рывком выдернул его из подвала, как репу из земли. Они вдвоем полетели на тротуар. Гюнтер упал удачно – плечом, а Максимов, не успев подобраться, крепко приложился лбом, аж искры из глаз посыпались. Вот невезение-то…

Ладно, одной шишкой больше, одной меньше. Поднявшись, он дернул Гюнтера за руку.

– Куда?

Тот показал рукой вправо и приложил палец к губам: тише! На улице стемнело окончательно, с неба сыпалась колючая снежная крупа. Максимов сообразил, что подвал находится в том самом доме, возле которого он так по-детски попался в западню. Вслед за Гюнтером он обогнул здание с торца и увидел знакомое крыльцо. Окна были темными, единственным источником света оставался газовый фонарь, горевший в самом начале улицы, на повороте. Под фонарем стояла коляска. Безмолвный Гюнтер потащил спасенного русского к ней. Максимов, прерывисто дыша, бежал за своим благодетелем.

Вскочили в коляску. Гюнтер, не теряя времени, взмахнул кнутом. Лошадь рванулась с места, и коляску вынесло на ярко освещенный проспект. Максимов оглянулся, сзади не было никого. Уф-ф! Пронесло…

– Danke, – проговорил он, обратившись к кучеру. – Спасибо, друг… Выручил.

Гюнтер не слышал его. Под дробный перестук копыт он хлестал свою серую, и она, как заправский призовой рысак, мчалась по улицам.

* * *

Мелодия «Августина» ударила по ушам резко и оглушительно. Это было самое дикое и какофоническое ее исполнение, какое Аните когда-либо доводилось слышать. Звонок-шарманка захлебывался, неистово хрипел и кашлял, проглатывал звуки и целые такты, словно стремясь побыстрее сломаться и навек отделаться от заученного музыкального сопровождения к душещипательной истории об отсутствии денег и девушек.

Анита выбежала в переднюю, столкнулась там с Вероникой. Они одновременно дотянулись до засова, толкаясь, открыли дверь.

– Алекс! Это ты?

Максимов с разукрашенным синяками лицом, в разорванной местами рубахе, посиневший от холода, стоял у порога и яростно крутил рукоятку. Звонок, теряя голос, обессиленно сипел.

– Хватит, Алекс, успокойся!

Максимов позволил втащить себя в квартиру и только тут начал приходить в чувство.

– Анна, ты даже не знаешь, в какую переделку меня угораздило попасть…

Из того, что он назвал супругу Анной, а не, как обычно, Нелли, следовало, что во всем случившемся виновата именно она.

– Алекс, где ты был? Я жду тебя весь вечер, хотела бежать в полицию… Где твое пальто? Ты же мог простудиться!

– Это было бы самое пустячное, что могло со мной случиться.

И он здесь же, в передней, в присутствии насмерть перепуганной Вероники, поведал историю своих злоключений. Анита слушала и теребила концы шейного платка, что являлось признаком волнения и напряженных раздумий.

– Если бы не этот рыжебородый парень, я в лучшем случае до сих пор валялся бы в подвале вместе с крысами. А в худшем… Черт знает, что могло быть в худшем. И все из-за твоих фантазий!

Лицо Аниты даже не дрогнуло.

– Из-за моих фантазий? Во-первых, раз тебя связали и посадили в подвал, значит, мои фантазии не лишены оснований. Мадемуазель Бланшар или тем людям, к которым она приехала, есть чего опасаться. А во-вторых, я не просила тебя заглядывать в чужие окна. Я сказала тебе: проследи за экипажем и запомни, где он остановится. Больше ничего. Ты невнимателен, Алекс, от этого все твои несчастья. – И прежде чем он успел возразить, она распорядилась: – Отложим разговоры. Сейчас будем ужинать. Вероника накроет на стол, а ты вымойся и смени одежду. От тебя слишком пахнет… крысами.

От пережитого у Максимова разыгрался буйный аппетит и не менее буйное воображение. Поглощая купленную в ближайшем трактире жареную колбасу, он выдвигал версию за версией:

– Меня заметили из окна. Выжидали момент, когда я повернусь спиной… Потом хотели дождаться темноты и утопить в каком-нибудь из местных каналов… Но не это важно. Ты права: нашей мадемуазель есть чего бояться. Причем причины для страха настолько серьезны, что я мог поплатиться жизнью. Кто она такая, эта фанфаронка?

– Знаменитая писательница и невеста химического фабриканта, – ответила Анита, сидя напротив и рассеянно ковыряя вилкой в тарелке. – Вполне благополучная во всех отношениях особа.

– Зачем она приходила к тебе?

– Сама не понимаю. По-видимому, хотела узнать, что связывало меня с покойным Вельгуновым. Этот вопрос почему-то очень ее волнует. Я ответила ей правду, а вот она, похоже, соврала – сказала, что была хорошо знакома с ним. Если так, то почему, проходя мимо него, она не поздоровалась и даже не кивнула? Я стояла рядом и видела: у нее был совершенно отсутствующий взгляд. Да и Вельгунов, когда рассказывал мне о ней, не упомянул о том, что знаком с нею лично.

– Может, просто не захотел откровенничать?

– Нет, о мадемуазель Бланшар он рассказывал охотно. Кажется, он видел в ней только сочинительницу пошлых книжонок, которая из кожи вон лезет, чтобы прослыть оригинальной. Не думаю, что у него могло быть с ней что-то общее.

– И все же от этого предположения нельзя отказываться. Откуда ты знаешь, что у него было на уме, у этого Вельгунова? Он с самого начала показался мне подозрительным.

– В том-то и беда, что я ничего о нем не знаю. Ясно одно: между его смертью и твоим похищением существует связь. Так что, Алекс, пострадал ты не напрасно.

– Спасибо, утешила, – сказал Максимов и, вспомнив о том, как его обнюхивали грязные вонючие крысы, отодвинул тарелку. – Что ты намерена делать дальше? Рассказать о моих приключениях полиции?

– Я не хочу вносить сумятицу в умозаключения господина Ранке. Пусть пока ведет самостоятельное расследование. Впрочем, завтра утром я собираюсь нанести ему визит, у меня есть вопросы. А ты…

– У меня занятия в клубе. Ровно в одиннадцать.

– Как, опять?

– Завтра я буду отрабатывать удар снизу в челюсть. Очень важный элемент в современной системе английского бокса.

– Алекс, ты на глазах превращаешься в пещерного человека. В один прекрасный день ты нацепишь на себя звериную шкуру и начнешь гоняться за мной с дубиной в руке.

– Дорогая, бокс вовсе не способствует превращению человека в дикаря. Наоборот – в известной степени облагораживает. Все боксеры, с которыми я общаюсь здесь, а среди них есть и немцы, и французы, и русские, так вот, все они – культурные люди. Да и в Англии бокс – это спорт джентльменов. Кстати, один из них скоро приедет в Берлин с выступлениями. Ты никогда не слышала о Горди Хаффмане?

«Горди Хаффман?» Анита на миг задумалась и вспомнила: это имя значилось на изрешеченной пулями афишной тумбе, которую ей показывал Вель-гунов.

– Кто он такой?

– Ну конечно! Ты же не читаешь газет и не ходишь в клубы. Горди Хаффман – великий боец, чемпион Лондона. Мастеров, которые с ним сравнятся, можно пересчитать по пальцам одной руки. Он уже гастролировал в Бельгии и легко одолел там всех конкурентов. Но здесь ему будет непросто: в Германии есть достойные соперники – например, Эрих Клозе, чемпион Берлина, или Юрген…

– Алекс, – сказала Анита, стукнув вилкой о стол, – мне нет дела до твоих Эрихов, Юргенов и Хаффманов. Я надеялась, что завтра, после моей прогулки к герру Ранке, ты покажешь мне тот дом, где тебе пришлось провести несколько незабываемых часов. Ты помнишь дорогу?

– Дорогу? Ну да, в общих чертах… Если что, Гюнтер поможет.

– Гюнтер?

– Его обычная стоянка как раз на нашей улице. Правда, через два дня он уезжает к себе в деревню, это под Штутгартом. Сказал, что вернется только через неделю. Жаль – отличный малый, на него можно положиться.

– Что ж, пока он здесь, пусть поможет. Когда ты завтра вернешься из своего вертепа?

– Часов около трех. У нас будет достаточно времени, чтобы проехаться в нужном направлении… Хотя, если честно, сегодняшних событий мне хватит надолго.

* * *

Трудовой стаж Рихарда Ранке в берлинской полиции приближался к трем десятилетиям. Годы, прошедшие с момента окончания Наполеоновских войн в Европе, выдались для Германии относительно спокойными: постепенно поднималась промышленность, был создан Таможенный союз, способствовавший развитию торговых отношений. Ранке старательно тянул свою лямку и рассчитывал благополучно дослужить до ухода в отставку, как вдруг ни с того ни с сего грянул бунт – и какой! Конечно, во всем были виноваты французы, эти вечные разносчики революционных эпидемий. Именно они, по мнению Ранке, занесли в германские государства вредоносные бациллы, приведшие к беспорядкам в Бадене, Кельне, Эрфурте… Стычки мятежников с полицией и армией на улицах Берлина произвели на почтенного стража имперской законности гнетущее впечатление. Прусский порядок, которым он, как истый немец, чрезвычайно гордился и который считал незыблемым, расползался, как старое, траченное молью одеяло.

Поговаривали о конституции, о желании короля пойти на уступки и даровать разбушевавшимся подданным права и свободы. Ранке такая перспектива настораживала. Каких еще свобод недостает немцам? Кажется, и так всего хватает. Впрочем, королю виднее, на то он и король.

Ранке никогда не пытался понять политиков, считая, что мозги у них устроены иначе, чем у обычных смертных, к которым он причислял и себя. Какое ему дело до политики – он сыскарь. Беда только, что и сыск в последнее время стал большей частью политическим. Поэтому работа, прежде доставлявшая Ранке удовольствие, стала утомлять и раздражать.

Дело русского эмигранта Вельгунова поначалу не заинтересовало его. Собственно, и дела-то никакого не было: ну, умер человек от сердечного удара, с кем не бывает. Однако такая простая, такая обыденная и потому кажущаяся наиболее вероятной версия почему-то не устраивала бойкую женщину со смуглым лицом, назвавшуюся российской подданной, но говорившую по-французски с жестким южноевропейским акцентом. Так обычно говорят испанцы, привыкшие к своему раскатистому «р».

– Не понимаю, мадам, почему вы так убеждены, что господин Вельгунов был убит, – сказал Ранке, когда она пришла к нему утром, на следующий день после печального события у ресторана «Лютер унд Вегнар». – Вот медицинское заключение: Вельгунов скончался от паралича сердечной мышцы. Выпитый им бокал вина и выкуренная сигара могли в известной степени способствовать этому, но не думаю, что в их содержимом удастся найти какие-либо признаки яда. Хотя профессор Бернштейн по моей просьбе проводит углубленную экспертизу – не сомневайтесь, я привык все делать тщательно.

– Вы навели справки о Вельгунове?

– Он жил открыто, общался со многими, но никто из его приятелей не смог толком сказать, чем занимался этот человек и на какие средства существовал. Мы произвели обыск в его квартире в Пренцлауерберге, нашли мало интересного: небольшой гардероб, библиотека с книгами на русском, немецком и французском, записная книжка с адресами берлинских кафе и театров. Вот, пожалуй, и все. Никаких писем, никаких дневников, никаких документов, кроме тех, что он имел при себе. Все, что удалось узнать, это то, что его действительно звали Андрей Вельгунов и он приехал в Германию из России в середине тридцатых годов. Образ жизни, по всей видимости, вел праздный, каких-либо увлечений в Берлине не имел.

– И это не показалось вам странным? Человек не имеет в Берлине никаких увлечений и тем не менее живет здесь целых десять лет. Живет без заработка и даже, как я поняла, без банковского счета и все же позволяет себе каждый день обедать в ресторанах.

– К чему вы клоните?

Анита оставила вопрос Ранке без внимания. Своими догадками, если они у нее и появились, она не собиралась пока делиться с полицией.

– Где, вы говорите, он жил?

– В Пренцлауерберге. Это такой берлинский район, там живут художники и сектанты.

– Интересно. Вы мне дадите точный адрес?

– Не понимаю, почему я с вами так откровенен? – пробурчал Ранке, подтягивая к себе чистый лист бумаги и обмакивая в чернильницу перо.

Анита невинно взмахнула ресницами.

– Может быть, потому, что я знаю об этом деле чуть больше вашего и вы надеетесь на мою помощь?

…Дом, где в свое время обосновался Андрей Еремеевич, стоял неподалеку от кладбища, обсаженного тополями. Среди могильных плит беззаботно играли дети. Анита взглянула на фасад. Неброское трехэтажное здание серого цвета, с квадратными окошками и чердачными надстройками наподобие мансард. Постояв, Анита вошла в него.

Квартира Вельгунова находилась на первом этаже. Никаких табличек, никаких номеров. На бронзовой дверной ручке болталась полицейская печать. Анита прислушалась к царившей в доме тишине и раскрыла свой ридикюль. Покопавшись в нем, она извлекла занятного вида металлическую загогулину – длинную, с многочисленными зубцами. То был так называемый «хитрый ключ», или «ключ от всех дверей», как называл его Максимов. Алекс, даровитый инженер, самолично сконструировал и изготовил его – это было давно, еще в России. Покуда супруг Аниты состоял на военной службе, чете Максимовых нередко приходилось переезжать с места на место, менять съемные квартиры и дома. Бывало, хозяева вручали жильцам целые связки ключей: от парадного и черного ходов, от собственно квартирной двери, от чердачных помещений и всевозможных чуланчиков. Максимову надоело возиться с этими тяжелыми гремящими гроздьями, вот он и выдумал свой «хитрый ключ», который с успехом заменял все остальные. Анита сразу оценила практичность изобретения Алекса и, разумеется, заполучила свой экземпляр, с коим никогда более не расставалась.

Хваленый немецкий замок поддался с первой же попытки. Анита сдернула пломбу и открыла дверь.

Воздух в квартире был спертым и затхлым – помещение давно не проветривалось. Обстановка внутри напоминала интерьер логова флегматичного, ни в чем не нуждающегося сибарита. Тяжелая, темная, без особой роскоши мебель, мягкие объемные диваны, небрежно застеленные толстыми пыльными покрывалами, книжные полки с томами классиков. Анита взглянула на переплеты, провела по ним пальцем в белой перчатке и сделала вывод, что снимали эти книги с полок нечасто. Она взяла наугад одну – великолепное издание Гете с золотым тиснением на обложке. Страницы даже не разрезаны. Андрей Еремеевич при всей своей образованности библиофилом не был – книги в его апартаментах оставались мертвы и недвижимы, как каменные блоки, из которых сложены египетские пирамиды.

Анита быстро прошлась по гостиной, заглянула в спальню. Судя по беспорядку, полиция рылась здесь без стеснения: одежда была вывалена из шкафов на пол, фарфоровые вазы составлены на письменный стол.

Она подошла к окну. Гардины были задернуты неплотно, сквозь щель виднелось кладбище. Своеобразное место выбрал господин Вельгунов, весьма своеобразное. Приглядевшись, Анита увидела на кладбищенских воротах длинную надпись по-немецки. Вернулась к книжным полкам и пробежалась глазами по названиям томов, отыскивая нужный словарь. Немецко-русского не нашлось, зато попался немецко-французский. Она сняла книгу с полки и снова подошла к окну.

К ее удивлению, три короткие фразы на воротах сложились в следующий текст: «Творите здесь хорошую и красивую жизнь. Нет потусторонней жизни. Нет воскрешения». Ничего себе! Хорошенькое утверждение для протестантско-католической Германии.

Ставя словарь обратно, Анита обратила внимание, что на одной из полок пыли меньше, чем на других. Что здесь за книги? «Герой нашего времени», петербургское издание 1841 года. Анита взяла том в руки и убедилась, что Лермонтова Андрей Еремеевич почитывал, причем нередко – листы в книге были заметно истрепаны и захватаны. Анита бегло пролистала книгу, но ни закладок, ни пометок на полях не обнаружила. Если и были у господина Вельгунова тайны, то, похоже, он унес их с собой в могилу.

Разочарованная Анита бросила книгу на письменный стол. Ранке говорил о записной книжке, но полицейские, конечно же, забрали ее с собой. Делать тут больше нечего, пора уходить.

Большие настенные часы, оправленные в старинную рельефную бронзу, гулко пробили два. Пора – Алекс скоро вернется из своего клуба. Анита направилась к выходу, но вдруг остановилась и повернула голову. Часы. В комнате они были не одни. Вторые, поменьше и поскромнее, висели в углу. Они были сломаны, обе стрелки безжизненно застыли на цифре шесть, маятник молчал, а гиря отсутствовала вовсе, от нее осталась только металлическая цепочка, болтавшаяся под круглым корпусом.

Странное дело: паутины на этих безмолвных часах было гораздо меньше, чем на тех, которые исправно отсчитывали время. Анита вернулась в комнату, положила ридикюль на диван.

На циферблате, под неподвижными стрелками, виднелась выгравированная надпись: «Nehmen Sie dies zur Erinnerung». «Возьмите это на память», – перевела Анита, сверившись со словарем. Очевидно, часы когда-то были сувениром.

Она протянула руку и, сама не зная зачем, стала вращать минутную стрелку. На третьем витке внутри часов что-то щелкнуло, и циферблат с легким скрипом отъехал в сторону, открыв в корпусе, среди шестеренок и рычажков, маленькую нишу, а в ней – бумажный сверток. Анита, волнуясь, взяла его и развер-нула.

Письма? Увы, взору открылись столбики цифр. Три листа бумаги, и на всех – цифры, цифры… Понять, что они означают, на первый взгляд не представлялось возможным.

И все-таки это уже зацепка. Анита спрятала найденные бумаги в ридикюль. Подумав, сунула туда же книгу Лермонтова. Трижды повернула минутную стрелку на часах в обратную сторону, и циферблат, щелкнув, встал на место. Теперь все.

Покинув квартиру Вельгунова, Анита вышла из дома и зашагала к кладбищу. Пожилой человек в фартуке, похожий на садовника, сгребал метлой мокрые прелые листья. За его спиной, на одном из надгробий возились двое малышей, которым на вид было лет по пять. Один толкнул другого, и над кладбищем разнесся обиженный рев. Старик в фартуке обернулся и строго прикрикнул на детей:

– Basta! Esto es por demas![2]

Анита мгновенно оказалась возле него.

– Вы испанец?

– Андалусиец, сеньора, – ответил старик, чинно поклонившись.

– Как же вы очутились в Берлине?

– Судьба, сеньора. Мы с вами, судя по всему, земляки, но я не спрашиваю, что занесло вас в этот город. Мир тесен, сеньора, а жизнь непредсказуема.

Последняя фраза, банально-философская, сразу отбила у Аниты охоту расспрашивать старика о его прошлом. По правде говоря, оно ее и не интересовало.

– Скажите, что это за кладбище?

– Это скорее, парк сеньора. Он называется Аллея тополей. Здесь неподалеку находится дом, где обосновалась община, которая отрицает все религии мира. Несколько лет назад один берлинский землевладелец продал ей задешево клочок земли… Странные люди, но ничего предосудительного за ними не замечено.

– Вы у них служите?

– Да, ухаживаю за парком: подметаю дорожки, слежу за деревьями, поддерживаю порядок. Парк, как видите, небольшой, работы немного, а платят хорошо. Почему бы не подработать?

– И давно вы здесь подрабатываете?

– Два месяца, сеньора, – сказал старик, и в его глазах неопределенного цвета под лохматыми бровями мелькнула настороженность: к чему незнакомка задает столько вопросов?

Легким кивком указав на дом, в котором только что побывала, Анита спросила небрежно:

– Я пришла навестить своего знакомого, а его нет… Он живет здесь, на первом этаже. Его зовут Андрей Вельгунов, он русский. Высокий, темноволосый, носит эспаньолку. Вы наверняка встречали его во дворе. Не могли бы вы передать ему, если увидите, что я заходила сегодня?

Теперь в глазах андалусийца в фартуке отобразилась не только настороженность, но и целая гамма других эмоций, в природе которых Анита разобраться не успела, потому что старик быстро отвернулся и, взявшись за метлу, пробубнил:

– Не знаю, о ком вы говорите, сеньора. Я тут человек новый, мало с кем знаком. Вам лучше спросить у соседей. Извините, сеньора, мне надо работать.

* * *

Когда Анита вернулась в квартиру на Фридрихштрассе, Алекса дома еще не было. Вероника яростно надраивала полы и чертыхалась всякий раз, когда из шкафов, сервантов, а иногда прямо из стен выскакивали механические куклы и принимались за своего «Августина».

– Сил моих нет, Анна Сергевна! – пожаловалась она госпоже, заталкивая шваброй в шкаф дребезжавшего паяца. – Не дом, а балаган какой-то! Ежели хватит памяти, никогда больше на ярмарку не пойду.

Анита приказала согреть чаю и прошла в спальню, где было тихо и полутемно – идеальная обстановка для умственной работы. Сев в кресло, она разложила на коленях найденные в вельгуновской квартире бумаги и принялась их изучать.

Если предположить, что это шифрованные письма, то вполне вероятно, что цифры в левом углу каждого листа обозначают даты. На одном листе стояло «25.11.48», на двух других – «26.11.48». Двадцать шестое ноября 1848 года – вчерашний день, день смерти Вельгунова! Вполне возможно, это последнее, что он успел написать в своей жизни.

Далее следовала совершенно непонятная цифровая абракадабра. Числа, однозначные и двузначные, были выписаны в аккуратные столбики, в каждом столбике их было по три.

Анита вертела листки так и эдак, смотрела на свет. К шифру требовался ключ. Где его взять?

Вероника принесла на подносе чашку горячего чая и розетку с земляничным вареньем (о, русское варенье! Анита захватила с собой в поездку полугодовой запас) и неслышно, на цыпочках, удалилась. Она знала: когда хозяйка морщит лоб и сердито поджимает губы, ее лучше не трогать. Анита, не глядя, зачерпнула серебряной ложечкой варенье, рассеянно лизнула и, погруженная в раздумья, даже не почувствовала вкуса.

Отчаявшись что-либо понять в вельгуновских записях, она отложила их в сторону и взялась за «Героя нашего времени». Почему этот роман пользовался у Андрея Еремеевича такой любовью? Или он попал к нему уже потрепанным? Нет, не похоже. Все остальные тома на полках были новыми, как на подбор. Вельгунов был эстетом, едва ли он позарился бы на рваную подержанную книгу. Разве что она была дорога ему как память. Но на переплете нет никаких дарственных надписей, а сама книга отнюдь не из числа раритетов – у Алекса есть точно такая же, только почище и поприличнее. Он знал Лермонтова лично, воевал с ним на Кавказе и потому хранит эту книжку как зеницу ока, всюду возит ее с собой, хотя знает почти наизусть.

Анита перевернула несколько страниц, скользнула глазами по первому попавшемуся абзацу.

«За неимением комнаты для проезжающих на станции, нам отвели ночлег в дымной сакле. Я пригласил спутника вместе выпить стакан чая, ибо со мной был чугунный чайник – единственная отрада моя в путешествиях по Кав-каза…»

Анита нахмурилась. В текст вкралась опечатка: вместо «Кавказа» должно было стоять «Кавказу». Что ж, бывает – редкий автор застрахован от издательских оплошностей. Отхлебнув из чашки и подумав, что чай – отрада не только на Кавказе, она продолжила чтение.

«Сакля была прилеплена одним боком к скале; три скользкие, мокрые ступени вели к ее двери. Ощупью вошел я и наткнулся на крову…»

Вот напасть! «Крову» вместо «корову». Да в этом издании полно опечаток. Бедный Лермонтов… Анита закрыла книгу, потом раскрыла ее наугад где-то на середине и, прочитав несколько строк, вновь наткнулась на ошибку в слове.

В голове появилось… нет, не озарение – до озарения было еще далеко, – появились проблески, которые, подобно маякам в темноте, могли указать верный путь. Стараясь не спугнуть их, Анита стала торопливо рыться в саквояже Максимова. Где же?.. А, вот! «Герой нашего времени. Сочинение М. Лермонтова. Часть I. Издание 2-е. СПб. В типографии Ильи Глазунова и Кº. 1841». Анита сравнила обложки, сличила выходные данные и убедилась, что книги идентичны. Но опечатки – откуда они? Она сама не раз перечитывала эту книгу из библиотеки Алекса и при всей своей наблюдательности типографских ошибок не находила.

Анита лихорадочно перевернула первые страницы тома, извлеченного из максимовского багажа, и убедилась, что в абзаце про чайник слово «Кавказу» написано правильно. Стала читать дальше. Опечаток не было!

Что за наваждение? Неужели экземпляры из одного тиража печатались с двух разных наборов? Не может быть!

Анита снова схватила листы с цифровыми комбинациями. Что, если первое число в каждом столбце обозначает номер книжной страницы? Допустим, вот это… Она раскрыла вельгуновскую книгу в самом начале. В таком случае второе число должно обозначать строку. Палец Аниты пробежался сверху вниз. Так… Что же означает третье число? Слово? Если выводы верны, в нем должна быть опечатка. Анита, сверяясь с написанными на листке цифрами, стала отсчитывать слова. Палец остановился на слове «черкесы». Никаких опечаток.

Анита в сердцах ударила ладонью по столику, и розетка с недоеденным вареньем, подпрыгнув, испуганно звякнула. В спальню вбежала услужливая Вероника, Анита раздраженным жестом отослала ее прочь и опять, уже в который раз, принялась гипнотизировать взглядом магические цифры.

Попробуем отсчитать строки не сверху, а снизу. А слова – справа налево… Есть! Палец уперся в слово «реглупый». «Преглупый народ!» – так было в оригинале. Значит, пишем букву «П». Анита схватила со столика карандаш и на полях валявшейся тут же франкоязычной бульварной газеты, рядом с заметкой о приезде в Виттенберг бывшей русской принцессы Анны Федоровны, вычертила нужную литеру.

Пользуясь тем же методом, Анита в драматическом диалоге между Печориным и Бэлой отыскала еще одну опечатку и вывела на газетных полях букву «О». Охваченная возбуждением, она забыла про давно остывший чай, про варенье, не слышала шарканья швабры в гостиной – сейчас для нее существовали только цифры и буквы. Шуршали страницы, скрипел карандашный грифель, буквы соединялись в слова, слова – во фразы. Покончив с первым письмом, датированным 25 ноября, Анита перевела дух и прочла получившийся короткий текст:

«Генералу Д. По моим наблюдениям, Смуглая и Долговязый опасности не представляют».

Смуглая? Анита бросила взгляд в висевшее напротив зеркало. Уж не ее ли имел в виду Вельгунов? На роль Долговязого вполне подходил Максимов. Получается, что Андрей Еремеевич не просто коротал время с соотечественниками, а прощупывал их, проверял на предмет опасности.

Анита взялась за второе послание. Оно состояло из двух предложений – не менее загадочных:

«Генералу Д. Срочно найдите данные на Толстого. Передайте через Пабло».

Толстый? Перед мысленным взором Аниты предстали те немногие, с кем она успела познакомиться в Берлине. Были среди них и толстяки, для немцев это обычная комплекция. Кого имел в виду Вельгунов – неизвестно.

Оставалась третья записка, она была самой длинной. Анита быстро расшифровала ее и в недоумении взялась рукою за лоб.

«Генералу Д. По мнению Пабло, сюрприз возможен в день Югендвайе. Жду дополнительных указаний. Заметил внимание к себе со стороны известных Вам особ».

Больше из записок ничего выжать не удастся. Остается только призвать на помощь логику и интуицию.

Анита еще раз прочитала все три письма. Лаконизм предельный. Понять смысл этих фраз мог только человек посвященный, каковым, очевидно, и является генерал Д., которому они адресованы. Что такое Югендвайе? О каком сюрпризе идет речь? Какие известные особы имеются в виду и в связи с чем? Наконец, кто такой Пабло, чье имя упомянуто дважды?

Имя испанское. В воображении Аниты возник старик-андалусиец в фартуке. То-то он так стремительно свернул разговор, когда она спросила его о Вельгунове. Проверить! Проверить немедленно.

Анита поспешно сложила бумаги в ридикюль, книги оставила на столике и столкнулась в дверях с вернувшимся из клуба Максимовым.

– Алекс, сколько можно ждать!

– Прости, родная. Удар снизу в челюсть не так прост. Чтобы освоить его в совершенстве, требуется терпение. – С этими словами он тронул распухший подбородок и потянулся к супруге, чтобы поцеловать ее, но она выскользнула из его объятий.

– Некогда, Алекс, некогда! Где твой Гюнтер?

– Я встретил его по дороге. У его тарантаса сломалась рессора, он поехал в мастерскую Шульца, это в трех кварталах отсюда.

– И когда он вернется?

– Обещал подъехать минут через сорок. Мы торопимся?

– Я бы не хотела задерживаться. Нам нужно заехать еще в одно место… Ладно, подождем твоего Санчо Пансу. Сядь, я тебе что-то покажу.

Максимов послушно сел в кресло, и Анита рассказала ему о своем посещении квартиры покойного Вельгунова и о найденных там бумагах. Максимов отреагировал удрученным вздохом.

– Ты вечно лезешь, куда тебя не просят. А если бы нагрянула полиция? Твоя репутация сильно упала бы в глазах герра Ранке, застань он тебя в опечатанной квартире.

– Алекс, твоя осторожность иногда бывает чрезмерной. Подручные герра Ранке уже обыскали квартиру Вельгунова и ничего в ней не нашли. Я исправила их ошибку – разве плохо?

– Насколько я понимаю, ты собираешься держать свои открытия при себе?

– Все будет зависеть от наших сегодняшних экскурсий. Ну, где же твой Гюнтер?

Максимов выглянул в окно.

– Он уже приехал, можем выходить. Ты как хочешь, а я прихвачу с собой пистолет.

Они вышли из дома. Гюнтер уже поджидал их, сидя на козлах.

– Отвези нас к Аллее тополей, – велела Анита, садясь в коляску. – Пренцлауерберг, понимаешь?

Она два раза повторила это длинное немецкое название, и Гюнтер понимающе цокнул языком. Серая кобыла рысью побежала по берлинским мос-товым.

Анита надеялась, что старик-испанец все еще подметает парковые дорожки. В крайнем случае, о том, где его найти, можно будет спросить у адептов странной секты, не признающей никаких богов.

Спрашивать не пришлось. Когда коляска подъезжала к воротам парка-кладбища, Анита увидела своего земляка – он, утомленный работой, сидел на низкой лавочке возле ограды. Рядом стояла метла. Гюнтер остановил лошадь, Анита, не дожидаясь Максимова, выскочила из коляски и скорым шагом пошла к старику. Он, казалось, дремал, откинувшись на спинку скамьи. Анита подошла к нему, взяла за руку, и из ее уст вырвался тихий возглас.

Подошел Максимов. Ему было достаточно одного взгляда на застывшее лицо старика.

– Не успели…

Аллея тополей была пуста, лишь откуда-то издалека доносились детские голоса. Анита беспомощно огляделась и заметила поблизости, возле дома, где жил Вельгунов, сутулого мужчину в черном пальто и надвинутом на лоб английском котелке. Она шагнула в его сторону, намереваясь позвать на помощь, но он быстро юркнул за угол и исчез.

– Нужно позвать врача… Гюнтер!

Пока Анита вспоминала немецкие слова, Максимов обошел скамейку, на которой сидел мертвый старик, и присвистнул.

– Что там, Алекс?

– У него раздроблен череп. Хватили по затылку чем-то тяжелым.

Гюнтера отправили за врачом и за полицией. Когда он ушел, Анита схватила мужа за руку.

Не успел он опомниться, как оказался вслед за нею в доме, перед полуоткрытой дверью, под которой, на плетеном коврике, валялась полицейская печать. Та самая печать, которую Анита, уходя отсюда утром, искусно приладила на место.

– Прекрасно! После меня тут побывал еще кто-то.

В квартире Вельгунова царил ужасающий беспорядок. Складывалось ощущение, что на нее совершила налет банда вандалов: кресла и диваны были вспороты, книги разбросаны по полу, шкафы раскрыты настежь.

– А часы-то не тронули, – проговорила Анита вполголоса. – Не догадались…

Впрочем, если бы и догадались, толку не было бы никакого. Это она заключила уже про себя и потянула Максимова к выходу.

– Нелли, объясни мне, что происходит?

– Ничего сложного, Алекс. Личностью Вельгунова интересуемся не только мы с господином Ранке. Хорошо, что мне пришла в голову мысль зайти сюда раньше.

Мимо промчалась полицейская карета.

– Где Гюнтер? Надо срочно уезжать, пока к нам не привязались полицейские. Сейчас недосуг с ними болтать.

Гюнтер уже ждал своих пассажиров, предусмотрительно отогнав коляску подальше от Аллеи тополей.

– Молодец! – похвалила Анита, хотя он вряд ли ее понял. – Теперь вместе с Алексом вспоминайте дорогу. Навестим вашего знакомого пивовара, у которого в доме есть такой чудный подвал с крысами.

Дорогу Гюнтер помнил хорошо, подсказки не понадобились.

– «Кёнигштрассе», – прочитал Максимов на указателе. – Я помню эту улицу! Мы уже близко.

По обеим сторонам улицы виднелись обломки телег и экипажей – все, что осталось от баррикад, построенных городским людом в дни июньской сумятицы, закончившейся штурмом цейхгауза. Анита выглянула из коляски и разглядела поднимавшийся над крышами столб дыма.

– Что это? Снова восстание?

Навстречу, гудя рожком, летела запряженная парой пегих коней пожарная повозка с бочкой. Она скрылась за поворотом.

– Нам туда же, – произнес Максимов.

Свернули в боковую улочку, и Гюнтер резко натянул поводья. Вся проезжая часть была запружена людьми, среди которых выделялись, поблескивая касками, брандмайоры. Пожарных повозок здесь стояло целых три – их черным туманом заволакивал дым, валивший из окон особняка, который Максимов узнал с первого взгляда.

– Это он! Тот самый дом!

Гюнтер что-то пробормотал себе под нос по-немецки и набожно перекрестился. Из окон особняка вырывалось пламя, оно облизывало стены, поднималось вверх, к кровле, раскачивалось на ветру. Галдели зеваки, храпели лошади, переругивались пожарные.

Максимов хотел выйти из коляски и подойти поближе, но Анита удержала его.

– Сиди! Твои крысы уже сгорели.

Она смотрела на полыхавший огонь, и в груди ее шевелилась, закипала бессильная злость. Опять не повезло, еще одна нить оборвана.

Будучи не в силах сдерживаться, Анита громко – по-русски – выругалась.

Глава третья. Карета с зашторенными окнами

Любезность Ранке. – Вольная религиозная община. – «Ореховое дерево». – Разбитая бутылка дорогого вина. – Переполох на Шарлоттенштрассе. – Полезные сведения о пивоваре Шмидте. – Особняк, не тронутый революцией. – Львы на барельефах. – Гельмут Либих нервничает. – Ключ в замочной скважине. – Правду говорить легко и приятно. – Биография Элоизы де Пьер. – Снова в Аллее тополей. – Английские рессоры. – Люди в белых одеждах. – Незнакомец.

Выслушав смуглую иностранку, седовласый Ранке удивленно заморгал и раскрошил в пальцах плитку жевательного табака.

– Пожар? Да, я что-то слышал вчера… Но это не мой участок, подробности мне неизвестны. Если хотите, могу уточнить. Для вас это имеет значение?

– У меня есть поручение к пивовару Шмидту, который жил в этом доме, – легко соврала Анита. – Его приятель из России просил передать письмо с рецептом нового тульского пива. А я теперь не знаю, жив ли этот пивовар и где его искать.

– Я выясню, – пообещал Ранке. – К сегодняшнему вечеру.

– Вы очень добры, – промолвила Анита, с застенчивой благодарностью опуская глаза. – Может быть, заодно вы выясните для меня подробности еще одного вчерашнего происшествия.

– Какого?

– Я говорю о смерти пожилого джентльмена в Пренцлауерберге. Он был в услужении у Вольной религиозной общины, подметал дорожки в Аллее тополей.

– Вам и это известно? – изумился Ранке.

– Я немного знала этого бедного старика, он мой земляк, испанец. Его неожиданная гибель очень огорчила меня.

– Я всегда говорил: революции развращают народ. За последний год Берлин превратился в разбойничий город, убивают теперь не только гвардейцев и мятежников на баррикадах, но и мирных обывателей. Представьте себе: этому старику кто-то проломил голову. Ума не приложу, кому и чем он помешал.

– Что о нем известно?

– Его звали Пабло Риего. Уроженец Севильи, в Берлин прибыл нынешним летом. Искал крышу над головой и заработок. Служители Вольной религиозной общины предоставили ему сторожку в Аллее тополей и предложили работу, которая его устроила. Нравом он отличался тихим и покладистым, работал исправно, без нареканий. Больше, пожалуй, ничего рассказать не могу. Наверное, все это вы знали и сами.

– Да, конечно… Скажите, а он все эти месяцы безвыездно жил в Берлине или куда-нибудь отлучался?

– Такими деталями я не располагаю, мадам, – вежливо сказал Ранке. – Если вам интересно, можете сами поговорить с его нанимателями.

– Вы имеете в виду господ из религиозной общины? Кто они? Я никогда раньше не слышала о них.

– В свое время, три года назад, они откололись от католической церкви и заявили о создании собственной организации. На мой взгляд, очень подозрительное общество: его члены напрочь отвергают всяческие вероучения, считают, что загробной жизни нет и, следовательно, получать удовольствие надо здесь, на земле, не теряя времени даром. Сами понимаете, от такого свободомыслия один шаг до неподчинения властям. Пока что они ведут себя тихо, но я подозреваю, что в недавних беспорядках в городе есть доля и их вины.

– Вся их деятельность сосредоточена в Аллее тополей?

– Да, там они устраивают свои собрания, проводят обряды. Один из таких обрядов называется Югендвайе.

– Как вы сказали?

– Югендвайе. Это такое посвящение юных членов общины во взрослую жизнь. Для берлинцев – просто развлечение. На нем присутствует почти вся молодежь Пренцлауерберга и Кройцбурга. Приезжают и из других районов. Среди горожан, к сожалению, много людей неверующих или верующих неискренне. Вместо того, чтобы ходить в церковь, они посещают подобные представления. Грустно, мадам… Нравственные устои рушатся на глазах. Христианские церкви, на мой взгляд, ведут себя очень вяло, это касается и католиков, и протестантов. Они больше заняты выяснением отношений между собой и не обращают внимания на то, что у них под боком распространяются вредные мысли, которые наносят ущерб всем, кто верует во Христа…

– Понятно, – прервала Анита грозивший затянуться монолог. – Прошу прощения, что оторвала вас от работы. Вы единственный человек в Берлине, на чью помощь я могу рассчитывать.

– Постараюсь вас не разочаровать, – галантно ответил Ранке. – У вас есть еще вопросы ко мне?

– Последний. Вы говорили, что среди вещей Вельгунова была найдена записная книжка с адресами ресторанов и кафе, где он любил бывать при жизни. А какие из этих заведений он посещал чаще всего?

– Его вспомнили в добром десятке кабаков, как дорогих, так и дешевых. Господин Вельгунов отличался разносторонностью вкусов. Чаще всего его видели в кабачке «Ореховое дерево», это на Шарлоттенштрассе, недалеко от театра. Я сам иногда бываю в этом заведении, его держит вполне приличная итальянская семья Леман-Карти… Что, смерть Вельгунова все не дает вам покоя?

– Я считаю, что мы еще не до конца разобрались в ее причинах, – уклончиво ответила Анита и, попрощавшись, вышла.

Максимов ждал ее в коляске, верный Гюнтер восседал на козлах.

– С герром Ранке нам просто повезло, – сказала Анита, усаживаясь в экипаж. – Из него можно вытянуть любые сведения.

– Не удивляюсь, – проворчал Максимов. – Ты очаруешь даже мраморного истукана… Гюнтер, отвези меня в клуб, а фрау домой, на Фридрихштрассе. Анна, переведи ему!

По дороге Анита рассказала мужу о разговоре с Ранке. Максимов остался равнодушен.

– Он не сообщил тебе ничего нового.

– Напротив, он сообщил главное. Теперь я совершенно уверена, что старик в фартуке и Пабло, которого упоминает в шифрованной записке Вельгунов, – одно и то же лицо. Раз так, значит, эти две смерти взаимосвязаны.

– Какую же связь между ними ты усматриваешь?

– Вельгунов был секретным агентом. Все, что нам известно, позволяет причислить этот факт к разряду очевидных. Судя по тому, что его донесения, которые мне удалось расшифровать, написаны по-русски, работал он на людей из России. Далее можно предположить, что это не просто люди, а представители официальных военных учреждений. Об этом свидетельствует обращение «Генералу Д.».

– Ты истолковываешь все слишком буквально, – возразил Максимов. – В письмах использованы условные обозначения. Почему бы не предположить, что «Генерал Д.» – это всего лишь псевдоним неизвестного нам адресата, который может быть кем угодно: политическим заговорщиком, главарем шайки разбойников…

– Возможно, ты и прав, – согласилась Анита. – Но кем бы ни был этот человек, Вельгунов работал в Берлине по его заданию, выполняя секретную миссию. Суть ее мне пока неясна, но, думаю, она так или иначе связана с общиной безбожников, обосновавшейся в Пренцлауерберге. Недаром в записке упоминается Югендвайе и недаром Пабло устроился подметать Аллею тополей.

– Относительно Пабло у тебя тоже имелись предположения.

– Они с Вельгуновым работали в паре. Те, кто был заинтересован в немедленном прекращении их деятельности, избавились сначала от одного, потом от второго.

– Кто же они, их убийцы?

– Если бы я знала ответ на этот вопрос, расследование можно было бы считать завершенным. Пока в нашем распоряжении только фразы из письма о неких особах, чье внимание показалось Вельгунову подозрительным, и о человеке, которому он дал обозначение «Толстый», попросив своих хозяев срочно прислать сведения о нем.

– Он еще писал о сюрпризе, – напомнил Максимов. – Что бы это могло быть?

– Догадки, сплошные догадки! – вздохнула Анита, поправляя шляпку. – У нас есть только одна зацепка. Мадемуазель Бланшар. Не сомневаюсь, что она может пролить свет на интересующие нас события. Если, конечно, нам удастся вызвать ее на откровенность.

– Для начала ее надо найти.

– Она слишком известная особа, чтобы незаметно раствориться в воздухе… Вот и твой клуб, Алекс. Ты вернешься поздно?

– Постараюсь не задерживаться. Сегодня тренировки будут короткими. Завтра приезжает Хаффман, и в три часа пополудни в клуб придут мастера, с которыми он будет драться. Они хотят размяться, провести несколько показательных боев между собой. Вообще-то, интересно посмотреть…

– Как хочешь, – безразличным тоном бросила Анита. – Если тебе интереснее проводить время с грубыми мужланами, бьющими друг друга по лицу, чем со мной, то…

– Нелли!

– Ладно, ступай. Сегодня я обойдусь без тебя.

Когда Максимов, сопровожденный столь неласковым напутствием, скрылся в клубе, Гюнтер развернул свою коляску, чтобы ехать на Фридрихштрассе. Однако Анита велела везти себя в другое место.

– Шарлоттенштрассе. «Ореховое дерево».

Приятно иметь дело с понятливым человеком. Гюнтер мигом домчал Аниту до нужного кабачка. Она минуту раздумывала, не попросить ли его подождать, но решила, что это будет уже слишком. Он ведь не ее крепостной кучер. Да и неизвестно, долго ли она здесь пробудет.

– Vielen Dank, – сказала она, выйдя из коляски. – Ich danke Ihnen für die Hilfe.[3]

По улице, именуемой Шарлоттенштрассе, вереницами текли люди. На миг Аните показалось, будто в толпе мелькнула знакомая сутулая фигура в черном пальто и котелке. Этого человека она видела вчера, недалеко от места, где был убит Пабло.

Поеживаясь от тревожных предчувствий, Анита вошла в кабачок. Его название объяснялось просто: несмотря на то, что Берлин расположен в северной части Европы, климат здесь довольно мягкий, и ореховые деревья на улицах – вовсе не редкость. Вот и возле одноименного ресторана они выросли небольшой рощицей, окружившей приземистое здание. Анита подумала, что летом эти деревья смотрятся, должно быть, очень мило и к тому же дают неплохой урожай грецких орехов. Еще одно ореховое дерево красовалось на вывеске над дверью, где был вход в кабачок.

Анита рассчитывала очутиться в мрачном, пропахшем пивом подвальчике, но «Ореховое дерево» оказалось весьма приличным, просторным и светлым ресторанчиком, куда не зазорно было заглянуть даже людям из высших кругов общества. Сев за свободный столик, Анита заказала себе чашку кофе.

Теперь можно было подумать, зачем, собственно, она пришла сюда. Полюбоваться на стены, которые любил разглядывать Андрей Еремеевич? Пустая трата времени. Уединиться и собраться с мыслями? Проще всего это сделать дома, наказав Веронике не шуршать тряпками и не греметь ведрами. Зачем же?

Анита оглядела посетителей. Среди них наверняка есть завсегдатаи, они могли видеть Вельгунова, даже выпивать с ним. Ах, если бы она хорошо знала немецкий!

Анита просидела в кабачке минут сорок, выпила три чашки кофе и решила, что пора уходить. Хорошо бы успеть до темноты наведаться к Ранке, он обещал узнать насчет пивовара Шмидта.

К смуглолицей красавице подошли два не очень трезвых немца, о чем-то заговорили, ухмыляясь до ушей, но она окатила их таким ледяным взглядом, что они сочли за благо поспешно ретироваться.

Анита отодвинула чашку и собиралась подняться из-за столика, как вдруг дверь открылась и в кабачке появились новые посетители.

Мадемуазель Бланшар! Анита быстро опустила вуаль и, опершись локтями на стол, прикрыла лицо ладонями. Заметит или нет?

Мадемуазель вроде бы не заметила. Сопровождаемая своим статным спутником, в котором Анита узнала Гельмута Либиха, химического дельца, чей знаменитый дядя успешно занимался научными изысканиями, писательница прошла в зал. Сегодня она была разодета так, словно собиралась на королевский бал. Ее фигуру облекало белое атласное платье греческого стиля с голубым, шитым золотом передником римского образца, завязанным сзади золотыми же кистями, с алым шарфом вокруг талии. Белые руки, обнаженные до плеч, были украшены жемчужными браслетами, а ноги обтянуты шелковыми чулками телесного цвета, причем ступни и икры, видневшиеся из-под приподнятого с двух сторон платья, были перевиты лентами, крепившимися к туфлям. Так одевались на приемах богатые француженки во времена консульства.

Оценив экстравагантность нового наряда госпожи де Пьер, Анита осторожно приподняла вуаль – так было удобнее наблюдать. Гельмут Либих усадил свою даму за столик, сел сам. Судя по той поспешности, с какой им принесли бутылку «Шато Марго», они бывали здесь часто. Гельмут сам разлил вино по бокалам, с восторженно-наивной улыбкой влюбленного повернулся к мадемуазель Бланшар.

Идиллия была прервана самым чудовищным образом. Один из клиентов кабачка, невысокий плотный здоровяк с длинными, пепельного цвета волосами и густыми бакенбардами, появившийся в зале всего за минуту до романтической пары, поднялся и выхватил из-под сюртучной полы револьвер. Под низкими сводами почтенного заведения грянул гром. Бутылка «Шато Марго», стоявшая перед Гельмутом Либихом, разлетелась вдребезги. Мадемуазель Бланшар выронила бокал с вином и повалилась прямо на возлюбленного. Он успел бросить свой бокал на пол и подхватить ее. В следующую секунду пуля продырявила скатерть в нескольких дюймах от его руки.

Шокированная и оглушенная выстрелами публика на миг окаменела. Стрелявший сноровисто сунул револьвер обратно под сюртук, где, очевидно, имелась кобура, и бросился к выходу. Кто-то из мужчин попытался перехватить его, но здоровяк мощным, профессиональным ударом кулака смел его с дороги, опрокинул попавшийся на пути столик и под звон бьющихся об пол рюмок выскочил из зала.

Публика опомнилась, началась суматоха. Все взоры были обращены на мадемуазель Бланшар, которая неподвижно лежала на руках у Гельмута Либиха. Со всех сторон неслись крики:

– Schnell einen Arzt! Gibt es hier einen Arzt?[4]

К счастью, один из посетителей владел врачебными навыками. Он проворно отодвинул мешавший столик и стал развязывать на мадемуазель Бланшар ее пышное платье. Внезапно она шевельнулась, приподняла руку и слабым голосом произнесла по-французски:

– Где я? Кто это?

– Дорогая, ты жива? – сорвавшись от волнения на фальцет, воскликнул Либих. – Ты ранена? Скажи: тебе больно?

– Нет… Гельмут, неужели он стрелял в меня?

Вместо ответа Либих крепко прижал к себе очнувшуюся возлюбленную и глазами попросил добровольного лекаря удалиться.

– Дорогая, ты можешь идти?

– Не знаю. Попробую… – Мадемуазель Бланшар выпрямилась, ее грудь вздымалась судорожными толчками. Аните показалось, что писательницу сейчас вырвет, но Элоиза де Пьер справилась с собой и, опершись на руку Гельмута, встала.

Публика металась по залу, под ногами хрустели осколки. Слышалось понятное без перевода слово «polizei». Аните не хотелось в очередной раз встречаться с полицией, и она, пользуясь всеобщим замешательством, стала продвигаться к выходу. Она вышла из кабачка сразу следом за Либихом и мадемуазель Бланшар, видела, как они садились в экипаж. Известную романистку шатало, словно она только что сошла с палубы трансатлантического корабля. Гельмут помог ей устроиться на сиденьях, и экипаж покатил по Шарлоттенштрассе.

* * *

– Должен вас огорчить, мадам, – сказал Ранке, промокнув платком обширную лысину. – Вы не сможете исполнить данное вам поручение. Пивовар Шмидт вместе с женой и подмастерьем погиб в огне. Полиция обнаружила только их обугленные тела.

– Как же получилось, что они не успели спастись? Ведь пожар начался днем.

– Во время пожаров случается всякое. Дом внутри был заставлен рухлядью и пивными бочками, а хозяин с хозяйкой, говорят, обожали послеобеденный сон… Видимо, проснулись слишком поздно и в дыму не успели выбраться. Их трупы нашли недалеко от выхода.

– Какое несчастье! – сокрушенно вздохнула Анита. – Что я теперь скажу их знакомым?

– Я могу им только посочувствовать, – развел руками Ранке. – По моим сведениям, у Шмидта не осталось родни в Берлине. Он переехал сюда не так давно, около года тому назад.

– Откуда?

– Кажется, из Шлезвига. Там как раз шла война с Данией, было опасно. Он решил поискать счастья в Берлине, но и здесь начались волнения. Что поделаешь – Германия вся, от Баварских Альп до морского побережья, превратилась в осиное гнездо, нигде честному человеку не найти покоя…

– А как у Шмидта складывались дела в Берлине? Успешно?

– Вряд ли. Пивоварня совсем небольшая, конкурентов много. Во всяком случае, пиво с его маркой мне не попадалось ни разу, а уж я в этом вопросе знаток, поверьте.

– Догадываюсь, что и близких знакомых у Шмидта в Берлине тоже не было.

– Наверное, он просто не успел ими обзавестись. Время такое, мадам, что знакомых приходится подбирать очень осторожно. Не ровен час нарвешься на какого-нибудь…

– Ясно, – прервала Анита очередной запев знакомой песни. – Могу я попросить вас еще об одном одолжении, герр Ранке?

– Для вас все, что в моих силах и что не запрещено законом, мадам.

– Тогда расскажите мне о нападении на мадемуазель Бланшар в ресторане «Ореховое дерево», что на Шарлоттенштрассе, произошедшем сегодня днем.

Глаза Ранке полезли на лоб. Он снова потянулся с платком к лысине, но передумал и опустил руку.

– Вы не устаете меня удивлять. Как вам удается узнавать обо всех происшествиях, которые случаются в городе? У вас что, собственный штат осведоми-телей?

– Я не нуждаюсь в осведомителях. У меня редкий дар, герр Ранке: всегда оказываться в нужном месте и в нужное время. Про случай с мадемуазель Бланшар я спросила потому, что была сегодня в «Ореховом дереве» и видела все своими глазами.

– Не сказал бы, что этот дар из числа полезных, – пробормотал Ранке. – Вас могло зацепить пулей.

– Не думаю. Стрельба была вовсе не беспорядочной. Тот человек с бакенбардами выбрал своей мишенью мадемуазель Бланшар, прочие посетители ресторана его не интересовали. А я сидела в стороне.

– Если вы видели все сами, зачем спрашивать меня о деталях? Я там не был.

– Детали покушения мне не нужны. Расскажите о последствиях.

Герру Ранке никогда прежде не доводилось выступать в роли допрашиваемого. Он впервые в жизни ощутил то, что ощущали доставленные в его кабинет арестанты, которых он умело бомбардировал быстрыми точными вопросами.

– Видите ли, – проговорил он и скомкал влажный платок, – о последствиях говорить рано, прошло всего несколько часов, разбирательство продолжается… К счастью, обошлось без жертв. Никто не убит, не ранен, если не считать кухарки, которая, испугавшись выстрелов в зале, порезала себе руку разделочным ножом. Заведению нанесен незначительный ущерб: разбито пять тарелок, восемь рюмок, два бокала и…

– Что с мадемуазель?

– Ничего серьезного. Пули ее не задели. От услуг лекаря она отказалась, и господин Либих отвез ее к себе домой на Лейпцигштрассе.

– Разве она поселилась у него?

– У мадемуазель Бланшар, насколько мне известно, нет своего жилья в Берлине. Приезжая сюда, она останавливается в гостинице «Шпрее». Но после сегодняшних событий она наотрез отказалась возвращаться в гостиницу, и Либих увез ее с собой. Учитывая близость их отношений, он имеет на это право.

– А что стрелявший? Полиция ищет его?

– В меру сил, мадам, – ответил Ранке с видом провинившегося отрока. – Берлин наводнен преступными элементами, отыскать среди них нужного – сложнейшая задача. Этот человек, по всей видимости, специалист в своем ремесле. Очень уж ловко он исчез из ресторана, никто даже не заметил, в какую сторону он побежал. Но я надеюсь на удачу. Его приметы розданы всем полицейским, наши люди прочесывают окрестности. Если бы удалось задержать его в момент преступления…

– Было бы еще лучше, если бы он сам пришел в полицию и сдался. – Анита положила руку на ридикюль, что означало у нее намерение прекратить беседу. – Это все, что я хотела узнать. Danke, Herr Ranke.

Прозвучало в рифму, но Ранке не заметил и не улыбнулся. Тяжело поднявшись из-за своего рабочего стола, на котором среди бумаг стоял гипсовый бюстик Барбароссы, он проводил Аниту до двери. Перед тем, как выйти, она сказала ему:

– Вы, разумеется, будете спрашивать у мадемуазель Бланшар, кому выгодна ее смерть и нет ли у нее врагов. Но прежде я бы посоветовала вам задуматься вот над чем. Этот, как вы говорите, специалист-убийца стрелял из револьвера с расстояния в десять шагов. Ему никто не мешал, он сделал несколько выстрелов, переколотил посуду и ни в кого не попал. Чудно, не правда ли?

* * *

Дом Гельмута Либиха на Лейпцигштрассе Анита нашла без труда. Здесь тоже громоздились обломки баррикад, а некоторые здания зияли выбитыми окнами. Однако строгий особняк Либиха не выглядел пострадавшим, разве что из окружавшей его решетчатой ограды были выломаны несколько прутьев.

В палисаднике, примыкавшем к ограде, возился человек в высоких сапогах и измазанной грязью рабочей куртке – перекапывал землю. Анита подошла к ажурной решетке и сказала по-французски:

– Мне нужен хозяин, господин Гельмут Либих.

Был ли ее вопрос понят, осталось неизвестным. Человек с лопатой, не отрываясь от своего занятия, угрюмо кивнул в сторону ворот. Металлическая калитка в них была приоткрыта. Анита прошла через нее и ступила на посыпанную песком дорожку, которая вела к крыльцу особняка. Дорожку с обеих сторон обступали деревья, а над нею нависали проволочные арки, на которых сухо шуршали на ветру увядшие побеги хмеля.

Дойдя до крыльца, Анита взялась за шелковый шнурок, висевший над дверью, и позвонила. Звук получился не тонким и дробным, какие обычно издают дверные колокольчики, а низким и гулким, как у большого колокола. Отголоски еще не стихли, а дверь уже отворилась, и из проема на Аниту глянуло строгое лицо с подстриженной черной бородкой.

«Дворецкий», – догадалась Анита, разглядывая низкий вытянутый подбородок, почти закрывавший миниатюрный галстук-бабочку. Хотя «дворецкий» – понятие британское, в Германии этот сорт прислуги называется, видимо, по-другому. Зато выглядят они почти везде одинаково.

– Могу я видеть мадемуазель Бланшар? – спросила Анита опять же по-французски. Натолкнувшись на молчание, повторила вопрос по-английски.

Этот язык обладателю длинного подбородка и щегольской бородки был знаком. Понимая, что посетительница принадлежит к представителям аристократии, он ответил вежливым полупоклоном и не менее вежливым отказом:

– Сожалею, но с мадемуазель Бланшар вы повидаться не сможете. Ее нет здесь.

– Странно. А в полиции мне сказали, что она в гостях у герра Либиха.

Слово «полиция», как и рассчитывала Анита, вызвало у дворецкого беспокойство. Он несколько мгновений буравил незнакомую гостью взглядом, после чего предложил:

– Быть может, вам угодно будет повидать самого герра Либиха? Он сейчас дома.

Анита ответила молчаливым кивком, исполненным достоинства и не лишенным нарочитой надменности. Этот маленький штрих должен был закрепить у дворецкого впечатление важности ее персоны. Галстук на шее черноусого вздрогнул, словно бабочка собиралась взлететь. Растеряв добрую половину своей спеси, дворецкий раскрыл дверь пошире и посторонился.

– Прошу вас… Я сейчас доложу герру Либиху о вашем приходе. Простите, как вас представить?

– Анита Моррьентес.

Дворецкий торопливо пошел наверх по длинной мраморной лестнице, а Анита принялась рассматривать просторный, сделанный на английский манер холл. Если снаружи особняк выглядел просто и скучно, то внутри зрелище было куда интереснее. Со всех сторон Аниту окружали барельефы: таращились морды лепных львов, замерли в изощренных па козлоногие сатиры, из скульптурных джунглей выглядывали совсем уж экзотические существа, чью природу определить не представлялось возможным. Анита смотрела на них и ежилась – не только от той жутковатой кричащей дисгармонии, которую являли они все, вместе взятые, но и от холода, стоявшего в холле. Такой холод бывает в фамильных гробницах.

– Герр Либих ждет вас, – сообщил, спустившись сверху, дворецкий. – Будьте добры следовать за мной.

Анита последовала и вскоре очутилась в комнате, представлявшей собой образец рабочего кабинета, принадлежащего педантичному и лишенному воображения человеку. На стеллажах, достигавших по высоте уныло-белого потолка, не было ничего, кроме одноцветных и одинаковых по толщине книг с немецкими надписями на корешках. Напротив стояли в ряд громоздкие, точно выструганные из цельных кусков дерева и обтянутые черной кожей стулья, а у окна возвышался кубообразный стол, за которым, положив руки на полированную крышку ладонями вниз, словно готовясь подпрыгнуть, сидел Гельмут Либих.

– Guten Tag, – сказала Анита, когда дворецкий тихо и мягко затворил за нею дверь кабинета.

– Вам, вероятно, трудно говорить на немецком? – произнес Либих по-французски, привстав над столом. – Мы можем перейти на язык Вольтера или Байрона.

Далее разговор велся на французском. Либих предложил гостье сесть, а сам принялся вышагивать по кабинету вдоль стеллажей, заложив руки за спину. Анита сделала вывод, что химический магнат взволнован.

– Если судить по имени, вы – испанка? – спросил он, дойдя до двери и круто развернувшись на каблуках лакированных туфель.

– Я подданная Российской империи, – ответила Анита, чтобы сразу расставить все точки над «i». – Приехала в Германию со своим мужем, русским военным инженером. Мы путешествуем по Европе.

– Позвольте узнать, что привело вас ко мне?

– Я хотела повидаться с мадемуазель Бланшар.

– Почему вы решили, что застанете ее здесь?

– Мне сказали об этом в полиции.

– В полиции? – Либих остановился и повернул к ней лицо с белесыми, чуть навыкате глазами. – Вы имеете отношение к полиции?

– Такое же, какое имеет к ней любой другой обыватель. Мой интерес к мадемуазель Бланшар не связан с интересами господ полицейских. Я провожу собственное расследование.

– Расследование ЧЕГО? – жестко спросил Либих, в упор глядя на посетительницу.

– Расследование обстоятельств гибели Андрея Вельгунова. Вам, безусловно, знакомо это имя?

– Мм… – Либих изобразил замешательство. – Это тот русский, который умер позавчера у входа в кафе «Лютер унд Вегнар»?

– Совершенно верно. Я стала невольной свидетельницей трагедии. Надеюсь, вам известно также, что мадемуазель Бланшар приходила ко мне и мы говорили с ней о Вельгунове?

Либих повел себя умно – не стал разыгрывать удивление. Немного помолчал, вернулся к столу, тронул тяжелый пирамидальный подсвечник. Затем промолвил:

– И что из этого следует?

– Мадемуазель Бланшар знала мсье Андре. Я тоже знала его, хотя и не очень близко. Я хотела выяснить, не появилось ли у мадемуазель новых предположений относительно его внезапной кончины.

– Мадемуазель разделяет мнение полиции, – отрезал Либих. – Смерть мсье Вельгунова наступила вследствие естественных причин.

– А вы как считаете?

– Точно так же.

– Bien. – Анита поднялась и сделала движение в сторону выхода. – Вообще-то, я хотела поговорить еще о подвале с крысами, сгоревшем пивоваре, убитом старике и стрельбе в ресторане «Ореховое дерево», но вижу, что вы не расположены к беседе.

Не успела она закончить фразу, как Гельмут Либих одним прыжком очутился у двери и быстро повернул торчавший в замочной скважине ключ. Анита рывком расстегнула ридикюль. Внутри, в кожаном чехле, лежал нож.

– Сядьте! – приказал Либих, сунув ключ в карман сюртука.

– По какому праву вы мной командуете?.. – начала Анита и осеклась, увидев, как побагровело его лицо.

Она снова села, расстегнутый ридикюль пристроила на коленях. Невидимый Либиху нож был перед ее глазами.

Хозяин особняка взял себя в руки, пересек кабинет в обратном направлении и сел за стол. Глаза его вонзились в Аниту.

– Откуда вы знаете про стрельбу в «Ореховом дереве»?

– Я там была сегодня.

– Разумеется, случайно?

– Разумеется.

– А про пивовара и подвал с крысами? Только говорите правду!

Анита и не собиралась лгать. Тактика разговора была намечена ею еще по дороге сюда. Пока что все шло примерно так, как она и предполагала. Во взгляде Либиха полыхала злость, кабинет был заперт, и во всем доме не было никого, кто пришел бы на помощь легкомысленной сыщице. Сыграть испуг в такой обстановке не составляло труда. Запинаясь, она рассказала все: как Максимов следил за мадемуазель Бланшар, как дошел за нею до жилища пивовара Шмидта, как был усыплен и попал в подвал. Единственное, о чем она не стала говорить, – о вмешательстве Гюнтера. Сказала, что Алекс, освободившись от веревок, выбрался из подвала сам.

– Это все? – спросил Либих. – А убитый старик?

Анита вспомнила человека в черном пальто и котелке. За ее передвижениями по Берлину могли следить, поэтому проще и безопаснее придерживаться выбранной линии. Она рассказала о своем пребывании в квартире Вельгунова, умолчав только о найденных в тайнике письмах, и о встрече со стариком-испанцем.

– Когда его нашли с проломленной головой, я подумала: не связана ли эта новая смерть с несчастьем, которое произошло с мсье Андре… А сегодня я увидела, как какой-то человек стрелял в мадемуазель Бланшар. Не может быть столько совпадений! Все это звенья одной цепи. И я подумала, что только мадемуазель… и, может быть, вы – способны объяснить то, чего я не понимаю.

Либих слушал, не перебивая, и мрачно постукивал длинными ногтями по столешнице. Когда Анита умолкла, он издал громкий вздох и на мгновение прикрыл веки, как делают люди, готовящиеся принять важное решение.

– Кто докажет, что вы не подосланы полицией?

– Я не имею привычки лгать.

Анита отметила про себя, что правду говорить легко и приятно. Либих сомкнул ладони и поднес их к губам. Казалось, он мысленно читает молитву.

– Должен вам сказать, что история, в которую вы ввязались, чревата для вас самыми серьезными последствиями, – произнес он спокойным, даже дружелюбным тоном. – Настолько серьезными, что вы можете никогда не выйти из этого дома.

– Спасибо за откровенность, – сказала Анита. – Если бы вы намеревались от меня избавиться, то сделали бы это уже давно. Но вы благовоспитанный человек, аристократ. Вы не станете стрелять в меня из револьвера, а потом кромсать мое бедное тело кухонным ножом и по частям сбрасывать в Шпрее.

– Откуда вам знать, на что я способен! – огрызнулся Либих. – Повторяю: речь идет о деле настолько важном, что ваша жизнь может стоить не дороже пфеннига.

Он решительно поднялся из-за стола, подошел к двери, вынул из кармана ключ, отпер замок и распахнул дверь настежь.

– Я даю вам возможность уйти отсюда. Тем самым я нарушаю обещание, связывающее меня с другими людьми, но мне не хочется причинять вам зла. Уходите и считайте, что наша беседа не состоя-лась.

Анита поняла, что настал момент взять инициативу в свои руки. Она не двинулась с места, только застегнула ридикюль и поставила его рядом с собой на свободный стул.

– Почему же не состоялась? Она так замечательно началась, и я была с вами совершенно правдива. Неужели вы не ответите мне искренностью на искренность?

– Вы поразительная женщина. – Рука Либиха все еще лежала на дверной ручке, а в проеме виднелся тусклый пол коридора. – Я предлагаю вам свободу. Свободу от неприятностей, которые может навлечь на вас моя искренность. Отчего вы упрямитесь?

– Благодарю вас за великодушие, герр химик, фабрикант или кто вы там есть на самом деле. Но я пришла к вам с определенной целью и не собираюсь от нее отказываться.

– Так? – Либих помедлил, затем плавно, без стука закрыл дверь. – Хорошо. Я уважаю силу и упорство. Я буду с вами искренен… в пределах возможного. Только не говорите потом, что я вас не предупреждал.

– У меня хорошая память, – сказала Анита, и в груди что-то дрогнуло от осознания того, что сейчас приоткроется темная завеса, скрывающая Тайну.

Либих сел за стол, руки его подрагивали. Не спрашивая разрешения, он закурил. Дым потянулся к потолку, стал расползаться густым ватным облаком.

– Вы хотите услышать правду? Я удовлетворю ваш интерес. Но повторяю: речь идет о деле, чей секрет принадлежит не мне одному, а группе людей, сплоченных осуществлением общей задачи. Могу ли я быть уверенным, что моя искренность с вами не перечеркнет этих намерений?

«Смотря какие намерения», – хотела заметить Анита, однако подумала, что эта реплика может разрушить с таким трудом установленный контакт.

– Я не собираюсь вмешиваться в ваши дела. Я частное лицо и всего лишь путешествую.

– Ладно. – Либих щелчком сбросил пепел с сигары в хрустальную пепельницу. – Довольно предисловий. Я сказал «А», следовательно, придется сказать и «Б». Знаете ли вы, что Элоиза… что мадемуазель Бланшар – русского происхождения? Ее настоящее имя – Елизавета. Мать ее была московской дворянкой, дочерью полковника Ашихмина, героя Итальянского похода и Отечественной войны. После разгрома Наполеона полковник остался во Франции, он командовал одним из подразделений, оккупировавших Париж. Поскольку пребывание русских частей за границей затянулось на несколько лет, он перевез туда свою семью: жену и восемнадцатилетнюю дочь, которая познакомилась на одном из парижских балов с французским коммерсантом по фамилии Бланшар. Они поженились, и вскоре на свет появилась Елизавета. Теперь весь мир знает ее как писательницу Элоизу де Пьер.

Насчет всего мира это он, пожалуй, хватил лишку, подумала Анита. История происхождения мадемуазель Бланшар была любопытна, однако ничего не объясняла.

– Элоиза рано стала самостоятельной девушкой. В семнадцать лет она уже писала великолепные романы, а в двадцать ее литературные доходы выросли настолько, что она перестала зависеть от родителей. Она переехала в Германию, а они остались в Париже и жили там до тысяча восемьсот тридцатого года, вплоть до того момента, когда во Франции вспыхнула революция и жить под аккомпанемент ружейной стрельбы и пушечной канонады стало неуютно. Мсье Бланшар с супругой приняли решение переехать на жительство в Россию. Увы, этот поступок оказался роковым. В России мадам Бланшар, мать Элоизы, арестовали по ложному обвинению в шпионаже, и она умерла в камере от чахотки еще до окончания следствия. Ее муж сошел с ума. Таким образом Элоиза осталась сиротой… Трагично, не правда ли?

– Трагично, – подтвердила Анита, придав лицу соответствующее услышанному печальное выражение. – Надо полагать, после всего, что случилось с ее родителями, мадемуазель Бланшар в России не бывала?

– Она вообще ни разу там не бывала, – сказал Либих, задумчиво встряхивая сигару над пепельницей. – Но о том, что Россия – родина ее предков, она не забывала никогда. Вы должны это учесть, прежде чем услышите главную часть моего повествования.

Анита сделала жест, означавший, что она все поняла и учла.

– Элоиза внимательно следила за тем, что происходит в России, – продолжал Либих, – и ее, как и всех мало-мальски просвещенных людей в Европе, возмущали царившие в этой стране варварство и дикость. Император Николай вверг империю в мрачную бездну, грозящую бедой не только самой России, но и другим странам, находящимся в непосредственной близости от нее. Это грубый вандал и невежа, поработивший собственный народ и мечтающий о том, чтобы поработить цивилизованные государства, не располагающие достаточной военной мощью. Я, как сын видного ученого, выпускник Оксфорда и… гм… близкий друг мадемуазель Бланшар, разделяю ее точку зрения.

И снова Анита сдержала вертевшееся на языке возражение. Спорить не нужно, пусть герр Либих расскажет свою историю до конца.

– Вы, верно, сделали вывод, что Вельгунов был нашим врагом и мы с Элоизой каким-то неведомым криминалистике способом отправили его к праотцам? Вы ошиблись, сударыня. Вельгунов был нашим союзником, и именно он в начале осени принес нам весть, которая заставила нас оставить отвлеченные рассуждения и перейти к практическим действиям.

Здесь Гельмут Либих замолчал и с силой вдавил сигару в пепельницу. Анита сидела как на иголках.

– Что же это за весть?

Dios mio, почему все мужчины так невыносимо медлительны! Почему каждое слово нужно вытаскивать из них клещами? Вот и этот напыщенный торговец химическими удобрениями сидит и тщательно мнет свою зловонную сигару, будто забыв, что прервался на полуслове.

Внезапно медлительность Либиха исчезла: он бросил сигару, с грохотом отодвинул кресло и, выйдя из-за стола, шагнул к Аните.

– Едем!

– Куда?

– Сейчас увидите… Все увидите!

Либих вышел в коридор и что-то приказал по-немецки дворецкому, который дежурил неподалеку от двери кабинета. Через минуту Анита уже садилась в экипаж – тот самый, в котором два дня назад разъезжала мадемуазель Бланшар. Либих пристроился на сиденье напротив, он был хмур и нервно подтягивал черные перчатки, плотно облегавшие его тонкие аристократические руки.

Экипаж доставил пассажиров в Пренцлауерберг, к Аллее тополей. Гельмут Либих вышел из коляски, резко подал руку своей спутнице.

– Придется немного пройтись пешком, здесь уже недалеко. Я не хочу привлекать лишнего внимания.

Они обогнули парк, оказавшийся довольно просторным, и приблизились к скромному дому, окруженному со всех сторон облетевшими кустами си-рени.

– Это и есть штаб Вольной религиозной общины? – догадалась Анита.

– Да… – прошептал Либих и сжал ее руку. – Тише! Остановимся тут. Отсюда нас не заметят, зато вам все будет прекрасно видно. Сейчас к дому подъедет карета, из нее выйдет человек. Постарайтесь рассмотреть его лицо и, если представится возможность, обратите внимание на правую руку. Это важно… А вот и он!

К дому подъехала карета с зашторенными оконцами, мягко колыхавшаяся на английских рессорах, как младенец в колыбели. Это была одна из тех дорогих карет, которыми имеют возможность пользоваться только состоятельные люди. На звук лошадиных копыт из дома вышли двое в белых одеяниях, похожих на римские тоги. Один из них распахнул дверцу кареты и помог сойти на землю человеку в шубе из меха калана. Мех серебрился и казался подернутым инеем. Анита знала цены на меха – такая шуба стоила целое состояние.

Человек в шубе был без перчаток. Выйдя из кареты, он вынул изо рта сигару в металлическом мундштуке, и Анита заметила на тыльной стороне его правой ладони полоску, напоминавшую шрам. Лицо незнакомца было видно ей только в профиль. Она отметила округлость подбородка и маленький вздернутый нос. Что-то знакомое… Нет, этого франта в дорогой шубе она видела впервые, но все же было в его фигуре и чертах лица что-то такое, что уже попадалось ей на глаза, причем не раз.

Двое в белых одеждах вели себя с незнакомцем подчеркнуто почтительно. Они дождались, когда он докурит сигару и освободит мундштук от окурка, после чего открыли перед ним входную дверь, и он степенной, если не сказать величественной, походкой вошел в дом. Карета осталась стоять у крыльца.

– Пойдемте, – негромко сказал Либих. – Вы видели ЕГО, этого достаточно.

– Кто этот человек? Мне кажется, я…

Гельмут Либих отвернулся к ограде, взглянул на пустой парк, прислушался к царившей вокруг тишине и произнес вполголоса:

– Вы удостоились чести видеть российского императора.

Глава четвертая. Берлинские трущобы

Притча о трех братьях. – Портрет кисти Кипренского. – Что произошло в Витебске. – Письмо Константина Павловича. – Коммерсант Володин. – Заговор патриотов. – Спасители. – Странная записка. – Вероника в роли курьера. – Снова человек в котелке. – Черкесская шашка Максимова. – Ранке приносит важные известия. – Окончательный вердикт профессора Бернштейна. – «Sturm und Drang». – «Предместье сараев». – Еще одно убийство.

Услыхав эту новость, Анита потеряла дар речи, но ненадолго.

– Российского императора? Вы не ошиблись? Я знаю, как выглядит Николай Павлович, я видела его несколько раз в Петербурге… Этот человек не похож на него!

– Разве я сказал, что этого человека зовут Николай? – остудил ее Либих и вновь тревожно оглянулся. – Давайте вернемся ко мне, и я постараюсь растолковать вам, к чему вы теперь причастны. Право, лучше б вы воспользовались моим предыдущим предложением и ушли, не вникая в подробности… Но теперь поздно.

Они вернулись в особняк на Лейпцигштрассе. Либих распорядился, чтобы принесли кофе со сливками. Он был сосредоточенно-мрачен, как человек, смирившийся с незавидной участью, однако готовый отстаивать свои принципы, что бы ему ни грозило.

– Хотите, я расскажу вам притчу? – промолвил он, помешивая ложечкой в фарфоровой чашке саксонского производства. – Жили три брата. Судьба старшего сложилась блестяще: он без малого четверть века правил огромной страной, выиграл великую войну, нанес поражение полководцу, который считался непобедимым, и стал хозяином Европы. Да-да, хозяином, поскольку в то время не нашлось во всей Европе никого, кто посмел бы ему перечить. К его чести, он не сделался агрессором, вел политику мудрую и взвешенную. Однако человеческий век короток, и вот наш правитель внезапно умирает. Детей у него нет, и престол, согласно закону, утвержденному еще его отцом, должен перейти к среднему брату – следующему по старшинству. Все готовы к смене власти, высшие сановники и императорская гвардия присягают на верность новому монарху, и вдруг выясняется, что средний брат царствовать не желает. Будто бы еще при жизни прежнего императора он заявил ему, что отказывается от трона. Все в смятении, пьеса в спешном порядке переигрывается, и на престол вступает младший брат, державшийся до этого в тени… Вы угадали, о ком я?

– Угадать нетрудно, – ответила Анита. – Старшего брата звали Александр, среднего – Константин, а младшего зовут Николай, и он нынче правит Россией. Неужто вы хотите сказать, что человек, которого мы только что видели в парке, – это Константин Павлович, второй сын императора Павла?

– Мне нечего добавить, мадам. – Либих звякнул ложечкой. – Константин куда больше похож на своего отца, нежели его младший брат. Думаю, вы узнали характерный павловский профиль. Если сомневаетесь, могу привести вам еще одно доказательство. – Он вынул из ящика стола книгу альбомного формата с закладкой посередине. – Взгляните.

Анита раскрыла тяжелую книгу на той странице, где была закладка, и увидела литографическое изображение полного круглолицего мужчины со сложенными на животе руками. Голова его была повернута в сторону, и Анита удивилась поразительному сходству его с тем незнакомцем, который полчаса назад предстал перед ней в Аллее тополей.

– Перед вами литография с картины Кипренского, написанной в тысяча восемьсот тридцать третьем году. Это портрет Константина Павловича в парадном мундире. Считается, что Кипренский писал его по памяти, потому что, по официальной версии, Константин Павлович умер от холеры в Витебске в июне тысяча восемьсот тридцать первого, вскоре после бегства из мятежной Варшавы, где он служил наместником. Обратите внимание не только на лицо, но и на правую руку, она видна достаточно хорошо. Видите шрам? (Анита, приглядевшись, в самом деле различила на белой руке великого князя нечто напоминавшее глубокую царапину.) Это след от польской пули, которая задела Константина, когда он вынужден был спешно покидать Бельведерский дворец.

– По-вашему выходит, что Константин остался жив? – Анита, охваченная волнением, смотрела на портрет. – Но как же известие о его смерти?

– Фальшивка. Николай всегда боялся брата и был бы рад избавиться от него любыми способами. Не удивлюсь, если и нападение на Бельведерский дворец было спровоцировано с ведома Петербурга. В борьбе, где на кону императорская корона, все средства хороши. Узнав, что Константину удалось покинуть Польшу, Николай организовал покушение на него в Витебске, рассчитывая, что в создавшейся суматохе все пройдет гладко. Но фортуна оказалась на стороне Константина, он снова уцелел и, понимая, что силы неравны, уехал за границу. Николаю не удалось уничтожить его физически, и тогда к делу была подключена печать. По стране и миру распространили официальное сообщение о смерти великого князя. О том, что Константин жив, знали немногие. Все они были вскоре убиты, в том числе его вторая жена Жанетта, она же светлейшая княгиня Лович. Она не успела покинуть Россию и была задушена в Царском Селе в том же тысяча восемьсот тридцать первом году. Ей было тридцать шесть лет.

– Не может быть! – воскликнула Анита. – Я сама читала некрологи…

– Ну, конечно, – саркастически усмехнулся Либих. – Кто же напишет в некрологах, что причиной смерти княгини стала затянутая на шее удавка. Вы удивлены? Я ничуть. Разве в официальных российских источниках сообщалось об истинных причинах смерти императора Павла? Писали только об апоплексическом ударе, а о табакерке, проломившей ему височную кость, забыли… Молчите? То-то же. Александр вступил на престол, перешагнув через окровавленный труп отца. Николай готов был перешагнуть через труп брата, но Константин под страхом смерти написал отречение и тем самым отсрочил на шесть лет исполнение приговора.

– Позвольте, – Анита закрыла альбом с литографиями, – я слышала, что манифест об отказе Константина от престола был подписан Александром Павловичем и основанием послужило личное письмо Константина, который не хотел царствовать.

– Вы поверили? – Либих хмыкнул и бросил ложку на стол. – С вашей-то проницательностью… Да любой умный человек поймет, что все это чистейшей воды вымысел! Если манифест существовал, почему он не был обнародован? Александр не мог не понимать, что неопубликованный документ не имеет силы. После того, как из Таганрога пришло известие о его кончине, петербургский губернатор Милорадович присягнул на верность Константину, его примеру последовали высокопоставленные генералы, гвардия, Сенат… И что же? Проходит несколько дней, и положение меняется – Константина во дворце нет, Николай самовольно объявляет себя императором. Он ссылается на письмо Константина, в котором тот якобы отрекся от трона. Письмо было, но кто знает об обстоятельствах, которые заставили великого князя написать его? Если к вашему горлу приставят нож, разве у вас останется выбор?

– К моему горлу приставляли нож, – сказала Анита. – Ощущение не из приятных, вы правы… Как же развивались события после того, как Константина вынудили отречься от престола?

– Это вы знаете не хуже меня. Он жил в Варшаве, в фактической ссылке, довольствуясь ролью императорского наместника. При этом он постоянно ощущал угрозу со стороны брата. В Варшаве он пережил два покушения, о которых в России предпочли умолчать. Наконец выдался удобный случай разделаться с ним и списать все на польских повстанцев. То, что Константину Павловичу удалось остаться в живых, – большая удача. Перебравшись в Европу, он долго не мог оправиться от потрясения и решил, что самое лучшее для него – затаиться, дожить остаток дней где-нибудь в глухом европейском закоулке, инкогнито, под чужой фамилией. Он уехал в Германию и семнадцать лет провел в Мюнхене под именем купца Володина, владельца совместной российско-баварской торговой компании.

– Семнадцать лет? Константин на два года младше Александра, значит, сейчас ему должно быть около семидесяти.

– Шестьдесят девять. Тихая жизнь за границей пошла ему на пользу. Он много думал, читал, наблюдал. И, по его собственному признанию, стал другим человеком. В нем не осталось ни малейших признаков прежней нерешительности и тем более малодушия. Все, что происходит в николаевской России, возмущает его до глубины души. Поэтому он решил вернуть себе российский престол, который принадлежит ему по праву.

– Он всерьез полагает, что это возможно?

– Так полагает не только он, но и люди, которые ему сочувствуют. Их пока немного, поскольку, как вы понимаете, необходимо соблюдать крайнюю осторожность. Однако в большинстве своем это люди влиятельные, они способны задействовать для осуществления благой цели мощные ресурсы: как людские, так и материальные.

– Вы тоже относитесь к их числу? – осведомилась Анита.

– Да, – коротко проговорил Либих.

– И каким же образом вы и ваши союзники собираетесь свергнуть с престола Николая и заменить его Константином?

– А вот тут мы с вами переходим дозволенную черту. Я и так сообщил вам слишком много. Согласитесь, увиденного и услышанного вами вполне достаточно.

– Вы не сообщили основного. Какое отношение к вашему загово… к вашему предприятию имел Вельгунов и отчего он умер?

– Вельгунов принадлежал к числу наиболее близких сторонников Константина Павловича, был его доверенным лицом в Берлине. Его смерть стала для нас полной неожиданностью, особенно если учесть, что подготовка к возвращению законного монарха в Россию вступила в завершающую стадию. Мы давно подозревали, что на след созданной нами тайной организации вышли агенты Николая. Уверен, что устранение Вельгунова – дело их рук, хотя и не представляю, как им удалось это провернуть. Элоиза заподозрила вас – ведь вы стояли рядом с ним, когда он скончался. С присущей ей решимостью она приехала к вам на Фридрихштрассе и попыталась выяснить, что связывало вас с Вельгуновым. По дороге к дому пивовара Шмидта, где находился один из наших подпольных центров, она заметила слежку. Предупрежденный Шмидт поймал вашего супруга в капкан. По тому, как легко было это сделать, мы поняли, что за Элоизой следил любитель. Допрос отложили на утро, однако вашему мужу удалось бежать. А на следующий день нас постигли два новых удара: кто-то поджег дом Шмидта, хозяева погибли в огне, и в то же время в другом районе города был убит старик Пабло, еще один наш сторонник. И вы хотите, чтобы я поверил вашим словам, будто вы здесь ни при чем?

В голосе Либиха вновь послышалась угроза, на сей раз даже более отчетливая, чем прежде. Анита сообразила, что угодила в западню. Фабрикант-заговорщик, если он и впрямь неглуп, не выпустит ее из своего дома.

– Вы все-таки намерены меня убить? – спросила она, уже не играя испуг, а действительно испугавшись.

– Я не знаю, что с вами делать! – Либих со злостью сжал кулаки. – Я не имею права отпускать вас, это слишком рискованно. В одночасье погибло столько наших людей, сегодня кто-то стрелял в Элоизу… До вашего появления в Берлине ничего подобного не происходило. Что бы вы подумали на моем месте?

Анита тщетно пыталась придумать веские оправдания, но их не было. Стояла рядом с Вельгуновым? Стояла. Максимов следил за мадемуазель Бланшар? Следил. Кроме того, разговор с Пабло за час до его смерти, постоянные визиты в полицию, присутствие в «Ореховом дереве» в момент покушения – все это, с точки зрения герра Либиха и его соратников, должно выглядеть чрезвычайно подозрительно. Они ведь не суд присяжных, других доказательств вины им не нужно. Возьмут и прихлопнут. За-просто…

Анита снова потянулась к ридикюлю, где лежало единственное ее средство самообороны. Либих неподвижно сидел за столом – размышлял.

Внезапно в дверь постучали, и послышался голос дворецкого. Всех слов Анита не поняла, зато совершено ясно уловила гортанно произнесенное «Maksimoff». Уловила и вздрогнула.

Либих тоже дернул плечом, только не испуганно, а раздраженно. Отдал дворецкому короткий приказ, и тот немедленно удалился.

– А вы не так просты, мадам… Кто знал, что вы у меня?

Никто, хотела сказать Анита. Спасибо здравому смыслу – вовремя заставил прикусить язык.

– Отто говорит: там, у крыльца, какие-то люди, они хотят вас видеть. – Герр Либих поднялся и отдернул тяжелую штору, загораживавшую квадратный оконный проем. – Что это за банда, откуда она взялась?

Анита на нетвердых ногах подошла к окну и увидела внизу группу из десяти-двенадцати человек весьма угрожающего вида. Они окружили крыльцо и переминались с ноги на ногу, поглядывая на верхние этажи. Их небрежно-расслабленные движения напоминали разминку завзятых драчунов перед схваткой. Среди них Анита разглядела Максимова, он был без головного убора и сюртука, на поясе у него болтался пистолет.

– Это мой муж. Он пришел за мной.

Гельмут Либих стушевался. Одно дело – угрожать беззащитной женщине, и совсем другое – вступать в стычку с отрядом мускулистых и неплохо вооруженных бойцов. Возможно, у химического магната, где-нибудь в недрах особняка, имелась стража числом и поболее, но он не рискнул затевать потасовку.

– Вот что… Я открою окно, а вы скажите им, что все в порядке. Пусть убираются.

Анита смерила его презрительно-насмешливым взглядом.

– Не держите меня за дурочку. Если вы немедленно не выпустите меня на улицу, я подниму крик, и через минуту-другую эти люди будут здесь. Тогда никто не сможет поручиться за вашу безопасность и за безопасность мадемуазель Бланшар, которая, как я думаю, скрывается в ваших апартаментах.

Лицо Либиха стало багровым, словно в него плеснули кипятком. Он сквозь зубы выругался по-немецки и указал Аните на дверь.

– Проваливайте! Отто вас проводит. Но глядите… Если хоть одно слово из сказанного здесь дойдет до посторонних ушей, я не дам за вашу жизнь и гроша.

– Не беспокойтесь, – с достоинством ответила Анита. – Я достаточно благоразумна.

Она вышла из кабинета, прошла по коридору, спустилась по лестнице в холл. Дворецкий неотступно следовал за ней. Анита шла и, кожей ощущая его ненавидящий взгляд, ждала выстрела в спину.

Отто не стал стрелять. Он проводил гостью до выхода, с холодной вежливостью распахнул перед нею дверь.

– Прошу, сударыня.

Анита, не веря своей удаче, вышла на улицу и попала в объятия Максимова.

– Нелли, ты цела? Что они с тобой сделали?

Она посмотрела в милое лицо Алекса. Хотелось расцеловать его, хотелось сказать, какой он молодец и умница, но она всего лишь устало улыбнулась и с недоумением оглядела собравшихся вокруг атлетов.

– Что это за почетный караул? Ты встречаешь меня, как английскую королеву.

– Это господа из боксерского клуба, мои друзья. Когда я узнал, что ты в опасности, я попросил их помочь мне, и они сразу согласились. Мы взяли три экипажа и приехали прямо сюда.

– Опасность? – удивилась Анита. – С чего ты взял?

– Разве нет? – опешил Максимов. – Я был в клубе, и мне передали записку. В ней говорилось, что тебя…

– Кто передал?

– Записку мне принес служитель клуба, сказал, что ее оставил какой-то лакей. Вот она.

Максимов протянул жене клочок бумаги. Текст был написан карандашом, по-французски.

– «Мсье! – вслух прочла Анита. – Если вы хотите застать вашу супругу живой, бросайте все и езжайте на Лейпцигштрассе. Она в особняке Гельмута Либиха, и ей грозит серьезная опасность».

– Подписи нет, но я сразу поверил в то, о чем здесь говорится. При твоей склонности к приключениям ты могла попасть в переделку, поэтому я собрал приятелей и поспешил сюда.

– Твой осведомитель обманул тебя, – сказала Анита, со скучающим видом возвращая ему записку. – Или просто пошутил. Господин Либих принял меня очень любезно, угостил первоклассным кофе. Я уточнила у него кое-какие частности, которые меня интересовали. Не понимаю, о какой опасности может идти речь.

– Нелли, – Максимов взял ее за плечи, – не ври! Я же вижу, что ты врешь!

– Алекс, не будем устраивать сцен на улице. Извинись перед этими господами и поблагодари их за участие. Тебе уже не нужно ехать в клуб? Тогда поехали домой. Я устала и хочу есть. Надеюсь, Вероника догадалась приготовить что-нибудь на ужин?

– Мы можем заехать в ресторан, – предложил растерянный Максимов. – Тут неподалеку есть хорошее место с приличной немецкой кухней.

– Нет, благодарю покорно. Немецкая кухня вызывает у меня отвращение. К тому же в здешних ресторанах как-то… неспокойно.

* * *

Весь следующий день Анита не решалась выйти из дома. Алекс с утра умчался в свой клуб, где в полдень долгожданный мистер Горди Хаффман, легенда английского бокса, должен был провести первый тренировочный бой с одним из местных мастеров. Оставшись вдвоем с Вероникой, Анита уединилась в спальне и вновь разложила перед собой расшифрованные записки Вельгунова.

Голова у нее шла кругом. Воскресший Константин Павлович, кандидат в российские императоры… заговор против Николая Романова… мадемуазель Бланшар, мечтающая о лаврах Робеспьера… Все это походило на приключенческий роман – из тех, которые Элоиза де Пьер, говорят, пишет с завидным мастерством. Не нафантазировал ли часом герр Либих вместе со своей подругой?

Анита попыталась сопоставить известные ей факты. Вчерашний пожилой господин, вышедший из кареты у Аллеи тополей, очень похож на Константина Павловича. Сходится все, вплоть до шрама на руке, прорисованного на портрете скрупулезным Кипренским. Рассказ Либиха о бегстве великого князя из Витебска проверить невозможно, придется принять его на веру – однако в нем нет ничего противоречащего здравому смыслу. Все остальное, что она услышала из уст фабриканта, тоже не грешит против логики. В Европе немало недовольных политикой Николая, да и в собственной стране противников у него хватает: его считают жандармом на троне, задушившим в России прогрессивную мысль и мечтающим сделать то же самое во всем мире. Глупость, конечно, но теоретики у нее имеются весьма образованные – один Герцен чего стоит. А от теории до практики – один шаг… Тем более, если в наличии есть такой символ, как преступно отстраненный от власти, чудом выживший, гонимый и опальный великий князь. Это уже не Пугачев, это посерьезнее.

– Вероника!

Лучше бы сходить самой, но кто его знает, этого Либиха с его Фрондой. Не ровен час пристрелят из-за угла, и поминай как звали.

Анита взяла чистый лист бумаги и нацарапала на нем: «Герр Ранке! Не откажите в любезности, исполните еще одну мою скромную просьбу. Ищу в Берлине русского купца по фамилии Володин. Знаю, что прибыл он из Мюнхена, где занимается торговлей. Его кузен из Костромы просил передать ему письмо, а я не знаю, где его искать. Нет ли у вас о нем каких-либо сведений? Заранее благодарна – искренне Ваша Анита Моррьентес».

Записка была свернута квадратиком, скреплена свечным воском и вручена Веронике со строгим наказом передать ее лично в руки господину Ранке.

– Возьми извозчика. Нигде не задерживайся и ни с кем по пути не разговаривай. Как только передашь, возвращайся обратно.

Оставаться одной было боязно, но не терять же времени! Сведения о купце Володине нужны сегодня, и тут вся надежда на Ранке. Наверняка в полиции есть досье на иностранцев, пусть покопается.

Служанка быстро собралась и вышла. Анита проводила ее глазами, глядя из окна. Отметила, что Вероника, уроженка Брянской губернии, попав впервые в жизни в Германию, даже одеваться стала как-то по-немецки: шляпка с широкими полями, бант на шее, клетчатая накидка. Еще б чуть-чуть изысканности и шарма, и вполне может сойти за даму из берлинского полусвета. Это к лучшему, не так привлекает внимание.

Сегодня на противоположной стороне улицы, видимой из окна, стоял только один извозчик. Гюнтер, как и говорил Максимов, отбыл к своей родне. Жаль – с ним было спокойнее. Эдакая наружная стража. Теперь ее нет, и рассчитывать в случае чего можно лишь на себя.

Анита потянула за шелковый шнурок, чтобы закрыть шторы. В потолке щелкнуло, приоткрылась прямоугольная ниша, и из нее вывалился развеселый паяц, который, словно паралитик, принялся дергаться под скрипучие звуки треклятого «Августина». От этих звуков уже тошнило. Анита схватила оставленную Вероникой швабру и стала водворять паяца на место, присовокупляя к означенным действиями самые крепкие испанские выражения.

Когда механический оркестр захлебнулся, а паяц, получив шваброй по деревянной голове, исчез за захлопнувшейся крышкой потолочного люка, Анита вернулась к столику, на котором были разложены шифровки Вельгунова. Вписываются ли они в предложенную Либихом схему?

«Смуглая и Долговязый опасности не представляют…» Здесь все ясно: Вельгунова насторожило появление незнакомых людей из России, он принял их за шпионов Третьего Отделения. Потому и вел с ними такие длинные и, на первый взгляд, беспредметные беседы. Понял свою ошибку и успокоился.

«Срочно найдите данные на Толстого…» А это о ком? По всей видимости, в поле зрения Андрея Еремеевича появился еще какой-то внушающий опасения субъект.

«По мнению Пабло, сюрприз возможен в день Югендвайе…» Это уже совсем непонятно. Какой сюрприз? И дальше – «Заметил внимание к себе со стороны известных Вам особ». Что за особы? Повлияло ли их внимание к Вельгунову на исход дальнейших событий?

Есть еще один вопрос, ответ на который найти непросто. К кому обращены шифровки, кто такой генерал Д.? Очевидно, что Вельгунов действовал в Берлине по его распоряжению и регулярно отчитывался о проделанной работе. Шифровки передавались через агентов или оставлялись в условленном месте. Три последних донесения Андрей Еремеевич составил незадолго до смерти и передать попросту не успел – они так и остались у него в тай-нике.

Анита еще раз мысленно прошлась по всей трагической цепочке: смерть Вельгунова – вторжение неизвестных в его квартиру – убийство Пабло – гибель Шмидта – покушение на мадемуазель Бланшар. Да, рассказ Либиха очень похож на правду. Названных людей связывало что-то общее, но нашлись другие люди, которые решили во что бы то ни стало разрушить их планы.

Вернулась Вероника. Взволнованная, запыхавшаяся, влетела в гостиную и сдернула с головы свою кокетливую немецкую шляпку.

– Отнесла? – спросила Анита, отвлекшись от своих умозаключений.

– Отнесла, – выдохнула Вероника. – В самые руки отдала, как велели. И сразу назад.

– Что-нибудь заметила по дороге?

– Заметила… – Вероника, сминая свои объемные юбки, плюхнулась в кресло. – Страху натерпелась! Думала, пристукнет он меня…

– Кто?

– Почем я знаю! По виду господин: одет прилично, щеки бритые, бороденка стриженая, в глазу стеклышко. На голове котелок такой, как англичане носят.

– Котелок? – встрепенулась Анита. – Точно помнишь?

– Еще бы! – фыркнула Вероника. – Котелок-то я сразу и приметила. Здесь господа все больше в шляпах да в цилиндрах ходят, а этот в котелке.

– А одет… в пальто?

– Черное, как сажа. Рукава длинные, из-под них перчатки. На ногах ботинки лаковые.

– Сутулый?

– Да, вроде как сутулый… А что, знаком он вам?

– Видела пару раз… Рассказывай! Где ты его встретила?

– Нигде я его не встречала! Он возле полицейского участка крутился. Я вышла, он за мной. Два квартала шел. Я хотела… – тут Вероника замялась, – хотела в тряпичную лавку заглянуть, там недалеко. Гляжу: он сзади идет, как привязанный. И зыркает на меня из-под котелка-то! Страшно… Ну, я про лавку забыла, взяла извозчика и сюда.

– А он?

– Не знаю, не оглядывалась. Поди, там остался… А кто это?

– Говоришь, возле участка крутился? – Анита не заметила обращенного к ней вопроса и стала рассуждать вслух: – Может, тоже из полиции? Агент Ранке?

Предположение выглядело разумным. Хотя нет… Если человек в котелке был полицейским агентом, почему он покинул, да еще так спешно, Аллею тополей, когда там обнаружили тело убитого Пабло? Что он делал возле «Орехового дерева» – следил за Либихом и мадемуазель Бланшар? Отчего же тогда не вошел вслед за ними в зал, не бросился на звук выстрелов, не перехватил убийцу? И наконец, какой смысл следить за Вероникой? Нет, нелогично. Абсурд какой-то.

Вероника отдышалась, сменила уличное облачение на домашнее и взялась было за прерванную уборку, но Анита услала ее на кухню. Посторонние шумы раздражали, мешали сосредоточиться.

Установилась тишина, которая, однако, не способствовала появлению новых догадок. Мысли продолжали бестолково вертеться вокруг услышанного от Либиха: великий князь, метящий в императоры, подпольная организация заговорщиков, план государственного переворота…

– И все же: почему он меня не убил?

Анита представила себе глаза Либиха, а в них – багровые отблески. Было в этих глазах что-то мефистофельское. Никто не знал, что она у него в особняке. Никто не стал бы искать ее там. Никто не сумел бы помочь.

Анита еще раз прочла записку, полученную Алексом. Записка не давала никаких намеков на то, кто был ее автором. Текст написан, а точнее, вычерчен большими печатными буквами, чернила обыкновенные, листок бумаги вырван из записной книжки, какие продаются в Берлине в каждой мелочной лавчонке. Никаких отпечатков, никаких знаков на просвет.

Часы пробили два. Анита, ощущая усталость и разочарование от бесполезного умственного напряжения, собрала разбросанные по столику бумаги, сунула их в свою походную шкатулку и позвала Веронику.

– Хочу чаю.

Как только Вероника упорхнула обратно на кухню выполнять приказание, из передней донеслось надтреснутое сипение звонка-шарманки. Анита посмотрела на часы: Алексу еще рано возвращаться из клуба.

– Вероника!

Служанка уже стояла в передней, настороженная, с увесистой скалкой в руке.

– Отпереть?

– Подожди. – Анита быстро вошла в спальню, сдернула со стены черкесскую шашку, максимовский трофей, незнамо для какой надобности взятый им за границу. Вернулась в переднюю и встала напротив двери. – Теперь открывай.

Вероника щелкнула замком, дернула дверь на себя и воинственно замахнулась скалкой. Анита выставила перед собой шашку и едва не проткнула острием перешагнувшего через порог господина Ранке.

– Это вы?

– Я… – Ранке уставился на вооруженную хозяйку, перевел взгляд на горничную. – Прошу прощения, я вам помешал?

– Нет, – смутилась Анита и опустила шашку лезвием вниз. – Это я просто… просто упражняюсь. Новая гимнастическая система, в России сейчас очень популярна… Проходите.

Вероника, спрятав скалку за спину, попятилась на кухню. Анита, не зная, куда деть свое нелепое оружие, пригласила полицейского в гостиную. Пока он, кряхтя и отдуваясь, устраивался в кресле, разглаживал усы и вытирал платком лысину, она юркнула в спальню и бросила шашку на кровать.

– Не хотите ли чаю, герр Ранке? Я распоряжусь.

– Чаю? Э-э… С удовольствием.

Когда Анита снова вошла в гостиную, на ее лице не было уже и тени смущения. Она села в свободное кресло напротив и напрямик спросила:

– Вы пришли рассказать мне о купце Володине?

– Не только. У меня есть и другие новости, которые покажутся вам любопытными. Но начнем все же с Володина. Что касается его личности, я мало что могу добавить к вашим сведениям. Действительно купец, постоянное жительство имеет в Мюнхене, занимается через посредников поставками в Германию русской пеньки, дегтя, чего-то там еще – я не уточнял. Вы хотели с ним повидаться? Он сейчас в Берлине, приехал по торговым делам, остановился в гостинице «Шпрее».

– «Шпрее»? Той, где проживает мадемуазель Бланшар?

– Да… Хм, занятное совпадение. В номере он сидит редко, все больше ездит по городу, посещает своих компаньонов.

– Мне говорили, он водит дружбу с адептами Вольной религиозной общины.

На добродушной физиономии Ранке отразилось искреннее неведение.

– На сей счет сведениями не располагаю, мадам. Хотя слышать это немного странно. Русские – известные ортодоксы, они очень набожны, ходят в церкви, соблюдают свои обычаи. А господа из так называемой Вольной религиозной общины, как я вам уже говорил, не признают никаких религий. Хотите откровенно? Я разогнал бы эту общину раз и навсегда. Идеи анархизма, пропагандируемые в какой бы то ни было форме, не позволят Германии выбраться из революционной пучины и ввергнут страну в окончательный хаос.

– По-моему, вы преувеличиваете, – заметила Анита. – Эти господа, как я понимаю, не призывают к неподчинению светским властям и тем более к террору. Да и жизнь в Берлине, кажется, вернулась в прежнюю колею. Беспорядков нет, через неделю прусский король подарит народу конституцию, и брожение в умах утихнет.

Вероника принесла поднос с чайными чашками и розетками, наполненными вареньем.

– Вы не чувствуете подводных течений, мадам, – грустно возразил Ранке, бездумно ковырнув ложечкой в розетке. – Если бы вы пожили в Германии подольше, вникли в ситуацию, вы бы поняли, что нынешнее спокойствие крайне неустойчиво. Мятежники не разгромлены, они затаились в ожидании повода для новых выступлений. Достаточно одного-единственного толчка, камня, брошенного в воду, и весь кошмар последних месяцев повторится, только, быть может, с куда более катастрофическими последствиями. Вы говорите, через неделю король подарит народу конституцию? Я жду этого момента с гораздо большим нетерпением, нежели когда-то в молодости дня собственной свадьбы. Принятие конституции может стать для Пруссии поворотным событием. Вы правы: напряжение должно ослабнуть – хотя бы на тот период, пока народ будет разбираться в сути новых законов и искать в них выгоду. Мне известно, что этого события боятся сами бунтовщики, и те из них, кто порешительнее, будут делать все возможное, чтобы поднять восстание еще до шестого декабря, дня, когда король должен объявить о своем решении.

– Времени у них немного, – сказала Анита, взглянув на календарь. – Сегодня двадцать девятое ноября.

– Вполне достаточно, чтобы устроить смуту. Революции вспыхивают быстро, мадам, я в этом убедился. Во всяком случае, быстрее, чем политики, находящиеся у власти, успевают принять соответствующие меры.

– Что же может послужить толчком к бунту?

– Все что угодно. Любая провокация. Убийство какого-нибудь известного в народе правдолюбца. Взрыв бомбы в толпе. Ловко пущенный слух о том, что правительство готовится ввести драконовские налоги. Выбор велик… Поэтому полиция и армия в эти дни должны соблюдать особую бдительность.

– Сочувствую полиции и вам лично. Вы собирались сообщить мне еще что-то важное?

– Я уверен, что это вас заинтересует. – Ранке прищурил левый глаз. – Новости касаются дела Вельгунова. Только что мне передали данные медицинского освидетельствования, которое по моей просьбе провел профессор Бернштейн. Вельгунова все-таки убили!

– Не нахожу в этом ничего сенсационного, – сказала Анита. – Я с самого начала была уверена, что Вельгунова убили. Но как?

– Он был отравлен. Редчайший препарат… забыл название, звучит очень мудрено. Его воздействие приводит к параличу сердечной мышцы – именно это и произошло с Вельгуновым.

– Но мы пили с ним из одной бутылки!

– Препарат находился непосредственно в бокале Вельгунова. Дело в том, что эту отраву чрезвычайно сложно выявить химическим путем, поэтому наши эксперты не сразу сумели обнаружить ее следы на стенках бокала. Только повторный анализ…

– Бокал! Его подал Вельгунову гарсон… или как он называется в Германии? Я хорошо его запомнила: такой маленький, юркий, с родинкой на подбородке.

– Я уже навел о нем справки. Его зовут Генрих Вейс. Двадцать восемь лет, холост, в ресторане «Лютер унд Вегнар» работает с лета. Хозяева им довольны – честный, проворный, нареканий нет. Именно он в тот день обслуживал вас и Вельгунова.

– Надо сейчас же найти этого человека и допросить! – Анита вскочила с кресла. – Что же вы сидите? Едем на Жандармскую площадь…

– Нам нет нужды ехать на Жандармскую площадь и заходить в ресторан, – мягко остановил ее Ранке. – Я только что оттуда. Генриха Вейса на работе нет.

– Где же он?

– Дома. Мне сказали, что утром к нему пришел человек в черном пальто и круглом английском котелке, они о чем-то тихо пошептались, после чего Вейс сказался больным и попросил хозяина отпустить его до завтра. При этом он был бледен и взволнован.

– Человек в котелке! Опять! Значит, это не ваш агент?

– Ни один из моих агентов, насколько мне известно, не носит английского котелка. Я так понимаю, что вы уже слышали об этом таинственном господине?

– Не только слышала, но и видела. Причем при обстоятельствах, наводящих на мысль о… Послушайте, герр Ранке, а где живет этот ваш Генрих Вейс?

– В «предместье сараев».

– Где?

– Есть такой район, он расположен на окраине Берлина. Там еще в пятнадцатом веке стояли конюшни и хлевы, где местные аристократы и зажиточные бюргеры держали лошадей и прочий скот. Рядом с хлевами, в сараях, хранилось сено, что служило причиной частых пожаров. Потом в сараях и небольших домишках стал селиться бедный люд. Сейчас это одно из самых убогих берлинских предместий.

– Знать, Генрих Вейс не из богатых…

– Будь он богатым, он вряд ли бегал бы за грошовую зарплату с подносом и полотенцем. Хотя ему еще повезло, многие бедняки, приехавшие в столицу в поисках удачи, годами не могут найти работу, и участь их бывает куда более печальной.

– Откуда известно, что он приехал в Берлин из другого города?

– Мне сказал об этом хозяин «Лютера». Кстати, отличить коренного берлинца от иногороднего можно по множеству признаков. Например, по речи. Берлинцев иногда называют «икманами», потому что они вместо «Ich» произносят «Ik».

– А хозяин – кто он?

– Уважаемый человек, его семья владеет рестораном «Лютер унд Вегнар» на протяжении трех поколений. Я, разумеется, еще буду выяснять у него, каким образом на вашем столике оказался тот злополучный бокал, но сейчас меня больше интересует Генрих Вейс. И человек в котелке.

– Что же мы медлим? – воскликнула Анита и топнула ногой по ковру. – Надо ехать!

– Мы? – воззрился на нее Ранке. – Вы собираетесь отправиться со мной в «предместье сараев»?

– Только не говорите, что не возьмете меня с собой. Я найму извозчика и поеду следом!

– Sturm und Drang, – произнес Ранке, качая круглой головой. – «Буря и натиск»… Никогда в жизни не встречал такой настырной женщины.

– Будем считать, что это комплимент. Посидите здесь, я соберусь. Вы в карете?

– Вместо кареты могу предложить только полицейский шарабан, а вместо форейторов – двоих жандармов. Полицию, знаете ли, снабжают скудно, не до роскоши. А ведь могли бы…

– Обойдемся без роскоши. О, вот и Алекс! Он нам тоже пригодится.

Анита вышла в переднюю встречать мужа. Максимов ввалился в квартиру переполненный впечатлениями и готовый обрушить их без предупреждения на голову всякого, кто попадется на пути.

– Нелли, ты не представляешь! Это было потрясающе! Он свалил его с ног, как кеглю, одним ударом!

– Кто свалил? Кого?

– Как «кто»? – Максимов задохнулся от возмущения. – Я же тебе говорил утром… Горди Хаффман! Первый бой в Берлине… Он дрался сегодня в гимнастическом клубе против Красного Буйвола. Это чемпион Бремена, его настоящее имя Герхард… фамилию забыл. Он специально приехал в Берлин, чтобы помериться силами с Хаффманом. Вообрази себе верзилу в сажень высотой… Это я про Буйвола. А рядом Хаффман – невысокий, чуть полноватый, этакий бочонок с пивом. Никогда бы не подумал, что он настолько силен! Буйвол не выстоял против него и половины раунда. Удар левой в скулу…

– Алекс, – сказала Анита, и в ее голосе прозвучали металлические нотки, – между прочим, у нас гость. Ты не желаешь с ним поздороваться?

– Гость?

– Господин Ранке из полиции. Он пришел к нам по серьезному делу, и мы сейчас отправляемся с ним в берлинские трущобы. А ты сиди и рассказывай Веронике, как Гофман… Хофман?.. свалил Зеленого Бизона.

– В трущобы? – не понял Максимов. – Зачем в трущобы?

Анита не удостоила его ответом и, крутанув подолом, удалилась в спальню. Когда через четверть часа она вышла оттуда в своем немарком платье «на все случаи жизни» и с неизменным ридикюлем в руках, Максимов сидел в гостиной, вкратце посвященный господином Ранке в обстоятельства предстоящей экскурсии на берлинскую окраину.

– Нелли, ты считаешь, что мы должны там присутствовать? По-моему, это дело полиции…

– Я говорила только про себя. Тебя ждет суп и послеобеденный сон. Ты, наверное, утомился, переживая за своего Шляфмана.

– Анна! – строго сказал Максимов, переходя на официальный тон. – Я не отпущу тебя одну. Изволь подождать две минуты, и я буду готов.

Анита с едва уловимой иронией посмотрела на супруга.

– Две минуты? Я-то подожду. Подождет ли господин Ранке?

Ранке подождал, и они втроем вышли из дома. Полицейская повозка стояла за углом. Двое угрюмых жандармов напоминали форейторов не больше, чем сама повозка напоминала королевскую карету. Выкрашенная в темные тона, с зарешеченными оконцами, она походила на передвижную тюрьму, зато, как выяснилось, обладала приличной скоростью. Пара мускулистых лошадей с быстротой почтового экспресса доставила пассажиров в «предместье сараев» – грязный и затхлый квартал, расположенный вдали от фешенебельных домов столичной знати. Следуя указаниям Ранке, возница в полицейском мундире направил шарабан в один из проулков. Пространство, и без того тесное, сдавленное с обеих сторон стенами неказистых, покрытых трещинами построек, было вдобавок захламлено остовами выброшенной на улицу допотопной мебели, настолько древней, что ее даже здесь, в обители отчаянной нищеты, признали негодной к дальнейшему употреблению. Повозка задевала краями рассохшиеся шкафы и комоды, и они разваливались, словно были сделаны не из дерева, а из папье-маше. Хрустели размалываемые колесами ножки стульев и книжные полки. Тут же валялись осколки домашней утвари.

– Здесь, кажется, революция не заканчивалась, – заметил Максимов.

– Она здесь и не начиналась, – сказала Анита. – Это место напоминает мне заросшее травой болото. Грязь, вонь и тишина.

Словно опровергая ее предположение, из хибары, мимо которой они проезжали, донесся душераздирающий визг, хлипкая дверь слетела с петель, и прямо под лошадиные копыта бросилась растрепанная женщина с всклокоченными волосами. Полицейский кучер еле успел натянуть вожжи. Из хибары вслед за женщиной выскочил пьяный оборванец с огромным тесаком в руке. Женщина поскользнулась в луже, он успел вцепиться свободной пятерней в ее юбку и занес было нож для удара, но вовремя спрыгнувший с повозки жандарм без раздумий двинул его в подбородок, и оборванец беспомощно распластался в той же луже.

– Вот вам и тишина, – сумрачно прокомментировал Ранке. – Здесь такие сценки не редкость. Конечно, этим голодранцам не до раздумий над революционной философией, зато их можно использовать как движущую силу. За пять марок они перебьют стекла в ратуше, за десять – выйдут на баррикады, а за двадцать пойдут на штурм королевского дворца.

Возле хибары шла живая перебранка: чудом уцелевшая женщина что-то выговаривала спасшему ее жандарму и тыкала пальцем в распростертое тело своего несостоявшегося убийцы. Жандарм в нерешительности оглянулся на начальство. Ранке брезгливо махнул рукой.

– Знакомая картина. Заступается за мужа – мол, семейный спор, ничего серьезного… Поехали дальше.

Изрядно попетляв по изогнутым закоулкам, добрались наконец до сооружения, напоминавшего большой деревенский коровник. К фасаду одноэтажного барака, под низкой крышей, была приколочена вывеска: Gutes billiges Hotel.

– «Хорошая дешевая гостиница», – перевел, усмехнувшись, Ранке.

В сопровождении жандармов он сошел на землю и, подойдя к двери, несколько раз ударил в нее своим увесистым кулаком. Дверь отворилась не сразу, из щели выглянуло сморщенное и желтое, как у заядлого опиомана, лицо. Последовал короткий диалог на немецком. Ранке обернулся к Аните и Максимову, сидящим в полицейской карете и следящим за его действиями из-за открытой дверцы.

– Вейс здесь, он вернулся часа четыре тому назад и из комнаты не выходил. Этот тип, – он ткнул в желтолицего, – хозяин гостиницы. Говорит, что Вейса сопровождал человек в котелке…

Анита с ловкостью пантеры выскочила из шарабана.

– Где его комната?

– Нас проводят… Мадам, вы уверены, что вам следует переступать порог этого заведения?

– Уверена. Идемте!

Максимов взял ее за руку, и они вдвоем последовали за Ранке и жандармами по темному коридору, в котором отвратительно воняло потом, табаком и дешевым шнапсом. Желтолицый со свечой в руке шел впереди и что-то быстро говорил на ходу.

– Человек в котелке ушел почти сразу, – пояснил Ранке. – Потом к Вейсу пришел еще какой-то посетитель… хозяин не успел его как следует разглядеть. Он тоже задержался ненадолго… А вот и комната Вейса!

Они остановились перед дверью, с которой свисали клочья того, что когда-то называлось обивкой. Ранке постучал, в ответ не раздалось ни звука. Тогда он дал знак одному из жандармов, тот слегка толкнул дверь плечом, и она распахнулась настежь.

В сумрачную комнатку-клетушку ворвался сквозняк. Он скользнул по некрашеному дощатому полу, колыхнул край желтой простыни, свисавшей с низкой деревянной кровати, взъерошил волосы сидящего на стуле человека с запрокинутой головой. Человек был одет в продранные на коленях кальсоны и рубаху, на которой, подобно манишке, выделялось большое бурое пятно.

– Кровь… – прошептала Анита.

У человека было перерезано горло.

Глава пятая. В петле

Гостиница «Шпрее». – Словоохотливый портье. – Двадцать третий номер. – Подворотня. – Рука с револьвером. – Последнее предупреждение химического магната. – Догадка Максимова. – Англичанин. – Поездка в Виттенберг. – Исчезнувшие миллионы. – Югендвайе. – Мысли о блаженстве. – Теплые шлепанцы и кресло у камина. – «Там! Под окнами!» – Тот, кого ищет полиция.

Последний день ноября выдался в Берлине безветренным и относительно теплым. Анита с удовольствием подставила лицо под лучи неяркого солнца. Она была рада тому, что ей, подобно многим другим барышням-аристократкам, не приходится следить за белизной щек, придавая им интересную бледность, поскольку кожа у нее от рождения была смуглой, и с этим ничего нельзя было поделать. Да и зачем? Она не находила в бледности ничего интересного, эта дурацкая мода вызывала у нее недоумение. Скорее всего, во всем виноваты мужчины. Они вечно во всем виноваты – в том числе в том, что дамы, ради стремления понравиться им, вынуждены уродовать свою внешность белилами и прочей косметической чепухой.

Гостиницу «Шпрее» она отыскала легко – это был один из самых крупных и престижных отелей в центре прусской столицы, располагавшийся на берегу одноименной реки. Войдя в холл, Анита подошла к портье – седому старику с забавно торчавшими на голове завитками редеющих волос – и спросила по-французски:

– Скажите, у вас ли проживает господин Володин, коммерсант, приехавший из Мюнхена?

Старичок, увидев перед собой хорошо одетую даму, степенно поклонился и на том же языке, который он, видимо, знал достаточно хорошо, ответил:

– Да, мадам, господин Володин остановился у нас. Вы желаете что-то передать ему?

– Я бы желала его видеть. Если он сейчас у себя и не занят.

Портье мельком взглянул на стену, где на стальных крючках висели ключи.

– Господин Володин у себя, сегодня он не выходил на улицу. Но, боюсь, он еще изволит отдыхать.

– В первом часу дня? – усомнилась Анита. – Он что, вчера поздно вернулся?

– Нет, мадам, он вернулся около девяти часов вечера. Но ближе к полуночи к нему явился посетитель.

– Сутулый человек в черном пальто и английском котелке?

– Совершенно верно, мадам, – удивленно произнес портье. – Это ваш общий знакомый?

– Можно сказать и так… Не вспомните, сколько было времени, когда он ушел от господина Володина?

– Он пробыл совсем недолго. Часы как раз пробили двенадцать раз, когда он спустился вниз и вышел на улицу.

– Он торопился?

– Сказать вам честно, не помню. Я в этот момент передавал смену своему напарнику и собирался идти домой.

Анита расспросила бы портье еще кое о чем, однако заметила, что ее любопытство начинает его настораживать, и придала лицу озабоченное выражение.

– Я приехала из Мюнхена, у меня срочное сообщение для господина Володина от его торговых партнеров. Представляете, – она склонилась к замшелому уху старика и доверительно зашептала: – партия пеньки, которую везли из России, застряла в Венгрии. Революционные мадьяры не пропускают ее дальше, требуют уплаты пошлины, которую они будто бы установили неделю назад. Необходимо немедленно направить указания людям, сопровождающим товар, а без господина Володина никак…

– Понимаю, – сочувственно закивал портье. – Эти революции, мадам… Вся Европа страдает от них. Когда же это кончится? – Он с минуту повздыхал, потом сказал: – Поднимитесь по лестнице, мадам. Господин Володин живет на втором этаже, в двадцать третьем номере. Раз такое дело, то, конечно же, надо торопиться.

– Он живет один, без прислуги?

– Как я успел понять, мадам, господин Володин предпочитает вести скромный образ жизни. Я бы даже сказал, отшельнический. Он поселился у нас две недели тому назад, и за все это время, кроме человека в котелке, к нему никто не приходил. Он, вероятно, наносит визиты сам – его целыми днями не бывает в гостинице.

– О, да, такая у него привычка, – пробормотала Анита и, поблагодарив портье, поспешила по старинной, благородно поскрипывающей лестнице на второй этаж.

Отыскав двадцать третий номер, она остановилась перед большой дверью из темного резного дуба. Остановилась, чтобы отдышаться и собраться с мыслями.

Если Либих не солгал, за этой дверью – тот, кто способен взорвать нынешнюю обстановку в России, переломить ход истории и… черт его знает, что он еще способен сделать. Анита до сих пор не решила, вправе ли она вмешиваться в столь крупные политические игры. А вдруг восшествие на престол несправедливо отстраненного от власти наследника окажется для страны благом? Надо сперва поговорить с ним, узнать, кто он на самом деле, чем дышит, о чем думает…

Поговорить? Ха! Кто она такая, чтобы этот Володин-Романов стал перед ней отчитываться. Она не имеет никакого отношения к заговору, он увидит ее впервые в жизни. Глупо рассчитывать на откровенный разговор.

Анита стояла перед дверью и кусала губы. Сейчас очень пригодился бы совет Алекса. Уж кто-кто, а он в политике разбирается. Но она ничего не говорила ему о Володине и о своей поездке с Либихом в Аллею тополей. Считала, что Алексу не стоит пока об этом знать.

Что же делать? Время идет, в коридоре могут появиться горничные. Незнакомая дама, пристально разглядывающая чужую дверь, вызовет у них подозрения. Надо решать: или уходить, или…

Волевым усилием она прервала затянувшиеся раздумья и решительно постучала в дверь двадцать третьего номера.

Ей никто не ответил. Она постучала еще раз, и в груди шевельнулось то же неприятное ощущение случившейся беды, которое она испытала вчера в «предместье сараев», когда Ранке стучал в дверь комнаты Генриха Вейса.

Анита с силой толкнула дверь. Скрежетнули петли, и перед глазами предстала просторная, со вкусом обставленная комната дорогого отеля. Изящно изогнутые подлокотники кресел, золоченые шары на спинках широкой кровати, густой ковер на полу, подсвечники в виде амуров, целящих из луков в высокий потолок. И посреди всего – грубым, вызывающим диссонансом – грузное, бесформенно-мешковатое тело человека, висящее в петле.

Анита отшатнулась. Ухватившись за дверную ручку, застыла у порога, но заставила себя пересилить страх и осторожно, стараясь ни до чего не дотрагиваться, приблизилась к висельнику на расстояние трех-четырех шагов. Теперь можно было рассмотреть его лицо – страшное, синее, с вывалившимся языком.

Сомнений не было – перед ней на шелковом шнуре висел коммерсант Володин, владелец мюнхенской торговой компании. По другой версии – великий князь и законный претендент на российский престол Константин Павлович Романов.

* * *

Не помня себя, Анита сбежала по гостиничной лестнице вниз. Старичок-портье поднял на нее удивленные глаза.

– Господин Володин воспринял ваше известие слишком близко к сердцу?

– Господин Володин не в состоянии воспринимать какие-либо известия. Его сердце остановилось… Он мертв!

– Что? – Портье вытаращился на нее, но Анита не дала ему времени на переваривание услышанного.

– Вызывайте полицию! Слышите? В двадцать третий номер!

Портье засуетился, стал зачем-то листать журнал с фамилиями постояльцев. Неловко повернувшись, задел локтем стену, и два или три ключа звякнули об пол. Анита устремилась к выходу. Отворила тяжелую дверь и – столкнулась нос к носу с Гельмутом Либихом.

От неожиданности опешили оба. Анита пришла в себя первой и, схватив Либиха за руку, не дала ему проскочить мимо.

– Вы к НЕМУ?

– Я… – Либих на какое-то мгновение растерялся, словно не сразу понял, о ком идет речь. – Нет… я за вещами мадемуазель Бланшар. Она переехала ко мне…

– Скоро здесь будет полиция, – сообщила Анита, не позволив ему договорить.

Лицо Либиха посерело.

– В чем дело? Вы были у НЕГО?

– Я была у НЕГО. И нашла ЕГО мертвым.

Они стояли на пороге, держась за дверь с разных сторон. Либих дернул Аниту к себе – резко и бесцеремонно.

– Быстрее! Быстрее отсюда…

Именно так – быстрее! Страх вытолкнул Аниту из гостиницы, как пробку из бутылки с шампанским. Ей все равно было, с кем бежать, – лишь бы быстрее и лишь бы подальше. Либих увлек ее за собою, она не сопротивлялась, даже не думала, куда и зачем он ее тащит. Прохожие шарахались от них, экипажи обдавали грязью, но Либих не замечал ничего и бежал, бежал по улицам, остановившись только тогда, когда Анита, чьи колени уже подгибались от изнеможения, взмолилась о пощаде.

– Ладно, хватит, – хрипло выговорил химический магнат, свернув в подворотню. – Надеюсь, здесь мы в безопасности…

– Кто нас преследует? – не успев отдышаться, спросила Анита.

– Может быть, никто. Может быть, это только мои иллюзии… Но если вы говорите, что нашли ЕГО мертвым, значит… Проклятье! Я сам не понимаю, что это значит.

– Вы говорили, что на Володина идет охота. Есть противники заговора, они следили за ним…

Либих посмотрел на нее серьезно, и ей почудилась в этом взгляде огромная, смертельная тоска.

– Как я устал! Вы не представляете себе, как я устал…

Анита молчала, интуитивно угадав, что сейчас его лучше не перебивать, не лезть с вопросами. Расскажет сам. И расскажет, судя по всему, что-то крайне важное. Такое, после чего сразу спадет пелена, окутывавшая события последних пяти дней.

– Хотите правду? – Либих глядел на нее не злобно, не с угрозой, как позавчера, когда он восседал за столом в собственном кабинете, а с мольбой и надеждой на облегчение, как смотрит тяжелобольной на кажущегося всемогущим врача.

– Разве в прошлый раз вы сказали неправду?

Либих шагнул из подворотни наружу. Анита поняла: хочет убедиться, нет ли слежки. Сама она осталась на месте, стояла под стеной, все еще не в силах усмирить колотившееся после пробежки сердце.

Мимо подворотни грохотали кареты и открытые пролетки. Либих посмотрел сначала в одну сторону, затем в другую, лицо его было озабоченным. Одна из карет, влекомая двумя каурыми лошадьми, остановилась в двух шагах от него (Анита из глубины подворотни успела заметить, что кучер сидит на козлах, сгорбившись и подняв торчком высокий ворот, отчего видны только его уши и соломенные кудри, выбивающиеся из-под нахлобученной шляпы). Приподнялась черная шторка, и из окошка кареты высунулась рука с револьвером. Вороненый ствол изрыгнул пламя и дым. В уличном шуме выстрел прозвучал негромко и как-то даже обыденно. Либих всплеснул руками, точно чему-то несказанно удивился, и упал навзничь в натекшую под стеной лужу талой воды. Тотчас кучер взмахнул кнутом, и лошади взяли с места в карьер.

Анита выбежала из подворотни. Движение на улице не прекращалось – никто и не заметил случившегося. Карета с убийцей обогнула катившуюся впереди пролетку и, разогнавшись, скрылась вдали. Анита повернулась к упавшему Либиху. Он был еще жив, пытался что-то выговорить трясущимися губами. Она наклонилась над ним, увидела кровь на его груди. Одного взгляда было достаточно, чтобы понять: рана смертельная.

– Толпа… – из последних сил прохрипел Либих. – Будет взрыв…

– Что?

– Англичанин… Его надо арестовать… Передайте полиции…

Это были последние слова удачливого химического фабриканта Гельмута Либиха.

* * *

– Итак, – сказала Анита за ужином, размазывая ложкой по розетке любимое варенье, – восьмая смерть за неполную неделю. Вельгунов, пивовар Шмидт со своими домочадцами, старик Пабло, Генрих Вейс, коммерсант Володин и вот теперь Либих… Все смерти, безусловно, связаны между собой и составляют вместе весьма загадочную картину. Ранке рвет на себе последние волосы, пытаясь доискаться до сути.

– Кхм! – кашлянул Максимов. – По правде говоря, не представляю себе этого увальня в припадке отчаяния. Ну да ладно… Ты-то сама что думаешь?

Он уже был посвящен во все, что Анита могла ему сообщить. Ошеломляющие известия о готовившемся заговоре против императора Николая Павловича, о чудесном спасении великого князя Константина и о его последующем самоубийстве, равно как и о гибели Либиха, заставили его задуматься, что, впрочем, не произвело ровным счетом никакого положительного действия. Максимов смог предположить лишь то, что и так напрашивалось: с заговорщиками расправились сторонники нынешнего правителя России, каким-то образом узнавшие о заговоре и вышедшие на след главных действующих лиц.

– Вейс был куклой. Ему всучили бокал с отравой и приказали поставить его на столик Вельгунова, когда тот в очередной раз зайдет в «Лютер унд Вегнар». По-видимому, люди, возглавлявшие, скажем так, антизаговор, надеялись, что полиция не усмотрит в смерти Вельгунова криминала и это сойдет им с рук. Так оно и было поначалу, но они не учли настырности Ранке и усердия доктора Бернштейна. Когда секрет бургундского перестал быть секретом, Вейса тут же уничтожили, как опасного свидетеля.

– А Володин? Каким образом он очутился в петле?

– Ты же понимаешь, что самоубийством здесь и не пахнет. Что сказал по этому поводу Ранке?

– Смерть наступила от удушья. Это в равной степени могло быть убийство и самоубийство. Кто докажет, что Володина сперва не задушили тем же шнуром?

– Нелли, – произнес Максимов, глядя на нее, как строгий гувернер на легкомысленную воспитанницу, – я знаю твою страсть к острым ощущениям, но на этот раз тебе следует поостеречься. Я настаиваю, слышишь! Мало того что ты рисковала быть отравленной вместе с Вельгуновым – тебя могли пристрелить заодно с Либихом. Организация, стоящая за этими убийствами, очень могущественна.

– Что же это, по-твоему, за организация?

– Не догадываешься? Кто может заниматься устранением опасных политических заговорщиков? Кто по долгу службы занимается охраной монархических порядков в России?

– Третье Отделение? – Анита отодвинула розетку с недоеденным вареньем, лицо ее выражало сомнение. – С каких это пор они переняли разбойничьи методы?

– Ты наивна, – сказал Максимов. – Когда речь заходит о свержении императора, не до выбора средств. Я уверен, что и Вельгунова, и всех остальных прикончили агенты Третьего Отделения. А с ними, как ты знаешь, шутки плохи. Поэтому прошу тебя: не вмешивайся больше в это дело. Предоставь Ранке разбираться самому – в конце концов, это его работа.

Анита сдавила пальцами виски и упрямо замотала головой.

– Нет! Не получается.

– Что не получается?

– Убили Либиха, Вельгунова, Володина… Почему же до сих пор жива мадемуазель Бланшар? Ведь она, если верить Либиху, играла среди заговорщиков главную роль.

– Ее тоже хотели убить, однако покушение сорвалось. Агент промазал…

– Алекс! – Анита сердито хлопнула ладонями по скатерти. – Никакого покушения не было. Я сидела рядом, я видела… Происшествие в «Ореховом дереве» – чистейший спектакль. Агент… или кто бы он ни был, нарочно стрелял мимо. Только знала ли об этом сама мадемуазель Бланшар – вот вопрос.

– Где она сейчас?

– Ни в особняке Либиха, ни в гостинице ее нет. Где-то прячется – наверняка у нее в Берлине много знакомых.

Максимов завозился на стуле. Версия, казавшаяся ему единственно верной, дала трещину. Однако он не спешил от нее отказываться.

– Даже у опытных агентов случаются проколы. Этот парень в «Ореховом дереве» действительно мог промазать… Кстати, как он выглядел? Не был ли он похож на нашего неуловимого англичанина в котелке?

– Ничуть. Волосы и бакенбарды, вероятнее всего, фальшивые, но даже с учетом грима он все равно не мог быть тем англичанином. Англичанин гораздо выше и уже в плечах. Нет… Скорее, он был похож на… Впрочем, что за чушь!

Анита не стала договаривать и умолкла, занявшись сосредоточенным разглядыванием земляничных ягод на дне розетки. Максимов встал, подошел к окну.

– И все же ключевая фигура во всем этом клубке – англичанин. Ты видела его в Аллее тополей, когда убили испанца. Он бродил рядом с «Ореховым деревом», когда стреляли в мадемуазель Бланшар. Он привел домой Вейса, после чего Вейс был найден мертвым. Наконец, он стал последним посетителем Володина. Если это не бесплотный ангел смерти, значит, это убийца. Стольких совпадений подряд быть не может.

Анита к этому утверждению супруга отнеслась с прежним недоверием.

– Начнем с того, что английский котелок может надеть кто угодно, сейчас это весьма распространенная мужская мода. Почему ты решил, что он англичанин?

– А как же предсмертные слова Либиха? Он просил тебя передать полиции, чтобы нашли и арестовали англичанина. Или он бредил?

– Нет, он не бредил. – Анита раздраженно перевернула свою чашку с остатками чая вверх дном, и на скатерти растеклась темная лужица. – Возможно, он тоже был введен в заблуждение котелком… Хотя ты прав: для удобства будем именовать человека в котелке Англичанином.

– Ты рассказала о нем Ранке?

– Само собой. Полиция уже ищет его, но, боюсь, это окажется слишком сложной задачей. Представляешь, сколько в Берлине мужчин, носящих английские котелки и черные пальто? И потом – любой маскарад очень легко сменить.

– Тем не менее это единственная возможность добраться до истины. Если Ранке найдет Англичанина, он выйдет на убийцу. Или убийц.

– Не знаю, не знаю, – с кислым лицом проговорила Анита. – Англичанин может пребывать в таком же неведении, как и мы с тобой.

– Нелли, не фантазируй! – Максимов начал злиться. – По части осведомленности он заткнет за пояс всю здешнюю полицию. Вспомни, как он выследил Веронику.

– Вероника любит нагонять страху, ты же ее знаешь… Мне, конечно, хотелось бы встретиться с этим человеком и поговорить tete-a-tete, но гораздо интереснее было бы вызвать на разговор мадемуазель Бланшар. Она-то уж точно знает много.

– Сперва найди ее, – буркнул Максимов, ужасно недовольный тем, что все его стройные предположения оказались отвергнутыми. – Если она и впрямь напугана до смерти, то в Берлине ее искать бесполезно. Затеряться в Европе проще, нежели в пределах города, пусть даже такого крупного.

– А я думаю, мадемуазель Бланшар никуда не уехала, – проговорила Анита, словно дала себе слово ни в чем сегодня не соглашаться с мужем. – И искать ее я не собираюсь. Она сама меня найдет.

– Анна, что с тобой? – сдвинул брови Максимов. – Твоя строптивость переходит все границы. Ты рассуждаешь нелогично…

– Может быть. И все же мне кажется, что я права… Ладно, Алекс, прекратим наши споры. Пошли спать, завтра я намерена встать пораньше.

– Снова отправишься на поиски приключений? Анна, я тебя предупреждаю…

– Никаких приключений завтра не ожидается. Я собираюсь прокатиться в Виттенберг.

– В Виттенберг? Зачем?

– Хочу повидаться с одной милой старушкой. Не волнуйся, это недалеко, всего восемьдесят верст. К вечеру вернусь. Ты отправишься с утра в свой клуб? Кто завтра станет жертвой твоего Хаффмана?

– Завтра он будет драться с Кирстеном, чемпионом клуба… Послушай, я не могу отпустить тебя так далеко без сопровождения!

– Скажи пожалуйста, какая честь для моей скромной персоны! – сказала Анита насмешливо. – Еще немного, и я начну мнить себя принцессой. Алекс, прекрати городить чепуху. Съезжу одна, караул мне не нужен. А ты, если будет время, зайди завтра во второй половине дня к Ранке и узнай, нет ли чего нового.

* * *

Из Виттенберга Анита вернулась поздно вечером. Максимов уже ждал ее, готовый поделиться важными, как ему казалось, новостями. Анита, утомленная поездкой и изрядно проголодавшаяся, приказала Веронике подавать на стол. Затем сбросила туфли, забралась, поджав ноги, на кресло, развязала шейный платок и, не глядя на подпрыгивавшего от нетерпения Алекса, распорядилась:

– Рассказывай.

О, ему было что рассказать! Собственно, это были не его новости – их сообщил ему Ранке, но какая разница? Максимов устроился прямо на ковре, так, что его макушка оказалась под рукой Аниты (она не удержалась и стала гладить его, как гладят комнатных пуделей), и начал с воодушевлением загибать пальцы.

– Первое. Установлено, что пуля, убившая Либиха, и те, что попортили мебель в ресторане «Ореховое дерево» в момент покушения на мадемуазель Бланшар, выпущены из одного и того же оружия. Револьвер «Патерсон» образца тысяча восемьсот тридцать шестого года с характерным дефектом ствола. Я знаю эти игрушки, они не очень удобны, зато…

– Алекс, не отвлекайся, – сказала Анита, дернув его за торчавший вихор.

– Я не отвлекаюсь. В мадемуазель Бланшар и Либиха стреляли из одного и того же оружия. Вполне вероятно, что и рука, державшая это оружие, была одной и той же. Станешь спорить?

– Не стану, – промолвила Анита устало.

– Второе. – Максимов загнул следующий палец. – Оказалось, что финансовые дела Либиха шли, мягко говоря, неважно. Его химическая империя близка к полному краху.

– Почему?

– Это еще одна загадка, ответ на которую пока не найден. Вроде бы до недавнего времени все было в порядке: фабрики работали исправно, приносили солидную прибыль. Но в начале нынешнего года Либих совершенно перестал ими заниматься, переложил всю ответственность на управляющих, которые оказались не слишком добросовестными. К тому же он, обычно практичный и расчетливый, перестал вкладывать средства в развитие собственного производства, и фабрики начали хиреть.

– Куда же он девал деньги?

– Никто не знает! На его счетах в Берлине, Лондоне и Женеве обнаружились смехотворные суммы. Наличных денег в особняке тоже нашлось немного. А ведь Либих обладал приличными сбережениями, считался одним из богатейших людей Германии.

– Что говорят его подчиненные?

– Пожимают плечами. Финансовые операции он предпочитал вести самостоятельно, никого в них не посвящая. В результате этих операций исчезло целое состояние.

– Деньги не могли похитить?

– Со своих счетов он снимал их сам. Сейф в особняке достаточно надежен, следов взлома нет. Можно предположить, что он кому-то доверил ключ… Но вся его прислуга в один голос утверждает, что такие поступки были не в его привычках. Гельмут Либих слыл крайне скрытным человеком.

– И этот скрытный человек выдал мне великую тайну, – медленно проговорила Анита и усмехнулась своим, неведомым Максимову мыслям.

– Остается заключить, что год назад Либиха захватила какая-то грандиозная идея, на осуществление которой он не жалел ни времени, ни средств. Это вполне согласуется с его рассказом о заговоре.

– Продолжай.

– Третье. Володин… или Романов?.. был частым посетителем Вольной религиозной общины. Помнишь, ты говорила, что вы с Либихом видели его входящим в их приют в Пренцлауерберге? Он заезжал туда почти каждый день, однако старался, чтобы об этих визитах не было известно его знакомым и тем более торговым партнерам. Почему?

– Почему? – машинально повторила Анита.

– Ранке допросил этих монахов-безбожников. Они утверждают, что Володин просто сочувствовал их взглядам и помогал материально, но считал, что если об этом узнает широкая публика, может пострадать его коммерческая репутация. По-моему, полная ерунда. В Пренцлауерберге находился центр заговора, туда стекались деньги, а господа из религиозной общины должны были стать ударной силой в готовившемся перевороте.

– Алекс, ты ничего не путаешь? Переворот должен был произойти в Петербурге, а не в Берлине.

– Что стоит перебросить их в Россию? На деньги Либиха можно было снарядить и отправить в любую точку мира целую армию.

– Звучит фантастично… Ну, хорошо. Рассказывай дальше.

– Четвертое. Это уже мое личное предположение. – В голосе Максимова прозвучала гордость за свою сообразительность. – Либих говорил перед смертью о толпе и взрыве, так?

– Так, – сказала Анита и насторожилась.

– Третьего декабря, то есть послезавтра, в Аллее тополей состоится обряд посвящения в Вольную религиозную общину пятидесяти новых адептов. Этот обряд называется Югендвайе, он проходит обычно при большом скоплении людей. Разрешение на проведение собрания официально получено у бургомистра – говорят, он сам тайный член этой общины. По предположениям, на Югендвайе соберутся не меньше трех-четырех тысяч человек. Должен был присутствовать на нем и Володин. Вот я и подумал: если его хотели убить, то лучшей возможности не придумаешь – незаметно подкрасться в толпе и бросить бомбу. Начнется паника, сумятица… Пока разберутся, что к чему, убийца будет уже далеко. Мне думается, Либих предвидел такой вариант – об этом-то он и пытался тебя предупредить.

Анита щелкнула супруга в макушку и стала немилосердно накручивать на палец его длинные мягкие волосы.

– Алекс, твои выводы, как всегда, противоречат здравому смыслу. Когда Либих говорил мне про толпу и взрыв, он уже знал, что Володина нет в живых. Соберись с мыслями и порассуждай. Если дело только в Володине, то людям, которые соберутся на Югендвайе, нечего опасаться. Тем не менее Либих считал необходимым сообщить мне о взрыве, значит, знал, что опасность по-прежнему существует. Смерть Володина ни на что не повлияла.

– Как такое возможно? – Максимов задрал голову и снизу вверх посмотрел на супругу. – Погиб человек, вокруг которого строился весь заговор. И ничего не изменилось?

– Мой бедный Алекс, нельзя так безоговорочно верить всему, что говорят малознакомые люди. Никакого заговора не было… Вернее, он был, но совсем не против императора Николая.

– Против кого же?

Анита вздохнула и, откинувшись назад, уронила голову на спинку кресла.

– А вот этого я пока не знаю.

* * *

На следующий день Максимов умчался в свой клуб ни свет ни заря («Прости, дорогая, но сегодня Хаффман дерется против Эрлиха. Против чемпиона Баварии, представляешь! Может, съездим вместе, посмотришь? Молчу, молчу…»). Анита после поездки в Виттенберг чувствовала себя разбитой, поэтому, выпроводив супруга, еще около часа лежала в постели, наблюдая, как за окном с наполовину раздвинутыми шторами плавно опускаются крупные мохнатые снежинки.

Завтракать ей пришлось в одиночестве. Из передней доносилось надоедливо-противное шаркание швабры: Вероника, не зная, чем заняться, взялась за привычное дело – надраивание и без того чистых полов. Анита без аппетита жевала маленькую пресную булочку и думала о том, чему бы посвятить начавшийся день. Если откровенно, посвятить его хотелось банальному безделью. Может, Алекс прав – история с Вельгуновым, Володиным и иже с ними становится все непредсказуемее и опаснее. Становиться очередной ее жертвой едва ли разумно. Алекс вчера перед сном твердо заявил, что согласен задержаться в Берлине только до пятого декабря. Оно и понятно – накануне, четвертого, знаменитый боксер Хаффман свернет челюсть последнему немецкому сопернику и продолжит свои гастроли по Европе. Больше ничто в Берлине Алекса не интересует.

Оставив на столе огрызок булки, Анита встала и позвала Веронику.

– На улице холодно?

– Не выходила я нынче, – ответила служанка, пожав плечами. – Снегу навалило по колено.

Снега за ночь и впрямь нападало изрядно. Видимый из окон участок улицы был устлан белым покрывалом, а снежинки, слипшиеся к полудню в большие хлопья, все падали и падали. Анита поежилась. Намерение выйти на прогулку отступало перед дремотной истомой, от которой она не могла избавиться с той самой минуты, когда проснулась и открыла глаза.

Остаться дома? Здесь тепло, Вероника на рассвете растопила камин. Можно весь день сидеть и пить горячий чай с вареньем. И читать книги, благо во взятом из Петербурга багаже их хоть отбавляй. Порыться и найти какую-нибудь «Клариссу Гарлоу» с тупым сентиментальным сюжетом. Сидеть в кресле и читать. Пусть отдохнут и голова, и ноги.

Анита так и сделала: наугад вынула из багажа потрепанную книгу Ричардсона, сунула ноги в мягкие теплые шлепанцы, села в кресло перед камином спиной к залепленному влажным снегом окну, велела Веронике принести чашку чаю и стала лениво пробегать глазами знакомые с отроческих лет наивно-выспренные строки. Через четверть часа это занятие ввергло ее в такую жуткую скуку, что она готова была взвыть и швырнуть роман в пламя, облизывающее каминную решетку.

Спасла Ричардсона ворвавшаяся в гостиную Вероника.

– Там! Под окнами! – выкрикнула она, схватившись правой рукой за грудь, а левой тыча в сторону окна. – Гляньте!

– Что там?

– Он!.. В котелке… Пришел и стоит под дверью!

Анита бросила книгу на пол, стряхнула с ног шлепанцы и босиком добежала до окна. Осторожно отодвинув пальцами край занавески, посмотрела вниз и сквозь причудливый узор налипших на стекло снежинок увидела у крыльца сутулого человека в черном пальто и низко надвинутом на лоб котелке.

– Он…

Незнакомец, которого она видела у Аллеи тополей и возле ресторана «Ореховое дерево», стоял под стеной дома и, поджав плечи, курил короткую трубку. На этот раз он вовсе не старался скрыться – наоборот, казалось, что он хочет быть замеченным.

Анита приняла решение прежде, чем успела обдумать его последствия.

– Я выйду к нему! Помоги мне одеться.

– К нему? – ужаснулась Вероника. – Да вы что! Давайте, кликну жандарма, он тут за углом в будке стоит. Выберусь черным ходом…

– Ты слышала, что я сказала? – повысила голос Анита. – Живо неси одежду!

Вероника, крестясь, ушла в переднюю и принесла шубу. Анита одевалась торопливо, не позволяя себе думать о том, что может случиться, когда она встретится лицом к лицу с человеком, которого Максимов считал виновником по меньшей мере восьми смертей.

– Подай мне ридикюль. И зонт.

Вероника безропотно выполнила приказание, но когда Анита взялась за дверную ручку, служанка молитвенно сложила руки на груди.

– Не ходили б вы, а? Что я Алексей Петровичу скажу?

– Не болтай, дура! – Анита открыла дверь и, уже спускаясь по лестнице, бросила назад: – Ступай к окнам и смотри в оба.

Страха не было – его переселило любопытство. Кто же он, этот Англичанин?

Анита вышла на улицу. Ее плечи тут же украсились сыпавшимися с неба белыми пушистыми звездами. Она подошла к человеку в котелке. Он, судя по выражению крупного выпуклого лица, ничуть не удивился, точно ее появление было чем-то само собой разумеющимся. Вынув изо рта трубку, он слегка поклонился и сказал учтиво на чистейшем русском языке:

– Здравствуйте, Анна Сергеевна. Если не ошибаюсь, вы хотели со мной поговорить?

Глава шестая. Агент из России

Ресторан «Одер». – Юлианна, принцесса Кобургская. – Миф развеивается. – Деньги Гельмута Либиха. – Обгоревший клочок бумаги. – Азотная кислота. – Чем занимался пивовар Шмидт. – Поручение. – Владимир Сергеевич рекомендует проявлять осторожность. – В гостиной. – Посетительница, которую не ждали. – Все опять переворачивается. – Под прицелом.

– Да, – сказала Анита, рассматривая в упор того, чью фигуру прежде видела только мельком, – я хотела с вами поговорить. Но здесь не самое удобное место для общения.

– Согласен, – ответил человек в котелке, вытряхнул на снег остатки табака из трубки и спрятал ее в карман. – Куда вы предлагаете переместиться?

– Мы можем подняться ко мне в квартиру…

– Мне бы не хотелось злоупотреблять вашим гостеприимством, – вежливо, но категорично произнес незнакомец. – Из-за меня у вас могут возникнуть неприятности. Если вы не против, я приглашаю вас в «Одер».

Так назывался один из лучших берлинских ресторанов, расположенный в центре города. Анита вскинула брови.

– Вы знаете, что за вами охотится полиция?

– Мне это известно. Поэтому я и приглашаю вас туда, где меня точно не станут искать.

Анита колебалась всего мгновение, после чего взглянула на свои окна, сделала Веронике, чья тень маячила за занавеской, знак рукой – дескать, все в порядке – и снова повернулась к человеку в ко-телке.

– Я готова.

Незнакомец нанял извозчика, и они покатили по Фридрихштрассе. Анита, напрягшись, не сводила глаз со своего попутчика, он же являл собою абсолютное спокойствие. Когда они уже подъезжали к «Одеру», он, спохватившись, приподнял котелок, под которым обнаружилось полное отсутствие волос, и произнес:

– Забыл вам представиться. Меня зовут Макс Больц. Корреспондент газеты Spielplan.

– Очень приятно, – пробормотала Анита, не зная, как реагировать на столь откровенную ложь.

В ресторане «англичанин» с немецкой фамилией и безупречным русским произношением провел ее в отдельный кабинет. Очевидно, здесь его знали. Он что-то быстро сказал по-немецки лакею, и тот, кивнув, упорхнул так, словно его унесло порывом ветра.

– Ну вот, – сказал незнакомец, устраиваясь за столиком, – здесь никто не помешает нашей обстоятельной беседе. Сейчас принесут вина… Вы ведь, кажется, предпочитаете бургундское?

Анита вспомнила злополучный день, когда погиб Вельгунов: темный зальчик кабачка на Жандармской площади, бутылку на столике…

– С недавних пор я его разлюбила. Если вас не затруднит, закажите чего-нибудь другого. На ваш вкус.

– Хорошо, – покладисто ответил господин, назвавшийся Больцем. – Мне лично все равно, в выборе спиртных напитков я неприхотлив.

Без котелка и черного пальто он выглядел совсем иначе. Вместо зловещей фигуры, чьи очертания напоминали силуэт ворона, перед Анитой предстал лысый, но довольно моложавый человек с сильным волевым лицом и большими ясными глазами. Он наклонился вперед и положил на скатерть большие руки с короткими пальцами, на одном из которых поблескивало кольцо с сапфиром.

Анита пристроила ридикюль на коленях и сказала собеседнику с легкой, едва уловимой насмешкой:

– Теперь условия для обстоятельного разговора более чем подходящие. Может, вы для начала назовете свое настоящее имя?

Незнакомец ждал этого вопроса.

– Своего настоящего имени, как вы скоро поймете, я вам открыть не могу. Зато у меня множество псевдонимов. Если вам не нравятся немецкие имена, можете называть меня Владимиром Сергеевичем. Фамилия? Ну, допустим, Самарский.

– Так вы все-таки русский?

– Гм… Скорее поляк. Мои предки по отцовской линии из Варшавы. Но вырос я в Петербурге.

– И стали агентом Третьего Отделения?

В глазах Больца-Самарского появилось удивление.

– Вы и об этом догадались?

– Догадалась не я, а мой муж. Мне его предположение показалось не лишенным смысла. Единственное, с чем я не согласилась, – признать вас убийцей.

– Разумно. – Владимир Сергеевич обернулся к вошедшему лакею и отдал ему еще одно короткое распоряжение по-немецки. – Сейчас нам все принесут… Может, вы желаете пообедать?

После завтрака прошло уже довольно много времени, и Анита не отказалась бы от чашки бульона – но обедать за счет Третьего Отделения собственной его величества канцелярии?!

– С вашего позволения, ограничимся вином.

– Как хотите. – Самарский снова положил свои узловатые, почти крестьянские руки на стол; на белоснежной скатерти, рядом с хрупкой цветочной вазочкой, из которой торчала кремовая роза, и изящным подсвечником, они смотрелись грубо, вносили дисгармонию – но так ему, очевидно, легче дума-лось.

– Значит, вы не убийца?

– Представьте себе, нет. Понимаю, что доказать это невозможно, но за двадцать лет службы мне не приходилось никого убивать. Чему я, признаться, чрезвычайно рад.

– Что же вас привело в Берлин? Задание руководства?

– Я прибыл сюда, чтобы разрешить загадку, которая не дает покоя господину Ранке и вам. Мне необходимо было выяснить причины смерти человека, которого вы знали под именем Андрея Вельгунова.

– Вы их выяснили?

– Да. – Владимир Сергеевич выждал, пока удалится лакей, принесший вино, и продолжил: – Видите ли, Анна Сергеевна, мне было проще разобраться в этом деле, нежели вам и местной полиции, поскольку я знаю кое-какие важные детали, которых не знаете ни вы, ни Ранке. Вельгунов был моим товарищем, мы начали службу в Третьем Отделении почти одновре-менно.

– Вельгунов тоже был сотрудником Третьего Отделения? – удивилась Анита. – Вот уж никогда бы не подумала.

– По-вашему, все агенты Третьего Отделения – злобные монстры? – усмехнулся Самарский, пригубив вино из хрустального бокала на высокой ножке.

– Нет, почему же? Просто я…

– Вас обманул Либих. Он рассказал вам занятную сказку о воскресшем великом князе Константине Павловиче и тайном заговоре против здравствующего российского монарха.

– Эта сказка вызвала у меня подозрения с самого начала. Я отнюдь не склонна восторгаться личностью Николая Романова, однако Либих выставил его сущим дьяволом. Не хватало только рогов и копыт. Властолюбец, рвавшийся к престолу, братоубийца… Здесь чувствовался явный перегиб. Пожилой господин, которого Либих показал мне в Аллее тополей, действительно внешне напоминал великого князя Константина, но мало ли на свете похожих людей? Вчера я окончательно удостоверилась, что рассказанная Либихом трагическая эпопея – обыкновенный миф.

– Как вам это удалось? – спросил Самарский, глядя на свою собеседницу со все возрастающим интересом.

– Я съездила в Виттенберг, где мне удалось повидаться с Юлианной, принцессой Кобургской, в православии Анной Федоровной, первой супругой Константина Павловича. Я случайно узнала из газет, что она гостит недалеко от Берлина, и решила не упускать такой случай. Мы проговорили часа два, ее высочество показалась мне любезной и общительной. Сейчас ей уже под семьдесят, но выглядит она неплохо, хорошо помнит и русский язык, и Россию, и главное – своего бывшего мужа, с которым она рассталась двадцать восемь лет назад, перебравшись на жительство в Швейцарию. Чем дольше я говорила с ней, тем больше убеждалась: купец Володин никак не может быть Константином Романовым.

– Браво, сударыня! – Владимир Сергеевич изобразил аплодисменты. – Будь я на вашем месте, я бы тоже не поленился предпринять поездку в Виттенберг. Она не потребовалась мне лишь потому, что я знал наверняка: великий князь Константин Павлович Романов семнадцать лет назад скончался в Витебске от холеры. Кстати, смерть его второй супруги, светлейшей княгини Лович, тоже была вызвана болезнью.

– Я в этом не сомневалась, хотя Либих изо всех сил старался, чтобы я поверила в выдуманную им историю. Даже неосторожный мазок Кипренского он попытался использовать как доказательство того, что Володин и Константин Павлович – одно и то же лицо. У Володина на правой руке был шрам…

– …который он заработал давным-давно, еще когда служил в Преображенском полку. Мне известно о Володине все или почти все. Как только он попал в поле моего зрения, я сделал срочный запрос в Петербург, и мне прислали подробные сведения о нем. Осип Ефимович Володин, место рождения – Нижний Новгород. В Мюнхен переселился в конце двадцатых годов, когда Константин Павлович находился еще в полном здравии и выполнял свои обязанности варшавского наместника. Организовал торговую компанию, занимался коммерцией, жил мирно и знать не знал, что одним не в меру изобретательным господам вздумается использовать его как ширму, чтобы отвлечь внимание других господ.

– Получается, Либих придумал миф о заговоре для того, чтобы направить меня на ложный след?

– Не вас, а полицию. Он был уверен, что вы тотчас передадите содержание вашего с ним разговора Ранке. Уповал, прошу прощения, на естественную женскую болтливость.

– Потом у него было такое лицо, будто он раскаялся в своей откровенности и собирался меня убить, – вспомнила Анита сцену в кабинете Либиха. – Только появление Алекса с компанией боксеров заставило его выпустить меня из особняка.

– Все это было организовано для того, чтобы вы поверили: он не шутит. Либих сам вызвал вашего мужа к особняку. Записку в гимнастический клуб отнес его слуга. Не правда ли, отлично придумано? Однако, указав вам неверное направление, он и его сообщники не могли не понимать, что самое слабое звено в цепи их вранья – несчастный, ни о чем не подозревающий купец Володин. Добравшись до него и убедившись, что он никакой не Константин Романов, полиция сразу раскусила бы фокус. От Володина требовалось срочно избавиться. Я не успел его спасти – он был мертв уже вечером, когда я зашел в гостиницу «Шпрее». Как вам известно, его задушили, а затем инсценировали самоубийство. Я не имел права раскрывать свое инкогнито, поэтому оставил труп висящим в петле и удалился. Полиция обнаружила его только на следующий день.

– Его обнаружила я, – поправила Анита ревниво. – Впрочем, это не имеет значения… Значит, Володин стал невинной жертвой?

– Самой невинной из всех, какие только бывают. Его убили не из-за денег, не из-за совершенных или несовершенных им поступков. Его убили просто потому, что, будучи мертвым, он еще некоторое время мог служить для поддержания выдумки о наследнике русского престола. Бедняга, он даже в момент смерти не понял, за что его отправили на тот свет.

– А как же его поездки в Аллею тополей? Они что-то значили?

– Только то, что он сочувствовал представителям Вольной религиозной общины и помогал им деньгами. Каждый человек имеет право на чудачества, если они не наносят ущерба тем, кто живет рядом с ним. Можем ли мы осуждать Осипа Володина за то, что на склоне лет он по какой-то причине разуверился в вышних силах и примкнул к безбожникам? Официальная Церковь, несомненно, осудила бы, и это могло нанести вред его деловой репутации, поэтому он и не предавал свои визиты в Аллею широкой огласке.

Анита слушала Самарского, опустив глаза и грея ладонью бокал с вином. Все, что он сейчас рассказывал, было для нее откровением лишь отчасти, о многом она догадалась и без его подсказки. Куда интереснее было другое.

– История с Володиным была всего лишь отвлекающим маневром. Мне жаль этого безвинно погибшего человека, но я его не знала. Мое внимание было занято поисками убийц Вельгунова. Вы сказали, что нашли их. Кто же они?

– Чтобы понять, кто убил Вельгунова, надо знать, чем Вельгунов занимался незадолго до своей смерти. – Владимир Сергеевич отставил полупустой бокал и вынул из внутреннего кармана свернутую газету. – Вы читаете по-немецки? Нет? Тогда я постараюсь своими словами пересказать вам содержание одного материала, опубликованного в «Новой рейнской газете». Слыхали о таком издании? Ну как же! В революционных кругах Германии оно пользуется большой популярностью. Редактирует его некто Карл Маркс, молодой юрист, философ-вольнодумец, один из лидеров Союза коммунистов, созданного летом прошлого года. До недавнего времени он жил в эмиграции во Франции и Бельгии, но вернулся на родину и ведет здесь весьма опасную общественную деятельность. Его коммунистические идеи разъедают мозги хуже кислоты. Если в Германии все же свергнут монархию, то немалую роль в перевороте сыграет этот вот невзрачный листок. – Самарский потряс газетой, затем развернул ее и положил перед собой на стол. – Вы, конечно, спросите, какое дело Третьему Отделению до германской революции? В том-то и штука, Анна Сергеевна, что благополучие России во многом зависит от благополучия германских государств, в первую очередь самого мощного из них – Прусского. Не стану докучать вам лекцией на политические темы, тем более что многого я рассказать и не могу. Чтобы понять всю серьезность нынешней обстановки, вам достаточно знать, что отношения между Россией и ведущими европейскими державами, к коим относятся Франция, Британия и Турция, во многом уже испорчены. Речь идет о господстве на Балканах и Ближнем Востоке. Надеюсь, что до открытого военного конфликта не дойдет, но готовиться к нему нужно – перво-наперво обеспечить себе поддержку надежных и сильных союзников. Таковых, надо признать, немного, и главный из них на сегодняшний день – Пруссия.

– Вы хотите сказать, прусский монарх?

– Вы понимаете все с полуслова. – Самарский отчеркнул ногтем один из газетных заголовков. – В этой статье содержится не только призыв к свержению прусского императора, в ней – призыв к войне против России. Вот ссылка на работу Мозеса Гесса «Европейская триархия», опубликованную семь лет тому назад. В ней русские названы «агрессивными китайцами», чья победа погрузит Европу в вечную ночь. Господин Маркс в своей статье развивает эту мысль, пишет о том, что русские варвары приведут к неминуемой гибели всю мировую цивилизацию и культуру. Он не скрывает, что его главный внешнеполитический лозунг – война с Россией. Германские демократы в основном разделяют эти взгляды. Теперь вы понимаете, к чему может привести победа революции в этой стране? Король Фридрих Вильгельм Гогенцоллерн – личность противоречивая, однако, пока он у власти, мы можем рассчитывать, что пруссаки не пойдут на нас войной и не вступят в антироссийскую коалицию. Поэтому наш император будет делать все возможное, чтобы удержать Фридриха Вильгельма, а заодно и саму прусскую монархию.

– Вельгунов был послан в Берлин, чтобы подавить прусскую революцию? – спросила Анита с недоверием.

– Вельгунов был нашим агентом в Берлине десять лет. У него было много поручений… Но когда в стране возникла революционная ситуация, все прочие дела отошли на второй план. Он получил задание следить за организаторами беспорядков. Не скрою, некоторыми из добытых им сведений Россия делилась со здешними правителями. Повторяю: делалось это в наших же интересах. В ноябре революционное движение стало ослабевать. Но вот недели три тому назад мы получили сведения о том, что в конце ноября – начале декабря в Берлине будет организован крупный террористический акт, который должен послужить поводом к началу нового мятежа… У вас такой задумчивый вид, Анна Сергеевна. Только не говорите, что вы и об этом сумели догадаться без меня.

– Ранке делился со мной опасениями насчет новых беспорядков. Говорил, что взрыв бомбы в толпе может привести к восстанию… Постойте! Либих перед смертью тоже говорил о взрыве!

– То-то и оно. – Владимир Сергеевич свернул газету и упрятал ее обратно в карман. – По моим данным, Гельмут Либих был непосредственным участником революционных событий в Берлине.

– Либих? – усомнилась Анита. – Солидный буржуа, владелец фабрик, миллионер… Ему-то что не нравилось в монархическом режиме?

– В режиме ему нравилось все. Но его почти в буквальном смысле слова свела с ума роковая любовь к мадемуазель Бланшар. Эта барышня, помимо прочих своих достоинств, известна еще и как отчаянная авантюристка. Есть сведения, что она в меру сил помогала левой французской оппозиции, а во время июньского восстания в Париже ее даже видели на баррикадах вместе с рабочими. После подавления французского бунта мадемуазель, опасаясь ареста, перебралась в Германию, где стала поддерживать уже местных революционеров. Очарованный ею Либих потерял голову: именно на его деньги были вооружены мятежники, устроившие бойню на берлинских улицах.

– Вам удалось это выяснить всего за несколько дней?

– Это выяснил Вельгунов и сообщил в своих донесениях в Петербург. К несчастью, он имел неосторожность угодить под подозрение Либиха и мадемуазель Бланшар. Это стоило ему жизни.

«Заметил внимание к себе со стороны известных Вам особ», – вспыхнуло в голове у Аниты. Она вынула из ридикюля расшифрованные письма Вельгунова и положила их перед Самарским.

– Это я нашла у него в квартире, в тайнике.

Самарский скользнул глазами по текстам, кивнул.

– Этих донесений мы не получили, он не успел их передать. Когда в Петербурге узнали о его смерти, сразу заподозрили неладное. Я был в это время в Гамбурге и уже на следующий день приехал в Берлин. Первым делом я хотел поговорить с Пабло, который был у Вельгунова связником. Однако Пабло тоже попал в поле зрения парочки Либих-Бланшар и разделил его участь. Я появился в Аллее тополей слишком поздно.

– Откуда вы узнали, что Вельгунов убит?

– Мне рассказал об этом Генрих Вейс, лакей из ресторана «Лютер унд Вегнар». Я вызвал его на откровенный разговор, пригрозил тюрьмой, и он выложил все, что знал. К сожалению, я допустил непростительную оплошность, оставил его одного, а наутро узнал, что ему перерезали горло… Надо признать, берлинское подполье работает быстро и ловко.

– «Генерал Д.», упоминаемый в записках, это Дубельт[5]? – спросила Анита.

Самарский улыбнулся.

– Вы хотите, чтобы я выложил вам всю подноготную? Поверьте, Анна Сергеевна, вы мне очень симпатичны, поэтому не ставьте меня в неловкое положение, задавая вопросы, на которые я не имею права отвечать.

– Bien. Но в этих шифровках есть фраза, напрямую относящаяся ко мне. «Смуглая» – это ведь я?

– Вельгунову удалось установить, что для исполнения намеченного террористического акта в Берлин вызван специалист. Кто он и откуда – неизвестно, мы знаем только, что он прибудет из-за границы и что его считают виртуозом в такого рода делах. Поэтому Вельгунов присматривался к приезжавшим в Берлин иностранцам. В том числе к вам и вашему супругу.

– А кто такой Толстый, на которого надо собрать данные?

– Этого я не знаю. По всей видимости, Вельгунов собирался в отдельной шифровке дать дополнительные пояснения, но его убили раньше, чем он успел это сделать.

– «По мнению Пабло, сюрприз возможен в день Югендвайе». А это о чем?

– Все о том же. О взрыве. Вельгунов пытался вычислить, где и когда террористам выгоднее всего взорвать бомбу, чтобы провокация получилась как можно более громкой. По логике им надо уложиться в срок до шестого декабря, поскольку после утверждения королем прусской конституции общественный накал ослабнет и раскачать массы будет намного труднее. Где же в ближайшие дни ожидается крупное людское скопление? Третьего декабря в Аллее тополей, где состоится Югендвайе – обряд посвящения в члены Вольной религиозной общины.

– Теперь я начинаю понимать, – промолвила Анита, вспомнив, сколько усилий пришлось ей предпринять, чтобы проникнуть в смысл вельгуновских донесений. – Если вас не затруднит, ответьте еще на два вопроса. Какую роль во всем этом играл пивовар Шмидт? Кто стрелял в мадемуазель Бланшар и в Либиха?

Самарский одним глотком допил остававшееся в бокале вино, провел ладонью по лбу, на котором, словно в зеркале, отражались блики свечного пла-мени.

– Дом Шмидта был одним из мест, где тайно собирались берлинские революционеры. Жизнь вашего мужа висела на волоске, когда он попал к ним в руки. Пусть благодарит судьбу, позволившую ему вырваться оттуда… Руководители подпольной организации поняли, что им грозит провал, и поступили в соответствии со своими жестокими правилами: Шмидт и его семья, в чьей надежности возникли сомнения, были убиты.

– А дом? Зачем понадобилось сжигать дом?

– На то были веские причины, Анна Сергеевна. – Самарский снова полез в карман и извлек оттуда маленький бумажный сверток с обугленными краями. – После того как пожар в доме Шмидта был потушен, туда нагрянула полиция. Она не потрудилась произвести внутри тщательного обыска, считая, что все представляющее хоть какой-нибудь интерес погибло в огне. Однако мне удалось отыскать там нечто прелюбопытное.

– Вы были в доме Шмидта?

– Я проник туда ночью, после ухода полицейских. Выгоревший дом был лишен дверей и окон, так что пробраться внутрь не представлялось сложным. Я обошел его весь и в одной из дальних комнат, пострадавших в меньшей степени, чем все остальное, отыскал вот это. – Владимир Сергеевич развернул листок бумаги и показал его Аните.

– Здесь формулы, – проговорила она озадаченно. – Я кое-что понимаю в химии, у меня университетское образование… хоть и неполное…

– Тем лучше. Перед вами описание одного из способов изготовления пироксилина, взрывчатого вещества, открытого два года назад швейцарским химиком Шонбейном. Пока что это вещество известно только в достаточно узких ученых и военных кругах. Между тем по своей взрывной силе оно в четыре раза мощнее обыкновенного пороха, а изготовить его сравнительно легко. В одном из закутков дома Шмидта, куда огонь не добрался вовсе, я обнаружил две стеклянные емкости с азотной кислотой. Странно, что полиция не обратила на них внимания. При взаимодействии азотной кислоты с растительной клетчаткой как раз и получается пирок-силин.

– Иными словами, вы полагаете, что в доме Шмидта находилась потайная лаборатория по производству пироксилина?

– Именно так. Когда возникла опасность разоблачения, лаборатория была уничтожена вместе с лаборантами. Но кто скажет, какое количество этого адского вещества было изготовлено, пока она действовала? И где хранятся эти гремучие запасы?

Волнение свойственно даже агентам Третьего Отделения. Анита поняла это, заметив, как покраснела кожа на гладкой, словно бильярдный шар, голове Самарского.

– Пироксилин, Анна Сергеевна, идеально подходит для разного рода террористических актов. Начиненная им бомба занимает мало места, зато производит колоссальный эффект. Если взорвать ее в большой и плотной толпе… например, такой, какая завтра соберется в Аллее тополей, то последствия будут ужасающими.

– Что вы собираетесь предпринять?

– Необходимо оповестить полицию и принять меры. Сам я этого по понятным причинам сделать не могу, но у вас хорошие отношения с Ранке, он вам верит. Именно поэтому я и завел с вами сегодняшний разговор. Я долго наблюдал за вами и пришел к выводу, что вам можно довериться. Тем более что другого выхода у меня нет.

– Так вы из-за этого перестали играть со мной в прятки?

– А вам мало? На кону – сотни жизней… Или вам они безразличны?

– Спасибо за доверие, – сказала Анита, слегка уязвленная тем, что ей отводится такая неромантическая роль. – А если Ранке спросит, откуда у меня такие сведения, что я отвечу?

– Скажите, что вас известил об этом один человек, пожелавший остаться неизвестным… В общем, придумайте что-нибудь, у вас же богатая фантазия. Главное, чтобы Ранке вам поверил и завтра утром, перед началом церемонии Югендвайе, отправил в Аллею тополей хорошо обученных полицейских. Только пусть сделает это тихо, без шума. Люди в штатском должны рассредоточиться в парке и смешаться с толпой. Важно не просто предотвратить взрыв, а поймать преступника с поличным.

– Я думаю, Ранке и сам об этом догадывается, – проворчала Анита и достала из ридикюля часы в серебряной оправе. – Мне нужно ехать домой, Алекс скоро вернется из клуба. Вы не хотите с ним познакомиться?

Самарский нахмурился и, прежде чем ответить, позвал лакея и расплатился с ним за вино. Потом поднялся из-за стола, одернул собравшийся складками сюртук.

– Я бы просил вас, Анна Сергеевна, никому не рассказывать о нашем разговоре. По крайней мере, до завтрашнего дня. Если мне понадобится встретиться с вами или вашим супругом, я вас отыщу.

Начальственные нотки в его голосе не нравились Аните. Ей захотелось сбить с Владимира Сергеевича эту никчемную спесь.

– Не забудьте, что у полиции есть ваш словесный портрет. Если вас сегодня арестуют на улице, кто будет виноват? Я?

Владимир Сергеевич ничуть не смутился и махнул рукой беспечнее, чем этого можно было ожидать от человека, посвятившего жизнь такому серьезному занятию, как политический сыск.

– Сниму котелок, надену парик с кудрями. Вместо черного пальто облачусь в желтое, расправлю плечи, и ни один даже самый наблюдательный полицейский не угадает во мне того Англичанина, который объявлен в розыск. Все это пустяки, Анна Сергеевна, я вас уверяю.

Они вышли из ресторана. Снег прекратился, но вокруг громоздились внушительных размеров сугробы. Самарский огляделся в поисках извозчика.

– Сейчас мы с вами расстанемся. Вы поедете домой… У вас нет больше ко мне вопросов?

– Только тот, на который вы не ответили. Кто стрелял в мадемуазель Бланшар и в Либиха? Ведь это был один и тот же человек, не так ли?

– Думаю, да. Возможно, это как раз и есть вызванный в Берлин профессионал. Я что-то такое предчувствовал, поэтому следил за мадемуазель Бланшар и слышал стрельбу в «Ореховом дереве». Но этот господин с револьвером заранее запасся пролеткой, запряженной парой очень резвых лошадей, и все, что я сумел, – заметить направление, в котором он удалился с места происшествия. Это, разумеется, ничего не дало. Мадемуазель Бланшар понимала, что ее поведение не может не вызывать подозрений со стороны полиции, и трюк с покушением был одним из способов обелить себя, перейти из разряда преступников в разряд жертв. Очень искусный маневр, ничего не скажешь. Безжалостный убийца с револьвером, стреляющий в женщину в присутствии свидетелей, звон бьющейся посуды, эффектное падение в обморок… Все было разыграно как по нотам.

– Да, – кивнула Анита. – Меня не покидало ощущение, что я присутствую на спектакле.

– Это и был спектакль. Только актеры в нем играли не ради аплодисментов.

– Но Либих! Его-то застрелили по-настоящему…

Владимир Сергеевич заметил вдалеке фигуру полицейского в форме и снял с головы котелок. Холодный ветер обдувал его обнаженную голову.

– Либиха застрелили по-настоящему, это верно. Если имеющиеся у меня сведения об этом человеке соответствуют истине, то Гельмут Либих был человеком нервным и импульсивным. Иными словами, человеком настроения. Он очень легко увлекался и так же легко разочаровывался в своих увлечениях. Думаю, нечто подобное случилось и на этот раз. Возможно, после серии убийств, совершенных сообщниками мадемуазель Бланшар, он испытал отрезвление и решил вырваться из порочного круга. В свою очередь, мадемуазель, никогда не испытывавшая к нему никаких сердечных чувств и использовавшая его только в качестве денежного мешка, предупредила друзей об опасности. Либиха требовалось немедленно устранить, пока он не успел поделиться тайнами организации с вами или с Ранке, и за дело снова взялся наш профессионал. Он выследил Либиха у гостиницы «Шпрее», догнал его на экипаже и убил из того же револьвера, из которого перед тем стрелял в мадемуазель Бланшар. Это должно было усилить впечатление, что за мадемуазель и ее близкими охотятся безжалостные бандиты.

Анита мысленно сопоставила слова Самарского со своими наблюдениями и выводами. Да, очень похоже на правду, очень.

– Откуда они знают, что Либих ничего не успел мне рассказать?

– Вполне вероятно, что вместе с ним должны были убить и вас. Если бы вы стояли рядом с ним, одна-две пули могли быть пущены и в вас… Хотите совет, Анна Сергеевна? – Самарский кашлянул и снова нахлобучил котелок на голову. – Соблюдайте осторожность. Эти господа доказали, что убийство для них – хорошо отработанное и привычное действо. Они не остановятся ни перед чем.

– Вы советуете мне нанять охрану и сидеть дома?

– Во всяком случае, не выходить за порог без уважительного повода.

– Я сегодня и не собиралась никуда выходить. Вы меня вытащили.

Владимир Сергеевич сделал вид, что не расслышал последней реплики, и подозвал проезжавшего мимо извозчика. Экипаж остановился, Самарский распахнул дверцу.

– Езжайте в полицию, а потом сразу домой. Не рискуйте понапрасну. Обещаете?

– Позвольте мне самостоятельно распоряжаться моим свободным временем, – ответила Анита, ступив на подножку. – До свидания. Надеюсь, мы еще увидимся.

– Я тоже надеюсь, – проговорил он, едва ли поняв, какой смысл она вложила в свою заключительную фразу.

* * *

Аните повезло: Ранке был у себя в кабинете. Рассказ о готовящемся взрыве в Аллее тополей не вызвал у него недоверия – вероятность подобного происшествия вполне состыковывалась с его собственными умозаключениями.

– Я уже говорил начальству, что следовало бы запретить это сборище. Если бы к моему мнению кто-нибудь прислушивался… – Ранке махнул рукой. – Ладно, что теперь причитать. Я собирался отправить завтра в Аллею человек десять полицейских, но теперь вижу, что десяти маловато. Придется просить помощи и перебрасывать людей с других участков.

– Только помните, что они должны присутствовать в толпе незаметно, ничем не отличаясь от остальных прихожан. От этого зависит успех операции.

– Вы слишком плохо обо мне думаете, – проворчал Ранке, недовольный тем, что ему растолковывают очевидные вещи. – Устроим в лучшем виде, не беспокойтесь.

Выполнив данное Самарскому обещание, Анита вернулась домой. Алекса еще не было, Вероника сидела на кухне и вязала чепец. Анита приказала ей согреть чаю, а сама прошла в гостиную. «Кларисса Гарлоу» все еще лежала на полу переплетом вверх, а кресло стояло посреди комнаты, только погасший камин уже успел остыть. Анита, зябко поеживаясь, растопила его и уселась в кресло с намерением привести в порядок мысли, растревоженные рассказом Владимира Сергеевича.

Итак, все звенья логической цепи на своих местах, и ломать голову больше не над чем. Дело за людьми Ранке: от них требуется завтра проявить внимательность и расторопность, чтобы обезвредить профессионала, выбив тем самым последний козырь из рук прусских революционеров. И все будет в порядке.

Однако что-то беспокоило Аниту, не давало свободно вздохнуть и со спокойной совестью приняться за роман Ричардсона. Мадемуазель Бланшар… Где она и что у нее сейчас на уме? Анита знала по опыту: опаснее всего люди непредсказуемые, действующие в силу своих мгновенно вспыхивающих внутренних порывов. Мадемуазель Бланшар как раз из их числа. Просчитать ее дальнейшие поступки невозможно. С равной долей вероятности она может в данную минуту прятаться в каком-нибудь дальнем закоулке Берлина, вздрагивая от каждого шороха, или же преспокойно отдыхать в номере гостиницы «Шпрее». У полиции нет прямых доказательств ее причастности к смерти Либиха и прочим убийствам, а тронуть знаменитую особу без веского повода никто не посмеет. Стало быть, бояться ей нечего.

От размышлений по поводу того, где может в настоящий момент находиться мадемуазель Бланшар, Аниту оторвал донесшийся из передней «Августин». Уверенная, что пришел Алекс, она крикнула Веронике:

– Открой!

Громыхнул замок, но вместо родного максимовского баритона из передней донеслось что-то тихое, шелестящее и неразборчивое.

– Вероника, кто там?

– Это к вам…

Анита с неохотой поднялась (сидеть в теплом кресле у потрескивающего камина было так приятно!), вышла из гостиной и остановилась как вкопанная. Перед ней стояла та, о которой она только что вспоминала – мадемуазель Бланшар собственной персоной. Но что за вид был у этой персоны! Популярная писательница Элоиза де Пьер, экстравагантная модница и блестящая кокетка, производила впечатление самое жалкое. Ничем не прикрытые волосы мокрыми спутанными космами лежали на плечах. Щегольское платье, промокшее до нитки, было местами выпачкано грязью и изрядно помято. На ногах у гостьи Анита заметила легкие, совсем не подходящие к сезону туфельки.

– З-здравствуйте, – проговорила мадемуазель Бланшар, заикаясь и стуча зубами.

Ее трясло, как в лихорадке. Выйдя из оцепенения, Анита всплеснула руками.

– Dios mio, на кого вы похожи! Идемте скорее в комнату.

Мадемуазель не сопротивлялась. Анита усадила ее в кресло, набросила ей на плечи свою шаль. Позвала Веронику.

– Чай готов? Неси! Или, может быть, мадемуазель предпочтет кофе?

– М-мне все равно, – проговорила гостья, по-воробьиному съежившись в кресле.

– Принеси кофе, – распорядилась Анита. – Он быстрее согревает. И захвати бутылку коньяка.

Вероника ушла на кухню, загремела там чашками и блюдцами. Анита придвинула к камину второе кресло, села рядом с мадемуазель Бланшар, участливо тронула ее руки, безвольно лежавшие на коленях. Руки были холодными и влажными.

– Где вы умудрились так вымокнуть?

– Н-не спрашивайте, – выговорила Элоиза. – Я целый день брожу по городу. Был ужасный снегопад, а я потеряла шляпку и зонт… У меня ничего не осталось, кроме того, что на мне.

– Где же ваши вещи?

– В особняке у Гельмута. – Мадемуазель Бланшар всхлипнула, и по ее бледным щекам покатились крупные слезы. – Я не могу туда вернуться… Я не могу… Гельмут! Что мне делать?

Она разрыдалась в голос, перегнувшись через подлокотник и уткнувшись лицом в плечо Аниты. В этом надрывном плаче было столько отчаяния, что трудно было поверить в его неискренность. Машинально гладя рыдающую мадемуазель Бланшар по спутанным волосам, Анита терялась в догадках: что же на самом деле происходит?

– Успокойтесь! Успокойтесь и расскажите все по порядку.

– Я не могу… Гельмут!

– Гельмута не вернешь.

– Знаю… Это все проклятые смутьяны… берлинские фрондисты. Почему я не убедила его порвать с ними?

Ладонь Аниты застыла.

– Но разве не вы сами… Diablo, хватит плакать! Если вы пришли ко мне за помощью, я хочу услышать вразумительное объяснение. Гельмут Либих был связан с революционерами втайне от вас?

– Да… то есть нет. Я знала об этом. Но я не думала, что все зайдет так далеко. Я не представляла, как это возможно: умный, родовитый аристократ с достатком и великолепным будущим… ох!.. как он может сочувствовать голытьбе, нищей оборванной черни, все силы и помыслы которой направлены на уничтожение аристократии как таковой… Гельмут не вдавался в подробности, у него была своя тайна, которую он мне так и не раскрыл. Если бы я не любила его… Верите? – Мадемуазель Бланшар приподняла заплаканное лицо и жалобно, по-детски взглянула на Аниту. – Никто не знает, как я его любила! Ради него я готова была на все, даже на помощь мятежникам… Он не требовал многого: отнести записку Шмидту, расспросить вас о Вельгунове. Я ведь не совершила преступлений, правда? За что же меня хотят убить?

Вероника принесла кофе и коньяк. Вид плачущей гостьи оставил ее невозмутимой – за годы, проведенные на службе у четы Максимовых, она видела и не такое. Анита знаком отослала ее назад на кухню и попыталась сосредоточиться.

– Выходит, вы не имели никакого представления о планах Либиха?

– Он не делился со мной планами. – Мадемуазель Бланшар взяла дрожащей рукой чашку с кофе; рискуя расплескать, поднесла ее ко рту, но тут новый приступ рыданий подкатил к горлу, и она поставила чашку на место. – Гельмут! Я не верила…

– Кто стрелял в вас в «Ореховом дереве»?

– Н-не знаю… Я думаю, он стрелял не в меня, а в Гельмута, мы сидели рядом. Гельмут однажды обронил фразу, что его хотят убить. Дом Шмидта сгорел в тот самый день, когда Гельмут собирался туда пойти. Узнав об этом, он сказал, что рано или поздно его убьют, если только…

– Если только – что?

– Если он не успеет сделать то, что задумал. Теперь я понимаю: он имел в виду новое восстание.

– А история с заговором против российского императора? Я полагала, что ее сочинили вы. С вашим литературным талантом…

– Заговор против императора? – В глазах мадемуазель Бланшар сквозь слезы мелькнуло удивление. – Я не понимаю, о чем вы говорите.

Анита молча пила кофе и думала. В который раз история переворачивалась с ног на голову. Поразительно, как много трактовок может быть у одних и тех же событий! И главное – опять похоже на правду. Кому же верить?

– Значит, после гибели Либиха вы покинули его особняк?

– Я не имела ни права, ни желания там оставаться. Этот дворецкий… подозреваю, что он связан с врагами Гельмута… я испугалась, что стану следующей жертвой, и бежала прочь.

– Где же вы ночевали?

– В церковном приюте… Монашки уговаривали меня остаться, но я боялась, что меня найдут. И вот с самого утра я хожу по улицам. Я устала и замерзла, идти мне не к кому…

Анита налила ей в кофе немного коньяка и, поднявшись, стала ходить по комнате. Вот так новость! Женщина, которую она считала злодейкой, пришла к ней с последней надеждой. Как же все обманчиво в этом невероятно запутанном мире!

– Почему вы не уедете из Берлина?

– У меня нет денег…

Анита подошла к окну. На улице снова повалил снег – пуще прежнего. Большими бесформенными клочьями он падал из прохудившихся небес на кровли домов, карнизы, крыши экипажей.

Анита привыкла видеть из окна простые грубые коляски берлинских извозчиков, но тут сбоку, в поле ее зрения, появилась холеная карета, чужая на этой улице и в то же время очень знакомая. Лошади выкатили ее из-за угла, однако сидевший на козлах кучер вдруг встрепенулся и замахал кнутом, силясь то ли остановить их, то ли повернуть обратно.

Ба, да это же экипаж мадемуазель Бланшар! – тот, который Анита уже видела однажды здесь, на Фридрихштрассе. Но если мадемуазель приехала на экипаже, тогда почему…

Анита всем телом повернулась к своей гостье и увидела черный зрачок револьверного ствола.

Глава седьмая. Глоток коньяка из кофейной чашки

Шаги за дверью. – О пользе диванных подушек. – «Держи ее!» – Пара бойких лошадей. – Запах пороха. – Партия в шахматы. – Ранке недоволен. – Шерстяной берет. – Художник из Милана. – Квартира на Фридрихштрассе приходит в полную негодность. – «Бранденбург». – Покушение на барона Мантейфеля. – Кучер мадемуазель Бланшар. – Бессонная ночь. – В гимнастическом клубе. – Эрих Клозе. – Шесть раундов. – Возмутительница спокойствия. – Вызов принят.

Мадемуазель Бланшар стояла у камина, держа револьвер в левой руке. Плаксивая гримаса, как по мановению волшебного жезла, исчезла с ее лица, сменившись твердым ледяным выражением. Лишь не успевшие высохнуть слезы на ее щеках напоминали о только что разыгравшейся мелодраматической сцене. Анита хотела шагнуть вперед, но качнувшееся револьверное дуло заставило ее остаться на месте.

– Жак не удержал лошадей? – осведомилась мадемуазель ровным, деловитым голосом. – Вот олух… Впрочем, это уже неважно. Представление окончено, пора снимать маски и опускать занавес.

– Вы почти обманули меня, – сказала Анита, чувствуя и стыд, и досаду, и еще что-то, в чем не было времени разбираться.

– Обманывать людей – моя профессия. Строго говоря, каждая моя книга – это обман. Но читатели верят. Принимать красивые обманы за чистую монету вообще свойственно человеческой натуре, и я этим пользуюсь.

– Вы считаете, что ваши обманы красивы?

– Разве нет? Рассказ о влюбленной дурочке, способной пожертвовать всем ради того, чтобы возлюбленный ее не отверг, – разве некрасиво?

– Это старо. И неоригинально.

– Вы же поверили! – Мадемуазель Бланшар сделала два шага вперед. – С такого расстояния я попаду наверняка.

– Выстрел услышит служанка…

– Пуль у меня достаточно, хватит и на нее.

– Подождите! У меня опять в голове туман, я хочу понять…

– Сожалею, но на тот свет вы попадете с затуманенной головой. Не старайтесь заговорить мне зубы, у меня нет желания разглагольствовать. Могу сказать лишь, что вы угадали: Либих был щенком, которого я держала на коротком поводке. Ему нужна была моя любовь, а мне – его деньги. За счет доходов его химических фабрик мы изрядно пополнили свою казну.

– «Мы» – это кто?

– Не прикидывайтесь идиоткой, – зло ухмыльнулась Элоиза де Пьер. – Вам отлично известно, на какого рода деятельность тратились эти средства. Попытки переворота, предпринятые в Берлине весной и летом, провалились, потому что здесь не хватало меня! Здешние повстанцы выступали стихийно и слишком прямолинейно. Штурм цейхгауза, беспорядочная стрельба на баррикадах – дальше этого они не продвинулись. Теперь все будет иначе! Проведена должная подготовка, и следующая попытка будет удачной.

– Вы уверены? – спросила Анита, глядя прямо в глаза мадемуазель Бланшар и незаметно для нее шаря рукою за спиной.

– Совершенно! У вашего Ранке и ему подобных не хватит ума – и времени! – чтобы помешать осуществлению моего плана. Тревогу мне внушали только вы, я сразу угадала в вас серьезную противницу. Поначалу я хотела вас провести и заставить действовать в моих интересах. Конечно, никакой Либих с его убогой фантазией не сумел бы выдумать такую эффектную историю про злодея-императора и невинно убиенного наследника престола. Ее придумала я, а он всего лишь выучил и сыграл отведенную ему роль. Может быть, я использую этот сюжет для своего следующего романа… Все бы получилось, но Либих оказался слишком слабонервным.

Анита, не спуская глаз с маячившего перед ней револьвера, нащупала позади себя шнурок с кисточкой на конце.

– Кто его убил?

– К чему вам это знать? – Указательный палец мадемуазель Бланшар напрягся и стал медленно надавливать на спусковой крючок. – Пусть хотя бы одна загадка останется неразгаданной. Там, куда вы сейчас отправитесь, у вас будет время поразмышлять над нею.

За дверью гостиной послышались шаги – шла Вероника. Мадемуазель Бланшар на мгновение отвлеклась, бросив быстрый взгляд через плечо. Доли секунды хватило Аните, чтобы отпрыгнуть в сторону и изо всех сил дернуть за свисавший из-под потолка шнурок. Прямо над головой мадемуазель Бланшар разверзлось черное квадратное отверстие, и из него выпала подвешенная на веревках деревянная кукла. Грянувшую одновременно с этим мелодию «Августина» заглушил револьверный выстрел. Пуля попала в окно, отчего стекло с веселым звоном разлетелось вдребезги. Инстинктивно вскинув револьвер дулом кверху, мадемуазель Бланшар вторично взвела спусковой механизм. Следующая пуля ушла прямо в открытый люк. Там, в потолочных недрах, что-то лязгнуло, и увесистая кукла с грохотом свалилась на пол. Мадемуазель взвизгнула от боли в ушибленной ноге. Анита, полагаясь на вдохновение и удачу, запустила в гостью диванной подушкой. Револьвер отлетел к каминной полке. Распахнулась дверь, и гостиную заполнил пронзительный вопль Вероники.

Анита метнулась к упавшему револьверу, сдавила теплую рукоять. Мадемуазель Бланшар, сообразив, что с этой минуты представление развивается по совсем не выгодному для нее сценарию, толчком опрокинула кресло и, сметя с дороги надрывающуюся от крика служанку, бросилась к выходу из квартиры.

– Держи ее!

Анита выскочила в переднюю, подняла револьвер на уровень плеча. Спина мадемуазель Бланшар была в каких-нибудь полутора саженях, но, черт возьми, как трудно выстрелить в живого человека…

– Стреляйте! – завопила Вероника.

Анита зажмурилась и выстрелила. Потом еще и еще раз – это уже на нервах, помимо воли. Куда угодили пули, она не видела – поняла лишь, что мимо. Мадемуазель Бланшар, воспользовавшись заминкой, выбежала из квартиры и сломя голову помчалась по лестнице вниз.

Первым стремлением Аниты было пуститься в погоню, но вовремя подало голос благоразумие. С револьвером в руке она бегом вернулась в гостиную и, сорвав мешавшую штору, высунулась из разбитого окна. Мадемуазель Бланшар, подобрав руками подол, вприпрыжку по сугробам бежала к углу дома, из-за которого снова выкатился знакомый экипаж. К Аните вернулось хладнокровие, она прицелилась в перебиравшего вожжи кучера и нажала на скобу. Револьвер щелкнул вхолостую – кончились патроны.

– Diablo!

Оставалось стоять у окна и наблюдать, как мадемуазель, проваливаясь в снег, добежала до упряжки и забралась в экипаж. Она успела что-то сказать вознице, тот вскинул руку, и Анита едва увернулась от пули, метко пущенной в окно.

Ни о какой погоне не могло быть и речи. Над спинами лошадей взвился кнут, экипаж скрылся из виду. Анита отошла от окна и остановилась у перевернутого кресла, прислушиваясь к расходившемуся сердцу. В передней причитала Вероника.

По квартире гулял сквозняк, выдувая остатки порохового дыма. Анита пнула подвернувшегося под ногу деревянного паяца и только теперь заметила, что проклятый «Августин» все еще звучит в комнате. Схватив с пола подушку, она запустила ею в люк. Подушка, как и следовало ожидать, шлепнулась обратно на пол, но музыка стихла. Воцарилась тишина, прерываемая только всхлипываниями служанки. Анита взяла с каминной полки початую бутылку коньяка и сделала глоток прямо из горлышка. Едкая жидкость обожгла нёбо и гортань. Анита закашлялась, коньяк потек по губам. В этот момент на пороге гостиной появился Максимов.

Картина, открывшаяся его взору, поражала своей фантасмагоричностью. Разбитое окно, на котором, подобно флагу, трепетала от ветра уцелевшая занавеска. Распростертый на полу нелепый игрушечный клоун с обрывками веревок на руках. Подушка, шаль, опрокинутое кресло, перевернутая чашка – все это было живописно разбросано по всей комнате. В потолке чернела дыра, а у камина стояла Анита, в одной руке держа бутылку коньяка, а в другой – револьвер. В дополнение ко всему в комнате все еще отчетливо пахло порохом.

– Нелли, – пролепетал Максимов, даже не пытаясь с ходу осмыслить увиденное, – у нас почему-то открыта входная дверь, и я… А что ты здесь делаешь?

– Пью, – ответила Анита и в подтверждение приложилась к бутылке.

Ошарашенный Максимов опасливо вошел в комнату, посмотрел на окно, перевел взгляд на потолок, потом на пол и, наконец, уставился на жену, всем своим видом показывая, что отказывается понимать что бы то ни было. Анита поставила бутылку на полку и протянула ему еще не остывший после стрельбы револьвер.

– «Патерсон», – определил он механическим голосом, и вдруг его осенило: – Неужели тот самый?

– Вряд ли. Револьверов у них хватает. Но из той же партии – точно.

– Из какой партии?

– Из партии, купленной на деньги Либиха. Кроме револьверов, должны быть ружья, ручные бомбы… Скажи, по дороге сюда ты не встретил экипаж мадемуазель Бланшар?

– Я, признаться, не смотрел по сторонам. Хаффман сегодня был бесподобен, и мы обсуждали с извозчиком, как он двумя ударами свалил Юргена…

– Как ты мог обсуждать что-то с немецким извозчиком, если не знаешь языка?

– А зачем знать язык? – простодушно мигая, спросил Максимов. – Когда разговариваешь о боксе, можно обойтись и без слов.

Он даже поднял руку, чтобы продемонстрировать, каким именно образом можно разговаривать о боксе, не напрягая голосовых связок, но Анита остановила его:

– Все ясно, не продолжай. Значит, экипаж госпожи Бланшар ты не заметил? Между тем, это все ее работа. – И Анита драматическим жестом обвела рукою вокруг себя.

– Ее? – Максимов, судя по его лицу, медленно приближался к помешательству.

Анита подняла с пола кофейную чашку, наполнила ее до краев коньяком и сунула мужу в руки.

– Пей и слушай.

Рассказ был подробным и содержательным. Анита проигнорировала просьбу Самарского и рассказала Алексу обо всем, что случилось с ней за минувший день. К черту благородство – две минуты под дулом револьвера кого угодно заставят пересмотреть взгляды на нравственные ценности. К тому же Анита после стольких метаморфоз не была уверена в том, что Владимир Сергеевич сказал ей правду. Вдруг он тоже работает на мадемуазель Бланшар и сегодняшняя встреча в ресторане «Одер» была частью хитрой дьявольской игры?

– И ты пошла с ним?! – задохнулся от ужаса Максимов.

– Не пошла, а поехала. Он оказался настолько любезным, что заплатил не только за вино, но и за мою доставку в ресторан и обратно.

– Анна, ты меня поражаешь. Этого человека выслеживает вся полиция Берлина, а ты запросто болтаешь с ним в ресторане!

– Ты хотел бы, чтобы я взяла его за шиворот и сдала в ближайший полицейский участок? Не волнуйся, господин Самарский вел себя по-джентльменски. Что касается его признаний… Завтра поглядим, какова их цена.

– Ты твердо уверена, что завтра в Аллею тополей придет человек с бомбой, начиненной пироксилином?

– Придет непременно. Если только мадемуазель Бланшар после сегодняшней неудачи не откажется от своих планов. Но это маловероятно. До дня Икс, когда король объявит об утверждении конституции, осталось всего ничего, а событий, подобных завтрашнему обряду в Аллее тополей, где соберется много людей, уже не предвидится. Завтра у мадемуазель и компании будет последний шанс всколыхнуть здешнее общество. Они его не упустят. Если Самарский действительно тот, за кого он себя выдает, никто из их шайки не догадывается, что полиция осведомлена о готовящемся взрыве. Мадемуазель хотела убить меня просто из осторожности. Ну и из чувства соперничества тоже. Она, по всему видать, не терпит женщин умнее себя. Это была своего рода месть. Если бы я представляла для них истинную опасность, мною занялся бы профессионал, и я бы так легко не отделалась. Высаженное окно – сущие пустяки по сравнению с тем, что могло случиться.

– Ты раньше времени загонишь меня в могилу. У меня уже сердце болит… – пожаловался Максимов и вполне правдоподобно застонал, схватившись рукой за грудь.

– Ничего у тебя не болит, – сказала Анита безжалостно. – Ты делаешь по утрам гимнастику и ходишь в клуб, где бьют друг друга по физиономиям. Хватит стонать, лучше найди где-нибудь стекольщика, пусть приведет в порядок окно. А я пойду налью Веронике лавровишневых капель. Или лучше коньяку?

* * *

На следующий день Максимов в клуб не пошел, неумело сославшись на мигрень и отсутствие настроения. Анита оценила этот мужественный поступок, хотя и не удержалась от иронического замечания:

– Охранять меня будешь?

В ответ он пробурчал что-то невнятное и вытащил из своего саквояжа походную шахматную доску. Сели играть в шахматы. Обычно Анита обыгрывала супруга без особого напряжения, но сегодня она была рассеянна, то и дело бросала взоры на часы, и в результате партия растянулась надолго. Максимову удалось сделать сенсационную ничью. Ободренный успехом, он предложил сыграть еще. Анита отказалась – нервы были натянуты до предела. Она стала бесцельно слоняться по комнатам, садилась, вставала, опять садилась. Пробило два.

– Едем в полицию!

– Нелли, – сказал Максимов, не зная, как ее успокоить, – я полагал, что мы никуда сегодня не поедем. Или вчерашняя перестрелка ничему тебя не научила?

– Алекс, неужели ты не понимаешь? Я умру, если не узнаю, чем кончилось дело. Обряд в Аллее тополей должен уже завершиться. Едем!

Заявление было безоговорочным, Максимову пришлось подчиниться. Он вздохнул, прицепил к поясу свой старый, видавший виды пистолет и стал надевать пальто. Анита собралась меньше чем за четверть часа – так быстро, как никогда раньше. Веронике было велено купить к обеду зелени и приготовить к возвращению господ «что-нибудь наше, русское» (выражение Максимова). Засим господа вышли из дома, рассчитывая вернуться часа через пол-тора.

Трясясь на извозчике, они размышляли каждый о своем. Максимов, невнимательно глядя по сторонам, думал о завтрашнем поединке Горди Хаффмана с чемпионом Берлина Эрихом Клозе, а все помыслы Аниты были сосредоточены на Югендвайе. Удалось ли подручным Ранке обезвредить профессионала? Скоро станет ясно. Скоро…

Ранке сидел у себя, удрученный и расстроенный. По его виду Анита сразу определила: операция закончилась неудачей.

– Вы прозевали его?

– Это невозможно! – Ранке возмущенно мотнул головой, точно его обвинили в чем-то постыдном. – Я отрядил для его поимки две сотни агентов, среди которых ни одного новичка. Все люди со стажем, у них за плечами десятки подобных операций. Они не могли его упустить!

– Они находились в Аллее до конца обряда?

– Да. Отчет мне принесли всего полчаса тому назад, а обряд завершился в полдень. В Аллее тополей собралось около двух тысяч человек. Мои агенты рассредоточились в толпе, наблюдали за всеми, кто вызывал подозрение… Пятерых, у которых имелись при себе сумки больших размеров, незаметно для остальных вывели и обыскали. Ничего не обнаружили. Обряд прошел спокойно, без каких-либо происшествий.

Сказать, что Анита испытала разочарование, – значит, ничего не сказать.

– Вы уверены, что не спугнули его?

– Мадам, не держите меня за неумеху, – недовольно промолвил Ранке. – Я устроил на своем веку немало облав и задержал сотни опасных преступников. Поверьте, я знаю, как это делается. Готов биться об заклад: никаких террористов с бомбами в Аллее тополей сегодня утром не было. Либо ваш осведомитель что-то напутал, либо…

– Либо что?

– Либо вас сознательно ввели в заблуждение.

Анита представила себе серьезное, озабоченное лицо Владимира Сергеевича. С таким лицом – врать?

– Аллею обыскали?

– Как только обряд закончился и люди разошлись, ее прочесали всю, от края до края. Никаких посторонних предметов.

Анита переглянулась с Максимовым. Тот смущенно пожал плечами, словно в том, что операция сорвалась, была его вина.

– Я всерьез начинаю думать, мадам, что мое с вами общение вредит следствию, – проговорил Ранке раздраженно. – Мы не продвинулись ни на шаг, зато собрали обильный урожай трупов.

– По-вашему, я работаю на террористов? – вспылила Анита.

– Я этого не сказал. Однако наши доверительные беседы идут вразрез с принятыми в полиции порядками. Обстоятельствами расследования любых преступлений запрещено делиться с посторонними лицами. Мне не следовало забывать об этом.

На Фридрихштрассе Анита возвращалась в подавленном настроении. Максимов пытался ее утешить, но безуспешно.

– Ранке прав, – уныло произнесла она. – Я пошла на поводу у Самарского. Где гарантия, что его не подослала ко мне та же мадемуазель Бланшар?

– И после она явилась, чтобы тебя застрелить?

– Возможно, она и не собиралась этого делать. Очередное представление… Мадемуазель – великолепная выдумщица. Она придумывает изощренные сюжетные ходы для своих романов. Почему бы ей не попробовать применить сочинительские таланты на практике? Я запуталась, Алекс, совсем запуталась…

– Не грусти, Нелли. – Максимов снял с нее шляпку и погладил по голове. – Ты слишком увлеклась, тебе надо развеяться. Пойдешь завтра со мной? Хаффман против Клозе. Такого ты никогда не видела!

В любой другой ситуации Анита отвергла бы это предложение без раздумий, но сейчас на душе было так муторно и тоскливо, что она готова была согласиться на что угодно. Бокс так бокс. Это лучше, чем безделье, сопряженное с томительными думами, от которых все равно нет никакого прока.

Экипаж свернул на Фридрихштрассе и, проехав немного, остановился у крыльца. Максимов стал шарить по карманам в поисках денег, чтобы расплатиться с извозчиком. Анита взялась за ручку дверцы, собираясь выйти, но дверца распахнулась сама. Снаружи, на утоптанном снегу, стоял молодцеватый джентльмен в круглых очках, широком одеянии с пелеринами и слегка сдвинутом набок шерстяном берете. Он походил на романтического героя, объединившего в себе черты персонажей Шекспира, Байрона и Пушкина.

– Dios mio! – вскричала Анита, приглядевшись. – Владимир Сергеевич?

Самарский галантно подал ей руку и помог спуститься.

– Как вам мой маскарад?

– Magnifico! Из лондонского денди вы превратились в итало-француза.

– Я же говорил вам, что не боюсь полиции. Пускай себе ищут сутулого англичанина в котелке… Кстати, вместе с внешностью я сменил и фамилию. Для здешней публики я теперь Роберто Скьявелли, художник из Милана. Приехал в Берлин, чтобы сделать несколько этюдов Унтер-ден-Линден для своей будущей серии «Улицы великих городов».

– Вы еще и рисуете?

– Я делаю вид, что рисую. Этого достаточно.

Максимов расплатился с извозчиком и отпустил экипаж восвояси.

– Алекс, – сказала Анита, упреждая вопросы, – познакомься, это Владимир Сергеевич.

Она ничего больше не добавила, решив в обществе этого непонятного человека вести себя как можно сдержаннее. Максимов молча пожал Самарскому руку. Возникла неловкая пауза, никто не торопился продолжить разговор. Наконец Анита вспомнила о гостеприимстве.

– Не зайдете ли к нам, Владимир Сергеевич? На улице нежарко.

Приглашение не отличалось настойчивостью, и Самарский это, безусловно, заметил. Он поправил берет, делавший его похожим на достигшего средних лет Ромео, и промолвил:

– Признайтесь, Анна Сергеевна, вы на меня сильно обижены? Вы считаете меня лгуном или, того хуже, пособником мадемуазель Бланшар?

– Я не имею представления о том, кто вы такой на самом деле, – насупилась Анита. – По вашей милости Ранке записал меня в обманщицы.

– Это он сгоряча, не придавайте значения. Обида Ранке – пустяк по сравнению с тем, что может произойти в Берлине в ближайшие дни.

– Никаких террористов с бомбами в Аллее тополей не обнаружили. Полиция сбилась с ног, но время было потрачено впустую.

– Счастье, что все обошлось. Можете не рассказывать: я сам был сегодня в Пренцлауерберге, отстоял в Аллее весь обряд до самого конца. Агенты Ранке проявили похвальное рвение: у меня был с собой чемоданчик с красками, и меня аккуратно, под локоть, вывели из толпы, отвели в карету без опознавательных знаков, скромно стоявшую сбоку, и там дотошным образом обыскали. Правда, настоящий преступник, особенно если он действительно профессионал, мог это заметить и скрыться. Тем не менее к полицейским претензий нет – они сделали все, что было в их силах.

– Ранке это не утешает, – заметила Анита. – Меня тоже.

Самарский покосился на Максимова.

– Ладно, что уж теперь… Полагаю, ваш супруг осведомлен о том, какое отношение я имею к обсуждаемому нами вопросу?

– У меня нет секретов от Алекса, – ответила Анита, слегка покраснев.

– Я вас не осуждаю. Мне известно, что вы и ваш муж – люди надежные. Однако вы должны поверить, что и я вам не солгал. Логика подсказывала мне, что террористы изберут своей мишенью людей, собравшихся на Югендвайе, поэтому я и счел своим долгом предупредить через вас полицию.

– Ваше предположение не оправдалось.

– Не оправдалось. И это вызывает у меня противоречивые чувства. С одной стороны, я рад, что удалось избежать катастрофы, а с другой – сбит с толку. Не для того мадемуазель Бланшар и ее сообщники выкачивали из Либиха миллионы, чтобы отказываться от своих намерений. Времени у них остается все меньше и меньше. Чего от них ждать? И глав-ное – где?

– Послушайте, – сказал Максимов, которому надоело топтаться возле крыльца, – давайте войдем в дом. Беседа слишком серьезна, чтобы продолжать ее на улице. На нас уже пялятся из соседних окон.

Доводы подействовали – Владимир Сергеевич, поколебавшись, согласился зайти и выпить чашку чая. Втроем вошли в дом. Максимов, остановившись перед дверью квартиры, хлопнул себя по карманам.

– Ключ-то я не взял.

– У меня тоже нет, – сказала Анита (ей не хотелось при Самарском извлекать из ридикюля хитрую максимовскую отмычку). – Позвони, Вероника, наверное, уже дома.

Максимов стал вертеть рукоятку, и из-за двери послышалось знакомое сипение, оформившееся в неизбежного «Августина». Заученная шарманкой мелодия прозвучала полностью, однако дверь никто не открыл.

– Значит, еще не вернулась, – проговорила Анита с досадой. – Придется подождать.

– Я здесь, Анна Сергевна, здесь я! – донесся с лестницы голос запыхавшейся Вероники.

Она только что вошла с улицы и, путаясь в подоле, бежала наверх, держа в руке лукошко с купленными в лавке продуктами.

– Немцы, они ж такие непонятливые! Покуда растолкуешь, что тебе надо… Языка-то ихнего я не разумею… Ой, здрасте!

Последнее относилось к Самарскому. Он счел должным ответить на приветствие служанки легким поклоном. Вероника не узнала в нем того незнакомца в котелке, который преследовал ее у полицейского участка, и, подбежав к двери, загремела ключами.

– Счас отопру, погодите минутку…

Торопливость, как обычно бывает, обернулась задержкой – Вероника неловко сунула ключ в скважину, и замок заело. Анита в нетерпении топнула ногой.

– Алекс, помоги ей! Сколько можно торчать под дверью?

– Позвольте я, – вызвался Самарский.

Он вежливо отстранил Веронику от двери, подергал ключ, вынул его из скважины, вставил снова и плавным движением повернул против часовой стрелки. Замок строптиво скрипнул, Самарский толкнул дверь и деликатно отступил назад и в сторону, чтобы дать прежде войти хозяевам.

Эта обходительность спасла ему жизнь. Дверь не успела распахнуться, как из проема вырвалось сопровождаемое страшным грохотом пламя, словно там, в квартире, засел огнедышащий дракон. Вероника выронила лукошко и с визгом бросилась в объятия Аниты. Максимов повалил их обеих на лестницу. Рвануло еще раз, и над их головами роем пронеслись пылающие обломки дверной коробки.

Казалось, дом вот-вот рухнет. Анита провела ладонью по обожженным волосам и приподнялась. В высоком прямоугольнике с развороченными краями полыхал огонь, пожирающий внутренность квартиры со всей мебелью и прочими вещами, которые там находились. А перед входом в это пекло, почти касаясь макушкой порога, лежал бездыханный Владимир Сергеевич Самарский.

* * *

Ранке и его помощники проявили незаурядную оперативность. В тот же вечер было установлено, что причиной двух последовательных взрывов в квартире на Фридрихштрассе стали умело смонтированные в передней пироксилиновые заряды. То, что обошлось без жертв, Ранке считал чудом. Сильнее всех пострадал Самарский – его в бессознательном состоянии отправили в больницу, где после осмотра выяснилось, что полученные им повреждения не будут иметь серьезных последствий. Ожоги верхней части шеи и небольшая контузия – таков был диагноз, поставленный медиками.

– Шагни ваш приятель через порог, его разорвало бы в клочья, – сказал Ранке. – Кстати, как его зовут?

– Роберто Скьявелли, – ответила Анита, приходя в себя после очередного потрясения. – Он художник, приехал из Италии рисовать Унтер-ден-Линден. Мы пригласили его попить чаю.

– Пусть посвятит свою картину Мадонне. Редко кому так везет.

Остальные пострадали незначительно: Вероника, упав на лестницу, ушибла плечо, Максимов набил шишку на лбу (взамен той, что уже начала сходить), а Анита отделалась пустяковой ссадиной и испорченным платьем, которое было прожжено попавшими на него искрами. Зато квартире досталось изрядно: прежде чем прибывшая пожарная команда сумела погасить пламя, выгорели передняя, кухня, кабинет, спальня и половина гостиной. Единственным утешением могло послужить то, что взятый с собой из России багаж находился как раз в гостиной и большую часть вещей удалось спасти, сгорел только чемодан с книгами.

С этими-то уцелевшими вещами сурово-сосредоточенный Максимов, тщетно пытавшаяся собраться с мыслями Анита и бледная, как декабрьский сугроб, Вероника перебрались в гостиницу «Бранденбург», куда к ним под вечер явился Ранке – за показаниями.

– Как видите, герр Ранке, у меня есть все основания проявлять интерес к делу мадемуазель Бланшар, – проговорила Анита, сидя в потертом гостиничном кресле и теребя по привычке концы шейного платка. – Она считает меня опасной соперницей, а я не привыкла уходить в тень, когда мне бросают вызов. Речь идет о чести, в Испании это святое.

– В России тоже, – вставил Максимов.

– Надеюсь, вы не собираетесь объявлять мадемуазель Бланшар вендетту? – поднял брови Ранке. – Предоставьте правосудию разобраться и определить ей наказание.

– Я ни в коей степени не посягаю на полномочия прусского правосудия. – Анита с утомленным видом опустила руки на подлокотники кресла. – Однако для того, чтобы оно свершилось, обвиняемые должны предстать перед присяжными. По плечу ли прусской полиции справиться с этой задачей?

Анита не могла отказать себе в удовольствии поддеть Ранке – в конце концов, не далее как сегодня днем он фактически оскорбил ее, дав понять, что она сует нос куда не следует. Ранке проглотил выпад смиренно и подвел разговор к интересовавшему его вопросу:

– Стало быть, вы уверены, что ваша квартира была заминирована согласно распоряжению мадемуазель Бланшар?

– Во всяком случае, с ее ведома. Судите сами: вчера она пришла, чтобы застрелить меня. Покушение не удалось, и тогда за дело взялся более опытный специалист.

– Профессионал?

– Возможно. Уловка с бомбами, присоединенными к дверной ручке, вряд ли пришла бы в голову дилетанту. Это куда сложнее и изысканнее, нежели банальная стрельба.

– Как он сумел все это проделать?

– За домом следили. После того как мы с Алексом уехали в полицию, а Вероника ушла в лавку, в квартире никого не осталось. Преступник проник внутрь, установил приготовленные бомбы в передней, устроил так, чтобы они взорвались одна за другой, как только дверь будет открыта, и покинул квартиру через разбитое окно гостиной, которое Алекс вчера так и не удосужился починить…

– Я не умею вставлять стекла! – возмутился Максимов. – А стекольщика я вечером не нашел.

– Не будем спорить, – сказала Анита примирительно. – Теперь уже нет смысла.

– Ваши окна на втором этаже, – задумчиво произнес Ранке, почесывая подбородок. – Высоковато…

– Обладая известной сноровкой, можно спрыгнуть и с куда большей высоты. Опросите жильцов дома напротив, они могли что-нибудь заметить.

– Уже опрашиваем. Хочется верить, что хотя бы на этот раз удастся установить что-то определенное.

В дверь номера постучали. Максимов поднялся и не без опаски открыл ее. На пороге возвышался полицейский. Он что-то сказал стоявшему за спиной Максимова Ранке и протянул ему пакет. Предчувствуя новую неприятность, Ранке нахмурился. Небрежно качнув головой, отпустил посланца, вернулся к Аните, которая не покидала своего кресла, и быстро распечатал пакет. Внутри оказалась фотопластинка, к которой прилагался листок бумаги с написанными на нем несколькими строчками. Ранке прочитал их и нахмурился еще сильнее.

– Важное сообщение. Полтора часа назад в полумиле от королевского дворца было совершено нападение на карету барона Мантейфеля. Двое неизвестных выскочили из подворотни и произвели четыре револьверных выстрела. Пострадали двое охранников барона, сам он, к счастью, остался цел.

– Кто такой барон Мантейфель?

– Глава прусского правительства. Был назначен королем на эту должность второго ноября, одновременно с повторным введением в Берлин войсковых частей.

– Нападавшие скрылись?

– Один. – Ранке тряхнул листком. – Второй был застрелен охраной. Вот, полюбуйтесь.

Он протянул Максимову пластинку с фотографическим изображением. На ней был виден лежавший на снегу человек с зажатыми в руках револьверами. Чуть поодаль можно было заметить откатившийся в сторону помятый цилиндр.

– Дайте-ка взглянуть. – Анита взяла пластинку, вгляделась в лицо убитого. – Я знаю, кто это!

– Знаете? – Ранке подался вперед. – И кто он?

– Кучер мадемуазель Бланшар. Ты разве не помнишь, Алекс?

– Я видел его один раз, – сконфуженно забормотал Максимов. – Да, пожалуй, есть что-то сходное…

– Ты вечно ничего не замечаешь! Даю голову на отсечение, что это он. Я хорошо разглядела его рожу, когда он вчера стрелял в меня.

Ранке упрятал пластинку в конверт. Вынул платок, промокнул лысину.

– У вас наметанный глаз, Анна Сергеевна… Получается, мадемуазель Бланшар и ее люди пошли ва-банк?

– Вы же сами говорили, что им некуда отступать.

– Отступать некуда, это точно. – Ранке похлопал пакетом по ладони. – Вам не кажется, господа, что террор становится бичом нынешнего столетия?

Он говорил со знанием дела. С началом девятнадцатого века организация политических убийств стала широко использоваться всеми силами – от анархистов до либералов. При почти всеобщей доступности оружия и несовершенстве способов охраны мишенью террористов мог стать деятель любого ранга и в какой угодно стране Старого и Нового Света. Одним из первых пал в 1806 году император Гаити Дессалин. Европа не отставала – на территории Германии дело Шарлотты Корде продолжили студент-либерал Занд, застреливший известного консервативного писателя фон Коцебу, и аптекарь Ленинг, который убил нассауского министра Иберя. Любопытно, что два этих громких убийства, направленные на разрушение монархической диктатуры, в итоге только укрепили германский авторитаризм, поскольку ловкий Меттерних использовал их как повод для усиления германской реакции. В тридцатые годы активность европейских террористов ненадолго ослабла, однако с возникновением новой революционной ситуации она опять стала набирать обороты.

– То ли еще будет, герр Ранке! – с убежденностью Кассандры проговорила Анита. – Помяните мои слова: пик моды на политический терроризм еще впереди.

– Хотел бы я, чтобы ваше пророчество не сбылось, мадам.

Ночь прошла под знаком бессонницы. Анита то и дело отрывала голову от подушки, вздрагивая от шорохов за дверью и казавшихся подозрительными звуков, которые доносились из-за гостиничного окна. Максимов полночи бодрствовал вместе с ней, поминутно хватаясь за лежавший на туалетном столике пистолет. Но к утру сон взял свое, и Алекс, закутавшись в одеяло, безмятежно захрапел.

Анита промучилась до зари. Придя к выводу, что уснуть все равно не удастся, она, как была, в ночной сорочке, встала с кровати, забралась в кресло, зажгла тонкую, мерцавшую, словно лучина, свечу и взялась за «Клариссу Гарлоу». Лишь столь сильнодействующему средству оказалось по силам сморить ее. Когда рассвет уже вовсю просачивался сквозь шторы, она выронила книгу и погрузилась в зыбкую беспокойную дрему, из которой ее выдернул вопль Макси-мова:

– Mon Dieu! Нелли, мы опоздали!

Анита от неожиданности подскочила, книга соскользнула с колен на пол. Догоравшая свеча покачнулась, и вялое пламя погасло, превратившись в сизоватую струйку дыма. Максимов лихорадочно одевался. Анита потерла пальцами слезящиеся глаза и посмотрела на настенные часы, которые показывали половину двенадцатого.

– Уймись, Алекс! Они стоят.

– Стоят? – Максимов, натягивавший на плечи рубаху, спросонья замотал головой. – Сколько же сейчас времени?

Собравшись с мыслями, он засунул руку под подушку, вытащил свой верный хронометр, сфокусировал рассеянный взор на стрелках.

– Тьфу, черт! Еще нет и десяти… Бой Хаффмана с Клозе начинается в двенадцать.

– Успеем, – зевнула Анита и, не вставая с кресла, с наслаждением потянулась.

Максимов отдернул штору. Чахлое зимнее утро проникло в номер, свет, паточный, почти ощутимый на ощупь, растекся по стенам. Анита позвала Веронику и, подойдя к зеркалу, стала, по обыкновению, всматриваться в свое отражение. Нельзя сказать, чтобы оно ее устроило: набрякшие синеватые веки, бугорки под сонными глазами, тени на щеках. М-да. Бессонная ночь – не самое удачное косметическое средство.

Хорошо, что все это поправимо. Пока одолеваемая дремой Вероника расчесывала госпоже волосы, Анита занялась своими привычными упражнениями: вскинула голову, несколько раз энергично взмахнула ресницами, улыбнулась. Эти нехитрые действия преобразили ее не только внешне, но и внутренне – леность и истома ушли из тела, мысли сделались ясными. Анита подняла правую руку и сжала ее в кулак. Попадись сейчас мадемуазель Бланшар, ей бы не поздоровилось.

Максимов тем временем успел одеться и наскоро совершить процедуру бритья. Время приближалось к одиннадцати.

– Нелли, ты не передумала?

Анита помедлила с ответом. Наблюдать за тем, как один джентльмен под восторженный вой публики лупит другого – что может быть омерзительнее? С другой стороны, она ни за что не согласилась бы остаться в гостинице. Хватит вчерашних злоключений.

– Алекс, а не сходить ли нам в театр? Я слышала, манера игры немецких актеров весьма оригинальна…

Максимов фыркнул так громко и презрительно, что она поняла: на фоне предстоящей кулачной драки театр кажется ему чем-то мелким и недостойным внимания.

– Поторопись, Нелли, уже четверть двенадцатого!

В гимнастический клуб, который стал в эти дни ареной боксерских поединков именитого Хаффмана против местных мастеров, они прибыли вовремя. Просторный зал клуба был переполнен. Витавший в воздухе запах мужского пота, который, очевидно, навеки въелся в атмосферу этого спортивного заведения, заставил Аниту поморщиться.

В центре зала возвышался квадратный помост, огороженный натянутыми по периметру канатами. Внизу на равном удалении друг от друга стояли низкие скамейки, оккупированные зрителями. На первый взгляд, свободных мест уже не оставалось, но Максимов махнул кому-то рукой, произнес несколько слов на причудливой смеси французского, немецкого и русского языков, и места нашлись. Анита, прежде чем сесть, провела пальцем по скамейке, сокрушенно вздохнула, но воздержалась от замечаний. На всякий случай окинула взглядом зал – ей теперь везде чудилось присутствие мадемуазель Бланшар и ее сообщников.

– Здесь мы в безопасности, – обнадежил супругу Максимов. – Помнишь этих господ? Они приходили со мной вызволять тебя из лап Либиха. Это все мои друзья, и очень надежные. Случись что, они закроют нас собой.

Анита увидела рядом – сбоку, спереди, сзади – улыбающихся великанов в спортивных трико, и от сердца немного отлегло.

Зал продолжал заполняться людьми. Сесть было уже негде, желающие насладиться поединком двух звезд толпились в проходах между скамейками, выстраивались вдоль стен. Максимов, ерзая от нетерпения, то и дело поглядывал на хронометр.

– Двенадцать. Пора бы начинать.

Первым на помост поднялся высоченный, ростом не менее трех аршин, атлет в красном обтягивающем трико и с белокурой шевелюрой, ниспадающей на спину, как лошадиная грива. Зал встретил его восхищенным гулом и выкриками, позволившими Аните сделать вывод, что перед ней не кто иной, как чемпион Берлина Эрих Клозе.

– Он, – подтвердил Максимов, не сводя глаз с помоста. – Великолепно сложен, правда?

Глупо возражать против очевидных фактов. Да, Эрих Клозе был сложен на зависть многим из тех, кто сидел сейчас в зале. В ожидании соперника он расхаживал по помосту, время от времени вскидывая руки в кожаных перчатках и не без удовольствия внимая шуму собравшихся вокруг болельщиков. Поддержка ему была обеспечена более чем достаточная – о такой можно было только мечтать.

Хаффман запаздывал. На помост взобрались двое, оба в белых, плотно пригнанных к телу костюмах. Судьи, определила Анита. Они встали за канатами, у противоположных углов огороженного пространства. Вслед за ними появился еще один человек, в нелепых гаерских штанах и рубашке с манжетами. Он обратился к публике по-английски. Этот язык Анита знала хуже, чем французский, но все же в достаточной мере, чтобы понять смысл произносимых слов.

Гаер оказался распорядителем мистера Хаффмана. Он объявил, что сегодня – последний день гастролей великого боксера в прусской столице и что мистеру Хаффману чрезвычайно понравился оказанный ему здесь теплый прием. Сразу после боя с Клозе английский гость хочет преподнести здешней публике подарок – посредством жребия будут разыграны три пары перчаток, в которых мистер Хаффман одержал немало славных побед в Лондоне и других городах Европы.

Один из судей перевел слова распорядителя на немецкий, и зал разразился аплодисментами. Пока произносились речи, на помост поднялся невысокого роста человек с гладко выбритым лицом и короткой стрижкой. Верхняя часть его туловища была обнажена, широкая мускулистая грудь мерно вздымалась от глубокого, спокойного дыхания. Из одежды на нем были только туго перетянутые поясом короткие, до колен, штаны и такие же кожаные перчатки, как у Клозе.

– Хаффман! – с благоговением выдохнул Мак-симов.

Анита не нашла в знаменитом боксере ничего особенно выдающегося. Толстая шея, нарочито выдвинутый, для устрашения, подбородок, недобро прищуренные глаза. Обыкновенный драчун-задавака, каких немало в любой стране мира.

Публика, однако, встретила его таким ревом, что стены клуба, построенного, по словам Максимова, в середине прошлого столетия, вздрогнули и пошатнулись. Шут-распорядитель быстро убрался с помоста, и Хаффман остался один на один с противником. Клозе оказался выше его почти на две головы и производил куда более внушительное впечатление.

– Мне кажется, он уложит его одной левой, – шепнула Анита мужу.

– Кто кого?

– Клозе Хаффмана.

Максимов на это лишь снисходительно улыбнулся, дав супруге понять, что если она не изволит разбираться в боксе, пусть лучше помолчит. Анита не стала продолжать, тем более что соперники уже сошлись в центре образованного канатами квадрата и стояли теперь в шаге друг от друга, обмениваясь недружелюбными взглядами. Поединок вот-вот должен был начаться.

– Несправедливо! – бросил Максимов Аните. – У Клозе двенадцатиунциевые перчатки, а у Хаффмана десятиунциевые. Но Хаффман все равно его побьет!

Раздался звон медного гонга. Боксеры сразу преобразились: исчезла и холодная монументальность Клозе, и ленивая вальяжность Хаффмана. Исчезло вообще все показное – оба сделались одинаково подвижными, напряженно сжавшимися, оба мелко запрыгали по помосту, словно он жег им пятки. Зрелище было забавным и походило на пантомиму, одну из тех, при помощи которых бродячие артисты развлекают на улицах непритязательных зрителей. Анита даже хихикнула, но Максимов кинул на нее взгляд, полный укора и возмущения, и она поспешно прикрыла рот ладонью.

Публика не умолкала, зал сотрясался от топота ног. Сперва Аниту коробило такое чересчур плебейское проявление эмоций, но вскоре она перестала отвлекаться на звуки, поскольку ее вниманием завладело то, что происходило на помосте. А там гренадер Клозе вовсю наседал на коротышку Хаффмана. Удары сыпались градом, но лондонец совершал неуловимо быстрые движения, и кулаки немца пока что ни разу не коснулись его лица. Сам он при этом не спешил с ответными выпадами, используя перчатки только как прикрытие.

– Не думала, что твой Хаффман такой нерешительный.

– Глупая! – прорычал Максимов, впившись глазами в помост. – Он выжидает… Смотри!

Задор Клозе, увлеченно перемалывавшего воздух, нисколько не беспокоил Хаффмана. Лондонец зигзагами двигался по площадке, не позволяя прижать себя к канатам, и, пригнув голову, сверлил немца взглядом, точно хотел продырявить его насквозь. Публика в большинстве своем переживала за земляка, встречая каждый взмах его длинных рук оглушительными криками, но Анита видела, что лица бывалых бойцов, сидевших рядом с Максимовым, остаются мрачными. Ход поединка им явно не нравился.

Звук гонга разорвал многоголосье, и противники разошлись по углам. Тотчас возле Хаффмана возник распорядитель в рубашке с манжетами и стал обмахивать своего подопечного полотенцем. Около Клозе суетились сразу двое: вытирали его взмокшее лицо, совали в губы бутылку с водой.

Анита хотела спросить мужа, что он думает по поводу начала боя, но Максимов сидел хмурый, сосредоточенный, ушедший в себя, и она не решилась его потревожить.

Перерыв длился недолго. Снова гулко ухнул гонг, и Клозе с Хаффманом вторично сошлись в центре помоста. Второй отрезок поединка ничем не отличался от первого: Клозе по-петушиному наскакивал на Хаффмана, тот оборонялся. Публика разошлась не на шутку – гудела, подвывала, всхлипывала, – но боксеры вели себя так, будто совершенно не замечали того, что творилось вокруг. Каждый из них придерживался выбранной тактики, в характере поединка ровным счетом ничего не менялось. Тем не менее у Аниты возникло чувство, что это постоянство неустойчиво, что оно зыбко, как подтаявший весенний лед. Рано или поздно что-то должно было измениться, причем измениться внезапно. Именно оно, ожидание всплеска, держало ее в напряжении и постепенно затягивало в омут азарта, который уже давно овладел остальными зрителями.

Разноголосые выкрики едва не заглушили гонг. Хаффман вразвалку удалился в свой угол. Он выглядел свежим и бодрым, как до начала схватки, – в отличие от Клозе, который, поработав ветряной мельницей, похоже, выдохся: дышал судорожно и прерывисто, лицо его заливал пот, а руки дрожали от усталости.

– В третьем раунде Хаффман его уложит, – уверенно, как настоящий специалист, заявил Максимов.

Пока длился перерыв, болельщики в зале оживленно переговаривались. Большую часть слов Анита не понимала, но исход боя, по-видимому, ни у кого уже не вызывал сомнений, и споры велись только по поводу того, сколько еще раундов продержится берлинский чемпион.

Прогноз Максимова не сбылся – в третьем раунде Клозе устоял. Хаффман будто издевался над ним, продолжая обороняться и не потревожив противника ни одним ответным ударом. Это был простой и в то же время эффективный план, рассчитанный на горячность соперника, который изо всех сил работал на публику: пыл немца оборачивался против него самого – движения его стали замедленными, а взгляд утратил концентрацию. Он взмахивал руками, как механическая кукла, в которой ослабла пружина. Хаффман тратил минимум усилий, уворачиваясь от бестолковых ударов. Его собственные руки напоминали две заряженные катапульты – мощные кулаки-снаряды готовы были в любой миг устремиться вперед и поразить цель. Это было похоже на игру мангуста с коброй. Анита, завороженная не столько мельканием кулаков, сколько противостоянием двух совершенно разных темпераментов, ждала развязки.

Она не наступила ни в четвертом, ни в пятом раунде. Хаффман обладал поразительной выдержкой. Через четверть часа после начала боя он мог – понятно было даже неспециалисту! – свалить гиганта Клозе одним ударом, но время шло, а Хаффман все с тем же сосредоточенно-издевательским выражением на волевом лице продолжал раскачиваться из стороны в сторону, подобно маятнику, держа правую полусогнутую руку на уровне груди, а левую подняв чуть выше подбородка.

– Долго он будет его мучить? – вырвалось у Аниты.

Зал обреченно притих. Он был набит зрителями до отказа, посмотреть на финальный бой лондонской легенды пришли, наверное, все любители бокса, жившие в прусской столице. Их было тысячи полторы, не меньше. Анита и не подозревала, что этот неэстетичный вид спорта пользуется такой популярностью.

Бой завершился в шестом раунде. Клозе к тому времени еле передвигал ноги, шаркая ступнями по настилу, словно утомленный полотер. Хаффман окинул его напоследок оценивающим взглядом и, решив, что пора опускать занавес, распрямил сначала левую, а затем и правую руку. Кожаные снаряды, пролетев по кратчайшей траектории, врезались в уже шатающегося от изнеможения немца. Одна перчатка угодила ему в солнечное сплетение, а вторая, мгновение спустя, попала точно в губы, полураскрытые от лихорадочного дыхания. Клозе не охнул, не согнулся, а прямой, как жердь, рухнул навзничь, словно опрокинутый щелчком деревянный солдатик. Помост дрогнул, и в воцарившейся вдруг полной тишине раздался глухой стук – это затылок поверженного чемпиона соприкоснулся с досками.

Возникла секундная пауза, после чего публика взревела с новой силой. Теперь в этом реве не чувствовалось напряжения, он походил на долгий облегченный выдох. Анита удивилась: люди, только что болевшие за Клозе, устроили бурную овацию его победителю, который без тени усталости вскинул над головой упругие руки и трижды поклонился, как кланяется зрителям театральный актер после удачного спектакля.

– Хаф-ман! Хаф-ман! – надрывался зал.

Анита знала толк в прекрасном и не могла не признать, что в боксе тоже присутствует своеобразная красота. По крайней мере, победа Хаффмана получилась тонкой и изящной, насколько вообще может быть тонким и изящным бой на кулаках. Ей захотелось внести в развернувшуюся вокруг восторженную вакханалию свою лепту, и, вскочив со скамьи, она принялась по слогам выкрикивать первое, что пришло в голову:

– Ан-гли-ча-нин! Ан-гли-ча-нин!

Со стороны, должно быть, смотрелось дико: молодая, хорошо одетая и явно знающая себе цену аристократка в окружении нескольких сотен мужчин предавалась такому же безумию, как и они. Но именно потому, что безумие овладело всеми без исключения, никто не обращал на нее внимания, никто не косился в недоумении, не крутил пальцем у виска. Разноязыкие возгласы продолжали звучать со всех сторон, и голос Аниты не тонул в них только потому, что был выше и звонче.

– Ан-гли-ча-нин! Ан-гли-ча-нин!

Она осеклась. Вспыхнувшее в голове озарение вызвало спазм в горле, и крик прервался. Анита поперхнулась, прижала ладонь к губам. Кровь отхлынула от лица, стало холодно и страшно.

На помост летели цветы. Хаффман собрал их в большой разноцветный букет и под аплодисменты победно помахал им над головой. Над поверженным Клозе хлопотал лекарь – смачивал ему виски жидкостью из прозрачного пузырька, массировал грудь и лоб. Чемпион очнулся и, приподняв голову, ошалело огляделся. На помост выскочили его помощники, помогли ему подняться. Повиснув на их плечах, Клозе заковылял прочь. Его проводили безжалостным свистом.

– Ты видела? – воскликнул Максимов, от избытка чувств ткнув супругу в плечо. – Нет, ты видела ЭТО? Каков мастер, а!

Но Анита никак не отреагировала ни на восклицание, ни на болезненный тычок. Опустившись на скамью, она неподвижно сидела и стискивала руками ридикюль.

Как только Клозе увели за канаты, на помосте возник распорядитель Хаффмана. Он замахал руками и заорал, стараясь перекричать гул толпы:

– Мистер Хаффман закончил свое выступление в Берлине! Мистер Хаффман прощается с вами и благодарит за оказанный ему радушный прием, а своих соперников – за проявленные в боях мастерство и стойкость. Мистер Хаффман желает немецким боксерам успехов, а гостеприимной немецкой публике всех земных благ! Спасибо, господа! Мистер Хаффман прощается с вами до следующих встреч.

Хаффман еще раз поднял над головой руки – два обтянутых кожаными чехлами молота – и неторопливо с обычной своей развальцей, направился к углу помоста, чтобы спуститься вниз, где его ожидали служители гимнастического общества, готовые проложить ему дорогу к выходу через бушующую, как штормовое море, толпу.

– Не расходитесь, господа! – кричал распорядитель. – Не расходитесь, сейчас будут разыграны боксерские перчатки от мистера Хаффмана. Я попрошу герра Шпильмана и герра Брауна раздать всем присутствующим билеты и произвести розыгрыш. Не рас…

– Стойте! – взвился над головами пронзительный женский крик. – Стойте! Дайте сказать…

Распорядитель прервался на полуслове, а невысокая смуглая барышня с кокетливым ридикюлем уже пробиралась к помосту, беспардонно расталкивая всех, кто попадался на пути.

– Нелли, ты куда?

Хаффман, дошедший до угла помоста, остановился. Анита уцепилась за канаты.

– Помогите мне, живо!

Распорядитель, повинуясь командному тону, протянул ей руку, и Анита очутилась рядом с ним на помосте. Путая от возбуждения английские слова с французскими, выкрикнула:

– Здесь, в зале, есть боксер посильнее вашего Клозе! Пусть мистер Хаффман сразится с ним, если он так уверен в себе.

Ее слова перевели на немецкий, и в зале закачался неистовый, исступленный ор. Анита зажала уши, чтобы не оглохнуть, но тут до ее слуха долетел ответ распорядителя:

– У мистера Хаффмана нет больше запланированных боев в Берлине. Поединок с господином Клозе был последним. Мистер Хаффман уезжает в Швейцарию, ему надо спешить.

– В таком случае ваш мистер Хаффман просто трус! – во всеуслышание произнесла Анита и дернула гаера за кружевную манжету. – Я так и знала, что он годится только для драк со слабаками!

Публика, на секунду-другую оторопев, разразилась дружным хохотом и свистом. Другого Анита и не ожидала: толпа хуже вздорной девицы, ее настроение меняется моментально, и всеми обожаемый кумир может в мгновение ока превратиться в объект насмешек.

Распорядитель изменился в лице и подошел к Хаффману, который невозмутимо стоял в углу, положив руку на канат. Они начали переговариваться, причем распорядитель поглядывал на Аниту с нескрываемой злобой. А она, размахивая ридикюлем, продолжала выкрикивать:

– Трус! Трус! Слабак!

Толпа подхватила, обидные для Хаффмана слова зазвучали по-немецки, по-английски, по-французски.

– Анна, прекрати! – пискнул снизу Максимов.

Он глядел на нее, задрав голову. Его лицо было алым, как помидор.

Распорядитель торопливым шепотом что-то доказывал Хаффману. Тот выглядел спокойным, как скала. Гул и насмешки, казалось, нисколько не тревожили его суровую душу. Распорядитель плюнул под ноги и подошел к Аните.

– Ваша эскапада идет вразрез со всякими правилами, фрау! Мистер Хаффман выполнил все свои обязательства перед господами из берлинского гимнастического общества. Но если вы так настаиваете…

– Да, я настаиваю! Если мистеру Хаффману дорога его репутация, он должен сразиться с боксером, которого я ему укажу.

– Мистер Хаффман уверен, что в зале нет никого, кто способен тягаться с ним. Где ваш великий боксер, показывайте!

– Вот он!

Анита торжественно вытянула руку вперед и вниз. Ее указательный палец остановился на Максимове.

Глава восьмая. Профессионал

«Aleks, sehr gut!» – Трико канареечного цвета. – Как легко стать любимцем публики. – Цена десяти минут. – Тактика и стратегия. – Спасительный гонг. – Бой продолжается! – Облава. – Упустили? – Появление старого знакомого. – Запаянная шкатулка. – По дороге в гостиницу. – Рыжая борода. – Самая важная победа Максимова.

Зал застонал от предвкушения незапланированного зрелища. До Максимова еще только доходило, в какой переплет он угодил благодаря дорогой супруге, а людской прибой уже подхватил его и вынес к помосту.

– Вот он! – повторила Анита, любуясь его белой, как известка, физиономией. – Его зовут Алекс, в России он больше известен по прозвищу Взбесившийся Вепрь. Он провел пятьдесят четыре боя и ни одного не проиграл!

– Gut! Gut! – надрывалась публика. – Aleks, sehr gut!

Хаффман, переваливаясь, приблизился к Максимову, оглядел его стройную, плотную, но отнюдь не впечатляющую габаритами фигуру. Ничем не выдавая своих впечатлений, коротко буркнул:

– Yes.

И снова отошел в угол.

– Мистер Хаффман согласен, – объявил распорядитель. – Он будет драться с мистером Алексом, но при одном условии: бой будет состоять из пяти раундов. У нас мало времени, господа.

– Хорошо, – сказала Анита, подумав. – Мистер Алекс принимает условия. Он просит пять минут, чтобы подготовиться к бою.

С этими словами она без посторонней помощи спустилась вниз и оказалась лицом к лицу с Максимовым, который только теперь осознал весь ужас своего положения.

– Нелли! – пролепетал он, забыв даже рассердиться. – Я надеюсь, это розыгрыш? Вернись скорее назад и скажи, что ты пошутила. У немцев своеобразное представление о юморе, они могут не понять…

Анита взяла мужа за плечи.

– Алекс! Ты должен выйти и драться. У тебя есть несколько минут на то, чтобы переодеться. Я думаю, у твоих приятелей найдутся подходящие по размеру перчатки.

Приятели шумели вокруг, хлопали Максимова по спине, орали ему что-то в оба уха, но он не замечал их, уставясь расширенными глазами на жену.

– Драться? С Хаффманом? Ты понимаешь, что говоришь?

– Отлично понимаю. Ты выйдешь и будешь драться.

– Я не сумасшедший! Зачем мне это нужно?

– Затем, что только таким образом мы сумеем выиграть время. В этом чертовом зале нет ни одного полицейского. Удивительная безалаберность!

– При чем здесь полицейские?

– Алекс, мне некогда объяснять! Твоя задача – продержаться хотя бы минут десять. Чем дольше, тем лучше. Я постараюсь успеть…

В глазах Максимова появилось некое подобие проблесков. Он медленно повернул голову, оглядев бушевавшее в зале людское скопление.

– Да! – горячо и нетерпеливо проговорила Анита, сжимая рукава его сюртука. – Если ты не хочешь, чтобы все эти любители острых ощущений превратились в фарш, постарайся продержаться подольше. Я верю в тебя!

– Мистер Алекс будет драться или нет? – гаркнул сверху распорядитель Хаффмана.

– Будет, будет! – Анита отпустила плечи Максимова и подтолкнула его в грудь. – Иди! Теперь все зависит от тебя – помни.

Максимов раскрыл было рот, но друзья-боксеры, широко улыбаясь и демонстрируя щербатые зубы, подхватили его под руки и потащили к боковой двери, за которой находилась раздевалка. Хаффман проводил их равнодушным взглядом.

Анита сорвалась с места и, колотя ридикюлем всех подряд, стала прокладывать себе дорогу к выходу. Выбежав на улицу, она поймала за руку пожилого прохожего в докторском пенсне и взмолилась:

– Послушайте!.. Помогите мне! Речь идет о жизни и смерти.

Прохожий отшатнулся и стал испуганно выдергивать запястье из цепких пальцев неизвестно откуда взявшейся фурии. Анита мучительно выискивала в памяти нужные немецкие слова.

– Können Sie mir helfen?[6] Где мне найти полицейских? Wo ist die polizei? Срочно!

– Polizei? – переспросил бюргер, перестав вырываться.

– Да! – Анита готова была упасть перед ним на колени, лишь бы он соображал быстрее. – Пожалуйста… Bitte… Срочно!

А в зале Максимов, наряженный в мешковатое трико канареечного цвета, натягивал перчатки, удивляясь тому, что делает это с таким хладнокровием, будто бой против профессионального боксера для него – обычное дело. Страха не было, руки не тряслись – спасибо спасительному отупению, сковавшему мозг и нервы. Рядом суетились немцы – заботливо поправляли на отважном русском экипировку и похлопывали по плечам, выражая восхищенное изумление по поводу того, как это ему целую неделю с лишком удавалось во время занятий в клубе скрывать свое истинное мастерство. По всей видимости, они полагали, что он нарочно прикидывался ничего не умеющим, чтобы сегодняшний выход на ринг был обставлен с наибольшим эффектом.

– Aleks, sehr gut!

Максимов, бледный и негнущийся (что придавало его облику невольное величие), вышел из раздевалки. Его встретили овациями, даже более громкими, чем те, которых удостоился Хаффман перед началом поединка с Клозе.

– Aleks! Aleks! – скандировала публика.

Деваться было некуда. Максимов поднялся на помост и остановился в углу, напротив скрестившего руки англичанина. Судьи снова заняли свои места за канатами. Гаер в рубашке с манжетами куда-то исчез.

Сосредоточиться не дали – гонг прозвучал буквально через секунду после того, как Максимов занял свою позицию. Хаффман, сразу сбросив с себя маску безразличия, быстро вышел в центр ринга. Максимов сделал несколько шагов навстречу. Теперь они находились друг от друга на расстоянии вытянутой руки.

На счастье Максимова, Хаффман и на этот раз проявил осторожность. Не зная, насколько ловок и силен его новый соперник, он для начала избрал ту же тактику, что и с Клозе, – согнул руки в локтях и, превратившись в заряженную катапульту, стал ждать нападения.

То ли пугающе-напряженная поза англичанина, то ли холод в неотапливаемом зале, обжигавший тело сквозь тонкое трико, вывели Максимова из окостенения. В голове, перекрывая внешний шум, прозвучали слова Аниты: «Постарайся продержаться подольше! Теперь все зависит от тебя…»

Легко сказать, продержись подольше! Стоит этому гладиатору с бульдожьим ликом раскусить, что перед ним обыкновенный выскочка, как все тут же и кончится. Максимов вспомнил два сокрушительных удара, сваливших с ног Клозе, и ему стало еще холоднее.

Без паники! Хаффман не из тех, кто лезет напропалую. Надо сделать так, чтобы он сколь можно долго пребывал в неведении, считая, что и впрямь нарвался на доку по части шлифовки скул и носов. Стряхнув с себя остатки оторопи, Максимов напряг мышцы, которые, следует заметить, были достаточно внушительными, и принял подобающую боксеру стойку, повернувшись к противнику боком и подняв кулаки к подбородку. Так его учили в клубе.

Пауза затягивалась. Публика неистовствовала, Хаффман выжидал. Боясь быть преждевременно разоблаченным, Максимов, изобразив на лице максимум агрессии (Взбесившийся Вепрь должен быть свирепым!), двинулся на него и сделал угрожающее движение выдвинутой вперед левой рукой. Хаффман отпрыгнул, стал приплясывать на месте, воткнувшись в соперника маленькими злыми глазами. Нача-лось!

Спокойно, Алекс, не суетись… Ты все делаешь верно. Боевая стойка соответствует правилам: стопы параллельны, правая нога от левой на полшага сзади и чуть справа. Колени немного согнуты, туловище выпрямлено, живот втянут. Вес тела равномерно распределен на передние части обеих ступней. Голова наклонена, подбородок прикрывается левым плечом слева и кистью правой руки справа.

Дело еще не дошло до ударов, а Максимов уже оценил удобство выбранной позы. Левый кулак будет постоянно маячить перед глазами у Хаффмана, приковывая внимание, а правым – ударным – можно, выбрав подходящий момент, хорошенько дать англичанину в зубы.

Ха! – в зубы… Не будь наивным, Алекс. У англичанина тоже все прикрыто, он готов к атаке с любой дистанции. Ишь, как глаза-то разгорелись…

Кстати, что там говорят господа боксеры о дистанции? Вроде бы ее надо постоянно менять. Не стоять, не стоять на ринге – двигаться! Максимов подпрыгнул, словно его ужалила оса, и закружил около Хаффмана, старательно копируя скользящий боксерский шаг.

А Хаффман-то поверил! Глядит исподлобья эдаким сычом, ждет удара. Ждет – пусть получит. Максимов сделал финт левой рукой и тут же нанес бесхитростный прямой удар правой.

Там, где только что была голова Хаффмана, оказалась пустота. Максимов отдернул руку и на всякий случай прыгнул в сторону. Разгоряченный, повторил попытку. Результат – тот же.

Потребовалось два-три мгновения, чтобы восстановить дыхание. Теперь понятно, почему Клозе выдохся – бесплодные наскоки отнимают куда больше сил, чем кажется, когда смотришь со стороны. Зато Хаффман радешенек – бой опять идет под его диктовку.

Надо придумать что-нибудь похитрее. Но как придумаешь с такими скудными навыками?

Максимов интуитивно старался сохранять между собой и англичанином солидное расстояние. Рискнуть – сократить дистанцию? Пусть Хаффман побегает – с него не убудет. А ну-ка, шаг вперед, потом слегка присесть, выпрямиться с поворотом, и – удар левой снизу в челюсть. Мимо… Изворотлив, черт!

Хорошо же! Тогда правой сбоку… еще раз левой снизу… сбоку… снизу…

– Мать твою!

Проклятый англичанин сновал по рингу быстрее челнока: качался, раскланивался на все стороны, ни разу не позволив перчаткам противника зацепить какую-либо часть своего тела.

Максимов опомнился и сделал поспешный шаг назад. Стоп! Отдышаться. Вот на этом – на горячности, на остервенении от бестолковых выпадов – погорел Клозе. Великолепный Клозе. Чемпион Берлина.

Хаффман, видя, что русский замешкался, сам двинулся на него. Решил попугать или все-таки понял, что имеет дело с новичком? А может, просто спешит?

«Твоя задача – продержаться хотя бы минут десять. Чем дольше, тем лучше. Я постараюсь успеть…»

Минут десять! Не прошло и трех… Во что бы то ни стало дотянуть до гонга!

Максимов бесстрашно пошел навстречу грозному лондонцу и нанес еще два удара, размашистых и таких же бесполезных, как все предыдущие. Впрочем, кое-какая польза все же была – Хаффман снова отскочил к канатам, затанцевал, выманивая русского на себя.

Прозвучал долгожданный гонг. Максимов облегченно вздохнул и отошел в угол. Над ним замелькали полотенца, кто-то брызнул в лицо водой. Немцы наперебой трещали в уши, он отпихнул их руками и сделал жест, который должен был означать «Отстаньте, сам все знаю».

До чего же короткие перерывы в боксе! Предыдущий удар гонга не успел раствориться в гуле болельщиков, как раздался следующий, возвестивший о начале второго раунда. Максимов с надеждой посмотрел в зал: не вернулась ли Анита?

«Продержаться хотя бы десять минут… Хотя бы десять…»

Хаффман не намерен тратить лишнее время. Первого раунда оказалось достаточно, чтобы он перестал бояться русского. Еще бы! Провести такого матерого зубра – пустая затея. Конечно же, он все понял и теперь попрет в атаку. Ну, держись, мистер Алекс!

Любопытно, но в защите Максимов почувствовал себя увереннее. На ум пришла слышанная на недавней тренировке формула: «Самая универсальная оборона – это отступление».

Шаг назад и в сторону. Снова назад и снова в сторону. Игнорируя свист публики, Максимов отступал, следя лишь за тем, чтобы не оказаться прижатым к канатному ограждению помоста. Хаффман преследовал его, но делал это пока еще осторожно, без особого напора, опасаясь нарваться на хитрый встречный удар. Значит, все-таки побаивается, не верит… Блеф – великая сила!

Второй раунд напоминал детскую забаву под названием «догонялки». Хаффман наседал, Максимов не столько защищался, сколько уворачивался от атак, кругами пятясь по рингу. Занятие не из героических, но более достойное сопротивление требовало умения, а его-то как раз и не доставало, а потому не было и выбора. Зрители гикали и всячески выражали свое возмущение подобным поведением Взбесившегося Вепря, на которого в рядах публики уже были сделаны ставки. Вепрь сердито сопел и гнул свою линию.

Гонг. Максимов взялся руками за канаты. Сердце в груди разошлось не на шутку, ноги встряхивала судорога, от которой подгибались колени. Да уж… Кружение по рингу отнимает, пожалуй, больше сил, чем собственно бой. Еще один такой раунд, и ноги сдадут. Нужно снова менять тактику, иначе конец. Максимов неуклюже сграбастал перчаткой протянутую ему бутылку с водой, отхлебнул, остальное вылил себе на голову.

Как же ее, черт возьми, поменять, эту тактику? Вопрос остался без ответа, поскольку участников поединка вновь вызвали на центр помоста. Начался третий раунд. Хаффман напирал уже безо всякой осторожности, без оглядки на возможную контратаку со стороны соперника – он понял, что соперник на такую контратаку просто не способен. Максимов, улучив мгновение, метнул в зал взгляд, исполненный тоскливого отчаяния. Где же Анита?

«Хотя бы десять минут…» Со своей задачей он почти справился, но десяти минут оказалось мало. Надо держаться еще. Сколько? Кто знает. В идеале – все пять намеченных раундов. Вот только Хаффман этого не допустит. Вон как старается, леший бы его побрал… Кулачищи так и мелькают, а уворачиваться от них все труднее и труднее: коленки ноют, поджилки трясутся, пот горячими струями ползет по раскаленной коже. Любая секунда может стать последней.

От безысходности Максимов поступил так, как поступает ребенок, которого колотит в драке более сильный враг: зажмурился и всем телом ринулся вперед, вообразив себя выпущенным из пушки цилиндроконическим снарядом. Макушка встретила на своем пути жесткую перчатку Хаффмана, в голове зазвенело, словно внутри черепной коробки разбился хрустальный фужер. Максимов, оглушенный и ослепленный (перед глазами все смешалось в пестрый круговорот), прихватил англичанина левой рукой за талию, а правой принялся колотить его в бок.

Противников растащили судьи. Один из них принялся что-то выговаривать Максимову сначала на немецком, потом на ломаном французском. Понять смысл нареканий было несложно: удары головой в профессиональном боксе запрещены. Максимов знал это – недаром среди прочих книг он возил с собой небольшой томик, в котором излагалась вся история бокса. Говорилось там и о первой в мире школе кулачного боя, основанной Джеймсом Фиггом, и о первом своде боксерских законов, разработанном в середине восемнадцатого века служителем цирка Джеком Браутоном, и о «Правилах лондонского призового ринга», появившихся в 1838 году. Этих правил, запрещавших подножки, тычки локтями и вообще многое из того, что разрешалось прежде, и придерживались современные боксеры.

Репутация Взбесившегося Вепря была изрядно подпорчена. Горди Хаффман не скрывал бешенства и, судя по выражению лица, готов был растерзать противника. Максимов отметил это с философской обреченностью. Судья, от которого несло пивным перегаром, напоследок толкнул русского ладонью в плечо – мол, смотри у меня – и удалился за канаты.

Максимов, силясь прогнать звучавшее в голове дребезжание, прислушался к своему телу. Оно умоляло о пощаде. О дальнейшем противоборстве нечего было и думать. Сейчас Хаффман прихлопнет его как муху.

Первый же пропущенный удар заставил Максимова схватиться за грудь и застыть с выпученными глазами. Англичанин с глумливой неторопливостью отвел назад кулак для замаха и коротко двинул перчаткой в скулу застывшему сопернику. Максимов рухнул как подкошенный.

Не бывает чудес, не бывает… Максимов лежал на спине и смотрел вверх, а над ним плавно колыхался высокий потолок гимнастического зала. «Eins, zwei, drei, vier, fünf…» – доносилось откуда-то из шаткой полутьмы, и поверженному Алексу чудилось, что над ним читают заупокойную молитву.

На цифре семь счет оборвал гонг. Неужели и третий раунд позади? Хотя теперь уже все равно. Четвертого не будет. Взбесившийся Вепрь проиграл.

Максимову помогли подняться. Привалившись к канатам, он увидел, как Хаффман переводит дух в своем углу. Ага, утомился-таки, кулачный виртуоз! Эта мысль была Максимову приятна, даже вызвала на лице, искаженном гримасой боли, подобие улыбки.

– Вы прекращаете бой, мистер Алекс? – спросил по-французски судья.

Максимов оглядел зал. Десять минут назад эта аудитория ревела «Алекс! Алекс!», теперь же он натыкался на саркастические ухмылки, а в уши противно лез презрительный свист. Завоевать симпатии публики легко, и так же легко их потерять.

– Я объявляю о прекращении боя, – сказал рефери, не дождавшись ответа.

Десять минут… Они истекли, а Аниты все нет.

«Теперь все зависит от тебя – помни. Постарайся продержаться подольше… Я верю в тебя!»

– Нет! – разомкнул Максимов спекшиеся губы. – Бой продолжается.

– Вы уверены?

– Да… Я готов драться дальше.

Скулу дергало и ломило, в легких поселилась резь, не дававшая вдохнуть воздух полной грудью. Максимов, чтобы вернуть телу подвижность, несколько раз присел. Стало еще больнее. Он стиснул зубы. Грубо пихнул судью перчаткой.

– Чего уставились? Я сказал: бой продолжается!

Хаффман, с чьих рук распорядитель уже стаскивал перчатки, недоуменно взглянул на русского. Максимов оттолкнулся от упругого каната, заставил себя выйти в центр ринга.

– Бой продолжается! Слышите?

Залу это понравилось. Посрамленный Вепрь не желал сдаваться. А вдруг у него открылось второе дыхание?

– Позвольте, позвольте! – затараторил, подскочив к Максимову, гаер в кружевной рубашке. – Бой окончен, вы не в состоянии драться…

– Я не в состоянии? – Максимов захлебнулся от негодования. – Ах ты, английская крыса!

Тяжелый кулак врезался распорядителю в ребра. Тот отлетел к канатам, согнулся в три погибели. Публика ликовала: в ее глазах русский опять набирал очки. А Максимов и не думал играть на зрителей – просто давал выход гневу, который после только что пережитого позора бурлил в душе, как расплавленный металл.

Хаффман снова стоял перед ним – подтянутый и готовый к продолжению поединка. Двужильный он, что ли? Максимов, понимая, что терять нечего, сразу бросился в атаку. Меткий и чувствительный удар в голову вновь затуманил сознание, но не остановил наступательный порыв. Максимов, как перед тем Клозе, стал молотить кулаками пустоту. Из горла сам собой вырвался рык:

– С-скотина!

И вдруг Хаффман исчез. Максимов привалился к канатам, провел запястьем по лбу, с которого ручьями лил пот, повернул гудевшую голову сначала вправо, затем влево. Ринг был пуст!

Что-то непонятное творилось и за пределами помоста. По залу шныряли проворные люди в серых пальто, слышалась сдавленная брань.

– Алекс!

На помост птицей взлетела Анита, без шляпки и вуали, с растрепанными волосами.

– Тебе больно? Кто победил?

Максимов не знал, что ответить. Хаффман поизмывался над ним вволю, но ведь бой не был доведен до конца! Строго говоря, вопрос о победителе так и остался открытым.

– Ничья, – ответил он и, окончательно обессилев, опустился на помост.

Анита присела рядом с ним, нежно коснулась его распухшей щеки.

– Ты молодец! Я знала, что могу на тебя положиться.

Максимов по достоинству оценил заслуженный комплимент, однако не преминул спросить:

– Что это дало?

– Я успела привести полицию. Зал оцеплен.

Люди в серых пальто сноровисто обыскивали болельщиков. В дверном проеме Максимов увидел Ранке.

– Что они ищут?

– Бомбу.

В том конце зала, где находилась дверь, которая вела в раздевалку, возникло волнение. Анита вскочила.

Распорядитель Хаффмана ценою разошедшейся по швам рубашки вырвался из рук державших его полицейских и рванулся напролом к ближайшему окну. Оно было расположено высоко, в двух-трех аршинах от подоконника с потолка свисала веревка с завязанными через равные промежутки узлами. Разбитость Максимова сняло как рукой. Он оттолкнулся пятками от помоста и перемахнул через канаты.

– Стой!

Распорядитель ухватился за веревку и с ловкостью шимпанзе полез по ней вверх.

– Стреляйте! – закричала Анита. – Уйдет!

В руках у полицейских появились пистолеты, но стрелять без команды они не решались. Ранке протискивался к ним сквозь толпу.

– Стреляйте же!

Распорядитель достиг нужной высоты, раскачался и, дрыгнув ногой, вышиб стекло. Веревка качнулась назад… снова вперед… Он разжал пальцы и очутился на подоконнике.

– Стреляйте!!

Три или четыре выстрела, раздавшиеся с разных сторон, слились в один. Распорядителя повело назад, он раскинул руки, на которых полоскались разорванные рукава, и с двухсаженной высоты низвергся вниз. Публика ахнула и расступилась. Падения тела Анита не видела – отвернулась. Слышала только, как в сгустившемся тяжелом безмолвии оно стукнулось об пол.

Тишина была недолгой, ее нарушил Максимов:

– Хаффман! Где Хаффман?

Пятеро полицейских, включая Ранке, ворвались в раздевалку. В зале царила полная неразбериха: окрики стражей порядка не могли смирить ничего не понимавшую толпу. Анита вслед за супругом, который, так и не успев снять перчатки, кулаками расчищал себе путь, пробиралась к раздевалке.

– Он там! Я видела, как он нырнул туда, когда появилась полиция.

В раздевалке, тесной холодной комнатушке, заваленной спортивными снарядами и одеждой, англичанина не оказалось. Ранке выглянул в небольшое окно, распахнутое настежь.

– Ушел! – простонала Анита.

– На улице мои люди, – отрывисто бросил Ранке. – Здание окружено.

Максимов искал предмет, на который можно было бы встать, чтобы выбраться тем же путем, каким бежал Хаффман. Взгляд упал на большую коробку.

– Не трогай! – вскрикнула Анита, угадав его намерение.

Ранке, а с ним и пятеро его верных помощников, поспешили через зал к выходу.

– Идем за ними!

Обыск продолжался. Ранке мимоходом отдал несколько приказаний оставшимся в зале полицейским, а сам выскочил на улицу. Максимов, размахивая перчатками, торопился следом.

– Алекс, – не утерпела Анита, дернув его за болтавшееся трико, – ты похож на пугало!

Улицу оглашали заливистые трели полицейских свистков.

– Где он?

Пока Максимов оглядывался, полицейские, дежурившие снаружи, указали своему начальству направление, в котором скрылся ловкач Хаффман.

– Догоним! – уверенно сказал Ранке. – Его преследуют… Не смогли поймать здесь, поймаем в соседнем квартале.

С пистолетом в руке он быстро зашагал по улице, распугивая прохожих. Максимов в канареечном облачении и боксерских перчатках, взъерошенная Анита и пятеро полицейских в штатском двигались за ним. В соседнем квартале к предводителю процессии подбежал веснушчатый человек с виноватым лицом. Они обменялись несколькими фразами, приведшими Ранке в бешенство.

– Упустили? – догадалась Анита.

– Говорит, как будто испарился… Канальи! Гнать всех в шею из полиции!

По мощенной булыжником улице застучали копыта, и к тротуару подкатила коляска.

– Гюнтер! – воскликнул Максимов, хлопнув перчатками о колесо с такой силой, что одна из них лопнула и под кожаной оболочкой обнажилась набивка из морской травы. – Ты уже вернулся?

– Ich stehe zu Ihren Diensten[7], – ответил извозчик.

– Вы, как всегда, вовремя, – сказала воспрявшая духом Анита. – Герр Ранке, познакомьтесь, это Гюнтер, я вам о нем рассказывала. К сожалению, мы плохо понимаем друг друга. Спросите, не видел ли он бегущего полуголого человека в боксерских перчатках.

Ранке перевел вопрос. Гюнтер захлопал ресницами. Максимов, видя его изумление, протянул ему обе руки.

– Перчатки, понимаешь? Вот такие, как у меня, только другого цвета. Черные. Schwarz. Не видел?

Гюнтер покачал головой. Ранке, забыв о нем, отдавал своим подручным распоряжение за распоряжением. Нетрудно было догадаться, что они касались тщательного прочесывания близлежащих городских районов.

Анита не скрывала расстройства. Максимов стянул с рук перчатки и бросил их на мостовую.

– Возвращайтесь в зал, – сказал ему Ранке. – Вы чересчур легко одеты для зимней прогулки.

Обратно их подвез Гюнтер. Обыск в зале уже завершался, большей части публики разрешили покинуть помещение. В раздевалке Максимов отыскал свой сюртук и брюки, начал угрюмо переодеваться. Появившийся через несколько минут Ранке на немой вопрос неопределенно ответил:

– Ищут… Будем верить, что найдут.

Он подошел к обнаруженной Максимовым коробке, осмотрел ее, осторожно поднял крышку.

– Это, наверное, те самые перчатки, которые мистер Хаффман собирался подарить своим берлинским поклонникам, – предположила Анита, заглянув внутрь.

Ранке вынул перчатки, их оказалось три пары.

– А это что? Тоже подарок?

Он вытащил из коробки увесистую шкатулку размером с пистолетный ящик, только покороче и повыше. Попробовал открыть, но шкатулка оказалась запаянной. Сбоку, там, где полагалось быть замочной скважине, торчало металлическое кольцо. Ранке благоразумно не стал его трогать.

– Отправлю-ка я это в лабораторию, пусть разбираются.

– Пусть, – выдохнула Анита с безразличием. – Я и так знаю, что там внутри.

– Пироксилин?

– Да. И какое-нибудь хитрое устройство, приводящее бомбу в действие минут через пять после того, как это кольцо будет выдернуто.

Ранке бережно вынес шкатулку из раздевалки. Анита пнула лежавший на полу кожаный мяч. Максимов, кряхтя от боли в разбитом теле, натягивал сюртук.

– Как ты догадалась насчет Хаффмана?

– Такое бывает иногда – вроде думаешь совсем о другом, а откуда-то вдруг приходит ответ на загадку, над которой бьешься давно и бестолково. Мы почему-то решили, что Либих, говоря перед смертью об англичанине, имел в виду человека в котелке, то есть Самарского. Но разве мало в Берлине англичан? К стыду своему, про Хаффмана я подумала только сегодня и только здесь.

– Мне бы такое и в голову не пришло. Я полагал, он вне подозрений.

– На этом-то и строился расчет его нанимателей. Кто заподозрит знаменитость? Хаффман не только приехал сам, но и привез помощников. По крайней мере, одного – того, чей труп только что вынесли из зала.

– По-твоему, Хаффман и есть профессионал, за которым охотится Ранке?

– Не сомневаюсь. Он поселился в гостинице «Шпрее», по соседству с номером мадемуазель Бланшар. Я видела его фамилию на грифельной доске, которая висит слева от портье. Таким образом, мадемуазель могла общаться с ним без помех и в любое время. В этой же гостинице, как ты помнишь, жил бедолага Володин. Чтобы добраться до него, Хаффману нужно было всего лишь пройти немного по коридору.

– Не сходится. – Максимов мотнул головой и, скорчив гримасу, схватился за скулу. – Дьявол, крепко же он меня припечатал…

– Что не сходится? – спросила Анита.

– Твои предположения не сходятся с действительностью. Хаффман приехал в Берлин уже после того, как были убиты Вельгунов, Пабло и пивовар Шмидт. Он не мог находиться в «Ореховом дереве» и расстреливать там посуду, потому что был в этот день на полпути из Лондона.

– Кто тебе сказал? Он мог тайно приехать в Берлин неделю или две тому назад. По росту и сложению он как две капли воды похож на человека, устроившего стрельбу в «Ореховом дереве».

– А лицо?

– Надеть парик и приклеить бороду – минутное дело. Ручаюсь, это был он!

Максимов, чертыхаясь, справился со своим одеянием. Анита ткнула каблуком одну из валявшихся в углу боксерских перчаток Хаффмана.

– Прихватим на память?

– А Ранке не станет возражать?

– С чего бы? Ему важнее шкатулка с пироксилином, он ее получил. Бери, не стесняйся!

Пока Максимов выбирал пару перчаток, Анита вышла из раздевалки. Обыск завершился, тело убитого распорядителя уже унесли, зал был почти пуст, если не считать троих полицейских, разбиравших помост.

– Ищут, нет ли там второй бомбы? – спросила Анита у Ранке, который, передав шкатулку помощникам, снова появился в зале.

– Мы имеем право уйти отсюда, только когда убедимся, что зал не заминирован.

– Кого-нибудь удалось задержать?

– Нет. Хаффман, похоже, работал в паре с тем парнем, которого прихлопнули мои ребята. Других сообщников в зале не было. Профессионалы не любят окружать себя армией пособников, это им ни к чему.

– Все же справьтесь в гостинице: с кем приехал Хаффман? Кто приходил к нему?

– Непременно. – Ранке снова дал понять, что ему неприятно, когда его поучают, и быстро сменил тему: – Вы сейчас куда, в «Бранденбург»?

– Да. Гюнтер ждет нас на улице. Если вы не против, приглашаю вас прокатиться с нами.

– Зачем?

– Поговорим. Может быть, вместе нам удастся прийти еще к какому-нибудь интересному выводу.

Из раздевалки вышел Максимов с перчатками в руках. Ранке, размышлявший над предложением Аниты, не удостоил вниманием его трофеи.

– По правде говоря, мне некогда раскатываться, мадам, но чувствую, вы знаете больше, чем сказали до сих пор. Хорошо, едем. Только ненадолго.

Гюнтер дожидался их, восседая на козлах.

– Вы наш верный рыцарь, – засмеялась Анита. – Вас не утомляет возня с нами?

– Sie können sich auf mich verlassen, – важно ответил Гюнтер.

– Он говорит, что вы можете на него положиться, – перевел Ранке.

– Скажите ему, что я его люблю.

Втроем сели в коляску. Максимов велел Гюнтеру везти всю компанию в гостиницу «Бранденбург», да не слишком торопиться. После битвы с Хаффманом у него болела голова, и он не хотел сидеть в номере.

– Может, вам лучше прогуляться пешком? – сказал Ранке, сочувственно глядя на него.

– Ноги у меня болят еще сильнее.

Гюнтер пустил лошадь неспешной трусцой. Максимов в позе тяжелораненого героя полулежа расположился на сиденьях. Как ни крути, а он сегодня действительно совершил подвиг и, следовательно, мог рассчитывать на почести.

– От имени столичной полиции благодарю вас, господа, – сказал Ранке. – Вы сделали все, что от вас зависело. Трагедия предотвращена. В том, что преступнику удалось скрыться, виноваты мы, и я не намерен снимать с себя ответственность.

– Зачем заранее посыпать голову пеплом? – промолвила Анита, поправляя прическу (эх, а шляпка-то пропала…). – Хаффман найдется. А сегодняшнюю трагедию предотвратил Алекс. Это целиком и полностью его заслуга.

– Ваш супруг вел себя как настоящий мужчина, – с уважением произнес Ранке. – Схлестнуться с таким опасным противником… Поступок, достойный восхищения. Германия вас не забудет.

– Я всегда был сторонником государственного порядка, – сказал Максимов, польщенный перспективой войти в историю Германии. – Но не забывайте и об Анне. Мои кулаки ничего бы не стоили без ее сообразительности.

Анита взглянула на супруга с благодарностью. Он по собственной доброй воле великодушно делился с ней выстраданной славой.

– Когда я поняла, что Хаффман – это и есть профессионал, я испугалась. Бой с Клозе уже завершился, англичанин собирался уходить, а его распорядитель объявил о розыгрыше перчаток. Я сразу догадалась, что вместе с перчатками они вынесут бомбу и найдут возможность улизнуть прежде, чем она взорвется. Вы видели, сколько людей набилось в зал? Наверное, вчера в Аллее тополей их было больше, но взрыв в замкнутом пространстве имел бы куда более ужасные последствия. Давка, рухнувшие перекрытия – страшно даже представить… А в зале я не увидела ни одного полицейского!

– Это наш недосмотр, – признался Ранке. – В полиции совершенно упустили из виду гастроли этого проходимца, считали, что его выступления на ринге соберут лишь небольшую кучку любителей мордобоя… извините, герр Максимов.

– Бокс завоевывает Германию так же, как когда-то завоевал Англию, – отозвался Максимов, простив, как и подобает истинному герою, неосторожное замечание менее героического собеседника. – Как видите, в одном только Берлине у него тысячи поклонников.

– Вот я и решила продлить им удовольствие, – улыбнулась Анита. – Прости, дорогой, но ничего другого мне в голову не пришло. Пока ты удерживал Хаффмана на ринге, взрыва можно было не опасаться. Я надеялась, что ты продержишься до прихода полиции, и ты продержался. Он не очень сильно намял тебе бока?

– Бока не пострадали. – Максимов пошевелил нижней челюстью, боль была терпимой. – Три раунда я выстоял… Видишь, как полезно заниматься боксом.

– Больше не буду мешать твоим занятиям, – пообещала Анита.

Коляска подъехала к гостинице, Гюнтер натянул поводья, и лошадь остановилась. Никто из пассажиров не торопился выходить. Ранке сидел, мрачно глядя под ноги.

– Выше голову! – ободрила его Анита. – Сегодня не самый плохой день.

– Он был бы еще лучше, мадам, если бы мы не упустили Хаффмана, – ответил полицейский. – А так он остался на свободе, и кто поручится, что завтра или послезавтра он не взорвет бомбу где-нибудь в другом месте? Пироксилина у этих молодчиков, надо полагать, предостаточно. Хватит, чтобы взорвать и ратушу, и королевский дворец.

– Что же вас больше беспокоит: сбежавший Хаффман или оставшееся у мятежников оружие?

– И то, и другое, мадам. Хотя, по моему мнению, если мы найдем Хаффмана, то найдем и оружие.

– Не разделяю вашего оптимизма, – сказала Анита. – Хаффман не более чем наемник. Ему поручили выполнение важной и сложной задачи – спровоцировать новую вспышку уличных волнений. Как только он с этой задачей справится, он уедет. Революция будет делаться без него. Какой смысл ему ввязываться в то, что его совершенно не волнует? А раз так, то едва ли он сможет сообщить какие-либо существенные подробности заговора. Искать надо не его, а мадемуазель Бланшар.

– Ее тоже ищут, – проворчал Ранке, в очередной раз уязвленный тем, что не может предъявить в доказательство своих стараний ничего конкретного. – По моим сведениям, она покинула Берлин и находится где-то в окрестностях. Мы отыщем ее, не сомневайтесь. Но я считал бы куда большим достижением поимку Хаффмана. Этот субъект может причинить нам еще немало хлопот.

Максимов вышел из коляски. Держа в одной руке боксерские перчатки, другую протянул Аните. Гюнтер стоял возле своей лошади и поправлял на ней подпругу. Ранке сошел на заметенный снегом тротуар последним. Сохраняя озабоченность на своем обыкновенно добродушном лице, вяло проговорил:

– Не смею больше докучать вам своим присутствием, господа. Когда вы намерены покинуть Берлин?

– Чем скорее, тем лучше, – ответил за себя и за жену Максимов. – Анна любит приключения, но иногда их бывает многовато. Через день, в крайнем случае через два мы уедем во Францию. Там революционные беспорядки вроде бы улеглись.

– Конституция Второй республики принята в начале ноября. Меньше чем через неделю пройдут выборы главы государства. Нет сомнений, что победит принц Луи, племянник Наполеона. Во Франции с ним связывают возрождение прежнего величия страны.

– По крайней мере, преобразования там перешли в мирное русло. Меня это искренне радует.

Разговаривая с Ранке, Максимов то натягивал перчатки на руки, то снова снимал их. Движения были машинальными – давало знать о себе еще не улегшееся после боя с англичанином нервное возбуждение. Гюнтер, разобравшись с подпругой, приблизился к господам и произнес несколько слов.

– Он спрашивает, не будет ли у вас еще каких-нибудь распоряжений, – пояснил Ранке.

– Нет, – ответил Максимов. – Переведите ему, что он свободен.

Однако Анита подняла руку, давая Гюнтеру знак остаться на месте, и обратилась к Ранке:

– Вы сказали, что были бы весьма довольны, задержав Хаффмана. Я уважаю вас, герр Ранке, и потому не могу отказать себе в удовольствии помочь вам.

– Что? – не поверил Ранке. – Помочь мне найти Хаффмана? Вы знаете, где он скрывается?

Анита улыбнулась ему мягкой, очаровывающей улыбкой.

– Вы повторяете типичную ошибку полицейских, герр Ранке. Почему-то все ваши коллеги склонны считать, что преступник, объявленный в розыск, непременно должен прятаться в укромном месте, подальше от людских глаз. Неопытные преступники именно так и поступают.

– А опытные? – спросил Ранке, все еще не понимая, к чему она клонит.

Анита еще раз улыбнулась и внезапно сделала нечто по-детски глупое, вызывающе дерзкое и абсолютно необъяснимое – протянула руку и сильно дернула Гюнтера за рыжую бороду.

Трудно сказать, как поступил бы любой другой берлинский извозчик в ответ на подобное оскорбление. В зависимости от характера, мог бы, наверное, либо оторопеть, либо разразиться грубой бранью, которая в устах немцев звучит особенно колоритно. Гюнтер же поступил по-своему – выхватил из кармана револьвер и, вскинув длинный ствол, с бедра – профессионально! – выстрелил. Вернее, выстрелил бы – но револьвер, нацеленный в грудь Аниты, лишь сухо щелкнул. Не прошло и секунды, как Максимов выбросил вперед руку в перчатке и отточенным движением ударил Гюнтера в переносицу.

Ударил по всем правилам боксерского искусства: шаг левой ногой, перенос на нее тяжести тела, разворот – и кулак сам устремился к цели. Гюнтер пошатнулся, зрачки его поплыли вверх. Револьвер вывалился из его руки на снег, а вслед за тем зажмурившаяся Анита услышала звук, сравнимый со звуком упавшего мешка.

– Что все это значит? – донесся до нее после некоторой паузы голос Ранке.

Анита открыла глаза. Лишившийся чувств Гюнтер лежал у ее ног. Она наклонилась и снова дернула его за бороду.

– Хаффман! – ахнул пораженный Максимов.

Анита протянула отклеившуюся бороду Ранке. Тот взял комок рыжих волос, посмотрел на него, потом на лежавшего человека.

– Не случилось ли у меня помутнение рассудка?

– С вашим рассудком все в порядке, герр Ранке, – проговорила Анита и поддела ногой револьвер, из которого ее только что хотели убить.

Максимов поднял оружие, стряхнул с него снег. Очень тихо произнес:

– «Патерсон». Я же говорил: очень ненадежная штуковина, часто осекается…

– Мое счастье, что ее изобретатель находится только в начале своего творческого пути, – сказала Анита. – А ты все-таки выиграл сегодняшний бой, Алекс. Ты победил профессионала.

Глава девятая. Тихо и страшно

Театр одного актера. – Пироксилин. – «Ищите мадемуазель Бланшар!» – Еще о перевоплощениях. – Замок в лесу. – Полтора миллиона английских фунтов. – Небезопасная экспедиция. – Ранке делает успехи. – Упрямые туфли. – Владимир Сергеевич продолжает удивлять Аниту. – Вдоль берега Шпрее. – Арсенал Самарского. – История Волчьего Камня. – У безмолвных стен. – Внутри. – Мраморная лестница. – Портрет фон Эшенбаха. – Следы на ковре. – Саквояж. – В дальней комнате.

– Этот Гюнтер с самого начала вызвал у меня подозрение, – рассказывала Анита, сидя вечером в номере «Бранденбурга» и ласково поглаживая ладонью руку Максимова, пристроившегося на подлокотнике кресла. – Твое чудесное освобождение из подвала выглядело по меньшей мере странно. С какой стати случайному извозчику подвергать себя опасности и вызволять из западни попавшего в нее незнакомого господина? Если он видел, как на тебя напали и уволокли в дом, почему не позвал полицию? Ты списал этот поступок на благородство, но не логичнее ли предположить, что извозчик был связан с твоими похитителями и они сами позволили ему вытащить тебя из подвала?

– Зачем? – выразил удивление сидевший напротив Ранке.

– Затем, что подручные мадемуазель Бланшар погорячились, взяв Алекса в плен. У нее к тому моменту уже родилась идея относительно того, как обвести вокруг пальца берлинскую полицию. Я имею в виду выдумку насчет заговора против российского императора. Мне, как вы помните, отводилась в этой истории определенная роль, а пленение и тем более убийство Алекса могло спутать все карты.

– Каким образом Хаффман перевоплотился в извозчика и почему он оказался со своей колымагой под нашими окнами? – спросил Максимов.

– Он же профессионал и не мог приступить к выполнению столь важного задания без предварительной подготовки. Перед тем как появиться в Берлине в образе боксера, он решил провести разведку. Он, безусловно, имел отношение к убийству Вельгунова. Когда мадемуазель Бланшар нанесла мне первый визит, он на всякий случай страховал ее, наблюдая за нашими окнами с противоположной стороны улицы. Кто обратит внимание на извозчика? – их тут много… Представь его удивление, когда из дома выбежал ты и приказал ему ехать следом за мадемуазель.

– Он мог бы попросту убить меня…

– И не узнал бы, кто ты таков и что тебе нужно. Нет… он действовал, как и подобает профессионалу: доставил тебя до места, убедился. что ты действительно шпион, а потом сигнализировал сообщникам. Когда тебя заперли в подвале, в доме состоялся совет. Мадемуазель Бланшар привыкла играть по-крупному, действовать смело, поэтому настояла на том, чтобы тебя освободили. Естественнее всего было разыграть побег, и Гюнтер-Хаффман великолепно исполнил свою роль. Тем самым он заодно завоевал твое полное доверие. Правда, пришлось пожертвовать Шмидтом и его домочадцами, но разве мадемуазель переживала из-за таких пустяков? Понимая, что на следующий день ты вернешься в этот дом и, чего доброго, приведешь с собой полицию, она распорядилась дом сжечь, а пивовара и его помощников, которые вместо пива изготавливали пироксилин, отправить на тот свет. В них уже не было надобности – запасов пироксилина хватило бы на целую подпольную армию.

Ранке посмотрел на спасителя Германии Максимова с крайним неодобрением.

– Вы должны были в тот же вечер обратиться в полицию! Мы бы накрыли всю шайку сразу и избежали бы многих неприятностей.

– Откуда я знал, что все так серьезно? – вспыхнул Максимов, и подлокотник под ним обиженно скрипнул. – Вы тоже хороши: у вас под носом изготавливали бомбы, а вы и ухом не вели!

– Спокойно! – вмешалась Анита. – Грехи числятся за каждым из нас. За мной тоже. В смерти Пабло и Володина есть доля моей вины – в обоих случаях меня подвели медлительность и недогадливость. Но каков Гюнтер! Сослался на сломанную рессору, а сам успел съездить в Аллею тополей и прикончить старика…

– Вам ли жаловаться на недогадливость! – пробормотал Ранке.

– Не будем об этом. Лучше скажите: что обнаружили в шкатулке, которая нашлась в раздевалке гимнастического зала?

– Вы оказались правы. В шкатулке пироксилин. Надо полагать, он из той партии, что была изготовлена Шмидтом. Кроме того, как вы и предполагали, в шкатулке обнаружилась машинка с часовой пружиной. Она начинала работать после того, как выдергивали кольцо. Через пять минут воспламенялся капсюль и…

– Понятно, – кивнула Анита, не выразив ни удивления, ни удовлетворения по поводу того, что ее версия оказалась правильной. – Хаффмана уже допрашивали?

– Его допросили сразу же, как только он очухался. – Тут Ранке вновь удостоил Максимова уважительным взглядом. – Он пролежал без сознания не меньше четверти часа. Я опасался, не повредились ли у него мозги после вашего богатырского удара. Но голова у него крепкая.

– И что же он сказал, когда пришел в себя?

– Ничего дельного. Сперва стал возмущаться: мол, его, гражданина Британии, ни за что ни про что избили, а потом упрятали в камеру. Когда я предъявил ему шкатулку с пироксилином, он заявил, что видит ее впервые в жизни. Сказал, что это проделки Сазерленда, и он не желает за них отвечать.

– Кто такой Сазерленд?

– Его распорядитель, которого мои люди ухлопали в зале. Вся беда в том, что Сазерленд мертв, и с него не спросишь. Свалить вину на покойника очень удобно.

– Вы, конечно, не поверили Хаффману?

– Конечно, не поверил. Но у меня нет доказательств его причастности к готовившемуся террористическому акту. Сазерленд вполне мог вступить в заговор с революционерами самостоятельно, не ставя в известность своего подопечного. Крыть нечем, господа.

– А вы не хотели меня слушать, – горько промолвила Анита. – Утверждали, что поимка Хаффмана поставит в расследовании точку. И что же? Хаффман пойман, а вы вместо того, чтобы отрапортовать своему руководству о триумфе, очутились в тупике.

– Я не предвидел такого поворота, – вынужден был признать Ранке. – Хаффман казался мне ключевой фигурой. Возможно, что так оно и есть, но как мне припереть его к стенке? Он защищается очень искусно – как на ринге.

– Позвольте, – снова вступил в разговор Максимов, – как это: нечем крыть? Если он чист перед законом, зачем он сломя голову бежал от полиции, когда она появилась в зале? Зачем выдавал себя за извозчика, нацепил бороду и парик? Наконец, он хотел застрелить Анну – мы все видели, как он направил на нее револьвер и нажал на спуск!

– Благодаря последнему обстоятельству у меня есть причина оставить его под арестом. Покушение на убийство – это серьезно. Правда, он утверждает, что выхватил револьвер инстинктивно, потому что привык реагировать на нападение не задумываясь… На остальные вопросы отвечать отказался, сославшись на сильную боль в переносице. Между прочим, по заключению нашего врача, у него действительно сломан нос.

Максимов бросил взгляд на свою правую руку, на которой лежала маленькая ладошка Аниты.

– Я вынужден был оставить его в покое, – уныло говорил Ранке, приложив, подобно компрессу, платок к взопревшей лысине. – Он будет изображать из себя страдальца, пока не придумает объяснения всем своим странным поступкам, в которых мы можем его уличить. Скажет, например, что собрался после ухода из спорта податься в актеры и на досуге упражнялся в искусстве перевоплощения – потому и напялил на себя костюм извозчика.

– Это же смешно! – сердитым тоном сказал Максимов.

– Не спорю. Однако любая нелепость будет иметь право на существование, пока мы не сумеем ее опровергнуть. Хаффман, как я успел убедиться, умен и чертовски хитер. К тому же он рассчитывает на поддержку британских дипломатов.

– Его нельзя выпускать!

– Сейчас он упрятан надежно. Что бы ни случилось, ближайшие два-три дня ему придется провести под арестом, я об этом позабочусь. А вот что делать дальше – ума не приложу. Как бы мне не оказаться в дураках, мадам. – И Ранке заискивающе посмотрел на Аниту, ожидая от нее совета.

Ей нравились такие взгляды. Что ни говори, приятно, когда мужчины в мундирах, совсем недавно глядевшие на тебя свысока, становятся кроткими и смирными и замирают, как школьники, в надежде на подсказку.

– Ищите мадемуазель Бланшар – с подчеркнутой суровостью сказала Анита. – Она на свободе, и, значит, угроза мятежа сохраняется. Не медлите! Арест Хаффмана обретет смысл только тогда, когда вы посадите в соседние камеры еще пяток-другой активистов заговора и отыщите склад, где они хранят пироксилин и оружие.

– Я не должен этого говорить, – замялся Ранке, – но вам… В настоящий момент в городе проходит крупная операция с участием полиции и войсковых подразделений. Проще говоря, облава. Ее цель как раз и заключается в том, чтобы найти арсенал подпольщиков. Я очень надеюсь на успех.

– Похвально, – одобрила Анита. – Вот только мадемуазель вы таким способом вряд ли найдете.

– Как же вы предлагаете ее искать?

– Надо подумать, – ответила Анита неопределенно.

* * *

После ухода Ранке не прошло и получаса, как в номер к Максимовым нагрянул еще один гость.

– Владимир Сергеевич! – радостно воскликнула Анита, узрев облепленное пластырями лицо Самарского. – Вы сбежали из больницы?

Владимир Сергеевич расстегнул свои широкие одежды (он по-прежнему играл роль итальянского художника), снял берет и произнес, отдышавшись:

– Больница не тюрьма, сударыня. Сегодня днем я почувствовал, что мне нет больше необходимости убивать время на койке, и прямо заявил об этом медикам. Они не стали возражать.

Самарский оказался в курсе того, что произошло утром в гимнастическом зале. Слухи по Берлину распространялись с такой же быстротой, как и по Петербургу. Не знал он только об аресте Хаффмана. Когда Анита рассказала ему об этом, а заодно и о неудачной попытке Ранке выйти через англичанина на главных организаторов заговора, Владимир Сергеевич усмехнулся.

– Ранке видит лишь то, что на поверхности. Хаффман был исполнителем. Допускаю, что основным. Он убил Володина, это очевидно. Скорее всего, от его же руки погибли Пабло, Вейс и Шмидт.

– Он с потрясающей сноровкой менял маски, – добавила Анита. – Когда Гюнтер якобы уехал к родне, появился Хаффман. Едва Хаффман исчез, как тут же вновь возник Гюнтер. А был еще образ безымянного убийцы. Он застрелил Либиха и инсценировал покушение на мадемуазель Бланшар. Когда я гадала, на кого похож человек, стрелявший в нее в «Ореховом дереве», мне сразу вспомнился Гюнтер. Тогда я отбросила это предположение как нелепое – я еще не знала, что наш добряк-извозчик ведет двойную игру.

– Скажите лучше, тройную. А то и четверную… Я сам, как вы знаете, любитель маскироваться, однако ваш знакомый заткнет меня по этой части за пояс.

– Он и сейчас маскируется. Под порядочного гражданина Британской империи. Ранке надеялся вытрясти из него показания одним махом, но, похоже, не на того напал.

– Хаффман – крепкий орешек, – согласился Владимир Сергеевич. – Ранке он не по зубам. Зато я, кажется, знаю, где искать мадемуазель Бланшар.

– Где? – Анита выпрямилась и даже привстала с кресла.

– После выхода из больницы я успел перемолвиться кое с кем из моих здешних информаторов. Когда не стало Вельгунова и Пабло, русская агентурная сеть в Берлине не перестала существовать… Так вот, по сведениям одного из агентов, мадемуазель Бланшар может скрываться в заброшенном замке. Это милях в пятидесяти от Берлина, вверх по течению Шпрее. Замок находится в лесу, и о нем мало кто знает. Он принадлежал когда-то одному богатому чудаку, любившему жить в одиночестве. Пару лет назад чудак умер, и замок перешел по наследству к его родне, которая тут же продала обветшавшее строение какому-то французу. Француз, насколько я могу судить, был доверенным лицом мадемуазель Бланшар.

– Не слишком ли рискованно скрываться в таком месте? Ведь это совсем недалеко от столицы.

– Вы же знаете: мадемуазель любит риск. Она одержима идеей довести свою затею с мятежом до конца. Ее наверняка уже известили о сегодняшнем провале Хаффмана. Представляю, в каком она бешенстве! Времени осталось всего ничего, ей нужно срочно разрабатывать новый план и находиться в непосредственной близости от Берлина, чтобы следить за развитием ситуации. Замок, о котором я говорил, – идеальное место. Полиции и в голову не придет искать ее там. О связи мадемуазель с покупателем-французом знаем только я и мой осведомитель. Теперь знаете и вы, но я настоятельно прошу хранить это в тайне.

– Почему? – спросил Максимов. – По-моему, разумно было бы сейчас же поставить в известность Ранке и направить в замок вооруженный отряд.

– Ну нет! – запротестовал Самарский, и его лишенная волос голова завертелась на гибкой шее, как на шарнирах. – Мадемуазель Бланшар при всей своей безрассудности отнюдь не глупа, и у нее хороший нюх на опасность. Появление отряда в глухой местности будет сразу же замечено, и добыча снова ускользнет. Я предлагаю другое. Как вы смотрите на то, чтобы завтра нам самим прогуляться на лоне природы?

– Вы предлагаете отправиться в гости к бунтовщикам? – Максимов, снимавший нагар со свечи, сделал лишнее движение, и свеча погасла. – Втроем?

Владимир Сергеевич был спокоен.

– Как утверждает мой осведомитель, в замке, кроме мадемуазель, находятся два, самое большее три человека. Я ему верю. Понимаете, ей нет резона держать рядом с собой многочисленную свиту. Замок ведь считается покинутым – к чему лишние люди? Вся ударная сила революционеров сейчас в городе, они готовятся к решающей битве с властями. Если нам удастся проникнуть в замок незамеченными, мы можем рассчитывать на успех.

– Что вы намерены сделать? Арестовать ее?

– Видите ли… – Самарский прикрыл глаза и понизил голос. – По моим данным, в замке есть нечто более важное, чем мадемуазель Бланшар и ее компания. Состояние Гельмута Либиха, доставшееся революционерам, исчислялось огромными суммами. На приобретение оружия была израсходована только часть. Оставшееся, по приблизительным подсчетам, можно оценить в полтора миллиона английских фунтов. Нет никаких сомнений, что мадемуазель Бланшар держит деньги, полученные от бывшего любовника, при себе. Захватив эту казну, мы выбьем из ее рук главный козырь.

Максимов зажег погасшую свечу. По тому, что щипчики для снятия нагара он рассеянно сунул себе в карман, Анита определила, что предложение Самарского показалось Алексу заманчивым. Человека, совершившего один подвиг, тянет совершить и второй.

Сама она, однако, отнеслась к инициативе Владимира Сергеевича с осторожностью.

– Об обитателях замка мы знаем только понаслышке. Разумно ли лезть на рожон?

– Мы и не полезем, сударыня, – сказал Самарский, показывая, что на любое возражение у него найдется ответ. – Я не предлагаю брать замок приступом. Для начала уточним обстановку и будем действовать по обстоятельствам. А вам не следует отправляться с нами. Если Алексей Петрович ничего не имеет против, мы с ним поедем вдвоем.

– Алекс никуда не поедет без меня, – отрезала Анита безапелляционным тоном. – Дело слишком серьезное, чтобы я оставила его без присмотра.

– Анна… – начал Максимов, краснея.

– Никаких возражений. Едем вместе.

– Не смею вам возражать, – произнес Самарский без тени улыбки. – Хотя предупреждаю: поездка может быть небезопасной.

– Вы выразились очень дипломатично. Она ОБЯЗАТЕЛЬНО будет небезопасной. Когда вы хотите ехать?

– Завтра в одиннадцать. – Самарский поднялся и нацепил на макушку свой берет. – Днем мы должны быть на месте. Хорошо бы управиться до вечера.

– Это уж как повезет, – заметила Анита, провожая его до двери.

* * *

После предыдущей бессонной ночи и волнительных событий дня Анита намеревалась выспаться. Это было тем более важно, что и следующий день обещал быть не из легких. Легли, едва стемнело, наказав Веронике приготовить завтрак к десяти. Однако утро пятого декабря началось гораздо раньше. Уже в половине девятого раздался настойчивый стук в дверь. Максимов, проклиная всех и вся, вскочил с кровати и стал натягивать на себя одежду. Стучали не переставая. Человеку, стоявшему за дверью, не терпелось сообщить постояльцам что-то необыкновенно важное.

Максимов кое-как облачился в домашний халат и, приглаживая на ходу взлохмаченные волосы, поспешил к двери. Повернул ключ и – едва не был сбит влетевшим в номер Ранке. Лицо полицейского светилось, как начищенный пфенниг.

– Доброе утро! – заговорил он с порога. – Я подумал, что вы уже не спите. Анна Сергеевна встала?

– Мм… Почти, – проговорил Максимов, оглянувшись через плечо (Анита в углу спешно приводила себя в порядок). – Рад вас видеть, герр Ранке. Снимите пальто, у нас жарко. Вероника! Помоги господину раздеться.

Пока Ранке разоблачался, Анита успела придать себе вид, более-менее годящийся для приема гостей. Одного взгляда на визитера было достаточно, чтобы понять: Ранке явился с добрыми вестями.

– Неужели задержали мадемуазель Бланшар? – спросила Анита, ощутив укол разочарования.

– Лучше! – воскликнул Ранке, врываясь в комнату.

Лоб полицейского блестел от обильной влаги, но он не обращал на это внимания. Плюхнувшись в кресло и не успев перевести дух, Ранке выпалил:

– Революции не будет!

– Отрадная новость, – сдержанно сказала Анита и с ужасом увидела, что впопыхах надела две разные туфли. – Позвольте поинтересоваться, почему вы так уверены в этом?

– Сегодня ночью, во время облавы, мы захватили арсенал мятежников. Говорят, королю стало дурно, когда на рассвете ему сообщили о том, какая мощь могла обрушиться на него и его гвардию. Двести фунтов пироксилина! Покойный Шмидт работал не покладая рук… Все это добро было упаковано в небольшие деревянные цилиндры и прямоугольные металлические коробки наподобие той, что мы изъяли в гимнастическом зале. Но это не все! Мы нашли триста револьверов, пятьсот французских стержневых штуцеров системы Тувенена со штыками и столько же винтовок системы Дрейзе образца тысяча восемьсот сорок первого года – точно таких, какие приняты на вооружение в прусской армии. Прибавьте к этому мортиру английского образца, запас пороха, ядер, круглых и остроконечных пуль, литографированные карты Берлина с обозначениями наиболее важных и уязвимых объектов…

– Я вижу, ваши люди постарались, – сказал Максимов и, усевшись в кресло, закинул ногу на ногу, отчего из-под халата высунулась голая коленка. – А заговорщики? Кого-нибудь арестовали?

– Двадцать восемь человек, – с гордостью отчеканил Ранке. – Не берусь утверждать, что все они причастны к заговору, их задержали до выяснения обстоятельств, но, думаю, половина из них – именно те, кого мы ищем. А если так, то нить потянется дальше и приведет нас к руководителям заговора.

– То есть к мадемуазель Бланшар?

– Да. При условии, что ваша версия о ее главенствующей роли в подготовке восстания подтвердится.

– Подтвердится, – уверенно проговорила Анита, украдкой снимая с ног злосчастные туфли (носок левой ноги уперся в пятку правой, но туфля, как назло, не снималась – хоть плачь!). – Однако я не уверена, что арестованные вами люди наперебой кинутся рассказывать о своих сообщниках. Что, если они поступят подобно Хаффману?

– Ах, да! Хаффман! – При упоминании этого имени Ранке буквально просиял, точно и не было вчерашней озабоченности и мучительных тревог. – Еще одна новость, дающая повод для воодушевления. Наши специалисты установили, что Либих был убит из револьвера, принадлежавшего Хаффману. Это веское доказательство! Теперь ему не отвертеться.

– Поздравляю, герр Ранке, – сказала Анита с вымученной улыбкой (чертова туфля словно приклеилась к ступне). – Вы блестяще справились с задачей. Будет несправедливо, если после завершения расследования вас не повысят по службе. Вы достойны занять пост руководителя всей берлинской полиции.

– Пустяки! – с деланой беспечностью отмахнулся Ранке, хотя видно было, что прогноз Аниты пришелся ему по душе. – Стар я уже для повышения… Только и думаю, как бы поскорее уйти в от-ставку.

– Уходить надо достойно, – ввернул Максимов.

– Что ж, вот доведу до конца это дело и подам рапорт… Не желаете ли напоследок прогуляться по Берлину, господа? Погода сегодня просто изуми-тельная.

Ранке переполняли самые радостные чувства, он не знал, куда их девать. В такие минуты человеку как никогда необходимо общество, согласное терпеливо внимать его восторженным восклицаниям.

– Спасибо, – вежливо отказалась Анита (уф-ф! туфля соскользнула с ноги и нырнула куда-то под кресло). – Мы с Алексом собрались за город. Обидно, просидев в Берлине столько времени, не увидеть окрестности. Говорят, они достаточно живописны.

– О, да! – взвился Ранке. – Вы просто обязаны взглянуть на окрестности. Я с удовольствием составлю вам компанию, если вы согласитесь подождать до…

– К сожалению, мы не можем ждать. (Анита сбросила вторую туфлю и тут только подумала, что можно было не стараться: Ранке в своем экзальтированном состоянии все равно ничего не замечал.) – После обеда Алекс хочет зайти в свой клуб, попрощаться с приятелями.

Огорчился немец или нет, определить было сложно. Выражение его лица ничуть не изменилось, как если бы он, занятый своими мыслями, пропустил ответ мимо ушей.

Максимов выразительно посмотрел на часы. Вероника уже гремела тарелками, готовясь подавать завтрак. Ранке, позабыв о собеседниках, мечтательно уставился в потолок.

– Не попьете ли с нами чаю? – учтиво осведомилась Анита.

– Нет, нет! – Невидимая пружина подбросила Ранке, и он заторопился к выходу. – Дел по горло, сами понимаете… Вот вечером – с превеликим удовольствием.

Когда он ушел, Максимов уцепил двумя пальцами лежавшую на подносе булочку и, набивая рот сдобным мякишем, проговорил:

– Вот видишь, полиция справилась и без нас. Зачем теперь куда-то ехать? Банда мадемуазель Бланшар, оставшись без оружия, никому не страшна. Не сегодня завтра их переловят, и все кончится само собой.

– Сомневаюсь, – отозвалась Анита, ступая босыми ногами по жесткому гостиничному ковру. – Деньги в руках у мадемуазель Бланшар представляют не меньшую опасность, чем оружие. С ее вулканической энергией она через день-другой с легкостью превратит их в те же винтовки и револьверы. Прости за банальность, но эта милая барышня представляется мне кем-то вроде затаившейся кобры.

– У которой ты хочешь вырвать ядовитые зубы?

– Главным укротителем согласился выступить господин Самарский. Неужели мы откажемся помочь ему в этом благородном предприятии?

Владимир Сергеевич зашел точно в назначенный срок. Увидев его на пороге, Анита не удержалась от восхищенного возгласа. Перед ней стоял типичный бюргер, представитель не самого высокого германского класса, с потухшими глазами и постной физиономией. На нем были клетчатые, в обтяжку, штаны и кургузое пальтецо, а на голову был нахлобучен слегка помятый, но с немецкой тщательностью начищенный цилиндр.

– Вы просто фокусник!

– В каком смысле?

– Вы похожи на уличного факира. Вам бы еще шарманку в руки и обезьянку на плечо.

– Мне подумалось, что в таком виде я буду привлекать к себе меньше внимания, – сказал Самарский, сняв цилиндр и повертев его в руках. – Советую и вам надеть что-нибудь попроще. Мы ведь не на бал едем, а в лес.

Анита надела свой охотничий костюм – неброский и чрезвычайно практичный. Максимов надел поношенную куртку, которую он всюду возил с собой со времен Кавказа, утверждая, что с ней связаны славные воспоминания давно ушедшей юности.

У гостиницы стоял крытый экипаж с кожаным верхом. Породистый вороной конь в нетерпении разгребал копытом снег. На козлах сидел широкоплечий возница в таком же, как у Самарского, цилиндре.

– Это Томас, – представил его Владимир Сергеевич. – Он из наших.

Томас, не слезая с козел, молча поклонился.

В тесный экипаж поместились не без труда. Под ногами Анита обнаружила какой-то ящик – он острым углом упирался ей в лодыжку.

– Оружие, – коротко пояснил Самарский. – Вы что-нибудь взяли с собой?

– У меня пистолет, – ответил Максимов.

– Отлично. Думаю, этого хватит. Обойдемся без бомб и артиллерии.

– Меня, признаться, тревожит малочисленность нашего отряда…

– В этом наше преимущество. Поскольку нас мало, мы сможем действовать быстро и незаметно. Поверьте моему предчувствию: в сегодняшней операции решающую роль сыграет не сила, а ловкость.

По дороге Самарский инструктировал своих спутников на случай возможных препятствий:

– На выезде из города нам могут попасться армейские посты. Накануне оглашения королевских указов правительство решило усилить бдительность. Если нас остановят, вы – иностранцы, любители загородных поездок, совершаете утренний моцион. А я, так и быть, сойду за местного жителя, нанявшегося к вам в проводники. Только держитесь уверенно, побольше надменности, немцы это ценят.

Предостережения оказались напрасными: ни в городе, ни на выезде их никто не остановил. Оставив позади столичные кварталы, экипаж набрал скорость и резво покатил по дороге, ведущей вдоль берега Шпрее. Максимов отметил, что дорога, покинув город, не перестала быть ровной – колеса катились по ней так же легко, как и по мостовым.

– Мы же не в России, Алекс, – вздохнула Анита.

Около получаса затем ехали в полном молчании – атмосфера в карете ввиду предстоящих событий была напряженной. Местность, видневшаяся за окнами, становилась все глуше и безлюднее: застроенные небольшими домишками сельского вида городские окраины сменились сначала голыми, присыпанными снегом полями, а потом черным безлиственным редколесьем. Кучер по имени Томас имел о маршруте вполне ясное представление – ни о чем не спрашивая Самарского, он ни мгновения не задерживался на встречавшихся по пути развилках и уверенно вел упряжку в нужном направлении. Выбираемые им дороги становились одна другой хуже, и в конце концов Анита, беспокойно глядевшая по сторонам, перестала замечать разницу между Германией и Россией.

– Лес как у нас под Торопцем! – ностальгически вздохнул Максимов. – Только деревья там повыше…

– Между прочим, – обратилась Анита к Владимиру Сергеевичу, чувствуя, что не в состоянии больше молчать, – Либих рассказывал мне о родителях мадемуазель Бланшар, говорил, будто мать ее умерла в русской тюрьме, а отец лишился рассудка. Это так?

Самарский хмыкнул и сдвинул свой цилиндр на затылок.

– Еще одна сентиментальная новелла госпожи де Пьер. Доля правды в этой басне есть – ее матерью в самом деле была дочь русского генерала Петра Ашихмина, которую тот еще во времена суворовских походов прижил с какой-то французской танцовщицей. В остальном же – совершеннейший вымысел. Ее отец, малоизвестный театральный комик Поль Бланшар, слыл большим любителем дешевых коньяков и однажды, находясь в изрядном подпитии, упал с моста в Сену и утонул. Дело было лет семь тому назад. Что касается ее матери, то она по сей день нищенствует где-то в Руане. Судьба родителей никогда не волновала мадемуазель Бланшар, она избегала общения с ними, стыдилась своего отнюдь не романтического прошлого, вот и придумывала разные красивые истории наподобие той, которую вы услышали от Либиха.

– Интересно, Либих сам в это верил?

– Думаю, рассказ о несчастных жертвах полицейских сатрапов был приготовлен специально для вас. Для Либиха мадемуазель состряпала что-нибудь позанятнее. С литераторами, Анна Сергеевна, надо держать ухо востро.

Экипаж замедлил ход. Под колесами чавкала смешанная с талой водой грязь. Петляющая меж деревьев дорога уводила путников все дальше в лес.

– Вот вам прелести прусской зимы, – проговорил Самарский ворчливо. – Вчера были сугробы, сегодня слякоть.

– Вы предпочли бы российские морозы? – спросила Анита.

– Представьте себе, сударыня. Особенно если учесть, что в России я бываю до обидного редко. Вы удивлены? – усмехнулся он. – Агентов Третьего Отделения тоже иной раз обуревает тоска по родине. По-моему, в этом нет ничего сверхъестественного.

Экипаж проехал еще немного по сжавшейся до ширины тропы лесной дороге и остановился. Владимир Сергеевич распахнул дверцу.

– Все, господа. Дальше придется идти пешком. Во-первых, нам здесь просто не проехать, а во-вторых, так надежнее. Для нас самое важное – не обнаружить себя до того, как настанет момент решающих действий.

– А как же лошади?

– С ними ничего не случится. Томас отведет упряжку в сторону и привяжет к какому-нибудь дереву. Дорога заброшена, по ней уже давно никто не ездит, поэтому, надеюсь, к нашему возвращению все будет в порядке.

Самарский подхватил свой ящик, оказавшийся довольно увесистым, и спрыгнул на зыбкую почву. Следом за ним из экипажа вышел Максимов, попробовав прежде землю носком сапога, точно ему предстояло ступить на поверхность болота. Последней коляску покинула Анита. В лесу было холодно, и она пожалела, что не надела под костюм что-нибудь потеплее.

– Вооружайтесь, господа, – предложил Самарский, поставив ящик на старый пень и откинув крышку. – Чем богаты, тем, как говорится, и рады.

В ящике оказались две немецкие винтовки Дрейзе и пара французских пистолетов. Анита взяла один, деловито щелкнула курком.

– Вы знаете, как с ним обращаться, сударыня? – осведомился Владимир Сергеевич.

– Благодаря Алексу, я умею стрелять даже из мортиры.

– Отрадно. Не знаю, как насчет мортиры, но навыки стрельбы из пистолета могут вам сегодня пригодиться. Хотя, право, лучше бы вы остались в гостинице.

Анита не стала отвечать и, подняв пистолет, прицелилась в сосну, чтобы проверить, не сбита ли мушка. Максимов тем временем выбрал себе одну из винтовок. Придирчиво осмотрел дуло и спусковой механизм.

– Не больно я уважаю эти германские винтовки, ну да ладно…

Самарский захлопнул крышку и поставил ящик обратно в коляску. На вопросительный взгляд Аниты похлопал себя по карманам.

– Я вооружен, Анна Сергеевна. Мы с Томасом готовились к сегодняшней экспедиции с самого утра, так что за нас можете не беспокоиться.

Томас направил экипаж в широкую просеку между деревьями. Отъехав от дороги саженей на десять и упершись в густые заросли, повозка снова остановилась. Соскочив с козел, Томас распряг лошадей и привязал их прочными кожаными шлейками к толстой березе.

До сих пор он не проронил ни слова. Анита, глядя на него, гадала: немой или просто чересчур молчаливый?

– Вы готовы, господа? – спросил Самарский. – Тогда пойдемте.

Максимов повесил винтовку на плечо и стал похож на охотника – недоставало только ягдташа. Анита не знала, куда деть доставшееся ей оружие – ридикюль она оставила в гостинице, да и не поместился бы пистолет в маленькой дамской сумочке. Пришлось нести в руке. Презабавная картина: современная амазонка, вышедшая на тропу войны. Самарский шел впереди, шествие замыкал безмолвный Томас.

– Вам, быть может, любопытно узнать кое-какие подробности относительно места, куда мы направляемся, – сказал, обернувшись, Владимир Сергеевич. – Сегодня утром я получил дополнительные сведения. Они едва ли представляют практическую пользу, но могут показаться вам не лишенными интереса. Замок, который мы намерены посетить, носит название Волчий Камень. В этом слышится что-то зловещее, но все объяснимо: похожие названия даны сразу нескольким старым немецким замкам. Например, знаменитое родовое гнездо рыцарей Швангау, от которых берет начало династия баварских королей Виттельсбахов, называется Шванштайн – Лебединый Камень. Оно находится в Альпах и ныне, говорят, наполовину разрушено. Волчий Камень – это в некотором роде образец архитектурного подражания, оригиналом послужил замок в Вартбурге, где в незапамятные времена состязались менестрели. Хотя у интересующего нас строения есть и свои отличительные черты.

– Когда оно появилось? – полюбопытствовал Максимов.

– В шестнадцатом веке. Для германских построек, можно сказать, юный возраст. Здесь сохранилось немало сооружений гораздо более древних.

– Вы говорите, у него есть свои особенности. Какие же?

– Согласно преданию, его первый владелец, имя которого неизвестно, был безумно влюблен в рыцарские легенды и старинные эпосы. Вы читали поэму фон Эшенбаха о Лоэнгрине? Тот человек был буквально помешан на этом творении, равно как и на других подобных, – вот и приказал расписать в замке стены картинами на рыцарские сюжеты.

– Смотрится, наверное, очень красиво… – промолвила Анита, семеня по грязи.

– Если все сложится удачно, сударыня, вы сможете полюбоваться этими фресками воочию, – отозвался Владимир Сергеевич.

Когда, по его словам, до цели оставалось около трех миль, они свернули с дороги и углубились в чащу.

– Это так называемая Старая герцогская дорога, – пояснил Самарский. – Она ведет прямо к воротам замка, а нам бы желательно выйти к нему с другой стороны, оттуда, где наше присутствие труднее будет обнаружить.

– Какая глухомань! – произнес Максимов, пробираясь через цепкий кустарник. – Разве поблизости нет никаких селений?

– Ближайшее к Волчьему Камню селение – деревушка Тенайхе, что в переводе означает «Красивый дуб». До нее миль десять. Как мне удалось выяснить, ее жители не поддерживают с обитателями замка никаких отношений. Такой порядок был при предыдущем хозяине, такой, уверен, существует и теперь.

Анита, выглядывая из-за спины Максимова, пыталась рассмотреть сквозь перекрестья ветвей контуры замка.

– Замок стоит в низине, – сказал Самарский. – Сейчас мы поднимемся на опушку, и оттуда его уже можно будет увидеть. Вот он, смотрите.

Дворец с пугающе-загадочным названием Волчий Камень проступил сквозь зимний лес, как проступают очертания снимка на фотографической пластинке. Анита увидела несколько островерхих круглых башенок, ни одна из которых не совпадала с соседними по высоте. Первоначальное впечатление, будто башенки представляли собой беспорядочное архитектурное нагромождение, было обманчивым – Волчий Камень выстроили в строгой средневековой гармонии, и по своему стилю он весьма походил на первозданные обиталища германских рыцарей. Верхняя его часть была сложена из белого камня, нижняя – из красного. Вытянутые окна с полукруглыми сводами настороженно смотрели на лес.

– У того, кто построил это здание, был хороший вкус, – признал Максимов.

– Немцы вовсе не так бесчувственны, как принято считать, – проговорил Владимир Сергеевич и поднял руку, призывая спутников быть внимательными. – А теперь, господа, прошу соблюдать особую осторожность, вести себя по возможности тихо. Мы почти у цели.

Взорам открылась окружавшая замок площадка, выложенная из квадратных каменных плит. Она, в свою очередь, была окружена рвом, который когда-то заполнялся водой, но теперь был почти засыпан. Напротив ворот виднелся остов подъемного моста.

– На наше счастье, мадемуазель Бланшар не стала возрождать традиций древности, – прошептал Самарский. – Ров с водой и земляной вал затруднили бы наши действия. Теперь же мы не встретим на пути серьезных помех. За мной, господа!

Обстановка благоприятствовала им. Замок был огорожен естественным частоколом из разросшихся берез и сосен – они прорастали кое-где даже в щелях между растрескавшимися плитами. Это ограждение не только не защищало Волчий Камень от вторжения, но и позволяло посторонним подобраться почти вплотную к его стенам, чем Владимир Сергеевич и его спутники не замедлили воспользо-ваться.

Вскоре они оказались в каких-нибудь двадцати-тридцати шагах от парадного входа. Монументальная лестница с высокими ступенями вела к двум сомкнутым дверным створкам, высота которых составляла не менее полутора человеческих ростов. Самарский приложил палец к губам. Минуту или две все четверо напряженно вслушивались в тишину. Из замка не доносилось ни звука.

– Обойдем, – еле слышным шепотом произнес Владимир Сергеевич и, вынув из-за пазухи револьвер, мягкой кошачьей походкой направился вдоль стены.

Остальные, стараясь держаться в тени деревьев, которые, впрочем, будучи лишенными листвы, служили прикрытием ненадежным, направились за ним.

Они обошли замок кругом, то убыстряя шаг, то замедляя. Максимов снял винтовку с плеча и держал палец на спусковом крючке, готовый выстрелить в любого, кто покажется из-за угла. Но оружие не понадобилось – крепость и ее окрестности безмолвствовали.

Вернулись к лестнице. Самарский недоуменно переглянулся с Томасом.

– Окно! – шепнула Анита.

Прямо над ними, слева от входа, одно из окон было разбито. Самарский прикинул высоту и, уже не таясь, подошел к стене. Взгляд его остановился на водосточной трубе.

– Значит так, – сказал он тихо и твердо, – я заберусь первым. Держите под прицелом окно и дверь.

– Это опасно, – заметила Анита. Могильная тишина замка не нравилась ей.

Владимир Сергеевич не был расположен к пустым разглагольствованиям; он спрятал револьвер и, дав знак Томасу взять на мушку окно, полез по трубе наверх.

Максимов направил дуло винтовки на двери замка. Анита беспокойно оглядывалась, ей почему-то казалось, что опасность исходит не из утробы каменной цитадели, а из зарослей, которые высились вокруг. Но и в зарослях было тихо, декабрьский лес стоял неподвижно, не производя ни малейшего шума.

Самарский со сноровкой циркового акробата добрался по трубе до окна и схватился рукою за карниз. Осторожно заглянул в проем. Очевидно, ему не открылось там ничего особенного. Он совершил ловкий прыжок и исчез внутри замка. Анита замерла и слышала только, как от волнения колотится кровь в висках.

Не прошло и минуты, как Владимир Сергеевич выглянул из окна. Лицо его было спокойным, а в руках он держал откуда-то взявшуюся веревочную лестницу. Укрепив ее на стене, он жестом предложил своим спутникам подняться наверх.

Высота была небольшой, и подъем не составил труда. Они очутились в просторном зале, потолок которого был выполнен в виде крестового свода и украшен декоративной росписью. Пол покрывала потускневшая от времени метлахская плитка. Слева Анита увидела коридор, а справа – лестницу, ведущую на верхние этажи.

– Там никого, – сказал Самарский, качнув дулом револьвера влево. – Идем выше.

Крадучись, они поднялись на второй этаж, и Анита увидела на стенах обещанные Самарским фрески. Они иллюстрировали древние саги о Сигурде и Зигфриде – в юности Анита читала их в испанском переводе «Эдды», сборника исландских сказаний, разошедшихся среди многих народов Европы. Мраморный портал и высокие двойные двери вели дальше, во внутренние помещения. Над дверьми поблескивали позолотой государственный герб Пруссии и фамильные рыцарские гербы, принадлежавшие, вероятно, первым владельцам замка. Самарский, держа правой рукой револьвер, толкнул створки, и перед ним открылась длинная анфилада комнат. Первая, судя по интерьеру, служила столовой, следующая – гостиной, за ней одна за другой следовали спальня и домашняя часовня. Резные дубовые панели, темные деревянные столы и кровати, драпировки и гардины из бежевого, фиолетового, синего шелка с золотой вышивкой. Все это когда-то должно было производить впечатление поистине королевского великолепия, но с годами состарилось, обветшало, выцвело. Анита обратила внимание на присутствовавшие повсюду изображения волка – символа этого приходящего в печальный упадок сооружения.

Ни в одном из помещений не было ни души. Волчий Камень как будто вымер. Складывалось ощущение, что здесь уже многие десятилетия не ступала нога человека.

Однако ощущение было обманчивым. Разглядывая гостиную, гобелены в которой изображали Тристана и Изольду, героев знаменитой поэмы Готфрида Страсбургского, Анита заметила на столе бронзовую пепельницу, а в ней – окурок вполне современной сигары. Владимир Сергеевич кивнул, дав понять, что и от него не укрылась эта важная деталь.

Они вошли в зал, напоминавший тронный. Прежде всего он поражал высотой потолка, выкрашенного в голубой цвет, что создавало впечатление бездонной небесной глубины. Росписи на стенах здесь были посвящены раннехристианской истории. Громадная люстра, подвешенная на уровне галереи со вторым ярусом обрамляющих зал колонн, удивила искушенную в предметах искусства Аниту не только своими размерами, но и мастерством, с каким она была сделана. Лестница из каррарского мрамора вела на полукруглый открытый балкон. Опершись на перила, Самарский обвел взглядом замерший лес и вполголоса проговорил:

– Такого я никак не ожидал. Замок пуст?

– Кажется, мадемуазель Бланшар опять оставила нас с носом, – сказал Максимов, опустив винтовку прикладом на пол.

– Она могла уехать в Берлин, – предположила Анита. – Вы сами говорили, что времени у заговорщиков в обрез. Какой смысл торчать в глуши, когда надо действовать без промедления?

Самарский слушал и хмурился. Придуманный им план летел к черту.

– Почему бы не предположить другое? – опять вступил Максимов. – Мадемуазель сообразила, что ловить в берлинском пруду больше нечего, и, чтобы избежать неприятностей, не теряя времени, подалась отсюда не в Берлин, а, скажем, в Женеву. Или в Рим. Полтора миллиона фунтов позволят ей наслаждаться покоем в любой стране мира.

Владимира Сергеевича подобный оборот дела совсем не устраивал. Он сердито надул губы и стукнул рукояткой револьвера по перилам.

– Не будем делать скоропалительных выводов. Лучше продолжим нашу в высшей степени захватывающую экскурсию. Мы ведь осмотрели еще не весь замок.

Никто не возражал. Чувство опасности притупилось, и Анита сосредоточилась на изучении внутреннего замкового убранства. Она представила себе, что находится в музее.

Поднялись на третий этаж. Первая комната, попавшаяся им, походила на рабочий кабинет. Обстановка здесь была сугубо деловой, об общем антураже замка напоминали только два скромных гобелена с изображениями Лоэнгрина и висевший над письменным столом портрет Вольфрама фон Эшенбаха. В углу возвышался сейф, изготовленный, судя по заводскому клейму, в 1847 году в Бельгии.

– Новая сюжетная линия в средневековой сказке, – пробормотал Самарский. – Цепь времен распадается на глазах, из эпохи рыцарских доспехов мы попали в эпоху несгораемых шкафов.

– Следы, – сказала Анита, глядя на ковер, где виднелись отпечатки подошв с частицами еще не высохшей грязи.

– И следы свежие! – Самарский подошел к сейфу. – Ну-ка, а здесь что?

Он потянул дверцу на себя, и она легко распахнулась. Грозный с виду сейф оказался незапертым. В нем обнаружилась только одна вещь – стоявший на нижней полке вместительный саквояж.

– Ставлю червонец против пуговицы, что там бомба, – сказал Максимов.

– Снова бомба? – недовольно скривился Самарский. – Признаться, бомбы мне уже поднадоели. Нет ли там чего пооригинальнее?

Он перенес саквояж на стол. Максимов на всякий случай отошел к двери и потянул за собой Аниту. Один только Томас не двинулся с места и, вообще, хранил полное хладнокровие.

Владимир Сергеевич положил револьвер на стол, раскрыл саквояж и присвистнул.

– Гоните червонец, Алексей Петрович! Здесь не бомба…

– Что же тогда?

– Загляните сами.

Максимов не без опаски приблизился к саквояжу.

– Деньги!

Самарский вынул тяжелую, запечатанную бумажной полоской пачку, подбросил ее на ладони.

– Не просто деньги, а английские фунты. Как известно, Гельмут Либих предпочитал хранить свои сбережения именно в этих денежных знаках.

Осмелевший Максимов запустил руку в саквояж.

– Их же тут… миллион!

– Больше, Алексей Петрович, больше! Если не ошибаюсь, перед нами вся казна берлинских революционеров.

– Они что, бросили ее? Полтора миллиона фунтов?!

Анита стояла уже возле стола. Найденные деньги ее не интересовали: она метнула быстрый взгляд на стол, на распахнутый сейф, на окно.

– Тут нам больше делать нечего. Идемте дальше!

– Дальше? – Максимов с глупейшим видом воззрился на жену. – Зачем дальше? Казна мятежников у нас в руках, берем ее и уносим ноги! Разве не это было целью нашего похода?

– Вам трудно возразить, – задумчиво промолвил Самарский, – и все же не понимаю… Пустой замок, открытый сейф и набитый ассигнациями саквояж – такое в моей практике случается впервые.

– И вы согласитесь уйти, даже не попытавшись разобраться, что же здесь произошло? – с горячностью заговорила Анита. – Алекс по природе ленив и нелюбопытен, но вы-то…

– Вы предлагаете, сударыня, продолжить осмотр замка? Ваше предложение звучит соблазнительно… Деньги мы нашли, а вот где мадемуазель и почему она так беспечно отнеслась к наследству, доставшемуся ей от покойного любовника? Полагаю, Алексей Петрович, два эти вопроса стоят того, чтобы побродить еще немного по закоулкам сей примечательной рыцарской резиденции.

– Не нахожу в ней ничего примечательного, – ответил Максимов, явно не одобряя решение Самарского. – Деньги сами попали к нам в руки – значит, так было угодно судьбе. Не вижу необходимости испытывать ее еще раз. Тем более мадемуазель Бланшар осталась и без оружия, и без денег. Стало быть, она теперь совершенно неопасна.

– Не скажите, Алексей Петрович. Может быть, это прозвучит кощунственно, но я почувствую себя спокойным, только когда мадемуазель покинет наш бренный мир.

– Мы идем или нет? – выкрикнула Анита, игнорируя осторожность.

– Не волнуйтесь, Анна Сергеевна. Сейчас мы продолжим наш путь. Алексей Петрович, не соблаговолите ли прихватить с собой саквояж? Может статься, что здесь нет даже привидений, но мне все же не хочется оставлять его без присмотра. Бывает так, что с легкостью обретенное с легкостью же и теряется.

– У меня не потеряется, – заверил Максимов, берясь за ручки саквояжа. – Тяжелый, черт… Никогда не держал в руках полтора миллиона.

На третьем этаже замка все комнаты оказались изолированными. Самарский, идя по коридору, по очереди открывал незапертые двери и в несколько мгновений обшаривал дулом револьвера все углы.

– Никого…

Этаж был, похоже, предназначен для гостей: обстановка в комнатах была одинаковой и напоминала интерьер старинных гостиничных номеров. Самарский дошел до конца коридора, ему оставалось открыть последнюю дверь. Он безо всякой надежды пнул ее ногой.

– Нет, здесь жили не только привидения…

Глава десятая. Призраки волчьего камня

Зрелище не для слабонервных. – Необъяснимое поведение Томаса. – Белая маска. – «И ты?..» – Все загадки Вельгунова решены. – Ярость Максимова. – Тот, кого не ждали. – Проем в стене. – Наверх! – Башня. – Анита совершает непоправимый поступок. – Отчаяние герра Ранке. – Брошенная повозка. – Явление королевского гвардейца. – Высокая честь. – Сан-Суси. – Китайский домик и римские купальни. – Фридрих Вильгельм IV, король Пруссии. – Бульон из бычьих хвостов. – Максимов отстаивает честь нации. – В беседке. – Анита проявляет характер. – Кабинет Ранке.

На роскошной, хотя и потертой турецкой оттоманке, поверх разрисованного драконами шелкового покрывала лежала, раскинув руки, мадемуазель Бланшар. Ее лицо было неестественно белым, на нем застыло страдальческое выражение, а над правым ухом багровела круглая отметина, из которой по виску и щеке ветвилась темно-красная струйка.

На полу комнаты, рядом с оттоманкой, замерли, скорчившись, еще два человека: у одного красное пятно было на груди, у другого – на лбу. Окоченевшие пальцы сжимали револьверы.

– Вот и наша героиня со своей охраной, – проговорил Самарский. – Кто-то уже успел побывать у нее в гостях.

– Нас опередили? – высунулся из-за его плеча Максимов. – Кто?

– Я не в силах ответить на этот вопрос, Алексей Петрович, так как знаю не больше вашего. Очевидно одно: мадемуазель и ее свита мертвы.

Максимов, а за ним и Анита вошли в комнату. Томас, по-прежнему безмолвный и бесстрастный, остался стоять за порогом.

– Вы что-нибудь понимаете? – спросил Самарский у Аниты. – Еще немного, и я поверю в существование немецкого Робин Гуда. Кто-то проник в замок, убил тех, кто здесь находился, и, любезно оставив нам саквояж с деньгами, исчез.

Возникло неловкое молчание, после которого Максимов сказал:

– Вы удовлетворены? Главная злодейка приказала долго жить, деньги у нас, – он встряхнул саквояж, – и, по мне, не имеет значения, кто нам в этом помог. Пусть хоть сам дух Лоэнгрина. Пора выбираться на воздух.

– Алексей Петрович рассуждает резонно, – согласился Самарский. – Дальнейшее пребывание в замке едва ли принесет нам пользу. Возвращаемся, господа.

Он повернулся и, получив сильный удар в живот, согнулся пополам. Выпавший из его руки револьвер подобрал стоявший в дверном проеме Томас.

– В чем дело? – проговорил Максимов, цепенея.

Два револьверных зрачка смотрели на него и на Аниту. Тонких губ Томаса коснулась легкая усмешка.

Винтовка висела у Максимова на плече, его правая рука была занята саквояжем. Анита стала медленно поднимать свой пистолет, но ее остановил холодный голос:

– Бросьте оружие, дорогуша, это слишком опасная игрушка.

Мадемуазель Бланшар, мнимая покойница, восстала со смертного одра и в упор, не мигая, рассматривала своих растерянных врагов. Ее свита тоже воскресла из мертвых и держала незваных гостей под прицелом.

Анита бросила пистолет на пол. Самарский, тяжело дыша, распрямился.

– Лицо… – проговорила Анита, глядя на мадемуазель Бланшар. – Что у вас с лицом?

– Всего лишь пудра. А это, – Элоиза тронула висок, – немного вишневого ликера. Фокус старый, не спорю, но всякий раз он срабатывает изумительно. Я нисколько не сомневалась, что вы попадетесь в мою ловушку.

– Значит, и это ваша выдумка? – Анита ткнула пальцем в саквояж.

– Деньги в нем вполне настоящие. Такие же, какими пользуется ее величество королева Виктория. Я была уверена, что, обнаружив их в сейфе, вы не уйдете сразу, а продолжите осматривать замок. О, я хорошо знаю такие натуры, как ваша! Горячая голова, чрезмерное любопытство – типичные черты южного характера. Если бы, паче чаяния, вы все же вознамерились уйти с саквояжем из замка, мои люди успели бы вас перехватить. Да и Томас был начеку.

Владимир Сергеевич окинул своего напарника уничижительным взглядом и по-цезаревски вопросил:

– И ты?..

Томас молча, одними уголками губ, улыбнулся. Его молчание и эта ледяная улыбка вызвали у Аниты всплеск злобы, и она в сердцах выкрикнула:

– Что ухмыляешься? Скажи хоть слово… толстый боров!

– Толстый! – ахнул Самарский и со стоном схватился за голову. – Как я мог забыть! У каждого секретного агента есть своя персональная кличка…

– «Срочно найдите данные на Толстого…» – Анита смерила глазами объем талии Томаса и признала, что кличка дана хоть и с некоторой натяжкой, но, в общем-то, верно. – Вельгунов подозревал его в измене, но не успел сказать об этом никому…

– Я самый последний остолоп, – сообщил Самарский. – Я и подумать не мог, что Томас… что он окажется такой гнидой.

– И у русской разведки случаются ошибки, – не без злорадства заметила мадемуазель Бланшар. – Томас оказал нам немало полезных услуг, в том числе по устранению неугодных лиц. Вас мы решили до поры не трогать – вы были убеждены, что взрыв пироксилиновой бомбы в толпе состоится в день церемонии Югендвайе. Это милое заблуждение играло нам на руку. Но после провала Хаффмана и полицейской облавы в городе игра оказалась совершенно расстроенной. Я никому не прощаю побед надо мной. Я должна была отомстить и вам… и вам… и особенно вам. – Ее палец по очереди указал на Самарского, Максимова и Аниту. – О том, что я с деньгами Либиха прячусь в Волчьем Камне, вы узнали от Томаса. Вы обязаны были клюнуть на такую лакомую приманку.

– А если бы мы привели с собой полицию?

– Полицию? Нет! Вы не стали бы вмешивать в это дело Ранке и его подчиненных. Кто же откажется от искушения завладеть полутора миллионами фунтов?

– Как вы смеете! – побагровел Максимов, стискивая ручки саквояжа. – Мы вовсе не посягали на ваши презренные фунты!

В праведном гневе он был хорош – ни дать ни взять пушкинский комендант Миронов, представший перед Пугачевым после падения Белогорской крепости.

– Ах, так! – Белая маска повернулась в сторону возмутителя спокойствия. – Я рада, что вы сами признали это. Франц, возьми у него саквояж.

Один из телохранителей Элоизы, лохматый, с цыганскими чертами, держа наготове револьвер, развязно шагнул к Максимову и протянул руку. Максимов, однако, не изъявлял желания расстаться с саквояжем. Он отступил назад и прижался спиной к стене, слева от дверного проема, в котором каменным истуканом столбенел Томас.

– Не дурите! – пренебрежительно бросила мадемуазель Бланшар. – Думаете, если вы вцепились в него как клещ, это вас спасет? Вы обречены – все трое! Никому не известно, куда вы отправились сегодня утром, никто не станет искать вас в этом заброшенном замке. Вы видели, какие здесь большие печи? Ваши тела сгорят в них, и старый глупый Ранке будет долго ломать голову над тем, куда же подевались его русские приятели. А я через день буду уже далеко отсюда.

– Вы отказываетесь от идеи разжечь новую германскую революцию? – спросила Анита, гипнотизируя нацеленные на нее револьверы.

– Немцы – скучный народ, – отозвалась госпожа де Пьер. – Настоящей революции с ними не сделаешь. В Италии народ погорячей, и волнения там в самом разгаре. Деньги моего ненаглядного, но, увы, безвременно почившего Гельмута будут потрачены с гораздо большей пользой, чем в этом стоячем пруду.

– Вы и в самом деле гарпия, – тихо произнесла Анита. – Я бы даже сказала: демон. Вам доставляет удовольствие разрушать…

– Высокие слова, моя дорогая! – фыркнула мадемуазель. – Опять заговариваете мне зубы? Франц, забери же, наконец, саквояж! Этот дурацкий театр меня утомил… Застрелите их!

Спасения ждать было неоткуда.

И все же оно пришло. Пришло вместе с ровным и властным голосом, скомандовавшим:

– Руки вверх!

Голос донесся сзади, из коридора. Анита обернулась и успела увидеть, как на голову Томаса обрушилась рукоятка пистолета. Удар был несильным, но точным, по-немецки аккуратным. Не успев выстрелить, Томас со своими револьверами растянулся на полу. За его спиной стоял Ранке.

Размышлять, каким образом он попал сюда, не было времени. Франц от неожиданности разинул рот, и Максимов отчаянно двинул его саквояжем в пах. Второй слуга госпожи де Пьер, похожий на парижского клошара, оказался расторопнее – раздался выстрел, и Анита схватилась за мочку уха. Максимов бросил саквояж на пол, сдернул с плеча винтовку и прикончил оборванца прежде, чем тот успел выпустить еще одну пулю. Ранке двумя выстрелами расправился с Францем.

Надо было видеть лицо мадемуазель Бланшар: белую маску перекосило от ужаса.

– Сдавайтесь, – сказал Владимир Сергеевич. – Как видите, удача на нашей стороне. Это заставляет меня поверить в высшую справедливость.

Мадемуазель попятилась от направленных на нее стволов. Бежать ей было некуда, и она отступала бездумно, гонимая страхом. Так казалось всем, но едва она очутилась в углу, как что-то скрипнуло, и часть стены с висевшим на ней горным пейзажем работы неизвестного художника приподнялась.

Мадемуазель юркнула в открывшуюся темную нишу, и стена тотчас опустилась на место. Запоздало загрохотали выстрелы.

– Подождите! – закричала Анита.

Оттолкнув дуло максимовской винтовки, она кинулась в угол и стала шарить ладонью по стене. Маленькая прямоугольная плитка при нажатии подалась в глубь стены, и горный пейзаж вновь скрылся в потолочной щели.

Вчетвером – Ранке, Самарский, Максимов и Анита – бросились за ускользнувшей госпожой де Пьер. Сапоги загромыхали по уходившей вверх винтовой лестнице. Из вертикальной шахты тянуло холодом и сыростью.

– Скорее! – торопил Самарский, перескакивая сразу через три ступеньки.

За ним, чертыхаясь по-немецки, бежал с несвойственной ему прытью одутловатый Ранке. Максимов невольно подгонял его, тыча впотьмах длинной винтовкой ему в спину. Анита, про которую все забыли, старалась поспевать за мужчинами, но в этом потайном ходе-колодце было тесно, и тьма здесь царила кромешная – словом, на каждом шагу грозила опасность подвернуть ногу на дьявольски неудобных ступенях или с разгона врезаться лбом в стену.

– Алекс! Не бросай меня!

Максимов чуть притормозил, взял ее за руку.

Казалось, бег по лестнице, похожей на штопор, длился целую вечность. Анита совсем выдохлась и удивлялась тому, как хватает сил бежать у мадемуазель Бланшар. Самарский, несмотря на свое проворство, так и не сумел нагнать беглянку. Когда лестница кончилась, он выскочил из темноты и едва не вылетел в окно, напоминавшее бойницу.

– Где… где эта ведьма? – спросил Ранке, хватая ртом воздух.

Они стояли на небольшой круглой площадке, где могли бы поместиться человек восемь, и то с трудом. Анита, качаясь, как пьяная, подошла к окну, и у нее захватило дух от головокружительной высоты. Отсюда, сверху, был виден лес на многие версты вокруг. Далеко, за деревьями, удалось разглядеть тускло-серебристую ленту Шпрее.

– Мы в башне, – сказал, отдышавшись, Владимир Сергеевич. – Но где мадемуазель?

Проникнуть в башню и покинуть ее можно было единственным путем. Самарский оглянулся на лестницу.

– Герр Ранке, будьте добры, покараульте здесь, а мы с Алексеем Петровичем попробуем подняться еще выше. Она должна быть там…

С этими словами он стал взбираться по лесенке, которая вела в узкий лаз, устроенный в деревянном перекрытии, отгораживавшем пространство, где они сейчас находились, от верхней части башни. Максимов протянул Аните мешавшую ему винтовку.

– Подержи.

– Алекс, ты только не…

Максимов не дослушал и полез следом за Самарским. Они выбрались наверх и очутились на некоем подобии круглого балкона, опоясывавшего конусообразный, увенчанный шпилем купол башни. Ширина этого кольца вместе с перилами не превышала полутора аршин.

– Не подходите! Не подходите, или я выстрелю…

Мадемуазель стояла всего в трех-четырех шагах от своих преследователей, прижавшись к перилам и держа перед собой револьвер. Ветер, дувший здесь, на высоте, безжалостно трепал ее волосы и подол атласного платья, срывая нашитые на него блестки.

– Бросьте, – строго произнес Самарский. – Бросьте оружие и бросьте валять дурака. Вы угодили в ту самую западню, которую приготовили для нас.

– Мы все в западне, – прошипела госпожа де Пьер. – И умрем вместе. На меньшее я не согласна.

Из дула ее револьвера вылетело пламя, и Самарский, вскрикнув, повалился на купол башни. Максимов схватился за пояс, на котором висел пистолет, но, опережая его действия, грохнул винтовочный выстрел. Обветшалые перила за спиной мадемуазель Бланшар разлетелись в осколки. Лишившись опоры, она взмахнула руками, как потерявшая равновесие канатоходка. Гудение ветра разорвал истошный вопль… Максимов бросился к обрушившимся перилам и увидел стремительно падавшую с башни фигурку – нелепую, как те деревянные паяцы, что вываливались из потолка в приснопамятной квартире на Фридрихштрассе. Фигурка беспорядочно переворачивалась в воздухе, цеплялась за балконы и оконные карнизы. Она упала на каменные плиты во внутреннем дворике замка. Максимов сделал шаг назад.

– Алекс! Алекс, я не хотела ее застрелить… я…

Максимов обнял дрожавшие плечи Аниты, отобрал у нее винтовку.

– Пуля попала в перила… Но это неважно. Ты все сделала правильно. Ты умница!

Он бросил винтовку и крепко поцеловал Аниту в губы. Она успокоилась, прижалась к нему, но все еще дрожала – теперь уже от холода.

– Должен вам сообщить, господа, что ваш друг мертв…

Ранке стоял над телом Самарского. Владимир Сергеевич не подавал признаков жизни. Бюргерский цилиндр скатился с его головы, мокрые волосы налипли на лоб.

Максимов нежно оторвал от себя Аниту, подошел к человеку, с которым был знаком всего два дня. Нагнулся над ним, отбросил прядь волос с его лица.

– Да, он мертв… На этот раз мадемуазель не промахнулась.

С башни по той же темной винтовой лестнице спускались молча, в подавленном состоянии. Максимов поддерживал спотыкавшуюся супругу.

– Тебя не ранили?

– Нет. – Она машинально тронула ухо. – Этот недоносок там, внизу, отстрелил мне серьгу. Пустяки…

В комнате, откуда они начали погоню за мадемуазель Бланшар, лежали два трупа – Франца и его напарника. На груди Франца рядом с бутафорским кровавым пятном расплылось еще одно – настоящее. Ранке перешагнул сначала через одного убитого, потом через второго и внезапно разразился целым потоком ругательств на родном языке.

– Что такое? – вздрогнула Анита, оттолкнув заботливого мужа.

– Саквояж!

Дверь в комнату была, как и прежде, распахнута, но лежавший на пороге оглушенный Томас словно улетучился. Вместе с ним исчез и саквояж с полутора миллионами английских фунтов.

* * *

– Для начала расскажите, как вы нас отыскали, – попросила Анита, сидя в натопленном и ставшем по-домашнему уютным номере «Бранденбурга» и допивая второй бокал крепкого испанского вина (вернейшее средство для успокоения и расслабления нервов, слишком долго пребывавших в напряженном состоянии).

– Вы все еще держите меня за простака? Стыдно, мадам, стыдно, – ответил Ранке с укоризной. – Ваше вторжение в планы мятежников могло дорого вам обойтись. Вы ведь и сами это понимали, правда? Два покушения на вас сорвались, но где два, там и третье. Имел ли я право допустить, чтобы вы погибли? Я имею в виду не только пользу, которую вы принесли нашему государству, разоблачив Хаффмана и госпожу Бланшар. Гибель иностранца – всегда морока, сплошные неприятности, вплоть до международных скандалов… Я выражаюсь не слишком цинично?

– Вы выражаетесь искренне, – сказала Анита, взболтнув остатки вина в бокале. – Для меня это важнее. Я люблю, когда люди говорят мне правду.

– Вот вам вся правда. Я приставил к вам своего человека, он снял номер по соседству. Если провертеть в стене крохотную дырочку, слышимость будет просто идеальная… Короче говоря, о вашем намерении посетить Волчий Камень я знал еще вчера. Поскольку полицейский отряд, как вы справедливо заметили, произвел бы слишком много шума, я решил подстраховать вас лично. Мне подумалось, что помощь вам не помешает.

– Вы подоспели вовремя. Мы с Алексом должны покаяться за то, что сразу не поставили вас в известность. Может быть, тогда все сложилось бы не так драматично.

Аните жаль было и Самарского, и пропавших полутора миллионов.

Ранке повел себя благородно:

– Что до вашего Томаса, то вина за его бегство – целиком на мне. Я попросту забыл о нем, когда мы увлеклись погоней за быстроногой мадемуазель. Непростительно для офицера полиции с тридцатилетним стажем.

– Не казнитесь, герр Ранке. Главные действующие лица заговора обезврежены, их помощники рассеяны, оружие найдено. Если вы теперь соберетесь уходить в отставку, то более блестящего завершения карьеры трудно и пожелать. Только вряд ли после такого успеха вас отпустят.

– Все так, мадам, – притворно завздыхал польщенный Ранке, – но полтора миллиона! Где, скажите на милость, искать этого проходимца?

– Расставить немедленно посты на всех дорогах, – предложил Максимов. – Он еще не успел покинуть Пруссию…

– Вы представляете, сколько в Пруссии дорог? И потом, никто не мешает ему двигаться лесом, где нет и не может быть никаких постов.

– По лесу на экипаже?

– Мне только что сообщили: экипаж, на котором вы отправились к Волчьему Камню и на котором затем скрылся Томас, обнаружен в пятнадцати милях от замка. Наш знакомый ведет себя осторожно. Можно только гадать, на чем и, главное, в какую сторону он сейчас направляется.

В дверь номера требовательно постучали. Максимов удивленно глянул на Аниту, она пожала плечами.

– Наверное, ко мне, – предположил Ранке.

Визитером оказался одетый в роскошную форму королевский гвардеец. На безупречном французском он осведомился, кто здесь господин Максимов, и вручил Алексу пакет с прусским гербом и монаршим вензелем. Второй такой же пакет достался Ранке, после чего гвардеец щелкнул каблуками и, щеголяя военной выправкой, прошествовал по коридору к выходу из гостиницы.

– Никогда не получал писем от королей, – пробормотал Максимов.

– Покажи! – Анита выдернула пакет у него из руки. – Хм, что бы это могло быть?

Ранке уже распечатал свой конверт, вынул из него лист хрусткой бумаги, прочел недлинный текст и чуть не подпрыгнул от радости.

– Чувствую, господа, вам придется еще на денек задержаться в Германии. Завтра его величество устраивает торжественный прием в честь дарования народу конституции. Мы с вами в числе приглашенных.

Анита вскрыла конверт. В нем действительно оказалось заверенное королевской печатью приглашение – для нее и для Максимова.

– Почему вдруг мы? Неужели в Берлине не нашлось более высокопоставленных особ?

– А потому, – сказал Ранке многозначительно и лукаво, – что кое-кто решил отметить ваши заслуги и вознаградить за проявленную храбрость.

– Каким образом король узнал о нас?

– Ваши фамилии были упомянуты в отчете, который его величество получил сегодня утром. Там говорилось о том, какую значительную роль вы сыграли в окончательном разгроме мятежников.

– Вы напрасно это сделали, герр Ранке, – промолвила Анита, испытывая неловкость. – Мятежников разгромила полиция, все лавры должны по справедливости достаться вам и вашим коллегам. Право, мы с Алексом считаем себя недостойными принять приглашение его величества…

– Недостойными? – вмешался Максимов. – Анна, ты понимаешь, что говоришь? Побывать в гостях у короля… Ты как хочешь, а я не собираюсь отказываться.

– Королевские приглашения не отвергают, мадам, – сурово заметил Ранке. – Их принимают с честью и благодарностью. Кстати, вы когда-нибудь бывали в Сан-Суси?

– Сан-Суси? Дворец, построенный Фридрихом Вторым?

– Да. Он находится недалеко от Потсдама. Я всю жизнь мечтал побывать там. Говорят, место воистину волшебное. Неужто вы откажетесь от такого удовольствия?

– Не откажемся, – твердо заявил Максимов. – К завтрашнему дню все будет в порядке.

– В таком случае, до завтра, господа…

Весь остаток вечера и следующее утро Анита вела себя странно: была задумчива, на вопросы супруга отвечала невпопад, несколько раз выходила из номера и, как сомнамбула, бродила по гостиничному коридору. Утром она вообще куда-то исчезла, Максимов отправился на поиски и нашел ее внизу – она разговаривала с портье.

– Нелли, нам пора собираться. Как ты думаешь, мне лучше надеть сюртук или фрак?

– Да, – ответила Анита рассеянно.

– Что «да»?

– Эти туфли тебе идут.

– Нелли, очнись! – Максимов легонько тряхнул ее за плечи. – Ты что, плохо себя чувствуешь?

Анита с усилием прогнала владевшее ею вязкое состояние.

– Все хорошо, дорогой. Ты прав: пора собираться.

* * *

Когда измотанный войнами Фридрих Второй решил построить новый загородный дворец, он рассчитывал, что это будет такое место, где все земные дела и тревоги отойдут на второй план. Дворец получил название Сан-Суси, что значит «без забот». Собственно, это был целый дворцовый комплекс, раскинувшийся на площади в пятьсот акров. Выйдя из подъехавшей к воротам коляски, Анита увидела огромный парк: дубы, липы, красные каштаны, еще какие-то деревья, явно нездешнего происхождения.

– Сан-Суси задумывался как летняя резиденция, – сказал Ранке (сегодня он был при полном параде, мундир сверкал начищенными пуговицами). – Зимой, как говорят, он теряет часть своей прелести, но это отнюдь не касается построек, которые одинаково прекрасны в любое время года.

До начала приема оставалось минут сорок, и Ранке предложил погулять по парку, чтобы полюбоваться достопримечательностями. Сооружения здесь были расположены весьма оригинально: они выплывали из чащи в самые неожиданные моменты и были столь разнообразны, что Анита никак не могла определить, что напоминает ей эта резиденция прусских монархов. Версаль? Петергоф? Что-то другое?

Откуда-то вынырнул китайский чайный домик, миниатюрный и изящный, словно сделанный из фарфора, с белой крышей в виде шатра и фигуркой улыбающегося китайца под зонтиком. Дань увлечению Востоком, когда-то охватившему Европу.

– Представьте себе, что сто с небольшим лет тому назад здесь простиралась голая песчаная равнина. – Ранке обвел рукою вокруг. – Все-таки король Фридрих был великим человеком! Только великий человек мог задумать такое и воплотить свои идеи в жизнь.

– Что это там? – спросила Анита, вглядываясь в одноэтажное здание с колоннами. – А, знаменитые римские купальни… Если я правильно помню, их строили по образцам флорентийских мастеров.

– Здесь все сделано по лучшим образцам, – с достоинством истинного патриота откликнулся Ранке. – Мне кажется, в этом парке до сих пор витают тени гениев. Может быть, в беседке, мимо которой мы сейчас проходим, сиживал сам Вольтер, когда останавливался погостить во дворце?

Прогулка по аллеям Сан-Суси вернула Аните умиротворенное состояние. Она смотрела на скульптурных вакханок, на Венеру с Меркурием и поневоле проникалась беззаботной атмосферой, господствовавшей в этом удивительном месте.

Приближалось время начала приема. Приглашенные, а их было не менее двух сотен, собирались в Новом дворце – колоссальном по величине здании с тремя грациями, держащими корону, на куполе. В зале, обращенном окнами к парку и отделанном полудрагоценными камнями и окаменелым деревом, гости выстроились в ожидании короля.

Его величество Фридрих Вильгельм Четвертый явился вместе с супругой-императрицей Елизаветой Баварской. У пятидесятичетырехлетнего монарха была крупная голова с заметной залысиной на круглом лбу и волевое лицо с чуть мутноватыми глазами, в которых, как уверяли недоброжелатели, начинали проявляться признаки развивающейся душевной болезни.

Обойдя гостей, его величество остановился возле Аниты. Сопровождавший короля придворный что-то шепнул ему на ухо, и тот улыбнулся – скупо, но вполне радушно. Анита, как требовал этикет, сделала книксен и склонила перед королем голову.

– Вы и есть та русская испанка, спасшая Берлин от новых погромов? – осведомился Фридрих Вильгельм по-французски.

– Боюсь, ваше величество, доля моего участия в этом деле сильно преувеличена, – учтиво ответила Анита.

– Скромность всегда украшала достойных, – изрек король таким глубокомысленным тоном, точно эта расхожая фраза была придумана им самим.

Он перевел взгляд на Максимова.

– А это, надо полагать, ваш мужественный супруг?

Максимов держался спокойно, по его лицу трудно было определить, какие чувства он сейчас испы-тывал.

– Надеюсь, Сан-Суси вам понравится, – сказал король напоследок. – Ваш император Николай всегда отзывался о пребывании здесь очень восторженно.

По завершении церемонии гостей пригласили в южное крыло дворца, где располагался театр, выстроенный по подобию античного. Ранке заглянул в программку.

– «Сон в летнюю ночь». Давненько же я не бывал на спектаклях!

Анита была довольна тем, что ее желание побывать в немецком театре все-таки осуществилось. Шекспира она любила, к тому же ей нравилась музыка Бартольди, написанная специально для этой пьесы. Максимов пробубнил, что хорошо бы предварительно перекусить, за что получил от жены неделикатный тычок под ребра.

Королевские актеры играли прилично, хотя и не так блестяще, как можно было ожидать. Расчувствовавшийся Ранке неистово бил в ладоши и кричал «браво», ему вторила добрая половина зала. Анита ограничилась сдержанными аплодисментами.

После спектакля переместились на берег искусственного озера, в просторные помещения оранжереи, где состоялся долгожданный обед. Проголодавшийся Максимов, обозревая уставленный закусками стол, глотал слюну так шумно, что Анита вынуждена была сделать ему замечание.

– Алекс, веди себя пристойно.

Максимов взял себя в руки, однако его горящие глаза говорили о том, что он готов съесть все, что ему предложат за королевским столом. Легко расправившись с холодными закусками, он приступил к главным блюдам.

– Что это такое? – поинтересовался он, глядя на принесенную лакеем посудину с подозрительного цвета жидкостью.

– Бульон из бычьих хвостов, – гордо пояснил Ранке. – Замечательный вкус!

Бульон был уничтожен за считаные мгновения. Презрев наставления Аниты, Максимов бросил:

– Нет ли чего посерьезнее?

Ему принесли густую чечевичную похлебку с копченостями – блюдо сытное, но только не для голодного русского. Далее последовали: цыпленок, вымоченный в молоке, эльзасский пирог, нарезанное тонкими ломтиками вареное мясо с овощами и соусом из трав… Максимов разделывался с немецкими гастрономическими изысками ожесточенно и безжалостно.

– Алекс! – тихо воскликнула Анита. – Ты не лопнешь?

Максимов на провокации не поддавался и упрямо двигал челюстями. Обслуживавшие стол королевские лакеи переглянулись, один из них что-то спросил.

– Не желает ли господин отведать eisbein? – перевел Ранке.

Максимов промокнул салфеткой губы и лаконично распорядился:

– Несите!

Ранке посмотрел на него с сомнением.

– Вы уверены, что съедите это?

– Я съем все!

Лакей ушел и вернулся с громадной тарелкой, которую с почтительным полупоклоном водрузил перед необыкновенным гостем. На тарелке, истекая ароматным соком, лежала вареная свиная нога, вокруг которой, словно отроги Альп, громоздился гарнир из картофеля, тушеной капусты и чего-то экзотического, чему человек, не посвященный в тайны германской кухни, едва ли сумел бы подобрать определение.

– Алекс! – ужаснулась Анита. – Это невоз-можно!

Слово «невозможно» подстегнуло Максимова, как удар кнута – задумавшегося коня.

– Gut! – сказал он лакею и с вызовом взглянул на окружающих. – Невозможно? Х-ха!

Некоторое время он приглядывался к покрытому румяной корочкой монстру, как Суворов к неприступному Измаилу, затем взял вилку, нож, и начался поединок, привлекший внимание всех, кто сидел за столом. Настырный иностранец повел атаку на eisbein со всех сторон: пробил бреши в гарнирных укреплениях и начал штурм, орудуя столовыми приборами с той же ловкостью, с какой опытный солдат управляется с холодным оружием.

Битва была тяжелой: лоб Максимова сделался влажным, лицо побагровело, но он не думал сдаваться. Казавшийся необъятным eisbein уменьшался на глазах. В конце концов противостояние завершилось полной победой отставного майора. На тарелке осталась лишь горка костей. Максимов разжал ослабевшие пальцы, уронил вилку и нож на скатерть и откинулся на спинку стула, который, хотя и был сделан из крепкого немецкого дуба, отозвался на это движение отчаянным всхлипом.

– Браво! – не удержался Ранке и захлопал в ладоши с тем же восторгом, с каким час назад приветствовал игру актеров на театральных подмостках.

Зааплодировал весь стол. Максимов сидел красный, как вареный рак.

– А когда-то ты был вегетарианцем… – вздохнула Анита.

Лакей, тот, что приносил eisbein, снова подошел к русскому гостю и с еще большей почтительностью поставил перед ним новую тарелку, чуть меньше прежней. Максимов закатил глаза.

– Бифштекс с сырым яйцом, – пояснил Ранке. – Изумительное кушанье! Рекомендую…

– Мм… – промычал Максимов и закачался на стуле.

– Тебе дурно? – встревожилась Анита.

– Мм… Идем отсюда! Сейчас же!

От королевской трапезы они отходили в ажурной беседке (вольтеровской?), расположенной в глубине одной из аллей, в окружении позолоченных скульптур. Вернее, отходил Максимов, а Анита, ограничившаяся за обедом легким салатом из свежей зелени, сидела рядом и сокрушенно разглядывала его вздувшийся под сюртуком живот.

– Если у тебя будет несварение желудка, так тебе и надо! Нечего жадничать.

– Ты бессердечна, – простонал Максимов.

– Я не желаю быть женой разъевшегося толстяка. Слышишь?

– Угу… Обещаю: с сегодняшнего дня перехожу опять на спаржу и картофельные котлеты.

– Все должно быть в меру, – назидательно произнесла Анита. – Ты ведь уже не дитя, Алекс, пора понимать. Вдобавок ты вел себя беспардонно: уничтожил львиную долю продовольственных запасов прусского государства. Нельзя так поступать с союзниками!

Максимов виновато уронил подбородок на грудь.

– Продовольственных запасов у нас достаточно, – сказал, войдя в беседку, Ранке. – Прусское государство не разорится оттого, что его величество позволил себе с присущей ему щедростью попотчевать своих гостей.

– Я рад, – выдохнул Максимов.

– Тем более что вы герой. – Ранке дружески похлопал его по плечу. – Герои должны есть плотно.

– Я старался…

– Понравился ли вам прием?

– Очень, – ответила Анита. – Гостеприимство его величества произвело на нас глубокое впечатление.

В беседку заглянул кто-то из дворцовых слуг – передал Ранке записку. Полицейский быстро прочел ее, сунул в карман.

– Завтра утром мы уезжаем, – сказала ему Анита.

– В Париж?

– Да. Может быть, по пути заедем ненадолго в Кельн. Я хотела взглянуть на Кельнский собор.

– Вы поедете в экипаже?

– Этот способ передвижения нравится мне куда больше, чем новомодные паровые локомотивы, которые так обожает Алекс. Конная упряжка надежнее. Если только к завтрашнему утру Алекс не растолстеет настолько, что не сможет влезть в экипаж.

– Счастливой дороги, господа, – проговорил Ранке. – Кельнский собор очень красив. Советую вам воспользоваться возможностью и посетить его.

– А вы? Вернетесь к своей службе?

– Надо завершить еще кое-какие дела, подготовить документы и передать их тому, кто придет мне на смену. Скажу вам по секрету: я дорабатываю в полиции последние дни.

– Вы что, подали в отставку?

– Рапорт я подам завтра. Чего еще ждать? Возраст, знаете ли, уже не тот, здоровье шалит, да и неохота мне дожидаться, пока меня выкинут, как никуда не годного работника. Вы рассудили верно: нынешнее дело – лучшая точка в моей карьере. Вот я и ухожу.

– Чем же вы намерены заниматься дальше? – спросил Максимов, устроившись на скамье поудобнее и постепенно возвращаясь в нормальное состояние. – Станете выращивать огурцы в деревне и разво-дить коз?

– Не знаю, не знаю… – Блаженно-затуманенный взор Ранке блуждал по красотам Сан-Суси. – Что-нибудь придумаю. Времени у меня достаточно.

Утром Анита, Максимов и Вероника покинули «Бранденбург» и погрузились вместе со своим багажом в экипаж, который должен был доставить их во Францию. Путь по Германии лежал через Магдебург, Геттинген и Кельн.

– Что-то тихо сегодня в городе, – сказал Максимов извозчику-немцу, часто совершавшему дальние рейсы и хорошо говорившему по-французски. – И людей не видно.

– Все спят, мсье.

– Так долго?

– Вчера гуляли весь день и всю ночь, мсье. Король даровал народу конституцию. Такое событие…

– Вы хотя бы читали ее?

– Я не читал, мсье. Но я слышал, что теперь, с конституцией, настанет совсем другая жизнь.

– Какая же?

– Почем я знаю, мсье? Я слыхал, она будет намного лучше той, что была раньше… Отправляемся, мсье?

Лошади потрусили по мостовым, направляясь к выезду из столицы. Максимов (несварения, к счастью, не случилось, но после вчерашнего обеда он чувствовал себя не очень хорошо и вот уже сутки напрочь отказывался от еды) глядел в оконце, без сожаления провожая берлинские пейзажи. Как всякого не совсем здорового человека, его тянуло на безрадостные рассуждения о смысле всего сущего на земле.

– Тебе не кажется, – промолвил он, обращаясь к супруге, а в ее лице и ко всему человечеству, – что конституция – это такая соска-пустышка, которой можно заткнуть рот целому народу, словно капризному ребенку? Если верно то, что я вчера прочел в рабочей листовке… кстати, она валялась в двух шагах от входа в королевскую резиденцию и была весьма грамотно составлена на трех языках… так вот, если все, что в ней говорится, хотя бы на треть соответствует истине, прусская конституция значительно укрепляет власть короля. У него есть право абсолютного вето, он может бесконтрольно управлять армией – словом, делать все, что он делал и прежде. Сохраняются старые уголовные законы, система налогов, военный устав… Что же получили свободолюбивые пруссаки? И для чего было затевать смуту? А?

Он задавал свои риторические вопросы в пустоту. Анита, засунув руки, которые отчего-то отчаянно мерзли, в мохнатую муфту, с силой сжимала пальцы, ерзала по сиденью и, вообще, всячески проявляла признаки беспокойства, не замечаемые Максимовым только потому, что он был полностью погружен в горькие политические размышления. Когда экипаж выехал за пределы Берлина, Анита вдруг встрепенулась, взмахнула руками, отчего муфта свалилась под ноги, и крикнула вознице:

– Стой! Остановись, слышишь!

Максимов, дорассуждавшийся уже до общехристианских моральных принципов, поперхнулся цитатой из Екклезиаста и вытаращил на жену удивленные глаза.

– Поворачиваем назад! – приказала Анита.

– Зачем?

– Я сказала: поворачиваем!

Никто ничего не понял – ни Максимов, ни Вероника, ни тем более кучер. Последний, впрочем, и не собирался утруждать себя догадками относительно прихотей своенравных пассажиров. Сказано поворачивать, значит, так надо. Он развернул свою упряжку, и она покатила обратно в Берлин.

– Нелли, – начал Максимов озадаченно, – что на тебя нашло? Я требую…

– Помолчи! – оборвала его Анита.

Так она разговаривала с мужем крайне редко. Очевидно, помыслы, одолевавшие ее в этот момент, были очень важными, и она не желала, чтобы ее отвлекали.

– В гостиницу? – спросил кучер, когда экипаж вновь пересек городскую черту.

– Нет, – отрезала Анита. – В полицию.

И назвала адрес участка, где служил Ранке.

Был день, берлинское общество потихоньку просыпалось и выходило из домов на улицы. Тексты вчерашних королевских указов висели на дверях, на стенах, на афишных тумбах, с которых еще не успели снять объявления о гастролях мистера Хаффмана. Экипаж подъехал к полицейскому участку, и Анита дернула мужа за руку.

– Пошли.

Кучеру и Веронике велено было оставаться на месте.

– Мы скоро, – пообещала Анита, сунув под мышку ридикюль.

Ранке сидел в своем кабинете и разбирал сваленные горой бумаги. Подняв голову на звук распахнувшейся двери, изумленно пробормотал:

– Я думал, вы уже подъезжаете к Магдебургу.

Анита, закрыв дверь и оставив Максимова у порога, сделала шаг к столу.

– Мы подъезжали бы к Магдебургу, да по дороге я вспомнила, что хотела задать вам на прощание еще один вопрос.

– Еще вопрос? Я в вашем распоряжении, мадам.

Ранке привстал из-за стола, выражая готовность ответить на любые вопросы, если это не возбранено законом. И услышал:

– Где полтора миллиона фунтов?

Глава последняя. Разговор с мефистофелем

Ранке требует объяснений. – О болтливости горничных. – Признание. – Король поторопился. – Самое удобное место для хранения краденых вещей. – Максимов ведет себя бестактно. – Горящие банкноты. – Кельн. – Лучшее, что есть в Германии. – «Kaffee» и «kuchen». – Лицо в тени. – Легенда о Кельнском соборе. – Посмертная репутация Ранке. – Обманувший всех. – Пророк с револьвером в кармане. – Для чего может пригодиться холодный кофе.

– Что? – переспросил Ранке, глупо улыбаясь. – Где полтора миллиона?

– Именно.

– Правильно ли я понял, что вы подозреваете меня в том, будто я знаю, где находятся деньги Либиха, и держу эти сведения при себе?

– Не совсем правильно, – ответила Анита. – Я подозреваю, что вы держите при себе не сведения, а сами деньги.

Они стояли друг против друга, как два дуэлянта, а барьером служил заваленный бумагами стол. Ранке поднес руку с платком к взмокшей лысине, но со внезапной злостью швырнул платок на какую-то папку с гербом.

– Ну, мадам… Похоже, комплименты короля вскружили вам голову!

– Я равнодушна к комплиментам. Даже если они исходят от правящих особ.

– Тогда я не понимаю, чем объяснить ваше поведение. Разве что помутнением рассудка.

– Сударь! – подал голос Максимов. – Выбирайте выражения!

– Скажите об этом вашей жене, – огрызнулся Ранке. – Ни разу в жизни не слыхал более откровенной клеветы в свой адрес. Меня обвинили в сговоре с преступниками – как прикажете вести себя в такой ситуации?

– Анна, немедленно объяснись, – потребовал Максимов. – Твои обвинения слишком серьезны, чтобы ими бросаться.

– Вам нужны аргументы? – спросила Анита, обращаясь сразу к обоим. – Пожалуйста. Когда вы, герр Ранке, сказали нам, что о нашей готовящейся вылазке в Волчий Камень вам сообщил агент, сидевший в соседнем гостиничном номере, вы ведь не думали, что ваши слова будут проверять. На ваш взгляд, это было ничего не значившим пустяком, к тому же оставшимся в прошлом. Но мне этот пустяк не давал покоя. Я обследовала стены и не нашла никаких отверстий. Чтобы утвердиться в своих догадках, я переговорила с гостиничными служащими и выяснила: полицейских агентов в номерах «Бранденбурга» по соседству с нами не было.

Ранке попытался изобразить усмешку.

– Вы полагаете, что мы оповещаем о своих операциях весь гостиничный персонал?

– Занять номер без ведома портье и горничных даже на короткое время невозможно. Они в один голос утверждали: оба номера справа и слева от нашего стояли пустыми, один – трое суток, другой – четверо. То есть постояльцев в них не было вообще. Никаких, понимаете? Можно еще предположить, что вы взяли с обслуги «Бранденбурга» страшную клятву о неразглашении доверенных им сведений, но я все равно почувствовала бы, что мне врут. Я умею разговаривать с гостиничными горничными, уж поверьте. В разных городах мне не однажды приходилось выводить их на чистую воду, когда они воровали у меня шляпки и украшения, поэтому я сразу определяю, правду они говорят или нет.

– И что же? – спросил Ранке, нервно шаря руками по своим папкам.

– Вы недооценили меня, а может, решили, что мое доверие к вам настолько велико, что я не стану придираться к мелочам. А ведь преступники попадаются именно на мелочах. Вам ли этого не знать?

– Все ваши обвинения строятся только на том, что я будто бы сказал вам неправду и полицейской слежки за вами не было. Допустим, так. Что из этого вытекает?

– Очень многое. Если нас никто не подслушивал, рассказать о наших планах относительно похода в Волчий Камень могли вам только двое: Томас и наш бедный друг, погибший от пули мадемуазель Бланшар. Последнего я исключила, поскольку в разговоре, состоявшемся накануне поездки в замок, он категорически настаивал на том, чтобы не вмешивать в это дело ни полицию в целом, ни лично вас. Остается Томас. Кто он? Позавчера я увидела его впервые. Наш друг представил его как союзника, однако позже выяснилось, что он работал на мадемуазель Бланшар. Человек, совершивший предательство хотя бы раз, способен совершить его многократно. Соглашаясь на такой поступок, он заключает сделку с дьяволом, как герой Шамиссо, продавший собственную тень, – помните? Вот я и подумала: вдруг у Томаса было не двое хозяев, а трое? Договор с вами был бы для него самым выгодным – на кону стояли полтора миллиона фунтов!

– Не вижу логики, – пробормотал Ранке. – Вы излагаете сплошные домыслы, причем настолько бессвязные, что я не могу уловить ход ваших мыслей. Только в воспаленном воображении…

– О, вы даже представить не можете, сколько раз при сходных обстоятельствах я слышала пассажи о моем воспаленном воображении! Это уже скучно, герр Ранке, просто тоскливо. Давайте лучше вернемся к фактам. За все время нашего с вами знакомства вы вели себя как настоящий полицейский, и вдруг – являетесь в Волчий Камень совершенно один, без… Алекс, подскажи, как это называется!.. да – без подстраховки. Такой самоуверенности, граничащей с безответственностью, за вами не водилось. Это совсем не в духе ветерана полиции. Словом, мелочи накапливались, и я волей-неволей начала подозревать, что в деле мадемуазель Бланшар вы имели свой персональный интерес. Какой же? Идейный? Нет. Я никак не могла вообразить вас революционером или хотя бы сочувствующим этой публике. Консерватизм написан у вас на лице. Стало быть, речь шла о материальной выгоде. Очень правдоподобно, особенно если учесть наличие денег Гельмута Либиха, которые Элоиза де Пьер еще не успела потратить на приобретение револьверов и винтовок.

Пот градом катился по лбу господина Ранке, хотя в кабинете было нежарко. Полицейский стоял перед Анитой уже не как дуэлянт, а как провинившийся ученик и комкал подворачивавшиеся под руку документы.

– Восстановить события было нетрудно, – говорила Анита, не обращая внимания на то, что творилось с ее оппонентом. – Не знаю, чья была идея, ваша или Томаса, но действовали вы заодно. Когда Томас узнал, что мы собираемся тайно посетить замок, он рассказал об этом вам. Возможно, именно ему пришла в голову мысль воспользоваться случаем и завладеть деньгами Либиха. Почему я так думаю? Потому что вы, в силу своей профессии, своих убеждений и просто в силу возраста, лишены способности придумать что-либо оригинальное. Вы относитесь к фантазии с пренебрежением, ругаете ее – как только что сделали в отношении меня. Но, между прочим, великие преступления совершаются как раз потому, что у их авторов хорошо развито воображение. Они привыкли мыслить смело и необычно. Скажите откровенно: вам никогда бы не пришел в голову бесподобный план, придуманный Томасом?

– Не понимаю, о чем вы говорите, – выдавил Ранке.

Щеки его налились краснотой, словно спелые яблоки.

– Все вы понимаете! Вы же не станете запираться, как Хаффман, – у вас для этого не хватит хладнокровия. И сочинить на ходу оправдание, как мадемуазель Бланшар, вы тоже не сумеете – из-за отсутствия все того же пресловутого воображения. Лучшее, что вам остается, это говорить правду. Или, по крайней мере, не возражать, когда я буду излагать ее вместо вас.

– Анна, отвлекаешься, – сделал замечание бдительный Максимов.

– Алекс, не сбивай меня! Разве не видишь, что я провожу с господином Ранке воспитательную беседу? Ты знаешь, за неполные две недели я успела проникнуться к нему симпатией, и мне очень не хотелось верить в то, что он позарился на эти несчастные полтора миллиона. Я убеждала себя, что его вранью и странному поведению найдутся какие-то другие причины. И я искала их до тех пор, пока сегодня утром мы не выехали из Берлина. Ты заговорил о конституции, об обмане… а я вспомнила лицо герра Ранке, когда он в беседке королевского парка говорил нам о своей скорой отставке. Разумеется, имея за душой такие деньги, можно не беспокоиться о будущем…

– Да! – выкрикнул Ранке, выйдя из терпения. – Да, я позарился на эти деньги! А что? Вы скажете, что, оставшись в руках революционеров, они принесли бы больше пользы? Вы же сами намеревались их присвоить!

– Вы будете смеяться, – сказала Анита серьезно, – но мы собирались отдать эти деньги вам. То есть берлинской полиции.

– Неправда! Вы обвиняли меня во лжи, а теперь лжете сами. Если бы вы и ваш покойный приятель, кто бы он ни был, действовали в интересах прусского государства, вы не полезли бы на свой страх и риск в этот чертов замок, а обратились бы в полицию. Я не прав?

Максимову подумалось, что Аните трудно будет парировать этот вопрос. Но она, не колеблясь, ответила:

– Мы – подданные другого государства и вольны поступать по своему усмотрению. Что касается отстаивания интересов Пруссии, то не за это ли благодарил нас вчера его величество Фридрих Вильгельм Четвертый?

– Он благодарил не только вас. – Струи влаги заливали Ранке лицо, он вытер лоб рукавом. – Я тоже удостоился похвалы за служение отечеству.

– Король поторопился. Он ничего не знал про саквояж.

Ранке издал долгий, стонущий выдох. В руках у него появилась связка ключей. Он подошел к несгораемому шкафу, прыгающими пальцами отпер два замка, приоткрыл дверцу и вынул саквояж. Поставил его поверх разбросанных на столе бумаг.

– Вот он. Деньги в нем, все полтора миллиона.

– А как же Томас?

– Мы договорились встретиться завтра.

– Видишь, Алекс! – сказала Анита. – Полиция роет землю в поисках этой сумки, а она лежит себе в полицейском участке. Бывает же такое!

– Бывает, – произнес Максимов меланхолично. – Только я не совсем понял, как он здесь оказался.

– Попроси герра Ранке, пусть расскажет.

– Вы уже почти все рассказали, – глухо проговорил Ранке (его спина сгорбилась, за несколько последних минут он постарел лет на десять). – Мы условились с Томасом… Он расписал все как по нотам: ему были известны и ваши планы, и планы этой французской авантюристки. Я должен был проникнуть в замок вслед за вами и появиться в решающий момент. Предполагалось, что мое появление вызовет сумятицу, начнется перестрелка между вами и мятежниками…

– И чем больше людей погибнет в этой перестрелке, тем лучше, так? Если бы, к несчастью, кто-то остался в живых, вы с Томасом довершили бы расправу, забрали саквояж и без помех удалились восвояси.

– Я не настолько кровожаден, мадам, – с горькой обидой произнес Ранке, положив ладони на саквояж. – Просто под шумок Томас должен был исчезнуть вместе с деньгами. Что он и сделал.

– Благодарите мадемуазель. Кабы не ее прыть, скрыться ему было бы трудновато. Но, вообще-то, вы с ним – молодцы, действовали уверенно и, не побоюсь этого слова, артистично. А вы не опасались, что Томас, покинув замок, попросту растворится в пространстве?

– Он мой племянник, – вздохнул Ранке. – Вчера после приема у короля я получил от него записку. Саквояж был спрятан в условленном месте, вечером я забрал его и принес сюда.

– Мудрое решение. Надежнее тайника не придумаешь.

Ранке рывком раскрыл саквояж.

– Ладно… Вы приперли меня к стене. Наверное, я совершил глупость, поддался искушению, но теперь поздно… Здесь хватит на всех. Сколько вы хотите за молчание?

– Сударь! – Максимов выгнул грудь колесом.

Анита остановила его и спросила у Ранке, стоявшего над набитым ассигнациями саквояжем:

– Вы уверены, что ваш родственник вас не надул?

– Хотите удостовериться? – Ранке стал лихорадочно выкладывать пачки фунтов на стол. – Сейчас пересчитаем.

Анита подумала, что эта сцена совсем не для посторонних глаз, и потянулась к двери, чтобы повернуть торчавший в замочной скважине ключ. Внезапно Максимов схватил ее руками поперек тела и вышвырнул в коридор. Такого варварского обращения со стороны любимого человека она никак не ожидала. Распахнув в полете головою дверь, она распласталась на полу. От боли и возмущения перехватило дыхание. А Максимов, не удовольствовавшись этим, еще и навалился сверху.

Через секунду уши заложило от чудовищного грохота.

…Анита лежала на полу, в коридоре полицейского участка. Болела голова, болела грудь (эх, Алекс! нельзя ли было понежнее?), а перед глазами плясали языки пламени, пожиравшие обломки стола и обрывки разлетевшихся по развороченному кабинету бумаг. Изуродованное взрывом тело Ранке лежало у стены, куда его отбросило взрывной волной, и было присыпано, словно опавшими листьями, денежными купюрами. Фунтовые банкноты на глазах обугливались, вспыхивали, превращались в маленькие факелы, расцветали диковинными бутонами на груди мертвого Ранке…

– Последний привет от мадемуазель Бланшар, – услышала Анита свой собственный охрипший голос.

– Последний? – Сидевший рядом Максимов тронул располосованную брючину, обожженные полы сюртука. – Хорошо, если последний.

* * *

Экипаж, поскрипывая рессорами, двигался на запад. До Кельна оставались считаные версты. Анита смотрела из окошка на изгибы Рейна, и в ее воображении – о, воображение! – рисовалась прикорнувшая на одном из возвышавшихся впереди утесов золотоволосая Лорелея, охотница за человеческими душами.

Максимов в окно не смотрел и пейзажами не любовался. Запрокинув голову, он глядел в потолок кареты, и перед его мысленным взором представала одна и та же кошмарная картина: пунцовый Ранке, словно в припадке сумасшествия, выхватывает из саквояжа пачки денег и вдруг вместе с очередной пачкой вытягивает на свет металлическое кольцо, за которым змеится зловещий черный шнурок. В одно мгновение лицо Ранке из густо-красного становится лимонно-желтым, а дальше…

– Знаешь, Алекс, – проговорила Анита, выводя супруга из транса, – я благодарна судьбе за то, что ты решил заняться боксом.

– Правда?

– Ты стал, как любят говорить в России, быстрее соображать. И быстрее действовать.

– Не напоминай! – отмахнулся Максимов. – Окажись заряд помощнее, нас бы ничто не спасло.

– Видимо, мадемуазель все-таки не до конца была уверена в том, что ей удастся сбежать с деньгами в Италию, и на случай, если саквояж попадет в чужие руки, упрятала в него бомбу. Вышло так, что жертвой стал Ранке.

– Он получил свое. Ишь ты, гусь! Хотел и перед королем выслужиться, и капитал сколотить. Так я и поверил в его благородство! Если б мы не бросили саквояж и не затеяли беготню по лестницам, они бы с Томасом всех нас ухлопали. А потом, через год или два, какой-нибудь крестьянин забрел бы в замок и нашел наши сгнившие трупы… прости, дорогая, но ведь так?.. и весь Берлин пребывал бы в недоумении: что за трагедия там разыгралась? Представь: наши с тобой бренные останки, а рядом кости известной писательницы Элоизы де Пьер вперемешку с револьверными пулями.

– Алекс!

– Так оно и было бы, не окажись на нашей стороне фарт. Как тут не стать суеверным?

В Кельне решили долго не задерживаться. Максимов по вполне очевидным причинам стремился поскорее покинуть пределы Германии; Анита, насытившись приключениями вдоволь, это стремление разделяла.

Экипаж остановился прямо напротив Кельнского собора. Анита вышла и долго смотрела на грандиозное сооружение, о котором столько слышала прежде.

Собор впечатлял – и размерами, и немыслимым многообразием деталей. Пилястры, фиалы, скульптуры, барельефы – все это вместе составляло пеструю рассыпчатую мозаику, невесть каким образом складывавшуюся в единое целое. Разглядывать собор можно было часами, подробность за подробностью, но Анита не стала сосредотачиваться на отдельных элементах: она почувствовала, что самое верное сейчас – отойти чуть назад, чтобы разглядеть здание полностью. Так она и сделала, но все равно была вынуждена задрать голову, чтобы увидеть верхушки двух высоченных, совершенно одинаковых башен, упиравшихся в мглистое небо.

– Войдем? – предложил Максимов.

Они очутились под стрельчатыми дугами потолочных сводов. Анита подивилась тому, насколько точны в своих пропорциях линии арок внутри собора. Сквозь забранные витражами оконные проемы сочился тусклый свет, в мягкой полумгле звучал орган.

Анита не помнила, сколько продолжалось это очарование. Счет времени был сразу же утерян, а может, его, времени, и вовсе не существовало под этими сказочными сводами. Когда Максимов взял жену под руку и вывел на улицу, она опустила на лицо вуаль, чтобы никто не видел овладевшего ею волнения, и полушепотом проговорила:

– Вот оно, самое прекрасное, что я видела в Германии. Magnifico!

Максимов повел ее в ресторан, чтобы подкрепиться перед следующим отрезком пути и дополнить впечатления от кельнской архитектуры впечатлениями от парочки фужеров какого-нибудь доброго вина. Ресторан отыскался здесь же, неподалеку от собора. Делая заказ, Максимов не стал напрягать память и ломать язык – его общение с лакеем свелось в буквальном смысле к двум словам:

– Mittagessen, – проговорил он громко и указал на Аниту. – Wein,[8] – и ткнул пальцем себе в грудь.

Лакей, не желая обременять господ иностранцев языковыми упражнениями, кивнул и удалился. Анита стянула с рук перчатки.

– Алекс, я не ослышалась: мне обед, а тебе только вино? Ты объявил голодовку?

– Родная, – ласково сдавил он ее холодные пальцы, – после приема у его королевского величества мне по ночам снится этот… как же?.. eisbein. У него такие мерзкие паучьи лапы, и он гонится за мной по пятам до самого утра.

– Вот почему ты стал кричать по ночам… Фу, Алекс, ты испортил мне весь аппетит. Я тоже не буду обедать. Закажи мне какое-нибудь пирожное и чашку кофе.

– Я не знаю, как это будет по-немецки.

– По-немецки это будет «kaffee» и «kuchen», – произнес незнакомый голос.

Анита подняла глаза. У столика, который облюбовали они с Алексом, стоял человек в сером, не первой свежести костюме. Лицо его загораживали горевшие в высоком канделябре свечи, Анита видела только контуры высокого лба с упавшей на него челкой.

– Здесь свободно? – спросил он, взявшись рукой за стул, стоявший напротив Максимова. – Я вам не помешаю?

Максимов хотел было сказать, что в зале полно свободных столиков, но Анита жестом пригласила незнакомца сесть на выбранное им место. Он опустился на стул и слегка откинулся назад, так что голова его оказалась в тени и лицо по-прежнему виделось смутно. Аните показалось, что он сел так на-рочно.

– Благодарю вас, сударыня.

Он говорил по-французски правильно и свободно, однако чувствовалось, что это не его родной язык.

Подошел лакей. Незнакомец заказал себе бифштекс и кружку темного пива.

– Скажите ему, что обеда нам не нужно, – попросил Максимов. – Пусть принесет вина, кофе и пирожных… что у них тут есть?

– Раздумали обедать? Напрасно. В этом заведении готовят недурно. И вообще, немецкая кухня…

– Спасибо, – перебил Максимов. – О немецкой кухне я знаю не понаслышке.

– Тогда прошу прощения за навязчивость. Ну а я, с вашего позволения, отдам должное мастерству здешнего повара.

Пригубив принесенное лакеем вино, Максимов стал задумчиво глядеть на свечи. Анита же продолжала любоваться Кельнским собором, чьи башни-великаны хорошо видны были из ресторанного окна.

– Вижу, сударыня, вам нравится это творение? – сказал неизвестный сотрапезник, споро расправляясь с бифштексом. – Бесподобный образец готического искусства.

Он ел, низко наклонив голову и демонстрируя собеседникам лишь свою коротко стриженную по-наполеоновски макушку.

– По-моему, это даже не совсем готика, – заметила Анита. – Я наблюдаю здесь элементы сразу нескольких стилей.

– Это естественно, ведь собор строился шестьсот лет. Его начали возводить в тринадцатом веке, да и сейчас работы еще продолжаются – его то ли достраивают, то ли уже ремонтируют. Иной раз кажется, что Кельнский собор никогда не предстанет перед нами в завершенном виде. С этим, кстати, связана одна из легенд. Рассказывают, первый архитектор собора подписал договор с нечистым. Дьявол будто бы пообещал, что пока строительство не закончится, архитектор будет жить. Сколько угодно. Хоть вечно…

– И что стало с архитектором?

– Он покончил с собой. Наверное, его не прельщала перспектива стать бессмертным. С тех пор к возведению собора прикладывали руку многие выдающиеся мастера. Потому он и получился таким необыкновенным.

– Значит, козни лукавого преодолены?

– Кто знает, сударыня… Кельнцы считают, что над собором потрудились ангелы. И прибавляют: «Кто не верит, пусть сидит дома!» Это их любимая присказка. Они очень веселые люди, я люблю с ними общаться.

– Вы нездешний?

– Нет, я приехал издалека. И скоро уезжаю.

Незнакомец доел бифштекс, отодвинул тарелку и, взяв кружку, снова спрятался в тени. Его поведение вызывало у Аниты все больший интерес.

– Мы тоже скоро уезжаем. Во Францию.

– Я знаю.

– Откуда?

– Я видел, как вы выходили из экипажа. Судя по утомленным лошадям, вы проделали длинный путь. Но вы не поехали в гостиницу: заглянули в собор, а потом отправились в ресторан – так обычно делают те, кто бывает в Кельне проездом, не собираясь останавливаться на ночь. Приехали вы с восточной стороны, едете, стало быть, на запад. Куда же? Отсюда рукой подать до границы с Нидерландами и Францией. Между собой вы разговариваете по-русски, а русские предпочитают Францию. Как видите, в моих выводах нет ничего необъяснимого.

– Вы наблюдательны, – процедил Максимов.

Доводы неизвестного не успокоили его. Не успокоили они и Аниту. Незнакомец тревожил ее. Выглянул бы, что ли, из тени, дал себя рассмотреть.

– И часто вы следите за приезжими?

– Я не слежу за ними, сударыня. Наблюдательность – свойство моей натуры. Она у меня столь же многообразна, как Кельнский собор.

– Что же еще свойственно вашей натуре?

– Я же говорю: многое. Подробное перечисление утомит вас… уважаемая Анна Сергеевна.

– Вы знаете меня? Кто вы?

Максимов стал угрожающе подниматься из-за столика.

– Только не говорите, что прочли наши имена на лошадиной упряжи!

Неизвестный рассмеялся.

– Вы шутник, Алексей Петрович… Ладно, не будем играть в прятки. Мы знакомы, господа.

Он придвинул свой стул ближе к столику и отставил канделябр в сторону.

– Томас!

– Узнали? Что ж, мне приятно, что вы не забыли о нашем кратковременном знакомстве.

– Не скажу, что оно доставило мне удовольствие, – сказал Максимов, возвышаясь над ним.

Анита дернула мужа за рукав.

– Сядь, Алекс. Ты распугаешь всех посетителей.

Максимов нехотя сел, но продолжал сердито пыхтеть. Томас пил пиво и не выказывал никакого беспокойства.

– А что бы вы желали, Алексей Петрович? – поинтересовался он. – Застрелить меня? Увы, это не совпадает с моими желаниями. Мне надобно выполнить еще ряд обязательств, которые не дают мне права жертвовать жизнью по пустякам. Впрочем, если вы полагаете, что мое поведение, сейчас или прежде, каким-либо образом задело вашу честь, я так и быть готов дать вам сатисфакцию.

– Кто вы такой, черт бы вас побрал? – прошипел Максимов, сжав рукой столовый нож, словно саблю.

– Я Томас, племянник господина Ранке из берлинской полиции.

– Это мы знаем, – сказала Анита. – На кого вы работаете, Томас?

– Я? В настоящий момент на самого себя.

– А как же Самарский, Ранке, мадемуазель Бланшар?

– Насколько мне известно, никого из них уже нет в живых. Работать на покойников, согласитесь, абсурдно.

– Но вы работали на них, когда они были живы. Причем каждый был уверен, что вы работаете именно на него.

– Я хотел, чтобы они так и думали. В противном случае мне не удалось бы добиться нужного результата.

– Каков же он, ваш результат?

– Я получил в свое полное распоряжение полтора миллиона фунтов.

Анита едва не подавилась кремовым пирожным.

– Вы? Полтора миллиона?

– Я. Полтора миллиона, – подтвердил Томас и, отодвинув пустую кружку, вынул из кармана портсигар. – Вы не возражаете, если я закурю?

– Курите…

Томас зажег сигару, и над столом поплыл запах душистого кубинского табака.

– Мне понятно ваше удивление. Я читал в газетах описание леденящей душу картины: пожар в полицейском участке, изрешеченный осколками офицер, накануне получивший награду из рук короля, пылающие купюры… Дядю похоронили с почес-тями?

Анита запретила Максимову предавать огласке историю с фунтами. Кроме них двоих, истинную причину появления саквояжа в участке не знал никто. Официальная версия выглядела так: Ранке, благодаря своему опыту и бескорыстному служебному рвению, нашел саквояж и принес его к себе в кабинет, чтобы составить опись содержимого. Анита и Максимов должны были засвидетельствовать наличие в саквояже определенной суммы в британской валюте. Однако последовал взрыв заложенной в саквояж пироксилиновой бомбы, и доблестный Ранке погиб на рабочем месте. Погиб, исполняя свой долг. Так было записано в протоколе, заверенном обоими свидетелями (Максимов не стал перечить, но, выйдя из участка, с ожесточением плюнул на мостовую), так значилось и в некрологах, опубликованных затем в столичной прессе. Героическая смерть Ранке создала ему ореол мученика и укрепила его, теперь уже посмертную, славу беззаветного борца с подлыми врагами прусской монархии. На его похоронах присутствовал представитель королевского дома, который произнес проникновенную речь. Обо всем этом Анита и Максимов узнали из газет, так как к тому времени находились уже далеко от Берлина.

– Хорошо, что так получилось, – сказал Томас, попыхивая сигарой. – Я не хотел, чтобы дядино имя смешали с грязью. В сущности, он был неплохим человеком и достойным служакой. Фунты Либиха помутили его рассудок, но с кем не бывает?

– Неужели он, комиссар полиции, не знал, чем вы на самом деле занимаетесь?

– Отчасти знал… Он думал, я охочусь за большими деньгами, чтобы обеспечить себе безбедную жизнь. Тут он меня прекрасно понимал, ведь это была и его цель… Что до остального, то я, как вы, быть может, изволили убедиться, хороший конспиратор.

– Вы чудовище. – Анита оттолкнула от себя тарелку с недоеденным пирожным. – Не вы ли сами рассказали ему о саквояже?

– Мне нужен был напарник. Дядя подходил на эту роль идеально. Человек, умеющий обращаться с оружием и держать язык за зубами, – как раз то, что требовалось. Конечно, я шел на риск, предлагая ему прикарманить эти деньги, но я хорошо знал его характер, знал, как тяготит его служебное ярмо. Он втайне от друзей и начальства мечтал о свободе, а тут такой случай! Бросить службу, уйти в отставку, зажить сытой и обеспеченной жизнью. Особняк на средиземноморском берегу, устрицы, дорогие смокинги, прислуга, сбивающаяся с ног, чтобы тебе угодить… Возможность очутиться в таком раю кого угодно сведет с ума. И главное: мы ведь не похищали деньги в банке, не грабили почтовую карету – мы отобрали их у людей, в чьих руках они нанесли бы Германии огромный и, может быть, непоправимый вред. Этот аргумент стал решающим – дядя дал согласие помогать мне, в чем я, собственно говоря, и не сомне-вался.

– Вы прямо Мефистофель какой-то… – проронил Максимов.

– В моем понимании ваше сравнение звучит как комплимент. Мефистофель – самый колоритный персонаж Гете. Хотел бы я быть на него похожим… Так или иначе, дядя поддался на мои уговоры, и мы с ним великолепно обстряпали дельце.

– Для этого вам надо было войти в доверие к Самарскому и мадемуазель Бланшар…

– Самарский? Я понимаю, кого вы имеете в виду, хотя мне он представился под другим именем. Я знал его как господина Цилле. Нас свел один из его берлинских агентов, мой давний знакомый.

– Вы знали, кто он был на самом деле?

– Конечно. – Томас повернулся к окну, и Анита увидела его профиль, застывший, хищный, хоть впрямь Мефистофеля пиши. – Всего он, разумеется, мне не рассказал, но я догадывался, что тут пахнет секретной разведкой. Я рассказал ему о Волчьем Камне, намекнул, что есть отличный шанс покончить с мадемуазель и взять деньги. У меня имелись хорошие рекомендации, говорил я убедительно – в общем, он мне поверил.

– Выходит, с мадемуазель Бланшар вы познакомились раньше?

– В ноябре. Нас познакомил Ганс, тот, что был у нее кучером.

– И она так сразу решила доверить вам тайну Волчьего Камня?

– К началу декабря у мадемуазель Бланшар оставалось не так много верных помощников. Кроме того, чтобы укрепить ее симпатии ко мне, я предпринял кое-какие шаги. Снова пришлось рискнуть, причем довольно серьезно. Мы с Гансом организовали покушение на карету барона Мантейфеля, который вместе с герцогом Бранденбургским был назначен руководить прусским правительством. Покушение, как и следовало ожидать, не удалось, зато шуму вышло много. Вы ведь тоже слышали об этом? Ганса пристрелили на месте, я оказался сноровистее и сумел улизнуть. Этот подвиг стал для мадемуазель лучшим доказательством моей верности.

– Как-то странно, – произнесла Анита с сомнением. – Вы уже в ноябре готовились к похищению полутора миллионов? Либих был еще цел и невредим, и судьба его денег оставалась неясной…

– Для кого-то она, может быть, и оставалась неясной, – сказал Томас с оттенком иронии, – но я-то знал, что деньги рано или поздно окажутся в руках у госпожи де Пьер. Поэтому я старался держаться поближе к ней и ждать удобного случая. Когда я узнал, что деньги в саквояже, а тот в Волчьем Камне, вся схема операции по его изъятию сразу вспыхнула у меня в голове. Я тут же ухватился за нее, потому что был совершенно уверен, что она принесет успех – в первую очередь из-за своей оригинальности. Вы не замечали: чаще всего удается как раз то, что кажется сложным и неосуществимым? Я заставил плясать под мою дудку всех: и мадемуазель Бланшар, и господина Цилле, и вас, и Ранке… С дядей я обошелся жестоко, не отрицаю. – Томас грустно покивал и затянулся табачным дымом. – Но мне нужны были все полтора миллиона, все до последнего пенса. Если бы дядя узнал, что я не собираюсь с ним делиться, он бы сильно огорчился. А так он ни о чем не успел догадаться и умер, считая себя счастливым обладателем как минимум семисот пятидесяти тысяч.

– Он умер несчастным, – возразила Анита. – Мы с Алексом испортили ему настроение. Он не ожидал, что мне удастся докопаться до истины и выяснить его причастность к похищению саквояжа. Он раскрыл саквояж, чтобы заплатить нам за молчание. В этот момент и раздался взрыв.

– М-да, – протянул Томас. – Нервы у дяди с возрастом расшатались. Или он просто поглупел. Я надеялся, что у него хватит ума никому не говорить о саквояже. Мы условились встретиться на следующий день, чтобы разделить куш поровну. Эта договоренность стала заключительным пунктом моего плана. В тот же вечер я уехал из Берлина. Далее, по моим расчетам, ситуация могла развиваться так: дядя, заполучив саквояж и считая меня круглым дураком, тоже исчезает из города. Действительно, зачем ему делиться со мной, ведь все деньги у него в руках? Я представлял, как злорадно он будет хихикать над моей наивностью…

– Он никуда не исчез. Он хранил деньги в неприкосновенности, ожидая вашего появления.

– Такую возможность я тоже рассматривал, – ответил Томас, спокойно дымя сигарой. – Из нас двоих законченным негодяем был только я… Однако рано или поздно он должен был раскрыть саквояж. Я не появился бы ни на следующий день, ни через неделю, ни через месяц. Как, по-вашему, на сколько бы у него хватило терпения?

До Аниты наконец начал доходить смысл произошедшего.

– Так вы знали, что в саквояже бомба?

– Знал? – хмыкнул Томас. – Конечно, знал. Вы не поняли главного, сударыня. Я сам упрятал эту бомбу в саквояж с деньгами.

Анита поднесла было чашку с остывшим кофе к губам, но тут же поставила ее обратно. Максимов импульсивно согнул ресторанный нож буквой С.

– Я вижу, мои слова произвели на вас впечатление, – промолвил Томас довольным тоном, зажав сигару углом рта. – Вы полагали, что только госпожа Бланшар способна на такие трюки? Между тем ничего нет проще. Я немного знаком с механикой, вы имели возможность удостовериться в этом, когда взорвалась ваша квартира на Фридрихштрассе.

– Подлец! – Максимов швырнул искалеченный нож на скатерть.

– Тише, Алексей Петрович, не суетитесь. К чему затевать скандал в уважаемом заведении? Кстати, за нож вам придется заплатить, немцы достаточно щепетильный народ… Сядьте на место! У меня в кармане заряженный револьвер, я прикончу вас в два счета. Так-то… О чем я говорил?

– О бомбе в саквояже, – напомнила Анита и снова дернула за рукав разгневанного Максимова. – Сиди смирно, Алекс, он не шутит.

– Я не шучу, – подтвердил Томас. – От людей, которые мне мешают, я избавляюсь быстро. Но теперь, когда мой план осуществлен, вы не представляете для меня опасности. Более того, я должен быть вам благодарен: ведь вы тоже некоторым образом помогли мне заполучить деньги Либиха.

– Позвольте… Разве деньги Либиха не сгорели?

– Ах, Анна Сергеевна! Видите: есть на свете что-то, чего не способен постичь даже ваш острый ум. Банкноты, которыми был набит саквояж, взорвавшийся в руках у бедного Ранке, обыкновенная подделка. Меня снабдил ими один знакомый, он штампует фальшивые фунты не то что миллионами – миллиардами. Работает топорно и когда-нибудь непременно попадется – жадность его погубит. В данном случае для меня не имело значения качество купюр, я не собирался ими расплачиваться в казенной лавке. Я положил в саквояж пироксилиновую бомбу, замаскировал ее сверху пачками псевдоассигнаций и к одной из них прикрепил шнурок, приводящий в действие взрывное устрой-ство.

Теперь Анита поняла все.

– По части преступных замыслов мадемуазель Бланшар и в подметки вам не годится, – сказала она. – Узнай она об этом, она умерла бы еще раньше. От зависти.

– Поделом. Ненавижу бездарных писак!

Сигара в пальцах Томаса постепенно уменьшалась. Он курил и взирал на собеседников с выражением снисходительности, которое присуще человеку, уверенному в своем полном превосходстве над окружающими.

– Где же деньги? – спросила Анита. – Те, настоящие.

– В банке. Едва саквояж оказался у меня в руках, я отправился… впрочем, неважно куда. Через пару часов состояние фабриканта Гельмута Либиха было разделено на несколько частей, которые сейчас находятся на банковских счетах.

– Зачем вам этот капитал? Во что вы собираетесь его вкладывать?

– А вы как думаете?

– Я не угадываю чужих мыслей. – Анита потрогала чашку; кофе остыл безнадежно. – На полтора миллиона можно купить участок земли на североамериканском побережье, построить дом, ферму, роскошную яхту – говорят, Америка просто Эдем для миллионеров. Вы, конечно, не останетесь в Европе?

– Плохо же вы знаете людей, Анна Сергеевна. – Томас повертел в руке окурок. – Вы причислили меня к разбойникам с большой дороги, а зря. Ни в какую Америку я не собираюсь, и эти деньги пойдут совсем на другие цели. Я не возьму себе ни фунта. Так что дело не в наживе.

– В чем же?

– Вы слышали что-нибудь о докторе Андреасе Готшальке?

– Нет.

– А о докторе Венигере или докторе Урбане?

– Нет… Кто это?

– Люди, которые пробовали стать отцами прусской революции. Забавно, но многие лидеры революционного движения в Пруссии имели отношение к медицине. Видимо, по аналогии с хирургическим вмешательством в организм пациента они пытались путем мятежа излечить немощное государство. Однако действия их были непоследовательны и робки. Готшалька хватило лишь на то, чтобы ворваться в кельнскую ратушу и вручить городскому совету туманную петицию с требованием «защиты труда и обеспечения человеческих потребностей». Венигер и Урбан пошли дальше: они руководили боями на берлинских баррикадах, а потом организовали знаменитое собрание у Шенхаузских ворот. Это собрание могло положить начало революции – настоящей революции! – которая привела бы к краху монархического режима. Но уже через два дня Урбан испугался своих же сторонников и попросил короля вернуть в Берлин войска… Несчастный глупый германский народ! С такими вождями он обречен на самое жалкое сущест-вование.

– Была еще мадемуазель Бланшар. Она тоже мечтала стать отцом… простите, матерью прусской революции.

– И к чему привели ее потуги? – На лице Томаса появилась гримаса брезгливой злости. – Она хотела сочинить революцию, как сочиняла свои романы. Это должна была быть красивая, эффектная, захватывающая революция! Как игра, как карнавал. Я никогда не любил авантюристов. Авантюристок в особенности. Они оторваны от жизни, витают в облаках, затеи их непрактичны, а часто и вовсе вздорны.

– И теперь вы метите в вожди? Хотите на деньги Либиха устроить в Пруссии свою революцию?

– Не в Пруссии, Анна Сергеевна, – поправил Томас. – Не в Пруссии, а в Германии. Главная ошибка всех, чьи имена я перечислил, состояла в том, что они старались насадить новые порядки на небольшом клочке немецкой земли. Эти очаги возникали стихийно, у мятежных толп не было единого руководителя, способного направить их энергию в нужное русло. Моя революция будет другой. Германия сейчас представляет собой пороховую или, если хотите, пироксилиновую бочку, у которой нужно только поджечь фитиль. Клянусь, я его подожгу!

– Вам это не удастся, – разомкнул уста Максимов. – Вы упустили момент. Во всех германских землях обстановка более или менее спокойная, особенно после того, как улеглись волнения в Пруссии. Долго же вам придется ждать, пока созреет почва для новых возмущений.

– Недолго, – уверенно заявил Томас, сделав последнюю затяжку и погасив окурок. – Передышка будет короткой. Даю вам слово, что в наступающем году Германия снова начнет напоминать растревоженный улей.

– Хватит ли вам полутора миллионов? – усомнилась Анита. – Уж больно грандиозные у вас планы…

– Полтора миллиона – это только, скажем так, вступительный взнос. Денег будет больше, я даже знаю людей, которые их дадут.

– Добровольно?

– Одни добровольно, других придется немного потрясти. Не глядите на меня так осуждающе: революция – дело дорогое. И кровавое. От этого никуда не деться, сударыня. И вы еще услышите о баррикадах Берлина, Эрфурта, Бадена. Это будет совсем скоро. И тогда вы вспомните меня. К тому времени собранные мною деньги будут превращены в оружие, в листовки, в общеполезные брошюры, из которых каждый недовольный жизнью немец сможет узнать, как правильно зарядить револьвер, как самому смастерить бомбу и под какой угол ратуши ее заложить, чтобы эффект от взрыва был наибольшим.

Если бы Томас сидел ближе, Анита не задумываясь дала бы ему хорошую оплеуху – рука у нее так и чесалась. Но он, докурив сигару, отодвинулся снова в тень и, бросив взгляд на Максимова, опустил руку в боковой карман.

– Я чист перед вами, господа, я рассказал вам все, как на исповеди. Не понимаю вашего недовольства.

– Не понимаю мотивов вашей откровенности… Хотя нет – понимаю! Захотели похвастаться? В глубине души вы – эдакий Бонапарт, жаждущий не только победы, не только власти, но и славы. А ее-то, славы, вам сейчас и недостает… Не пора ли заявить о себе… как это говаривали древние римляне… городу и миру, да? Чтобы ваше имя – имя будущего грозного вершителя судеб – начало уже переходить из уст в уста и вызывать священный трепет.

– Поздравляю, вы отлично изучили мой характер. Да… признаюсь, было бы лестно, если бы слух обо мне как о дирижере революционного оркестра прошел не только по землям Германии, но и по всем странам Европы. Я не слишком выспренно выражаюсь?.. В конце концов, честолюбие – не самый тяжкий грех…

– Вам оно выйдет боком, Томас!

– Почему, сударыня?

– Потому что я немедленно отправлюсь в ближайший участок и передам полицейским наш разговор слово в слово.

– Вы не станете этого делать. В Кельне я не один. За вами и за вашим экипажем ведется наблюдение. Если вы позволите себе некие… мм… непродуманные действия, ваши имена сегодня же пополнят печальный список жертв распоясавшейся кельнской преступности. Разойдемся лучше миром. Я не связываю вас никакими обязательствами. Через два часа меня не будет здесь, после чего можете рассказывать кельнским полицейским любые небылицы. Хотя зачем вам это? Вы покинули родные пенаты, чтобы совершить путешествие по Европе – вот и путешествуйте. В Париже, я слышал, уже вовсю готовятся к Рождеству.

С негромким хохотом Томас поднялся. Максимов, уставясь в пол, безжалостно корежил вилку.

Анита взяла в руку чашку с холодным кофе. Помои, пить такое невозможно. Томас стоял над ней, насмешливо-безмятежный, отвратительный. Подержав чашку на весу, точно раздумывая, где бы лучше ее опорожнить, Анита выплеснула темную бурду в ухмыляющееся лицо будущего отца всегерманской революции.

Эпилог. Пять месяцев спустя

Была середина мая. В Париже стояла та чудесная, ослепительная весна, какая случается только здесь и нигде больше. Гуляя по набережной Сены, Анита наслаждалась теплом и светом, по которым успела соскучиться за долгие зимние месяцы. С ума сойти! – последний раз в Париже она была десять лет назад. Вечность… Кажется, тогда он был немного другим. Более сдержанным, более скромным, что ли. Сейчас же в нем царила широкая, по-хорошему беззастенчивая весенняя бесшабашность. После чопорной Германии, где девизом всей обывательской жизни считалось слово «ordnung», то есть «порядок», Франция представлялась страной веселой и разгильдяйской. Очень похожей на Россию и потому почти родной.

Максимов и в Париже отыскал клуб любителей английского бокса – там он пропадал с утра до вечера на протяжении двух месяцев, после чего торжественно объявил, что достиг в кулачном искусстве мастерства достаточного, чтобы при случае не ударить лицом в грязь. С этого дня его походы в клуб стали редкими, и он вновь переключился на умственные упражнения. Чаще всего он коротал время в гостинице, перелистывая старые французские журналы и разбирая шахматные партии из бесконечных матчей Мак-Доннелла и Лабурдоннэ. Анита ему не мешала.

Она гуляла по улицам, дышала парижским воздухом, а в голове уже зрел маршрут дальнейших перемещений по Европе. После Франции ей хотелось сразу же отправиться в Испанию, откуда она уехала совсем юной. Dios mio, что там теперь, в стране, где прошли ее детство и ранняя юность?

Алекс же тянул жену в Лондон, говоря, что от Парижа до британских берегов – рукой подать. Если сейчас не заехать в Англию, то придется потом возвращаться с Пиренеев на север. А из Лондона очень удобно добраться пароходом до Испании и оттуда продолжить путешествие по Южной и Центральной Европе. Аргументы звучали убедительно, но Анита из упрямства не желала с ними соглашаться. Максимов тоже уперся, и дело шло к компромиссу, не выгодному ни одной из сторон. Хозяин парижской гостиницы, где они жили с середины декабря, узнав об их спорах, посоветовал съездить в Швей-царию.

– В Альпах летом не так жарко, как в Испании, и не так дождливо, как в Британии. Отдохнете, подумаете…

Обстановка в Европе продолжала оставаться накаленной. Не утихали беспорядки в Италии, в апреле венгерские повстанцы низложили династию Габсбургов и провозгласили независимость своего государства от Австрии.

Тревожные вести начали доходить весной и из Германии. Развернув однажды газету, Максимов наткнулся на заголовок «Германские земли опять погружаются в пучину хаоса» и стал читать вслух:

– «Четвертого мая на улицах Дрездена произошли кровавые столкновения восставшей черни с полицией и армейскими частями. Бунт удалось подавить лишь через пять суток с помощью подоспевших прусских войск. Но уже десятого и одиннадцатого мая вспыхнули мятежи в Бармене, Эльберфельде, Золингене, Дюссельдорфе, Изерлоне… Вскоре к бунтовщикам присоединились жители Бадена и Баварского Пфальца. В Бадене к восставшим примкнули двадцать тысяч солдат регулярной армии…»

– Наш друг Томас выполняет обещание, – сказала Анита, теребя шейный платок. – Я сочувствую Германии.

– Да… А вот о Берлине. «Как мы уже сообщали, избранное в феврале прусское законодательное собрание, в котором преобладали оппозиционные элементы, было двадцать восьмого апреля распущено указом короля Фридриха Вильгельма Четвертого. Это произошло менее чем через полгода после роспуска предыдущего собрания. Решение короля вызвало массовые волнения в столице. В ходе их подавления убито пятнадцать человек и значительное число ранено…» Опять Томас?

– Он ничего не добьется. – Анита сдернула платок с шеи и бросила на кровать – Ничего. Он душевнобольной.

– Ты говорила, что он страшен.

– Он потому и страшен, что неисправим. Когда человек заблуждается, его еще можно переубедить. Но когда у него отказывает разум, это уже не заблуждение. Это болезнь.

Максимов некоторое время молчал, затем поды-тожил:

– Я всегда говорил, что революционеров нужно обходить за версту. А еще лучше – за сотню верст. Надо было сразу ехать через Швейцарию. Понес нас черт в самое пекло…

– Не расстраивайся, все позади. Пусть немцы сами определяют свою судьбу, нас с тобой их дела совершенно не касаются.

– Самарский говорил, что смена режима в Пруссии невыгодна для России.

– Большая политика, Алекс. Слишком большая для таких скромных людей, как мы с тобой. Предоставим решать эти вопросы тем, кому за их решение платят жалованье.

– Ты стала практичной, Нелли? – удивился Максимов.

– Кажется, я повзрослела. Можешь радоваться. Отныне я – обыкновенная скучающая дворянка, решившая от нечего делать посмотреть мир. Я заведу себе чепец, приклею к щеке мушку, а свободное время буду коротать за вышиванием салфеток.

– И никогда больше не ввяжешься ни в какие приключения?

– Никогда.

– И будешь дремать после обеда в кресле вместо того, чтобы выслеживать каких-нибудь гнусных злодеев?

– Да!

– И мне больше не придется охранять тебя с пистолетом в руке и вызволять из разбойничьих лап?

– Не придется.

– Слово?

– Слово!

Максимов зажмурился, словно был потрясен до глубины души таким несказанно щедрым подарком провидения, потом набрал в грудь воздуху, легонько стукнул супругу по голове свернутой в трубку газетой и проговорил восхищенно:

– Ну ты и врать!..

Примечания

1

Невероятно! (исп.)

2

Хватит! Это уже чересчур! (исп.)

3

Большое спасибо… Благодарю вас за помощь (нем.).

4

Доктора скорее! Здесь есть доктор? (нем.)

5

Имеется в виду российский генерал Леонтий Дубельт, начальник штаба отдельного корпуса жандармов, одновременно руководивший Третьим Отделением Собственной Его Императорского Величества канцелярии (примеч. авт.).

6

Вы могли бы мне помочь? (нем.)

7

Я к вашим услугам (нем.).

8

Обед… вино (нем.).

Content

Александр Руж
Волчий камень

Пролог первый, развернутый

Пролог второй, лаконический

Глава первая. Простреленная афиша

Глава вторая. Три зашифрованных письма

Глава третья. Карета с зашторенными окнами

Глава четвертая. Берлинские трущобы

Глава пятая. В петле

Глава шестая. Агент из России

Глава седьмая. Глоток коньяка из кофейной чашки

Глава восьмая. Профессионал

Глава девятая. Тихо и страшно

Глава десятая. Призраки волчьего камня

Глава последняя. Разговор с мефистофелем

Эпилог. Пять месяцев спустя

Примечания