София Синицкая

Сияние «жеможаха»

«…я помню, в Преображеньев день (наш престольный праздник), по поводу тропаря: Показавый учеником Твоим славу Твою, яко же можаху, – спорили о том, что такое «жеможаха»? сияние, что ли, особенное?»

М. Е. Салтыков-Щедрин. Пошехонская старина

© София Cиницкая, 2020

© ООО «Издательство К. Тублина», макет, 2020

© А. Веселов, обложка, 2020

Гриша Недоквасов

Гротеск в 13 частях

Герои этой повести являются вымыслом автора.

Они не имеют ничего общего с реальными людьми – живыми или мёртвыми

Памяти Нины Гаген-Торн

Тихо по морю бегут страха белые слоны.

Даниил Хармс

1

Утром в парке Пётр Иванович Уксусов приставал к швее-бригадирше с неприличными предложениями – звал гулять по-княжески и кутить в казино: «Кто два раза в день не пьян, тот, простите, не улан!» Толстогрудая Катерина Ивановна визгливо смеялась над уланом, мальчишки кидали в него щепки и камешки, в толпе свистели. Швея ударила улана по уху. Пётр Иванович упал, горько заплакал, обозвал швею кикиморой и дурочкой с Фонарного переулочка, потом взбодрился, проехался на лошадке, подрался с усатым цыганом, подрался с аптекарем, у которого череп был обтянут зелёной кожей, подрался с товарищем милицанером. От нетрезвой жизни голова у Петра Ивановича треснула. «Пропадай моя головушка с колпачком и с кисточкой!» – крикнул нарушитель общественного порядка. Вскочив на косматую собачку, исчез за ширмой.

– Нет, лучше, чтобы в ад героя увозил картонный автомобиль.

Вечером молодой артист ленинградского театра кукол Гриша Недоквасов пошёл к Миронычу чинить Петрушку. «Здравия желаю!» – протрещал сквозь пищик охраннику Копытову, тот весело подмигнул и открыл дверь в квартиру, наполненную запахом старых книг и капустного пирога. Мироныч работал за обеденным столом: что-то писал размашисто. Он всё в жизни делал размашисто – писал, говорил, ел, любил, ненавидел, руководил. Мироныч был похож на плотный и чрезвычайно привлекательный подосиновик с красной шляпкой. Такой подосиновик хочется срезать острым ножиком, положить в корзину и накрыть папоротником.

Гриша бочком прошёл на кухню. Там мощно и неторопливо готовила еду домработница Авдотья Никитична. Её пухлые ручки волшебно двигались, и всё вокруг шкворчало, бурлило, подходило, поднималось, румянилось. Гриша прекрасно знал Авдотью Никитичну: когда он был школьником, Авдотья Никитична приходила к Недоквасовым варить обед и наводить порядок в доме. Фиолетовая кофта с перламутровыми пуговицами и клёцки-лодочки, плавающие вокруг утёсов мозговых костей, стали неотъемлемой частью Гришиного в общем-то счастливого детства. Гриша рано остался без матери, он жил с отцом, известным хирургом Иваном Андреевичем Недоквасовым, на улице Красных Зорь. В 1926 году в их доме поселился Сергей Миронович Киров; Гриша тогда с грехом пополам окончил среднюю школу с неудобными чугунными партами, они там стояли ещё с дореволюционных времён, ребята больно бились о них коленями.

Гришу никогда не сажали за стол с Миронычем. Авдотья Никитична кормила Гришу на кухне, а он с увлечением рассказывал ей о кукольном театре и своих новаторских идеях: «Потом выскакивает Петрушка – Лопахин, начинает пилить деревья, с веток слетают вороны, зловещие птицы кружат над Петрушкой, он разгоняет их дубинкой. Вишнёвый сад уходит под землю, на его месте вырастает Дворец культуры. Я его делаю из папье-маше, в окошках будут гореть лампочки и двигаться пионеры».

Никитична слушала Гришу вполуха – и когда он маленький был, и сейчас, – но так убедительно ахала и кивала головой, что, казалось, никто так мальчика не понимает, как она.

– Молодец, Гриша! – на кухню заглядывал Мироныч: ямочки, скулы, щёчки, прищур и добрые морщинки. – Бери судьбу в свои руки, Петрушка, и к делу подходи по-коммунистически. Не держи рассуждения свои при себе! Выбирайся из тёмных лабиринтов голой абстракции на торную дорогу реализма. Жадно, неутомимо и страстно руби гнилое прошлое, переходи к чисто научному мировоззрению, вперёд – от идеализма к материализму!

При виде дорогого Мироныча Петрушка с утробным кваканьем выскакивал из-под стола, пожимал деревянными ладошками крепкую руку члена Политбюро и незамедлительно переходил к материализму.

Мироныч познакомился с Гришей в кукольном театре, на премьере. Ему очень понравился боевой Петрушка в Гришиной импровизации: сначала носатый дурак плачет, жалуется на бедную «жисть», потом – раз! – и взвился кострами, стал буревестником, буржуев колотит палкой.

Гриша часто ездил с Миронычем на заводы – после его выступлений ломал камедь для ижорских и краснопутиловских детей. Мироныч был замечательный оратор: заводил пламенную речь и тут же распухал, ширился, вырастал в болванку весом до восьмидесяти пяти тонн, заполняя собой пространство и время. Он был турбогенератором и мощным зубчатым колесом. Рабочие слушали его внимательно. Инженеры с чувством пожимали стальную руку толщиной до трёхсот миллиметров. Гриша, хихикая, грыз косточку большого пальца и представлял себе Мироныча то футуристическим железным монстром, составленным из шара и кубов, то аккуратным римлянином в тоге, с лавровым венком; хотел бы вырезать такую липовую куклу, сделал даже эскиз.

В одной из комнат Мироныча была отлично оборудованная столярная мастерская, иногда Гриша там работал: на токарном станке делал кукол и детали для декораций. Мироныч по секрету от всех ему помогал, когда было время. Он очень любил строгать, говорил, что его любимый запах – это запах свежих стружек. Как бы удивился директор кукольного театра, если бы узнал, что носы Гулливеру, царю и бабе Бабарихе вырезал отец революции! Мироныч хотел научиться балагурить через пищик, пробовал, но у него ничего не получалось, только слюни текли, глаза слезились от смеха. О дружбе с Миронычем Гриша никому не говорил, о ней знали лишь охранник Копытов, жена Мироныча, которая часто ездила лечиться, домработница Телятникова и Маргарита Афанасьевна Полутень.

Маргарита Афанасьевна была балериной, Сергей Миронович называл её «моя лебёдушка». Однажды Гриша, забытый в комнатке-мастерской, слышал, как сцепились в любовной схватке Полутень и партийная шишка. Звенели стёкла книжных шкафов, за ними вздрагивали Пушкин, Толстой, Карамзин, Ленин, Шопенгауэр, Ницше, Деникин, Гитлер и поэты-акмеисты, шкура белого медведя ревела от ужаса, а Гриша не знал, как незаметно проскользнуть в прихожую и выбраться из неожиданной засады.

В другой раз Гриша дремал на топчанчике в мастерской – ночь не спал, чинил парусиновую будку, пасмурным утром промёрз в парке Ленина со своей петрушкой. В полусне и полумраке открыл глаза и увидел усатого мужичка, похожего на кукольного цыгана. Цыган ухмыльнулся и вышел, влетел военный, выпроводил Гришу на улицу. На лестнице застыли, как кариатиды, вооруженные люди в форме, у парадной стояло несколько машин, на улице – ни души.

Дома потрясённый Гриша лёг, закрылся папиным халатом. В квартире было тихо, в окна упёрлись зелёные ветки, все предметы плавали в молочном супе, потом на комод упал розовый луч, и Гриша заснул. Сон был тревожный: в дрожащей берёзовой роще росли неестественно крупные грибы, такие мощные, что даже дотронуться было страшно; Гриша видел сквозь траву и землю, как их корни нитями, шнурами, канатами уходят глубоко в почву, гигантская грибница разрастается на многие километры и, словно чудовищный осьминог, охватывает щупальцами землю.

В Последнем переулке два пионера (Гриша Недоквасов и Толя Шелест) перевоспитывали жильцов дома номер три – склочников, лентяев и грязнуль. Надо было навести порядок в доме, а наглого поросёнка Ваню выселить из квартиры управдома Соломки в хлев. «Пионеры» спрятались за фанерным фасадом с разбитыми окнами.

– Толя, я видел вождя, – шепнул Гриша.

– Мой дядька тоже видел, дядька стармех… ходит на «Анохине». Он сидел в кресле плетёном на палубе… с Кировым, Ворошиловым и Ягодой. Им картошку печёную подавали с селёдкой. Его дядька потом домой забрал… кресло то есть. Теперь водку пьёт только в сталинском кресле… И жене, тёте Ане, говорит, чтобы на закуску ему картоху с селёдкой подавала. «Ещё чего, – отвечает, – да я тебя сковородником! Дай мне тоже посидеть!» Так в этом кресле и сидят по очереди.

– Я видел не в порту.

– А где?

– Во сне…

Сначала пьеса называлась «Поросёнок Ваня». Работник типографии Николай Адамович Фагельзам, проявивший в боях под Вильно удивительное самообладание и неустрашимость, зарубивший шашкой восемь немецких драгун, но сильно контуженный снарядом и поэтому несколько тугой на ухо, решил, что напечатать надо «Поросёнок в ванне». Афиши вышли с совершенно неожиданным названием, пришлось скорее придумывать новую сцену. Теперь поросёнок нежился в ванне, а Николаю Адамовичу ничего не сказали, чтобы не расстраивать старика.

«Поросёнка в ванне» играли в школах и детских домах, ребята были от него в восторге. Ленинградские театры часто возили спектакли в детские дома, это было обычное дело. Однажды Гриша поехал с друзьями из ТЮЗа в трудовую колонию «Красные зори». Трамвай привёз молодых артистов на берег Финского залива, в старинную усадьбу забытого князя Михаила Николаевича. Грише захотелось остаться в этом парке, в этом дворце, в этом детском королевстве навсегда. Навсегда не получилось, но Гриша часто ездил со своих городских Красных Зорь в загородные, дышал сладким гнилым морским воздухом, учил детей кукольному делу, на обед ел суп из капусты, выращенной колонистами, и кашу, сваренную на молоке краснозорьских коров, а за ужином намазывал хлеб мёдом краснозорьских пчёл.

Директор Игнатий Ионин говорил: «Каждому – всё!», это был его рыцарский девиз. И у детей, по Гришиному убеждению, было абсолютно всё – огород, коровник, музыка, поэзия, путешествия, лыжи, футбол, счастье и свобода.

Бывало, что в «Красные зори» попадали трудные дети – вокзальники, попрошайки, беспризорные; они никому не доверяли, угрюмо смотрели исподлобья и признавали только силу кулака. В коммуне эти ребята начинали жить красиво, ловили фарт: получали лафовую шамовку и роскошную хавиру. Волшебным образом в кратчайшие сроки они превращались в ответственных строителей светлого будущего: агрономов, зоологов, бравых физкультурников и даже моряков – у колонистов был свой корабль! Наблюдая, как меняются лица и повадки малолетних преступников, Гриша не верил своим глазам. Однажды в столовой он стал свидетелем страшной сцены – новенький мальчик, бледный, в веснушках, с пронзительным криком «Марану, лягавый!» кинулся на Ионина сзади с хлебным ножом. Директор повернулся и совершенно спокойно сказал: «В спину бьют трусы. Бей в грудь!» Мальчик бросил нож и с тех пор повсюду ходил за Иониным, как верный оруженосец.

– Что же ты не поправляешься, Алёша? Ешь, а не поправляешься! – спрашивал рыцарь мальчишку.

– Это я потому такой, что кокаин нюхаю! – отвечал Алёшка, свистя сквозь чёрные гнилушки.

По многочисленным просьбам трудящихся Гриша привозил в «Красные зори» Петрушку. Он ставил балаганчик около дворца на лужайке, окруженной плотно свившимися стеблями оранжевых и красных настурций. На парадной лестнице сидели зрители; небо сияло, чайки орали. «Да у тебя и пашпорта-то нет!» – смеялись над Петрухой бывшие кусочники, безродники и стопари. Гриша чувствовал, что попал в сказочный мир, не имеющий ничего общего с происходящим за его границами, и вот прямо сейчас делает по-настоящему важное дело, ради которого, конечно же, имеет смысл жить.

Петрушка заводил грустную питерскую песню:

Вчера стоял я на стоянке

На Петербургской стороне,

Все фонари мои горели,

Вдруг что-то жутко стало мне.

И в эту странную минуту

Ко мне пристал городовой

Он стал ругаться, придираться,

И записал он номер мой.

(ребята подхватывали)

Я не стерпел такой обиды

И на сцепление нажал.

На полной скорости машины

На эту сволочь наезжа-а-ал…

Петрушка прекрасно знал все задушевные песни мазуриков, поэтому вместе с Гришей был в доверии у новоприбывших. Однажды Алёшка-кокаинист, вообще-то замкнутый, неразговорчивый парень, рассказал Грише историю из своего преступного прошлого. Судя по всему, она врезалась ему в память и беспокоила, хотя закончилось всё хорошо.

Алёшка торговал марафетом – кокаином, смешанным с аспирином. Марафет получал у знакомых в одном доме на Пушкинской улице, прятал в коробочку от карамели и шёл на вокзал: там у него была своя клиентура. Алёшка хорошо зарабатывал. Он любил красивую жизнь и обедал у Ливензона. Про Исаака Ливензона ходили удивительные слухи: говорили, он настолько богат, что может подкупить любого, что он дал на лапу следователю – и тот отпустил красавицу-проститутку Боннель, сунул в зубы врачу и упёк свою старую жену в сумасшедший дом.

У Ливензона была семилетняя дочь Фанечка – пухленькая, с чёрными косами, в круглых очках. Когда официант Аркаша выходил из кухни, было видно, как Фанечка, сидя на ящике с рыковкой, читает толстую книгу наоборот. Как-то Алёша обедал у Ливензона и бездумно смотрел на порхающую дверь, на Фанин силуэт, который то исчезал, то появлялся снова. В какой-то момент дверь распахнулась, но Фани на ящике не оказалось. Раздался вопль Ливензона – Фаню похитили. Вечером Ливензон получил письмо с предложением выкупить ребёнка.

На следующий день Алёша пошёл за марафетом на Пушкинскую. Ему выдали товар и предложили постеречь девчонку. Алёша сразу понял, что стеречь надо Фаню Ливензон. Пришли в незнакомую квартиру. Фаню сторожил парень с белым занюханным лицом. Прежде чем войти к пленнице, он надевал на голову мешок с дырками для глаз. При виде этого пугала Фаня заходилась плачем. Занюханный отдал Алёшке свой мешок и удалился, на лестничной площадке его поджидал официант Аркаша. Фаня сидела на ящике с консервами и в отчаянии царапала ногтями руки. Она была привязана за ногу к ящику, около ящика – открытая банка тушёнки и ночной горшок. Алёша походил по квартире. Видимо, хозяева покинули её в спешке и против воли: везде был беспорядок красивых вещей – рисунки, игрушки, одежда. В клетке лежала мёртвая птичка. В одной из комнат стояли книжные шкафы с распахнутыми дверцами. Алёша взял несколько книжек с картинками и понёс их Фане. Мешок надевать не стал. Фаня читать не хотела, она плакала и умоляла отвести её к маме. Алёша напомнил ребёнку, что мать его в сумасшедшем доме, но оказалось, что всё это неправда, что мама живёт с Фаней и папой, и надо поскорее к ним пойти. Алёша никак не мог вести Фаню к Ливензонам, хотя предполагал, что они отвалят ему кучу денег. «Знакомые» его за это просто бы убили. Чтобы успокоить Фаню, Алёша предложил ей попробовать «лекарство» из красной жестяной коробочки с надписью «Карамель». Он сказал, что от этого лекарства запросто взлетают под потолок, и насыпал немного белого порошка на свой пижонский длинный ноготь. Фаня поверила и лизнула, наверно, понадеялась, что сможет вылететь в форточку и отправиться к маме. Алёша высыпал дозу на стол, приложился ухом, прижал мизинцем ноздрю и нюхнул. Он провёл с Фаней два дня, пока Ливензон собирал деньги. Два дня дети отрывались – не чувствуя голода и холода, летали под потолком с лепниной, разговаривали с белыми музами и сатирами. Потом Фаню отдали папе, и Ливензоны исчезли из города навсегда. Ничего страшного не случилось, но Алёше эта история запомнилась, он скучал по Фане…

* * *

Гриша привёз в «Красные зори» отца – показать, как выглядит Главное Место на Земле, и познакомить с Главным Человеком. Иван Андреевич долго разговаривал с Игнатием Вячеславовичем, они нашли кучу общих знакомых: в 1916 году оба жили в Баку и ходили в театр, возможно даже, сидели в соседних креслах. Иван Андреевич сетовал, что Гриша не стал врачом, подался в артисты.

– Игнатий Вячеславович, в нашей семье все мужчины – дед мой, отец, дядя – были хирургами. Мне хотелось, чтобы и Гриша стал врачом, но он тяжело родился, его тащили щипцами, если присмотреться, можно заметить, что голова несколько вытянута. Читать начал рано, но долго не мог научиться писать, ложку мимо рта проносил, пуговицу своему Петрушке ровно пришить не умеет, какая уж тут медицина!

– Иван Андреевич, а я считаю, что ваш Гриша настоящий целитель! Да он уже состоялся как детский врач, знаток детских душ, вы посмотрите, как он с ребятами работает, ведь в его кружке каждый второй – малолетний преступник с тяжёлым прошлым. К каждому Гриша находит правильный подход, каждого может захватить, заинтересовать. Вот у кого нужно будущим психологам учиться, дорогой Иван Андреевич. Ваш Гриша – человековед!

Приближался Новый год, у директора был день рождения. Гриша сделал марионетку – Дон Кихота с лицом Ионина, его мечтательными глазами и бородкой клинышком. Кукла всем понравилась. Отмечали рождение всех декабрьских. К празднику колонисты наморозили несколько вёдер мороженого: вишнёвого, карамельного, клубничного и сливочного. Густые, одуряюще пахнущие реки вливались в старые французские мороженицы под названием «Турбино», кокаинист Алёшка в фартуке и колпаке сосредоточенно перемешивал клёвую хруставку. Рыцарь печального образа играл с колонистами в прятки и ловко забирался на шкаф. У него тоже надо было всем психологам учиться. Он тоже был человековед.

* * *

Иван Андреевич тяжело заболел, Гриша терпеливо за ним ухаживал, не хуже фельдшера. Похоронив отца, поскучал, потом кинулся с головой в работу, дома только спал: с утра бежал в кукольный театр, выходные проводил в парках со своим Петрушкой или в «Красных зорях», иногда заходил к Сергею Мироновичу поболтать о книгах и театре, а заодно поесть. Как-то раз Гриша пошёл к Миронычу обменять стопку прочитанных романов на «Молот ведьм» на французском. Около его парадной чуть не столкнулся со странным человеком, который, казалось, находился в крайней степени нервного возбуждения – бел как мел, лицо кривилось; на тонкой шее около подбородка темнело странное пятно. Псих шарахнулся в сторону…

– Здравия желаю, товарищ Копытов! – протрещало сквозь пищик.

– И ты не болей, Петруха!

Маргарита Афанасьевна плакала, Мироныч хмурился, просил её не быть «истеричной жеможахой», а подойти к делу по-коммунистически. «Жеможаха» Маргарита Афанасьевна не хотела подходить и вздрагивала от рыданий. Гриша понял, что не вовремя, хотел уйти, но хозяин его не пустил, попросил остаться, разрядить обстановку, рассказать про книги. Полутень закрыла лицо длинными пальцами, по её рукам бежали и падали на жёстко накрахмаленную скатерть пружины чёрных волос. Авдотья Никитична высовывалась из коридорчика и отмечала про себя, что на крахмальные простыни и скатерти, пальто, шинель и гимнастерки иногда падают самые разные волосы, рыжие, например. Взволнованный Гриша стал рассказывать о борьбе за жизнь в условиях дикой природы: в дремучих лесах герои ищут золото и, чтобы не умереть от цинги, пьют отвар из сосновых иголок; затерянные в океане терпят голод и жажду.

– Маргарита Афанасьевна, помните, что вас спасёт сырая картофелина! Натрите её на тёрке. Картофельный сок победит самую запущенную цингу. Всего пять капель в день. Чтобы вызвать слюноотделение, сосите пулю! Можно лизать топорище. Маргарита Афанасьевна, юнгу хотели съесть голодные матросы!

– Он спасся?

– Конечно! Победил и вернулся домой. Сам всех съел!

– Да, пора обедать! – Сергей Миронович хлопнул себя по крепкой ляжке. Гриша помог Авдотье Никитичне накрыть на стол и в первый и последний раз поел вместе с Миронычем – уху, фаршированную щуку с гречневой кашей и малиновый кисель.

Полутень ушла. Мироныч казался озабоченным, злым. Гриша отправился было восвояси, но подосиновик его не пустил. Он хотел развеяться. Поехали на репетицию в ГАТОБ. В царской ложе, под серпом и молотом, Мироныч внимательно смотрел, как пленница хана играет на лютне и вспоминает былую жизнь. Твёрдый профиль Мироныча выступал из мерцающей темноты, Гриша его зарисовывал – и так, и этак: со стаканом, с папиросой, с носовым платком. Выходя с Миронычем из ложи, Гриша снова увидел того психа с глазами загнанной зверюшки и вампирским пятном под подбородком. Псих направился к Миронычу, но Копытов мягко оттеснил его грудью. Мироныч холодно ему кивнул, судя по всему, их что-то связывало, они были знакомы. Укушенный махнул рукой и отвернулся.

Подъехали к дому. Выйдя из автомобиля, Мироныч сделал несколько шагов к парадной, остановился в задумчивости и вдруг быстро пошёл прочь – в тёмные дворы Петроградской. Подрезова, Подковырова, Полозова… Мироныч почти бежал, Гриша еле поспевал за ним, перепуганный Копытов так бухал сапогами сзади, что казалось, будто с ним несётся целый взвод. Мелькали заборы, поленницы, спящие деревянные домики с редким оранжевым окошком, плыли немые громады домов с эркерами, башенками, флюгерами. Хищные птицы, дикие звери и девы со строгим взглядом и голой грудью застыли в задумчивости, не обращая внимания на резкий ветер и колючие снежинки. Мефистофель с тонкой улыбочкой смотрел со своей верхотуры, как тоскует и мечется первый секретарь Ленинградского обкома.

Выбежали обратно на Красные Зори, чуть сбавили скорость. Здесь всё было празднично, во многих окнах горел свет. Снег летел через фонари, пропадал в чёрных лужах, шуршали редкие машины. Подбежали к закрытой столовой. Мироныч застучал кулаком в дверь. Выскочил испуганный сторож.

– Сергей Миронович, можно мне пойти домой? – взмолился Гриша.

– Надо согреться, – сказал Мироныч и снова кинулся в подворотни.

В сквере на скамейке под припорошёнными кустами сирени курили два мужика; два косматых пса крутились рядом и писали на подножия клёнов и фонарей. Мужики пили водку, чокались кружками, были пьяны, бормотали невнятное. Мироныч, тяжело дыша, сел рядом. Мужики посмотрели на него внимательно, собаки обнюхали, одна псина задрала ногу у высокопоставленного сапога.

– От кого бегаешь, дядя?

Опустив голову, Мироныч тяжело дышал.

– На-ко, выпей за здоровье Ефима Митрича Коновалова! – Кирову протянули медную кружку.

– Спасибо. Копытов, что здесь написано? Ты подойди к свету.

– «В память войны России и Германии уряднику Ефиму Дмитриевичу Коновалову от урядника Иллариона Фёдоровича Рогачёва, 1916 год», – прочитал Копытов по слогам.

Мироныч понюхал кружку, опрокинул в рот содержимое и уставился в звёздное небо. Большая Медведица, Дракон и Царица на троне внимательно смотрели на освещённый фонарями сквер. Гриша гладил собак и перемигивался с охранником – как бы увести Мироныча домой? Да что с ним происходит? Надо что-то делать!

– Вызвать дополнительную охрану! – громко шептал Копытов.

Неожиданно из кустов ловко и бесшумно выпрыгнул давешний псих. В руке у него был ножик. Он кинулся к Миронычу, одной рукой обхватил его подбородок, а другой подрезал шею – ловко, как опытный грибник. Подосиновик завалился, кружка Ефима Дмитриевича покатилась, «звеня и подпрыгивая». Шинель Мироныча почернела, реальность смазалась, кусты и скамейки съехали со своих мест, фонари свернулись в бараний рог, брань мужиков, лай Тузика и Кубика перекрыл бабий визг охранника Копытова: «Полоснул, сковырнул, подреза-а-ал!»

2

В тюрьме у Гриши отобрали всё, кроме пищика – он с привычной ловкостью спрятал его в гортани. В камере было сумрачно, сначала Грише показалось, что он здесь один, но вот началось шевеление, и с нар к нему полезли мужики – знакомиться. Один, со сверкающими фиксами, хотел поменять свои стоптанные сапоги на Гришины ботинки, папины, удобные, хоть и без шнурков. Гриша стал с ним спорить и причитать голосом Петрушки, зубастому понравилось, он отстал.

Гриша был уверен, что скоро его отпустят – не сегодня, так завтра, не завтра, так послезавтра; им, конечно, нужно время, чтобы во всём разобраться, но и сильно задерживать не станут: премьера на носу. Когда начались допросы, Гриша подумал, что, скорее всего, живым из тюрьмы уже не выйдет. Следователь Цементюк требовал, чтобы он признался в сговоре с террористами, которые организовали убийство Кирова. По версии следствия, Гриша с Копытовым заманили Мироныча в сквер, где он и был зарезан. Две ночи подряд Гриша повторял, что Кирова любил, ни в чём не виноват, и Копытов тоже не виноват, потом признался, что виноват, потому что не обратил должного внимания на психа, да и Копытов тоже хорош – бухал сапогами и не слышал, как тот бегает за ними по дворам и ждёт удобного момента, чтобы гриб подрезать. Цементюк решил, что Гриша бредит, он и сам устал, время от времени отворачивался к портрету Дзержинского и нюхал с ногтя порошок. Через несколько дней детали обвинения изменились – теперь говорили, что Киров был застрелен в Смольном опять же по замыслу вредительской организации. На очной ставке Копытов, таращась подбитыми глазами, подтвердил своё и Гришино участие в страшном заговоре. Авдотья Никитична в фиолетовой кофте с ниточками вместо пуговиц вошла в кабинет, чинно села на предложенный стул.

– Авдотья Никитична, расскажите им, как мы дружили с Сергеем Мироновичем. Объясните им!

Цементюк кивнул домработнице, она с готовностью встала и, ткнув в Гришину сторону пальцем, сказала: «Он! Заговорщик. Убийца. Шпион». Кто-то скулил за дверью. Красноармеец привёл косматого чёрного Тузика, тот, увидев Гришу, рванулся и завилял хвостом. «Признаёт хозяина», – записал Цементюк в протоколе.

На следующую очную ставку привели «непосредственного убийцу Кирова». К совершенному Гришиному изумлению, это был не тот псих! Маленький коротконогий мужчина нёс какую-то околесицу и говорил всем «Спасибо, что покормили курочкой».

Гриша перестал что-либо понимать, Цементюка сменили, теперь следствие вёл Павел Осипович Скрежетов, который не принимал отрицательных ответов: на его вопросы нужно было отвечать только «да». Грише всё надоело, он стал разговаривать с Павлом Осиповичем через пищик. Когда в кабинете деревянным голосом вдруг затрещало: «Вся власть советам! Умрём, но не сдадимся!», Скрежетов стал дико озираться по углам, заглянул под стол, дёрнул занавеску. Гриша молча сидел на стуле, при этом откуда-то неслось:

Смелее, бодрее, под огненным стягом,

С наукой, борьбою, трудом!

Пока не ударит всемирный штормяга —

Последняя схватка с врагом!

Перепуганный насмерть Скрежетов на всякий случай ударил Гришу в челюсть, пищик пробил язык и выпал изо рта. Гришу посадили в карцер, там он провёл пять суток – с распухшим ртом и высокой температурой. Глаза привыкли к темноте, пространство наполнилось мерцанием и плывущими зелёными пятнами, день слился с ночью, в Бакинском театре давали «Ревизора», отец, Ионин и Мироныч сидели во втором ряду партера и дружно смеялись над Бобчинским.

3

В Песчанке контрика-террориста Недоквасова, а заодно кулацкого подпевалу Петю Мотовилова спас от гибели Петрушка – когда оба они доходили на лесоповале, их сняли с работ и отправили устраивать театр в красноягский дом малолетних врагов народа. Петя к миру Талии и Мельпомены не имел никакого отношения, он был этнографом, жалел крестьян, бредил скифами и тихо загибался от недоедания. Когда Гришу морозным чёрным утром позвали в комендатуру и велели собираться со вшами и всеми чучелками в Красный Яг, он категорично заявил, что без знатока перчаточных кукол Мотовилова с театром не справится, и показал свою левую культю: в лесу он умудрился отпилить себе палец. Было темно, онемевший от мороза большой палец попал в стальные зубы. Гриша почувствовал боль, только когда второй раз провёл пилой по рваной рукавице. Гриша подошёл к охраннику и показал ему пропитанную кровью рукавицу.

– Мастырка! – матерясь, Жучков побежал за начальником.

– Саботаж, дополнительный срок! – кратко пояснил прискрипевший по снегу лейтенант Линюк.

Гриша спокойно объяснил лейтенанту, что тяжело родился, тянули щипцами, голова как огурец, пуговицу ровно пришить не может, вот и с пилой не справился. В больнице покалеченный палец отрезали, послали работать дальше, а ведь могли намотать ещё несколько лет за такое членовредительство.

– Без Мотовилова я кукол делать не могу…

Полковник Зобов вспомнил, как в Новый год в столовой перед охраной, состоящей из демобилизованных красноармейцев, Петрушка бил дубинкой Гитлера по голове. Хлеба у личного состава ИТЛ было достаточно, а вот со зрелищем повезло впервые. Полковник размяк и разрешил Грише ехать с подручным. Так Гриша с Петей пролезли из своего профундиса в калашный ряд придурков и аристократов.

Лагерная жизнь носатого героя началась, когда он, находясь ещё в зачаточном состоянии, свёрнутый из тряпок и разрисованный углём, стал веселить тех, кто от усталости и болезней даже разговаривал с трудом. Враги народа улыбались Петрушке, блатные угощали его хлебом и сахаром. Гришин Петрушка смягчал сердца самых суровых охранников, ему вдруг разрешили иметь деревянную голову, руки, дубинку, лошадку, разнообразных друзей и врагов, он совершенно очеловечился, по нему даже блохи запрыгали; его актёрская карьера складывалась чрезвычайно удачно – слава о нём доползла до начальственных полубогов и богов.

В трясущемся на ледяных колдобинах грузовике Гриша ехал в Красный Яг с Петрушкой и Мотовиловым, который из-за крайней своей худобы сам смахивал на деревянную куклу. Бесконечно разматывалась колючая проволока, пространство расчленяли дозорные вышки и дымовые столбы, длинной цепью тянулись свежесрубленные, не успевшие ещё почернеть бараки. Гриша вспоминал Мироныча: «Не было террористической организации. Был псих, были женщины, был театр. Всё переврали. Было волнение души и кружка Коновалова, рыдала красавица Полутень. Мироныч любил театр и умер таинственно и театрально. И ведь психа того не нашли, даже не искали. Выстрелы в Смольном придумали. Тюрьму на полстраны построили».

* * *

Малолетние враги народа оказались похожими на Гришиных чучелок: на них было наверчено столько тряпок, что самого врага не сразу удавалось разглядеть. Несмотря на то, что печки гудели без перерыва и в бараке висел банный пар, полы были холодные, гуляли сквозняки. Совсем юные враги сидели в кроватках – обструганных деревянных ящиках на ножках. Старшие бегали и дрались. Те, кто умел только стоять, стояли, держась за ящики. Когда кто-то из этих стоящих задумывал сесть, главняня Броня шлёпала по набитому тряпками заду, и жидкие ножки тут же выпрямлялись.

Гриша со своим подручным должен был создать театр, который мог бы идейно воспитывать сбившихся с прямого социалистического пути обитателей ползунковых, младших, средних и старших детских групп, а также гастролировать по зонам, поднимая рабочий дух как зэков, так и вохровцев. Кроме того, Недоквасову с Мотовиловым предписывалось снабжать детдом водой, дровами и быть на посылках у раскулаченного истопника Архипыча.

Архипыч был изобретателем. В прошлой жизни, которая счастливо протекала в деревне Добрые Пчёлы, в старинном доме, оплетённом кружевной резьбой, он изобрёл Особую Механическую Маслобойку. Кузнец Силыч выковал цилиндрики, накладочки, винты. Рюмочка дала ведро жирного молока. Архипыч стал крутить ручкой – шестьдесят махов в минуту – и получил такое вкусное масло, какого в Добрых Пчёлах и не нюхали. Архипыча как имеющего сельскохозяйственную машину эксплуататора винтов отправили с семьёй в дремучие леса, Рюмочку зарезали, в доме устроили клуб. На поселении изобретатель похоронил всю свою семью, он состарился, согнулся, был спокоен, добр, аккуратен – за это ему доверили печное хозяйство детского дома.

Артист Недоквасов произвёл приятное впечатление на толстомясую, похожую на сытую летучую мышь начальницу Гвоздеву – он выгодно отличался от общей массы лагерных аборигенов: держал осанку, говорил баритоном, умел заразительно смеяться и ласково смотрел красивыми глазами, романтически обведёнными чёрными кругами, как у любовников, убийц и самоубийц в немом кино. На новой зоне Гриша был «самоохранником»: Гвоздева разрешала ему бесконвойно перемещаться по лагерю, отлучаться в лес в поисках «правильного» дерева для кукол и декораций. Она помогала доставать краски, бумагу, фанеру и прочий театральный заготовочный материал, а главное – сквозь пальцы смотрела на то, что «артисты» свободно заходят в группы, возятся с детьми и разговаривают с Броней. Общаться с женщинами в лагере не разрешалось, но Гриша и его подручный были на особом положении: в детдоме они выполняли культурно-воспитательную работу и, следовательно, не могли обойтись без помощи няньки.

Алиментарный дистрофик, умный книжный человек Петя Мотовилов поначалу никакого участия в театральном деле не принимал, он носил с кухни чаны с серой жижей, терпеливо ждал конца вражеского обеда, потом вычищал хлебной коркой жестяные мисочки и на детских объедках здорово поправился. Через запотевшие окна дети смотрели, как он ловко колет дрова – своим секретным способом: так, чтобы полено от удара разлеталось на четыре части. Для защиты от резкого ветра Мотовилов наматывал на лицо платок. Большой, с топором, в тряпичной маске, Петя был похож на мифическое существо, демона из народных преданий. С позволения начальницы Гвоздевой он рассказывал детям волшебные сказки и читал стихи, которых знал великое множество, однако выбирал только те, где говорится про еду. Ему не нравилось, что в орешках ядра – изумруд, а вот снег, похожий на сахар и творог, вызывал в нём поэтический восторг. Дети не знали, что такое творог, но с интересом слушали стихи старшей Петиной подруги по ИЛЯЗВу, институту сравнительной истории литературы и языков Запада и Востока:

Аксинья-полухлебница —

Зима на перевал.

Мороз суровый след лица

В деревья надышал.

Стоят они как в сахаре,

Как сахаром хрустят.

А брёвна ночью ахали,

С морозом говоря:

Ах, колемся, расколемся —

Тяжка твоя рука!

Святой Аксинье молимся,

Заступе бедняка.

В печи Аксинья солнечный

Раздует огонёк,

Осядет иней полночью,

Как белый творожок.

Аксинья-именинница

Всем шанег напечёт;

Зима на север сдвинется,

Нам – солнца поворот,

В последний раз, Аксиньюшка,

Метелица метёт[1].

Главняня назначила Петю дегустатором манной каши, приняв во внимание его сердечное отношение к детям и выпирающие кости. Через несколько месяцев детдомовской жизни Мотовилов настолько растолстел, что мог уже безболезненно сидеть на стуле. Начальница Гвоздева влюбилась в Петю. Однажды она подловила его в коридоре и попыталась обнять. Книжный человек с перепугу уронил ей на ногу ведро с водой и бежал от неё, как Иосиф от жены Потифара. Всесильная Гвоздева могла бы стереть Петю в порошок, выслать его подальше от манной каши и друга Недоквасова, но она проявила великодушие и простила доходягу. При встрече с Иосифом лишь улыбалась и снисходительно шутила про его «хотелку», которую, видимо, сдали в стирку со штанами, а забрать забыли. У Гвоздевой не было недостатка в восторженных почитателях её крепких мясов. Среди вохровцев попадались настоящие сатиры и приапы. Гвоздева купалась в мужском внимании и чувствовала себя Клеопатрой и Екатериной Второй. У Гвоздевой был сын на фронте, она по нему скучала и свои материнские чувства переносила на молодых охранников и заключённых. В чувствах этих Гвоздева заходила слишком далеко, однако её никто не осуждал, вреда никому не было. Ещё начальница любила выпить, но её ни разу не видели осовелой – она всегда находилась на одном градусе бодрости и веселья. Мужское внимание и выпивка были, пожалуй, единственной слабостью Гвоздевой. Она ела самую простую пищу, форменную одежду донашивала до дыр, в быту не терпела никаких «украшательств». Пила разбавленный спирт или «шампанское» – забродивший берёзовый сок Архипыча: старик собирал сок для детского стола и хранил его в подполе в бутылках. Если сок начинал бродить, экономная начальница забирала его и пила, «чтобы добро не пропадало».

В подчинении у Брони были три няньки – две бытовички, у которых здесь же, в детдоме, находились собственные малыши, что было для них несказанным счастьем, устроенным заступницей Гвоздевой, и деревенская девушка Тоня, которая всё не могла понять, за что её отправили в лагерь.

Однажды Петя рассказывал детям шотландскую сказку о том, как мальчик победил морское чудовище. Чудовище грозило разорить королевство и погубить всех людей. Злой звездочёт посоветовал королю раз в неделю отдавать чудовищу на съедение нескольких девушек. Девушек отводили на берег, чудовище слизывало их раздвоенным языком. Каждая деревня должна была предоставить шесть девушек – это было постановление королевского совета. Тоня вместе с детьми слушала сказку. Вдруг она зарыдала, её не мог утешить счастливый конец и королевский пир.

Мотовилов знал, каким образом Гриша «записался в террористы». Гришины симпатии к Кирову он не разделял.

– Душегубец был твой Мироныч, не за что простому народу его любить. Что он делал для того, чтобы крестьянин быстрее усваивал лозунги революции? Да в затылок стрелял за пять колосков. Палач он и душегубец, и не говори мне, Гриша, про него. Из таких театралов утончённых, декадентов, самая мразь получается, ты уж мне поверь. Вот спроси у Архипыча, каково ему было без дома остаться и всех детей похоронить, иди спроси. Обсосал твой Мироныч их косточки и выплюнул.

– Петя, а вдруг он иначе не мог? Может, мы чего-то не понимаем?

– Ты что, его оправдываешь? Палачей народных оправдываешь? Дурак с культёй, глуп, как и его Петрушка!

– Ну не сердись, я правда ничего не понимаю, сколько лет уже живу как во сне…

Дети в средней группе не умели говорить и боялись всего нового – когда из-за Гришиной спины выскочил Петрушка, раздался рёв. Петрушку устранили, начали с чучелок. Чтобы не пугать детей, Гриша стал перед ними сворачивать чучелок из пелёнок и полотенец. Раскрыв рты, малыши смотрели, как зарождается жизнь: вот голова, вот руки, вот рот, нос, глаза! Каждое утро начиналось с кручения чучелок, дети сами рисовали им пуговицы и волосы, они научились складывать слова в предложения и перестали драться. Появились чучелки кошек, собак, охранников, начальницы Гвоздевой (ей очень понравилось) и разных неведомых детям зверей – жирафов, слонов, крокодилов. Самое красивое чучелко было няни Брони – с голубыми глазами и жёлтой косой, уложенной на голове.

Одним из немногих детдомовцев, не испугавшихся Петрушки, был Костик по кличке Мухомор – серьёзный вдумчивый мальчик с крупненькой головкой, но косноязычный, худенький, бледный. У него, несомненно, был научный склад ума. Познавать мир в тюремном бараке было непросто. Костик собирал на подоконниках мумии мух и комаров и часами рассматривал их устройство. У Костика была мама, Броня сказала, что она бывшая балерина, работает на скотном дворе в колхозе имени Кирова и несколько раз в год навещает Мухомора. Когда-нибудь освободится и заберёт ребёнка «насовсем».

Костик обожал Гришу и его театр, он был такой правильный, рассудительный, что ему доверяли ножницы и отвёртки.

– Сто бы тебе больсе понлавилось – ходить в цистой, но лваной одезде или в глязной, но осень аккулатной?

– Костик, лучше, конечно, чистый костюмчик.

– Когда я выласту, буду в цыстом костюмцыке ходить. Иглать с тобой Петлуску. Выступать хоцу. Буду главным.

– Костик, ты молодец, будешь главным. Руководителем будешь, да?

– Буду луководителем театла.

Мухомор единственный из группы мог спокойно сидеть на стуле – другие разбегались, расползались. Гриша рисовал его: с мисочкой, с чучелком, с карандашиком.

В старшей группе Гриша ставил спектакль по башкирской сказке. Эту сказку ему рассказал Петя, а Пете её рассказал фольклорист Мухаметши Абдрахманович Бурангулов – в Уфе, в институте языка и литературы. Сопливые враги народа превращались в богатырей, зверей, драконов, дивов и царей. Петя громко читал сказку, а Гриша и дети показывали сцены. Вот мощно шагает Урал-батыр; минуту назад он стоял за фанерным лесом и ковырял в носу, а теперь идёт искать родник жизни, чтобы победить смерть. Вот доедаемый глистами небесный царь птиц Самрау – у него маска с острым клювом, он парит над землёй и задевает бумажным крылом сидящую в первом ряду начальницу Гвоздеву. Вот дефективный Максимка. Максимка – змей, проглотивший оленя. Змей идёт биться с батыром. Максимке тяжело держать равновесие, но он старается изо всех сил: весь извивается, потому что олень хочет из живота выбраться, и сосредоточенно плюёт ядовитой слюной. Со змея съезжает маска, у него доброе мягкое лицо и монгольский разрез глаз.

Батыры и звери росли на зоне, территория их обитания была ограничена деревянным забором и колючей проволокой, они видели только бараки, сторожевые вышки, зимой – снег, летом – утоптанную землю и где-то там, далеко, розовые кущи иван-чая. На собрании ударница Броня внесла рацпредложение «водить детей любоваться природой». Гвоздева разрешила ей гулять с детьми по лесу в сопровождении военизированной охраны. Прогулки, правда, пришлось на время отложить после того, как два курносых приапа не смогли удержаться от искушения проявить свою античную сущность: добравшись до первых берёз, они побросали винтовки и сняли штаны. Дети шли «чинною кучкою», близорукая няня с букетом полевых цветов плыла в жарком воздухе, жужжали мухи, Панов и Головкин тряслись в приступе гомерического смеха.

Вскоре приапы пересмотрели своё легкомысленное отношение к зэчке Броне. На зоне они были не только стрелками, но и гробокопателями. Ребята, поступавшие в детский дом, были, как правило, чем-то больны либо очень ослаблены. Няньки ложились костьми, выхаживая маленьких врагов народа, но смерть ходила среди кроваток, заглядывала в детские лица. За лагерным забором росло кладбище. Гриша делал фанерные гробы. Вместе с Пановым и Головкиным Броня провожала маленьких покойников в последний путь. Видя, как скорбно нянька прощается с умершими, вохровцы прониклись к ней уважением. Своей строгостью и простотой Броня напоминала Панову и Головкину деревенских старух. Когда Броня снова стала водить детей в лес, стрелки вперёд уже не убегали, штаны под берёзками не снимали, держали себя пристойно, помогали собирать грибы и ягоды.

Броня старалась наполнить смыслом жизнь своих подопечных и к Гришиному театру относилась с благоговением – в нём мир красноягских малолеток становился прекрасным и огромным. В детском воображении нарисованные горы, реки, звёзды, деревья оживали, начинали шевелиться и перешёптываться. Возникали важные понятия – «земля», «космос», «жизнь», «смерть», «добро», «зло». Во вшивых головах выстраивалась чёткая модель мироздания, картина реальности, размазанная, как манная каша по миске, собиралась в стройный и выразительный рисунок. Вместе с героями эпоса дети странствовали по земле и небу, сталкивались с силами природы, боролись за счастье и свободу.

Искренняя, непосредственная игра детей в залатанной одежде, с грубыми масками из веток и шишек, производила огромное впечатление на Петю Мотовилова. «Вот она, древняя мистерия! – говорил про себя этнограф-водовоз. – Вот оно – таинство! Вот оно – чудо. Чудо – в преодолении того, что кажется несокрушимым: дети счастливы в сущем аду. В сказке истина и простота. Народная мудрость – защита для ребёнка… Со сказкой в сердце он пройдёт сквозь заборы и колючую проволоку».

Гриша видел, как меняются, взрослеют, добреют его артисты, он вспоминал театр на взморье и мечтал рассказать о своём тюремном опыте работы с малолетками Игнатию Вячеславовичу Ионину. С детьми Гриша ставил спектакли и выступал в детдомовском зале КВЧ. С Петрушкой ездил по клубам Печорлага. Однажды на гастролях, на дальней зоне, он встретил осуждённого краснозорьского воспитателя и узнал, что огороды, пчёлы, корабль, вишнёвое мороженое и прочие составные детали детского счастья были следствием злоупотребления властью. Дон Кихота приговорили к расстрелу, друзья и воспитанники отчаянно пытались его спасти, он умер в тюрьме. Спектакль был сорван, Гриша забился в угол, деревянный друг тяжело вздыхал на его груди.

К будущему «луководителю театла» Костику приехала мама. Несмотря на редкие свидания, Костик хорошо её помнил и ждал. Был тихий час, но «луководитель» не спал, няня Броня разрешила ему раскрашивать с Гришей космического коня. В дверь постучали, вошла высокая женщина, худая и бледная, как тень, её щёки по-старушечьи ввалились: не спасли от цинги пять капель картофельного сока. Опрокинув баночку с краской, Костик бросился к маме, зарылся в пружины седых волос, а Гриша, когда обрёл дар речи, спросил:

– Маргарита Афанасьевна, почему Мироныч вас жеможахой называл? Что это значит?

– Это из тропаря, Гришенька. «Преобразился еси на горе, Христе Боже, показавый учеником Твоим славу Твою, яко же можаху». Это значит: «Ты, Христе Боже, преобразился на горе, показав ученикам Твоим славу Твою, насколько они могли её видеть». «Яко же можаху» – «насколько они могли её видеть», Гришенька. Купчиха не знала – что за жеможаха, вот Сергей Миронович и обзывался.

– А почему наврали про выстрелы в Смольном? Ведь Мироныча зарезали в скверике, я же был с ним тогда, я видел!

– Гришенька, он так любил своего Кирыча, ну каково ему было признать, что друга рабочих, революционера, первого ленинградского коммуниста, как барана, зарезали? Он ведь в молодости видел, наверное, как баранов режут… Ну каково ему было, представь.

– Маргарита Афанасьевна, Мироныч знал про Костика?

– Знал, я ему сказала, что будет ребёнок.

– Сын Кирова – враг народа?

– Гриша, никому не говори.

– А кто Мироныча зарезал?

– Илья Ефимович Бобриков, первая скрипка. Он был в меня влюблён.

– А что же он сейчас делает?

– Когда война началась, мама мне написала, что бобровый воротник отправили посылкой в Молотов. То есть эвакуировали весь театр. Потом я получила мамино письмо с записочкой от Ильи Ефимовича. Илья Ефимович писал, что сильно поизносился, и ему из театрального гардероба выдали костюм Ротбарта, поэтому он по улицам ходит в костюме гения зла. Ещё он написал, что желает мне поскорее выйти из комы. Может быть, не понял, что я в Коми?

– С ножиком больше не бегает ваш гений зла?

– Он музицирует, Гришенька. Илья Ефимович – первая скрипка.

4

Террористов Недоквасова и Мотовилова переполняло чувство любви к няне Броне. Чувство это проявлялось в том, что Броню они друг с другом никогда не обсуждали, по Брониному заповедному пространству, то есть детскому бараку, даже с охапками дров ходили на цыпочках, разговаривая с самой Броней, смотрели исключительно на её ботинки. Для Пети Броня была неразрывно связана с той серой питательной биомассой, которая по утрам вулканически хлюпала в закопчённых чанах на кухне детдома и в своё время спасла ему здоровье, а может, и жизнь. Гриша был уверен, что, несмотря на дальность расстояния и разность миров, Броня состоит в тайных дружеских отношениях с одним хитрым маскароном на Петроградской стороне: там со стены дома смотрит женское лицо. Маленький Гриша думал, что это его умершая мама просунула голову сквозь стену и притворилась каменной маской, чтобы подглядывать, куда он ходит и как себя ведёт. Ему казалось, что маска водит глазами, но это было не страшно, он делал вид, что не замечает маминой слежки, и всякий раз шёл мимо неё вежливо, не плевался, читал стихотворение или пел песню.

Броня училась в восьмом классе, когда её семью отправили на спецпоселение: оказалось, что тихий Бронин папочка, скромный работник детской поселковой библиотеки, вёл пораженческую агитацию. Агитация выражалась в неправильном распределении книг на полках – до Крупской первоклассник ни за что не смог бы дотянуться, зато контрреволюционная заумь про человека ростом с маленькое ведёрко была расставлена на козырных нижних полках. Кроме того, дома у папочки нашли переписанные от руки антисоветские стихи про профессора Тартарелина, в них милиционеры были изображены идиотами. Решили, что папочка пропагандировал запрещёнку детям в библиотеке, хотя этого не было – в библиотеке он вслух читал журнал «Чиж», а про Тартарелина читал своей жене дома: они вместе хохотали, Броня смотрела на них и радовалась, что родители счастливы:

– «Катенька, – сказал профессор, – брось пришивать ухо где-то сбоку, пришей мне его лучше к щеке».

Папочку звали Иван Адамович Щенкевич. У него был брат Василий, его тоже судили, но не за старушку, которая чернила покупала, а за четырёх коров. В вагоне, пахнущем животными, забитом людьми и узлами, Броня с мамой, бабушкой и папой поехали на север. Их имущество конфисковали, единственной уцелевшей Брониной ценностью было голубое пасхальное яичко на бронзовой подставочке. Бронины воспоминания о переезде были совершенно фантастические: в лесу она заболела и видела вокруг себя не людей, а картинки из книжки про научные изобретения. Настоящие люди валили деревья, складывали их длинным шалашом, сверху закидывали лапником, песком и снегом. Броне же казалось, что всю эту работу делает спрыгнувший со страниц детской книжки ловкий робот Топотун, друг мальчика Толи в белой майке и синих трусах. Ещё к Броне приходили большевик Том Сойер и его злая толстая тётка:

Тётя Полли была настоящей жадиной —

Это всем рассказывал Том,

И сахар, и варенье, и каждую виноградинку

Прятала она под замком,

И Тому давала только по воскресеньям

В награду за хорошее поведенье и ученье…

«Тётя, тётя, покажите,

Где страна большевиков!

Вы всегда меня браните,

Я туда уйти готов».

И, смеясь сердито, тётя

Показала – «Ленинград.

Там и петлю вы найдёте!» —

Том ответил: «Очень рад!»[2]

Броня лучше помнила то время, когда отец работал на конюшне и вся семья жила в длинном бараке со множеством чужих людей. Щенкевичи занимали угол с буржуйкой, сделанной из железной бочки; от прочего мира их отделяло подвешенное к потолку пальто. Было холодно и голодно, Бронины косы примерзали к обледенелым стенам, крыса покусала бабушке нос. Ивана Щенкевича в бараке недолюбливали и обзывали паном. Бабушка защищала его, грозно взмахивая тряпкой: «Какой из него пан, если он и в Польше-то ни разу не был и по-польски-то никак не говорит!» Бедная бабушка – её покойный муж, Адам Щенкевич, самый красивый инженер путей сообщения Николаевской железной дороги, мечтал, чтобы сыновья были «столь же хорошими поляками, как и хорошими русскими», но в 1939 году в РСФСР это было совершенно невозможно.

Папочка подворовывал – с конюшни приносил овёс: в сапоге, шапке, кармане, рукаве, портянке; ночью тихонько толок его в ступке, утром из кулака высыпал в Бронину чашку с кипятком серый порошок. Получался то ли студень, то ли кисель. Особенно он был вкусен с клюквой и морошкой. В полуночной тишине, составленной из храпа, всхлипов, бормотания, детского плача, время от времени слышалось осторожное «тук-тук».

– Тук-тук!

Ближайший сосед Щенкевичей – ленинградский слесарь Пятаков – из-за стука не мог заснуть. Каждую ночь, услышав ненавистное «тук-тук», он принимался кашлять и материться. Стук прекращался. Румяный пионер с крылышками обкладывал лысину Пятакова тёплой ватой, усталое тело слесаря обретало невесомость, отлетало на василеостровскую кухню, где пахло сардельками и уютно шелестели тараканы, но неумолимое «тук-тук» пробивало брешь в стене, выкрашенной зелёной масляной краской, царство Морфея трещало по швам, верёвки с бельём раскачивал космический сквозняк.

– … твою мать! – кричал Пятаков.

Стук прекращался.

Кто-то донёс, что поляк зерно ворует. Пришли два красноармейца, толкнули нарушителя порядка, стащили с него сапог. На землю высыпалось несколько зёрен. «Бронечке кипяточек забелить!» – отчаянно кричал Иван Щенкевич. Воришку расстреляли, его жену, дочку, мать судили и развели по разным лагерям. Броня осталась совершенно одна, она жила с чувством бесконечной вины перед родными. Что бы она ни делала, перед глазами стоял папочкин кулак с разбухшими костяшками, её единственным желанием было прижаться к нему щекой.

На зоне с Броней могло случиться всё самое плохое, но она снова заболела, а когда поправилась, узнала, что её оставляют в больнице санитаркой. Главным врачом был вольнонаёмный доктор. Он пожалел Броню – то ли за красоту, то ли за доброе отношение к лежачим, долго держал на стационарном лечении, при выписке не разрешил посылать на тяжёлые работы. Этот доктор ничего не делал, только для вида обходил больных, по большей части сидел в своём кабинете и перебирал бумажки. За него работали врачи-зэки. У них Броня научилась колоть вены и лечить обморожения, она в совершенстве овладела техникой возвращения уголовников с Того света, начальство поощряло её мылом и хлебом. Через два года Броню отправили в детдом нянчить малолетних врагов народа. Там она по-стахановски сократила показатель детской смертности и вскоре была назначена главняней. Броня жила в одном помещении с детьми, в своём «уюте», спрятанном за занавеской. От прошлой жизни у Брони осталось лишь хрустальное гранёное яйцо. Чтобы утешить плачущего ребёнка, она забирала его к себе в уют, доставала яйцо и крутила на свет. Детскому глазу открывалось множество голубых фантастических миров.

5

Пошёл десятый год Гришиной лагерной жизни, заканчивалась война, заканчивался Гришин срок. Гриша об освобождении не думал, ему хотелось бы остаться в детском доме с Броней, Петей и Архипычем. «Красные зори» на взморье смыло волной, в отцовской квартире жили и умирали чужие люди, ехать было некуда, да и не пустили бы Гришу в Ленинград, его ждал либо новый срок, либо поселение.

– С нами ещё поживёшь, – утешала Гришу начальница Гвоздева, – куда же мы без Петрушки?

Гвоздева воспринимала детдомовский театр как свою собственность, это был предмет её гордости и зависти крепостников из соседних и дальних лагерей. Гвоздева покровительствовала «артистам» Мотовилову и Недоквасову: они не голодали, им выделили тёплую мастерскую, там стояло большое мутное зеркало, которое начальница чудом раздобыла в печорской тайге, Гриша часами оттачивал перед ним движения зайчиков и лошадок.

Начальница прекрасно понимала, что это Гриша кукол делает и водит, а друг его Мотовилов сбоку припёка, что зря его в артисты записали, хотя он артистически колол дрова, артистически таскал воду и артистически чистил детский нужник. Но она всё равно держала его в «артистах» – видимо, не остыли её романтические чувства. Плотная, курносая, она была похожа то ли на властную помещицу, то ли на шустрого купчину – мецената провинциального театра, осталось только бороду приклеить. Гвоздева заботилась о своём маленьком народце и всеми силами старалась повышать его куртульный уровень: беспрестанно хлопотала – что-то выбивала, добывала, складывала, заносила в списки и охраняла. В детдомовском зале КВЧ образовались библиотека, музыкальный уголок с празднично мерцающими духовыми инструментами и кружок естествоиспытателя с образцами полезных ископаемых, которые кайлом добывали родители юных натуралистов. Питание детей было однообразным, они неделями ничего не нюхали, кроме манной каши с сушёной черникой. При этом культурно-воспитательная сторона их жизни была яркой и интересной.

Со своим балаганчиком Гриша без конца гастролировал по зонам: Петрушка агитировал измождённую почтеннейшую публику выполнять и перевыполнять трудовую норму. Иногда лагерные начальники вызывали Гришу для домашних представлений и детских праздников. С позволения Гвоздевой Гриша брал с собой Костика как ассистента – во время спектакля мальчик подавал ему кукол. Гриша торжественно назначил Костика руководителем театра. «Луководитель» был бесконечно счастлив, после выступления протирал кукол тряпочкой и аккуратно складывал в ящик. Спрятавшись за ширмой, Костик смотрел в щёлку на весёлых сытеньких детей, иногда ему перепадало что-нибудь вкусненькое с праздничного стола. Однажды после представления в доме полковника Грише налили водки. Пришлось выпить. По дороге домой в ледяном кузове захмелевший Гриша обнял закутанное чучелко Костика и сказал, что вообще-то в городе на Неве у них есть большой каменный дом, и в один прекрасный день они туда поедут, будут делать кукол в собственной столярной мастерской и выступать в больших театрах. «Луководитель» пробормотал, что надо бы не забыть маму, главняню и Петю Мотовилова.

На гастролях в Абези Костик впервые увидел северное сияние: в чёрном небе носился золотой ветер – туда-суда, туда-сюда. Там же, в театре, он увидел «самое красивое в своей жизни» – репетицию балеринок: вдруг услышал, как колотят молотками по полу, подумал – ставят декорации, зашёл в зал, оказалось – прыгают воздушные женщины в белых перьях. Они подлетали, застывали в невесомости и мягко опускались на сцену. Так виделось издалека. А вблизи Костик услышал хриплое дыхание, плечи резко поднимались и опускались, на лицах блестели капли, на пачках из бинтов и марли – бриллианты.

В Абези Гриша выступал в театре и в примыкавшей к посёлку лагерной зоне. Однажды ему пришлось репетировать в бараке для инвалидов. На нарах лежали старики с открытыми чёрными ртами, ввалившимися щеками; несколько стариков пришаркали к балаганчику, они скорбно смотрели на Петрушку, его шутки никого не смешили. Костику было страшно от этих стариков. Один старик дал ему кусок концентрата, Костик из вежливости его погрыз. Старик погладил Костика по голове, сказал, что они с Гришей хорошие пуримшпиллеры и если они поедут в Прагу со своим театром, то все будут их смотреть. Там они разбогатеют, будут есть кнедлики, брамбораки и гуляш. Эта идея понравилась Костику, он предложил Грише поехать на зону в Прагу, если это, конечно, не очень далеко.

Больше всего Костику нравилось выступать в садах для детей личного состава лагеря – там давали тушёнку и компот, – и в Печорском клубе – там были большие концерты и весёлые зрители, после Гришиных представлений другие артисты показывали акробатические номера, потом на улице все плясали и пели что-то задорное и непонятное:

Начинаем хулиганить,

Будем вам частушки петь.

Разрешите для начала

На… валенок надеть!

В клубе на руководящей должности работал инженер Николай Иванович. Николай Иванович увлекался механикой, его стол был завален чертежами и проектами. Он по-доброму относился к Грише с его «луководителем», старался, чтобы артистов хорошо кормили и селили в удобном бараке. Инженер рассказывал Грише, как можно устроить канализацию в условиях вечной мерзлоты и подключить к станкам вечный двигатель. Ему очень нравились Гришины марионетки и декорации, больше всего на свете он любил болтики, винтики, шестерёнки и чай с колотым сахаром. У него на столе был ящичек с кусками сахара. К ящичку крепились щипцы для колки, ещё была маленькая пила. Пока Николай Иванович разговаривал с Гришей, Костик колол и пилил сахар, складывал кусочки в сахарницу и в рот, это было замечательно.

* * *

Однажды начальница Гвоздева, сияя от радости, внесла в детский барак пачку новых, пахнущих типографией портретов вождей. Среди них был и Сергей Миронович Киров. Гриша прибил Мироныча над кроватью «луководителя». Киров очень полюбился Костику. По утрам, открыв глаза, Костик первым делом видел засиженного мухами Кирова, который отечески ему улыбался и настоятельно советовал жить, учиться и бороться.

Гриша учил Костика ломать камедь и разговаривать через пищик. Мальчик оказался способным учеником. Костик был шутом-любимцем у Гвоздевой. Часто, пируя в компании приапов, подруга Талии призывала Костика балагурить и веселить народ. В прокуренном бараке, тоже украшенном прибитыми вождями, Костик давал петрушку, талантливо импровизировал, показывал лаццо с мухой и тараканом и приводил пьяную вохру в буйный восторг. Мироныч подмигивал наркомам и отцу народов, те с завистью смотрели на Костика. «Мой!» – говорил Кирыч. «Твой!» – моргал усом Коба.

Гвоздева разрешала Костику свободно гулять по зоне. Иногда он подходил к забору с протянутой поверху колючей проволокой и подолгу там стоял, вызывая недоумение взрослых. У Костика была своя игра, которая называлась «пальцы на свободе». Костик просовывал ладонь в щель между гнилыми досками и шевелил «свободными» пальцами. Сам он был на зоне, а пальцы – на свободе. Для детдомовцев понятие «свободы» было совершенно абстрактным, они росли за забором и не знали, как выглядит другой населённый пункт – город или деревня. Костик же хлебнул «свободы» в поселковых клубах, он-то знал, что такое вольная жизнь. Костику хотелось на «свободу», ему представлялось, что «на свободе» он всегда будет с мамой, которую давным-давно не видел и устал уже ждать, Грише не придётся ездить с Петрушкой по дальним тюрьмам, они будут все вместе жить в каком-нибудь хорошем домике на берегу реки, плавать в лодке, ловить рыбу. Без детского плача, без крика охранников. Сами, одни, в тишине.

На гастролях Гриша с Петрушкой ударно клеймили лодырей, отказчиков, промотчиков, агитировали заключённых перевоспитываться и поднимать рост производственных показателей. Измученные надрывной работой зэки засыпали во время представления, неизмученные выкрикивали гадости. Однажды в тёмном зале, пока Петрушка-стахановец ловко валил лес одноручной пилой, был убит зритель – блатные сводили счёты. Во время аплодисментов человека со всаженной в грудь скобой выносили вперёд ногами.

Начальники КВЧ хотели, чтобы Гриша знакомил зэков с основами актёрского мастерства и организовывал театральные кружки на зонах. Ему предлагали выбирать из заключённых, построенных перед отправкой на работу, «артистов» для будущего «театра». Это было очень трудно – как можно определить по внешнему виду наличие актёрских способностей у совершенно незнакомого человека? Гриша в замешательстве смотрел на усталых, невыспавшихся людей. В каждом взгляде он читал: «Меня! Возьми меня, придурок!» После некоторых колебаний Гриша выбирал каких-нибудь дистрофиков, какого-нибудь старика с обмороженной чёрной щекой (в одном таком старике Гриша не признал следователя Скрежетова, Павел же Осипович Гришу узнал, на репетициях старательно «балагурил» и осваивал технику разговора через пищик). «Артистов» освобождали от работы, остальных уводили, Гриша ловил взгляды, полные упрёка и ненависти. Однажды в Гришиной рукавице оказалось битое стекло, он сильно поранил пальцы: так кто-то ему отомстил за свою несостоявшуюся артистическую карьеру.

Грише не хотелось уезжать из детского дома, он просил Гвоздеву избавить его от гастролей, но это было невозможно – Петрушка пользовался исключительной популярностью у лагерных поклонников и покровителей изящных искусств.

На детдомовских стенах можно было увидеть многочисленные вырезки из лагерных газет про Гришин театр. Под фотографиями Гриши, Петрушки, сопливых батыров и зверей с трубами, тубами, барабанами в руках и лапах было подписано: «Благодаря активной работе КВЧ бывшие воры, убийцы и враги советской власти прониклись поэзией труда. Под звуки своих оркестров, под стройное хоровое пение они мобилизуются на выполнение и перевыполнение производственных заданий, вытекающих из указания товарища Сталина. На театральных подмостках перекованные артисты борются за чистоту и гигиену, поднимают культурный уровень заключённых, помогают им правильно разбираться в вопросах текущей политики».

Относительно спокойная Гришина жизнь под перепончатым крылом Гвоздевой пошла под откос, когда на сцену выступила новая лагерная начальница – тоже плотная и энергичная, но злая как чёрт, товарищ Иадова. Впервые появившись в детском доме, она, яко тать в нощи, прокралась к младшей группе и резко распахнула дверь в надежде всех застать врасплох и обнаружить беспорядок. Увидев Бронину спину с жёлтой косой и голубое яйцо в поднятой руке, новая начальница остолбенела. Нянька обернулась, Иадова вскрикнула так, будто увидела привидение, и выбежала вон.

6

Агата – Тата – Иадова была дочерью потомственного аптекаря Ядова. В юности она увлекалась стихами, ходила в поэтический кружок и дружила с девочками из профессорских семей, бывшими стоюнинками Мусей и Алей. Муся и Аля жили в одном доме с Ядовыми. Аптекарь их недолюбливал и за глаза обзывал барыньками. Эти девочки были благородных кровей и двойных благозвучных фамилий, революция лишила их всего и наделила всем, их родители воодушевлённо строили новый мир, безропотно уплотнялись и не жалели о прошлой жизни с прислугой и излишками жилплощади. В первые годы «нового мира» девочки питались воздухом и чаем. Словно северные охотницы, румяные, с длинными косами и горящими глазами, они бегали на лыжах по заснеженному обездвиженному городу и успевали на все значительные лекции и встречи. Их интересовало всё – химия, этнография, театр, поэзия, марксизм, биология, а главное – люди, общение с людьми. Для них все были друзья, все – товарищи. Дома Мусю и Алю ждали интересные разговоры с родителями и их друзьями, бедная же Ядова имела угрюмого отца, который таскал её за волосы, и похожего на рептилию фармацевта Гипова, которого угораздило неприятно в неё влюбиться. Муся и Аля были весёлые, уверенные в себе, Тата Ядова, напротив, ненавидела себя и мир вокруг, однако ненависть свою скрывала и отчаянно пыталась выглядеть тоже весёлой. Стоюнинки с детства поражали Тату исключительной смелостью и демократизмом. В своей либеральнейшей гимназии Муся и Аля носили под лёгкими сатиновыми халатиками штаны и матроски, они запросто обращались ко взрослым, не боялись проявлять эмоции, для них не было ничего запретного, они требовали ответов на все вопросы и ответы эти получали сполна. Тата Ядова училась в казённой гимназии, панически боялась начальницу в поблёскивающем пенсне, её душило и кусало шерстяное форменное платье, дома была тоска.

Отцы Муси и Али были химиками, на своих семинарах они собирали толпы студентов и вольнослушателей, в нетопленых аудиториях, чернобородые и вдохновенные, обсуждали фундаментальные законы мироздания и поили учеников чаем из медного самовара. Слушатели приносили угощение – сахар, хлеб, сало. Милиционер Коля приходил со связками сушек на шее, он ставил в угол свою винтовку и призывал через гипотезу и эксперимент непременно выходить к марксизму.

Вслед за Мусей и Алей Тата Ядова пошла учиться на факультет общественных наук, она старалась всюду успевать за девочками, ходила на заседания Вольно-философской академии, корчила из себя антропософку, разучивала роли для студенческого театра, писала стихи и ратовала за духовную революцию в умах мещан. Однако ей не удавалось влиться в компанию передовой университетской молодёжи. Барыньки были с ней приветливы и любезны, охотно знакомили её со своими друзьями, но между ними всегда была пугающая Тату пропасть. Она чувствовала, что никогда не сможет стать такой же, как они, – яркой, лёгкой, свободной; все усилия проявить творческие или научные способности и обратить на себя внимание «интересных» Мусиных и Алиных друзей имели обратный результат: над ней посмеивались, её сторонились.

Две неприятные истории (первая – с белым слоном, вторая – с Пушкиным) стали причиной полного разрыва с Мусей и Алей и отчаянного Татиного бегства из университета. Произошло всё осенью, когда подруги после раздельно, в разных галактиках проведённого лета снова встретились на факультете. Тата летом жила на старенькой отцовской даче у Финского залива: почти голодала, полола грядки, переливала из пустого в порожнее с соседками, била комаров, читала неинтересные книжки по философии и газету «Известия». Пуды картофеля, Индия, спекулянты, польские беженцы и Роза Люксембург сбивались в ком и уходили на дно сознания, потом всплывали в совершенно бессмысленных сновидениях. Унылое Татино времяпровождение разбавлялось встречами с фармацевтом Гиповым, который раз в две недели вползал на дачку и делал Тате серьёзные предложения вечно мокрой руки и сердца. Он не был мобилизован из-за каких-то своих болезней. Два раза на тёмном огороде, у мокрых листьев ревеня, Тата проявила благосклонность к Гипову, потом вспомнила про барынек, подумала, что они будут над ней смеяться, и отвергла отцовского ассистента. Гипов затаился среди колб и мензурок, он решил «пока работать» и выжидать.

Осенью выяснилось, что Муся без памяти влюблена в усатенького лингвиста Митю – и главное, что Митя был в неё без памяти влюблён. Митя называл себя эсером-народником. Тата изо всех сил делала вид, что счастлива за подругу. Она узнала, что Митя – поклонник Рильке, и задумала произвести на него и на всех впечатление. На заседании поэтического общества Тата с выражением прочитала «Карусель». Её немецкий был сносен, но дело испортили пафосное Татино подвывание, сопровождаемое покачиванием коренастого тела и взмахами рук, и особенно «таинственный» шёпот на рефрен про белого слона: «Und dann und wann ein weisser Elefant»[3]. Кому-то от Татиного чтения было неловко, кому-то – смешно, и впоследствии, когда Тата входила в аудиторию или шла по университетскому коридору, кто-нибудь обязательно провозглашал: «Und dann und wann ein weisser Elefant!»

Вторую и последнюю обиду Тата претерпела на студенческой постановке «Маленьких трагедий». Обидчицей стала избалованная всеобщим вниманием красавица Варенька, её Муся нашла в сельской библиотеке где-то под Боровичами. Варенька страстно любила стихи Андрея Белого, плотоядно их смаковала, проживая и прожёвывая каждое слово. Ночью девочки, которым было уже по девятнадцать, купались в лесном озере, жгли костёр, пекли картошку и громко читали «Северную симфонию»: «С жаждой дня у огня среди мглы фавны, колдуньи, козлы, возликуем. В пляске, равны, танец славный протанцуем среди мглы!.. Козлы!.. Фавны!» Муся притащила Вареньку в Петроград, чтобы познакомить с любимым поэтом. Варенька с удобством расположилась в её комнате и сердце. Мусины родители улыбались ей так, как никогда не улыбались Тате, было видно, что Тата барыньке-Вареньке не чета.

На постановке Ядова была за Сальери. В белом парике и камзоле, который не сходился на выпирающей груди, она старательно декламировала.

На значительно протянутой фразе «Тру-у-уден первый шаг и ску-у-ушен первый путь» Варенька зашлась тихим смехом, а на словах «Вот яд, последний дар моей Изоры» захохотала в голос. Видя замешательство Сальери, Варя смутилась, но на следующей постановке была та же история – Митя-Фауст пожаловался обёрнутой в чёрный плащ Ядовой: «Мне скучно, бес»; на это бес ответил: «Вся тварь разумная скушает», и тут опять послышался сдавленный Варенькин смех.

Тата не могла понять, в чём дело, за что её так ненавидят. Не в силах больше терпеть насмешки «передовой молодёжи», она бросила университет и сошлась с поэтом Виньеткиным, который называл себя «поат». Ей нравились его чувствительные стихи о полях и сёлах, она их горячо хвалила. У Виньеткина были связи, его регулярно печатали в журналах. Этот человек выполнял осведомительно-информационную работу при Петроградском отделе ГПУ, затем ОГПУ. Виньеткин дружил со знаменитыми артистами и поэтами, он был щедр, внимателен, оказывал друзьям тысячу мелких услуг, был вхож во многие дома, аккуратно пил чай, отставив мизинец. Будучи истинным демократом, Виньеткин знакомился с домработницами, расспрашивал о житье-бытье – их собственном, а заодно хозяйском. Верная подруга Тата Ядова помогала «поату» располагать к себе, вынюхивать и доносить.

Как-то весной Муся увидела Тату с Виньеткиным на своём пороге. Муж Митя был на кухне, обсуждал с соседкой Анной Фёдоровной рецепты куличей, вспоминал детство, таскал из-под носа у старушки древние размоченные цукаты и жадно нюхал в пальцах древний кардамон. У окна в Мусиной комнате сидела нагрянувшая в гости барынька-Варенька. На подоконнике в овальном блюде сверкала гора стеклянных пасхальных яиц – детская коллекция сестёр. Варенька посмотрела на Тату и «поата» сквозь гранёное яйцо, не удержалась и пропела: «Und dann und wann ein weisser Elefant». Вспыхнув, Тата потащила Виньеткина к выходу, Муся пожурила Вареньку за издевательство над Ядовой, о которой, впрочем, тут же забыли. «Девочки» не знали, что белый слон сейчас прогнал смертельно опасного врага. Ядова дала себе клятву погубить барынек – но не сейчас, потом, в тот момент, когда они меньше всего будут ждать изощрённой мести. В своих мечтах Ядова представляла, как какие-нибудь привлекательные духи мщения с наганами насилуют барынек, а потом делают семь выстрелов им в грудь.

В январе Виньеткин впал в депрессию, что-то его мучило – то ли нечистая совесть, то ли страх перед завтрашним днём. По ночам «поат» просыпался с криками «Он не сам, он не сам повесился!», вздрагивал при малейшем скрипе, прикуривал одну папиросу от другой, пил водку стаканами, потом попросил свою подругу Тату достать ему яд. Тата решила, что он хочет отравить врагов. «Ради своей высокой любви» она изобразила чувство к ассистенту Гипову и добыла цианистый калий. Поэт-осведомитель при ней же покончил с собой. Тату арестовали по подозрению в убийстве ценного партийца, стоявшего на страже государственной безопасности. Было следствие, основное обвинение сняли, но Ядова всё равно оказалась в тюрьме. Там с Татой приключилась удивительная метаморфоза – она каким-то образом превратилась из уголовницы в начальницу охраны, полностью поменяла фамилию и химический состав. Теперь это была уверенная в себе, неумолимая в своей злобе товарищ Иадова-Тихогнидова, Иадова – для благозвучия и чтобы забыть про яд, Тихогнидова – потому что муж был чекист Тихогнидов.

С Тихогнидовым Тата познакомилась в организованной ОГПУ крупной разведывательной экспедиции на север, тогда она была ещё зэчкой, доматывала срок. Вскоре она стала завхозом на базе ухтинской экспедиции, потом начальницей охраны в одном из лагерей. Первым делом Тата взялась проводить среди солдат специальную агитацию, объяснять им, кого они охраняют. После разъяснительной Татиной работы конвой становился ещё злее, держал на людей штык, науськивал собак.

К бытовикам, ворам, убийцам Иадова-Тихогнидова была снисходительна, тех же, кто хоть отдалённо напоминал ей ненавистную «передовую молодёжь», старалась извести. Однажды она была с ревизией в бараке, где жили заключённые химики и геологи, которые работали на буровой. Когда она вошла с мороза в тёплое полутёмное помещение и грозно посмотрела на всю учёную контру, кто-то отчётливо произнёс: «Und dann und wann ein weisser Elefant». Тата медленно стряхнула с себя снег, загадочно улыбнулась и вышла. Через день расстреляли специалиста по девонскому периоду Васю Ханина.

Иадова-Тихогнидова совсем озверела, когда стала просто Иадовой: с места в карьер от неё ушёл муж. Ответственный инспектор Тихогнидов променял свою бровастую статную Тату на седенькую пигалицу Пульхерию Ивановну. Пульхерия Ивановна была вольнонаёмной фельдшерицей, она искусно залечила Тихогнидову застарелый геморрой. Благостная, тихонькая, Пульхерия Ивановна была полной противоположностью мятежной Тате. При новой подруге суровый Тихогнидов становился ласковым мурлыкой. С Пульхерией Ивановной Тихогнидов по инспекторской должности своей поселился недалеко от известкового карьера, на холме, в избушке под берёзкой. В карьере стоял пердячий пар и скрежет зубовный, а в избе пел чайник и шептали шкварки на сковородке. Под хромовыми сапогами Тихогнидова простирались толщи древних отложений с остатками фораминифер, криноидей, гастропод. Среди окаменелостей ползали с тачками представители запроволочной фауны. Поднимались столбы доломитовой муки, хрустели кости зэков и раковины брахиопод. Зэки вынимали изо рта свои зубы и скармливали их иглокожим. Активно размножались морские лилии, похожие на шестерёнки инопланетных летательных аппаратов. Лаяли собаки, материлась охрана. Тихогнидов ездил вокруг карьера на гнедом Фигаро. Пульхерия Ивановна размачивала сухофрукты.

На карьере Тата служила в охране. Предатель семейных ценностей всё время был у неё перед глазами, с сердечной болью она наблюдала за его новым счастьем, но делала вид, что ни о чём не жалеет. Пульхерия Ивановна напоминала Тате классную даму из детства в поблёскивающих стеклышках на носу; хотелось её задушить. Однажды Тата выросла на пороге избушки с крысиным ядом, припрятанным в рукаве гимнастёрки. Она попыталась незаметно подбросить его в сухофрукты, но была застукана зоркой фельдшерицей. Сцепившись в смертельной схватке, соперницы покатились по полу, Тата пыталась расстегнуть кобуру, Пульхерия Ивановна кусала её пальцы. То ли сердце у Таты сдало, то ли зубы фельдшерицы были ядовитые, но одержала победу новая пассия Тихогнидова. Дело замяли, Тату сослали в питомник служебных собак, там она начальствовала несколько лет, хорошо себя проявила и в один прекрасный день получила назначение на руководящую должность в лагерный детский дом. На новое место собачную начальницу сопровождал её единственный друг – старый полуслепой злой пёс Патрон. Лагерных детей Тата называла «враженята». Она их ненавидела всей душой.

Треть своей жизни Иадова положила на перевоспитание врагов народа, лучшим методом она считала пулемётную очередь. Вглядываясь в лица заключённых, Тата искала университетских интеллектуалов, подпортивших её и без того несвежую юность. Ей часто снились набережная в сугробах, счастливые лица профессорских девочек и их друзей. Она надеялась, что все они умерли – в тюрьме или от голода. Каково же было её изумление, когда, взойдя на новый пост, она обнаружила среди зэчек обидчицу Вареньку…

7

Иадову удивило, что барынька-Варенька за четверть века совершенно не изменилась – те же лицо, фигура, волосы, только глаза грустные. Неужели родственница, дочь? Надо было всё разъяснить. Тата разъяснила, и однажды Броня увидела новую начальницу в столовой. Иадова сидела на низенькой скамеечке рядышком с враженятами, она и себе попросила мисочку каши, однако есть не торопилась. Поставили миску для Патрона, пёс жадно чавкал, но никакого чувства благодарности не испытывал: когда мимо проходил ребёнок, он скалился и страшно рычал. Броня не могла понять, почему начальница смотрит на неё с таким торжеством. Иадова похвалила её за порядок, спросила, все ли хорошо работают – другие няни, истопник, водовоз. Броня очень аккуратно отвечала, что всё у них в полном порядке, замечаний к обслуживающему персоналу нет.

Иадову поразила обстановка в детском бараке. На входной двери красовалась табличка со звездой и надписью: «Самый чистый барак». Действительно, там всё блестело чистотой, пол и деревянные поверхности были выскоблены добела. Пахло ёлкой. На столах у печки сушились ягоды, к потолку были подвешены мешочки с сушёными грибами. К стенам были прибиты нарядные портреты вождей, между ними качались на нитках чудесные куклы, они кивали и улыбались Иадовой, как доброй знакомой. Вокруг детских кроваток стояли фанерные леса и горы; фанерные крылатые кони и прочие звери на колёсиках желали малышам спокойной ночи. На полках среди обычных детских книжек стояли рукописные сборники стихов и сказок: Петя диктовал по своей феноменальной памяти, Броня каллиграфически записывала, Гриша делал картинки и сшивал. В длинном коридоре с дверями, ведущими в детские группы, висела доска почёта с итогами социалистического соревнования, живописными портретами главных ударников и описаниями их достижений. Рисовал, естественно, Гриша. Иадова увидела барыньку-Вареньку, сурового Архипыча в ушанке, серьёзного Петю.

Вокруг барака был устроен «индивидуальный» огород с картофельным полем, грядками, яблоньками и пугалами. Не чуждая самоиронии Гвоздева отдала главному пугалу свой полинявший берет с кокардой и френч с прорехой ниже пояса. Теперь она вечно встречала гостей у калиточки детского дома, отгоняя птиц и злых духов. Иадова знала, что гвоздевский детский дом считается образцово-показательным, что туда на праздники начальство своих детей возит, но она не ожидала увидеть такого великолепия. Всё это было теперь в её руках – Гвоздева шла в увольнение, чтобы ухаживать за безногим сыном. Тате предстояло навести свои порядки в Красном Яге, и для начала надо было сжить со света социально неблагонадёжную Броньку.

Иадова заняла квартиру уехавшей Гвоздевой и совершенно её преобразила. Тата питала страсть к рукоделию, у неё была большая коллекция кружев и вышивок, сделанных крепостными зэчками. Первым делом Иадова украсила спартанское жилище Гвоздевой множеством салфеточек, полотенчиков и подзоров, на стол постелила расшитую скатерть, свисающие с окон старые детские простыни заменила на красивые занавески. У Гвоздевой Иадова обнаружила несколько сборников стихов, изданных культурно-воспитательным отделом НКВД. Эти книжки Гриша привозил из гастролей по дальним зонам. Иадова открыла наугад:

Над полуночным покоем

Из восточной стороны

Вышли звёзды под конвоем

Ослепительной луны[4].

Это были прекрасные стихи, написанные заключённым. Жуя губами, Иадова читала их – как бы сквозь сон, как будто что-то припоминая, потом решительно разорвала, растёрла в сильных ладонях и отправила на растопку. Новое жилище Иадова называла «мои пенаты». В свободное время, которого у неё было довольно много, читала «Правду», «Известия», «Производственный бюллетень», старые подшивки «На вахте» и «Северного горняка», пила сладкий чай со спиртом, разговаривала с Патроном, иногда вышивала крестиком.

У крыльца Иадовой обычно стояли на дежурстве Панов и Головкин. Как-то вечером Тата пустила их погреться, провела политинформацию с двумя человеко-посещениями и громкую читку газет, расспросила про родителей и деревеньку, напоила до сально-чесночной отрыжки и ловко натравила на барыньку-Броньку. Дети уже спали, приапы пробухали сапогами в младшую группу и дёрнули занавеску нянькиного уюта. Плясал огонёк керосинки. Броня поднялась на локте, у её бока сопели два чучелка. Она покачала головой и погрозила пальцем; дикая ухмылка сползла с пьяных рож, приапам стало стыдно, страшная месть не свершилась.

Злоба душила Иадову – даже вохра уважала Броньку! Тата кляла мягкотелую Гвоздеву за то, что она «распустила» охранников. Надо было срочно отправить передовичку-стахановку на карьер: оттуда она не вернётся, там вместо еды – мука известковая, там духи мщения с наганами, а блатные подпыривают ножиками, там барынькины потроха очень быстро пропитаются белой смертельной пылью, и можно будет обойтись без семи заветных пулек.

Прежде всего надо было уличить Броньку в халатности и головотяпстве. Но проклятая барынька работала безукоризненно, Тате не к чему было придраться. Ночами она ворочала потной седеющей головой на вышитой подушке и придумывала, как бы подловить, оговорить, разоблачить, казнить. Выли собаки, фонарь на улице скрипел, бил по глазам, мешал заснуть.

Однажды утром начальница увидела, как Броня с явным удовольствием заплетает девочек. Она подкралась сзади, больно ткнула пальцем в детский затылок и провозгласила: «Вши!»

Вшей не было, их давно вывели специальным мылом, которое Архипыч с Петей варили из собственноручно добываемого дёгтя. Это заживляющее, обеззараживающее и изгоняющее вшей мыло было придумано Архипычем, оно пользовалось большой популярностью на зоне, было лицом, маркой и твёрдой валютой детского дома. Случалось, что Гвоздева расплачивалась этим мылом за сокровища с вещевых и продовольственных складов, подкупала им завхозов, дарила начальству на Новый год.

За кладбищем Петя с Архипычем устроили ямную дёгтеварку. Весной дети помогали им собирать и сушить берёзовую кору. Нагнувшись, глядели между своих ног, чтобы увидеть суседко, лешего видели через свёрнутую в трубку бересту. Топилась сложенная по древнему обычаю печь. Петя разливал пахучую чёрную целебную жижу по бутылкам. Однажды Гвоздева променяла детдомовский дёготь на розовое сало, с этим салом варили кашу, солёная корка от сала стала для многих маленьких врагов самым вкусным воспоминанием детства.

Броня предложила обработать детские головы дегтярным мылом Архипыча, однако Иадова потребовала, чтобы няньки и себя и враженят обрили наголо и намазали керосином. Тату разозлило, что Броня невозмутимо подчинилась приказу, зато она с утробным удовлетворением смотрела на синие детские головы и голый Бронин череп, который, кстати, произвёл огромное впечатление на артистов-водовозов. Они утверждали, что его форма с удлинённым затылком – эталон красоты. С тех пор запах керосина был у водовозов неразрывно связан с сильным любовным переживанием.

Иадова запретила водить детей в лес, теперь они могли гулять только вокруг барака в сопровождении сторожевых собак. Большим Татиным разочарованием стали четвероногие охранники. Их Гвоздева тоже распустила – собаки были недостаточно бдительны: вместо того чтобы рычать и лаять на детей, они виляли хвостами и глупейшим образом скулили. Сырые собаки, необученные! Один Патрон приносил ей утешение – он мог без предупреждения вцепиться в ногу; однако по старости своей пёс потерял былую хватку, его укусы были незначительны, и приходилось довольствоваться лишь испуганным детским криком.

Время от времени Иадова устраивала шмон – обыскивала Бронин уют и детские карманы. Когда она нагрянула впервые, все очень удивились – раньше такого не было: Гвоздева всецело доверяла главняне. Тата принялась лихорадочно выворачивать детские карманы, почти в каждом из них была краюшка. «Не положено!» – вопила Иадова. «Это няня нам хлебушек даёт, чтобы леший нас не увёл, – объясняла начальнице маленькая девочка, – возьмите, тётя, пососите корочку».

Иадова шарахнулась в сторону уюта. Там, казалось, не к чему было придраться: нары аккуратно застелены, столик с керосинкой, на гвозде бушлат. Иадова дёрнула одеяло – пусто, сорвала бушлат – опять мимо, потащила тюфяк – под ним обнаружилась стопка листков, перевязанная верёвочкой. Тата жадно распотрошила бумаги, но ничего запретного там не нашла: Бронины грамоты, книжка ударника. Тихо матерясь, Тата разглядывала книжку. Там объяснялось, что соревнование превращает труд из зазорного и тяжёлого бремени в дело чести, в дело славы, дело доблести и геройства. Тата тяжело опустилась на пол и стала шарить под нарами. Обнаружила ящик с чулками, набитыми сушёными растениями.

– Кто разрешил? – орала Иадова, вытряхивая на пол жёлтые и синие цветочки. – Что это? Что?

– Это пижма. Пижму даём от глистов, – отвечала бесстрастно Броня, – настой пижмы, столовая ложка в день. Это валериана. От латинского valere – «быть здоровым». Успокаивающее средство, чайная ложка перед сном.

– Травку собираешь? Нарушаешь! Не положено! Запрещаю покидать территорию! Думаешь, ты рублёвая? Нет, ты пятнадцатикопеечная! Сообщу куда надо! Дадут четвертак в зубы! На карьер пойдёшь! Делать нечего? Скуша`ешь без работы?

– Работы много, мне с детьми не скучно, – сказала Броня и улыбнулась в сторону.

– «Вся тварь разумная скучает!» – на шум прибежал истопник-водовоз Петя. – Разрешите обратиться! Это я собирал растения по приказу начальницы Гвоздевой!

Тата дико посмотрела по сторонам и бросилась выворачивать Бронины карманы – посыпалась махорка, выпало голубое пасхальное яичко. Иадова пнула его ногой и, ведя рукой по стенке, вышла из барака. Патрон ковылял за ней. Накрапывал дождь, вокруг проложенных по двору мостков дрожало глиняное месиво; Тата поскользнулась на мокрых досках и упала, больно ударившись мощным крупом. Пёс от неожиданности хватил её за локоть.

Следующим актом Татиной мести за неудавшуюся молодость был удар тяжёлой артиллерии по детдомовскому огороду, где враженята с няньками выращивали овощи. Иадова не могла найти повод, чтобы его уничтожить. Она без повода бросилась на грядки и стала топтать ботву моркови и свёклы. Начальница плохо себя чувствовала, приступ ярости вызвал сильную пульсацию в голове, в глазах летали мухи, сердце колотилось. Броня, воткнув лопату в землю, спокойно смотрела на бешеного слона, дети замерли в ужасе и изумлении. К начальнице бросился «луководитель» театра. «Злая жеможаха! Ты злая жеможаха!» – кричал разгневанный Костик. Этому ругательству он выучился у Гриши. Тата оторопела, потом с такой силой ударила Костика по уху, что он упал в грязь и ненадолго потерял сознание.

На следующий день Гриша отправился к Иадовой, он шёл, сам не зная, что ей сказать. Его к начальнице не пускали, он ждал у крыльца под дождём два часа. Приапы-гробокопатели смотрели на него с сочувствием. Наконец начальница вышла. Не дав Грише и слова сказать, Иадова стала орать на него, обзывать фигляром, саморубом и прихлебателем КВЧ, грозить известковым карьером. Гриша напомнил ей о своей ударной работе в театре и предстоящих гастролях, в которые известковый карьер никак не был вписан. Иадова изобразила, что впервые слышит о Петрушкиной культурно-воспитательной деятельности. Тату душила злоба – она ничего не могла сделать со знаменитым театром. Театр существовал в пространстве детского дома и формально находился в её ведении, но он был гордостью всего Печорлага, почитателями Гришиного таланта были очень крупные начальники, которые могли саму Иадову стереть в известковый порошок.

Наступила осень, над лагерем с жалобным криком текли перелётные птицы, небо закрылось шинелью с длинными рукавами, из дыры под мышкой шёл бесконечный дождь. Тата целыми днями сидела в своих пенатах, отгородившись от тусклого мира весёленькими занавесочками. Дети позвали начальницу смотреть спектакль «Баба-яга мешает соревнованию», но она не пошла: ей было противно всё, что имело отношение к новым подопечным. Вот Гвоздевой нравилось возиться с враженятами, она не брезговала есть их еду, хлопотала, суетилась, что-то запасала, как мышь. Тата же в душе всегда оставалась суровой начальницей охраны, своим внутренним взором она продолжала внимательно следить за тем, как копошатся и гибнут трудовые единицы в раскрытой пасти четвёртого геологического периода палеозойской эры.

Иадова чувствовала, что обитателям детского дома живётся хорошо, и это не правильно, несправедливо, не положено. Последние приступы ярости не прошли для неё бесследно – голова кружилась, по утрам было не сжать кулак. Ненависть к Броне полностью пропитала Иадову, она думала только о том, как бы её ликвидировать.

В детском бараке готовились к годовщине Октября. В зале КВЧ Петя с Гришей всю ночь мастерили броневичок и крейсер «Аврору» на колёсиках. Под утро Гриша пошёл будить Костика и грузить декорации – театр ехал на гастроли. Петя остался работать над маской буржуя. Он решил переделать в буржуя старую, кое-где расклеившуюся, погрызенную мышами и от этого ещё более страшную Бабу-ягу. Петя надел маску. Через дырки-глазницы окружающее виделось совсем по-другому. Этнограф-водовоз представлял себе, что проник в потусторонний мир, в сакральное пространство, которое охраняется духами и чудовищами. Петя побродил по бараку, подкинул дрова в печки, почувствовал, что живот свело от голода, и, не снимая маску, вышел на улицу. Уже неделю стояла морозная бесснежная погода. Резкий ветер трепал седые космы высокой тощей Яги в сапогах и ватнике. Стремительно, широким шагом шла она через двор на кухню дегустировать манную кашу. В тающей темноте слонялся сонный водитель, Гриша гремел фанерой.

Это была обычная Петина работа – каждое утро приходил он на кухню, чтобы следить за качеством манной каши. Петя чинно надевал белый халат, съедал миску серой питательной жижи, заносил в журнал замечания об опробованной пище, затем снимал халат, пил кипяток и ждал в тишине и покое, когда в него вольётся волшебная сила. Дождавшись, хватал богатырскими руками чаны с кашей, переносил их на сработанную Архипычем специальную повозку – то ли большую тачку, то ли маленькую телегу, впрягался в специальный хомут и, «себя в коня преобразив», вёз детям завтрак. В бараке Броня насыпала в кашу растёртые сушёные ягоды, и дети начинали есть. В ползунковой группе было одиннадцать едоков, их надо было кормить одновременно, пока каша не остыла. Броня ставила в ряд одиннадцать стульев, каждого едока крепко привязывала полотенцем к стулу, так, чтобы ручки были спрятаны. Строго тараща глаза, няня бегала вдоль стульев и вмазывала в ротики кашу. Кто-то из едоков жевал сознательно, кто-то плевался, кто-то смеялся, кто-то крутился в своём коконе, кто-то с треском пукал, кто-то хныкал…

Петя открыл дверь на кухню и замер на пороге – над чанами склонилась ведьма в гимнастёрке, она что-то осторожно сыпала из газетного кулька в детскую еду. «Разрешите обратиться!» – гаркнул взволнованный Петя. Ведьма вздрогнула и невзначай высыпала в кашу всё, что было в кульке. Взглянув на Петю, она закричала от ужаса.

– Разрешите обратиться! Что вы сыпали в кашу? – Петя в беспокойстве подошёл к плите.

Иадова, не прекращая кричать, пятилась от него, выставив перед собой ладони.

– Кто вы?! Кто?! – орала ведьма.

– Я представитель санчасти. Приготовленная пища должна быть опробована. Я несу ответственность за качество манной каши. Я – ударник-специалист по манной каше. Что вы сыпали в еду?

Иадова обезумела от ужаса, она кричала не переставая. Петя сорвал маску и понюхал кашу. Несомненно, был посторонний запах – чего-то неприятно-сладкого. На крик прибежали с улицы, в открытую дверь ворвался Патрон. Петя зачерпнул миской кашу и поставил на пол. Патрон, обжигаясь, стал жадно есть. Иадова хотела отобрать у Патрона миску, пёс вцепился ей в ногу. Прибежала Броня. Иадова, хромая, бросилась на неё с кулаками:

– Отравительница! Хотела отравить детей! Охрана! Тревога! Спустить собак! Стрелять ракетами!

Петя оттащил взбесившуюся Иадову от Брони и вытолкнул на улицу. Припадая на укушенную ногу, начальница кругами бегала по двору, потом кинулась к грузовику и стала яростно крутить кривой стартёр. Мотор не заводился. Петя вспомнил детские кошмары, которые настигали его во время высокой температуры: там нечто бегало по кругу, стремительно уменьшая радиус вращения, съёживалось в точку и взрывалось. Дети, охранники, зэки и растерянный водитель смотрели, как начальница пытается завести машину, но к ней никто не подходил, все боялись. Забурчал мотор. Тата вытащила стартёр, широко размахнувшись, бросила его в людей, забралась в кабину, хлопнула дверцей, закопошилась, как паук, суча руками и ногами, приводя в движение усталый от непогоды и плохих дорог ЗИС-5, сделала прощальный круг и выехала с зоны. Все пошли на кухню. Там рядом с миской лежал околевший Патрон.

8

Костику снилось, что в прокуренной сторожке начальница Гвоздева визгливо смеётся, Панов парит на стуле, Головкин намазывает хлеб жиром, посыпает сахаром и даёт всё это ему, «луководителю» театра. За окном вьюга, даже внутри перед дверью бело – намело. Костик хочет попробовать лакомство, но что-то ему мешает, что-то толкает его, и мороз пробирает до костей. Незнакомый красноармеец с потным лицом опрокидывает в пасть содержимое железной кружки, крякает, ухает и рассказывает, как геройски задерживал в Кедровом Шоре диверсионную группу немецких десантников. Костику кажется, что он врёт. Дверь на улицу скрипит и хлопает.

Мальчик открыл глаза и понял, что находится в едущем грузовике, в кузове; одна сторона брезентовой крыши отстала от борта и хлопала на ветру. Гриша спал мёртвым сном, на его усах повисли белые капли, в бороде застряла солома. Костик удивился, что они так долго едут до станции. Он подполз к борту и глянул под брезент. Никакой железки и в помине не было. Грузовик шёл по незнакомой дороге, по её краям ровным строем стояли зелёные ели. Костик посмотрел в заднее окно кабины и глазам своим не поверил – машину вела жеможаха! Он растолкал Гришу – «Жеможаха! Жеможаха!» – тот встрепенулся и застучал кулаком.

Тата испугалась – она думала, что едет одна. Начальница ударила по тормозам, и ЗИС заглох. Все вылезли из машины и уставились друг на друга. Падали редкие снежинки, грузовик стоял на широкой дороге – это была замёрзшая река, под слоем льда печорские рыбы активно обсуждали сложившуюся ситуацию. Сорога предполагала, что начальница сейчас всех порешит из наградного нагана. Окунь с сомнением шевелил красными плавничками, он возражал, указывая на то, что Захар Иванович заглох, кривого нет, и кто-то должен помочь Иадовой завести машину с толкача, иначе – верная смерть от холода в этой пустыне. Старый толстый язь ослепил присутствующих серебряным блеском мундира: «Товарищ Иадова не помнит, что нет кривого. Она находится во власти нелепых идей и обманчивых чувств. Её болезнь очевидна: душевное расстройство, паранойя. Начальница думает, что против неё что-то замышляется, что её чести и жизни грозит опасность. Она считает себя жертвой интриг. Она принимает меры самообороны и обнаруживает прямо враждебное отношение к своим мнимым преследователям – аристократам, троцкистам, магнетизёрам, нянькам, артистам. Сейчас может случиться всё что угодно».

Иадова посмотрела по сторонам – вокруг тишина, никаких признаков жизни.

– Ты кто такой? – крикнула она, схватившись за кобуру.

– Заключённый Д-147, активист КВЧ, кадр, овладевший техникой вождения марионеток и сколачивания детских гробов. Куда вы едете? Куда вы нас привезли?

– Я еду на карьер, жаловаться!

– На что?

– На красивую жизнь в детдоме. Не положено!

– Вы неправильно едете! Здесь нет карьера! Вы плохо себя чувствуете, поедем обратно!

– Врёшь! Здесь карьер!

– Хорошо, поедем на карьер, это в другую сторону, скоро стемнеет, вы устали, я сяду за руль.

– Врёшь! А ну заводи!

Стартёра не было. Гриша с Костиком стали толкать машину, Иадова тоже навалилась, потом влезла в кабину. Захар Иванович заворчал и рванул вперёд, артисты остались одни. «Ну что же, пойдём, Костик, домой!»

Лес и речная дорога серели, день убегал. Артисты были очень далеко от лагеря, ведь они ехали с жеможахой несколько часов. Самым страшным оказалось отсутствие спичек, Гриша не мог развести костёр. «Костик, придётся всю ночь идти по реке, чтобы не замёрзнуть». Облачное небо сливалось с припорошённой землёй. Грише показалось, что по высокому берегу пролегает тропа. Может, она приведёт к людям? Артисты по-звериному вскарабкались наверх – да, еле заметная тропинка уводила в лес. Решили быстро посмотреть, что там, и, если нет жилья, вернуться к реке до полной темноты. Побежали вперёд. Среди сосенок стояла избушка, к её углам и двери были прибиты дощечки с гвоздями.

– Гриша, зачем эти гвозди по углам?

– Не знаю, Костик. Может, от медведей? Медведь избу с угла ломает.

– Гриша, я боюсь!

Осторожно, чтобы не пораниться, Гриша открыл дверь. Внутри – ни зги, холод, нары со свернутыми задубевшими одеялами, меховая задубевшая подушка. В углу наткнулись на груду камней – печка-каменка, в топочку заложены ветошь и поленья. Гриша не нашёл ни спичек, ни огнива. Нащупал топор. Бил топором по камню, чтобы высечь искру, – ничего не получалось, искры не хотели поджигать ветошь. Поводив руками, нашли на вешалах тулуп, ватник, какую-то одежду. Закутались, легли на нары, отключились.

Проснувшись, Гриша увидел, что через дырку в крыше льётся свет и падают снежинки. Рядом сопел Костик, его голова лежала на странной подушке – это была пушистая мёртвая кошка. Осмотревшись, Гриша обнаружил, что свёртком одеял, к которому он ночью прижимался, был одетый по-зимнему мертвец. Судя по всему, он был охотник и умер несколько лет назад. Чтобы не пугать ребёнка, Гриша накрыл одеялом голову с пустыми глазницами, осторожно вытянул из-под Костиковой щеки кошку и стал искать огниво. Вот оно, в кармане тулупа, в сумочке. Развёл огонь, открыл дверь. Избушка топилась по-чёрному, дым потянулся вверх и повалил наружу. В жестянках на полке была крупа на несколько дней…

9

Костик не любил лес, ему казалось, что за каждым деревом прячутся враги, да и сами деревья – враги: хватают за одежду, хлещут по лицу сучками, иголками. Однажды он отстал от группы, пустил струю сначала на листик, потом на ягодку, потом на веточку и угодил в осиное гнездо. Вылетел рой, Костик закричал от укусов. Вихрем принеслась няня Броня, схватила Костика за руку, так дёрнула, что чуть не выдрала из плеча. Они бежали, не разбирая дороги, кусты и ёлки пытались их сцапать, задержать, отдать на съедение осам. Полосатые истребители рассеялись, а для Костика Броня на всю жизнь осталась олицетворением мощной силы, которая вырвет с корнем из любой беды.

В охотничьей избушке было холодно и страшно, Гриша сказал Костику не подходить к свёрнутым на нарах одеялам, но мальчик догадывался по очертаниям, что там кто-то есть. Грише не хотелось тревожить мертвеца, вытаскивать его из избушки: во-первых, звери растащат кости, во-вторых, они не собирались тут оставаться, надо было искать людей или наварить каши и идти по реке домой, на зону.

Людей искать не пришлось – они сами явились, заметив дым: старик и молодой парень, у которого глаза глядели в разные стороны, он плохо видел. Парень опирался на настоящее копьё – сверху блестел острый наконечник. Это были охотники, они пришли с другой стороны реки. На мертвеца смотреть охотники не захотели, к Грише с Костиком отнеслись с большим подозрением, кажется, у них не было сомнений в том, что это беглые. Они говорили по-русски, но часто вставляли в разговор неведомые слова – всё «кыкъён» да «кыкъён», «ворса» да «васаён». Гриша попросил охотников проводить их в какой-нибудь населённый пункт, те согласились, но вели себя недружелюбно. Не дали наварить в дорогу каши: «кымёра», мол, «ошъяс ыджыж-ось»; быстро перебрались через реку и углубились в лес. Охотники шли своими тропами, кое-где были капканы, они их осматривали, налаживали, потом спешили дальше. К вечеру привели Гришу и Костика в избушку, которая была так похожа на первую, что могло показаться, будто они вернулись обратно, – только не было реки, мертвеца и дохлой кошки.

Старик развёл огонь, Костик, измученный холодом и тяжёлой дорогой, свернулся калачиком около каменки. Он несколько раз просыпался, видел, что Гриша разговаривает с охотниками. Гриша дал ему кусочек сала. Костик пожевал его – жёсткое – засунул за щеку, снова заснул, иззябшее тело согрелось, он перестал его чувствовать и будто бы парил в невесомости. Ночью Костику стало жарко, душно. Старик спал в углу, полуголый потный парень сидел на нарах и напряжённо вглядывался в Гришу, который вёл себя как-то странно: пытался встать и не мог. Костик заснул на минуту, упал в кошмар с тлеющими углями и выкипающей водой, усилием воли стряхнул сон. Гриша лежал на нарах с открытым ртом, парень замотал его руку тряпкой и пытался ножом отрезать палец. Гриша застонал. Костик страшно закричал, схватил копьё. Старик проснулся, совершенно не удивился тому, что здесь пытаются отрезать палец, шуганул кривоглазого, перевязал Гришину рану. Палец был спасён.

Костик до утра таращил глаза, с копьём сторожил мёртвым сном спящего друга и плакал от страха. Парень со стариком ругались на своём странном языке: всё «зэки» да «зэки», «дырник» да «дырник». Гриша зашевелился, застонал, схватился за голову, схватился за руку, замотанную окровавленной тряпкой. Старик цыкнул на парня, тот выскочил из избушки. Старик накинул Грише на плечи тулуп как бы в подарок и стал выпроваживать гостей: «Идите к дырнику, прямо, прямо, налево, налево, нёль-нёль, дырник, керка-кык, керка-кык». Так Костику слышалось. Покачиваясь, Гриша вышел из избушки, Костик его поддерживал. Парень колол дрова, посмотрел злобно на «зэков» и всадил топор в полено.

Это был указательный палец на правой руке. На левой вместо большого – давний обрубок.

– Гриша, почему ты заснул? Ты шатался и говорить не мог, ты мычал. Почему ты так мычал?

– Костик, не могу говорить. Подожди, я сейчас упаду. Всё, пойдём… Без этого пальца я бы не смог кукол водить. Стал бы зрителем. Тебе одному пришлось бы выступать, Костик.

– Что ты! Я не умею! Зачем ему понадобился твой палец?

– Может быть, для колдовства. Петя бы нам объяснил. Или суп сварить. Или отнести в милицию. Ему бы сахару дали за палец с отпечатком зэка. Он ведь и бушлат забрал. На бушлате номер. Он меня грибами кормил. Угощал. Сам не ел, всё мне скормил. Он плохой человек, Костик. Опасный. Ты людям не доверяй. Приглядывайся. Если я вдруг помру.

Артисты шли по лесу, Гришу рвало. Забрели на болото. Хрупкий лёд, ярко-зелёный мох хрустели под ногами. Гриша привалился к кочке, у него было обезвоживание. Костик собирал замёрзшие ягоды, которые от тепла превращались в бурое месиво, и с ладони вмазывал их в Гришин рот.

Надо было идти «нёль-нёль» налево в указанном направлении, в поисках того, кто сможет помочь без членовредительства, либо возвращаться к охотникам и просить, чтобы отвели обратно к реке. Гриша старался идти быстро, но шатался от слабости, тупо смотрел себе под ноги, его посещали странные видения: мох казался порослью доисторических деревьев, собственные сапоги – каменными глыбами, которые всё крушат. Казалось, что отовсюду надвинулись тени, сбежались духи леса – вот они бормочут, высовываются из веток. Гриша садился под ёлку и показывал Костику тётку в платочке: «Пойди, Костик, спроси у неё, где зона». Костик тряс Гришу, молотил его по голове кулаками, чтобы прогнать тётку. Тётка исчезала, Гриша с трудом поднимался, брёл по тропинке дальше. Тётка снова прыгала по кочкам, хихикала и задирала себе подол, словно подвыпившая Гвоздева.

В этом лесу водились звери. Артисты видели лосиные орешки, заячий горох, большую кучу говна, похожую на медвежий пирог, рядом валялся обрывок «Социалистического Севера».

Гриша остановился. Среди хвощей и папоротников блеснул бурный поток. Костик толкал его в спину – пойдём, ну пойдём! – а Гриша, покачиваясь, пялился на непонятную реку.

Сознание прояснилось: хвощи съёжились в мох, по мху была протянута проволока. «Осторожно, Костик!» – Гриша встряхнулся, нашёл сук, ткнул в проволоку. Что-то сорвалось с дерева, будто птица, и в землю воткнулась стрела. «Всё, Костик, дальше не пойдём, здесь натяжки. Я должен поспать». Гриша заснул. Костик собрал палочки, развёл костерок. Ночью Гриша проснулся, ему стало лучше. Он притащил старую ёлку, кинул в угли. Вспыхнули коричневые ветки, взлетели искры. Духи леса пересвистывались, перешёптывались. Они придумывали казнь для активистов КВЧ, вторгшихся в их владения. Костик спал. Гриша следил, чтобы волосы и одежда ребёнка не загорелись от жара костра. «Третья ночь на свободе. Что будет завтра?»

* * *

Костик проснулся от голода. Его карманы были набиты крупой, позаимствованной у мертвеца. Варить было не в чем. Гриша положил в костёр несколько камней. На их нагретую поверхность артисты сыпали крупу и поливали её болотной водичкой. Каша прела потихоньку, над болотом стелился живой домашний запах.

Гриша обнаружил ещё несколько натяжек. Они были выставлены большим полукругом. Гриша тыкал в них веткой, приводил в действие. Всякий раз вылетали стрелы. Наконечники стрел были сделаны из консервных банок. Может быть, здесь есть ещё одна охотничья избушка? И правда, на территории, окружённой натяжками, нашли лабаз – избушку на курьих ножках без окон, без дверей. Вход в избушку был снизу, через лаз. К курьей ножке была приставлена лесенка. Артисты проникли в логово Бабы-яги. В потёмках Гриша пытался найти еду, посуду и одежду. Посередине лабаза с ужасом нащупал кого-то похожего на давешнего мертвеца: на табурете сидел задубевший человек. «Костик, не лезь сюда! Подожди!»

Костик на четвереньках пополз обратно к лазу.

Похоже, это была женщина: на голове – шерстяной платок, на шее – множество бус. От прикосновения мёртвая покачнулась и со стуком грохнулась на пол. Костик вскрикнул.

– Не бойся, Костик! Она ненастоящая!

– Как это?

– Деревянная. Вот, слышишь, я по ней стучу!

– Что она здесь делает?

– Кто-то её сюда посадил.

– Она точно не мёртвая?

– Точно! У неё деревянное лицо.

– А еда там есть?

– Тряпья много. Вот, котелок нашёл. Еды нет. Сейчас… Консервы!

– Давай их мне!

Артисты украли у Яги ящик консервов и несколько одеял. Ещё сутки провели они у костра, вздрагивая при каждом шорохе: боялись волков и хозяев разорённого капища. Однако никто не приходил. В консервных банках варили кашу с мясом, это было очень вкусно. Собравшись с силами, рано утром артисты снова двинулись «нёль-нёль» налево.

– Гриша, тот, к кому мы идём, его как зовут? Старик его как называл – дырник или дурник? Кто он такой?

– Костик, я сам ничего не понял. Нам надо срочно на зону попасть. Ведь получается побег.

– Так ведь мы же не сами!

– Не сами. Но надо скорее на зону вернуться.

На сухую мёрзлую землю падал первый снег. Вышли к реке. Непонятно было – та ли это река, по которой они с жеможахой приехали… Дымок! Жильё, люди.

Дом был большой, древний, накренившийся двор подпирали свежеобтёсанные жерди и столбы. Пахло сеном, скотиной. Артисты пошли вокруг дома. «Хозяева! Хозяева!» – негромко звал Гриша. Вдруг оба вздрогнули от неожиданности – в стене на высоте Костиковой головы была дырка, а из дырки торчала жуткая жующая морда с драконьими ноздрями и жидкой бородой. Неслось бормотание: «Возбнув от мглы нечистых привидений дьявольских и всякия скверны, сподоблюся чистою совестию отверсти скверная моя и нечистая уста…» В нескольких шагах от страшной морды была другая дырка! Из неё смотрели чьи-то злые глаза и высовывался крючковатый нос.

– Здравствуйте, мы не беглые!

Нос и глаза исчезли. Послышался скрип шагов по снегу, из-за угла выбежал старичок ростом с Костика в женском платье. Он размахивал топором. За ним на всех парах неслось белое чудовище с грозными рогами. Костик завопил – он впервые в жизни увидел не чучелко козла.

10

Логин Самсонович Евсеев родился в 1868 году. Отец бил его по голове ложкой, рукой, псалтырью, веретеном, варежкой, лучинкой и говорил, что весь мир за пределами их дома будет гореть в аду, поэтому лучше сидеть на печке и никуда не соваться. Логин сидел на печке, работал и молился. Чтобы Богу было слышнее и понятнее, Евсеевы молились летом на полянке или через открытое на восток окно, а зимой, когда окна были законопачены и на улицу идти не хотелось, – в дырки, прорубленные в восточной стене дома: «Без числа согреших, Господи, помилуй и прости мя грешнаго!»

Боженька на облаке радовался, что слух напрягать не надо, всё прекрасно слышно. В награду он посылал Евсеевым здоровье, погоду, рыбу, молоко, репу и морковь. Помолившись, дырку закрывали брусочком, подпихивали солому, чтобы не дуло.

Померев, родители оставили Логину корову и стадо коз. Логин жил один, он был маленького роста, но очень сильный. Бог был его единственным собеседником. Ему всё время хотелось разговаривать с Богом – и когда он работал, и когда ел, и когда дремал. Но это было неприлично, неуважительно. Логин сдерживал себя изо всех сил, и только закончив свои дела, выходил на улицу или высовывался в дырку и всласть молился. Чтобы помолиться в отцовскую дырку, Логин вставал на табурет. Несколько низких дырок пропилил в сенях и в хлеву.

Однажды приехали красноармейцы, они забрали у Логина корову, вытащили из погреба овощи, которые хранились от мышей и сырости в куче песка, даже дрова перекидали к себе в телеги. Козёл Остап, услышав звук приближающейся беды, быстренько повёл своих жён и детей в лес тайными тропами. Красноармейцы не смогли найти стадо. В досаде они хотели забрать с собой Логина, но смутившись его маленьким ростом, оставили в покое. Через некоторое время они вернулись за козами. Остап, обладавший даром предвидения, снова увёл стадо в безопасное место, а сам одиноко стоял во дворе и презрительно смотрел на солдат. Попытались взять Остапа. Козёл знал, что лучшая защита – это нападение. Наклонив голову, он смело бросился на врага, сшиб с ног рядового Задова и боднул в зад рядового Зубова. Логин насилу оттащил козла от красноармейцев – Остап хотел довести дело до победного конца. Задов выстрелил Остапу в голову, а Зубов трусливо воткнул в него, завалившегося на бок, штык. С матом и хохотом солдаты убрались, обещая вернуться и убить Логина, если он не отдаст коз.

Пуля, попавшая в голову, пробила навылет щёки, сильно окровавив Остапа и на время лишив его соображения. Штык вошёл в рубец, не задев жизненно важных органов. Впервые Логин стал молиться не в дырку и не на полянке: «Меч извлекоша грешницы, напрягоша лук свой, низложити убога и нища». Логин спал на земле рядом с Остапом, плакал и просил его не умирать. Через день Остап с трудом поднялся и пошёл в лес – он не мог бросить стадо. Вернулся с двумя козами и козлёнком, остальных задрали волки.

В один прекрасный день снова появился Задов – верхом приехал узнать, как там стадо. Увидел коз, новорождённых козлят, обрадовался. Потребовал у Логина роскошные Остаповы рога, протопал грязными сапогами в дом, стал там рыться, рога искать. А когда вышел на солнышко, увидел призрак Остапа. Наклонив голову, чудовище готовилось к отмщению. Задов схватил винтовку, но выстрелить не успел – козёл встал на дыбы, положил передние копыта Задову на плечи, пощупал сукно гимнастёрки и в глаза посмотрел со значением. Тихонько боднул в лоб. Задов рухнул, закричал, вскочил и побежал к реке. Остап – за ним. Задов кинулся в воду, течение подхватило его и понесло. Остап смотрел на реку до тех пор, пока враг не скрылся под водой. Убедившись, что гроза миновала, вернулся на двор, шуганул красноармейского Сивку, сунул нос Логину под мышку, пошёл к Шумилке и Лупанде. Зимой у него родилось ещё четверо детей.

Уже в преклонном возрасте Остап совершил свой главный подвиг – спас стадо от волка. Как-то Логин услышал тревожное блеяние и пошёл проверить скотину. Козы жались к ограде, Остап на дворе бился с волком. Оба были окровавлены. Волк вцепился в спину Остапа. Остап рванулся, оставив кусок мяса в волчьих зубах, в прыжке развернулся и боковым ударом рогов швырнул врага. Едва волк поднялся – новый страшный удар. Волк околел. Логину тоже досталось – когда он подбежал к любимому Осе, козёл и его сгоряча шарахнул в плечо.

Из сыновей Остапа лучшим был Белый Остапыч. Статью, характером, бородой он походил на папашу: тоже красавец, умница, заботливый отец, преданный муж. Белый Остапыч любил Логина и стадо, остальных – ненавидел. Единственным человеком, кроме хозяина, к которому Остапыч почувствовал расположение, стал Костик. В день первого снега козёл вместе с Логином бросился в атаку на незваных гостей, но, увидев мальчика, резко затормозил и дал задний ход. Что-то его поразило в облике Костика. Может, смутил маленький рост – как у хозяина? Гнать и бодать артистов Остапыч не стал. А Логин не стал их рубить топором, наоборот – проводил в дом, накормил. Он очень давно не видел ребёнка. Костик был похож на ангела – такой добрый, внимательный, кроткий, с голубыми глазками и светлыми волосиками, едва отросшими после бритья, которое случилось в детдоме по велению жеможахи. Логин почувствовал к нему нежность, как к козлёнку. Гриша, косясь на приставленный к поленнице топор, пошёл валить деревья. Старик с удовольствием смотрел, как быстро Гриша работает, как растут Гришины профессиональные кубометры дров. Клиньями Гриша расширкивал стволы, делал заготовки для досок, укладывал их для сушки. Сам Логин такую работу выполнял уже с трудом. Потом Гриша столярничал, чинил хромые столы, починил кривой шкаф, кривой буфет, кривые двери, заменил в доме прогнившие брёвна, поправил крышу. Он измерил Логина и сделал ему удобный гроб. Гроб старику очень понравился – на чердаке его дожидался крепкий просмолённый гроб, сработанный ещё дедом, но он был слишком большой, просто гигантский – предки Логина отличались ростом и шириной плеч.

Однажды за ужином из-под Гришиного колена выскочил Петруха, поздоровался деревянным голосом, низко поклонился Логину, погладил Костика по щёчке. Старик засмеялся впервые за полвека. Остапычу Гриша выказывал почтение, по утрам говорил ему «дратути». Остапыч на Гришу смотрел со строгостью, однако позволял рисовать свой портрет. Костика полюбил всем своим косовертикально расположенным сердцем, разрешал гладить себя по морде, вытаскивать из бороды солому и кормить корочкой.

Артисты прожили у Логина Самсоновича всю зиму, в его доме они чувствовали себя в безопасности, правда, сначала очень боялись чёрта в подполе – он с такой силой стучал снизу, что пол ходил ходуном. Чтобы усмирить чёрта, Логин часами молился в отцовскую дырку; Бог прекрасно слышал Логина и старался помочь.

Чёрт прокрался на двор к Логину за несколько дней до появления артистов. Логин пошёл с утра коз доить, в хлеву увидел чёрта, обернувшегося толстой тёткой в военной форме. Логин притаился и стал наблюдать за чёртом. Чёрт доил Лупанду-младшую – грубо, как бы обрывая соски. Чтобы Лупанда стояла смирно, привязал её короткой проволокой за шею. Как только в ведёрко набиралось немного молока, чёрт одним махом его выпивал, затем снова принимался доить. Бедная Лупанда терпела из последних сил. Остапыча рядом не было – по дьявольскому наущению он отлынивал от своего хозяйского дела, гулял у застывшей реки. Лупанда брыкнулась и опрокинула ведёрко. Чёрт выругался и так треснул козу, что чуть хребет не переломил. Бедняжка жалобно заблеяла.

Логин побежал за козлом, он знал, что в одиночку с чёртом не справится. С Остапычем они завалили чёрта, отняли наган, загнали в подполье. Сначала чёрт буянил страшно, грозил известковым карьером, ножиком и семью пульками. Встав на табурет, Логин усердно просил Господа избавить его и скотину от лукавого. Остапыч тоже совал морду в дырки. И ему хотелось избавиться от всякия скорби и получить краюшку хлеба насущного, густо посыпанную солью.

* * *

Костика поразил дом дедушки Логина – такой большой, тёмный, тёплый, забитый красивыми и непонятными предметами. Старые книги кисло пахли Остапычем. Логин подарил Костику удивительную ложку с длинной ручкой. На конце этой ручки были вырезаны пальцы – два поднятых, три сжатых. Это была очень старая ложка, ею маленького Логина в прошлом веке бил в воспитательных целях отец, Самсон Спиридонович. Костик дни напролёт рылся в вещах и аккуратненько протирал их тряпочкой. Из сундуков вылетали мотылёчки. Чего там только не было! Дедушка и сам не знал, что там хранится. Костик вытаскивал мотки льняных ниток и крючки для рыбалки, дырявые скатерти, сапоги, стаканы, расписные чашки, деревянненьких зверушек, чёрные доски с трещинами – очень старые, на них было что-то нарисовано, но что именно – не разглядеть. Костик тряпочкой протирал тряпочки. Старик постелил на полу шерстяное одеяло. Костик сидел на этом одеяле и перебирал вещи. Ему было очень тепло и хорошо. Гриша стучал молотком. В печке шипела в чугунках еда. В заледенелые мутные окна било солнце. Чтобы дотянуться до верхних полок, Костик забирал дедушкину табуретку. Дедушке не нравилось, что нет табуретки и до отцовской дырки не достать, он ворчал себе под нос, но Костику ничего не говорил, не ругал его.

Костик нашёл стеклянное яйцо – большое, тяжёлое, гладкое. На нём было процарапано «ХВ». На свет оно тускло рдело и бросало красные отблески. Костик решил выпросить это яйцо для Брони. Логин взвесил яйцо на чёрной ладони и покатил его по полу. Сорок лет назад дядя Мануил Евсеев подарил это яйцо своей сестре, то есть Логиновой матушке, на Пасху. Дядя торговал солью, льном и фаянсом, у него была своя лавка в Санкт-Петербурге.

Для тепла и порядка Логин выдал Костику подрясник с подрезанными подолом и рукавами, мальчик стеснялся его надевать, не хотел быть как девочка, потом в угоду дедушке согласился, натянул «платье» и неожиданно получил в награду и утешение портупею с настоящим острым тесаком. Чтобы портупея держалась как следует, Логин пришил к подряснику на правое плечо старый погон и просунул под него ремень. В этом наряде Костик чувствовал себя воином, богатырём. С верным Остапычем он ходил в лес и к реке, крался по берегу, ползал по льду, с воплем выскакивал из засады и рубил вражеский тростник.

Логин рассказывал мальчику о Боге и приглашал вместе молиться в дырку – специально пропилил для Костика ещё одну. Костик знал про Бога – Он иногда появлялся в стихах и сказках Пети Мотовилова. В представлении ребёнка Бог был добрым начальником, который в зависимости от своего настроения посылал или же не посылал людям что-нибудь хорошее, например, в ночь – дочь.

Грише, главному оформителю лагерных уголков безбожника, история с дырками не нравилась, но он помалкивал, чтобы не раздражать «сумасшедшего старика». Чёрт в подполе стучал всё реже и наконец смолк. Логин кормил его кашей. Всё это было странно и страшно. Грише хотелось на зону – к Пете, Броне и Архипычу, но он не знал, в каком направлении идти, да и боялся замёрзнуть с Костиком в зимнем лесу. Надо было ждать весну и благодарить Бога в дырку за то, что Он послал активистам КВЧ Логина Самсоновича.

Однажды тихим безветренным утром, когда на землю большими хлопьями падал снег, к дому подошли на лыжах двое. Из заплечных мешков вынули хлеб в тряпочке, какие-то вещи, продукты, сложили всё кучкой, встали скромно в сторонке и заголосили: «Дыра моя, дыра моя, помилуй мя! Изба моя, дыра моя, помилуй мя!» Они повторяли это удивительное заклинание, с мольбой и надеждой взирая на Логина. Логин же вёл себя недружелюбно – ругался, потрясал кулаками, путаясь в подряснике, бегал по двору, подпрыгивал от ярости, наконец, схватился за топор. В испуге пришельцы нырнули в лес, оттуда без конца неслось: «Изба моя, дыра моя, помилуй мя!»

Старик позвал Костика в дом, хлопнул дверью. Судя по всему, он этих людей знал и не любил. Остапыч не побрезговал угощением – фыркая, стал есть хлеб и рыться в мешках носом. Он думал, что, скорее всего, там окажется его любимый фасолевый концентрат. Гриша пошёл на голоса – необходимо было поговорить с молельщиками, какими бы безумными они ни казались. Раз они дошли сюда на лыжах, значит, не так далеко есть жилое место, населённый пункт. Надо добраться до людей. Надо во что бы то ни стало вернуться на зону.

Молельщики приплясывали от холода и пели про дыру. Из совершенно бестолкового разговора Гриша понял, что они почитают Логина то ли за колдуна, то ли за святого, уверены в каких-то его сверхъестественных способностях и особой «дырной» силе, которую ему даёт некая дыра – но не та, что пропилена в стене, а нечто совершенно другое. Молельщики называли себя дыромоляями, а Логина – сильным дырником. Они расстраивались, что старик не хочет уделить им внимание. В рукавицах у них были спрятаны куски хлеба, они этот хлеб нюхали, жевали, раскачивались и подвывали.

Было ясно, что где-то неподалёку живут люди, но они поклоняются «дыре», и нет никакой гарантии, что кто-то из них окажется в здравом уме. Про Бога молельщики не говорили, в своих молитвах они обращались исключительно к «дыре» и «избе»: «Дыра моя! Изба моя! Помилуй мя!» После истории с порезанным пальцем Грише не хотелось идти к незнакомцам. Вдруг они захотят ему голову отрезать, кто их знает… Похоже, весь здешний лес населён сумасшедшими.

«Какая дикость, – думал Гриша, глядя на пришельцев. – Что за странное верование? Дыра – это же пустота. Разве можно поклоняться пустоте? Ничто, помилуй мя. А изба? Какая связь у избы с дырой? Петя бы объяснил… Дыра прорублена в избе… или дыра – это изба… то есть мой дом – пустота… всё – пустота, я живу в пустоте, нет ничего вокруг и нет ничего внутри; всё, что вижу, – грёза, мечта, бред; жизнь – обман, действительность не имеет смысла. Истина в дыре. Царство пустоты. Как соблазнительно. Что, провалиться в пустоту? Нет, нельзя пока проваливаться. Надо, чтобы с Костиком всё было хорошо».

На закате молельщики ушли.

– Логин Самсонович, не хочу вас беспокоить, но объясните мне, что за дыра такая? Почему вас называют дырником?

– Я не дырник! Они дырники, поганые, бесье мытарство, моя наигоршая беда! А я – истинно православный христианин!

Гришу с Костиком ждало новое испытание – Логин решил выпустить чёрта, то есть не самого чёрта, а то, что с Божьей помощью от него осталось. Чёрт потерял свою силу, стал совершенно безопасным, съёжился, распался. Чёрта поглотила дыра-изба, он растворился в пустоте, а на его месте возникла блаженная Агафья. «Иди сюда, Агафьюшка, иди!» – выманивал старик кого-то из подполья. Каково же было изумление артистов, когда из подпола вышла жеможаха. Но её как будто подменили – она ласково улыбалась, крестилась, кланялась. Судя по всему, она окончательно сошла с ума.

* * *

Тата Иадова на ЗИСе недалеко по реке уехала. Побурчав немного, грузовик заглох и начал погружаться в воду – лёд под ним треснул. Тата успела выскочить из машины. Она бегала вокруг тонущего Захара Ивановича и причитала – ей казалось, что в кабине остался Патрон. Сутки Тата шла по лесу – уверенным шагом, ни на что не отвлекаясь, не сомневаясь, что направление выбрано верно, – и в результате добралась до обители Логина Самсоновича, которая стала конечным пунктом её мытарств и метаний…

Тата била несуществующих мух «Социалистическим Севером» и просила чаю с сахарком и с водочкой. Логин воспитывал дурочку Агафьюшку: кидал в неё сапогом, говорил, что чай, водка, сахар – соблазн и грех:

– Всякое падение начинается грехом, а кончается ересью!

– Самоварчик бы поставить, дедушка!

– Самовар яко шипящая дымящая змея! Самовара в доме не держу! Чаепитие есть пристрастие, а пристрастие есть грех. Сахар делают из человеческих костей с бычачьей кровью! Твой грех – гортанобесие. Человеку нужны только хлеб и вода. Есть надо умеренно.

– Хочу побольше!

– Это чревобесие.

– Картошечки!

– Поганая трава, зовомая картоф – антихристова похоть!

Блаженная Агафьюшка смиренно кушала сушёный творог, сушёную рыбу и хлеб с берёзовыми опилками. Сладко зажмурившись, она без табурета шептала что-то из Рильке в отцовскую дырку, доила коз под присмотром Остапыча. Логин научил её чесать шерсть и прясть. Иногда Агафья начинала плакать – вспоминала любимого пса, жаловалась: «Жили мы с ним в контакте, куда я – туда и он, душа в душу. А потом убили Патрошу злые люди! Отравили!»

Тата совершенно изменилась – стала добренькой и безобидной. Только Костик ей не верил, считал, что она притворяется. Иногда он ловил её взгляд исподлобья – тяжёлый, мрачный, тлеющий, почти погасший, но готовый вспыхнуть. И слышал шёпот: «Враженёнок!» Но всё это чудилось Костику. Больше не было жеможахи, некого было бояться.

11

К весне Гриша построил лодочку-плоскодонку, чтобы уплыть с Костиком на зону. Идти по лесу он не хотел – во-первых, не знал, куда, собственно, идти; во-вторых, боялся зверей и людей. Расчёт был такой: река доставит артистов куда надо, а там разберутся.

Логин полагал, что плыть «дотуда» артистам недолго. Старику хорошо, весело жилось с Гришей и Костиком. Мысль о том, что скоро они уйдут навсегда, беспокоила Логина Самсоновича. Воздух был мягким, как парное молоко и шёрстка козлёнка, всё журчало, распускалось, лопалось, цвело и било в ноздри. Но Логин замечал дурные знаки, чуял приближение беды: в наползающем тумане кривлялись черти, под землёй ворчал дьявол, на дворе было слышно, как он набирает силу и готовится выйти из преисподней.

Логин собрал артистам еду на несколько дней: сложил в короб узелок с сухарями, узелок с сушёными грибами, узелок с шариками твёрдого сыра – такого, что не разгрызть, его рассасывать надо было. Накануне торжественного отплытия старик долго не мог заснуть, ворочался – ему не хотелось отпускать Костика. Ныло плечо, выбитое покойным Остапом. Пылающая круглая луна заглядывала в окна и дырки, обливала Логина световым космическим потоком. Ему снилось, что Лупанда снесла большое мекающее яйцо, что берёт он это яйцо в руки и несёт бережно в дом, а яйцо из рук у него вываливается, падает и разбивается. Борода Логина мокрая от слёз, кто-то жалобно блеет, лоб овевает холодный утренний ветер.

Он проснулся от того, что Агафья положила ему на грудь свою тяжёлую руку. Блеял козлёнок. Логин вышел в молочную ночь. Гремели птицы. Старик сделал несколько шагов и встал как вкопанный, перекрестился – перед ним в земле зияла ровная чёрная дыра, со дна её доносился испуганный плач новорождённого Остапыча. Кряхтя, старик полез в дыру. Под ногами почва мягко уходила вниз. Логин подхватил козлёнка, но вылезти не мог, он тихо опускался, над его головой качались молодая трава и белые цветочки. Логин подбросил козлёнка, тот, хромая и жалуясь, поковылял прочь. Старик всё глубже ехал под землю. Это было так странно, так неожиданно, что он не догадался звать на помощь. Крестился, говорил про сокрушённые зубы грешников и веселье смиренных костей. Уверял Бога, что ложе давно омыто слезами, и, наверное, нет смысла в данный момент обличать, гневаться и наказывать.

На Логина посыпалась земля, сверху замаячила толстая Агафьюшкина рожа, она на четвереньках подползла к дыре и с изумлением смотрела на оказавшегося в западне Логина.

– Агафьюшка, вытащи меня! – попросил старик. Тата замычала, попятилась и исчезла. Логин боялся шевельнуться, от каждого его движения почва начинала проседать. Ему казалось, что под ногами – тонкий слой земли и пустота, что до падения и гибели остался один шаг. На краю дыры снова возникла Тата, затмив своей фигурой занимавшийся день. В её руках была лопата. Из-под сапог посыпалась земля в глаза Логину…

– Дедушка, ты зачем меня в подполье держал?

– Я из тебя злого кова изгонял, Агафьюшка! Тебя злой ков мучил!

– Что за ков, дедушка?

– Ты кофий в миру пила, вот в тебе злой ков завёлся. Я его выгонял.

– Выгнал, дедушка?

– Выгнал, Агафьюшка, нет его! Вытащи меня!

Дурочка сунула в дыру лопату: «Хватайся, дед!» Мощным рывком вытащила Логина на свет Божий. Дыра росла на глазах и подступала к дому. Разбудили артистов. Казалось, что пустота подлезет под дом и захватит его, зажуёт. Логин молился, Агафьюшка выла от страха. У крыльца дыра остановилась.

Дыра задержала артистов на две недели: надо было её завалить камнями, засыпать землёй, закрыть досками. Пока они работали, к дому сползались дыромоляи. Подкрадывались в сумерках. По утрам вокруг дома, как гигантские сморчки, вырастали полотняные мешки с едой и вещами. Внезапное появление дыры окончательно убедило лесных жителей в том, что Логин – великий дырник, способный управлять пустотой, например, вызывать её; укрепило их веру в его «дырную» силу. Старик кидал в дыромоляев камнями, они прятались в кусты, но не уходили. На месте уже заложенной дыры росла гора подарков. Зная, что Логин ничего не возьмёт из рук «поганых», артисты складывали дары в лодку – кто знает, сколько им странствовать, фасолевый концентрат спасёт от голодной смерти.

Отплывая, артисты слышали, как из леса несётся заунывное пение: «Изба моя, дыра моя, помилуй мя!» Тата в рубахе и штанах Самсона Спиридоновича крестила лодочку, Логин утирал слёзы. Костик тоже плакал – он хотел бы остаться с добрым дедушкой, но не мог бросить друга Гришу. В его заплечном мешке, собранном Логином, лежали сухарики, деревянный зайчик, красное яйцо «ХВ», ложка с двумя пальцами и тяжёлая яйцеварка на смешных куриных ножках. К ножкам была приделана керосиночка с фитильком, на крышке стоял петушок. Эту яйцеварку привёз из Петербурга Мануил Евсеев. Костик нашёл её в сундуке. Логин долго её разглядывал, потом почистил песочком и передал в подарок няне Броне – яйца варить ребятишкам. Он не знал, что в красноягском детдоме никто отродясь не видал настоящих яиц. Там по праздникам готовили омлет из яичного порошка, который начальница Гвоздева ловко выменяла на шесть ящиков дегтярного мыла Архипыча.

Первый день плаванья был очень счастливым для Костика – лодка тихо скользила по разноцветной воде, сияло огромное небо, в яйцеварке бурлил кипяток. У Костика была удочка с блесной на окуня, эту блесну Гриша сделал из своей алюминиевой ложки, которую всегда носил за голенищем. Костик намотал на палец льняной шнурок и ждал, когда дёрнет. Ложка мелькала за бортом, будто маленькая рыбка, лучи солнца, как шпаги, пробивали зелёную толщу воды. А Грише было неспокойно, он боялся, что его расстреляют за побег.

Река несла артистов туда, откуда их привезла жеможаха. Проплыли мимо затопленного ЗИСа, на его макушке сидела чайка. Старик был единственным свидетелем того, как товарищ Иадова бросила на верную смерть активистов КВЧ. Его колёса были схвачены водорослями, в кузове металась стайка ряпушки, в кабине за рулём спала белобрюхая пелядь. Заночевали у костра. Печорские берега тонули в густом тумане, ночной мир наполнился таинственными звуками – что-то звенело, стрекотало, плескалось и грустно вздыхало. Укладываясь, Гриша сказал Костику: «Иди ко мне под крылышко». Ребёнок ткнулся головой Грише под мышку, спрятался от всех врагов под дырявым тулупом. Успокоительно пахло потом и шкурой. Гриша чмокнул Костика в лоб, пощекотав своей мягкой, как у Остапыча, бородой. Он понимал, что завтра их, скорее всего, разлучат: его оставят под следствием, мальчика, если очень повезёт, отправят в Красный Яг.

– Костик, что бы ни случилось, ты должен быть сильным. Если останешься без меня, рассказывай всё, как было. Расскажи, как мы хотели вернуть жеможаху, но она сошла с ума. Расскажи, как нас спас Логин Самсонович. Только не говори никому, что он её в подполе держал. Тверди, что побега не было, что мы постарались на зону вернуться, как только смогли.

– Хорошо, Гриша. Но ведь мы не виноваты! Гриша, я с тобой буду, я без тебя никуда не пойду!

– Костик, тебя поведут, не кричи, не сопротивляйся.

– Гриша, пойдём к дедушке Логину! Зачем мы от него ушли?

– Не плачь, Костик! Нам нельзя было там оставаться. Если нас у него найдут, ему будет плохо, нельзя беглых зэков укрывать. Может быть, всё и обойдётся. Разрешили бы нам вернуться, отвезли бы к Пете…

– Гриша, я помолюсь, чтобы всё было хорошо, меня дедушка научил.

– Ну хочешь – молись. Спи, не бойся.

Костик что-то зашептал в дыру в тулупе. Дыра пахла избой, подгорелой кашей и козлёночком. Это был божественный запах, Костик подумал, что так пахнет Бог.

* * *

Лодка вошла в зону лесосплава, сильное течение втолкнуло её в гущу брёвен, дальше артисты плыли, суша вёсла. Теперь от них ничего не зависело.

Впереди были сторожевая вышка и пристань, но они не могли причалить – брёвна плотно обхватили лодку и глухо, грозно стучали в борт. Послышался лай собак, по лодке пальнули. Артисты легли на дно. По небу шло стадо курчавых Остапов, мимо плыли сторожевые вышки, кто-то кричал, лодку видели, но ничего с ней сделать не могли, вода и брёвна несли её в Ледовитый океан. Вечером артистов баграми подтянули к берегу.

– Заключённый Д-147, заключённый Д-147! Мы не беглые!

Раздался смех – багром работал тоже заключённый Д-147.

В комендатуре Гришу с Костиком развели по кабинетам. Костик просидел весь вечер, продремал всю ночь на стуле, а утром за ним пришли, отняли мешок с яйцеваркой и повели на улицу. В коридоре Костик услышал, как кто-то стучит и грубо разговаривает за плотно закрытой дверью. Ему показалось, что грубо разговаривают с Гришей. Его сердце ушло в пятки, подпрыгнуло и забилось в голове. Гриша здесь! А его уводят! Костик кинулся к двери кабинета, охранник рванул его за шиворот и выволок наружу. Шёл мелкий дождь, Костик промочил ноги в первой же луже, охранник больно толкал его в спину. Костик помнил Гришин наказ не кричать и не сопротивляться, идти, куда ведут. Хлынул ливень. Охранник потащил мальчика на крыльцо какого-то барака, под навес. Это была столовая, оттуда вышли знакомые охранника, о чём-то его спросили, он отвлёкся. Под навесом столпились люди, дождь так барабанил по железной крыше, что все друг друга перекрикивали. Костик бежал, задыхаясь, не разбирая пути. Его пытались догнать, он знал, что злой охранник, если поймает – изобьёт до потери сознания. Сараи, бараки… Костик заскочил в нужник. Там, наклонившись вперёд, сидела огромная баба в ватнике и цветастой юбке. Не шевелясь, она тупо смотрела на мальчика, который тоже на неё смотрел и плакал. Послышался мат охранника. Баба усмехнулась и медленно подняла подол.

Охранник рванул дверь. Баба сидела, будто каменное изваяние, с неподвижным загадочным лицом, как сфинкс.

– Несёт меня, начальник! – прогудел сфинкс.

Охранник в сердцах так шарахнул дверью, что ветхое строеньице чуть не рухнуло.

Костик сидел, не шевелясь, под юбкой, похожей на петрушечную ширму. Вокруг кричали, бегали. Судя по всему, уже несколько человек искали Костика. Неоднократно вламывались в нужник, и всякий раз сфинкс бесстрастно повторял:

– Несёт меня, начальник!

Дождь кончился, голоса затихли. Костик вылез из-под юбки. Баба спала.

Пробираясь в сумерках к комендантскому дому, к Грише, Костик вдруг понял, что бывал в этом посёлке. Это же Печора! Где-то здесь должен быть клуб, в котором они выступали. Добрый Николай Иванович с ящичком для сахара! На лавочке бездельничал босой мальчик в компании крупной рыжей собаки. Мальчик теребил мохнатую морду, пёс рычал, изображая ярость, и ласково прикусывал мальчика за руку. Костик начал издалека, поговорил с мальчиком про акробатов и фокусников. Мальчик сказал, что приезжала опера. Вместе с псом проводил Костика до клуба. У входа толпились люди, кто-то узнал Костика и закричал: «Вот он, держи!» Костик кинулся к раскрытому окну, влез, сорвав занавеску, и побежал искать Николая Ивановича, расталкивая зэка Арлекина, зэка Панталоне, визжащих зэчек Коломбину и Франчискину: в Печоре давали комедию дель арте.

* * *

Гришины дела были плохи – требовали, чтобы он вернул товарища Иадову: куда она подевалась? ЗИС затопленный видели, а начальница сгинула! Грише очень не хотелось выдавать Логина – люди могли принести ему только зло, но пришлось рассказать, что товарищ Иадова по своей воле осталась жить в лесу в доме одинокого старика. Это был единственный способ выкрутиться. Грише, естественно, не поверили. Ждали признания, что он захватил грузовик и убил начальницу детдома. Никто не хотел искать жеможаху, следователь стремился как можно скорее закрыть дело об исчезновении ценного кадра товарища Иадовой и передать его в суд.

Гришу держали в тюремном бараке, в камере с земляным полом. Под самым потолком было пропилено маленькое окошко. Чтобы до него дотянуться, Самсону Спиридоновичу пришлось бы встать на табурет. На допросе Грише сломали руку. Он лежал на лавке, смотрел, как в окошечко бьёт солнечный луч и пляшут галактики пылинок, и повторял: «Дыра моя, дыра моя, помилуй мя!»

По ночам к нему подсаживали заключённых. Однажды Гриша проснулся и увидел в лунном свете китайца – щуплого и очень улыбчивого. Китайца подсаживали несколько ночей подряд. Он очень жалел голодного Гришу, и всё хотел его покормить сомнительной едой:

– Глиша, кушай клысу! Ай, какая вкусная клыса! Кушай, Глиша, кушай!

Потом появился черноволосый красавец с горящими глазами. Он протянул Грише консервную банку, до краёв наполненную тёплой лошадиной кровью. Гриша кровь пить не захотел, тогда красавец широко улыбнулся и в несколько глотков сам осушил банку, швырнул её в стену. Взмахивая длинными руками, красавец читал стихи. Он говорил на восточном языке, но Гриша почему-то всё понимал. Красавец познакомил Гришу со своими бабушкой и дедушкой: бабушка была необыкновенно милой и красивой – маленькая, стройная, как девочка, с огромными ласковыми глазами. Она называла внука Исмаил. Подарила Грише рукавицу, набитую кишмишем. С дедушкой пообщаться не удалось – он оказался совершенно мёртвым, с тусклыми, навсегда погасшими глазами, как у замороженной рыбы. Исмаил сказал, что дедушку отправили на лесоповал «фальшивые коммунисты». Там он сел на снег под елью и замёрз; теперь толку от него никакого не было.

В один прекрасный день следователь сказал Грише, что дело его передают в другой отдел – в связи с появлением новых сведений и деталей, нуждающихся в проверке; самого же Гришу отправляют в тюремную больницу – в связи с загниванием руки. Рука и вправду распухла, онемела, почернела, надо было её подлечить.

Гриша подумал, что раз его отправляют в больницу, значит, кто-то за него заступился и есть надежда оправдаться и выжить. Осмелев, он спросил у начальника охраны, кого к нему подсаживали по ночам, – что за китаец был и восточные люди? Начальник вытаращил глаза, позеленел, замахал руками, и Гришу увели. Оставшись один, он хлебнул из фляжки, закусил солёным огурцом, который у него хранился в кобуре: Гришу держали в расстрельной камере, зимой там дожидались казни два зэка: китаец Миша – за кражу – и перс Исмаил – за убийство охранника. У Гриши были сомнения в реальности его сокамерников, но их рассеивало появление варежки, набитой вкусным изюмом. Изюм он съел, варежку забрал с собой на память. После месяца тюремной жизни Гриша плохо соображал и находился в сумеречном состоянии.

12

Броня получила письмо от матери: Вареньку досрочно освободили, теперь она жила в Инте с бывшим заключённым Ван Ли, Ваней, из санитарного отдела. Ваня был лагерным врачом, фельдшерил там, куда пошлют, ездил с проверками по зонам. Также он был личным врачом полковника Раскорякина, с которым его свела судьба на Дальнем Востоке в лагпункте на острове Пахтусова. Массажем и прижиганиями Ваня вылечил полковника от цирроза печени, расстройства памяти как следствия контузии, а также импотенции, во всяком случае, сам Раскорякин так считал. Когда голову полковника схватывала боль – примерно как ржавые обручи дубовую бочку, – а в глазах носились жирные слепни, китаец принимался тереть её в правильных местах. Слепни разлетались, раскалённое солнце садилось, Раскорякин потихоньку засыпал, ему снились родное Зуботычино, дедушка – герой Луцкого прорыва, мама с тазиком варенья. Полковник очень ценил своего китайского доктора, совершенно не мог без него обходиться. Когда Раскорякина командировали на Север – контролировать работу по организации особых лагерей, – он взял с собой Ван Ли. В Печорлаге китаец со своей экзотической медициной имел высокий спрос у партийного руководства, можно сказать, вошёл в моду. Раскорякин охотно одалживал Ваню сотрудникам и начальникам. Ваня всех успешно лечил – массировал и прижигал специальные точки на теле. Ходили слухи, что китаец знает точку, нажав на которую можно запросто убить человека. Русские лагерные врачи говорили между собой, что Ваня шарлатан и обманщик, но в целом хорошо к нему относились за его услужливость и доброе сердце.

Полковник Раскорякин не сомневался в сверхсиле своего доктора. Он знал, каким образом маленький Ван Ли победил Виолончелиста. Уголовник-рецидивист Виолончелист назывался так потому, что жертв своих душил струной. Виолончелист не был маньяком – он убивал за деньги и вещи. Виолончелист хотел, чтобы доктор признал его больным, а Ваня написал «Здоров»: в этом лагпункте он мог освобождать от работы не более восьми человек зараз, действительно больными – с температурой, кирпичной мочой и красным калом – в тот день оказались больше сорока. Ваня не нашёл у Виолончелиста признаков сифилиса, не нашёл туберкулёза лёгких: «Здолов, совелшенно здолов». Через несколько дней симулянт подкараулил «китайскую суку» в нужнике и стал душить. Ловко извернувшись, Ваня надавил ему большим и указательным на череп в короне и ленту с «Memento mori». Виолончелист рухнул как подкошенный и перестал дышать, это видели охранник Кановеров, по демократизму своему зашедший отлить в арестантский нужник, и стоявшие на шухере Флейтист с Барабанщиком.

После этого случая полковник Раскорякин позволял себе ходить по зоне без вооружённой охраны, в сопровождении одного Ван Ли с фельдшерским чемоданчиком: с таким телохранителем он чувствовал себя в полной безопасности.

Поговаривали, что китайский доктор не только классно лечит своих пациентов, но и наоборот – делает больными тех, кому очень нужно заболеть. Ваня помогал самым измученным зэкам: ставил доходяге градусник, брал чёрные ладони в свои ручки, замирал, и тут же ртуть начинала ползти вверх: 37, 38, 39! Человек получал освобождение от работы и, если очень везло, направлялся в больницу.

Ван Ли родился в маленькой деревне недалеко от «крыши мира». Его детство прошло в глиняном домике среди скал и облаков. Весной цвёл рододендрон, отец приносил подбитую птицу, больше всего из еды мальчик любил гусиную шейку – с хрустом разгрызал позвонки и высасывал жилки. По дороге, пролегающей через деревню, шли в Тибет самые разные люди: бродячие шаманы, монахи, русские, немцы, англичане. Странники часто ночевали в доме родителей Ван Ли. Русские показали мальчику радиопередатчик, монахи объясняли, как правильно читать мантры и защищаться от демонов, шаманы учили укреплять здоровье и силой мысли устраивать снежные обвалы и землетрясения, немцы тоже показывали рацию и кричали «хайгитлер».

Ван Ли захотелось отправиться в путешествие. В семнадцать лет он ушёл из дома в поисках счастья, дороги судьбы привели его на берег реки доброго Чёрного дракона: Чёрный дракон победил Белого, злого, который мешал людям рыбачить. В реке Чёрного дракона водилось много рыбы: калуга, сиг, горбуша. Ван Ли стал рыбаком. Однажды он поймал осетра, который весил в три раза больше него самого.

На противоположном берегу была другая страна. Там солнце светило ярче, зелень была сочнее. Рассказывали, что в той стране живут невесты с жёлтыми волосами. Время от времени кто-то из рыбаков уплывал туда – посмотреть что и как. И никто не возвращался – вот как там было хорошо! Ван Ли тоже поплыл в СССР и превратился в шпиона. В лагере он вспомнил многое из того, чему его учили монахи-паломники и скитальцы-целители. Шпион забился в угол, задышал ровно, спокойно и на выдохе замычал: «Ом мани падме хум». Долго сидеть, дышать и мычать ему не дали – надо было работать. Ван Ли солил рыбу в огромных чанах, копал, пилил, рубил – всё с омманипадмехумом, бодро, аккуратно, с огоньком. Зэкам и чекистам поправлял спины, ноги, головы. Наконец, попал к Раскорякину и в медсанчасть Печорлага, там освободился и работал уже как вольный.

Однажды Ван Ли был командирован в дальний ИТЛ в составе комиссии по проверке санитарно-гигиенического состояния жилых помещений.

В женском отделении его попросили осмотреть заключённую на предмет сумасшествия: опасались, что М-183, в общем-то тихая зэчка, в один прекрасный день впадёт в буйство и подожжёт барак, ибо что можно ожидать от женщины, которая мажет голову жиром и заматывает солдатскими кальсонами. Насчёт жира и кальсон было произведено расследование. Оказалось, что жир и кальсоны дал зэчке молодой стрелок Васин. Он охранял женщин на прополке брюквы и умудрился без памяти влюбиться в опухшую от укусов насекомых М-183. Сначала Васин забрал у зэчки тяпку и в течение нескольких дней пропалывал за неё грядки, потом подарил ей свои кальсоны, чтобы закрылась от мошкары, потом отдал свой паёк с порцией свиного жира. Всех поразило, что истощённая М-183 жир есть не стала – она намазала им лицо и голову.

– Что ты, милая, жил не кушаешь? Кушать надо жил! Зачем на голову мажешь? – спросил Ван Ли М-183.

– Доктор, мажу для красоты. Чтобы волосы не выпадали. Чтобы не было морщин. Я не хочу быть страшной как смерть.

Ван Ли диагностировал у М-183 несколько заболеваний, отправил её в больницу, сам лечил и, видимо, нащупал особую точку – Варенька почувствовала к нему расположение. Она получала усиленное питание и за два месяца больничной жизни превратилась из старухи в барыньку. Ваня сделал всё, чтобы барыньку не отправили обратно на грядки, лесоповал и снегоборьбу. Её взяли работать в аптеку под начальством фармацевта Гипова, там она подписывала баночки, поливала и рассаживала цветы: Гипов не любил людей, зато обожал растения.

Ваню удивляло, как в этой женщине уживаются нищенство и барство: Варенька сушила и прятала корки, несмотря на то, что хлеба было достаточно, при этом драгоценный кусочек масла растирала в ладони и артистическим движением вмазывала в лоб.

Китайский доктор влюбился в Вареньку, он жал на самые важные точки лагерных начальников и добился невероятного: М-183 досрочно освободили. Варенька пошла жить к Ван Ли. Китаец сделал подарок беззубой невесте с жёлтыми волосами: в Инту доставили чугунную ванну на львиных ногах. Хитрый Ваня убедил Раскорякина, что тёплые ванны окончательно вернут ему память; полковник выписал ванну, хотя в его жизни были моменты, которые вспоминать совершенно не хотелось. Раскорякин про ванну забыл, она осталась в распоряжении китайца. Туманным августовским вечером Ваня повёл подругу на берег реки. Там в укромном месте среди кустов стояла наполненная ванна, под ней тлели угли. На табуретке – мыльный порошок «Нильская лилия» с красавицей в колеснице. Вода была очень тёплая. Порошок от старости слипся и не хотел вытряхиваться из жестянки.

Раскорякин поехал лечиться в Печорскую больницу водников – там работали хорошие врачи из ссыльных. Печорводздравотдел прикомандировал туда Гипова с Варенькой – в аптеку, Ван Ли – помощником анестезиолога: китаец снимал боль точечным массажем. Сначала врачи над ним смеялись – никто не верил, что можно избавить от боли без дикаина или хлороформа. Пожилой хирург с немецкой фамилией в раздражении выгнал Ваню из кабинета, показал ему кукиш и даже столкнул с лестницы. Грустный Ван Ли пошёл в акушерское отделение. Там рожала молодая женщина, ей было очень больно. Китаец в белом халате стал давить ей на заветные точки – на руках, на спине; боль существенно ослабла, через полчаса родилась девочка. В хирургию Ваню так и не пустили, зато в родилке он был незаменим.

– Что ты, милая, валяешься, как блевно? Сядь на колточки, сла-азу лодишь!

Варенька приехала к Броне в Красный Яг. Она была в два раза старше дочери, но выглядела как её ровесница: главняня была больна. Сутулая, с плотно сжатыми губами, горящими глазами и трясущейся головой, она металась по группам и тряпкой, смоченной в дезинфекционном растворе, пыталась прогнать курносую бабу, которая шастала по бараку, садилась тощим задом на детские головки и замирала в свете белой ночи; на сквозняке вместе с осиротевшими Гришиными куклами качался её силуэт. Дети умирали один за другим от кишечной инфекции, гробокопатели Панов и Головкин, матерясь, рыли ямы на несколько человек, Архипыч не вставал с лежанки, Петя, впрягшись в телегу, с утра до вечера возил воду, дрова, мешки с грязными пелёнками и одеждой. Он боялся, что Броня умрёт. У няни был плеврит, она кашляла, температура не опускалась. Лагерный врач несколько раз ржавой иглой откачивал у неё воду из лёгких.

После исчезновения Иадовой с артистами КВЧ в детский дом был назначен новый начальник – мужчина, похожий женщину: тонкоголосый и медлительный полковник Собачкин. Дети ему, как и прежней начальнице, были совершенно не интересны, он ни разу не появился в группах, зато туда часто заглядывал Коленька, его тень, вечный спутник, мелкий начальник из заключённых. Коленька был неоднократно судим за вооружённый разбой, кражи, грабежи и лагерный бандитизм. На зоне он провёл большую часть своей жизни и пользовался исключительным покровительством Собачкина. Коленька приходил к детям, чтобы изобразить полезную деятельность. Он всегда был пьян, мешал нянькам, дети его боялись. Коленьку поразили Гришины марионетки – живые и прекрасные: рыцарь, лошадь, солдат, комиссар. Коленька снял их с гвоздей и попытался вести, нитки тут же запутались. Коленька унёс кукол, больше дети их не видели. Потом из уголка природы исчезли тряпичные чучелки диких зверей и красивые образцы горных пород. В зале КВЧ пропала часть музыкальных инструментов. Однажды Броня застукала Коленьку в своём уюте – он шарил под подушкой. Коленьку не смутил ледяной взгляд главняни.

– Вы вор. Зачем вы здесь?

– Я – вор. Я честный авторитетный вор и прибыл в этот лагерь для наведения должного воровского порядка. А ты – п…а. Я женщин не люблю.

Броня заговорила с Коленькой на языке, которого от неё никто никогда не слышал. Коленька смутился, особенно когда няня пообещала ему перегрызть артерию: «Я видела, как это делают, а мне умирать не страшно».

Коленьке умирать было страшно. В нянькиных глазах он прочитал себе приговор и в детский барак больше не заходил. Он часами показывал представления Собачкину, разнежившемуся среди Татиных салфеточек и кружавчиков. Рыцаря и солдата запутал окончательно, но с лошадью и комиссаром справился. Он ставил их в самые неожиданные и весёлые позы. Собачкин пил водку и тоненько ржал, в окно к начальнику заглядывала тощая баба, она освоилась в Красном Яге и чувствовала себя как дома, шмыгала в столовой, в бане, в нужниках, шуршала в зарослях отцветающего иван-чая, смеялась над Броней, которая бессмысленно, ритуально бросала пригоршнями хлорку в её курносую наглую рожу. Численность детей сократилась вдвое. Коленька нашёптывал Собачкину, что виной всему Бронька и таких паскуд халатных расстреливать надо. Собачкин собирался выступить по этому поводу на совещании руководящих работников ИТЛ.

Варенька умоляла Ван Ли повлиять на ситуацию в детском доме, спасти детей и больную няню, в которой никак не могла признать свою нежную мечтательную Броню. Маленький китайский доктор принялся строчить доносы на курносую бабу, кишечную палочку и Собачкина. В Красный Яг была направлена комиссия. Детдом расформировали, детей на барже вывезли в Печору, одинокое пугало Гвоздевой прощально махало им вслед.

Во время переезда Броня с воодушевлением, температурой и хрипами собирала детей. Ей казалось, что всех ждёт новая жизнь в Печоре. Подальше от детского кладбища, подальше от гиблого места. В Печоре дети будут жить в новом тёплом и светлом доме с крепкими полами и стенами, с большими окнами. Они пойдут в школу. У них будет добрая учительница. Их будут отлично кормить, и больше никто не умрёт. С баржи Броню вынесли на носилках.

* * *

Надо было идти с Раскорякиным в клуб на оперетту. Больной одинокий полковник не хотел расставаться с Ваней, он относился к доктору и Вареньке совершенно по-родственному: выделил им комнату в своей квартире и обедать без них не садился. Дома они были частью его семьи, на культурных мероприятиях – неотступной свитой. Барынька в платье из занавески и боа, сшитом зэками из шкурок летяги, в антракте утирала слёзы: Варе не хотелось слушать весёлые арии, её дочь загибалась от отёка лёгких и никто не мог ей помочь – ни мобилизованные Раскорякиным лучшие лагерные и вольные врачи, ни китайский доктор. Неожиданно к Вареньке подбежал незнакомый мальчик, крепко обнял её, сказал, что привёз яйцеварку и надо скорей выручать Гришу: «Няня, ему не верят! Мы не убивали жеможаху!»

13

Логин поссорился с Агафьюшкой – она накормила его скверной гадиной змеёй из бочки. Дурочка отнесла на берег бочку с грязной одеждой. Потёрла одежду, постирала, развесила на кустах сушиться. Бочку оставила лежать на отмели и ночью в неё заплыла минога. Утром Агафьюшка подняла бочку – а в ней рыба! Агафьюшка сварила суп, чтобы порадовать дедушку. Логин съел несколько ложек, похвалил ушицу, поддел кусок и вдруг страшно закричал. Агафья не могла взять в толк, почему он сердится: минога – хорошая рыба!

– А чешуя где? Нельзя голую рыбу вкушать! И прикасаться к ней нельзя, Левит запретил! Отравила меня! В грех ввела душепагубный!

– А я, дедушка, деткам крысиный яд и стекло толчёное в кашку подсыпала, да.

– Дура ты, Агафьюшка! Бог тебя простит.

Над Печорой стали собираться тучи, подул ветер, хлынул дождь. Он лил несколько дней, вода в реке поднялась, под землёй опять заворчало, заворочалось. Двери в доме перестали закрываться – косяки странно искривились. Остапыч повёл своих жён и детей в лес. Наследственное чутьё подсказывало ему, что скоро случится неприятность. Козлу хотелось, чтобы Логин пошёл со стадом, он оборачивался в сторону дома и тревожно, требовательно блеял, но старик не обращал на него внимания, молился в дырку и ругался с Агафьюшкой.

Молнии раскалывали кобальтовое небо. Остапыч тихо стоял под берёзой, принюхивался к грозовому озону, помавая головой то в ту, то в другую сторону. Он-то знал, откуда тучи и шевеление земли, он знал, что это маленький китаец из Печорской медсанчасти с тайными целями замычал свой «ом». Энергетические колебания самой мощной мантры полетели в сторону Кедрового Шора, распространились на сотни километров, вошли в резонанс с молитвой Логина и заклинаниями дырников. По лесу пронеслись невидимые потоки и завихрения (Остапыч улавливал их рогами и чуял крупом). Началось повсеместное проседание грунта, побежали известняковые трещины. Ночью дом Логина опустился в расползшуюся дыру. Через чердак старик вылез на крышу, вытащил воющую от ужаса Агафью.

– Уйду от тебя, дедушка! Уху мою не ешь, ругаешь меня, не любишь, не уважаешь!

– Куда же ты пойдёшь, в лесу тебя волки съедят!

– А я на лодочке поплыву!

– Дак нет у меня лодки, была, да сгнила!

– Врёшь, дедушка, у тебя лодка на чердаке спрятана, и вёсла в лодке!

– Это гроб, дура!

– Врёшь, дедушка, не удержишь!

Через чердачное окно, которое теперь находилось на уровне травы, Агафьюшка вытащила старый запасной гроб Евсеевых и поволокла его к реке.

– Дай-ка мне, дедушка, ведёрко – воду вычерпывать.

Блаженная спустила гроб на воду, уселась. Логин оттолкнул гроб от берега и запричитал: «Господи Боже сил, кто подобен Тебе? Силён еси, Господи, и истина Твоя окрест Тебе. Ты владычествуеши державою морскою: возмущение же волн его ты укрочаеши». Река подхватила Агафьюшку и тихо понесла в Печорскую комендатуру.

Сначала Агафья читала молитвы, которые были забыты с детства, но вспомнились в доме Логина. Потом над водой прозвучали прекрасные стихи немецкого поэта про одиночество, которое переполняет реки. Потом Тата затянула печальную песню про то, как «по реченьке, по мутнёшенькой неснащёное судно плавало». Когда гроб миновал Красный Яг и взял курс на Печору, вертухаи на береговых вышках услышали грозные революционные песни.

Ван Ли стоял на мостках среди кувшинок. Прямо к нему плыл гроб:

Из пристани верной мы в битву идём

Навстречу грозящей нам смерти,

За Родину в море открытом умрём,

Где ждут желтолицые черти!

Опираясь на руку китайского доктора, товарищ Иадова вышла на сушу. Гроб отпихнула ногой, он покрутился среди речной травы и ткнулся в берег. Ближайшим зданием к воде была амбулатория. За невысоким заборчиком копался в грядках фармацевт Гипов. В аптеке стерилизовала пузырьки барынька-Варенька.

Товарища Иадову совершенно не удивила встреча с тенями из прошлого.

– Здравствуйте, Тата.

– Боже мой, Тата!

В фуражке со звездой и одежде Самсона Спиридоновича Тата выглядела странно, но очень начальственно. Она прошлась по амбулатории, со всеми поздоровалась и попросила проводить её в комендатуру. Маленький Ван Ли побежал показывать дорогу. Он что-то говорил ей, в чём-то убеждал.

– Не суетись! Я наведу порядок!

В комендатуре Тата потребовала зачислить на дополнительный паёк фигляра КВЧ и враженёнка.

* * *

Старый хирург-профессор, обычно хмурый и раздражительный, находился в приподнятом настроении, можно сказать, был счастлив: его угораздило влюбиться в операционную санитарку Катеньку, и Катенька, кажется, отвечала ему взаимностью. Она смотрела на вытащенные, вывернутые, вывороченные внутренности и не верила, что всю эту дрожащую бесформенную массу Карл Иванович сможет запихнуть обратно, более того – разместить там, внутри, в правильном порядке. В маске, шапочке и очках Карл Иванович вовсе не казался старым, думала Катенька. Его фигура была мощной, кряжистой, красные руки с короткими пальцами мягко совершали магические пассы: тянули, резали, сжимали разноцветные кишки. Катенька стирала капли пота со лба Карла Ивановича и чувствовала, что её сердце начинает сильно биться.

После удачно проведённой операции Карл Иванович прикорнул на кушетке, проснулся свежим, отдохнувшим. В окне был красивый вид на Печору, вечернее солнце сверкало на водной поверхности, на всех стеклянных и металлических предметах в кабинете. Карл Иванович сладко зажмурился, вздохнул, мотнул головой и шумно выдохнул – сегодня! Он объяснится с Катенькой сегодня. Карл Иванович спустился в пустую приёмную. Там Катенька читала истории болезни. Увидев доктора, пошла кипятить воду для чая. Она очень волновалась – было ясно, что Карл Иванович захочет открыть сердце, но найдёт ли он правильные слова? Не окажется ли смешным, глупым, грубым?

Карл Иванович держал кастрюльку с надписью: «Шприцы», ему было страшно, неловко, стыдно.

– Катенька, вы простите меня! Катенька, паданцы! Пошёл погулять, а там паданцы! Я сварил вам компотик, Катенька!

В кастрюльке в жёлтом сиропе плавали яблочные дольки, словно джонки браконьеров и нарушителей границы по реке Амур.

– Собрал, почистил и сварил… Простите меня, старика!

Катенька взяла кастрюльку, поставила на стол, понюхала компот и, поражаясь себе, сильно, широко, крепко обхватила шею Карла Ивановича.

На следующий день Карл Иванович ампутировал руку Грише: в тюремной больнице ему наложили неправильно гипс, и началась гангрена. После вмешательства высших сил и жеможахи Гришу оперировал лучший врач в лучшей больнице, но надежды на выздоровление было мало, Карл Иванович ждал осложнений. Визжала пила, Катенька вытирала пот со лба хирурга, Ван Ли, в порядке исключения допущенный в операционную, стоял в растерянности на пороге, он чувствовал своё и всеобщее бессилие перед дырой, в которую утекает жизнь, и никак не вмешивался в происходящее.

Грише снилось, что он идёт по лесу, а кто-то звонко зовёт: «Сюда! Сюда!» Кажется, голос Костика. Чавкают сапоги в болотной жиже, вспархивают мотылёчки, качаются на ветру цветочки с ватной головкой. Грише очень грустно и одиноко.

– Сюда! Сюда!

– Куда сюда-то?

Среди накренившихся гнилых стволов – изба. Дверь отвалилась, окна нараспашку. «Костик, ты где?» Гриша заходит в избу, садится на стул и ждёт. Засыпает. Снова звонкий голос – бодрый, пионерский:

Сдыгр аппр устр устр

Я несу чужую руку

Сдыгр аппр устр устр

Где профессор Тартарелин?

Сдыгр аппр устр устр

Где приёмные часы?

Гриша разлепил веки. Над ним склонилась женщина – голова, остриженная под нулевой номер, синие глаза:

Ход часов нарушен мною

Им в замену карабистр

На подставке сдыгр аппр

С бесконечною рукою…

Это Броня пришла к Грише, чтобы остаться с ним навсегда.

Эпилог

14 августа 1945 года был заключён Советско-китайский договор о дружбе и союзе. Ван Ли получил паспорт гражданина Китая и решил вернуться на родину. Раскорякину не хотелось расставаться с врачом, его направляли в Москву, он звал с собой Ваню с Варенькой, сулил красивую жизнь на Садовом кольце в комнате для прислуги. Китаец мягко, но настойчиво убеждал полковника, что в какой-то момент своей жизни люди должны возвращаться домой – в Тибет, в Ленинград, в Зуботычино. Раскорякин благородно отпустил Ван Ли, всячески способствовал его отъезду и, главное, усыновлению Костика. Оставшийся без мамы и няни «луководитель» привязался к Вареньке. Он ей рассказывал, как жили в красноягском детдоме, как няня заботилась о мальчиках и девочках, сочиняла с ними письма живым и выдуманным мамам. Костик стал для Вареньки связующим звеном с ушедшей дочерью, стал частью Брони, для которой все красноягские дети были собственными, родными.

В Китай Ван Ли уехал с лучшими рекомендациями советских товарищей. На родине он продолжал жать нужные точки на начальственных туловищах и конечностях, поправил ногу главного инженера Харбинского паровозо-вагоноремонтного завода, спину начальника Шанхайского котельного завода, шею и голову управляющего Чанчуньской железной дороги. Ван Ли быстро продвигался по карьерной лестнице на юг – в сторону острова, где летают огромные бабочки и на песчаный берег набегают тёплые волны. На Хайнане доктор открыл клинику, лечил министров, крупных партийных работников и разбогател. Варенька дожила до ста лет, у неё было хорошее здоровье, она отлично плавала и вторую половину жизни провела по большей части под водой в компании трепангов, морских звёзд и разноцветных рыб. Все партийные и беспартийные восхищались красивой женой маленького Ван Ли, доктор рассказывал, что влюбился в неё с первого взгляда. Кто бы мог подумать, что он увидел свою судьбу, свою невесту с жёлтыми волосами в скелете с опухшей головой, обмазанной свиным жиром.

Костик стал энтомологом, на острове Хайнань нашёл нового жука в гнилой древесине и назвал его Жеможаха Ли. Костик помнит своё детство, помнит Гришу, маму, няню, помнит дедушку Логина и Остапыча. Он так и не узнал, кто был его отцом.

Сергей Миронович Киров стоит перед Печорским речным училищем, по своему обыкновению произносит пламенную речь. Он очень доволен. Зимой на нём белая папаха и белый тулуп.

В 1954 году было много амнистий, людей освобождали колоннами. Тата Иадова ходила по опустевшим баракам, скучала и плакала: «Ох, разваливается наш Печорлаг!» До 1959 года она работала в комендатуре ИТЛ и с душевной болью наблюдала, как рушится мощный правильный механизм, под звуки оркестров перемалывавший трудовые единицы. Два года Тата прожила в сторожке с Хозяином, зорко охраняя въезд и выезд из опустевшей зоны. Территория лагеря быстро зарастала травой, иван-чаем, зимой за забором с колючей проволокой бегали волки. Когда и сторожку упразднили, Иадова с сокрушённым сердцем уехала в Ленинград, там ей дали комнату недалеко от того дома, где жили Ядовы. Тата пошла проверить, как там девочки, но Муси и Али не было: в квартирах, которые когда-то принадлежали их отцам, а потом уплотнились, ходили совершенно незнакомые люди. Тата осталась одна, она думала, что пережила всех своих врагов: их смыло волной, а она крепко стояла на ногах – седая, сильная, с прямой спиной и хорошей пенсией.

В Татиной коммуналке было много народу, мимо её двадцатиметровой аккуратной комнаты с рюшами и подзорами ходили на цыпочках, но бдительный Хозяин всё слышал и грозно рычал. Справа от Таты жила одинокая мать с Лидочкой, слева – голодный студент. Тата обзывала соседку карлицей-одиночкой, но Лидочке благоволила: угощала слипшейся карамелью. Студента «учила жизни»: оставляла на кухне кастрюлю, полную дивной тушёной капусты, и снимала крышку, парень не выдерживал одуряюще-кислого запаха и клал себе ложечку, надеясь в душе, что соседка специально для него еду оставляет, что ей его жалко и она хочет помочь – инкогнито, как добрый старик у Бальзака. Но Тата не собиралась помогать. Она сыпала в еду слабительное, которое покупала в аптеке у знакомого старенького фармацевта, потом с загадочной улыбкой слушала, как воришка стонет в местах общего пользования и с проклятиями стирает штаны.

В комнате с балконом в аварийном состоянии проживала Зинаида Владимировна, мощью своей не уступавшая Тате. Зинаида питалась жаренной на сале картошкой, она помогала студенту, но не инкогнито: кормила и одалживала рубль, осыпая бранью и насмешками. Тата и Зина были заклятыми врагинями. После двух жарких схваток на кухне они замкнулись и друг с другом не разговаривали; словно тени мамонтов, то одна, то другая проплывали по длинному тёмному коридору. По субботам мамонты ходили в баню, Тата потела в парилке, Зина париться не могла. Зинаида Владимировна весь день просиживала на скамейке среди банного звона, шума, плеска, командовала девушками, зычным окриком улаживала небольшие конфликты, следила за шайками и очередью в душ. На её боках и квадратной спине было несколько длинных рубцов – Зина дошла до Берлина. Зинин муж, будёновец, тяжело болел, лежал в постели. Его хватил удар, когда он ночью, решив ненадолго отлучиться, стал перелезать через жену, а это было непросто. «Через Зинку перелезть – это как через Кордильеры перевалить», – хихикал Лев Абрамович с медалью «За отвагу» и кривой покалеченной ногой; он жил в комнате без окна у сортира, то есть в кладовке.

Весной пионеры встречались с ветеранами. Зину приглашали в школу рассказывать про войну. На встречах говорили в основном учительница и Лев Абрамович, дети читали стихи. Зина сидела на стуле молча, ничего не рассказывала, дома после этих встреч пила водку, сморкалась в рукав.

Тата пережила всех стариков в коммунальной квартире. Одряхлев, она завещала свою комнату Лидочке с тем, чтобы Лидочка приносила ей еду и водила в баню. Лидочка в баню её не водила, кормила одной манной кашей. Она рассказывала собутыльникам, что перед смертью старуха – сморщенная, худенькая – молилась, звала какого-то дедушку и читала стихи на немецком.

Логин Самсонович Евсеев построил себе избушку из брёвен и досок, заготовленных активистом КВЧ. Его старый дом так и остался в яме – расползшейся карстовой пустоте. Хозяин залезал в него через чердак – за молотком, за чугунком. Однажды Логин Самсонович почувствовал слабость: устали ноги, устали руки и голова. Он лёг в сколоченный Гришей гроб – удобный, маленький, уютный – и закрыл глаза. Его душа вылетела в дырку.

Остапыч остался за главного. Стадо одичало. Суровые условия жизни сделали своё дело – вывелась новая порода козлов: неприхотливых, сверх-выносливых, хитрых и сильных. Остапыч дожил до перестройки, побив рекорды козлов-долгожителей. Своим грозным видом он распугивал охотников и грибников. Ходили слухи, что это не сам Остапыч, а его призрак шляется по болотам, наводит страх загробным блеянием, электрическим мерцанием глаз; кто-то говорил, что это всего лишь правнук Остапыча, а привидений не бывает.

Весной 1987 года в Кедровом Шоре в окно одной избы сунул морду белый козёл с мощными рогами, уронил герань, послушал новости с Горбачёвым, покачал с сомнением головой. Но кто это был – Остапыч, его внук или нечистик, мы, к сожалению, не знаем.

Петя Мотовилов после освобождения остался в Печоре, работал в школе учителем литературы, истории и географии. В 1948 году поехал в Ленинград, его взяли в Институт этнографии на должность младшего научного сотрудника. Целый год он пил чай с карамелью «Победа», гулял по прекрасному городу, влюбился в сотрудницу Эрмитажа, читал её Толику «Путешествия Юнкера по Африке», начал диссертацию о скифах. В 1949 Петю снова арестовали и послали осваивать ресурсы полуострова Таймыр. Там он чуть было не отправился в Долину мёртвых, его вернули с полпути врач Нина Ивановна и санитар Нгондуо Дяйкуевич Турдагин. В 1956 году уголовное дело Мотовилова было прекращено за недоказанностью вины, Петя вернулся в Ленинград, бросил диссертацию о скифах, женился на маме Толика, написал диссертацию о шаманизме у нганасан, сдал кандидатский минимум, к защите допущен не был. Мама Толика родила ему дочку. Петя водил детей и внуков в Большой театр кукол и в театр Деммени, покупал в буфете газировку, корзиночки с кремом и всякий раз не забывал сказать, что здесь мог бы работать лучший кукловод Советского Союза Гриша Недоквасов.

Система полковника Смолова и майора Перова

Историческая фантасмагория в двух частях

Памяти моего деда, профессора А. А. Синицкого. В блокадном Ленинграде он работал над вакцинами для фронтовых больниц

Памяти моего деда, штурмана Пе-2 Г. И. Поклонцева. Он погиб в 1942 году при выполнении боевого задания

Часть первая

Глава первая

Белой июньской ночью 1942 года конвоец Вася Цветков дремал на вышке отдалённого вологодского лагпункта, который местные называли Мшавой. Гремели птицы, качались лютики, болотница с голой грудью шлёпала гусиными лапами вдоль забора, обтянутого колючей проволокой.

Васе снился дедушка Гермоген Иванович. Вот он в майке и кальсонах, стройный, седой, мускулистый, открывает окно, залезает на подоконник и прыгает вниз. Это не страшно – дедушка выпрыгивает из окна каждое утро: к дому примыкает каретник, на его крыше у дедушки устроена голубятня.

Дедушка поёт бодрую песню, шумит ногами по железу. Раздаётся пронзительный свист. Размахивая шестом, Гермоген Иванович поднимает на крыло своих почтарей, царьков и англичан, николаевских, камышинских и астраханских. Стая кружит над каретным двором, взлетает над параллелями и перпендикулярами, становится чёрными точками и исчезает в василеостровском небе.

Цветкову спать никак нельзя. Начальник лагпункта капитан Калибанов лично водил охранников на лесное кладбище, показывал свежевырытые ямы: «Будет побег – тут окажесся». Васе было обидно – он хотел на фронт и докладывал об этом в устной и письменной форме. Калибанов кричал, что фронт и главный враг – здесь, на болоте, и приказывал «молцать»[5].

– Молцать!

Вася не знал, что там с дедушкой, мамой и младшей сестрой Марусей. В прошлом году после экзаменов он поехал в деревню. Со ржавым замком справился, траву скосил, трещины в печке замазал, ловил подъязков и ждал своих.

Прибежал сосед Зубакин, закричал, что началась война. У него были скрючены пальцы из-за перерезанного в драке сухожилия, три перста подняты, два прижаты в полной готовности к крестному знамению. Зубакин был убеждённым атеистом, в юности все дыры в хлеву забил домашними иконами. 22 июня он бежал по пыльной улице, взмахивая рукой, всех благословляя. Ветер гнал волну по пшеничному морю.

Свои из Ленинграда не выбрались.

С мужиками на подводах Вася приехал в Тарногу. Защитников Отечества научили падать на землю, ползать и метать гранаты. На площади перед школой им сыграли музыку и увели сражаться с фашизмом, а Васю отправили на чищь и мшаву охранять врагов народа. Васе было обидно.

– Молцать!

Бежать из лагеря в то время никто не собирался, попыток не было. Только рехнувшаяся Ф-149 топала в лес, сшибая рюхи, – так Калибанов называл столбики для разметки территории, за которые нельзя было заходить. Калибанов сам бегал за «Фэ», бил её, возвращал. Конвойцев не хватало: в начале войны большая часть охраны ушла на фронт. Взамен Калибанову прислали нескольких женщин, инвалидов и юного Васю Цветкова.

Начальник получал с большой земли тайные вести, правительственные сообщения: на болото гнали пять тысяч голов врага, надо было строить жильё, искать продовольствие. Мшава разрасталась. Заключённые (из пятисот – двести работоспособных) ставили бараки на пнях спиленных деревьев – их корни, глубоко пролезшие в зыбкую почву, были надёжным фундаментом.

Калибанов ездил по деревням, собирал продукты. Его все боялись: высокий, сутулый, худой, в плащ-палатке, не терпел возражений, смотрел голубыми прозрачными глазами. Гнедой Мираж мягко ступал копытами по разнообразию вологодской бриофлоры, Калибанов, бросив поводья, оглядывал свои владения. Сзади трюхал в телеге, везомой хилым Сивкой, Вася Цветков.

Деревенские люди сдавали морковь и картофель, больше у них ничего не было. Дети ходили кормиться в чищь – вешали петлю на рябчика, жевали побеги рогоза, пекли на углях его розовые корни. Завидев всадника, дети свистели и прятались, хотя ему дела до них не было. Он медленно поворачивал скуластое лицо с большим рыхлым носом. «Мошельники, мошельники», – шипел Калибанов, Мираж фыркал и шевелил ушами.

Над пустошью стоял запах печёного рогоза. Голодному Васе хотелось пойти к детям, чтобы они угостили его своей болотной едой и поделились секретами дикарской кухни. Васю интересовали вопросы выживания. Дома, в квартире под крышей, где на дровяной плите вечно варился мамин бульон, была отличная библиотека – дедушка собирал книги про приключения в джунглях и на необитаемых островах. Всей семьёй играли в выживателей: мать была потерпевшим кораблекрушение моряком и специально для роли завела себе трубку, Маруся – ловкой обезьяной на службе человека, Вася вставлял образ Миклухо-Маклая в любую сюжетную конструкцию. Дедушка был капитаном Немо, бунделкхандским принцем, первым человеком, шагнувшим в глубины океана. Гермоген Иванович читал в университете курс орнитологии, больше всего на свете он любил крепкий чай, пшённую кашу и жизнь в условиях дикой природы.

Стрелок мечтал поесть картошки, потому что от конвойской фасолевой тюри было одно расстройство. Вася вспоминал, как ездили в девятом классе на картошку в Кузьмолово – помогать колхозу. Синие ночи взвивались кострами, вожатый научил класть в картофелины кусочки сала – так вкуснее запекать в углях. На картошку Вася взял с собой двух почтарей. Из «Кузмолово» (так местные говорили) отправил дедушке подробный отчет о результатах картофельного соревнования. Белые почтари с кармашками на спинках взлетели над квадратами и прямоугольниками полей и взяли курс на Васильевский остров.

Вася не знал, что дедушка на деле оказался плохим выживателем. Морозным солнечным утром он объявил своим «девочкам», что поймает судака килограммов на девять, взял донку, энтомологический сачок и пошёл с Марусей к реке. На залитой солнцем набережной стояли новые дощатые домики, в них прятались от бомбёжек перепуганные Аменхотепы. Парами шли закутанные детсадовцы, дедушка отдал им пионерский салют. Наладил снасти, поскользнулся на обледенелых ступенях, бодро пошёл к полынье.

Маруся считала солнечных зайцев – они прыгали на заснеженной речной поверхности, слепили глаза и щекотали нос. По дороге дедушка очень хорошо объяснил Марусе про давление на лёд площади тела и площади ботинка, девочка за него не боялась, жмурилась и думала о рыбе – жареной, варёной или, что лучше, запечённой в тесте.

Вдруг послышался слабый крик, дедушка пропал. Маруся, заплакав, поползла по дедушкиному следу, увидела его руки и голову – он пытался выбраться из воды, но лёд обламывался, не хотел держать. Наконец, дедушка выпрыгнул дельфином, лёг на бок и покатился к внучке. Вернулись к сфинксам, побежали в Академию художеств, там Гермогена Ивановича отвели к печке, сняли мокрую одежду, завернули в испачканный красками халат.

Пока дедушка грелся, Марусю развлекал хромой хранитель Абезгауз – худой, с растрёпанными кудрями, в мохнатой шубе. Он показал девочке макет Исаакиевского собора, потом отвел в подвал, где плотными рядами, словно соты в улье, стояли деревянные ящики. Хранитель достал из одного ящика удивительные маски с усами и вытаращенными глазами, это были экспонаты Этнографического музея. Абезгауз подмигивал и шептал, что про маски нельзя никому говорить, это военная тайна. Он был похож на северного золотоискателя, изо рта у него вылетал белый пар.

Дома дедушка лёг в кровать и больше не вставал, тяжело дышал, просил у девочек прощения. Тогда Анна Гермогеновна свернула шею первому голубю и сварила суп. Дедушке не хотелось есть любимого почтаря, дочь на него кричала. Через несколько дней Гермоген Иванович умер.

Васин отец тоже был плохим выживателем. Когда Вася ходил в детский сад, а Маруся только родилась, геолог Цветков был отправлен в Ухтинскую экспедицию. С небольшим разведывательным отрядом, в состав которого вошли несколько убийц и первооткрыватель чекист Сущий, Цветков пробирался вдоль реки Войвож с целью освоения природных богатств Коми.

Сущий хотел стать знаменитым колонизатором, у него был наградной маузер и старая книга «Север России», заложенная на главе «О пользе казны от заселения Северного края преступниками». Убийцы мечтали накопить пару сот рублей и после отсидки «устроить своё деревенское хозяйство». Они тащили лопаты и рюкзаки с крупой и консервами. Цветкову грезился нефтяной фонтан, с жирным чавканьем бьющий из классно пробитой дудки.

Отряд исчез, впоследствии были обнаружены фрагменты одежды колонизаторов со следами звериных когтей и обглоданный скелет Сущего – в костях засели две стрелы с наконечниками из консервной банки, рядом валялись удостоверение на ношение маузера и прочие документы.

Васина мама осталась одна, за ней ухаживали инженер Крупов и кандидат наук Альберт Иванович Привозов из Института вакцин и сывороток. Также к маме хорошо относился зоолог И-Тин. С И-Тином и Привозовым Аню познакомил отец, он знал их по университету.

С китайским зоологом Анна Гермогеновна ходила обедать в столовку. Она работала в Пушкинском доме, И-Тин занимался вопросами репродукции у рептилий. Он приглашал подругу Гермогеновну и её детей к себе на пропахшую формалином кафедру, показывал красивых пёстреньких змеек, белых мышей, застывшего в задумчивости варана. В шкафах стояли банки с заспиртованными тварями.

И-Тин гулял с Гермогеновной по набережной, читал стихи о том, как улетает стая стремительных птиц, мышь выбегает из-под кровати, а старая обезьяна плачет на крыше[6]. «Это я, это я!» – говорила Аня, она действительно иногда плакала на крыше каретника, вычищая насесты почтарей и любуясь закатом.

С детьми китаец организовал Союз беспечных жителей бамбуковой долины. Он жил на соседней линии и часто приходил в гости к обитателям дома с тремя полукруглыми окнами на последнем этаже.

И-Тин рассказывал Гермогену Ивановичу про устройство хвостов удавов. Гермоген Иванович рассказывал И-Тину про навигационные способности почтарей…

После неудачной рыбалки И-Тин очень ловко завернул дедушку в праздничную вологодскую скатерть, помог маме Ане спустить его по лестнице и отвезти на Смоленское кладбище. Китайский зоолог отдавал Гермогеновне свои карточки, но при этом всегда был сыт. У него не было времени стоять в очередях и отоваривать карточки, он писал диссертацию и много работал. Аня старалась не думать о том, что он ест.

Прим. ред.

Аня с Марусей не голодали: они плели маскировочные сети и получали за это рис, почему-то именно рис, инженер Крупов делился с ними салом, принёс мешок лука и кокосовое масло, ещё был запас птичьего корма.

Однажды кто-то залез на крышу каретника, чтобы съесть голубей. Маруся сквозь сон слышала, как дедушка гремит ногами по железу, а когда раздались возмущённые мамины крики, вспомнила, что дедушка умер. Мама прогнала грабителя. Голубей перенесли в квартиру, в нетопленной комнате они перепархивали с полки на полку и довольно курлыкали.

Потом было нашествие крыс. Ночью серые разбойники прыгали по спящим, воровали еду. Больше всего девочки боялись за птичий корм. Во время воздушной тревоги мама с Марусей забирали с собой в бомбоубежище мешки с зерном.

В бомбоубежище Академии художеств было очень холодно. Туда приходили ребята со Второй линии – осенью в полуподвальном этаже дома номер три организовали класс. Строгая учительница с маленькой собачкой вела уроки и задавала большое домашнее задание. Маруся радовалась, что мама разрешает не ходить в школу (надо ведь сети плести!), ей совершенно не хотелось писать и считать.

Однажды в бомбоубежище старенький искусствовед прочёл лекцию о фресках, детям было интересно: наверху ровным строем летели гитлеровские самолёты, мир грохотал и рушился, а в Тоскане светило солнышко, пели птицы, цвёл миндаль; монах-художник похитил из монастыря юную монахиню, у них родился великий Филиппино Липпи. Хранитель Абезгауз тоже слушал лекцию. Ему тоже хотелось умыкнуть монахиню, а потом устроить итальянский пир с жареной дичью и сладким вином.

Возвращаясь домой, открывая дверь, девочки слышали топот расходящихся со своего партсобрания крыс. Мама была в отчаянии – она посадила горох, он дал мощные ростки, которые можно было есть с салом и скармливать птицам, но крысы всё грызли и разоряли.

И-Тин принёс девочкам удава, объяснил, как с ним обходиться, и пообещал, что больше крыс не будет. Это была самка, её назвали Машенькой. Самец остался у китайца. При Машеньке нельзя было делать резких движений, надо было ходить медленно, руками водить плавно, не кричать, не плакать, не смеяться. В общем, проявлять созерцательное спокойствие и не пускать её к голубям.

Машенька любила тепло. Девочки жили на кухне, где топилась дровяная печь и висел банный пар – в кастрюле постоянно кипела вода. Окна изнутри заледенели, покрылись узорами. Днём Машенька дремала, вытянувшись на спинке дивана, слившись с турецким орнаментом, мама с дочерью ходили «сарабандой», говорили шёпотом. Ночью засыпали, прижавшись друг к другу, а верная Машенька тихо гуляла по квартире и охотилась на крыс, которых действительно поубавилось.

Машенька полагала, что в условиях войны и блокады борьба с грызунами должна рассматриваться как мероприятие государственной важности, имеющее определённое оборонное значение. Несколько раз голодный удав выползал за поживой на лестницу через прогрызенную крысами дыру в прихожей. Змея очень испугала дворника Назима Наримановича. Нариманович побежал за лопатой, чтобы сразиться с Машенькой, мама вовремя вернула беглянку домой, угостила взбешённого дворника кусочком сала.

Лестница с напольной мозаикой «Salve» была загажена заледеневшими экскрементами: не всем жильцам удавалось донести ведро до помойной ямы, которую дворники вырыли во дворе, когда отключилось водоснабжение. Под Цветковыми жила суровая коммунистка Вера Сергеевна, она получала иждивенческую карточку и быстро слабела. Хотела быть примером несокрушимости для мещан-соседей. Еле удерживая лом, скалывала с лестничных ступенек лёд от расплёскиваемой воды и «их» нечистоты. Твёрдым взглядом провожала инженера Крупова, который, поскальзываясь и матерясь, раз в неделю поднимался к девочкам Цветковым. У него было красное лицо, изо рта пахло луком и махоркой, в сумке он нёс еду. «Это высшая справедливость! – говорила мещанам-соседям несокрушимая коммунистка. – Крупов – ведущий инженер оборонного предприятия. Там выпускают снаряды, которые полетят во врага. Он просто обязан хорошо питаться!»

Крупов оценил крысобоя Машеньку, осторожно гладил её по хвосту (чешуйка к чешуйке), пропилил для неё дырку в кухонной двери, как для кошки. Наевшись с девочками каши с салом, вытягивал ноги, закрывал глаза и засыпал; удав тихо ползал вокруг ведущего инженера, раздвоенным чёрным язычком пробовал его наручные часы с кожаным ремешком и двумя циферблатами. Проснувшись ночью, Крупов видел, что Маруся дремлет у него под боком, а мать её при свете керосинки читает книжку и курит трубку. Крупов принимался жарко обнимать Анну Гермогеновну, тащил её в комнату к голубям, там была железная кровать на колёсиках. Несмотря на холод, пламя его страсти разгоралось сильнее, он наваливался на Аню, с хрипом мягко кусал её плечи и шею. Встревоженные голуби били крыльями и взлетали под потолок, Машенька, недовольная всей этой вознёй, раздражённо шипела и уползала синим чулком прочь. Вера Сергеевна, лёжа в пальто в кровати, с распахнутыми глазами прислушивалась к стуку колёс над головой и думала про высшую коммунистическую справедливость.

Аня была благодарна Крупову за сало и за то, что он, воспользовавшись своим служебным положением, помог узнать про Васю. Вася служил Отечеству на северных болотах, кроме мороза, комаров и фасолевой тюри его здоровью, казалось, ничто не угрожало.

Глава вторая

Ф-149 уходила в лес при первой же возможности. Она не работала – не могла или не хотела. Женщины валили деревья. Фэ оставалась у костра подбрасывать поленья, застыв, часами смотрела на угли. Как только конвоец отвлекался, она тихо ныряла под еловые ветки. Её всегда находили Дружок или Калибанов. Если бы не эта Фэ, Васе было бы несложно охранять женщин. Зимой, чтобы не замёрзнуть, он работал вместе с бригадой. Калибанов делал вид, что не замечает нарушения конвойской дисциплины, – рабочих рук не хватало: большая часть заключённых болела, врача не было. Люди лежали на нарах, тихо таяли, медленно, но верно освобождая помещение, перекочёвывая в болотные могильники.

А на Мшаву шёл этап. От ВСРУЛа, Высшего северного руководства управления лагерей, Калибанов получал тревожные сообщения о пяти тысячах врагов, которых следует поселить, накормить, перековать. Советские воины где-то там, далеко, боролись с фашизмом. Но и на Мшаве был враг, был свой внутренний фронт. Беспокойство выжгло всего Калибанова, он не мог спать. В лагере остались три ударные бригады, одни женщины, все мужики истлели. Пятьдесят бараков на пять тысяч врагов. Не успеем! Пять бараков на пять тысяч врагов.

Чтобы сберечь ударные бригады, Калибанов привёз из райцентра врача Нину Петровну. Вспугивая птиц, Мираж летел галопом через болота, согнувшийся Калибанов угрюмо смотрел на лимонный закат, Нина Петровна, боясь быстрой езды, цеплялась за плащ-палатку и билась лбом в чёрную спину.

За ними тихонько ехали в телеге Вася Цветков и шестилетняя Тонечка, дочка Нины Петровны. Тонечка следила за маминой сумкой и чемоданчиком с красным крестом. Тонечке было страшно, что чёрный всадник унёс маму. Чтобы развлечь ребёнка, стрелок рассказывал, как у дедушки-голубевода комсомольцы украли двух почтарей – захотели их торжественно выпустить на открытии спортивных состязаний. Кулёмин отвлёк Гермогена Ивановича разговором, а Кузякин спрятал под пиджак двух голубей. Дедушка очень переживал пропажу и страшно радовался, когда через день почтари, выпущенные комсомольцами, вернулись в родную голубятню. «Голубь – единственная птица, которую можно поднять на крыло: покружит и всегда прилетит обратно».

В «Строителе» и «Лесопильщике» Калибанов читал про удивительную систему верных сынов Отечества, наших батыров и членов ВСРУЛа полковника Смолова и майора Перова. Они придумали исключительно действенный способ перековки. Благодаря их системе враги народа совершали чудеса строительного дела: с невероятной скоростью прокладывалась линия Котлас – Воркута, соревновались депо, летел с весёлым гудком локомотив. При этом враги были самоохранниками и самостоятельно добывали себе пропитание – начальству не надо было ездить по деревням и отнимать у населения продукты. Необычайно высокие показатели и полное самообеспечение – таковы были цели и результаты системы батыров Смолова и Перова. К сожалению, не все её детали освещались в прессе. «Государственная тайна, секретный материал», – бормотал Калибанов, снимал очки на верёвочке, аккуратно складывал газету и закрывал глаза.

Высшее северное руководство управления лагерей прекратило поставку продовольствия на Мшаву. Говядина, сало, перловка – всё это было для фронта, всё для победы. Есть было нечего, голодные сторожевые собаки, давно не нюхавшие мяса, несколько раз цапали за ноги бедного старого Сивку, охрана лезла на вышки с вёдрами – всех мучила диарея от фасоли (кружка фасоли в день), невозможно было терпеть. Зэчки-ударницы требовали хлеба. Началась зима, к деревням за продуктами было не проехать, снежные крепости высотой с Сивку встали вокруг зоны.

Одна бригада взбунтовалась. Ударницы отказались работать, столпились вокруг костра, кричали, что без нормального питания стройку поднять не смогут. «Дайте нам снасти, мы пойдём на рыбалку! Дайте винтовку, мы пойдём на охоту!» – «Цево захотели! Молцать!» – огрызался начальник. Он грозил расстрелом, пальнул в небо, но это не помогало. Воспользовавшись перепалкой, Ф-149 опять ушла. Калибанов приказал Цветкову сторожить бригаду, при необходимости стрелять и спускать Дружка, а сам пошёл на задержание Фэ.

Женщины матерились, Вася взмок от волнения, Дружок гавкал. Прошёл час или два, а Калибанов с Фэ всё не возвращались, стало темнеть, подул ветер, начиналась снежная буря. Женщины потребовали, чтобы стрелок вёл их на зону, все устали от холода и голода, у кого-то портянки примёрзли к ногам. Вася развёл зэчек по баракам, измученного Дружка отправил греться в комнату к Тонечке, Нину Петровну послал проверить женщин на предмет обморожения, а сам с конвойцем Зыковым и его свежим Казбеком пошёл во тьму и бурю искать Калибанова с Фэ.

Фонарь с трудом пробивал снежную пелену, ветер свистел, как локомотив на ударной магистрали полковника Смолова и майора Перова. Кричать было бесполезно, Цветков и Зыков стреляли из винтовок, запустили сигнальную ракету. «Вижу, слышу, поцти добрались, вон конецный пункт, сейцас цай будем пить!» – покачиваясь, Калибанов шёл по заносимой снегом, исчезающей на глазах дороге. На спине он тащил избитую, но живую Фэ.

Пока Вася с Зыковым искали Калибанова, а Нина Петровна бинтовала зэчкам обмороженные ноги, на зоне случилась беда – пропали Тонечка с Дружком. Врач бегала по баракам, умоляла найти и вернуть ребёнка: «Женщины, отдайте!» Женщины Тонечку не отдавали, они требовали хлеба. Судя по всему, это был сговор. Ударницы заперлись в своих бараках. Где они прятали девочку, было непонятно.

Калибанов приказал выбивать двери. Зэчки стали грозить, что задушат ребёнка. «Еды! Мы не можем работать без еды! Накормите нас, мы вернём Тоню!» Ночью на зоне в морозном воздухе запахло жареным мясом: кто-то готовил Дружка.

Была оттепель, потом подморозило. Снежная поверхность превратилась в отличный наст. На санях стрелок Цветков приехал в деревню, чтобы собрать продукты. Женщины и старики положили ему в телегу десяток яиц, связку лаптей и несколько мороженых картофелин. «Иди за мясом к бабе Пане!»

Баба Паня жила в избушке на краю деревни, там не было ни сенника, ни хлева. Где же она берёт мясо? Две пушистые собаки весело лаяли на стрелка.

Паня впустила Васю и сразу полезла на жарко натопленную печь, она лежала на хрустящей россыпи сушёной черёмухи, подпершись локтём, смотрела на растерянного, расстроенного красноармейца. Её покойный муж был хорошим охотником, она ему помогала – загоняла кабана и лося. Паня умела поднять сохатого, была готова завалить его для мшавских доходяг. Но ей нужна была подмога.

Вася пришёл к Калибанову, вручил ему яйца и лапти и сказал, что срочно требуются люди для загона. Начальник злобно посмотрел на охранника сквозь мутные очки и закрылся «Лесопильщиком». Он пришёл к выводу, что ВСРУЛ не шлёт в лагпункты продовольствие с целью подтолкнуть ответственные лица к немедленной реализации на местах системы полковника Смолова и майора Перова, дающей необычайно высокие производственные показатели при минимуме затрат. Ответственное лицо Калибанов не оправдывал партийного доверия: на Мшаву шёл этап, а работа стояла, зэчки бунтовали. С тремя классами приходской школы он был не в силах постигнуть все тонкости, понять теоретические принципы этой выдающейся системы, лишь в общих чертах изложенные в прессе НКВД. Он остался за бортом лагерного соцсоревнования и явно плёлся в хвосте.

На снегу появились следы крупных гусиных лап. Кто-то визжал на болоте: над Калибановым смеялись, издевались.

Начальнику хотелось, чтобы всё исчезло – Мшава с голодными зэками и стрелками, воющая по Тонечке Нина Петровна, Фэ и он сам. «Пустерьга я, никцемный целовек!» Калибанов закрылся в кабинете, не хотел никого слушать и собирался не сегодня-завтра пустить себе пулю в ответственное лицо.

Зыков отказался идти на охоту без приказа начальства, полез на вышку с ведром, сделал вид, что не заметил, как стрелок Цветков вывел из барака группу ударниц и самовольно покинул с ними зону. Крепости таяли, пахло лесом, желтела сухая трава, Зыков мечтал о куске лосиной печени и сладком чае.

Баба Паня, маленькая, плотненькая, матерясь, утопая в снегах, привела обитателей Мшавы в небольшой лесок, где недавно видели следы лося. Стрелка и трёх «деушек» оставила на просеке в том месте, где должен был появиться зверь. Остальные деушки и мохнатые лайки пошли за Паней загонять сохатого.

Две деушки – клеветница на национальную политику партии и советской власти Галина Аскольдовна с кафедры народов Севера географического факультета ЛГУ и карикатуристка-антисоветчица Люба – впервые держали в руках винтовку. Грабительница Валька Финюк умела обращаться с огнестрельным оружием: в 1938-м посредством выстрела из обреза она ограбила курского гражданина Хряпова (взята была лошадь с санями), за что и села.

Валька приплясывала от холода и, не веря своим чувствам и ощущениям, с наслаждением сжимала винтовку. Ей хотелось первой пальнуть в лося, она с таким напряжением вглядывалась в ёлки, что рябило в глазах.

Вася подошёл послушать, о чём говорят клеветница с антисоветчицей, эти женщины своей весёлой болтливостью, спокойствием при любых обстоятельствах и добротой напоминали ему мать. Галина Аскольдовна рассказывала Любе страшно интересную сказку нганасан про то, как живой молодой шаман отправился в землю мёртвых добывать занемогшую девку, там разговаривал с мёртвыми шаманами и крылатыми шайтанами. Боялся упустить девку; всё закончилось хорошо.

Рассказ прерывался приступами сильного кашля, Галина Аскольдовна прятала лицо в рукав, плевала в снег. Потом речь зашла о мертвеце, который жил вместе с мужем и женой: так веселее. Он был совершенно как живой, только мыши ему часть лица погрызли. Галина Аскольдовна объясняла, что в фольклоре отражаются природные особенности мест обитания данного народа: в условиях вечной мерзлоты тело может долго не разлагаться и сохраняться, если, конечно, звери его не сгрызут.

Валька тихо материлась – опять Галина Аскольдовна собрала «учёную кучку»! Упустят зверя! Спугнут! В другое время она и сама бы с удовольствием послушала сказки про косоглазых, но сейчас, на охоте, перед лицом голодной смерти было не до того. «Галина Аскольдовна, мать вашу!» – громко зашептала грабительница: забывшись, клеветница пыталась извлечь из больной груди три ноты и вывести многоголосное соло тувинского хоомея.

Стрелок, клеветница и антисоветчица настолько увлеклись лекцией, что не слышали, как в отдалении лаяло и улюлюкало… Тысячи столбов дыма поднимались из чумов мёртвых, били шаманские бубны, людей около чумов было как комара; нганасаны ставили вехи, чтобы направить вспугнутое стадо диких оленей к реке, где его ожидали охотники; шаманили мёртвые, шаманили живые…

Вдруг все вздрогнули – из леса вышли лосиха с восьмимесячным лосёнком, встали между Валькой и учёной кучкой. Стрелять было никак нельзя, ждали, что звери отойдут в сторонку, но они не уходили и тупо смотрели на охотников. Валька не выдержала и рванула к зверю, чтобы выстрелить в упор. Лосиха с лосёнком порхнули в лес. Грабительница побежала за ними, но куда там – их и след простыл. Раздался выстрел: антисоветчица-карикатуристка, поражаясь себе, с одного раза завалила огромного чёрного лося с белыми ногами, который вышел на просеку за своей семьёй.

До самого лета баба Паня водила деушек на охоту. В июне возобновились поставки продовольствия – на Мшаву пришли обозы с мукой и растительным маслом. Зэчки-ударницы заканчивали строительство новых бараков, занимались прополкой грядок.

Калибанов гулял с Тонечкой по земляничным полянам около свежих могил. Он затаил злобу на Васю, не хотел принимать во внимание, что охранник своим самоуправством спас людей от голода.

«Непроверенный целовек, политицески сомнительный целовек», – шипел Калибанов. Теперь, когда пришли обозы и стало ясно, что начальство ВСРУЛа сменило гнев на милость, ему хотелось бы избавиться от Васи.

Калибанову казалось, что каким-то тайным образом, сама собой, система полковника Смолова и майора Перова потихоньку внедрилась во мшавский распорядок. Теперь всё будет хорошо, уже было хорошо, вон и Фэ перестала сшибать рюхи и бегать на болото, с большим животом, в шубе, сидела на лавочке и грелась на летнем солнце.

Глава третья

Машенька линяла, стала слабой, жалкой, беззащитной. Шкурка сходила клоками, а не чулком. И-Тин сказал, что удава надо выкупать, целый день носил из Невы воду, кипятил её, наполнил ванну. Можно было, конечно, обратиться за помощью к Наримановичу, но маленький шустрый китаец героически таскал вёдра сам.

Нариманович продавал воду: несколько раз в день привозил её с реки в удобных санках. Жильцы нижних этажей за водой не ходили (Вера Сергеевна обзывала их распустившимися недисциплинированными лентяями), они нанимали дворника-водовоза, без особого сожаления расставаясь с нужными вещами и ценными безделушками, которые выбирала по своему вкусу дворничиха Гуля.

Гуля хозяйски расхаживала по загаженным спальням и гостиным, протирала тряпкой и складывала в мешки вазы, часы, подсвечники. В мирное время она мыла полы в этих квартирах, с восхищением разглядывала роскошные детали мещанского быта, все эти статуэтки и расписные чашечки на этажерочках. Теперь «роскошь» была совершенно доступна – люди всё отдавали за кусок еды, за воду, за дрова. На толкучке Гуля меняла роскошь на продукты, кормилась сама, кормила жильцов и своего Наримановича.

Вера Сергеевна обзывала Гулю мародёршей, Гуля на неё не обижалась, всегда с ней здоровалась. Суровая коммунистка колотила ломом по лестничным ступеням и на «здравствуйте» не отвечала. Ей было противно и завидно, ей совершенно нечего было менять.

На толкучку дворничиха тащила всё, кроме часов. Часы она оставляла себе и вскоре дворницкая стала напоминать антикварную лавку – куда ни глянь, везде стояли и висели старинные часы. На стенах качали маятниками и чётко отбивали такт резные Генри Мозеры, им вторили настольные часы с амурами и отдыхающими пасту́шками. Перед сном дворники заводили свои часы специальными ключиками, подтягивали гирьки на цепочках, смотрели, как крутятся таинственные колёсики и бьют молоточки по гонгу и струнам. Плясал огонёк керосинки, по стенам дворницкой двигались странные тени…

Страдалицу Машеньку опустили в воду, она ушла на дно, тихо лежала, старая кожа отстала, упругое тело засветилось, начало переливаться красным, зелёным, жёлтым.

Приближался Новый год. Ходили к дедушке на Смоленское кладбище, наломали еловых веток. Дома Маруся повесила на ветки игрушки – ватных мышек и зайчиков, Машенька пробовала их язычком.

К Марусе пришёл одноклассник Виталик, с ним была его младшая сестра Марта. Их мама болела, неважно себя чувствовала, она разрешила детям встретить Новый год у Цветковых. Анна Гермогеновна посадила гостей к печке, объяснила, как вести себя с Машенькой. Марта старалась держаться от змеи подальше, а Виталик был совершенно зачарован её мощью и красотой.

Инженер Крупов привёз дрова – во двор въехал грузовик, водитель кидал в снег поленья, Нариманович таскал их наверх, сложил целую поленницу, должно было хватить на месяц. Крупову не понравились гости – он хотел встретить Новый год без посторонних, поесть каши с салом, выпить водки, подремать с Машенькой на плече и Марусей под боком, потом пойти к голубям-засранцам и жарко кусать плечи Анны Гермогеновны. Чужие дети его раздражали, хотя ничем не выдавали своего присутствия – поев риса, спали около тёплой печки.

Крупов ушёл к себе на четвёртую линию, на лестнице угостил махоркой Веру Сергеевну, сказал: «С наступающим!» Около полуночи Анна Гермогеновна разбудила детей, вывела их из квартиры и спустила к дворницкой. «Сейчас будет новогоднее чудо! Слушайте!» Дети прислонили головы к двери, от которой пахло едой. Всё было тихо. Вдруг раздалась мелодия – одна, другая, третья. Казалось, будто за дверью растёт музыкальное дерево, его ветки тянутся, переплетаются, звенят. Потом торжественно загремело, забомкало. Настал новый, 1942 год.

Виталик и Марта ждали, когда придёт мама, она обещала забрать их, когда ей станет лучше. Судя по всему, лучше не становилось, дети сидели у Цветковых уже несколько дней. Анне Гермогеновне было жалко скармливать им еду, тратить на них воду. Она повела Виталика и Марту домой, мать спала в кровати вечным сном. В квартире кто-то побывал – шкафы были распахнуты, многие вещи исчезли…

Обнаружив, что Аня взяла чужих детей, Крупов впал в бешенство. Он очень уставал, работая над оборонными изобретениями и выдвигая рационализаторские предложения. В его квартире взрывной волной выбило стёкла, он рассчитывал жить пока у Цветковых, чужие ему мешали. Не смущаясь присутствием Виталика и Марты, Крупов кричал, что не сможет всех прокормить. Анна Гермогеновна отвечала, что если голубка снесла только одно яйцо, ей надо подложить другое, потому что на одном яйце голуби сидят нетвёрдо. Инженер говорил грубости и махал руками.

Машенька появилась на кухне, она была возмущена недостойным, немужским поведением Крупова: вместо того чтобы отвести возлюбленную в «Художественный» на американский фильм «Три мушкетёра», орёт так, что в дворницкой слышно.

Потеряв терпение, Машенька вцепилась Крупову в кисть руки, инженер в ужасе рванулся, загнутые назад Машенькины зубы сильнее впились в потную плоть. Анна Гермогеновна принялась лить змее на голову водку, обожгло глаза, Машенька ослабила хватку, Крупов вырвался и убежал. Он был обижен – благодаря ему Цветковы не умирали, он отдавал им почти всё, что имел, и вот она, награда. Машенька тоже обиделась – повреждённые глаза стали хуже видеть, вот она, женская солидарность.

Змея решила полюбить одного Виталика, ложилась на него пёстрыми кольцами, обвивала шею, пробовала нос и ухо раздвоенным языком, целовала и утешала. Аня боялась, что новая мамочка задушит в объятиях спящего Виталика, но мальчик уверял, что сразу почувствует, если кольца начнут сжиматься с особой силой.

Анна Гермогеновна не могла отоваривать карточки – не было терпения стоять на морозе в очередях. За неё это ловко делала Гуля: какие-то женщины ей помогали, занимали места, дежурили.

Раз в неделю дворничиха приносила Цветковым хлеб. Очень хотелось мяса. Крупов иногда появлялся с салом, обиженный, злой. Совал кусочек сала Марусе и уходил.

Аня варила суп: один почтарь в неделю на ведро воды. Увидев Аню, голуби принимались довольно курлыкать, выпячивать грудки. Из перьев дети делали дикарские уборы, играли в индейцев-выживателей, Виталик называл себя Великий жрец, тётю Аню – Великая мать. Мальчик собирал все голубиные косточки, складывал их в идеальном орнитологическом порядке, дети любовались скелетом, потом разгрызали и разжёвывали хрящики и кости.

Поленница таяла на глазах, Анна Гермогеновна не выпускала детей на улицу, сама ходила искать дрова, приносила мокрые пальто, сушила их, распарывала и совала в печку вместе с галошей на растопку. Тяга была отличная, резиной совершенно не воняло. Выкопала крест Гермогена Ивановича, притащила домой, испугав на лестнице суровую коммунистку, распилила, сожгла.

Вера Сергеевна давно ничего не ела кроме кипятка. Из дворницкой и от Цветковых тонкими струйками тёк на лестницу мучительный запах тёплой еды. Вера Сергеевна остервенело била ломом по чистым уже ступенькам, выражая протест фашизму, мещанству и всему человечеству.

Она вдруг возненавидела Аню Цветкову. Однажды утром ворвалась в квартиру и, пугая детей, стала ругать маму за мародёрство, грозить расстрелом. Выглядела она ужасно – серая, тощая, с трясущейся головой.

Оказалось, что Анна Гермогеновна мародёрствует в морге под открытым небом на улице Репина, ворует у мертвецов пальто и галоши. Хорошо ещё, что Вера Сергеевна не знала, что творится на чердаке, где мама расхищала социалистическую собственность, цинично распиливая деревянные перекрытия. Явилась наводить порядок заступница-Машенька, но коммунистка так страшно застучала ломом, что змея решила сдаться без боя: схоронилась под буфет, там, почувствовав расстройство, малодушно наложила кучу с крысиной шкуркой.

Вера Сергеевна не хотела уходить от Цветковых, казалось, она не понимала, что находится не у себя, сидела на полу в коридоре и глухо ругалась. Пришёл Крупов, коммунистка стала отчаянно кричать, что надо прорывать блокаду, потому что люди умирают без хлеба. Инженер тоже стал кричать – довольно страшные вещи. Склонившись над Верой Сергеевной, он отвечал, что нет никакой блокады, что завод получил двести тонн комплектующих деталей, отправил на фронт миллион снарядов и совершенно непонятно, почему Вера Сергеевна не получает достаточно хлеба. «Нет блокады! Нет блокады!» – дышал на женщину луком ведущий инженер. Вера Сергеевна словно окаменела, потом вскочила и сказала, что считает своим долгом донести на Крупова, что его будут судить за клевету на партию и пораженческую агитацию по всей строгости военного времени. «Валяй! Лом забыла!» – крикнул в спину коммунистке изобретатель-клеветник.

Крупов не появлялся неделю, испуганная Аня пошла к нему на четвёртую линию, соседи сказали, что он ночует на заводе. «Неужели арестовали?» Морозным сверкающим утром Аня увидела, как во двор въехал автомобиль, вышли люди в военной форме. Аня приоткрыла окно, послышался требовательно-хлопотливый голос коммунистки. «Неужели за мной?» Аня растолкала спящих детей, нацепила на них верхнюю одежду и, не теряя времени, выпихнула на скользкую крышу каретника (хорошо, что никто не свалился!). Спрятались в пустой голубятне. Через окошечко видели, как военные сели в автомобиль и уехали. Дома всё было в порядке, дверь никто не ломал, шесть оставшихся почтарей уютно курлыкали, Машенька растянулась на диване. Ложная тревога.

Всю ночь коммунистка колотила ломом по лестнице, невозможно было заснуть. Выходить к ней боялись – как бы не пришибла; было очевидно, что Вера Сергеевна не в себе…

Ане казалось, что дети не страдают от голода – они либо спали, либо играли в зоологическое лото, еду не клянчили, только спрашивали: что у нас на ужин, что на обед? А вот ей очень хотелось есть, в голове со звоном кружилась карусель с фантастическими зверями. Она начинала пить голубиный бульон и не могла остановиться, потом приходилось доливать воду, так что суп только пах мясом, но дети были довольны, Маруся любила голубиное сердечко, Виталик – печёнку, Марта – желудок.

Дети увлеклись Гаргантюа и Пантагрюэлем – у Цветковых была большая книга с рисунками Доре. Они решили прочитать её вслух, каждому – страница, по очереди. Некоторые главы перечитывали по несколько раз – так было весело и здорово! «Жирных быков зарезали 367014 штук, с целью засолить их во вторник на первой неделе поста и иметь весной достаточный запас мяса по сезону, чтобы в начале обеда, приложившись к солёненькому, получше выпить». Дети спрашивали маму, какого размера говяжьи потроха, она обещала, когда кончится война, пойти на Андреевский рынок и купить килограмм потрохов, поджарить их с луком и чесноком и потушить в томатном соусе. Марта заплакала – ей не хотелось, чтобы портили потроха томатом.

Работы по плетению маскировки больше не было, риса тоже. У Маруси появилась странная привычка – надев шубу, она шла в холодную комнату, открывала шкаф и часами напролёт перебирала чулки, трусы, платья. Её было не оторвать от этого занятия. «Кажется, нервный тик». Надо было придумать развлечение для Маруси, мама повела детей к хранителю Абезгаузу на экскурсию.

Хранитель был в подвальном общежитии, лежал в задумчивости на топчане рядом с круглым столом. На полу валялись книги и разбитая чашка – полчаса назад Абезгауз вместо одеяла потянул на себя скатерть, что повлекло некоторые разрушения. Хранителю было страшно лень вставать с пригретого топчана и наводить порядок. Увидев гостей, он обрадовался, взбодрился, засуетился, ведя рукой по стенке, припадая на свою покалеченную ногу, пошёл показывать юным искусствоведам музейные потайные ходы и «сокровища». Почти каждый день дети ходили на занятия к Абезгаузу. Аня посылала ему в баночке французский луковый суп, заправленный кокосовым маслом и сухариком. Иногда там был сюрприз – голубиная лапка.

Крупова действительно арестовали. По словам соседей, в его квартире был обыск. Сложенная Наримановичем поленница превратилась в одну хапочку, сала никто не приносил, осталось три почтаря и несколько луковиц, ростки гороха бодро тянулись навстречу мартовскому солнцу, голубиный корм почти закончился. У Цветковых была сыта одна Машенька.

Вера Сергеевна затихла, на лестнице больше не шумела. Однажды Аня, поливая ростки на подоконнике, заметила, что суровая коммунистка стоит у стены противоположного дома, запрокинув голову, смотрит на окна Цветковых и машет руками, делает какие-то знаки, наверно, хочет сообщить что-нибудь неприятное. Прошёл час, но Вера Сергеевна не уходила, не меняла своего странного положения. Оказалось, несколько дней назад она умерла и застыла на ледяном полу с размётанными руками. Утром Нариманович отодрал её от пола, вытащил во двор и приставил к стенке. Вернувшись с толкучки, Гуля помогла мужу на носилках отнести коммунистку на улицу Репина.

Восьмого марта пришёл к своей Гермогеновне И-Тин с выпивкой и закуской: в медицинской склянке плескалась мутная жидкость с желтоватыми хлопьями, в кастрюльке была нарезанная крупными кусками солёная рыба с жирной кожей, сохранившей рисунок чешуи. Гермогеновна не могла накрывать на стол, она лежала на диване с подслеповатой Машенькой и кучей книг, которые не было сил читать, но было приятно, что они рядом – родные, детские, тёплые: огромный Гоголь в одном томе со страшной картинкой, где мертвец встаёт из могилы, Толстой с протекающей крышей и тугосисей коровой, «Приключения Карика и Вали», тот самый Рабле, Дон Кихот с ерами и ятями. Лицо Гермогеновны было закрыто собранием «Эпических поэм»: «Перед рыцарем была лесная поляна, на поляне башня. И там высоко… как бы в огненном небе… неведомая молодая королевна простирала заходящему солнцу свои тонкие белые руки. Она просила, чтобы миновал сон этой жизни и чтобы мы очнулись от сна. Где-то вдали проезжала лесная бабатура верхом на свинье. Раздавалось гиканье и топот козлоногих. И задумчивый рыцарь возвращался домой».

И-Тин тормошил Гермогеновну – надо было поесть. Дети вытащили из буфета принесённый дворничихой хлеб. Часть солёной рыбы решили сварить, чтобы был суп на первое. Виталик, разглядывая кости, сделал научное открытие – эта рыба умела ползать. Зоолог похвалил мальчика, пообещал взять его к себе в аспирантуру, когда сам станет профессором. Пока готовилась уха, китаец достал мензурку, запихнул в неё кусочек ваты и начал фильтровать мутную жидкость. Запахло медкабинетом.

Солнце заглянуло в окна Цветковых, в природе совершался круговорот – прощай, тьма, теперь они до осени будут ужинать с лучами и весёлыми зайцами.

Это был замечательный праздник, правда, от разбавленного спирта и солёной рыбы у мамы заболело горло, но от горячей ухи всё прошло. Хлеб крошили в суп, посыпали зеленью – ростками горошка. Ели из кузнецовских тарелок с кобальтовым ободком и зелёным узором. Озарённая страшной догадкой Машенька в смятении покинула кухню – это была не рыба, это был её бедный муж!

Дети отправились чистить зубы в ванную, теперь там казалось не так темно и холодно, в окошечко лился весенний свет и кивал псевдоготический шпиль. Маруся давно туда не заходила и теперь с радостью встречала родные забытые мочалки и гранёные флакончики на треснувшем умывальнике. Над крышей свободно и торжественно перекликивались чайки, раздражённая ворона каркала в ответ свой «невермор». Дети завизжали в восторге, Аня с китайцем вздрогнули от неожиданности – вдруг загорелись лампочки, дали электричество.

Хитрый И-Тин, поняв, что Цветковы потеряли кормильца, решил прогуляться на Петроградскую сторону в Институт вакцин и сывороток – там работал коллега Привозов, в мирное время они часто сходились у Цветковых за чайным столом.

Глава четвёртая

Система полковника Смолова и майора Перова укоренилась на Мшаве: высокими темпами шла стройка бараков, заключённые не умирали, на грядках, воспользовавшись коротким, но жарким вологодским летом, пёрла ботва моркови и свёклы, лезли лианами, свивались змеиными кольцами мощные стебли огурцов. Пора было окучивать картошку и покончить с сомнительным стрелком Цветковым: Калибанов ему не доверял.

Перед началом войны, в весеннее тёплое время, из лагеря сбежали две заключённые. Они спрятались на болоте, их не нашли. Иногда начальник, терзаемый злобой, ходил гулять на чищь и мшаву в надежде напасть на следы беглянок. У них был шанс выжить, потому что несознательные деревенские люди могли их пригреть, в лесах стояли охотничьи избушки с печками и запасом крупы. Но скорее всего, они снюхалась с водяным хозяином и теперь живут в трясине. Надо бы их найти и пустить в расход.

С длинным шестом, в сапогах, Калибанов прыгал по кочкам, принюхивался к болотному дурману, слушал, как гига гигает. Он прекрасно знал, где поджидает опасность, ловко обходил стороной смертельные колодцы, на дне которых сидели немытики. Калибанов был их сильнее: у него бельё было специально переодето на левую сторону, в кармане лежало удостоверение в обложке, оклеенной красным сукном, – верное средство от лихого глаза, от думы своей, от разноглаза, от двоезуба, от троезуба, от мужика от колдуна, от бабы от колдуньи, от девки-долговолоски, от бабы-пустоволоски, от лесного, от водяного.

– С воды пришло – на воду поди, с лесу пришло – на лес поди. Которы слова неговорёны, те будьте приговорёны, задние вперёд, передние назад. Слова мои в роте, замок в море, ключи на небе, ударный труд – дорога домой.

– Товарищ капитан! Разрешите обратиться! Что это вы бормочете? – стрелок Цветков прыгал по кочкам вслед за начальником, совершенно не понимая, зачем они отправились на эту странную прогулку. Калибанов позвал его за «рыжицками», а привёл на болото.

В деревне на каникулах с дедушкой-выживателем Вася каждый день ходил за грибами и прекрасно знал, что самые опасные места – это покрытые растительностью полыньи. Гермоген Иванович учил, что вадья, чаруса – явления обманчивые: с виду – зелёная цветущая поляна, а на деле – тонкий травяной ковёр над глубоким озером-колодцем. «Выходишь из хвойного леса на широкую поляну. Поют птички, по небу бегут облачка. Как хочется отдохнуть, растянуться среди цветов этой пёстрой лужайки. Внимание, грибник, впереди опасность! Ступить на такую луговину – значит расстаться с жизнью! Она не выдержит и зайца». После лекции-прогулки натуралисты внучок и дедушка возвращались в избу. В печке в чугунке был бульон, мамин бульон, на столе букет колокольчиков.

Калибанову не нравилось, что Вася так ловко прыгает по кочкам. Он вёл его в самую чищь – оттуда парень не должен выбраться. Пусть он ухнет с головой в вадью, там по дну хозяин ползает, ухватит за ногу и утянет.

– Иди на мяккой травке отдохни, я сейцас приду! – начальник направлял стрелка в явную ловушку: посреди кочек и пней раскинулась зелёная поляна с кувшинками. Вася не хотел туда идти, Калибанов стал его толкать, стрелок ухватился за берёзку, начальник достал пистолет. Тут за деревьями раздался визг и вопль, потом хриплый хохот, мелькнула женская фигура в платке и ватнике. Калибанов как ошпаренный бросился вдогонку.

Вася остался один. Вдали визжало, стонало, хрипело. Звуки удалялись и смолкли. Из-за деревьев вышла высокая женщина с совершенно белыми, заплетенными в косу волосами.

– Не бойтесь, это кричит гагара. Он побежал за Пташечкой.

– Какой ещё Пташечкой?

– Солнце садится, нужно возвращаться на зону. Вам туда! – женщина махнула рукой. Вася и сам знал примерное направление. Через два часа он вышел к родному забору с колючей проволокой.

Весь следующий день на Мшаве было волнение – рожала Ф-149. Ребёнок сложился пополам и лез спиной, Фэ громко стонала. Наконец, родилась девочка, врач Нина Петровна туго спеленала младенца. Вечером явился из леса ободранный Калибанов, никому ничего не объясняя, пошёл к себе в кабинет и там заснул.

Вася боялся, что начальник его застрелит, но Калибанов вёл себя спокойно, о чём-то размышлял, бродил по зоне, на Цветкова не обращал внимания. Калибанова вывел из задумчивости плач новорожденной. Он взял на руки ребёнка, сел на завалинку и запел, покачиваясь: «Цуроцка, ты цуроцка, цуроцка-доцуроцка».

Со дня на день ждали пятитысячный этап, но он не приходил. Бараки, баня, новая кухня, возведённые в кратчайшие сроки, пахли свежей сосной. Почему не ведут врагов? Калибанов боялся, что члены ВСРУЛа не принимают его всерьёз.

Наверно, догадываются, что ни черта он не понял в системе полковника Смолова и майора Перова. Не он внедрил её на Мшаве: на зону она пролезла слепой медянкой, а может, её надуло северо-восточным ветром. Система бесперебойно работала, но нацальник тут был ни при цём.

Калибанов получил шифрованную телеграмму из центра ВСРУЛа о необходимости повышения квалификации руководящих работников НКВД. Планировалось организовать переподготовку начальников лагерей по специальной программе, разработанной батырами ВСРУЛа. Калибанову предписывалось пройти учебный курс в образцово-показательном лагпункте полковника Смолова и майора Перова. Капитан находился в подавленном состоянии – он боялся, что провалит курс, и опять собирался стреляться.

Однажды вечером Калибанов вызвал к себе охранника Цветкова. Он решил назначить его своим заместителем и отправить как самого грамотного в служебную командировку в лагпункт полковника Смолова и майора Перова. Цветков должен был изучить систему на месте, понять её основные принципы и, вернувшись на Мшаву, осветить их Калибанову в устной форме и докладной записке.

Лагпункт батыров ВСРУЛа находился в глухой тайге, надо было преодолеть сто километров. «В лесу – болото, на болоте – остров, на острове – зона, на зоне – сад, в саду яблонь кудрявая, на вышке охранник красные яблоцки стережёт, доложи, цто прибыл совершенно секретно для переподготовки и повышения квалификации». Калибанов дал Цветкову надёжную карту местности, старого Сивку, отечески обнял, приказал «не слушать в лесе гигу и не укаться», для разгона нечистой силы читать устав и отправил в дальнюю дорогу.

Глава пятая

В лаборатории Института вакцин и сывороток кандидат Альберт Иванович Привозов пил чай с сухариком и готовился к докладу о пожирателях бактерий, которые успешно используются в период островоспалительных процессов при осложнении инфицированных ран. Альберт Иванович соискал учёную степень доктора медицинских наук. Наевшись, соискатель сел за машинку, но печатал с трудом – на руках были шерстяные варежки и работать приходилось только большим и указательным. В условиях блокады Альберт Иванович героически давал фронту противостолбнячную и противогангренозную сыворотку, за это ему выделили свежеотрезанную голову гипериммунизированной летоспирами лошади. Голова, завёрнутая в защитную «Ленинградскую правду», лежала между оконных рам, Привозов собирался её подарить дочке покойного профессора-голубевода вместе с кульком овса и брошюрой «Как ленинградцу обезопасить себя от заразных заболеваний».

Альберт Иванович не видел Аню с начала войны. И-Тин рассказал ему о бедственном положении Гермогеновны. Соискатель выписал Ане пропуск в здание института и ждал её с нетерпением: у него в кармане телогрейки лежали два билета в Музкомедию.

Аня запаздывала – дома на лестнице её стали хватать за шею невидимые руки, ледяное дыхание обожгло ухо, послышался шёпот: «Анна Гермогеновна, вы шлюха!» Это была суровая коммунистка Вера Сергеевна, ей не нравилось, что соседка надела элегантное платье, шубку, сапожки и, вместо того чтобы умирать от голода и холода, идёт к кандидату наук за едой и любовью. «Потаскуха! Это не по-ленински!» Аню прошиб холодный пот: «Не обзавидуйся!» Она села на ступеньку, стала дышать глубоко и спокойно, призрачные руки ослабили партийную хватку. Нариманович помог Ане подняться, назвал красавицей, проводил до моста.

Это был замечательный день: чай с сухарями, разговоры и объятия, «Продавец птиц», правда, на словах «Мой любимый старый дед волочился в двадцать лет», Ане почудилось, что холодные пальцы снова сжимают шею. Она вернулась домой, когда дети уже спали, верная Машенька сторожила их сон.

Аня затопила печь. Предусмотрительно надев варежки, достала из «Ленинградской правды» голову, стала варить её в большой кастрюле с летоспирами, луком и овсом. Варежки бросила в огонь.

Густой запах мяса разлился по дому. В бельэтаже заворочались в грязных постелях «недисциплинированные лентяи», в дворницкой Нариманович проснулся, принюхался и стал обнимать свою сонную Гулю, на лестнице забухало ломом. Голова варилась всю ночь, утром позвали на пир дворников. Нариманович аккуратно вытащил мозги, отрезал язык. Часть мяса Гуля забрала, оставив взамен масло, крупу и кондитерские изделия. Пошла кормить лентяев, правда, брать у них уже было нечего, роскошь закончилась. Абезгауз получил за лекцию о слепках чудный студень. Из миски хранителю подмигнул лошадиный глаз.

Лошадиный череп был выскоблен, обглодан, до блеска отполирован наждаком и войлоком – дети работали несколько дней. Машеньке череп понравился, она просовывала в него голову, представляла себя в этом шлеме рыцарем и викингом.

Альберт Иванович Привозов захаживал к Цветковым, дети к нему привыкли. Кандидат наук был отличным выживателем: ловил в Неве кобзду (Гермоген Иванович сказал бы – трёхиглую колюшку), раскладывал её на крыше каретника, а сам, спрятавшись в голубятне с обрывком маскировочной сетки, караулил наглых сильных чаек. Кобзда тухла на весеннем солнце, привлечённые запахом чайки орали, кружили, высматривали добычу, опускались на крышу. Кандидат наук бросал сеть, пленённая птица билась, но тюкал топорик для колки лучины, летели перья. Мясо у чайки имело привкус кобзды.

Однажды белой ночью, когда все играли в звериное лото, в дверь постучали. Вошёл ведущий инженер Крупов – похудевший, осунувшийся, романтический. Клеветника отпустили, он вернулся на завод. Застав у Цветковых соперника-соискателя, Крупов разозлился, стал ругаться и махать руками. Машенькина помощь не понадобилась – Привозов мог постоять за себя. Инженер кричал про миллион снарядов для фронта, кандидат наук – про борьбу с инфекциями, сыворотку и тысячу прививок от бешенства. Оба были молодцы, оба приближали победу Красной армии, оба любили дочь профессора-голубевода, несмотря на то, что она вдруг стала проявлять змеиную сущность, родственные черты с Машенькой: тело покрылось красным узором, раз в месяц кожа слезала клочьями.

Тяжёлая артиллерия оказалась сильнее бактериофагов, Привозов уступил сопернику.

Крупов принёс Анне Гермогеновне роскошное платье своей покойной матери и букет цветов, который то ли выпросил, то ли выменял в Ботаническом саду: он позвал профессорскую дочку в ЗАГС. Невеста примерила платье, оно висело на ней синим бархатным мешком; крепко подпоясалась, пошли расписываться.

Ярко светило солнце, на линиях пахло липовым мёдом, празднично шелестела листва. В конторе женщина в пальто с меховым воротником спросила имя-фамилию умершего и желательно паспорт. Крупов сказал, что никто у них не умер, что они хотят зарегистрировать брак и уже подали заявление. Женщина так мрачно посмотрела на Анну Гермогеновну, что та упала в обморок. Жених донёс её до трамвайной остановки, достал из кармана кусочек рафинада.

Рассасывая сахар, привалившись к плечу инженера, Цветкова катилась в красном вагончике по самому красивому городу. Рядом с трамваем гнал на самокате мальчик – он был быстрее! На соседнем сиденье матрос любезничал с девушкой – что-то смешное говорил на ухо. У него в вещмешке были цилиндры и прямоугольники: с хлебом и консервами ехали на Петроградскую. В своём воображении Анна Гермогеновна слышала, как скрипит паркет в чьей-то старой квартире, видела, как из комнат в тёмный коридор косо падает закатный ленинградский свет; на диване сидят сестра и подруга девушки. Хорошо, что в их жизни появился этот весёлый матрос, сейчас они вместе будут есть розовую тушёнку.

Цветкова плохо себя чувствовала. Свадьбу отложили до лучших времён.

Глава шестая

Вася решил оставить Сивку на Мшаве – через ёлки и топи конь бы не пробрался. Судя по карте местности, к лагпункту полковника Смолова и майора Перова стрелок должен был выйти дня через четыре. Вася шёл легко и быстро, представлял себе, что рядом – дедушка Гермоген Иванович, поёт бодрую песню, читает лекцию о флоре и фауне вологодских лесов и болот: лютик, багун, белоус, звездоплавка, сыч, куропатка, дрофа, коростель. Часть пути следовало пройти вдоль узкой извилистой речки. На твёрдой песчаной корке отпечатались следы птичьих лап. Здесь не ступала нога человека. Вася плавал в тёплой воде, лежал под солнцем, слепней не было.

Лагпункт полковника Смолова и майора Перова действительно находился на территории, окружённой водно-болотными угодьями, через которые была проложена ведущая на зону гать – такая прочная и широкая, что по ней могла проехать колонна грузовиков. Сада с яблоньками стрелок Цветков не обнаружил, зато везде стояли столбы с громкоговорителями, играла музыка Сибелиуса, такая красивая, что Вася чуть не заплакал.

Вооружённая охрана провела новоприбывшего заместителя начальника Мшавы к полковнику Смолову. Это был худой человек в поношенной форме, вида строгого, интеллигентного, с острым носом, внимательным взглядом, похожий чем-то на смазанный временем образ Васиного отца.

Не откладывая в долгий ящик, Смолов начал повышать Васину квалификацию, рассказывать про знаменитую систему перековки. Оказалось, что система забуксовала и перестала работать. Дело было так. В образцово-показательном лагпункте ВСРУЛа зэки-самоохранники совершенно перековались, проявили чудеса строительного дела на подножном корму: проложили магистраль, построили завод, поставили 46 спектаклей, дали 84 концерта, провели 12 спортивных мероприятий. Затем они обратили внимание на недостаточную скованность и подкованность лагерных сотрудников НКВД, многие из которых варились в собственном соку, рассматривали явления с точки зрения гнилой морали, отказывались выполнять указания ВСРУЛа, сомневались в партийной линии и чуть что – пускали себе пулю в лоб. Многие стрелки ВОХР мелкобуржуазно лояльничали, кулацки подпевали и регулярно кончали с собой посредством разового употребления неразбавленного уксуса внутрь. Далее произошла перестановка на местах: перекованные ударники разоружили и сопроводили в бараки всех вольных лагерных сотрудников с целью проведения профилактической полит- и культмассовой работы.

Основными формами работы являлись: демонстрирование кинокартин («Человек с ружьём», «Доктор Калюжный», «Белеет парус одинокий», «Минин и Пожарский» и проч.), обеспечение заключённых книгами, газетами и радиообслуживанием. Проведены были громкие читки газет и беседы на темы: «Чем была царская Россия и чем стал СССР», «О советской интеллигенции» и проч. Обеспечено обеспечение культинвентарём: гармоней – 3 шт., мандолин – 8 шт., патефонов – 4 шт., домино – 112 партий, шашек – 143 партии. Проведён шахматный турнир по баракам в мае месяце. Оборудована фотовитрина «Жизнь и деятельность В. И. Ленина». Фактов самоубийств не было. Эпидемических заболеваний не было. Побегов не зарегистрировано. Случаев отказа от приёма пищи не было. Умерло от заворота кишок всего З72 чел. Перековка шла стахановскими темпами, но тут в свою очередь засомневались те, кто проводил работу. Система дала сбой.

Подошёл низенький глухонемой военный, это был майор Перов, Смолов разговаривал с ним жестами и мимикой. Перов по-отечески потрепал Васю по плечу. С помощью хирем чувств и хирем понятий он сообщил, что в СССР не сомневаются лишь беспартийные посетительница концертных залов, соседка с капустным пирогом и маленький человек. На их твёрдости и решимости стоит центральный орган. Без них орган-колосс был бы на глиняных ногах.

– Кто они?

– Например, ваша тётя Нася.

– Откуда вы её знаете?

– Мы всё знаем. Тётя Нася, этнограф из Москвы, водила твою маму в Филармонию. Это она написала клеветнический донос на вашу мшавскую Аскольдовну. И на мать твою хотела донести, но не успела, поэтому Анна Гермогеновна Цветкова сейчас загибается в Ленинграде. А могла бы с Аскольдовной ударно валить кубометры. Тётя Нася написала пятьдесят восемь доносов. Коммунальная соседка, гражданка Курицына, – отличная хозяйка, строчит доносы.

– Почему?

– Её не точит червь сомнений.

– И маленький человек строчит?

– Конечно.

– Ну а мне что делать?

– Раздави фашистскую гадину. Мы с тобой ещё встретимся. Ты молодец.

– Слушаю! Разрешите идти!

Красноармеец Цветков подал рапорт об отправке на фронт, по рекомендации полковника Смолова и майора Перова поступил в распоряжение особой группы при наркоме, прошёл спецподготовку в Москве, был заброшен в тыл врага, поджигал землю под ногами гитлеровских захватчиков, пал смертью храбрых в конце 1944 года.

Эпилог

Анна Гермогеновна действительно загнулась в Ленинграде через семь месяцев после прорыва блокады. Всех детей взял инженер Крупов.

Анну Гермогеновну похоронили рядом с профессором-голубеводом на Смоленском кладбище. Вечерами по кладбищу гуляла женщина, переодетая мужчиной, она приглашала запоздалых прохожих посмотреть на странное действо, которое разворачивалось у свежих могил под ёлками: на молодую призрачную красавицу надвигалась, воздев руки, тень суровой коммунистки.

Внезапный свист поднимал на крыло почтарей, птицы метались, пугали Веру Сергеевну, роняли на неё перья. На залитой лунным светом тропинке возникал кудрявый призрак в мохнатой шубе с тарелкой дымящегося лукового супа. Призрак одним махом выпивал свой суп, гневно разбивал тарелку о стену ближайшего разорённого склепа, выхватывал из воздуха метлу и, размахивая ею, нападал на тень. Суровая коммунистка оборонялась ломом. Хромой хранитель одерживал убедительную победу. Тень отлетала.

Всю ночь бухало ломом по мещанским надгробиям. Утром кладбищенский работник Пичугин обнаруживал пропажу инвентаря. Всякий раз он находил свою метлу у могилы Анны Цветковой, уносил её в сторожку, ставил в угол, однако ночью метла снова исчезала и таинственным образом перемещалась к Анне Гермогеновне. Лом обычно находили в кустах у детских могил.

Беспорядки на кладбище закончились, когда Григорий Булатов водрузил красное знамя на крыше Рейхстага.

Снятие блокады было отпраздновано салютом, гремело так, что в буфете вздрагивали недобитые Корниловы и Кузнецов. Машенька была награждена медалью «За оборону Ленинграда» по эскизу художника Москалёва. Исполнительным комитетом Союза Обществ Красного Креста и Красного Полумесяца СССР Марии Удавченко была вручена грамота «За отличную работу по укреплению санитарной обороны СССР».

Виталик стал зоологом, под руководством китайского профессора написал диссертацию о гемипенисе у ящериц. Девочки пошли учиться на филологический факультет ЛГУ.

В январе 2019 года Виталика позвали в школу Шаффе на пятой линии. Там ему вручили юбилейную медаль в память 75-летия освобождения города от фашистской блокады и подарочную карту в «Перекрёсток» на тысячу рублей. Маленькая девочка сыграла на баяне «Недосказанность», «Слёзы», «Улыбку».

Кости капитана Калибанова давно истлели: батыры ВСРУЛа приговорили его к расстрелу за недальновидность и самокопание, он совершенно не возражал. Его пустили в расход ночью в хозяйственном дворе на Мшаве. Там, где его зарыли, широкая земляничная поляна.

Валька Финюк после освобождения пошла жить к бабе Пане. Вдвоём они загоняли сохатого и секача. Мясо запекали с можжевеловыми ягодами, употребляли с мочёной брусникой и яблочком. В 1980 году баба Паня померла, Валька осталась одна хозяйничать. На Панины сбережения Валька купила себе чёрно-белый «Рассвет» и по выходным смотрела с соседскими ребятишками «АБВГДейку», «Клубкино путешествие» и киножурнал «Хочу всё знать».

Часть вторая

Если он не даром прожит,

Тыловой ли, фронтовой —

День мой вечности дороже,

Бесконечности любой.

Александр Твардовский. Тёркин на том свете

…И пришли к нему два беса в образе прекрасных юношей; лица их сияли, как солнце, и они сказали ему: «Исаакий, мы ангелы, а вот идёт к тебе Христос с прочими ангелами». Встав, Исаакий увидел множество бесов, лица которых светились, как солнце. Один из них сиял ярче всех, и от лица его исходили лучи, и сказали они святому: «Исаакий, это Христос, припади и поклонись ему».

Житие Преподобного Отца нашего Исаакия, затворника пещерного

Глава первая

Красноармеец Цветков очнулся с сильным желанием глотнуть воды и отлить. Грохотали колёса, он лежал на полу мчащегося вагона. Голова моталась, в волосах запуталась солома. Пахло скотиной.

Удивляясь своему прежнему телу, красноармеец встал и, покачиваясь, хватая руками воздух, пошёл к отхожей дыре. Мелькали шпалы, паровоз ревел, будто недоеная Зорька.

Раздался ох и стон – в углу, завернувшись в пальто, лежала мама.

– Васенька, у меня кровотечение, женское, очень болит живот, нужна чистая тряпка, есть ли у тебя какие-нибудь тряпки? Почему ты так безобразно одет?

На красноармейце Цветкове был немецкий полевой китель с фиолетовыми петлицами и раскинувшим объятия орлом. Вася, всё еще поражаясь ногам в начищенных сапогах, стал хлопать себя по карманам: фляжка, молитвослов. Сорвал нижний воротничок.

– Мамочка, так ведь я в тылу врага был лютеранским священником. А потом мне оторвало ноги.

– Ты же немецкого не знаешь.

– Изображал немого! Немого священника! Собирал информацию о перемещении войск противника. Ко мне пришёл кающийся псих из мотопехоты. Я не смог его утешить, проявил профессиональную некомпетентность. Он занервничал, бросил в меня колотушку, погибли оба. Очень хочется пить.

Вася развинтил фляжку, там был шнапс.

– А настоящего куда дели?

– Послали к Отцу, Сыну и Святому Духу. Пусть его особая тройка судит в соответствии с оперативным приказом.

– А мы куда едем, Вася? Куда нас везут?

– Наверно, туда же, мамочка.

Поезд нёсся на высокой скорости, сквозь щели в досках были видны пролетающие ёлки, заболоченные пространства с кустами и туманами.

– Глоток бы воды.

Состав со скрежетом остановился, послышался лай собак, крики охраны. Дверь открылась и в вагон повалил народ. Никто не толкался. Все спокойно вставали плечом к плечу или садились на пол. Санинструктор в прошитой пулями гимнастёрке дала Ане туго смотанный бинт. Людей становилось всё больше, усталый начальник объявил, что нехватка стоячих, лежачих и сидячих мест обусловлена наступлением на фронте. Нашлись недовольные, громко возражали, что «некоторые» едут с комфортом в синеньком вагоне, могли бы потесниться. Заметили Васину форму СС, обратили внимание начальника, тот присмотрелся, пробрался сквозь толпу к Цветковым и почтительно стал выпроваживать их из вагона. «Посмертно награждён. Герой Советского Союза. И мать его, мать», – объяснял любопытствующим.

Цветковых привели в «синенький» вагон, поместили в купе со снятыми верхними полками, крахмальным бельём и большим зеркалом. Аня боялась в него смотреть, потом бросила осторожный взгляд, увидела красавицу с мертвенно-бледным, но вполне живым лицом. Принесли шашки и шахматы, проводник зазвенел стаканами. Вася, покачиваясь в такт езде, пил чай и шевелил ногами. Отодвинув шёлковые занавески, смотрел, как летит за окном вечерний мир и полыхает над лесом закат. Ане дали таблетку, она заснула.

Цветкова проснулась ночью, в купе горела жёлтая лампочка, сын крепко спал, запрокинув голову на подушке. Аня пошла в уборную, там долго возилась, наслаждаясь тёплой водой и мылом, на обратном пути в коридоре встретила мужчину: высокий, с зачесанными назад волосами, с полотенцем на плече, обтянутом белой майкой, смотрел на пробегающие железнодорожные огни.

– Товарищ, вы знаете, куда мы едем?

– Знаю. Завтра прибываем на конечную станцию, нас встретят.

– Вы там уже были?

– Второй раз направляюсь. Хотите закусить? У меня есть водка и мясо копчёное.

В купе он ехал один, сели рядышком, полка напротив была завалена приборами в чехлах и футлярах, штативами, стопками книг и бумаг.

– Это теодолит? Вы геодезист? У моего папы был такой же.

– Вряд ли такой же. Это швейцарский теодолит, трофейный. Валентин Иванович, специалист по геодезическим засечкам и прокладке теодолитных ходов. Кандидат потусторонних наук.

– Анна Гермогеновна. То есть вы там уже были?

– Где – там?

– Ну, куда мы едем.

– Я работал в трудных условиях, Анна Гермогеновна. Во-первых, обнаружилась серьёзная магнитная аномалия, нужно было вносить поправки, времени в обрез, я две ночи не спал. Вот хлеб, нарежьте.

– Это для чего? А чеснок очистить?

– Да. В газете лук и яйца. Для определения координат немецких орудий. Схожу за стаканами.

Кандидат потусторонних наук вернулся с проводником, принесли чай, сахар, ещё хлеба и две рюмки.

– А во-вторых, местность была заминирована. Идешь по намеченной трассе – повсюду растяжки.

– Зачем же вы туда пошли?

– Как зачем, измерения делать. Не стесняйтесь, ешьте как следует. Ваше здоровье!

– И ваше, Валентин Иванович. Очень вкусно.

– Геодезические измерения. Я был с артиллерийским полком. Давайте-ка ещё налью. Определял огневые позиции противника. Чесноком натрите корку. Ночью выпал снег, проволок не видно, непонятно – то ли кочка, то ли мина. Всё белое, чистое, воздух свежий, холодный, тащу приборы, дышать больно, надо идти вперёд. Ну я и напоролся. Анна Гермогеновна, закусывайте, вот яйцо. Меня обратно отправили, таких специалистов, как я, днём с огнём. Ещё два месяца отслужил. Подпустили танки на близкое расстояние, чтобы стрелять в упор. Не знаю, чем всё это кончилось, я опять внеочередной отпуск получил, отдыхаю пока, с вами чай пью. Думаю, снова на передовую пошлют. Куда они без меня?

– Кто вас пошлёт обратно, Валентин Иванович? Каким образом?

– Пошлют по решению начальства. Я не против, фронту нужны опытные специалисты, пусть даже дважды усопшие, кадров катастрофически не хватает. Я с самим Смоловым говорил по душам, он входит в состав особой тройки. Кстати, Смолов не гнал меня обратно. Просто спросил, готов ли я вернуться в ряды и продолжать борьбу. В соавторстве с майором Перовым он придумал и претворил в смерть оригинальную систему перековки, принятую и утверждённую на высшем уровне. Написали руководство по перестановке кадров и кадавров. Выпустили брошюру. У меня был подписанный экземпляр, в Мясном Бору пришлось пустить на растопку… Я понимаю, что в сложившейся тяжёлой ситуации нет другого выхода из смерти, надо возвращаться. Он два раза мне выписывал обратный билет. Завтра снова встретимся… Простите, товарищ, не уберёгся. Может, вместе на фронт? С вашим чётким пониманием вечного уклада, всех этих линий, дистанций, интервалов, причин и предпосылок. Бросайте свою канцелярскую работу…

Валентин Иванович задремал.

* * *

– Как полковник Смолов? Неужели полковник Смолов? Я ведь с ним встречался, он меня вызволил из Мшавы, послал учиться в Москву!

Вася допил холодный чай и поспешил в купе к геодезисту. На ходу встряхнул фляжкой.

– Васенька, больше одной рюмки не пей! Валентин Иванович, он ещё маленький, больше рюмки нельзя!

– Он же у вас Герой Советского Союза!

– Всё равно нельзя!

За окном было утро, небо, затянутое белой пеленой.

* * *

Маленький глухонемой майор Перов явился в приёмную из отдела кадров и кадавров, от него шёл тяжёлый дух. Смущённо улыбаясь и жестикулируя, встал подальше.

Аню поразило сходство полковника Смолова с геологом Цветковым.

– Анна Гермогеновна, ваш супруг был красивым мужественным человеком, мне очень жаль, что он не нашёл нефть. У нас с ним много общего. Я хочу быть на него похожим. Да и вам так будет приятнее со мной общаться. Вы же не хотите, чтобы с вами разговаривал глаз или старик из горящего куста. Сейчас мы с майором Перовым рассмотрим ваше дело и перейдём в зал суда.

– Товарищ Смолов, мы ехали с Валентином Ивановичем.

– Валентину Ивановичу в срочном порядке присудим степень доктора прахнаук и снова пошлём на передовую.

– Они с Васей с утра немного выпили. Мне кажется, они сговорились вместе засечки делать и ходы прокладывать, расчехлили теодолит. Пожалуйста, перенесите суд, отправьте меня с ними. Я очень люблю сына.

– Я уважаю ваши материнские чувства, но принимать во внимание не буду. В условиях текучки и нехватки кадров вас командируем с сыном и геодезистом в зенитно-артиллерийский полк НКВД, пушки 85-го калибра, будете наводчицей по азимуту на приборе ПУАЗО-3.

– Что вы, я не справлюсь!

– Хорошо, санинструктором – под огнём противника вытаскивать раненых с поля боя. В машине с ранеными попадёте в засаду у станции Подберезье, будете из пулемёта отстреливаться до последнего, падёте смертью храбрых: ваше имя неизвестно, ваш подвиг бессмертен.

– Товарищ полковник!

– На Волховский фронт, в новгородские болота, где вода не замерзает даже в сильный мороз, а немецким солдатам выдают почётный нагрудный значок – свидетельство того, что они переживают не только тяготы войны, но и все невзгоды русского климата. Рыть ямы, скатывать туда орудия, прятать. Но я вижу, у вас дистрофия. Вы сможете рыть ямы?

– Я отлично плету маскировочные сети.

– Подождите в коридоре на стуле, вас пригласят для оформления бумаг.

Звуки голосов сталкивались, отпрыгивая от стен и потолка. Цветковой казалось, что сердце стучит в висках.

– Товарищ полковник, а где же ваш сын?

– В составе особой тройки произошли кадровые перестановки. Орган ликвидирован как таковой в связи с имевшим место быть безответственным отношением к следственному производству и грубым нарушением процессуальных правил. Мой бывший сын сознательно извращал советские законы мироздания, совершал подлоги, фальсифицировал следственные документы, а также принимал все меры к тому, чтобы укрыть и спасти от разгрома своих соучастников по преступной антисоветской деятельности.

– Сука! – выдохнул Перов и ушёл к себе.

– Где он сейчас находится?

– Был вычищен, отправлен в исправительно-трудовой лагерь, назначен завхозом на горно-металлургическое предприятие чёрной металлургии. Там снюхался с уголовниками-рецидивистами, так как раскаявшийся грешник ему ближе, чем праведник, а они активно каялись. Утешал их и поддерживал тёплыми вещами и продуктами со склада. По собственному желанию был записан в штрафной батальон, попал к немцам, стал сотрудничать с ними, перешёл на сторону врага.

– Как? Почему?

– Потому что они его любят. А в СССР сапёры-подрывники отнимают у него жилплощадь. Вчера рванули церкви в Агафонове и Никандровке – нужны кирпич и камень для строительства взлётно-посадочных полос, ему обидно.

– Но ведь наше дело правое.

– Вы сильные. Вы не боитесь, хотя ваши кости обожжены, как головня. А им страшно, их гонят. Он грешников спасает, к вам он совершенно равнодушен.

– А вы?

– Мы стараемся исправить положение, придумали универсальную систему перековки и перестановки. Усопших возвращаем к жизни с целью урегулирования вселенского конфликта и скорейшего исправления ошибок. Да, есть изъяны, есть недочёты, но работа ведётся, ситуация под контролем.

– Это хорошо, что под контролем. У вас неуверенный голос. Переведите меня на усиленное питание, выпишите дополнительный паёк и переставьте вместе с сыном.

– Идите, Анна Гермогеновна, в коридор. Мы виноваты перед вами. У нас структурный перекос и несогласованность в работе, а вам из-за этого кровь проливать.

Глава вторая

Поздней осенью 1941 года наши войска вошли в Малую Вишеру, потеснив барона фон дер Гольца, генерала Лаукса, полковника Хеммана, отборных блондинов-егерей, два эскадрона конницы и Муньоса Грандеса с дивизией пьяных, небритых, проклинающих русский холод испанских героев.

Авиатор Летягин, получивший боевое крещение в Испании, снизился до малых высот и совершил прицельное бомбометание в отношении ветерана гражданской войны Фернандеса. В 1937 году Летягин сбросил бомбу на дом того же Фернандеса и убил его бабушку.

В детстве Фернандес ходил с бабушкой на «Большое ограбление поезда» и мечтал быть таким же ловким, как главарь банды «Дыра в стене». После киносеансов бабушка танцевала для зрителей малагенью и севильяну, ей аккомпанировали и кричали высокими голосами четыре гитариста.

Внук нашёл мёртвую бабушку под рухнувшим потолком, в её волосах мерцали осколки хрусталя от люстры. Испанец отправился на новгородчину, чтобы «свести счёты». Снаряд Летягина разорвал Фернандеса на части. Его руку и ноги в отличных ботинках отступающие фашисты спешно похоронили в маловишерском Парке культуры и отдыха.

В огородах вдоль железной дороги советские девушки рыли ямы, закатывали в них зенитные установки, рядом строили себе блиндажи с нарами и печуркой. Анна Гермогеновна плела маскировочные сети с Яшей Шахтёром и Фаней Ливензон, Вася осваивал геодезию и топографию под руководством Валентина Ивановича.

Немецкие «Юнкерсы» прилетали, чтобы бомбить железнодорожные объекты, красивый боевой расчёт выбегал из блиндажей и мешал им плотным зенитным огнём. Фашисты боялись снижаться и сбрасывали бомбы наугад, попадая в горелые избы, в Парк культуры, взрывая свежие могилы, беспокоя своих же покойников.

Фаня Ливензон и Яша по кличке Шахтёр были единственными уцелевшими евреями из маловишерской общины, остальных расстреляли. Яша свалился в обмороке за секунду до того, как немцы открыли огонь, очухавшись, живой и невредимый, пополз в лес, там его подобрал учитель словесности и командир партизанского отряда Франц Иосифович Жемойтель.

В лесу Яша молился, чинил партизанскую одежду и варил на всех обед. Его прозвали Шахтёром, потому что на голове он носил, не снимая, свою еврейскую коробочку[7], похожую на шахтёрский фонарик. Всем было интересно, что у него в этой коробочке: может быть, бриллиантовое кольцо от отца – маловишерского мещанина Горшковича, который успешно занимался фотографией? Однажды после геройской вылазки подвыпивший диверсант Скарятин сорвал с Яшиной головы коробочку и попытался ее открыть. Яша заплакал, заголосил по-бабьи. В коробочке не было бриллиантов – только какие-то бумажки с еврейскими буквами.

Фаню Ливензон удивляло, что Яша сдвигает тфилин на самую переносицу, это было странно и смешно.

– Яков Мордухаевич, почему вы сдвигаете тфилин на глаза, надо на лбу носить, давайте я поправлю.

– Иди, девочка, не мешай мне молиться. – Яша прятался за дерево и там, раскачиваясь и причитая, разговаривал со своим Б-гом.

Потом Фаня догадалась, что он неправильно носит тфилин назло Тому, с Кем говорит в своих молитвах и Кто допустил, чтобы немецкие пули разорвали сердце и лёгкие его Циле, Фоле, Иосе и Акимке[8].

Фаня Ливензон выжила благодаря Алёшке-марафетчику. Алёшка родился в Ленинграде, война застала его в Малой Вишере, у деда. Дед не был ему дедом как таковым, то есть ни папой папы, ни папой мамы. Алёшка родителей своих не помнил, как сирота, трудный подросток и кокаинист со стажем, он был в своё время направлен в трудовую колонию «Красные зори», потом работал на фабрике-кухне, там подружился со стареньким одиноким пекарем Афанасием Ивановичем. Афанасий Иванович взял шефство над Алёшкой, выделил ему кровать с шишечками у себя в коммуналке на Тринадцатой линии, в начале лета отправил загорать и рыбачить в Малую Вишеру, в свой пустующий родовой дом, а сам остался в Ленинграде печь хлеб и умирать от голода.

Алёшка работал на оборонных сооружениях, рыл доты и дзоты. Он был маленький, щуплый, но сильный. Когда немцы вошли в посёлок, Иосиф Францевич дал ему приказ изображать дурачка и служить Родине подпольщиком, диверсантом и связным в цепочке. У подпольщика на чердаке было два пола – черновой и над ним, на лагах, белый, грязный и затоптанный. Пространство между двумя этими полами было забито бутылками с горючим и гранатами.

Алёшка сидел на завалинке, соседние избы догорали. Он представлял себе, как может долбануть и полыхнуть, если немцы подожгут родовое гнездо Афанасия Ивановича. Неожиданно Алёшка увидел старого ленинградского знакомого – Исаака Ливензона, бывшего заведующего столовой. В своём трудноподростковом прошлом Алёшка неплохо зарабатывал на марафете и ходил обедать к Ливензону. Исаак Ливензон исчез из города после того, как злоумышленники похитили его малолетнюю Фанечку и потребовали выкуп. По странному, но всё же закономерному стечению обстоятельств сторожил Фаню в логове бандитов собственно Алёшка, он тогда подружился с девочкой, угощал её кокаином, чтобы не боялась, пока отец собирает деньги[9]. Всё это было давным-давно, но Алёшка тут же узнал Ливензона – задыхаясь, старик бежал куда глаза глядят и тащил за собой перепуганную выросшую Фаню с теми же чёрными косами, в тех же круглых очках.

Они не виделись восемь лет: Алёшка попал в «Красные зори», Ливензоны уехали в Малую Вишеру, к родственникам, на «жидовский тракт» – так называлась еврейская улица, где проживали портной Штаблер, часовщик Гуткин, стоматолог Больдерман и прочие добропорядочные люди.

– Фаня! – позвал Алёшка.

Ливензон остановился, толкнул Фаню к Алёшке и побежал дальше. Подпольщик спрятал девушку под белый пол, она лежала головой на бутылке с горючим и боялась пошевелиться. В дом вошли дойче зольдатен унтер официрен, низкорослый дурачок слушал, как скрипит на чердаке маршевыми сапогами смерть, и простодушно улыбался высокому господину офицеру, который ощупывал взглядом каждый предмет в комнате. Алёшка встал рядом с ящиком с растопкой. Там под щепками и стружками была граната. Пригодится, если Фаня чихнёт в своём пыльном схроне.

Над Фаниным лицом была подошва Самаэля – двойная, подбитая сорока гвоздями, с металлической подковой по внешней кромке каблука. Воспользовавшись минутным уединением, ангел смерти бзданул.

Фаню вдруг охватило эротическое чувство: она вспомнила, как однажды десятилетний Фима Больдерман зазвал её, двенадцатилетнюю, на чердак и вручил записку с вопросом: «Я тебе нравлюсь?» Фаня тогда повела себя ужасно – с воплем бросилась к отцу, который внизу под лампой светлой с Фиминым папой мирно пил водку и обсуждал пломбы, коронки и Сарочку Гуткину. Обескураженный Фима до позднего вечера сидел на чердаке, не хотел спускаться. Когда началась война, он, кудрявый усатенький юноша, ушёл на фронт. Фима смело бил фашистов и не знал, что его старенький папочка со всей роднёй прекратил существование в Малой Вишере.

Офицер спросил насчёт провианта. Дурачок засуетился – йа-йа, провиант, йа-йа – и вынул из буфета красную коробочку с надписью «Карамель». Там был плотно утрамбованный марафет. Офицер оживился, потребовал, чтобы Алёшка сам нюхнул. Дурачок профессионально взял на ноготь.

– Карстен, кам хер! Хер вайс провиант! – так Алёшке слышалось. – Шиндерасса-бумдерасса! Шиндерасса-бумдерасса-са!

– Их гэе, Кристоф!

Кристоф и Карстен забрали у дурачка коробочку и ушли. «Ну и хер с ним», – подумал Алёшка и отправился вызволять Фаню.

Фашисты были выбиты из посёлка. Прогуливаясь по берегу Вишерки, Алёшка наткнулся в зарослях сухого тростника на окоченелый, покрытый инеем труп господина Кристофа. Алёшка быстро обшарил его задубевшую шинель. Во внутреннем кармане лежала заветная коробочка.

Венн им фельде блицен

Бомбен унд гранатен,

Вайнен ди медхен

Ум ире зольдатен.[10]

Согнувшись, спрятавшись от ветра, Алёшка приоткрыл коробочку, зачерпнул ногтём порошок и вдохнул с морозным воздухом. Сознание прояснилось невероятно, из носа потекла кровь. Счастливый подпольщик, размазывая юшку кулаком, побежал к Фане, чтобы с ней не расставаться никогда.

Глава третья

Надо было двигаться на запад, к Большой Вишере, глубокими обходными путями через Горнешно и Папоротно, просачиваясь сквозь болота и обширные поля. Земли вокруг маленького Горнешно перед революцией были весьма улучшены в сельскохозяйственном отношении генералом Николаем Петровичем Демидовым. Николай Петрович устроил хитроумную систему канав для осушительных, оросительных и обводнительных целей. В 1941 году немцы плотно заминировали генеральские поля. Вокруг деревеньки то и дело раздавались взрывы – регулярно взлетали на воздух Лиса Патрикеевна, Серый Волк и Косой.

Цветковы, Валентин Иванович, бойцы партизанского отряда Жемойтеля, слившись с войсками генерала Клыкова, находились в процессе сближения с противником. Валентин Иванович с Васей, сапёрами Поповым и Пономарёвым, радистами Петровым и Сидоровым бродили по белым минным полям и возвышенностям, чтобы определять немецкие огневые точки. Умудрённый опытом геодезист внимательно смотрел себе под ноги. Его сверхзадачей было полное уничтожение дальнобойных батарей на новгородчине. Забирались на засыпанные снегом холмы, наблюдали вспышки, прокладывали теодолитные ходы в убегающие зимние пространства. Радисты передавали координаты в штаб. Геодезическую разведку засекали немецкие лётчики, снижаясь, пролетая с воем над верхушками елей, старались прошить пулемётной очередью, разорвать на куски снарядом.

В Горнешно велись жестокие бои, немцы укрылись в усадьбе Николая Петровича, на колоколенку церкви Успения Богородицы залезли с пулемётами Ганс и Фриц. Ответные пули сшибали с кирпичей штукатурку. Над алтарём бил крылами опалённый голубок, таращил глаза перепуганный Боженька. Старый солдат Ганс слетел с колокольни вниз головой, молодой раненый Фриц стал языком и рассказал про огневую точку в Некрасово, филолог Жемойтель сурово говорил с ним по-немецки, Яша Шахтёр жалел его, почти как Акимку, запричитал, когда Скарятин пустил уже ненужному парню пулю в лоб.

В Некрасово немецкий гарнизон был взят в кольцо. Фашисты мужественно держали оборону. Есть им было нечего. С «Юнкерсов» в Некрасово сбрасывали провиант и боеприпасы.

В избе стирала сорочки и кальсоны молодая женщина, её младенец тут же спал на сундуке, за стеной раздавался тревожный немецкий лай – шло совещание. Постучали в окно – там, за узорами на стекле, маячило носатое лицо, кто-то шипел: «Девка, пожар! Лезь в окно!» Женщина толкнула раму, пар от горячей воды повалил на мороз, как дым. Перед домом стоял высокий русский человек с гранатой в поднятой руке. Женщина сунула в окно младенца. «От какая цуроцка, цуроцка-доцуроцка, – сказал человек, принимая тёплый свёрток. – Цево стоишь, цуцело, прыгай!»

Прижимая к сердцу ребёнка, прачка бежала по сугробам в лес. Калибанов, торжествуя, забрасывал избу гранатами, его не брали фашистские пули – он прикладывался к фляжке с живой водой, выданной полковником Смоловым из потусторонних запасов. На вкус она была как спирт.

Калибанов поступил в распоряжение командира Жемойтеля. В отряде к нему относились с большим уважением, полковник Смолов и майор Перов его рекомендовали как опытного диверсанта.

Калибанова совершенно не смутила встреча с красноармейцем Цветковым на Волховском фронте: хихикал и подмигивал, как доброму знакомому, будто не было Мшавы, голода и страшной прогулки в чищь.

– Мамочка, он хотел меня убить за то, что я зэчек водил на охоту, когда есть было нечего. Завёл в болото, толкал в трясину, чуть не застрелил… Кстати, у меня вопрос! – Вася пошёл к Калибанову.

– Товарищ капитан! Разрешите обратиться!

– Не капитан я больше. Меня во ВСРУЛе поднебесном разжаловали в рядовые. Цево надо-то?

– Калибанов, кто такая Пташечка? И что за женщина прячется на болоте?

Хитрое, недоброе лицо бывшего начальника Мшавы вдруг сделалось страдальческим.

– Братца старшего жена и доцка. Пташецка – племянница моя. – Калибанов забился в угол с газетой. Ему не хотелось вдаваться в подробности. – «В ходе войны выяснилось огромное знацение действий мелких групп. Уцитесь искусству бить врага малыми силами. Цем настойцивее мы будем уциться, тем вернее и сокрушительнее будут наши удары по врагу», – бормотал разжалованный капитан, вглядываясь сквозь мутные очёчки в ноябрьский номер «На разгром врага».

Со временем Анне Гермогеновне удалось выведать у Калибанова печальную историю его семьи. Демьян Власьевич Калибанов родился в Тотьме в поповской семье. У него был старший брат Пётр, необыкновенно талантливый: он с отличием окончил духовную семинарию, знал несколько языков, увлекался философией и математикой. Пётр рано и счастливо женился, принял сан, родил дочку Пташечку и служил в церкви, похожей на прекрасный белый корабль, который плывёт в вологодское небо, а на его бортах чудесным образом крепятся и не падают морские звёзды, цветы и раковины. Храм построили тотемские купцы-мореходы. Они возили чернобурку с Лисьих островов и плавали с французами на Мадагаскар.

Пётр Власьевич учил младшего братца:

– Мадагаскар, Дёмушка, «Nosin Dambo», что по-туземному знацит «Остров Кабанов». Климат там тропицеский, для европейцев нездоровый. На берегах Бетсибоки и Манцаки гова и сакалава выращивают рис, сахарный тростник, табак.

Но хмурый Дёмушка воротил нос от карт и учебников. С большим трудом он переползал из класса в класс в приходской школе, письмо и чтение навевали на него тоску.

Отец раскрывал перед Дёмушкой толстую книгу с портретом монаха в орденах и спрашивал:

– «У многих ли из нас есть цувство сыновней любви к Богу? Многие ли из нас со дерзновением, неосуждённо смеют призывать Небесного Бога и говорить: Отце наш?»

Дёмушка косился на надменного монаха:

– А может я и не сын ваш вовсе. Может, меня дедко полевой матушке подмахнул.

– Цто ты, Дёмушка, ты же наше дитятко любимое! И Отец Небесный тебя любит! – пугался батюшка Власий.

– Мужицок шерстью огненной оброс, глазки выпуцил, длинным хвостиком шевелит. Меня вам тихой ноцкой подмахнул. А матушка-покойница кинула ему церез правое плецико три копеецки.

– Бог с тобой, Дёмушка, ты луцце помолци!

Отец Калибанов умер, Пётр Власьевич остался за старшего, юный Дёма жил при нём с его женой и дочерью в уютном каменном доме с фикусами и канарейками. Попадья готовила бланманже со сливочными и клюквенными слоями, в приюте учила сирот и разговаривала с дочерью по-французски. Пташечка рисовала акварелью. Семью брата Дёма ненавидел всей душой.

Когда над Тотьмой поплыла тень революции, Дёмушка бросился грабить усадьбы, делить землю и разъяснять крестьянам лозунги РСДРП(б), в которых по неграмотности своей мало что понимал. Отмахиваясь от слепней плохо отпечатанным рупором под названием «Тотемский социалист», смотрел, как пылают дворянские гнёзда, слушал, как трещат от жара стёкла оранжерей.

С первых дней советской власти большевик Калибанов заслушивал доклад товарища Конде, приветствовал красных орлят, расширял ячейки, под бабий вой изымал излишки хлеба, на все явления жизни отвечал беспощадным террором.

Главным классовым врагом Демьяна Калибанова был его собственный брат-священник с дрожащим бланманже, книжками про путешествия и канарейками. Отец Пётр продолжал служить. Попадья работала в детской коммуне. Пташечка блистала на подмостках комсомольско-молодёжного клуба имени Третьего интернационала. В коллективе «Синяя блуза» вела культмассовую работу – читала стихи и пела песни. Её очень любили.

Во всём, что делал старший брат, Дёма видел глумление над народом и контрреволюционную агитацию. Три вида варенья, чашечки с цветочками, разноцветные лампадки, чай у окна, жирный Васька, чтение вслух Владимира Соловьёва, скатный жемчуг и нежная шея попадьи были ему и Советам в высшей степени оскорбительны. Он писал на брата доносы с грамматическими ошибками до тех пор, пока Петра Власьевича не расстреляли. Попадью с Пташечкой отправили в исправительно-трудовой лагерь.

Погасив лампадки, придушив кота, свернув головки буржуйским канарейкам, Демьян вздохнул спокойно. Однако он недолго наслаждался установленной в доме социальной справедливостью – через некоторое время Дёма почувствовал, что очень скучает по своей исчезнувшей семье и совершенно не может без неё обходиться. Чтобы услышать щебетание Пташечки, заглянуть в синие глаза попадьи, Калибанов выхлопотал себе место начальника в лагере, где перековывались родные.

На Мшаве было голодно и холодно, но мать и дочь не унывали. Попадья валила с зэчками вековые ели, Пташечка активно участвовала в лагерной самодеятельности. Увидев похудевшую, почерневшую попадью, Калибанов почувствовал болезненный приступ сильнейшей любви. Он не мог есть, не мог спать. Замерев, не чувствуя холода, часами смотрел, как вдова погубленного брата работает, греется у костра, пьет вонючую рыбную воду. Возлюбленная теряла зубы, её волосы поседели, но в глазах Калибанова она становилась только прекраснее. Прошло несколько лет лагерной службы, а Калибанов всё не решался с ней заговорить. Он был всегда рядом, они обменивались взглядом. Когда он был маленьким, попадья смотрела на него с жалостью, теперь её взгляд совершенно ничего не выражал и проходил насквозь.

Весной 1941 года начальник лагеря, вызвав удивление охраны, в одиночку конвоировал мать и дочь Калибановых на болото. Там, у перекинувшегося в мир иной трухлявого ствола, сказал, что если они сейчас же не простят и не полюбят, он их застрелит, а трупы бросит в чищь на съедение водяному мужику. Что именно случилось дальше, неизвестно – может, водяной, возмутившись общим моральным состоянием капитана, его самого потащил за ногу или ловкая Пташечка толкнула дядю в покрытый ряской смертельный колодец, но закончилось всё не так, как предполагал начальник Мшавы: сам он еле выбрался из ловушки, а попадья с Пташечкой исчезли.

Калибанов днём и ночью ходил по болоту со стрелками и собаками, два пса потонули в трясине, однако беглых так и не нашли. В рядах ВОХР поговаривали, что Калибанов, скорее всего, сам отпустил своих родственниц. Начальнику грозили неприятности, но началась война, про женщин забыли, охранников призвали в армию, а взамен в лагпункт прислали вчерашнего школьника Васю Цветкова. Капитан и Васю хотел сдать прожорливому мужику.

– Калибанов, зачем вы водили меня на болото? За что вы хотели меня убить?

– Когда я тебя водил?

– Что значит когда? Солнечным летним днём 1943 года.

– Никуда я тебя не водил.

– Калибанов, я Герой Советского Союза, а вы, между прочим, рядовой. Вы мне правду говорите, не отнекивайтесь. Чем я вам помешал на Мшаве?

– Вот дурацок! Да никуда я тебя не водил. Сейцас который год-то? Сорок второй. Декабрь сорок второго! А лето ещё не нацалось. Зимы от лета отлицить не может дурацок – божий быцок. Никуда я тебя стрелять не водил. Не успел ещё! До лета у нас пять месяцев! Живи пока! – захихикав, Калибанов пошёл получать задание в штаб, расположенный в большой землянке. Он был незаменимым отважным бойцом, неоднократно умирал за Родину, всякий раз проявлял сознательность и просился с Того света на линию фронта.

Глава четвёртая

Погодные условия были хорошие, местами небольшие облака. Авиатор Летягин преследовал на своём ишачке немецкий бомбардировщик. «Юнкерс» избегал вступления в бой, видимо, расстрелял весь боекомплект. Сделав удачный манёвр, Летягин нажал на гашетку и отчётливо увидел, как пули огненной трассой ушли в цель и вспороли фюзеляж вражеского самолёта. Летягин недоумевал: «Юнкерсу» пора было заваливаться на крыло, а он, как заколдованный, продолжал следовать прежним курсом.

Немец резко снизил высоту и с ходу отбомбил Вдули, Поглёздово и Гниловец. Видя, что ШКАСами калибра 7,62 достать противника не представляется возможным, разъярённый Летягин решил уничтожить фашиста ценой собственной жизни и храбро пошёл на таран. «Юнкерс» не пытался увильнуть. Самолёты сближались. За секунду до столкновения Летягин увидел во вражеской кабине обер-фельдфебеля Грюндера за штурвалом, а на месте стрелка-радиста – того самого, грустного и красивого, кому бабушка Лукерья Ильинична Летягина зажигала огонёк на Пасху в красном углу резного дома в Шиловой горе Славитинского сельсовета. Таран не получился: «Юнкерс» исчез, растворился в новгородском небе. Летягин, отложив смерть до лучших времён, развернул плитку шоколада и полетел на базу.

В жарко натопленной избе Фаня Ливензон плакала над Толстым: враг был на подходе, Ростовы выезжали из Москвы, Наташа укладывала вещи – одной рукой придерживала распустившиеся волосы, другой давила на ковры. Фанечка всё это видела в мелких деталях. Раньше она читала роман отстранённо, теперь война, раненые, смерть и любовь вторглись в Фанину жизнь и сделали её саму героиней романа. Безродный курносый Алёшка, конечно, ничуть не походил на толстовских аристократов (хотя, как и Болконский, был маленького роста), но всех в отряде поражал своей безмятежной отвагой. С Демьяном Калибановым они ходили на самые сложные задания, бесплотными тенями просачивались на оккупированную территорию, снимали часовых, минировали мосты и железнодорожные пути, взрывали склады с боеприпасами. Калибанов берёг напарника, в опасные места совался вперёд Алёшки, однако ничего плохого с ним не случалось – на месте оторванной руки у него тут же вырастала новая, из ревущего пламени он выходил живой и невредимый. Алёшка старался не удивляться, считал, что все происходящие с Калибановым странности – не более чем его собственная галлюцинация, вызванная действием марафета, короче, всё списывал на кокаин.

– Демьян Власьевич, в чём смысл вашей жизни? – разомлев от ста граммов, спрашивала Анна Гермогеновна.

– Смысл моей жизни – в выполнении указов полковника Смолова и майора Перова. Я вклюцён в систему перековки и перестановки.

– В чём смысл этой системы, Калибанов?

– А не моего ума дело!

– Как это?

– Меня буржуи наукам в детстве не уцили. В пять лет в шахту спускали, я там вагонетку возил.

– Демьян Власьевич, зачем вы врёте? Вы из зажиточной семьи, у вас был любящий отец, добрые родственники.

– Полковник Смолов мне отец родной.

– А выглядите как ровесники, будто в одно время родились.

– Времени нет.

– Кого вы любите, Калибанов?

– Люблю Родину.

– Из людей кого любите?

– Родину люблю. Целовека – нет.

– Как можно любить Родину и не любить человека? Ведь Родина – это люди.

– Мало порядоцных. Некого любить.

– Калибанов, мне кажется, что в глубине души вы незлой человек.

– Души нет. Есть партийное сознание.

– Как вы думаете, что нас ждёт после войны?

– Меня ждёт жизнь вецная здесь, на земле, поскольку я незаменимый кадр.

– А меня?

– Вас отправят в избушецку на горке, будете ребяток нянцить, цаёк пить. За заслуги перед Отецеством.

– Каких ребяток?

– Невинно убиенных, андельцев. В андельском приюте трудовую книжецку оформят.

– Спасибо на добром слове. Демьян Власьевич, расскажите, как вам удалось в одиночку выбить немцев из Замошки?

Калибанов по скромности своей уткнулся в газету. Страшную историю, имевшую место быть на оккупированной территории Полавского сельсовета, в общих чертах поведал отряду Алёшка.

Отступая под ударами Красной армии, немцы жгли деревеньки и убивали всех, кто под руку попадётся. На берегу замёрзшей Полы попались под руку двести калек и стариков, доживавших свой век в усадьбе купца Савина с большими печами и скрипучими лестницами. Фашисты подожгли усадьбу и стреляли в тех, кто пытался выползти из пламени. В гул огня, треск пулемётов и «Herr Jesus Christus erbarme dich meiner»[11] семидесятилетней немки Савиных со сломанной шейкой бедра странным образом вплетались мелодичные звуки: вокруг пылающей усадьбы ходил полуголый жирный фриц с толстым подбородком, он играл на арфе. На его почти женской груди болтались амулеты. Он представлял себя древним германцем, жрецом, приносящим в священной роще жертву великим богам. Повёрнутый на мифологии зондерфюрер фронтовой пропагандистской службы стихотворец Альфред Виллих оплывал потом, перебирал струны и голосил, восхваляя Водана, Бальдра, Фрейю и гений Гитлера.

Виллих играл на арфе и в деревне Замошке, наблюдая, как храбрые зольдатен, смяв оборону двух шестнадцатилетних санитарок, добивают штыками раненых бойцов Красной армии – в трёх избах был устроен госпиталь. Когда Надька с Веркой, все иваны, Миша Лившиц и Галиулин Бары Хайреевич были убиты, он стал прогуливаться среди трупов и, терзая струны, выкрикивать на отвратительном русском и французском пропагандистские лозунги. Его фальцет доносился до заснеженных берёз, под которыми стояли Алёшка с Калибановым, – они пробрались к Замошке, когда спасать уже было некого: «Бей жида-политрука, рожа прозит кирпича! Бей жида-политрука, рожа прозит кирпича!», «Faites votre testament!»[12], «Не верьть сталински прапаганд, ми несём асвабаждень!»

У Калибанова была бутыль с горюче-смазочным материалом. Демьян Власьевич облил себя вонючей чёрной жижей и с раскинутыми руками нежной поступью пошёл к жрецу. Немцы были поражены непонятным явлением и стрелять не торопились, тем более что Калибанов не был вооружен. Его взяли на прицел, Виллих завёл старинное заклинание. Калибанов развинтил свою фляжку, сделал несколько больших глотков, чиркнул спичкой – и в тот же миг его охватило пламя. Не обращая внимания на огонь, Демьян Власьевич бегал за фрицами, как за курями, и по очереди их душил. Пули не причиняли ему вреда. Он орал песню: «Нас не трогай – мы не тронем. А затронешь – спуску не дади-и-им! И в воде мы не утонем, и в огне мы не сгори-и-им!» Хрипы фашистов тонули в поросячьем визге испуганного стихотворца. Для скорости Калибанов подобрал МР-38 и быстро уложил всех гитлеровцев в Замошке. Сбив с себя пламя, практически невредимый, немного обугленный Калибанов пошёл к полумёртвому от ужаса зондерфюреру. Альфред Виллих побежал в лес, упал в сугроб и больше не шевелился. Алёшка, под берёзками наблюдавший происходящее в Замошке, дал себе клятву не злоупотреблять марафетом и всегда придерживаться чётко определённой дозы.

Пока Калибанов парился в бане, смывал с себя копоть, Алёшка рассказал бойцам отряда Жемойтеля, что Демьян Власьевич героически застал врасплох фрицев и захваченным оружием укокошил превосходящие в сто раз силы противника. Ночью он шепнул Фане, что сначала Калибанов перемещался по деревне в образе распятого Христа, потом носился огненным столбом и, прикончив последнего фрица, крикнул в небо: «Желаю бессмысленного кровопролития за интересы жидов и комиссаров!»

* * *

Фаня сказала Францу Иосифовичу и Анне Гермогеновне, что мечтает после войны вернуться в Ленинград и поступить на филологический факультет, чтобы изучать литературу ХIX века. Жемойтель в свободное время готовил её к поступлению, писали вместе сочинения. Калибанов за компанию читал посмертное издание «Живого трупа».

Анна Гермогеновна неважно себя чувствовала: кружилась голова, казалось, что запас жизни после смерти стремительно подходит к концу, и сознание распадалось на части. Здесь, на Волховском фронте, она вместе с девушками закрывала маскировочной сеткой пушки и в то же время в Ленинграде укутывала платками Марусю, Марту и слабенького Виталика. При этом Анна Гермогеновна видела будущее лето 1943 года: в парке Ленина кандидат медицинских наук Привозов учится косить. Альберта Ивановича учит косить его научный руководитель – профессор Синицкий. Андрей Алексеевич Синицкий родился в псковской деревне Стайки. Он прекрасно знал, как опираться на ногу и махать руками, как отбивать косу с пятки и подтачивать бруском. Сено было нужно лошадям, лошади были нужны для производства вакцин и сывороток, вакцины и сыворотки были нужны фронту. Профессор ловко сметал сноп. Медики лежали на скошенной траве, солнце приятно грело кости. Пели птицы. Торжественно гремел ленинградский трамвай.

Глава пятая

Отряд геодезиста получил задание определить расположение немецких огневых точек в районе речки Рёконьки. Валентин Иванович, мать и сын Цветковы, сапёры Попов, Пономарёв, радисты Петров, Сидоров и опытный разведчик Калибанов с рюкзаками, набитыми едой и приборами, шли на лыжах в сторону сожжённого Херово. На выходе из леса отставший Сидоров сел в сугроб на мину-лягушку, она раскидала на четырнадцать метров шрапнель, убила Сидорова, вывела из строя радиостанцию «Север» и нанесла лёгкое ранение в спину Валентину Ивановичу. Судя по всему, поле впереди было заминировано. Сапёры медленно прокладывали в снегу тропинку, красными пальцами сгребали снег с гнилой травы, смотрели – где там проволока, где там усики взрывателя нажимного действия.

Чёрные херовские остовы упирались в низкое, беременное снегом небо на нужной Валентину Ивановичу высоте: именно там следовало начать висячий теодолитный ход к победе над Германией. Гибель Сидорова, поломка рации усложнили задачу отряда, нужно было срочно передать координаты вражеских батарей на наши огневые позиции. В двух холщовых мешках лежали разбитые приёмник и передатчик, собранные в блокадном Ленинграде на заводе имени Козицкого, а также некоторые личные вещи Сидорова для отправки родным. Петров сказал, что «Север» можно починить.

Отряд вернулся в лес, в поле остались работать сапёры. Обливаясь потом и морозя конечности, Попов и Пономарёв прокладывали тропинку к Херово. В вечерней тишине и надвинувшихся сумерках вдруг раздался странный шум, все увидели странную картину: по полю в сторону деревни двигалась процессия – впереди вислоухий пёс, за ним корова, за коровой женщина, замотанная в клетчатый платок. Она тянула саночки, на которых сидел старик с костылями. Старик неприлично выражался и пытался достать до Шуриной спины костылём. Кроме общеизвестных комбинаций матерных слов, Маркел Ильич часто использовал «интеллигент» и «за щеку». Вислоухий считал, что его зовут Интеллигент, а Тузик – это так, уменьшительное, и фамилия у них с Шурочкой одинаковая – Защеку. «К ноге, интеллигент, за щеку, я сказа-а-ал, к ноге-е!» Вислоухий делал вид, что не слышит приказов хозяина, тем более что одной ноги у того не было вовсе, а к куску другой была приделана деревяшка. К какой ноге-то? Он больше любил Шурочку и выполнял все её команды.

В начале 30-х Маркел Ильич активно уничтожал кулака как класс, несколько переусердствовал и оказался в исправительно-трудовом лагере, где провёл семь лет, работая в бригаде под начальством раскулаченного сибиряка Палыча. Маркел Ильич проникся воровской романтикой, интеллигентов и раскулаченных считал главными врагами человечества. Он вернулся в Херово без ног, началась война, малознакомый недоброжелательный сын ушёл на фронт, в избе остались интеллигентки Брыкуха, Шурочка-невестка и вислоухий пёс.

«Эх, яблочко огородное, прижимай кулаков, всё народное!» – орал Маркел Ильич, тыча костылём в Шурину спину. Несколько месяцев назад Шура вместе с деревенскими спешно покинула Херово – приближались немцы. После скитаний по зимнему лесу и чужим деревням она решила вернуться в свой, пусть даже сгоревший, дом: могли уцелеть погреб, печь или банька у пруда. Шура представляла, как затопит каменку и заснёт рядом с тёплой Брыкухой.

– Стой, дура! Здесь мины! Стой!

Интеллигент Защеку с лаем бросился к сапёрам. Попов с Пономарёвым, опасаясь взрыва, побежали по проторенной дорожке назад к лесу. Шурочка развернулась и потрюхала через сугробы к ним. От усталости и холода она плохо соображала и не реагировала на предостережения сапёров.

Старик ругался, Брыкуха жалобно мычала, Попов с Пономарёвым под заснеженной елью ждали, когда рванёт.

Чудесным образом миновав смерть, херовцы подошли к отряду Валентина Ивановича. Маркел Ильич хрипло матерился, он наложил в штаны и был голодный, ему хотелось спать, а Шурка, за щеку, зачем-то свернула с пути, были бы уже дома, пили бы чай с беленькой, с хлебом с колбасой!

Валентин Иванович объяснил Шуре, что поле заминировано и по нему можно будет пройти к Херово, только когда сапёры закончат свою работу. Анна Гермогеновна помогла переодеть сквернословящего, брызжущего слюной Маркела Ильича. Шура тёрла снегом загаженные портки свёкра.

Сапёры дошли до Херово. За ними потянулись остальные. Многие строения сгорели, русские печи поднимали к небу неестественно длинные трубы. Дом херовских интеллигентов был в целости, кое-где даже окна сохранились, но сапёры входить туда запретили – он мог быть заминирован. Шурочка утирала слёзы, глядя на оплетённую деревянным кружевом избу среди пожарищ. Пригласила всех на кипяток. Попов с Пономарёвым пошли протаптывать дорогу жизни.

Свёкр тихо слез с саночек и поковылял к себе. Попов хотел его задержать, но получил костылём по уху. Пономарёв отобрал у инвалида костыли. Злоба придала Маркелу Ильичу силы, матерясь, он быстро пополз к избе. Сапёры собрались было его скрутить, но их удержал Калибанов, потянул назад: «Пускай проверит, цто там. Куда лезете вперёд хозяина?»

Около крыльца раздался взрыв: хозяин проверил наилучшим образом. Через полчаса Демьян Власьевич без малейших угрызений совести, шмыгая, пил кипяток из чашки Маркела Ильича и штудировал брошюру полковника Виноградова «Как стрелять из винтовок и ручных пулемётов по вражеским самолётам и парашютистам».

Глава шестая

Красноармейца Цветкова разбудил знакомый пронзительный свист. В окно било солнце, снег блестел, на обугленной крыше соседнего строения мощно размахивал шестом дедушка Гермоген Иванович, над ним торжественно и плавно кружила стая белых почтарей. Птицы взмывали всё выше, Херово становилось меньше, голуби растворились в небе, а деревня превратилась в засыпанное снегом кострище с парой забытых пионерами печёных картофелин.

– Дедушка, тебя отправили с заданием в Херово?

– Васенька, я сам к вам пришёл, по собственному желанию.

– Откуда ты знаешь, что мы здесь? Тебе сказали полковник Смолов и майор Перов?

– С такими не знаком. У меня на Том свете был другой собеседник. Подарил морской бинокль краснофлотца. Теперь я всё вижу. Вам надо идти к месту, где Лебедин ручей впадает в речку Рёконьку, там Свято-Троицкая пустынь, в пустыни колхоз имени Ленина, в колхозе штаб вермахта, в штабе огневая позиция. Координаты сообщить не могу.

– Надо срочно засечь позицию. Рация сломана. Петров будет чинить, это займёт время.

– Идите без Петрова. Мы с Петровым здесь останемся. Пустишь нам почтаря с донесением!

Гермоген Иванович занимал избу с обгоревшей крышей, но практически целым потолком, в котором был лаз на чердак. Голуби толклись на скамейках и подоконниках. Дедушка завёл себе самовар на круглом столике и научную библиотеку.

Обнимая папочку, долго прижимая к себе, чувствуя, как колется его борода, как бьётся под пиджаком его сердце, Анна Гермогеновна внимательно рассматривала курлыкающих птиц. Она сделала вывод, что все съеденные василеостровские голуби переместились в Херово, на новую папину голубятню.

Профессор сказал Валентину Ивановичу, что в особом случае боевой обстановки, когда технические средства неприменимы или их действие прерывается, для оперативной связи командования можно использовать военно-голубиную связь. Геодезист был в восторге. Вася читал «Учебник младшего командира голубеводства» и «Наставление по голубиной связи РККА».

Гермоген Иванович устроил переносную голубятню в корзине, закрытой платком. Ослепительно белый связист должен был обеспечить одностороннюю связь и доставить в Херово депешу с координатами немецкой дальнобойной батареи. Петров пожелал всем удачи и пошёл разбирать и собирать «Север». Отряд покинул деревню.

В Рёконьской пустыни погромыхивало. Валентин Иванович засекал огневые вспышки, Вася делал отметки на миллиметровке. Остался последний холм, последняя засечка. Это было самое опасное место, немцы были рядом, тарахтели железные кони вермахта. Попов с Пономарёвым на четвереньках прокладывали путь к высоте. За ними шли с приборами и корзиной геодезист и Цветков. Анна Гермогеновна с Калибановым смотрели, как снег предусмотрительно и своевременно заметает следы. Под ёлками на краю леса они наблюдали за обстановкой. Если появятся немцы, надо будет взять огонь на себя: главное сейчас – координаты, главное – крылатый связист с полевой сумочкой на спинке. Калибанов отдал Васе свою фляжку: «Вот, возьми на всякий слуцай, мало ли цево. Помогай Валентину Ивановицу!»

Измерения были закончены, позиции немецких орудий на берегу Рёконьки определены с ювелирной точностью. Вася выпустил голубя с депешей, он торопливо забил крылышками и взял курс на Херово – там Петров уже радовался вновь обретённому распространению коротких волн и оптимальным частотам для дальней связи. В этот момент на Анну Гермогеновну и Демьяна Власьевича выехал BMW R75. Его вёл молодой очкарик, в коляске с изображением жокея на лошадке сидел грузный офицер.

Чтобы отвлечь вражеское внимание от тёмных фигурок на холме и Анны Гермогеновны, Калибанов выскочил из-под ёлок и, заорав песню, побежал вдоль лесной полосы. Вздрогнув, немцы открыли огонь. Пули попадали в Демьяна Власьевича, ему было больно, но он не умирал:

– Нам солнце родное приветливо светит,

Кивают нам звёзды, смеётся луна,

И нет под луною на нашей планете

Страны веселее, чем наша страна-а-а!

Отчаянно трещали автоматы, мотоцикл мчался за Калибановым, который, вместо того чтобы зайцем нырнуть в лес, оставляя кровавый след, бежал по дороге: он уводил немцев подальше от отряда.

Мотоциклисты поехали поднимать тревогу. Калибанов лежал на спине, в его глазах кивали звёзды, он загибался, потому что фляжка с потусторонним спиртом была у Цветкова.

– Калибанов, миленький, потерпите, Вася скоро придёт, даст вам вашей микстуры.

– А не надо добро переводить, пустерьга я, никцемный целовек, не подкованный, некомпетентный. Вот и сына твоего на повышение квалификации отправил, сделали его диверсантом, послали на смерть, сам на службе взыскание полуцил и пулю в затылок. Сейцас бы на Мшаве в тёплой комендатуре сидели, газетки поцитывали с Тонецкой-андельцем, с Ниной Петровной.

– Калибанов, как вы можете сомневаться в системе полковника Смолова и майора Перова? Я считаю, что Васю правильно включили в перестановку кадров, он сражается за Родину, я им горжусь. И вас как кадавра удачно переставили, вы настоящий герой. Неужели интереснее на Мшаве невинно осуждённых сторожить?

– Там не все невинные. Сейцас откинусь. – Бывший начальник лагпункта забился в агонии и закатил глаза.

Отряд геодезиста, успешно выполнив задание по обнаружению вражеских огневых позиций, спустился с холма с пустой корзиной. Анна Гермогеновна накапала живой воды Калибанову в нос и в ухо. Он сел, сделал два больших глотка из фляжки, фыркнул, как Мираж, вылил спирт на чёрную свою ладонь, протёр лицо и шею – всё прошло. Затрещали немецкие мотоциклы. Отряд углубился в лес. Снег заваливал следы и кровавые пятна.

* * *

Блестящий офицер CC барон Отто III Мюнхгаузен курил в келье Рёконьской Свято-Троицкой пустыни и думал о том, что в данный момент ситуация совершенно соответствует значению его древней фамилии, изящно иллюстрирует принадлежность к аристократическому роду: он находился в «доме монаха». В гербе у Мюнхгаузена на золотом поле стоял с посохом цистерцианец.

В детстве барон проводил лето в альпийском шале в Швейцарии. Ему очень нравилась местная легенда о Жане де Баране и Кристофе Овчаре. Жан де Баран и Кристоф Овчар заключили сделку с дьяволом – тот помогал им воровать домашний скот. Воров убило молнией. С тех пор иногда на закате пастухи видели, как в небе сражаются друг с другом огненные Жан де Баран и Кристоф Овчар. Они вели в бой свои призрачные стада. Гигантские козлы и бараны блеяли загробными голосами, сталкивались рогами и сыпали на землю искры. Адские собаки вгрызались друг другу в горло. Порядок навёл старый монах-цистерцианец. С послушником он пошёл в горы и, завидев приближение призраков, начал усердно молиться. Жан де Баран и Кристоф Овчар хотели испепелить божьих людей, но у них ничего не получилось: юноша прочертил круг, а старик кропил святой водой. Воры убрались в ад навсегда. В том месте, где сходились на бой грешные души, была построена цистерцианская обитель. В играх и мечтах юный Мюнхгаузен представлял себя то благородным рыцарем-освободителем, то цистерцианцем, спасающим бедный народ от дьявольских напастей.

Барон Мюнхгаузен гордился гербом, аристократическим родом и предками-крестоносцами. Также он гордился своим ястребом Хейно – лучшим охотником на зайцев. Вместе с хозяином Хейно проделал долгий путь из Германии в новгородские лесные угодья. Ему не терпелось напасть на след русака. Хейно считал себя королевской птицей. Он твёрдо знал: любой, кто отважится убить ястреба, тут же попадёт к палачу. Хейно на лету хватал жертву цепкими, словно клещи, когтями и бил клювом в затылок.

Пятнадцать лет назад смешной лысый Хейно вылез из грязно-белой скорлупы с крапинами. За его взрослением внимательно следил мальчик. У Хейно были присада и вольер не где-нибудь во дворе, около конюшни, а в большом зале родового замка Мюнхгаузенов. Там же в нише в стене стояла кровать Отто. Просыпаясь, барон видел, как Хейно, повернув изящную голову с пестринками, желает дорогому хозяину доброго утра.

После кофе с жареным хлебом и трофейным малиновым вареньем барон Отто III Мюнхгаузен с двумя офицерами и двумя спаниелями вышел из Рёконьку на охоту. На его перчатке из оленьей кожи сидел ястреб. Глаз радовал безлесный холмистый ландшафт – там, в полях, на пустоши, великолепный смертоносный Хейно неоднократно демонстрировал свои исключительные скоростные способности.

Офицер Гюнше учил язык неприятеля. Кроме учебника его справочным материалом была Агафья Фёдоровна Шлыкова из Верхнего Заозерья. Агафья Фёдоровна мыла свято-троицкие полы, работала на кухне и стирала фрицам штаны. Гюнше иногда с ней разговаривал.

– Что ви диелать, руски Агафь Теодор?

– Глазки у картошки вырезаю.

«Русские – это нелогичная и агрессивная нация, – объяснял однополчанам Гюнше. – У них картофель с глазами! Они ножом вырезают картофелю глаза! Итак, мы видим, как русская речь отражает дикость народа, расовую неполноценность славян».

В предчувствии охоты Хейно беспокойно вертел головой и раскачивался на руке хозяина. Все восхищались ястребом, даже собаки смотрели на него с уважением. Хейно был охотником дальнего радиуса действия, запросто брал зайца с самого большого расстояния. Хейно не боялся низких температур. Его рулевые и маховые перья выдерживали исключительное количество нагрузок. Он парил, подчиняя себе любой ветер, был в дружеских отношениях с Нотом, Бореем и Зефиром.

Офицеры с собаками отправились в лес загонять зайца. Барон, окаменев от напряжения, замер на краю поля, поднявшаяся метель превратила его в белую статую с ястребом на руке. Тявкали спаниели, офицеры улюлюкали и распевали во весь голос «Майский жук, лети!». Из ольхи выскочил толстозадый русак, Хейно взмыл над заснеженной пустошью. Ястреб приготовился ринуться вниз и нанести сокрушительный удар косому, но вдруг почему-то стал кругами подниматься вверх. «Хейно, вас махтс ду?»[13] – изумлённо прошептал барон.

Ястреб летел за белым голубком с полевой сумочкой – в ней было важное донесение, подробные координаты. Почтарь бил крылышками, спешил в Херово к Гермогену Ивановичу и радисту Петрову, а за ним на страшной скорости неслась фашистская птица: немедленно перехватить связного!

Нот, Зефир, Борей задули со всех сторон, голубок с трудом противостоял силам природы неприятеля. Ястреб набросился на почтаря, он хотел в клочья разорвать его вместе с координатами, но с моря повеяли стрелами внуки Стрибога и отогнали любимца вражеских стихий.

После захлебнувшейся атаки поражённый неудачей ястреб снизился до малых высот, приметил зайца, ринулся на него, схватил когтями, долбанул клювом по голове и стал терзать грудную клетку, чтобы поскорей добраться до ещё бьющегося сердца.

Хейно хмуро принимал поздравления с удачной охотой от офицеров и спаниелей. Он слышал, как в рощах хохочут над его бессильной яростью Сирин, Гамаюн и Жар-птица. В решающий момент они находились в состоянии полной боевой готовности и вылетели на подмогу связисту, но внуки их опередили.

Почтарь добрался до Херово, его головка была в крови, сломанная лапка висела на тонкой коже. Гермоген Иванович передал радисту доставленные координаты. Через несколько минут их узнали на наших зенитных позициях. На следующее утро Рёконьскую пустынь накрыл шквал огня. Потомок крестоносцев и Хейно погибли. Агафья Фёдоровна спаслась – она в монастырском подвале вырезала глазки у картошки. Голубок поправился – Калибанов до краёв налил крылатому связисту.

Глава седьмая

С Рёконьки в штаб Жемойтеля вернулись с задания только сапёры и радист Петров. В районе деревни Сутоки геодезическая служба попала под огонь «Юнкерса». Этот «Юнкерс» хотел во что бы то ни стало покончить с разведчиками, которые укрылись в небольшом леске: ревел над головой и сбрасывал свои килотонны. Летягин с птицей Гамаюн, похожей на пушистого дикобраза, не могли с ним ничего поделать. Свободно маневрирующей парой они вели боевые действия на малых дистанциях и виражах, мастерски срывали атаки противника. Гамаюн делала развороты «блинчиком», затем дерзко уходила в петлю Нестерова. Летягин менял направление полёта и за счёт кинетической энергии набирал высоту. Предвосхитив маятниковое патрулирование Покрышкина, пара сдвинулась в сторону от солнца и выстроилась «этажеркой». «Юнкерсу» удалось уйти из-под удара птицы, но он немедленно попал под огонь Летягина. Однако вражескому самолёту ничего не делалось, словно заколдованный, он продолжал манёвры.

Расстреляв весь боекомплект, пара разомкнула боевой порядок и полетела на базу. «Юнкерс» выиграл господство в воздушном пространстве над Глуховым, Болотницей и Сутоками. Калибанов белкой забрался на вершину сосны, он решил сбить «Юнкерс» из винтовки. Вражеский бомбардировщик вошёл в режим пикирования, его неубирающиеся шасси были похожи на выпущенные когти, радиатор напоминал раскрытую акулью пасть. С диким воем «Юнкерс» стал выходить из пике, готовясь забросать бомбами отряд геодезиста. «Ну, завёл свою шарманку, лапотник, подставляй брюхо, фашист, сволота», – прошипел Калибанов. Дождавшись, когда пикировщик подвиснет на выходе, Демьян Власьевич прицельно жахнул в мотор и баки. «Юнкерс» завалился на бок, но выровнялся, снизился до верхушек елей и на бреющем полёте стал херачить из бортового оружия по одиночному бойцу на ветке. Бывший начальник Мшавы видел сидящих в кабине «Юнкерса» стрелка и авиатора. Он потрясал винтовкой и кричал: «Я его сын, а ты голошмыга, нет тебе амнистии, сейцас в гудок тебе втетерю!» Самолёт с рёвом кружил над самозванцем, тарахтел MG-15, но Калибанов оставался невредим.

– Мне кажется, что Демьян Власьевич слишком много на себя берёт, – сказала сыну слабеющая Анна Гермогеновна. – Васенька, мне очень грустно прощаться с тобой и с собой.

– Мамочка, Демьян Власьевич отвлекает неприятеля, нам надо уходить.

– Иди, я с Калибановым останусь. У меня нет сил. Помогай Валентину Ивановичу. Он совершенно необходим на фронте.

Геодезист дал приказ идти лесом. «Калибанов, я вам доверяю самое дорогое, что у меня есть», – тихо сказал Цветков, всё равно в диком рёве его бы никто не услышал.

Анну Гермогеновну рвало желчью, она лежала в снегу и смотрела на уходящие вверх деревья. Где-то там Калибанов выяснял отношения с высшими силами. Появился ещё один «Юнкерс», он тоже летал на малых высотах и стрелял в Калибанова. Увидев сидящих в кабине новых врагов, Калибанов чуть не свалился с ветки от изумления, потом пришёл в неистовство, матерился хуже Маркела Ильича, богохульствовал, кричал:

– Я брату своему не поверил, а вам поверил! Смотрите-ка, до цего докатились эти господа артисты! Отряд международного фашизма! Отделение гестапо! Привели в движение свои щупальца! Бьют цувствительными способами по самым цувствительным местам! Двурушницают! Гримасницают! Полковник Смолов и майор Перов – предатели! Я обвиняю не один, я обвиняю вместе со всем нашим народом и требую смерти, расстрела!

Под долго не смолкающие аплодисменты лешего, водяного, крещёной утопленницы и болотницы с голой грудью и гусиными лапами Калибанов запустил в небо фляжку с живой водой. Раздался взрыв, оба «Юнкерса» исчезли, воздух наполнился смрадом.

– Отце наш, иже еси на небеси, спустись на землю и отсоси! – Демьян Власьевич разошёлся не на шутку. – Не верю! Никому не верю! Где моя Пташецка?!

– Вы её сами на зону отправили, Калибанов. Не перекладывайте с больной головы на здоровую. Лучше помогите мне встать.

– Изменники!

– Прыгайте осторожно, вы теперь без микстуры. Вы уверены, что вас атаковали полковник Смолов и майор Перов?

– Вся тройка со змеиным хладнокровием. Отойди от меня, дух злобы! Будь проклято лукавство твоих нацинаний!

– Какой вы красноречивый, Калибанов. Я не могу идти.

– Лезь на спину. Цепляйся за шею. Кому теперь верить?

– Демьян Власьевич, а что вам говорили в поднебесном ВСРУЛе, что в коробах-то обещали?

– Мудями позванивали! Обещали, что буду спасителем целовецества. А сами к врагу перекинулись, к сыноцку своему, мошельники, конём до селезёнок под иконой!

– Не расстраивайтесь, Калибанов, вот в данный момент вы меня спасаете, я часть человечества.

– А Ваську твоего в вадью к немытику толкал.

– Мы вас давно простили.

* * *

С протяжным рёвом мчался на Тот свет поезд. В купе, покачиваясь, пили водку Цветков и Валентин Иванович: возле оккупированной Жестяной Горки была засада, сапёры спаслись, геодезисты были застрелены. Ковыряли в зубах костями копчёной зубатки и пели:

– На вахте и ночью, и утром,

Мы служим народу всегда!

По сталинским ходят маршрутам

Советской страны поезда-а-а.

Загробный машинист Ипатьевич прищурился и плавно затормозил состав: на путях стоял разжалованный капитан Калибанов с Анной Гермогеновной на спине. Оба дали дубаря в лесу и срочно нуждались в горячем чае.

Анна Гермогеновна пошла приводить себя в порядок, выйдя из уборной, ошиблась купе, дёрнула дверь – а там сидит Гермоген Иванович в окружении своих почтарей, царьков и англичан, николаевских, камышинских и астраханских.

– Папочка, как ты думаешь, кто эти полковник Смолов и майор Перов? Демьян Власьевич их просто боготворил, был увлечён их авторской системой, в которой, правда, ничего не понимал. А вчера разочаровался.

– Детонька, мелкие бесы, карикатура, младший командный состав. Возомнили себя особоуполномоченными, хотели пролезть в высшее руководство. Напортачили, кинулись положение исправлять, всё с ног на голову переставили, вас запутали. Где это видано, чтобы с Того света кадры возвращали? За это наложат строжайшее взыскание в административном порядке.

– Кто наложит?

– Начальство. Начальное начальство.

– Кто всем управляет? Что им от нас нужно?

– Начальство иногда само не знает, что ему нужно от подчинённых. Заставляет птиц считать пролетающих, камни перетаскивать – туда, потом обратно.

– Проявляет преступное головотяпство и мороцит голову маленькому целовеку! Ну и скворец-ник! – в купе просунул нос Калибанов.

– Калибанов, согласитесь, что маленький человек тоже бывает опасен. Зачем вы строчили доносы на свою семью? – спросила Цветкова.

Калибанов не стал отвечать, забормотал что-то про серый камень, белого старика с тридцатью тремя каменными стрелами и мертвецов, которые не слышат в себе ни родимцев, ни ломоты, ни кропоты, ни змеевиков, ни волосатиков.

– Вы мне зубы не заговаривайте! За что погубили брата, попадью и Пташечку?

Калибанов, огрызаясь, пошёл выпивать с геодезистами. За стеной смеялись и чокались. Никто не знал, что будет завтра, но все сохраняли спокойствие.

– Папаша, что же получается – мой героический мальчик и кристальной души человек Валентин Иванович у чёрта на побегушках? Как это понимать?

– Доченька, парадокс, сплошное противоречие здравому смыслу. Выходит, можно плясать под бесовскую дудку, оставаясь честным человеком.

– Шуты гороховые. Смолов дурака валял. Знаешь, кем он обернулся? Петей моим покойным. Фигляр. Вошь отшмаренная. Это Демьян Власьевич так выражается… И кривляются они с попустительства высшего начальства!

– Детонька, главное – любить Родину и человека, а начальникам свойственно ошибаться. Надо их пожалеть. Давай всех простим.

– Ещё чего! Я могу жалеть лишь детей. Сколько их умерло без хлеба, без супа… Хотя и начальство пожалею – если оно дряхлое и безумное. Папа, тебя пустят в зал суда? Демьян Власьевич говорил про ангельский приют – надеюсь.

– В приюте я построю голубятню!

Геодезисты с Калибановым, пьяные и довольные, ввалились в «скворечник». Отец и дочь вспоминали песню из Аниного детства и записывали слова, чтобы не забыть:

Серебристый и змеистый мчался по лесу дымок,

Бронепоезд, громыхая, уносился на восток.

Помнишь, вместе на разъезде шли по рельсам босиком

И мечтали к светлой дали до конца идти вдвоём,

И мечтали к светлой дали до конца идти вдвоём.

Эпилог

На следующий день Анну Гермогеновну судили, она посмертно получила пожизненное место воспитательницы в райской детской коммуне в большом деревянном доме на холме.

Были видны колхозные поля и речка. Ребята в гамашах, полугалифе и тюбетейках бегали с удочками и биноклями. Директор коммуны, человековед Игнатий Вячеславович Ионин, осваивал с учениками сельскохозяйственные и рабочие специальности.

Гермоген Иванович преподавал коммунарам основы голубеводства, каждое утро поднимал на крыло белых почтарей. Профессор ходил с детьми в лес, на болото, учил выживать в условиях дикой природы. В любом водоёме он умудрялся выловить девятикилограммового судака.

Вечером Гермоген Иванович на всех варил в огромном котле свою любимую пшёнку. Перед ужином Анна Гермогеновна с мамой Виталика и Марты дегустировали кашу и заносили в дневник замечания об опробованной пище. Афанасий Иванович с Тринадцатой линии пек детям ромовые бабы и имбирные коврижки.

Хромой Абезгауз читал коммунарам лекции по искусству. С удобной клюкой и рюкзаком он делал этнографические вылазки в заброшенные деревни, полуразвалившиеся избы. В чёрных от сырости красных углах грустно смотрел на него православный Боженька. Мыши шелестели в культурных слоях разноцветных обоев, осы приветствовали Абезгауза бодрым жужжанием.

Часть пола в избах была выломана: зимой бомжи топили печи. Пили настоечку на керосине. Испражнялись через люк в подполье.

На полу валялись выразительные чёрно-белые фотографии, засыпанные сухими круглыми какашками: козёл Остап водил своих жён и детей в избы на экскурсию.

В ящиках буфетов были свернувшиеся в трубочку тетрадки: в них женщины записывали заговоры и порядок полевых работ.

«На Русской и Немецкой земле есть огненный царь, высушил реки и озёра, и мелкие источины, и как в нынешних ветрах высушило, так бы сохла раба Божия Н по рабу Божию Н двадцати четырёх часу денных и ночных, на новне месяце и на перекрое месяце, и во вся межённы дни. Всем моим словам ключ и замок, аминь, аминь, аминь.

Трижды плюнь, а говорить на соль, или на пиво, или на пряник, или на вино».

Ядро коллектива коммуны производило товары, которых не было достаточно на советском рынке: фотоаппараты и радиоприёмники. Воин-связист Сидоров, посмертно награждённый орденом Красной Звезды, учил ребят улавливать сигналы нужной радиостанции в хаосе сигналов множества других радиостанций, рассказывал о писателе-фантасте Уильяме Круксе, который ещё в XIX веке допускал «бесконтактную биологическую связь между головами людей».

Фоля, Иося и Акимка Горшковичи проявили исключительный изобретательский талант. Они сконструировали передатчик, способный транслировать спортивные и музыкальные программы в пасть Большого Пса. Исида, корова со звездой в рогах, бабушка Фернандеса и пёс Ориона были в курсе новейших событий коммуны.

Фоля слушал американское радио, он увлёкся блюзом и по утрам голосил на дворе: «Малыш, только прости меня, я больше не буду играть в азартные игры». Мама Циля кричала на Фолю, чтобы не смел играть в «азардные» игры. «Вот почему у меня нет сладкой женщины, вот почему я потерял счастливый дом. Господи, помилуй, бедный Фоля не будет больше играть в азартные игры», – завывал юный техник. Фоля записал грампластинку «Крейзи блюз», которая имела ошеломительный межпланетный успех.

Коммуна не только обеспечивала все свои нужды, но и отдавала в поднебесный бюджет четыре с половиной миллиона рублей в год.

Иногда Анне Гермогеновне снились тревожные кладбищенские сны: на неё нападала агрессивная коммунистка с ломом, в темноте метались почтари. Хранитель Абезгауз, имеющий привычку читать по ночам, слышал стон, скрипы панцирной сетки и общее беспокойство воспитательницы, учтиво будил Анну Гермогеновну, приглашал её выпить чаю, поесть что-нибудь на тихой кухне и совместно посмотреть на луну.

Система батыров ВСРУЛа при всех её несовершенствах и уйме провалов долго работала: практиковалась отправка кадров и кадавров в обратную сторону, стучала клавиатура, выписывались билеты с Того света. Геодезисты с Калибановым служили Родине в горячих точках, Демьян Власьевич был крупной военной шишкой, главным тайным консультантом, неуязвимым, неуловимым, то на поле брани, то в Кремле.

На Том свете он регулярно встречался с полковником Смоловым и майором Перовым. «Церти, мошельники», – поначалу шипел Калибанов, но больше не пытался им втетерить – всё-таки они придумали систему, в которой он существовал и которой был по гроб обязан. Батыры не смогли объяснить, зачем тогда в лесу в него стреляли, просто сказали, что их система даёт досадные сбои на высшем непостижимом уровне.

В июне 1943 года самолёт Летягина попал под жёсткий огонь противника. Летягин прыгнул с парашютом, пока летел, получил ранение обеих ног, упал, закатился в кусты, ночью выполз, ужом добрался до оккупированной Козловки. Матрёна Ивановна спрятала авиатора, хотя её сын – слепой инвалид, – опасаясь расправы фашистов, противился. Летягин проживал на сеновале у Матрёны Ивановны, слышал, как слепой ругается с матерью. Иногда сын приходил на сеновал, чтобы проверить, здесь ли ещё Летягин. Он звал авиатора, но тот молчал, чтобы не выдавать присутствия, лишь тяжело дышал. Тогда слепец с белыми глазами начинал ползать по наваленному сену и хватать руками воздух. Он хотел вычислить и прогнать незваного гостя. Летягин отважно давал ему в морду раненой ногой.

Однажды не выдержали нервы у сына, он медленно, но верно пошёл в комендатуру сдавать Летягина. Летягин это дело просёк и уполз в неизвестном направлении. Слепой привёл фрицев, но авиатора не оказалось. Матрёна Ивановна сказала офицеру, что её сын сошёл с ума, что никого чужого в доме нет. Немцы поверили, но на всякий случай сожгли избу. Мать с сыном пошли жить в баню.

Летягин две недели ползал по болотам, готовил себе сырой омлет из яиц воробьинообразных и гусеобразных с добавлением подберёзовиков. Наконец, он пробился к своим. Свои постановили его расстрелять с конфискацией имущества как изменника Родины, оказавшегося за линией фронта; через час привели приговор в исполнение. Семью арестовали. Надежду Петровну Летягину отправили в Воркутлаг, чтобы стахановской добычей угля искупила предательство мужа. Колю и Галочку разместили в существующей сети детских домов.

В канцелярии полковник Смолов и майор Перов закрылись на совещание – на повестке стоял вопрос, что говорить расстрелянному Летягину, который в данный момент безвременья поднимался на лифте в поднебесное отделение ВСРУЛа. Как ему объяснить, почему, как такое могло случиться, что его пятилетняя Галочка плачет без мамы не в своей кроватке?

Красивый Смолов вздохнул, нажал на кнопку, попросил подать в кабинет три чая. Беспокойно постучали в дверь: авиатор Летягин явился с объективной критикой и докладом о загнивании системы полковника Смолова и майора Перова.

Купчик и Акулька дура, или Искупление грехов Алиеноры Аквитанской

(феерия)

Памяти Бориса Валентиновича Аверина

Глава 1

Госпиталь с ранеными бойцами временно разместился в усадьбе купцов Савиных на берегу заснеженной речки Полы[14]. Самих купцов там давно уже не было, они исчезли во взвившихся кострами синих ночах революции, про них и думать забыли – все, кроме старой гувернантки Алиеноры Карловны Рарон. Красивая, полуслепая, полубезумная, она лежала со сломанной шейкой бедра в чердачной комнате, которую занимала у Савиных в течение полувека, правда с некоторым перерывом: в 1937 году её как шпионку оправили на дальнюю зону, но перед войной чудесным образом вернули.

Алиенора Карловна не вставала с постели, однако регулярно делала укрепляющую гимнастику и ловко управлялась с судном. От неё практически не было беспокойства другим жильцам, а их насчитывалось две сотни – бывшую усадьбу Савиных превратили в дом для стариков и инвалидов.

Последние в данный момент нашего рассказа находились на полном самообеспечении – немец наступал, весь обслуживающий персонал под блеяние Борек и мычание Брыкух спешно эвакуировался вместе с жителями Полы и окрестных деревень. Вести калек через леса и сугробы не представлялось возможным. Стариков бросили, но они не теряли бодрости духа, варили кашу и старались держать себя в чистоте.

Самым активным калекой был Платон Егорович Букашкин с георгиевской медалью на заплатанной гимнастёрке и деревяшкой вместо ноги, которую в 1914 году на берегу Гнилой Липы ликвидировала австрийская разрывная пуля. Опираясь на костыль, с дровами под мышкой Букашкин бодро ковылял по скрипучим ходам и переходам. Он был потомственным истопником: его дед клал, чинил, топил савинские печи. Как и дед, Платон Егорович «чувствовал» печь – она у него никогда не дымила.

В молодости истопник был красавцем, но про это опять же помнила одна Алиенора Карловна. Сражаясь за Бога, Царя и Отечество, Букашкин вместе с ногой лишился лица: тощая баба, махавшая косой на галицийском фронте, срезала ему нос, ухо и кусок челюсти. На Платона Егоровича было страшно смотреть. Выходя из дома, он заматывал лицо шарфом и надвигал фуражку, чтобы дети не плакали.

Два раза в день, с трудом преодолевая провалы и завихрения аварийной винтовой лестницы, Букашкин поднимался к подруге своей Алиеноре Карловне. (Раненые и санитарки поначалу с тревогой прислушивались к гулу чугунных кованых ступеней: казалось – бомбят.)

Поскрипывая панцирной сеткой, Алиенора Карловна погружалась в пучину воспоминаний и с мечтательной улыбкой выныривала на будничную поверхность, когда её музыкальный слух улавливал стук деревянной ноги Платона Егоровича. Вот и он: любезно подпихивал под болящую тазик с крылышками и, повременив, поизучав подтёки на обоях, которые то корчили рожи, то складывались в приветливые лица, выплёскивал за окошко его содержимое. Из комнаты открывался вид на речные, лесные, небесные дали. «“Да леса качались, да леса шумели”, – верно, Егорович?» – спрашивала Алиенора Карловна старого друга. «“Леса шумели. Шумели”», – отзывался инвалид, раскладывая на столе еду – кусочки и огрызочки.

Гувернантка любила поэзию, в чемодане привезла в новгородскую Гёте, Шиллера, тазик для подмывания в виде голубка, красное знамя с белой цаплей и альпийский рожок. Она приехала к Савиным из Швейцарии, но называли её немкой. Овдовев, фанерный промышленник Савин выписал своим детям «немку», «француженку» и «англичанку». Алиенора Карловна спустилась с грюйерских вершин, она говорила и думала по-французски и по-немецки, «француженка» оказалась итальянкой Жулей, Джульеттой Марчелловной, то есть Маркеловной, а вот англичанка была настоящей – сухопарой, спартанской, строгой Марьей Джоновной, на Ивановну она не согласилась.

Немка молилась, ела, потом немного болтала с Платоном Егоровичем, потом делала свои упражнения, взмахивая тремя тонкими конечностями, становясь похожей на изящную болотную птицу.

Разместившийся в усадьбе госпиталь состоял из двух шестнадцатилетних санитарок и четырёх раненых солдат. Сначала раненых было семь, они лежали в телегах, мёрзли и задерживали отступление ударного лыжного батальона в район сосредоточения с целью довооружения. Комбат Зайцев дал приказ Надьке и Верке везти раненых в деревню. До неё было двадцать километров, вечерело, Мираж и Сивка брели бы до Полы всю ночь. Санитарки сказали Зайцеву, что при таком положении дел все умрут. Комбат пообещал прислать Захара Ивановича, встал на лыжи, мощно оттолкнулся палками и нырнул под еловые ветки. Мороз крепчал, мутное солнце скрылось, падали редкие снежинки. Пока санитарки ждали Захара Ивановича, скончался тяжело раненый боец. Петя Смирнов с раздробленной плечевой костью в бреду диктовал письмо своей маме. «Наденька, пишешь?» – «Пишу, Петенька, пишу!» – отзывалась санитарка. Задыхаясь от напряжения, она с Веркой растирала раненым окоченевшие ноги. «Вчера был хороший куриный бульон, но голова не может сама идти… Пишешь, Наденька?» – «Пишу!»

Наконец послышалось спасительное бурчание, сгустившиеся сумерки пробил бодрый свет фар. К телегам подъехал грузовик, из кабины выпрыгнул высокий сильный боец. «Захар Иванович! Один уже умер, надо скорее ехать!» – «Здравия желаю! Вот вам Захар Иванович!» – боец хлопнул по борту старенького ЗИСа, вытащил лыжи, ловко застегнул крепление. – «Торопитесь! Желаю успеха!» – боец присел, подпрыгнул и исчез. Девушки заглянули в затянутый брезентом кузов – там никого не было. Поднялась метель.

Подвели телеги к кузову, залезли в кузов, с телег перетаскивали раненых, сержант Галиулин Бары Хайреевич очнулся и закричал от боли.

– Петенька, ты знаешь, как завести грузовик?

– Крути кривой.

– Петенька, сосредоточься! Как завести грузовик?

– Крути кривой.

Сосредоточился сержант Галиулин. Под его руководством санитарки за десять минут изучили автомобильное дело, крутанули кривой стартёр и ЗИС, Захар Иванович в народе, медленно, но верно поехал по заносимой снегом дороге. За ним потрюхали распряжённые кони.

Обитатели усадьбы Савиных уже отходили ко сну, когда в запертые двери замолотили кулаки санитарок. Девушки были настолько измучены, что даже не удивились, когда им открыл человек без лица. Букашкин мобилизовал на спасательные работы нескольких старух и стариков. Четырёх живых бойцов перенесли в тепло, двух, не успевших еще остыть, но безнадёжно умерших, оставили возле крыльца. Старухи помогли снять с раненых грязную одежду, жуя губами, пошаркали в помывочную, чтобы заняться стиркой.

Алиенора Карловна с волнением прислушивалась к возне, стукам, стонам на первом этаже. Чтобы позвать Букашкина, затрубила в альпийский рожок. В своём прекрасном детстве, проведённом в горах, она научилась отлично играть на рожке – не только мелодии любимых народных песен, но и старинные военные, охотничьи и пастушьи сигналы. Лучше всего ей удавался сигнал тревоги, юные Савины его обожали: «Алиенора Карловна, сделайте аларм!» Немка делала аларм, когда надо было собираться на прогулку, или учить уроки, или опять сердилась Марья Джоновна. Звонкий голос рожка доносился до самого Грязево.

Детей давно уже не было, теперь аларм предназначался Букашкину, немка трубила, калека бросал свои дела и романтически спешил к ней на помощь.

Платон Егорович в общих чертах обрисовал сложившуюся ситуацию. Подруга послала вниз две кофты и старую, но тёплую лису. После перевязки санитарки пошли к Алиеноре. Они сидели около её кровати, больная гладила им руки, улыбалась и повторяла: «Вот так, мои дорогие девочки». Звук [ч] говорил о том, что эта женщина когда-то была нерусской.

– Какое у вас красивое имя, Алиенора Карловна.

– Это французское имя. Это имя женщины, в которую был влюблён мой отец, Карл Рарон. Он был учителем. Учил ребят истории и географии. Он был увлечён красавицей, которую никогда не видел, потому что она жила много веков назад. Королева Алиенора. Вы знаете, что она надела рыцарские латы и пошла со своим мужем, королём, в крестовый поход? На ней было много грехов. Она стремилась к власти и ссорила людей. Из-за неё враждовали народы. Мой отец назвал меня Алиенорой, чтобы я искупила её грехи.

Старуха откинулась на подушку и улыбалась, глядя сквозь потолок. Санитарки прислушивались к тишине – все ли раненые спят? Над Алиенорой качался в гамаке паук. С мяуканьем запрыгнул на кровать чернющий Барсик, заурчал, стал тыкать мощной башкой в подбородок больной хозяйки.

– Из-за неё в храме Божьем сгорела тысяча человек. Старики сгорели. И дети сгорели. Вот так, девочки мои. Алиенора два раза являлась моему отцу. Однажды он шёл по лесной дороге, она обогнала его на вороном коне и обернулась. Когда я родилась, королева пришла к нему во сне в платье, которое тлело и дымилось. Она закричала: «Карл Рарон, я в аду! Твоя дочь должна искупить мои грехи!» Я люблю детей. Я их воспитывала.

О них заботилась. Я не вернулась в Швейцарию. У меня есть сестра Анна, она меня ждёт. Следователь забрал все её письма. Давно не было письма, но я знаю, что она меня любит и ждёт. Она вышла замуж за Ральфа Хаузена и уехала в Тироль. Её муж – главный лесничий и придворный егерь, он всё знает про лес и зверей. Ральф благородный человек. У него благородные предки. Хаузены происходят из рыцарского сословия. У Ральфа есть ценный кинжал. Его предок-рыцарь привёз этот кинжал из Палестины. К Рождеству Анна с Ральфом присылали мне настойку из корня горечавки. Выпьем, девочки мои дорогие!

Алиенора показала рукой на полку. Верка достала бутыль, вытерла пыль. На дне плескалась жидкость.

– Этой настойке больше двадцати лет. Я её пью напёрстком!

Алиенора вынула из шкатулки напёрсток. Настойка щипала язык, пахла землёй и сухим листом.

– Королева родила много детей. Я никого не родила, но у меня есть приёмный сын. Он не хочет верить, что я ему не мать. Но я ему не мать. Мне пришлось открыть эту тайну, иначе бы его арестовали. Мы с ним очень близки. Он на фронте. У него львиное сердце. Будучи старой, такой как я сейчас, Алиенора командовала обороной замка. У меня сломана нога. Я не могу встать, не могу вам помочь, не могу вас защитить, мои святые девочки. Простите меня…

– Алиенора Карловна, вы похожи на королеву в замке.

– Да, Верочка. Этот красивый дом построил мой хозяин, когда у него родился третий ребёнок. Девочка, Наташа… У меня чудная комната, правда? Утром Платон Егорович посадит меня на стул и подвинет к окну. Приходите. Будем смотреть на восход!

Глава 2

Придумывая себе новый дом, фанерный промышленник Алексей Ильич Савин всю ночь промаялся, не мог заснуть. Утром, запахнувшись в халат, хмуро пошёл в столовую, где его ждал архитектор. За окнами всё было белое, от печек шёл жар. Савину не нравился этот уютный низкий тёмный деревянный дом. Ему хотелось воздуха и света. Пахло кофе и горячим бубликом. Савин завернул в детскую поцеловать Серёжу и Алёшу, там на ковре валялась немецкая книжка с картинками – лес, ведьма, рыцари и замки. Замки с высокими окнами, башенками и плющами! Просияв, Алексей Ильич прихватил с собой эту книжку и в столовой вручил её архитектору: «Мне бы, батенька, что-нибудь такое!»

Через два года на берегу Полы построили замок по проекту «батеньки» – с башенками, винтовыми лестницами, потайными комнатами. Приехав к Савиным, войдя в их дом, немка увидела, что в свете закатных лучей её встречают королева Алиенора, рыцарь и дракон – это был витраж, гордость чешских мастеров Кулотинского стеклозавода (по романтическому рисунку того же «батеньки»). Молодая гувернантка сразу поняла, что это знак: не случайно дороги судьбы привели её на новгородчину, здесь, в этом доме, ей суждено искупить грехи Алиеноры Аквитанской.

Из «потайной» комнаты вышла с младенцем на руках весёлая Джульетта Маркеловна. В столовой металось недовольное эхо: Марья Джоновна учила жизни и английскому юных Савиных.

Немка, француженка и англичанка прожили вместе у Савина двадцать два года. Они были очень разные, и каждая, словно фея из сказки, давала детям что-то своё, особенное, то, чего больше ни у кого не было. «Ненавистная» Марья Джоновна в сером, как осеннее небо, платье учила больше думать, меньше болтать и не обливаться супом. За спиной у чопорной англичанки склонный к шутовству Савин, кривляясь, цитировал Гоголя: «Читатели высшего общества… по-английски произнесут, как следует птице, и даже физиономию сделают птичью, и даже посмеются над тем, кто не сумеет сделать птичьей физиономии». Серёжа и Алёша старательно делали «птичьи физиономии» – как у похожей на сыча Джоновны. Друг семьи, актёр и литератор Богдановский, советовал детям для хорошего произношения говорить так, будто рот набит горячей картошкой. «Есть у вас картошка? Горячая картошка! И водочки, да, Алексей Ильич? Есть у вас ледяная смирновская? Марья Джоновна, извольте выпить рюмочку!» Англичанка недовольно смотрела на Богдановского. Тот бухался перед ней на колени: «Водочки! С пикончиком! Или ерша? Ёршика!» Джоновна возмущённо пятилась, она с роду не пила ничего крепче чая с молоком – ни водки, ни пива, ни тем более такой дряни, как водка с пивом. Богдановский полз за ней по ковру: «Рюмочку! Умоляю!»

Джульетта Маркеловна приехала из ломбардской деревни нянчить маленькую Наташу, которая рассталась с матерью, едва успев родиться. Эта яркая брюнетка с блестящими глазами увешала малышку чётками, без конца её чмокала и закармливала сладостями. Мальчиков тоже чмокала и прижимала к пышной груди. Гремело фортепиано, Жуля заливалась райской птицей, Марья Джоновна раздражённо шипела. С ломбардской «француженкой» купец обрёл некоторое утешение, вернул себе радость бытия.

Алиенора без конца рассказывала сказки. Рядом с ней мальчики превращались в богатырей – Зигфрида, Кухулина, Муромца, Поповича, Лемминкяйнена, Ильмаринена. Алексей Ильич выпросил у Богдановского потрёпанный «Пантеон литературы» с переводом карельских рун и претендовал на роль Вяйнямёйнена. За домом у реки был овраг, там жил домовой, он помогал Савиным делать фанеру, печь пироги, учить уроки. Немка называла его Красный Колпачок. Англичанка авторитетно шипела, что это «брауни». Алиенора трубила в альпийский рожок, особым образом раскладывала костёр, лепила снеговиков, водила детей на прогулку в любой дождь, в любой мороз. Она научила мальчиков предупредительному свисту, который, по её словам, использовали древние воины-гельветы. Серёжа и Алёша свистели, когда приближалась ненавистная Джоновна. С Алиенорой всегда было весело и интересно. Юные Савины её обожали.

Также немку любил Акулька Дура, подросток, племянник стекольщика. Этот стекольщик, плешивый мрачный тип с крючковатым носом и жидкой бородой вставлял и выставлял Савиным зимние рамы, чинил батенькины окна ар-нуво. Дети были уверены, что это злой джинн, который вылезает из «Легенд и сказок Востока», отпечатанных в типографии Сытина. Никто не знал, почему стекольщик зовёт племянника Акулька Дура. Он заставлял его собирать на болоте мох для конопатки, мять замазку, уплотнять и шпаклевать щели, часто был им недоволен и бил по голове. Во время битья Акулька падал на пол, катался и визжал. Он был сиротой, его никто не защищал от злого дядьки. Однажды немка увидела, как джинн колотит бедного Акульку. Она так страшно закричала, что все вздрогнули, а старший Савин прервал послеобеденный богатырский сон. Джинн испугался, сгорбился, с проклятиями убрался в свою книжку. Тогда в солнечном сплетении и чреслах Акульки, который никогда никого не любил, возникло странное чувство признательности, восхищения и желания, чтобы продолжали так жалеть и защищать всю жизнь.

У стекольщика был сын Кондратий, который занимался обработкой дерева, Богдановский его не любил и называл «месье эбенист». Эбениста Кондратия наняли учить мальчиков столярному делу: шестилетний Алёша строгал из додонского дуба Арго, Серёжа работал над мечом Грааля, который надо было сломать, а потом, превратившись в сэра Персиваля, аккуратно склеить – обязательно так, чтобы осталась трещина.

Алексей Ильич женился на Жуле. Они отправились в свадебное путешествие, купались в бирюзовом море, ели рубец в томате и воздушный десерт. Из Рима со станции привезли телегу антиквариата, в том числе мешочек старинных крестиков, выполненных в технике смальти филати, – на каждом крестике были цветочки из крошечных кусочков смальты. Все Савины носили эти разноцветные крестики, завели такую моду в новгородской.

Дети выросли. Алёша стал врачом, плавал на госпитальном судне «Портюгаль», собирал и лечил раненых, в ресторанном зале парохода пил кизлярку и предавался мечтам об одной молоденькой сестре милосердия. В марте 1916 года ясным солнечным утром немецкая подводная лодка, не заметив красного креста на борту, пустила ко дну «Портюгаль». Алексей Алексеевич Савин погиб, отдав свой спасательный пояс перепуганной горничной.

Серёжа, Сергей Алексеевич, продолжил дело отца, торговал фанерой, женился, родил двух мальчиков – снова Серёжу и Алёшу, которых сдал на воспитание Алиеноре и ненавистной Джоновне, построил на берегу Полы нарядную церковку с золотой луковкой и тёмными иконами. Там служил отец Пахомий.

Наталья Алексеевна Савина выросла высокой, полной красавицей с лёгкой походкой и лёгким смехом, за ней ухаживали самые блестящие мужчины, какая там фанера – банкир Купсик, специалист по паровым котлам инженер Пфуфф. Но Наталья Алексеевна отдала предпочтение романтическому кандидату богословия Гришеньке Головину, который нежно брал её за ручку и цитировал поэта:

Я пророчу, – это между нами, —

Что гулять вы будете по саду

И впивать и носом, и глазами

Майской ночи светлую отраду[15].

В церкви на берегу Полы Наталья Алексеевна обвенчалась с богословом. Это было в «дни великой борьбы с внешним врагом, стремящимся поработить нашу Родину, в дни внутренних народных волнений». Молодой иеродьякон Фомушка, тощенький, блаженненький, с длинными сальными кудрями, подтягивал Пахомию про плодовитую лозу и масличные новонасаждения, возжигал кадило, старательно бил в колокол. Спускаясь с колокольни, поскользнулся на покрытых птичьим помётом ступенях, с грохотом съехал вниз. Потом неделю ходил со вздохами и причитаниями, задирал рясу и показывал соболезнующим чёрный синяк на боку.

Гришенька был бессребреник, не имел крыши над головой и жил «пока» у супруги, в усадьбе Савиных. 5 марта 1917 года богослов мял «Волховский листок» с отречением царя. Его жена утирала слёзы. В сентябре 1918-го Наталья Алексеевна родила Колю. Схватки начались вечером, ночью отец Пахомий открыл царские врата, сонный Фомушка, спотыкаясь, обошёл дом с иконой. Туманным утром раздался первый Колин крик. Алексей Ильич Савин тут же выбежал на берег, скинул халат, обнажив волосатое брюхо, превратившись в лесное божество, бросился в Полу, плавал кругами и кричал: «Ура!» Алиенора вывесила за окно грюйерское знамя с цаплей и протрубила победную песню гельветов. Ненавистная Джоновна недовольно гримасничала в окне, обрамлённом плющом. После плотного обеда с водкой, наливками, настойками старый Савин играл на гитаре, Жуля пела. Через несколько дней младенчика крестили, он лежал нарядный в беленькой рубашке, с модным итальянским крестиком, запелёнатый в цыганский платок. Мальчик стремился к свободе и ёрзал до тех пор, пока ручки не вылезали из платка. Серёжа и Алеша по очереди тихонечко качали двоюродного братца Коленьку, чмокали в нос.

В конце сентября, когда ивовые листья жёлтыми лодочками заскользили в воздушных потоках, приехала из города комиссия во главе с Акулькой Дурой. В большой, не по росту, шинели и кожаной кепке он прогуливался по «замку», вспоминал тяжёлое детство и первую (и последнюю) любовь к гувернантке. Шесть молодых стрелков, привалившись к крыльцу с чугунными батенькиными перилами, «полными цветов и листьев», точили штыки. Комиссия ходила по усадьбе, складывала в мешки посуду, снимала со стен персидские ковры. Савины невозмутимо пили чай в саду. За вкопанным в землю столом сидели старый Савин с Жулей, его сын с супругой, богослов с Натальей. Старшие мальчики были с англичанкой, читали «Путешествия Гулливера». Младенец мирно спал наверху у немки. Член комиссии потянул с садового стола скатерть. Савины подняли свои чашки и, засмеявшись, чокнулись ими. В телегах перед домом росли и рассыпались горы милых вещей из жизни, которая прошла. Пахло грибами.

Поздним вечером комиссия как следует выпила и распорядилась расстрелять Савиных. Тут же пошли их будить, вывели всех взрослых к реке. В церкви горело окошечко – в алтаре возился Фомушка, подметал, поправлял срачицу и ковчежец с мощами, чистил напрестольный крест. Всё это было так странно, так неожиданно, что никто из Савиных не успел испугаться. Серёжа и Алёша сквозь сон услышали выстрелы. Они спали у ненавистной Джоновны – комиссия перевернула детскую вверх дном, а у англичанки брать было нечего, в её спартанской комнате царил порядок. Няня сидела одетая, она понимала, что происходит. Когда пришли за Серёжей и Алёшей, англичанка Савиных оказала сопротивление революции – бросилась, как встревоженная птица, к мальчикам, закрыла их грудью и в волнении зашамкала своим ртом с горячей картошкой. Стрелки применили оружие, красноармеец Дырдин ткнул штыком ей в бок. Сказали детям, что надо одеться, стали подталкивать к выходу.

– Позвольте! Да позвольте же! – мальчики хотели застегнуться на все пуговицы и надеть фуражки. Серёжа и Алеша не знали, что родные застрелены, они думали, что убили только Джоновну, и впервые в жизни чувствовали к ней жалость и любовь.

На улице рядом с детьми нарисовался учитель столярного дела Кондратий – в бушлате, с кистью рябины на шапке. Он был пьян. Эбенист объяснил ученикам, что они есть мелкая буржуазная ячейка в деревне и их как угнетателей надо пустить в расход.

– Хорошо, учитель, застрелите меня, если я вас угнетаю, – сказал Серёжа. – Но причём здесь мой младший брат?

Дырдин и Медведев встали в ружьё и ждали команды, матом и смешками подбадривали друг друга – им было сложно стрелять в эту цель. Алёша внимательно смотрел на расстрельщиков своими большими глазами. У него были очень длинные ресницы, родственники в шутку клали на них спички – сколько удержится?

В темноте раздался шорох – кто-то прятался в кустах. Шатаясь, учитель пошёл на странные звуки и вдруг упал. Стрелки решили, что он заснул пьяный. Дырдин отправился поднимать Кондратия. Раздался хруст, он тоже свалился. Мелькнула, кажется, дамская фигура. Стрелок Медведев стоял неподвижно, поражённый случившимся, и не знал, что предпринять. Снова мелькнуло длинноволосое привидение в платье, кто-то таинственный метался около людей. Алёша вспомнил нянину сказку про домового – он ведь где-то здесь живёт, в сухой траве. Мальчик на всякий случай предупредительно свистнул по-гельветски: «На помощь, беда!» (так папа пересвистывался с немкой и с ними, детьми). Но ему никто не ответил. Поднялся ветер. Медведев вглядывался в шелестящую тьму, а за его спиной крался брауни Фомушка с напрестольным крестом, с которого капала кровь. Размахнувшись, Фомушка тюкнул стрелка по затылку, тот рухнул. Иеродьякон подхватил мальчиков и на многие годы исчез вместе с ними с берегов Полы в поднимающемся белом, как борода отца Пахомия, речном тумане.

Ранним утром шёл дождь. Похмельная комиссия в недоумении качалась над трупами дорогих товарищей. Привели стекольщика. Старый джинн кинулся к сыну, запричитал, запачкал руки в крови, которая натекла из проломленного затылка. Побежал смотреть на Савиных – они так и лежали в траве у реки. Замер над Натальей Алексеевной, которая «впивала и носом и глазами» сентябрьскую влагу, и вдруг завёл гнусаво: «Где же купчик? Где? Где купчик?»

– Иваныч, сбежали купчики. Найдутся. Отомстим за нашего сокола грязным остаткам издыхающей тирании.

– Маленького купчика в расход. Был ведь маленький купчик! – канючил старик.

Комиссия во главе с Акулькой революционным шагом пошла в дом. По винтовой лестнице поднялись к Алиеноре. Она сидела на кровати, под боком у неё кряхтел внук купца Савина. Немка крестилась и мысленно делала аларм всем святым и ангелам: «Нerr Jesus Christus erbarme dich meiner и помилуй малинка Колинка!»

Акулька без стука, но с бьющимся сердцем вошёл к Алиеноре. Её умоляющий взгляд помутил его партийное сознание. Он сказал похмельной комиссии, что кряхтит вовсе не купчик, а его собственный, Акулькин, сын. А купчика отец Пахомий в купели утопил.

– Дура! Дура! – старый джинн хотел образумить племянника, он требовал отмщения и выдачи купчика. «Дядя, пойдём, я тебе что-то скажу», – шепнул стекольщику Акулька. Он отвёл дядю в сад и под яблоней пустил ему пулю в лоб. Поднялся к Алиеноре. Ему хотелось сделать красивый жест, например, поцеловать ей руку, но он робел, стеснялся. Поклонился в сторону младенца: «Павлу Евграфовичу Котову наше почтение!»

Глава 3

В бывшей усадьбе Савиных топились печи, в окна стучал ветер, треснувшие рамы заледенели, замазка, четверть века назад вмазанная несчастным племянником стекольщика, раскрошилась, её съели мыши.

Раненые поправлялись, тихо ходили, размачивали в горячей воде сухари. Еда в доме для престарелых почти закончилась, подступал голод. Платон Букашкин пробил полынью и каждый день рыбачил. Клёва не было, приходилось долго ждать. Стоял мороз, деревянная нога чувствовала себя прекрасно, а вот живая коченела. Десять плотвиц насыщали раненых и санитарок, напёрсток горечавки в ведре кипятка возвращал бодрость духа.

Неожиданно пришло подкрепление, провиант. Утром к усадьбе подошёл красноармейский Жеребчик, он буксировал полевую кухню. На котле, держась за трубу, сидел тринадцатилетний Емельян Ложкин. Ложкин был поваром-бойцом истребительного отряда. Несколько дней назад отряд был истреблён гитлеровскими захватчиками. Ложкин выжил, потому что был в лесу, в сторонке: собирался варить пшено с говядиной и луком, распряг уже было Жеребчика. Враг с трёх сторон окружил отряд. Началась стрельба. Жеребчика напугали железные кони вермахта, он рванул с кухней на болото, Емельян побежал за ним.

Какое-то время Ложкин отсиживался на болоте, спал, свернувшись калачиком на тёплом котле, потом с Жеребчиком потрюхал искать своих и вышел к усадьбе Савиных. Он сказал, что немцы могут быть недалеко. Санитарки нервничали, Алиенора их успокаивала: «Не бойтесь, девочки мои родные. Я почти что немка. Я объяснюсь с солдатами Гитлера. Они никого не тронут».

Букашкин учил девушек тонкостям обращения с Захаром Ивановичем, с утра до вечера ездили вокруг усадьбы. Емельян рыбачил, ему сказочно везло, каждый день вылавливал щуку. Жеребчик подружился с Миражом и Сивкой, они бродили по саду Савиных и глодали яблоневую кору.

Алиенора у себя на чердаке готовилась к встрече с немцами, придумывала торжественную миротворческую речь. Мысленно перечитывала письма сестры Анны, последнее было получено почти четверть века назад. Тогда родились два мальчика – Паша Котов в новгородской и Вальтер Хаузен в Тироле, приёмный сын и внучатый племянник Алиеноры.

Офицер конвойных войск НКВД Паша Котов летом 1941-го командовал наспех сколоченным отрядом железнодорожников в робах и теннисках, на дорогах Калевалы затыкал прорыв финнов, в сентябре защищал место дуэли Пушкина, получил минно-осколочное ранение правой ноги, зимой, пока Алиенора успокаивала Надьку с Веркой, охранял ледяную военно-автомобильную дорогу жизни.

Вальтер Хаузен в составе дивизии СС «Мёртвая голова» мужественно противостоял генералу Морозу и писал письма бабушке.

«Дорогая бабушка Анна, я всё время о тебе думаю, все мои мысли сейчас с тобой и с дедушкой, потому что мы пришли в новгородский край, где жила твоя сестра Алиенора, где, возможно, и поныне её удерживают коммунисты. Я надеюсь её найти и привезти в Тироль. Офицеры Гюнше и Виллих сказали, что убьют красного дракона и освободят прекрасную даму. Они славные, хорошие друзья, но очень устали и много пьют. Мы ждали, когда замёрзнет Невий Мох, это большое опасное болото, под слоем снега ловушки – колодцы с трясиной, подогретой ядовитыми испарениями. Там на моих глазах утонул Альфонс: присел справить нужду и провалился, я всегда его буду оплакивать.

Скажи дедушке, что я возле сердца в нагрудном кармане ношу его подарок, томик Фридриха фон Хаузена. Я не сомневаюсь, что этот поэт-рыцарь – наш предок и фамилия – не просто совпадение. Я читаю стихи и чувствую, как во мне вскипает его кровь. Мне кажется, что он через века обращается ко мне, и “плоть моя жаждет боя с язычниками”».

Дорогая бабушка, я знаю, что в тяжёлых военных условиях это письмо, скорее всего, до тебя не дойдёт. Но мне нужно писать, нужно с тобой говорить.

Две недели стоял страшный мороз, больше тридцати градусов, я не мог представить, что такой бывает. Он сковывал нас, мы плохо соображали и думали лишь о том, как согреться. Были перебои с провиантом. Еду приходилось добывать самостоятельно. В Гниловце в одной избе мы нашли бутылки со шнапсом. Там был старик, ему не хотелось расставаться с этими бутылками, он схватил одну и прижал к груди, еле вырвали. Судя по всему, он сам дистиллировал этот шнапс. Я понюхал, он, конечно, пах не так прекрасно, как дедушкина горечавка. Я не стал его пить, а вечером случилась беда – от этого шнапса умерли в корчах три офицера, остальные, кто пил, болели неделю. Виллих и Гюнше были на дежурстве и выпить не успели. Мы взяли бутылку с недопитым ядом и пошли к старику, приказали ему выпить. Он схватил бутылку, присосался к ней, выпил до дна, облизнул указательный палец и показал нам фигу (Виллих догадался, что это масонский знак). С ним ничего не случилось, никаких признаков отравления.

Неприятности продолжились в деревне Припяздь. Зашли в избу за провиантом, там на печке лежала старуха, у неё ничего не было, кроме сушёных свиных пятачков, они висели на гвоздиках, вся стена была в пятачках. Мы их забрали, долго варили с крупой. Разжевать их было невозможно, однако навар чувствовался, получился суп. Вечером нам всем стало плохо, но не с желудком – странная сыпь покрыла тело, зуд не давал покоя всю ночь. На следующий день, обессиленные, мы с трудом отбили атаку русских лыжников. Наш зондерфюрер Виллих – историк, большой учёный, знаток народных обычаев и старины. Он говорит, что его прапрабабушка была колдуньей, умела наводить порчу, её сожгли на распутье трёх дорог. Виллих сказал, что старуха с пятачками тоже ведьма и надо её судить за колдовство. Он за ней пошёл, обшарил весь дом, но она исчезла, вернее, обернулась мёртвой крысой: на печи вместо неё лежала большая мёртвая крыса. Виллих нашёл колдовскую тетрадь, наш переводчик сказал, что там заговоры: старуха просила помощи у святых и гномов. Виллих её заочно судил и приговорил к сожжению. Он собственноручно поджёг избу с мёртвой крысой в память о своей прапрабабушке.

Я дал Виллиху почитать Фридриха фон Хаузена, он плакал от избытка чувств. У него нет дамы сердца, не успел завести. Он решил пока любить нашу Алиенору, несмотря на то, что ей семьдесят лет. Мечтает услышать старинные песни гельветов, я ему сказал, что она играла на рожке. А Виллих играет на арфе. Он сочинил мелодию к “Привиделась во сне…”. Бабушка, я вспоминаю твои рассказы о детстве в Альпах. С Алиенорой вы смотрели на звёзды и слушали сказки пастухов. Я давно не ел сыра. Как бы я хотел оказаться в тихом шале Раронов! Я был взял кусок хлеба, положил на него горячий сыр… И ел бы, ел, ел».

Глава 4

– Levez, les gens, la barre en fer,

Оuvrez, les gens, je suis la neige,

Mon manteau blanc se désagrège

Sur les routes du vieil hiver.[16]

Взмахивая руками и здоровой ногой, немка Савиных делала зарядку и вспоминала французские стихи. Была ночь, на столике горела керосинка из синего стекла, под кроватью бегали мыши, на стене появлялись и исчезали длинные шеи диплодоков.

Верка вскочила, ей приснилось, что пуля пробивает сердце, подышала, вытерла слёзы. Сверху, от Алиеноры, лился слабый свет, слышалось успокоительное бормотание. Верка поднялась к старухе, села к ней на кровать. Алиенора раскинула объятия, прижала к груди санитарку, гладила спину, перебирала, будто сучила, золотые волосы. От неё пахло мочой и сушёными яблоками. Пришёл Барсик, заурчал, стал топтать Верку лапками. Девушка дремала, а старуха рассказывала про бедного немецкого парня, студента, который влюбился в змею и попал в склянку, не мог шевелиться, гулять и пить пиво; его мысли ударялись о стекло и «вместо внятных слов, которые прежде вещал его внутренний голос, он слышал только глухой гул безумия».

Алиенора думала о приёмном сыне Коле, то есть Павле Евграфовиче Котове. Акулька Дура распорядился оставить сына и его мать по месту жительства, то есть на чердаке, а в прочих помещениях усадьбы устроить склад. Туда вернули все савинские вещи, которые по мандату реквизировали, погрузили в телеги, но в конечном счёте не знали, куда везти. Также туда в течение года свозили конфискованные книги, картины, документы, фотографии, портреты, мебель, посуду, ковры из других домов. Зал с витражом был забит до отказа, на подоконниках стояли клетки с взволнованными птичками. Алиеноре было поручено рассортировать, учесть все предметы и составить картотеку.

Своё детство Паша Котов провёл с матерью в этом удивительном, печальном, но уютном доме. Их никто не тревожил. Ратник революции Акулька был страшно занят: штыком устанавливал советскую власть, участвовал в рождении новгородского комсомола. Он был уже не Акулькой, а Евграфом Степановичем Котовым, партийным секретарём и буревестником. Несколько раз в год он приезжал в усадьбу, красноармейцы тащили за ним мешки и корзины с едой. Акулька гладил Пашу по головке и уходил. На Алиенору он смотреть боялся, только бормотал: «Со мной всякая ляжет. Захочу – всякая ляжет». Немка была для него высшим существом, любимым, но недосягаемым, он не знал, как к ней подступиться. В глубине души он надеялся, что скоро настанет светлое будущее, запылает мировой пожар, и тогда в спокойной обстановке он сможет наконец подумать о семье, зажить совместно с этой великолепной женщиной. Его не смущало, что она была выше на голову и годилась ему в матери.

В начале становления советской власти в деревне к Алиеноре относились настороженно, на всякий случай держались от неё подальше. Секретарь Акулька старательно доводил до конца революцию, сплачивал крестьянство, выметал дочиста грязь средневековья. Для деревни это имело главное и поистине решающее значение – население Полы сократилось вдвое. После расстрела Савиных он взялся выкорчёвывать коммерсантов. Например, узнав, что пасечник променял пуд мёда на лапти свояченице, врывался в избу, стаскивал пасечника с печки, тряс его за грудки и визжал: «Да ты, Петрович, торговлю имеешь? Да ты, Петрович, коммерсант?! В ра-а-асход!» Акульку боялись как огня, усадьбу Савиных, где он иногда появлялся, обходили стороной, будто там поселилась нечисть. Правда, у Паши в школе были товарищи – как сыновья Акулькиных соратников, так и дети выкорчеванных коммерсантов. Паша был сильным, справедливым, великодушным, таким его воспитала мать. Мужское воспитание Паша получал от маминого друга, истопника-инвалида Букашкина. Платон Егорович жил недалеко от усадьбы. Он часто приходил к Алиеноре, помогал ей с дровами и печками, носил в ведёрке воду. Букашкин учил Пашу работать топором и рубанком, разжигать огонь, варить кашу, жалеть бедного, защищать слабого, сохранять спокойствие, верить в успех.

Паша редко видел отца, при встрече смотрел на него с удивлением – непонятно было, что их с матерью может связывать с этим чужим невзрачным нервным человечком. Дома, роясь в архивах исчезнувших семей, аккуратно вынимая из Пизанских башен гербарии и фотоальбомы, Паша видел портреты людей, с которыми имел гораздо больше сходства, чем с Евграфом Котовым. В один из визитов Котова с богатыми дарами, а именно: салом, мукой, сахаром, настоящим чаем, – Паша не стал к нему спускаться с чердака. В деревне почти голодали. Паша был вожатым. Ему было стыдно за всю эту еду. Алиенора стукнула его напёрстком по лбу: «Потерпи, он спас нам жизнь!» – и заставила поздороваться с отцом.

За Евграфом Котовым водились странности. Иногда он напивался до умопомрачения, приходил к усадьбе и падал в снег, в слякоть. Алиенора его поднимала, просила пойти «домой». Секретарь шатался и не мог сам идти. Алиенора не знала, где живёт Акулька, сжалившись, приглашала его проспаться к Савиным. Паша делал знаки бросить отца – пусть сдохнет под забором, но она тащила Акульку в дом:

– Евграф Степанович, возьмите себя в руки, вы замёрзнете, вставайте.

– А ты со мной ляжешь?

– Конечно лягу!

Акулька удовлетворённо зарывался в грязь, как жаба.

– Евграф Степанович, вставайте!

– А ты со мной ляжешь?

– Ну не на землю же я с вами лягу!

Акулька еле вставал и, цепляясь за Алиенору, заплетающимися ногами шёл к Савиным. Его тошнило, он дул в штаны. Паша с отвращением смотрел, как мать убирает за секретарём-буревестником. Проспавшись, отец уходил.

Однажды Паша застукал отца за странным занятием – проспавшись, тот ушёл не сразу, зачем-то полез наверх к Алиеноре, хотя её там не было. Паша, как разведчик, последовал за ним. Сначала Акулька взял со стола бумажку, что-то написал на ней и, встав на табуретку, засунул за икону в красном углу. Потом подошёл к маминой кровати, постоял в нерешительности и тихо лёг на бочок, поджав коленки. Паша кашлянул, отец вскочил и вышел.

Паша отодвинул икону, достал сложенную бумажку, развернул и с изумлением прочитал словцо из трёх букв, записанное в разных падежах. Зачем Акульке понадобилось склонять матерное слово и прятать эту записку за «Умягчение злых сердец», одному Богу было известно.

Маленький Паша верил в Бога, молился с матерью. После гибели Савиных католичка Алиенора стала читать на церковно-славянском. Ей хотелось, чтобы слова православной молитвы продолжали звучать в этом доме. Она читала за старого Савина, за Наташу, за Гришу Головина, за всех, кого убили сентябрьской ночью. Алиенора не смогла ни с кем попрощаться – ликвидированных угнетателей оперативно зарыли на берегу Полы. Алиенора просила маленького Пашу молиться за тех, кто жил в усадьбе, но не говорила, что это были его родители, дедушка, дядя, двоюродные братья, что он тут, собственно, наследник и хозяин. Когда Паша вырос и стал пионером, он мягко, но уверенно сказал маме, что Его, конечно, нет и быть не может. Однако Пашу не раздражали иконы в углу и разноцветные лампадки – пускай горят, он уважительно относился к материнской вере. Чаще всего мать молилась за какого-то Колинку, просила, чтобы он не болел, хорошо учился и любил людей. Иногда Пашин отряд имени Спартака работал в зернохранилище, которое было устроено в церкви у реки. Паша ложился отдыхать на кучу зерна, запрокинув голову, обменивался взглядом с нарисованным на потолке Богом и чувствовал себя прекрасно.

Мать во многом способствовала Пашиной активной жизненной позиции, она постаралась простить советской власти гибель Савиных и работала воспитательницей в пионерской коммуне – учила детей читать стихи, строить живые пирамиды, плавать на спине, делать стенгазеты, готовить еду на костре. Пионеры её любили.

Карьера Акульки-буревестника шла в гору: он выявил ряд шпионов в семьях чешских и немецких стекольных мастеров. При старом режиме эти хищники работали на Кулотинском стеклозаводе, после Октября, надев маску инвалида, старика, обывателя, объединились в преступную контрреволюционную группу и активно вредили советской власти. За заслуги перед Республикой Акульке выдали знак «Почётный работник ВЧК-ГПУ», синюю фуражечку со звездой, белую фуражечку со звездой, плащ-пальто по росту с форменными пуговицами и буквами «ГБ» на левом рукавчике, сапожки и ботиночки с чёрными крагами, а главное – взяли любимого сына Пашу в школу особого назначения НКВД, «лесную школу», спрятанную от посторонних глаз в подмосковных берёзовых рощах.

Целый год Павел Евграфович Котов занимался физической и конной подготовкой, изучал политэкономию, стрелковое дело, военную топографию, международные отношения, пограндело, русскую литературу. На тумбочке у его кровати раскачивались башни, сложенные из кирпичей «Закордонная разведка», «Наружное наблюдение», «Учёт, регистрация и контроль», «Французская грамматика», «Борьба с германской разведкой», «Пошехонская старина», «Радиоразведка». Паша был совершенно счастлив и даже решил, что отец, с трудом и хлопотами определивший его в это учебное заведение, не так уж плох.

Евграф Степанович эффективно работал в составе следственной комиссии, чистосердечные признания и показания шпионов получал быстро, без проволочек. У него был свой, котовский, метод: стоять себе спокойненько в углу кабинета, потом подбегать к старику-обывателю-инвалиду и с диким визгом доисторического охотника трястись, бить кулаками в стены, заваливаться на пол как бы в падучей: «Пиши-и-и! Говори-и-и! Говории-и!» Обыватели от ужаса умирали, теряли сознание и вспоминали любые, самые невероятные факты своей преступной биографии.

Кулотинский стеклодув Август Иванович Цейтер сразу признал себя агентом немецкой разведки. Акулька, выполнив свою часть работы, пошёл в уголок пить чай, следователь Распутько записывал показания Цейтера в связи с другими звеньями шпионской цепочки. Август Иванович, не моргнув подслеповатым глазом, сдал мастера по клиновидным надрезам Карла Ивановича Буксмана, гравировщика Генриха Христиановича Гильдермана, специалиста по венецианской нити Роберта Фридриховича Шнейдера. Бросились их арестовывать, но оказалась, что все эти шпионы давно спят вечным сном на Кулотинском погосте: видимо, от Акулькиных воплей у Августа Ивановича память отшибло и он позабыл, как хлебал нудельзуппе на поминках старых коллег. Пришлось Акульке снова выбегать из своего угла, таращить глаза, драть горло и брызгать слюной. Август Иванович призадумался и вдруг вспомнил немку Савиных – лет сорок назад он делал витражи для лестничных окон купеческого дома, там дети занимались с немкой (стеклодув был уверен, что красивая гувернантка с орлиным носом давным-давно получила расчёт и сейчас, должно быть, воспитывает внуков где-нибудь в долине Рейна).

В Полу поехал автомобиль. Акулька впал в буйство, кричал: «Ни сном ни духом! Она ни сном ни духом!» Его арестовали.

Увидев на очной ставке гувернантку, которая почти не изменилась, разве что стала ещё выше, ещё прямее, старенький стеклодув заплакал. Алиенора согласилась со всеми обвинениями, но связных в цепочке называть не стала. Заинтересовались её сыном. Немецкому отродью Паше Котову грозили серьёзные неприятности. Гувернантка сказала, что Павел её приёмыш и у неё есть этому веские доказательства, что он русский сирота, сын умершей при родах крестьянки. Распутько поинтересовался насчёт доказательств. Алиенора попросила позвать врача. Привели тюремного фельдшера Антона Павловича, он всегда шутил: «Да, я почти как Чехов».

– На что жалуетесь?

– Антон Павлович, я не была замужем, у меня не могло быть ребёнка. Извольте засвидетельствовать. Нужна кушетка…

– А-а-а, не ябёна! – протянул Распутько.

Сделали запрос в лесную школу. Павел Котов зарекомендовал себя наилучшим образом, получил звание офицера. Его не стали трогать.

Глава 5

В Полу пришёл лыжник с письмом от майора Зайцева. Санитаркам был дан приказ переводить госпиталь в Замошку. Про раненых майор не спрашивал, зато живо интересовался здоровьем Захара Ивановича.

За десять дней Платон Букашкин научил девушек прилично управлять грузовиком, сделал технический осмотр, что-то подкрутил, поправил в старой машине. Оказалось, что Ложкин отличный водитель. Морозным солнечным утром четырёх раненых поместили в закрытый кузов. Емеля сел за руль, девушки в пальто и дырявых мехах Алиеноры втиснулись рядом. Инвалиды поставили в кузов чугунную печурку Марьи Джоновны: когда-то долгими русскими зимами англичанка грела около неё ноги в шерстяных чулках и коварно придумывала сложные грамматические упражнения для юных Савиных. К кузову прицепили полевую кухню. Букашкин на стуле подтащил к окну Алиенору Карловну. Она держала альпийский рожок. Толкнули старые рамы, в комнату ворвался свежий воздух, снег сверкал. Немка зажмурилась в восторге и на прощание протрубила девочкам аларм. Захар Иванович заворчал и двинулся в Замошку. Жеребчик, Мираж и Сивка плелись рысью за кухней и грузовиком.

В доме для престарелых и инвалидов всё затихло, улеглось, успокоилось. Не звучали молодые голоса Веры, Нади и Емели Ложкина, не ржали кони, не ворчал Захар Иванович. К Поле приближались немцы.

* * *

«Дорогая моя бабушка! Ты, конечно, никогда не прочитаешь эти строки, а я, скорее всего, не смогу тебя больше обнять. С каждым днём я теряю надежду выбраться из этой ледяной ловушки.

Нам дали худую одежду и плохие сапоги. На голове каска, под каской пилотка – примерно как рыцарский шлем с подшлемником. Вчера у Виллиха уши примёрзли к каске, он не мог её снять, пришлось вести его в баню в этой каске. В бане он чуть не задохнулся. Русские – дикий народ, у них в бане нет трубы. Как они не угорают?

Страшный холод, недостаточный провиант и атаки партизан отнимают все наши силы. А недавно мы были поражены странным, сверхъестественным явлением. Нашей группе надо было пройти через лес и болото. Мы взяли деревенского мальчика, чтобы он вывел нас к пункту под названием Пустынька. Мальчик сказал, что идти от силы час. Мы шли целый день, казалось, мальчик заблудился. Он шёл вперёд и вперёд сквозь сугробы, махал нам рукой и звал: “Сюда! Сюда!” Вечером стало ясно, что он нам голову морочит. Виллих решил его пристрелить. Мальчик сидел под деревом. Виллих подошёл к нему и закричал от удивления – мальчик был мёртвый, но не такой, будто сейчас только умер, а с признаками давнего разложения. Можно было подумать, что он сидит так под деревом уже несколько месяцев. Мы заснули под открытым небом, и, что поразительно, маленький покойник каждому из нас явился во сне, он шёл, оборачивался и жалобно кричал: “Сюда! Сюда!”

А утром случилось невероятное – над лесом пронёсся клич древних гельветов! Сначала я подумал, что мне почудилось, но Виллих и другие офицеры тоже явственно слышали звук рога. Мы решили, что это добрый знак. Это твоя сестра Алиенора зовёт нас, чтобы мы вызволили её из коммунистического плена! Виллих был очень воодушевлен.

Дорогая бабушка, продолжаю мои печальные записки. Силы на исходе. Наши генералы думали, что мы быстро завоюем русских, а мы застряли здесь на долгую зиму. У меня поверх шинели русский овечий тулуп. С этого тулупа ко мне под бельё набились вши, также есть подозрение насчет клещей. Я чувствую себя шелудивым псом. Я хочу домой. Я не имею права это писать, говорить и даже думать, но мне всё равно, скоро мы умрём.

Мы прибыли в Пустыньку, это небольшая деревня, несколько домов. Раньше здесь в лесу и на болоте жили монахи, мы нашли их хижины и землянки. Говорят, коммунисты их отсюда прогнали. Но мне кажется, что кто-то мог остаться. В одном доме, похожем на кроличью нору, наполовину устроенном в земле, с земляным полом и маленьким окошком, было тепло, пахло едой. Там мы обнаружили пожилую англичанку. Поразительно! Это была настоящая англичанка. Она с нами заговорила по-английски, сказала, что живёт на этом болоте больше двадцати лет и ни на что не жалуется.

Виллих задумал и её спасти от красного дракона, посадить в мотоциклетную коляску и отправить в Тироль, но она смотрела на нас с такой ненавистью, что мы решили оставить её в этом гиблом месте. Виллих сказал, что с англичанами мы ещё разберемся. А я думаю, что мы сдохнем в новгородском болоте. Я не получу железный крест на грудь. У меня не будет даже деревянного креста. Мои кости сгниют в новгородской трясине, я останусь здесь с бедным Альфонсом.

Недавно я получил посылку, все офицеры получили одинаковые посылки. Там были сухофрукты, ликёр, шоколад и, представь себе, презервативы! Зачем они мне в этом болоте? Кажется, в Германии не понимают, что мы умираем. Нам не нужны резинки, мы мечтаем о куске колбасы. Шпик и розовая тушёнка. Жареный гусь. Бабушка, твой пирог!

Мы должны соединиться с нашими артиллерийскими силами и выйти к Поле, это река такая, там будет размещена мощная огневая точка. В лесу действуют партизаны. Они постоянно нас атакуют. В ответ мы жжём деревни. Если бы русские не сопротивлялись, если бы встречали нас как избавителей, как рыцарей, несущих освобождение, не было бы пламени и смерти. Здесь к ёлкам прибиты листовки с крестами и коммунистическими призывами: “Во имя Отца, и Сына, и Святого Духа! Помогайте партизанам! Только ненависть, только месть, только смерть должен встречать на каждом шагу немецкий оккупант! Пусть враг найдет свою погибель в наших лесах и болотах. Аминь”. В ответ рыцарь Виллих расклеивает прокламации для русских: “Застрелите своих командиров! Ваше положение безнадёжно! Сдохни, красный дракон!” Почему русские не хотят строить новую жизнь без колхозов? Почему верят сталинской пропаганде? Зачем желают бессмысленного кровопролития за интересы жидов и комиссаров?

По лесу шныряет странное существо в чёрном плаще с капюшоном – то ли дух, то ли человек. Вынюхивает, приглядывается. Сам я его не видел, видели другие офицеры. Оно явно помогает партизанам. Виллиху оно попадалось на глаза неоднократно, наш смелый зондерфюрер стрелял в него, но безуспешно. Виллих нарисовал его портрет. Оно похоже на гнома – с длинной бородой. С этим существом ходит собака. Виллих думает – оборотень. Он хочет поставить капканы на оборотней. Сделал соответствующий запрос в главный штаб, нужно двести капканов. Вообще, наш зондерфюрер – славный парень, ловкач и оригинал. Мы все восхищаемся его художественными, музыкальными и организаторскими способностями.

Бабушка, кажется, я схожу с ума! Зачем я отправился в этот скорбный крестовый поход? Мне хотелось быть достойным моего великого предка, Фридриха ван Хаузена, а я превратился в худого грязного пса. Какие стихи, я могу лишь скулить и выть с голодухи. Но начну всё по порядку. Мы двинулись через лес к Поле. Вокруг нашего отряда шли старухи. Это был живой щит, единственный способ избежать партизанской пули. Мы собрали старух из деревень, больше там никого не было. Мы медленно шли по просеке и вдруг услышали свист. Кто-то пересвистывался. Бабушка, это был гельветский посвист, я его слышал лишь от тебя! Ты говорила, что в детстве вы так пересвистывались с сестрой. Откуда в новгородских болотах гельветы, бабушка? Виллих решил, что это колдуны пересвистываются, что вся новгородская земля заселена колдунами и колдуньями, а им надо противодействовать огнём и мечом. Свист нас преследовал всю дорогу, у меня от него стыла кровь в жилах. Я всё чаще думаю про моего бедного прадеда, Карла Рарона. Бабушка, я знаю, что твой отец мучился тревожными видениями и умер в доме для умалишённых. Покойная матушка посвятила меня в эту семейную тайну. Но не бойся, я не буду это обсуждать с Алиенорой. Зачем ей знать, что над нашей семьёй тяготеет проклятие безумия».

Глава 6

Партизан отец Сергий, в миру Сергей Сергеевич Савин, спрашивал в потолок: «Господи, почему ты меня ставишь в такие жизненные ситуации, в которых любое решение будет неверным? Что бы я ни предпринял, всё оборачивается провалом. Ну не было выхода! Что делать-то, Господи? Вот идут старухи. За ними прячется *** немецкая, лает позорною лаею. Что я должен делать? Должен ли я стрелять? Должен ли я их всех уничтожить? Я не знаю. И Алёша не знает. И отец Автоном сомневается. Ведь если к делу подойти математически… Застрелить десяток старух и с ними – отряд фрицев. И возможно, спасти таким образом сотню других старух. Ведь они будут жечь, убивать. Идти, жечь и убивать. Джоновна говорит, что нельзя взвешивать жизни, математика тут упраздняется, разум должен молчать. Жизнь бесценна. Одна жизнь весит и стоит столько же, сколько две, десять, миллион. Это только если сам человек готов принести себя в жертву, можно ему поспособствовать. Если старуха крикнет: “Стреляй, голубчик! И со мной отправь к чертям собачьим антихриста!”, – то можно и пальнуть. Господи Иисусе, Сыне Божий, помогай мне. Владычице, помози!»

Двадцать четыре года назад сырой сентябрьской ночью иеродьякон Полавской церкви Рождества Богородицы отец Фома без всяких математических сомнений отправил на Тот свет посредством напрестольного креста трёх красноармейцев и погрузил в лодку трёх живых людей: двух мальчиков и раненую гувернантку – штык Дырдина ударил Джоновну в ребро через жёсткий корсет, не повредив важных органов; очнувшись, она поковыляла спасать детей, добралась до церкви, услышала голосок Алёши у реки и подоспела как раз в ту минуту, когда Фома собирался отчаливать из родной деревни. Водяной дедушка с рыбьим хвостом и утопленницы с распущенными волосами, сжалившись над недобитым элементом буржуазии, аккуратно тянули лодку через пороги и перекаты в спасительном направлении к новгородским болотным старцам, которые приютили блаженного, мальчиков и англичанку.

Савинских сирот растили иеродьякон Фомушка и няня. Они жили в своём труднодоступном лукоморье, вели скромное хозяйство, брать у них было нечего, советская власть их не тревожила. Серёжа изрёк монашеский обет, Алёша ходил в послушниках, Фомушка принял схиму, стал отцом Автономом, ушёл в затвор, спал в гробу. Джоновна приносила ему раз в неделю котелок варёной картошки.

Когда в болота пришла беда, схимник из гроба вылез, собрал отряд «из своих» и слился с партизанскими силами Грязево, Дворца и Свинороя. С Божьей помощью ковал победу, создавал невыносимые условия для врага, вместе с сапёром Тузиком искал немецкие мины и добывал из них взрывчатку, зыбкой тенью просачивался на оккупированную территорию, подрывал мосты и рельсы. Активно взаимодействуя с ангельскими подразделениями военно-воздушных сил небесной канцелярии (Уриилом, Егудиилом, Варахиилом и прочими товарищами), совершал налёты на вражеские гарнизоны.

Немцы боялись Автонома как огня. Условные портреты народного мстителя в остроконечной шапочке с крестами висели на домах и деревьях, за его голову в кукуле обещали вознаграждение в немецких марках и пропуск в безопасные районы без жидов, коллективов и НКВД.

В составе партизанских сил отец Сергий и Алёша наблюдали перемещение немецких войск, крались за врагом, донимали успешной подрывной деятельностью. В ответ фриц громил что под руку попадётся. Так слепни доводят быка до исступления, и тот бросается крушить всё на своём пути. Братья понимали, что своими действиями ставят под угрозу деревенских, что жители Кутилихи, Вдулей, Пожалеево спасибо им не скажут. Они чувствовали себя провокаторами. В спалённом немцами доме, в русской печке Алёша нашёл трупы ребёнка и собаки – видимо, они пытались там спрятаться и задохнулись. Его терзали сомнения, он ощущал себя косвенным убийцей, почти палачом. Он не знал, как правильно вести войну, и вообще – возможно ли правильно вести войну. Как правильно жить и возможно ли правильно жить. Задавал вопросы Боженьке, просил указать путь истинный. Молитвы совершенно не помогали. Высокоумный Сергий грешным делом пытался найти поддержку и некоторое оправдание в действиях Христа, который, так уж получилось, ради нашего спасения спровоцировал на бойню целые народы: «Мир так устроен, не получается быть чистеньким, беленьким. Идёшь к свету, несёшь правду на блюдечке с голубой каёмочкой, а походя сапожищами безобидную тварь Божью давишь».

Преподобный Автоном не мог разрешить сомнения братьев, последнее время был какой-то нервный, чуть что – науськивал Тузика.

Немцы двигались к Поле, Савины с отрядом шли за ними. Автоному было знамение: он увидел плывущих над лесом батюшку Пахомия и старого фанерного промышленника с грозным ликом; у церкви Рождества Богородицы стояли немецкие зенитки, русскую землю топтал голый толстяк с гуслями, звенела бесовская музыка. Схимник дал братьям приказ предотвратить осквернение семейной святыни и заодно проведать родовое гнездо, а сам пошёл читать покаянный канон про утопшего фараона.

Требовалось сырьё для диверсий. Автоном ходил с Тузиком по засыпанным снегом полям, искал мины, выводил их из строя, выковыривал ценную взрывчатку. Тузик был опытным сапёром, имел отменный нюх, прекрасно знал, что фашистская мина пахнет тухлой сосиской.

Автоном сказал братьям, что немецкая няня и маленький Коля могли выжить. Той страшной осенней ночью, погрузив в лодочку Джоновну и детей, он сбегал попрощаться с Савиными, лежащими в мокрой траве, закапал всех воском, но няни с младенцем не увидел. Все эти годы Автоном верил, что их не убили, и усердно за них молился, однако молчал как рыба – ему не хотелось, чтобы мальчики уходили с болота, возвращались в Полу искать своих, он боялся новой беды.

Братья Савины помнили Алиенору, огромный дом, дедушкину бороду, лучи солнца, бьющие сквозь разноцветные стекла. Это было воспоминание о рае. Они хотели найти могилы родных. Как там Коля? Ему двадцать четыре года. Если он тогда не умер, то может умереть на фронте, но Господь не допустит. Господь Вседержитель непостижим, неприступен, трисиянен, триипостасен, Царь славы, непостоянен, огнь, дух, Бог.

Отец Автоном просил святых и ангелов дать знак про Колю, прижимал лоб ко льду, к снегу, к половице, к сырой земле. К нему в голову лезли жиды и девки, да слышались крики охраны, да стучали колёса состава. Стучали колёса. Стучали.

Глава 7

В 1940 году дисциплинированный, образованный, блестящий во всех отношениях офицер конвойных войск НКВД Павел Котов был отправлен на спецзадание в Брест – контролировать переселение польских, украинских, белорусских и еврейских угнетателей трудового народа. На сбор еды и тёплой одежды давалось два часа. Циля Абрамовна Соловейчик не могла ничего собирать, она рвала на себе кофту и вопила. Брошка отлетела в угол. Котов положил её на стол перед рыдающей женщиной, мерцали стёклышки: «Гражданка, у вас четыре часа, даю вам четыре часа! Соберите детей, у вас есть шуба?» Циля подбежала к шкафу, стала выкидывать на пол пальто, шляпы, шубы и кричать в истерике: «Забирайте всё вашей маме!» Лейтенант Жоров качался с пятки на носок и скрипел зубами.

Фима услышал: «Четыре часа!» – и его сердце отчаянно, восторженно забилось. Мать продолжала вопить, офицер разговаривал с Фридой, старшей дочкой Цили и Фиминой сестрой, он ей втолковывал, что надо взять много еды и тёплых вещей, пятьдесят килограммов на человека, впереди трудная дорога. Циля побежала к соседям, вернулась и стала кричать военным: «Почему не выселяют Фогелей?! Фогель бухгалтер в администрации, поэтому его не выселяют? А его Сара – шлюха, Исаак Моисеевич лечил её от сифилиса! Почему Сару не выселяют?»

Сару действительно не выселяли. Было непонятно, почему к кому-то стучали в дверь, выгоняли из дома, а к кому-то не стучали. Почему трясущегося от ужаса Мойшу Фогеля оставили в кирпичном особняке стиля ампир на обсаженной липами улице, а семью врача Соловейчика собрались грузить в зарешёченный вагон и везти на север? Почему польскую уборщицу Варвару Адамовну Панюк, которая мыла горкомовские уборные, решили отправить в посёлок посреди дремучего леса? Была ли она врагиней трудящихся масс? Павел Котов не мог ответить на эти вопросы, терялся в догадках. Были очевидны странность и отсутствие логики судьбоносных решений, принимавшихся на высшем космическом уровне. Зачем понадобилось увозить из кишащего проститутками Бреста опытного специалиста-венеролога, знал лишь Лаврентий Павлович Берия. Наверно, потому, что у него был свой врачебный кабинет, – вот и Циля кричала, что как только Зыгмунтовскую переименовали в Карла Маркса, надо было прикрывать лавочку и уходить в поликлинику, в городской диспансер. Что касается лейтенанта Жорова, то тёмные стороны бытия и загадки вселенной его совершенно не интересовали. Ему для комфортного существования нужен был приказ. Он не любил рассуждать.

Депортация жителей Западной Белоруссии проходила в кратчайшие сроки, конвоя не хватало, в два часа, конечно, никто не укладывался. Не было достаточно телег для транспортировки выкорчеванных белорусских помещиков, жидовских капиталистов, польских воевод и их ближайших коллег по работе.

Фима имел в своём распоряжении целую вечность – четыре часа! Задыхаясь, он бежал в злачный район Бреста, на Белостокскую улицу к пани Пшепюрке. Это была молодая недорогая проститутка, на Фимин взгляд, невероятно привлекательная, с длинными тонкими руками, короткими кудрями, нежной улыбкой. Фима видел её несколько раз в отцовском кабинете, они обменивались взглядами, но ни разу не говорили. Фима был у папы на посылках – бегал в аптеку, в лабораторию, на рынок за селёдкой. У входа в смотровую, куда Фиму, естественно, не пускали, висели тяжёлые шторы. Тщедушный Фима прятался за малиновым бархатом и смотрел на папиных пациенток. Стуча каблучками, женщины вплывали к Исааку Моисеевичу, что-то объясняли, потом было затишье, шелест одежды и грузные шаги пузатого врача. Этот таинственный шелест мутил Фимин разум и напрягал чубчик.

За пани Пшепюркой Фима однажды покрался и таким образом выведал, где она обретается. Пани видела, что сын врача следует за ней короткими перебежками, она оборачивалась, а Фима прятался за будки, киоски и деревья.

Фима был по уши влюблён в очаровательную и совершенно недосягаемую пани Пшепюрку. Она была недосягаема по двум причинам. Во-первых, по молодости лет Фима не совсем понимал, что именно надо «в таких случаях» делать своим, как мать его называла, чубчиком. Во вторых, у него не было денег. Поняв, что семью переселяют, что впереди трагическая неизвестность, Фима решил надавить на жалость и попросить пани «сделать это» так, по доброте душевной, или авансом – кто знает, может, на новом месте он разбогатеет и вернётся в Брест с деньгами и подарками.

Из уважения к Исааку Моисеевичу милая Пшепюрка подробно объяснила юному Соловейчику, что надо делать чубчиком и что не надо. Она пожелала ему вернуться толстым, богатым, щедрым и не забывать её доброту.

Соловейчиков забрали только на следующий день, они успели сложить необходимые вещи, купили мешок муки, мешок фасоли. Исаак Моисеевич в чёрном сюртуке и шляпе тяжело шагал рядом с телегой, в одной руке у него был забитый лекарствами чемодан, в другой – узел с молитвенником, субботним подсвечником и некоторыми семейными реликвиями, а именно: графином для водки, серебряным подстаканником и коробочкой с золотыми запонками отца.

Начальник агентуры по расследованию тайного убоя скота, один из вдохновителей брестского погрома 1937 года пан Зацепка не хотел ехать в одном вагоне с жидовским семейством. В своё время пан Зацепка выступал в парламенте с пламенной речью, призывая запретить жидам ритуальный убой, потому что он не такой гуманный, как убой христианский. На кошерный убой ввели ограничения. Тогда резники стали тихонько водить коров в рощицу, за кладбище, там перерезали им горло длинным ножом, правильно сливали кровь и разносили нелегальное мясо по домам. Пану Зацепке давали взятку, он брал её, но жалость к скотине, которую всё-таки сначала надо бить по голове, а потом уже резать, брала верх, и звенели разбитые стёкла, сыпался жемчуг, сорванный с нежных шеек, с толстых морщинистых шей.

Соловейчики никого не резали, но под ненавидящим взглядом Зацепки существенно уменьшались в размерах. Пана Зацепку погрузили в соседний вагон, там же по воле судьбы оказался пан Тадеуш Добровольский, учитель музыки, который после погрома за свой счёт вставил новые стёкла в десяток еврейских домов. К Соловейчикам поместили множество разнообразных угнетателей трудящихся масс, пищали младенцы, охали старики. Конвой закидывал в вагоны мешки, чемоданы. Офицер Котов следил за отправкой эшелона.

Циля причитала, Фрида распихивала вещи и младших Соловейчиков, Исаак Моисеевич, мыча молитву, раскачивался из стороны в сторону, как попугай. Один Фима со своим будто новым чубчиком чувствовал себя счастливым. Все его мысли были с пани Пшепюркой: он обязательно вернётся в Брест и отблагодарит её за доброту. Каково же бы удивление Фимы, когда к нему в вагон посадили нескольких плачущих девушек с Белостокской улицы и среди них была его возлюбленная пани! Оказалось, около брестских проституток вила себе гнёзда иностранная разведка, шныряли шпионы, вынюхивали государственные тайны. Политбюро и Совет народных комиссаров решили выслать женщин лёгкого поведения подальше от границы и использовать их на разработках Наркомлеса и Наркомцветмета. Девушки бросились к своему врачу, Исаак Моисеевич впервые не знал, как помочь пациенткам.

Жрица любви Фрумка Боннель не хотела ехать в трудпосёлок, она сказала охраннику, что забыла сумочку в телеге, выпрыгнула из вагона и неожиданно, как белка, шмыгнула под состав. Ломая каблуки, Фрумка устремилась на свободу. Матерясь, Жоров пошёл на задержание. Осознав, что девушка уходит, выстрелил ей в спину, попал в плечо.

Конвой захлопнул дверь вагона. Теряя сознание, Фрумка слышала, как с прощальным скрежетом и визгом состав с её подругами покинул Брест. Чтобы сделать перевязку, санитары оперативно разрезали Фрумино летнее пальто из шёлкового крепа. Через год Фрумка совершенно поправилась и снова вышла на панель, но вскоре была застрелена полицаем за гордый отказ нацепить звезду Давида на платье из набивного муслина с отделкой в виде лепестков.

Эшелон с депортированными ехал в Сибирь больше месяца, дорога была трудной, люди болели. Почти в каждом вагоне кто-то ходил под себя и стонал. Тихо было только у Соловейчиков: Исаак Моисеевич умело предотвращал все болезни. На остановках к нему приходили лечиться охранники и люди из других вагонов. Пан Зацепка пробирался к жиду и требовал лекарство от живота и сердца.

Соловейчики были не единственными евреями в эшелоне, с ними ехали сотни польских евреев: в 1939 году они бежали в тыловой спокойный Бриск[17] от вошедших в Польшу нацистов. Когда два усатых человека поделили между собой землю, провели совместный парад бравых войск и Бриск стал советским, многие беженцы захотели вернуться домой, столпились около синагоги с транспарантами «Верните нас на родину». Советы обиделись, что польские евреи не хотят с ними дружить. Народный комиссариат внутренних дел решил переместить ненадёжных иудеев, но не на германскую территорию, а в свои исправительно-трудовые лагеря.

Офицер Котов, назначенный начальником охраны, сопровождал спецпереселенцев на север. Исаак Моисеевич спас его от зубной боли и сильнейшего воспаления мочевого пузыря. Лейтенант Жоров остался в Бресте, весной 1941 года осуществлял следующую депортацию контрреволюционного и враждебного элемента. Фогели снова пугались, смотрели в окно, как Жоров быстро проходит по Карла Маркса с двумя красноармейцами. Их опять не выселили. Летом в составе 132-го отдельного батальона конвойных войск НКВД Жоров защищал Родину, противостоял «Одину» и «Тору»[18], залил своей кровью Брестскую крепость, заполз в казарменный подвал, спрятал знамя, умер, но не сдался. Знамя немцы нашли и всем похвастались. Батальон конвоя был исключён из списков действующей армии как целиком погибший.

Фогелей обязали выплатить великой Германии контрибуцию: забрали квартиру, меховой воротник, пишущую машинку и велосипед. Семью поместили за колючую проволоку. Старшим мальчикам Фогелей, Зяме и Рувиму, выдали палки, чтобы следили за порядком в гетто и обеспечивали выполнение немецких приказов.

В 1962 году горный инженер Фима Соловейчик привёз свою маму Цилю в Брест. Пошли смотреть, как там Фогели, но их нигде не было: в связи с окончательным решением еврейского вопроса они давно превратились в траву и маленькие голубые цветочки. Грузная Циля плакала о Фогелях на скамейке под липой и про себя говорила: «Хорошо, что покойный Иса имел частный кабинет. Если бы Иса не имел частного кабинета, нас бы не выселили. Нас бы оставили в Бриске. Нас бы тоже убили. И Фима не стал бы специалистом по бурению, не радовал бы маму. Иса, хорошо, что ты не работал в диспансере на площади Пилсудского. В Ухте наш Фима закончил курсы горного профиля, стал уважаемым человеком, в двадцать лет он уже преподавал в техникуме и радовал маму. Правда, женился на шлюхе. Глупая Пшепюрка, не умеет снять кожу с щуки. Но она мне родила хороших внуков».

* * *

Состав медленно шёл через луга с коровами и овцами, лиственные рощи, обширные поля, засеянные рожью. Природа начала меняться, потянулись еловые леса, вдоль насыпи встал иван-чай – днём розовый, а вечером, на закатном солнце, – золотой, прозрачный.

Поезд остановился посреди леса. Людям разрешили выйти и походить рядом с вагонами. Разносили кашу и горячую воду. Охрана следила за порядком. Вынесли двух умерших – седого старика, обросшего щетиной, и старушку в халате. Это были пан Зацепка и Ханна Мордухаевна Резник. Оба скончались ночью, их надо было срочно хоронить, пока стоит состав.

Конвойные принялись рыть могилу на краю леса, лопаты бились о мощные корни, работа еле двигалась. Решили спуститься к болоту, там дело пошло быстрее, топкая почва была податливой, скоро образовалась яма, на дне её медленно скапливалась вода. От состава в сторону болотца двигались две скорбные процессии – старенький ксёндз во главе группы польских католиков, тащивших завёрнутого в скатерть пана Зацепку, и раввин, тоже старенький, с Ривкой Резник, сестрой покойной, и десятком соболезнующих евреев. Переселенцы, провожавшие близких в последний путь, с изумлением смотрели на вырытую яму – одну на двух покойников. Охранники сказали, что надо скорей закапывать умерших, потому что поезд должен ехать дальше. Ривка разодрала воротник платья и заголосила. Заголосили и добрые католики – где это видано, чтобы пан лежал с жидовкой? Быстрым шагом пришёл начальник Котов: «Граждане, немедленно заканчивайте похороны, поезд отходит!»

Граждане продолжали вопить, что это не по-божески. Павел Котов выстрелил в воздух, все испуганно замолчали, он громко сказал толпе: «Прекратите беспорядок! Бога нет! Состав отправляется». Паровоз дёрнул вагоны, все полезли в поезд.

Конвойные спешно закидывали яму мхом и мокрой землёй. Паша наломал еловых веток, бросил их на могилу и запрыгнул в набирающий скорость состав. Поляки молились о спасении души Зацепки. Евреи читали Кадиш. «Помнит Он, что прах мы. Всевышний утешит вас вместе со всеми, кто скорбит о Сионе и Иерусалиме», – сказал Ривке хромой раввин Шмулевич. Ночью Ривка плохо спала, ворочалась, плакала. Сквозь щели вагона бил лунный свет, по стенам скользили странные тени. Старушке мерещилось, что пан Зацепка восстал от вечного сна и лезет с поцелуями к её сестрице. Ханна Мордухаевна говорит ему «лехкебенемат». Пан Зацепка обижается и откусывает Хане ухо.

Полная луна обливала светом сидящего у открытой двери вагона офицера Котова. Неслись деревья, заводи, облака. Паша вспоминал мамины сказки – кивающих кентавров, великана Ризу. В кустах раздавалось гиканье козлоногих. Немецкая мать познакомила Пашу с русской поэзией. В школе НКВД ему открыли русскую литературу, он услышал звон струны в тумане. В детстве Паша подолгу смотрел в окно чердачной комнаты. Там был самый красивый вид на свете: река и бесконечный лес. Полузаброшенная усадьба была похожа на замок, а мать – на королеву. «Да леса качались, да леса шумели. Леса шумели. Шумели», – бормотал начальник состава.

Три года назад Паша получил страшное известие от Платона Букашкина: мать арестовали, судили, отправили в исправительно-трудовой лагерь. Самого Платона Егоровича тоже возили к следователю, но Распутько так испугался его безликости, что оставил в покое, дал указание вернуть в Полу. Паша наводил справки, кому-то писал, куда-то звонил. Ответ получил, сказали, что он подкидыш, что любимая мать ему не мать. Паша ни на секунду в это не поверил. Он знал, что мать – немка и работала у купцов гувернанткой, что дом, в котором он вырос, принадлежал фанерному промышленнику Савину. Куда делись купцы, Паша точно не знал, мать сказала, что уехали заграницу. Паша писал секретарю Котову: что там с мамой, как такое могли допустить? Но Евграф Степанович на связь не выходил. Выяснилось, что он тоже арестован и сидит в тюрьме. Паше было очевидно, что этот человек ему не отец, но что-то их связывает, есть какая-то тайна, которую мать не хочет пока открывать. Паша так понимал – мамин арест связан с её немецким происхождением, а про подкидыша она соврала, чтобы сыну не мешали служить Отечеству, не переводили к месту у параши.

После доставки эшелона со спецпереселенцами из Бреста в северные края, Паша, перепрыгивая через две ступеньки, побежал наверх по карьерной лестнице, добрался до Москвы и вошёл в комначсостав войск НКВД по охране железнодорожных сооружений. Зимой в Старой Руссе совершил подвиг – спас полковника Красной армии Блинчикова, которого захватили и удерживали в заложниках тёмные личности, уголовный элемент. Дело было так: Паша ел щи с расстегаем в привокзальном буфете и по должности своей внимательно следил за обстановкой, соблюдал революционную бдительность. В буфет вошёл, пошатываясь, полковник, его сопровождали два стрелка. Лучшему ученику лесной школы офицеру Котову достаточно было бегло посмотреть на полковника и охрану, чтобы заподозрить неладное. Паша перехватил отчаянный взгляд полковника, отметил про себя беспокойные глаза, отсутствие выправки стрелков, доел расстегай, в уборной достал пистолет и спрятал его в карман. Синий от ужаса Блинчиков сидел вместе со своим конвоем за столом с дымящимися тарелками – похитители хотели поесть, отъехать на поезде в неизвестном направлении и затем шантажировать Блинчиковым советскую власть. Блинчиков не знал, каким образом оказался в заложниках: была попойка на высшем районном уровне, всё началось с коньяка, заливного, секретарши Ниночки и тостов за Сталина, а закончилось диким, невероятным пробуждением – он был захвачен в плен, его везли в телеге. Котов вразвалочку подошёл к полковнику, как к старому знакомому, взял его под руку, захохотал, потянул в сторонку – будто что-то показать. Стрелки дёрнулись к оружию, Паша, не вынимая руку из кармана, уложил обоих.

Паша спас Блинчикову честь и жизнь, Блинчиков был готов сделать для него всё что угодно: рекомендовать, проталкивать, повышать. Котов просил за мать. Весной 1941 года дело Рарон было чудесным образом в кратчайшие сроки пересмотрено. За Алиенорой приехал автомобиль, её доставили на ж. д. вокзал и, плачущую, посадили в поезд. Она была свободна, но сердце её было разбито: в лагере с немецкой няней впервые в жизни случилась романтическая история, в возрасте шестидесяти семи лет она влюбилась в лагерного врача Фридриха Иоганновича Буша, «нашего Фридриха Иваныча», как его называли зэки.

Фридриху Ивановичу недавно стукнуло пятьдесят, в больнице ИТЛ он работал хирургом, терапевтом, стоматологом, психиатром. Фридрих Иванович был сыном известного специалиста в области военно-полевой хирургии, организатора фронтовых госпиталей Иоганна Фридриховича Буша. Иоганн Фридрихович обладал уникальной способностью вести работу в палатках, землянках и разрушенных домах. Его медицинскими инструментами запросто могли быть столярные пилы и столовые приборы, подручным материалом – проволока, горячее масло и болотный мох. В самых страшных условиях – при бомбёжках, при дожде и морозе, ночью на улице без освещения он спасал солдат на фронтах Первой мировой войны. У молодой советской власти не было сомнения, что Иоганн Фридрихович представляет угрозу рабочим, крестьянам и всему нашему народу, его, уже старенького, на десять лет отправили без права переписки в сырую землю. Сыновья Иоганна Фридриховича, оба врачи, двинулись этапом в северные лагеря – продолжать отцовское дело.

Немецкую шпионку Рарон, учитывая её преклонный возраст, избавили от снегоборьбы и лесоповала, послали работать санитаркой в лагерную больницу. На обходе Фридрих Иванович увидел удивительно прямую, высокую фигуру в белом халате, его поразили царственная поступь в валенках и надмирное спокойствие синих глаз. В дурно пахнущих палатах, полных хрипов и стонов, наводила порядок прекрасная дама. Алиенора Карловна была совершенно на своём месте, ей доставляло удовольствие стирать и кипятить загаженные тряпки, мыть пол и пациентов, она чувствовала себя нужной, необходимой, сильной, молодой. Немецкую шпионку уважали как доходяги, так и покрытые татуировками авторитеты. Возрасту Алиеноры Карловны никто не верил. Белый как лунь Фридрих Иванович казался её старше. В тот час, когда Паша в поезде, везущем спецпереселенцев, смотрел на луну и с болью в сердце думал об осуждённой матери, Алиенора Карловна сидела на больничном крыльце рядом с лагерным врачом, ела своё премблюдо – пирожок с малиной, тоже смотрела на луну и чувствовала себя счастливой. Ей совершенно не хотелось в Полу.

Алиенора Карловна влюбилась во Фридриха Ивановича во время операции на желудок маэстро Лёве и ампутации части левой руки баритону Моте. Желудок резали с небольшой дозой новокаина, а руку пилили вообще без обезболивающих средств – они, как сказал вечно пьяный завхоз, «отсутствовали в наличии». В лагерной больнице были перебои со снабжением: начальство выпивало, разлагалось и проявляло исключительную халатность.

На лесоповале ударно работали два молодых музыканта – солист провинциальной оперы Матвей Кошкин и ленинградский пианист Лев Вальденберг. Они познакомились и подружились в лагере. Оба были осуждены – к своему и родительскому изумлению – за терроризм. В лесу Мотя и Лёва ариями развлекали охранников и заключённых, было непонятно, откуда у них берутся силы петь и работать по-стахановски. Чтобы защититься зимой от мороза, а летом от комаров, молодые люди заматывали головы платками, оставляя лишь щели для глаз (примерно как Платон Букашкин). Выглядели они странно – казалось, это духи леса пришли на помощь зэкам и пилят, рубят вековые ели. В перерыве Лёва и Мотя снимали свои тряпки и знакомили публику с лучшими произведениями Моцарта, Вагнера, Верди. Мотя солировал, махал руками и шевелил собольими бровями. Лёва виртуозно изображал оркестр, воя, бухая, мыча и насвистывая на манер различных инструментов. И вохра, и зэки были в восторге от этих представлений.

В бараке на верхних нарах царил вор и убийца Сенечка, он возлежал среди приближённых, которые чесали ему пятки, рассказывали сказки, льстили, оказывали тысячу услуг (по большей части довольно мерзких). Сенечка хотел, чтобы Мотя и Лёва развлекали его и свиту своим мастерством, музыканты отказались, на следующий день на них напали обиженные ценители прекрасного: Лёве в живот всадили длинный гвоздь, Мотю ударили топором, он подставил руку, лучевая кость была перерублена. Своевременное вмешательство вооружённого охранника Щапова сберегло солисту лобовую кость.

Фридрих Иванович спас Лёву: он не только удачно прооперировал музыканта-лесоруба, но и перелил ему свою кровь. У Моти началось заражение, часть руки надо было ампутировать. Обезболивания не было. Бледный Мотя объявил Фридриху Ивановичу, что можно смело пилить по живому: он не будет обращать внимания на неприятные ощущения – всё это мелочи, ерунда, совершенно не важно.

– Чтобы отвлечься, я исполню арию Лепорелло! Доктор, сколько придётся терпеть?

Фридрих Иванович сказал Моте, что ампутация будет закончена, когда дело дойдёт до соблазнения «дам в возрасте».

Фридрих Иванович пилил руку, Алиенора Карловна подавала ему инструменты, Мотя быком ревел про брюнеток и блондинок, на неопытных девицах потерял сознание. Ампутация прошла без осложнений. На следующий день в больницу привезли маму какого-то полковника, Фридрих Иванович должен был ей сделать небольшую операцию. С мамой доставили чемодан дикаина, новокаина и прочих обезболивающих средств. Доктор сокрушённо вздыхал, но Мотя ни о чём не жалел.

Кукольник Гриша Недоквасов из культурно-воспитательной части вырезал певцу Кошкину отличную липовую руку с тонкими артистическими пальцами. Мотю и Лёву записали в лагерный театр, лес они больше не валили. Мотя потрясал публику силой своего баритона, отчаянно двигал бровями, красиво водил деревянной рукой и был на хорошем счету у лагерного начальства. Особенно ему удавалась ария Лепорелло: «Милле трэ! Милле трэ!» Для Алиеноры Фридрих Иванович стал самым прекрасным мужчиной на свете.

Алиенора Карловна провела в лагере три года, много работала, мало ела, но была полна сил, любви и благодарности Богу за всё. Дома, в Поле, в зале с королевой и рыцарем её встретила толпа стариков и инвалидов во главе с Букашкиным: после ареста немки и секретаря Котова усадьбу превратили в дом для престарелых. Пока Алиенора была в лагере, Платон Егорович на правах инвалида занимал её комнату, поддерживал порядок, кормил Барсика, когда приехала обратно – пошёл жить куда-то вниз. Алиенора ходила из угла в угол и думала только о том, как бы вернуться к Фридриху Ивановичу. Апрельской ночью случился заморозок, утром в день своего семидесятилетия Алиенора вышла во двор, поскользнулась и безнадёжно сломала ногу. После месяца постельного режима стала заговариваться, не всегда понимала, где находится и кто с ней рядом. Висящее на гвоздике пальто принимала за своего отца Карла Рарона, с увлечением рассказывала ему про советскую зону. Однажды к ней в окно влезла Алиенора Аквитанская, дамы обсуждали Фридриха Ивановича и пили настойку из корня горечавки – немка улыбалась, бормотала и прикладывалась к пустому напёрстку. Алиенора Карловна обещала королеве по-стахановски искупить все её грехи и вызволить из ада. Рассказывала про Акульку и Коленьку. Помрачения рассудка сменялись полным просветлением. Верный Букашкин был начеку, по зову альпийского рога и своего сердца всегда приходил к старой подруге на помощь.

Паша получил письмо от мамы: она просила отправить её обратно в лагерь к Фридриху Ивановичу, желала много сил и успехов на службе, постскриптум сообщала, что зовут его Коля Головин, дед его – купец первой гильдии Савин, а она будет вечно благодарить Бога за прекрасного приёмного сына. В конверте была записка от Букашкина, что Алиенора плоха. Паша решил, что мать от лагерной жизни тронулась умом, хотел ехать в Полу, но началась война, его послали сражаться на Карельский перешеек, там он чуть не лишился ноги, как Букашкин. Зимой, оправившись от ранения, Котов командовал движением по ледяной ладожской дороге и с ужасом думал, что больная мать находится в оккупированной новгородской. Мысленно Паша обращался к Тому, Кого, как он считал, «конечно, нет»: «Господи, что я наделал, зачем я вытащил её из лагеря, вывез с Урала, теперь она погибнет, я её погубил, мать погубил собственными руками, Господи, спаси, сохрани!» Во сне к нему приходил красный, тёплый, мохнатый, шептал уютные вещи: «Так ведь она тебе не мамочка, она немецкая шпионка, что ты мучаешь себя, поспи!» Баюкал, игриво тыкал рожками в бок. Свистела вьюга, Паша дремал в пункте обогрева, между веками и белками глаз проносились тюлени и охотники из маминых сказок про жизнь северных народов, мама строила с пионерами иглу на берегу Полы, разводили во льдах костры и грелись. Пионеры грелись. Во льдах пионеры грелись. Грелись на берегу Полы.

Бурчали грузовики, Павел Котов наблюдал, как идёт колонна. Только по вехам! Только не в снег – там непроверенный лёд может обломиться! ГАЗы и ЗИСы буксовали, медленно двигались вперёд. Водители держали дверцы открытыми, чтобы успеть выскочить из машины, если она начнёт тонуть. Где-то в космическом холоде и одиночестве на льду Ладожского озера цепью стоят дежурные. Ждут грузовики с мукой. При диком ветре, который способен перевернуть автомобиль. В кромешной тьме. Придёт ли смена? Не летит ли фашист бомбить автомобильную дорогу 101?

Дежурный Анатолий Копендюхин, недавний выпускник средней школы на углу Большого и Пятой линии, удивлялся силе ветра. Борей дул с немецкой стороны и упорно сдвигал как поставленные вехи, так и самого дежурного к краю полыньи, пробитой фашистским снарядом. Чтобы не заснуть и не замёрзнуть, Толя вспоминал любимые мамины стихи:

Бесконечны, безобразны,

В мутной месяца игре

Закружились бесы разны,

Будто листья в ноябре…

В деревне на каникулах мама с Толей валялись на печке. С ними грелись и валялись «Господа Головлёвы», «Мёртвые души», «Идиот», «Мелкий бес». А под ними в жаркой темноте пробегали саламандры и шипел чугунок со щами. Пахло сушёной петрушкой. Дежурный Копендюхин отгонял от себя саламандр с их обманным теплом. Спать никак нельзя. Сейчас сон – это смерть. Толя разлепил глаза. «Страшно, страшно поневоле средь неведомых равнин!» Электрический свет пробил летучий снег. К дежурному шла колонна грузовиков, везущих еду в Ленинград.

* * *

Маленький Ванечка сидел, закутанный и обездвиженный, на кровати с отвинчивающимися шишечками во флигеле на Девятой линии. Он ждал Трезора. Трезор был единственной собакой на Васильевском острове – остальных съели. Трезор был очень хитрый и ловкий, его не могли поймать. Никто не знал, чем Трезор питается. Мама говорила, что он хороший крысолов. Вполне возможно, думал Ванечка: крысы боялись и уважали собаку, сидели тихо, не выходили из своих тайных гнёзд за шкафом, прятались за библиотекой, когда возвращался Трезор.

Трезор приходил ночью и царапал когтями дверь. Мама ему открывала – они жили на первом этаже, при желании Трезор мог бы запрыгнуть в окно, если бы его держали открытым. Так он делал весной и летом, когда были распахнуты рамы и в комнату лезли ветки сирени и жасмина.

Ваня с мамой умирали от голода, а Трезор был сыт и весел. Являясь с прогулки, сразу прятался под Ванину кровать. Приходил сосед-дистрофик дядя Боря. Он хотел поймать Трезора и зажарить на дровяной плите. Но Трезор сидел тише мыши.

Дядя Боря медленно ходил по комнате с расставленными руками, но куда ему было ухватить молодого сильного пса. Трезор либо таился под кроватью, либо выскакивал с лаем, пугал дядю Борю оскаленной пастью, сахарными клыками, и бывал таков. Мама говорила, что «Трезор» значит «сокровище».

Иногда Трезор приносил Ване с мамой подарки – галошу, мячик, безголовую куклу. Однажды он притащил ногу в ботинке и полночи грыз её, чавкал, стучал каблуком в пол.

Ваня до сих пор помнит, как пришли два дядьки, закутали его, закутанного, в одеяло, и отнесли в грузовик. За ними шла мама со «всеми вещами». Вещи были погружены в железное корыто, мама в нём Ванечку купала, когда были силы, – в прошлой жизни, в тёплой пене, с уточкой и корабликом. В бортике корыта была дырка, мама туда просунула верёвку и очень удобно и легко тянула «все вещи». Машина бодро забурчала, Ванечка улыбнулся – они ехали спасаться на Большую землю через Ладожское озеро. Откуда ни возьмись выскочил Трезор. Высунув язык, пёс нёсся за грузовиком.

Кузов был забит ящиками, еле нашлось место для корыта. Пассажиры – мама и Ваня – ехали с шофёром в кабине. Шофёра звали Евгений Петрович, он был другом маминого брата, дяди Кости. Одиночный грузовик медленно шёл по ледовой трассе. Ванечка спал. Проснулся в темноте от гула и грохота. Немецкие самолёты обстреливали Дорогу жизни. Шофёр грузно повис на руле, мама была ранена осколками стекла. Мама вытолкнула из кабины бедного убитого Евгения Петровича, села за руль, но завести машину не смогла: что-то было сломано, разбито. Ваня стал замерзать. Вокруг никого не было. Мама завыла. Ей в ответ загавкал Трезор. Оказывается, верный пёс с незначительным отставанием следовал за грузовиком. Ваню разбудил четвероногий друг, он лизал мальчику лицо тёплым языком. До Большой земли с молоком и хлебом было пятнадцать километров. Мама посадила Ванечку в корыто, запрягла Тузика и скомандовала: «Вперёд!» Так она ему командовала до войны на собачьей тренировочной площадке. Трезор радостно рванул в ночь. Ванечка завалился на спину, как испорченная неваляшка. Он ехал в корыте и смотрел на Большую Медведицу.

Трезор обладал удивительным чутьём на воду – по каким-то признакам он определял, где под снегом опасное место, текучая вода (видимо, насобачился на льду Смоленки возле кладбища). Корыто с Ванечкой счастливо миновало ладожские промоины и пробоины и вскоре было доставлено в обогревательный пункт ответственной медсестры Вареньки. Варенька ела суп из лука, сала и перловки, Трезор издалека учуял дивный, живительный запах и повёл корыто в нужном направлении. Счавкав миску тёплого супа, Трезор отвёл спасателей к маме. Она была жива.

Глава 8

Вьюжной январской ночью в окно к Алиеноре залез Евграф Степанович Котов, бедный Акулька Дура. «Захочу, со мной всякая ляжет. Всякая ляжет!» – говорил он своей возлюбленной, бывшей гувернантке Савиных. Акулька ходил по комнате, трогал иконы, пытался дотянуться до бутылки с горечавкой.

Алиенора рассказывала ему про свою лагерную любовь, про врача Фридриха Ивановича, который самоотверженно лечил заключённых. Эти разговоры Акульке не понравились, он лёг на пол, скрючился, съёжился и исчез. Потом вылез из шкафа и поведал Алиеноре историю своего печального конца.

После ареста Алиеноры и последовавшего за ним взрыва горя и отчаяния со стороны дознавателя Котова следственный комитет проявил бдительность – заподозрил в данном сотруднике шпиона и врага народа, змеёй пролезшего в советские органы, чтобы вынюхивать государственные тайны. Навели справки, было раскрыто, что Котов регулярно посещал на дому немку Рарон, явно поддерживал с ней контрреволюционную связь. Распутько и члены комиссии были изумлены слепой яростью, с которой бывший секретарь-дознаватель защищал немецкую шпионку: он визжал, плевался, бился в истерике и выкрикивал самые страшные вещи насчёт партии и великих вождей.

В камере Акулька совсем распоясался, не давал никому покоя, всё крушил, громил, зачерпнул миской из параши и плеснул в лицо вошедшему должностному лицу. Его посадили в одиночку, там он через окошечко стал тыкать в глаз охраннику заныканным карандашом, чуть не ослепил его. В карцере Котов часами вопил: «Моя! Моя королева! Отдайте! Мамочка-а-а!» Распутько допустил, что Котов действительно влюблён в старуху, пытался его уговорить, чтобы не убивался за немку проклятую. Но Акулька требовал отпустить Алиенору и проявлял исключительную агрессивность. От греха подальше решили его расстрелять. Машинистка Панова с треском напечатала постановление, члены комиссии чётко расписались, палач Попов сказал Акульке встать на колени: «Сейчас приговор будем приводить в исполнение!» Акулька презрительно усмехнулся. Ему не страшно было умирать. Последняя его мысль была об Алиеноре и любимом сыне Павле Евграфовиче Котове. Он им очень гордился.

Алиенора пожалела Акульку, перекрестила и он пропал с глаз долой. Она думала о Фридрихе Ивановиче, о девочках-санитарках, поехавших со своими ранеными в Замошку. Что они сейчас делают? Кого спасают и как себя чувствуют? Главной заботой Алиеноры был её Паша. Она ждала, что сын придёт с Красной армией, прогонит фашистов и отвезёт её в Печорлаг. В скованном стужей саду Савиных бродил по сугробам полупрозрачный старик из «Легенд и сказок Востока». В костлявых руках мял замазку и завывал вместе с ветром: «Отдайте купчика! В расход!»

* * *

В пустой эвакуированной Замошке в трёх избах разместили госпиталь. Врача не было, спасать жизни бойцов опять поручили Надьке и Верке. Перед войной санитарки закончили девятый класс. Верка разбиралась в точных науках, чтобы поднять себе настроение, вспоминала Евклидово доказательство теоремы Пифагора, когда раненые спали, читала книгу профессора Фёдорова «Бесконечно малые, бесконечно большие величины и пределы», в медицинской сумке таскала учебник стереометрии для средней школы. Мечтала стать учительницей, вести кружок, рассказывать детям о математике у древних египтян. Чистый гуманитарий Надька с ужасом заглядывала в опус профессора, рука так и тянулась отправить его на растопку. Надька любила историю и литературу, иррациональные числа и уравнения высшей степени мутили сознание и вызывали тошноту. Курсы медсестёр школьницы пройти не успели. Верка и Надька топили печки, грели воду, мыли, кормили, поили раненых. Поддерживали добрым словом. Это всё, что они могли для них сделать.

В прочих избах Замошки стоял ударный лыжный батальон. С сотней сильных сосредоточенных мужчин девушки чувствовали себя в безопасности: лыжники отобьют немецкие танки. Емельян Ложкин один на всех виртуозно готовил еду. У него был запас сушёных свиных пятачков – бабкиных, из Припязди. Из них получался отменный кулеш. С каждой ложкой горячего Емелиного кулеша бойцы чувствовали, как в них вливается богатырская сила.

Утром стоял мороз, из ноздрей Миража, Сивки и Жеребчика вылетал пар, паром была окутана полевая кухня Ложкина. Емеля подбрасывал дрова в печурку, в котле вулканически хлюпала пшённая каша с пятачками. Повар налил кашу в ведро, пошёл к раненым и санитаркам. Он был влюблён в Надьку и Верку, они первые получали у него завтрак.

В небе раздался рёв немецкого разведчика, «Юнкерс» пролетел над Замошкой, едва не задев брюхом заснеженные ели. Комбат Зайцев принял решение передислоцировать батальон, спрятаться в лесу. Снова решили оставить санитарок с ранеными. Надька с Веркой попросили лыжников перевести всех больных в одну избу и подготовить могилы для тех, кто помрёт в ближайшее время: самим девушкам было бы сложно долбить мёрзлую землю. Бойцы вырыли в огороде большую яму и с песней пошли в лес. Ложкин с сокрушённым сердцем отнёс санитаркам паёк, залез на тёплую кухню и, держась за трубу, понукая коня, потрюхал за лыжниками. Комбат дал раненым и санитаркам несколько автоматов для самообороны. На прощание тихо сказал девушкам, что если придут немцы, раненых надо бросить, а самим бежать в лес.

Девушкам было страшно, одиноко. Все тяжёлые умерли, остались средней тяжести, за ними был нужен постоянный уход. Труд и заботы отвлекали Надьку и Верку от плохих мыслей, днём они забывали, что если в Замошку придут фашисты, им будет капут, а ночью вздрагивали от малейшего шороха. Санитарки вспоминали Алиенору Карловну и страшного, доброго Платона Егоровича. С этими стариками было уютно и спокойно. Немка обнимала, гладила Надьку и Верку, называла русалочками золотоволосыми, обещала поговорить с фашистами и всех спасти.

Ночью, когда раненые спали, Верка при свете керосинки с розочками на фаянсовой ножке читала учебники по геометрии и математике. Она их собрала в пустых избах. До войны в каждой избе жили школьники. Их эвакуировали, увезли на подводах подальше от смерти в Череповец.

Надька смотрела на Верку, на пляшущий огонь, на мышей, которые так быстро пробегали к печке и от печки, что казалось, будто это катятся пушистые мячики. В Поле Алиенора Карловна читала девушкам стихотворение французского поэта про мышь, розовую в голубых лучах восходящего солнца. Закрывая глаза, Надька мечтала увидеть на рассвете розовую мышь. Утром просыпалась от стонов, жалоб, просьб. Надо было топить печи, кипятить воду, мыть, ворочать костлявых, тяжёлых мужиков. Розовая мышь спала за печкой. Голубой рассвет приносил новый трудный день.

Вальтер Хаузен с «Мёртвой головой» двигался в Полу, туда же стремились по благословению преподобного Автонома братья Савины, в ходе боевых действий слившиеся с партизанами отряда Жемойтеля.

Немецкая пехота шла широкой, укатанной танками дорогой, рычали грузовики, тарахтели мотоциклы, лаяли овчарки, бренчал на арфе зондерфюрер Виллих. Он поднимал и укреплял моральный дух личного состава дивизии сказками о подвигах Зигфрида: Зигфрид украл у карлика плащ-невидимку, убил дракона и искупался в его крови. От этого купания кожа витязя стала крепкой, как рог. После обеда вдохновенный Виллих залез на танк, скинул с себя шинель, стащил сорочку, обнажив жирный торс, розовую, амулетами увешанную грудь. Он кричал, что победа не за горами, что солдаты великого фюрера, подобно Зигфриду, должны искупаться в крови славянского дракона, и тогда их кожа станет пуленепробиваемой. «Кровь и огонь! Хайгитля!» – в экстазе вопил зондерфюрер. Фрицы жарко аплодировали сказочнику-пропагандисту.

Партизаны быстро, бесшумно шли лесами и болотами. Злыми, молниеносными атаками отравляли фашистам спокойную захватническую жизнь: уничтожили вездеход с живой силой, взорвали автомобиль. Туманным утром в палатке из рваного парашюта Франц Иосифович Жемойтель, учитель русской словесности и по совместительству командир отряда, тихо играл на гитаре и нехотя вспоминал былое время, позабытые лица, обильные страстные речи, робко ловимые взгляды, разлуку со странной улыбкой и родное далёкое. Алёша Савин чистил у костра картошку и пел: «Как в Ерусалиме рано зазвонили, радуйся, ой, радуйся, земле, Сын Божий народился!» – недавно праздновали Рождество.

У Перерытицы немцы засекли свежую партизанскую лыжню, стали преследовать народных мстителей, завязался бой. Партизаны отступили, укокошив десяток фашистов и захватив «мотоцик». Виллиха напугало явление двух бородачей в чёрных одеяниях, с автоматами, – не было сомнений в том, что это колдуны. После боя зондерфюрер провёл разъяснительную работу: храброе немецкое войско вступило в проклятые земли, кишащие нечистью, которая помогает партизанам; по лесу бегают упыри, женщины сожительствуют с дьяволом, от этого союза рождаются оборотни-диверсанты; в новгородской следует уничтожить всё живое, организовать «зону пустыни» имени фюрера; скоро, скоро случится Рагнарёк, конец света – волки Фенрир и Хати пожрут месяц, солнце, Старое Свинухово и Холуи, из глубин Полы всплывёт вуивр Ёрмунганд и разрушит среднюю школу Кневицкого сельсовета.

В лесу народные мстители ждали подкрепления. Руководство планировало соединить отряд Жемойтеля с лыжным батальоном Зайцева и затем нанести удар по заградительным сооружениям огневой точки, которую немцы собирались разместить на берегу Полы. Братья Савины отправились на разведку, их целью было собрать самые свежие сведения о расположении немецких частей и передать их для командования 27-й армии, а также найти свою няню, если она жива. На трофейном мотоцикле братья катили за линию фронта в сторону отчего дома. Стараясь не выпасть из коляски на крутых поворотах, Алёша Савин громко пел:

Рождество Твоё, Христе Боже наш,

Возсия мирови свет разума:

В нем бо звездам служащии,

Звездою учахуся,

Тебе кланятися, Солнцу правды,

И Тебе ведети с высоты Востока.

Сидит Гитлер на дороге в лапти обувается,

А на них написано: жизнь его кончается!

Господи, слава Тебе!

* * *

Немцы вошли в Полу в ясный полдень, с драночных крыш капало, свежий воздух врывался в ноздри и резко повышал аппетит. Все избы стояли пустые, а в усадьбе на берегу реки топились печи, из труб шёл дым: там явно кто-то был.

Вальтер Хаузен с прочими офицерами ждал обеда и поглядывал на красивое здание с башенками, похожее на замок из детской книжки. Оттуда вывели старух с поднятыми руками и загнали обратно. Ничего опасного – дом для престарелых и инвалидов, партизан там нет.

Денщики бегали с охапками дров, голодный Виллих помогал искать «приличный» колодец, ему не хотелось пить из водоколонки старух. Проваливаясь в мягких, осевших сугробах, зондерфюрер походил вокруг домов, потом направился в лощинку с тонкими берёзами – он приметил сруб, судя по всему, там был родник. Виллих думал о супе из тушёнки, больше ему ничего не светило. В доме для престарелых храбрые зольдатен не нашли съестного, напрасно они ходили между кроватей, бренча котелками: «Давай курку, давай млеко! Матка, яйки, матка, шпик!» Тощие старухи поднимали веки и смотрели на них ничего не выражающими глазами.

На подходе к срубу Виллих вздрогнул – перед ним пронёсся как тень и вихрем взобрался на берёзу Барсик. Кот, в отличие от Виллиха, был сыт, он недавно позавтракал толстой мышью и теперь с чувством превосходства смотрел на зондерфюрера. Виллих прекрасно знал, что чёрный кот – к несчастью. Ведьмы посылают чёрных котов шпионить за своими жертвами. Один раз в жизни каждая ведьма может обернуться чёрной кошкой. Барсятка цинично раскачивался на ветке. Виллих крикнул на него, Барсик ответил что-то наглое и протяжное, Виллих понял как «поцелуй меня в зад». Зондерфюрер читал в старой книге, что на шабаше ведьмаки и ведьмы целуют в зад чёрного кота и огромную жабу и затем предаются отвратительной оргии. Он достал щегольской Вальтер П38 с накладкой – серебряной птичкой и выпустил в Барсика восемь пуль. Коту ничего не сделалось. Промяукав проклятие, сатанинское животное перепрыгнуло на другое дерево и отправилось по своим тёмным делам.

Услышав выстрелы, Вальтер поспешил к другу. Разгорячённый Виллих уже добрался до сруба. Ветхое строение было наполовину разрушено, дверца отсутствовала. Зондерфюрер наклонился над родником, в ту же секунду отпрянул и дико заорал. Вопя и причитая, он бежал к начальству, к грузовикам и танкам – жаловаться на ведьм. Вальтер осторожно заглянул в колодец. Там на провалившейся дверце лежал труп козла с жуткими белыми глазами.

Это был местный Алкаш. Ещё в начале осени, шляясь по окрестностям Полы, он умудрился свалиться в колодец. Козла так прозвали за дружбу с пьяницей, трактористом Зябкиным, который утопил один за другим четыре трактора. Партячейка и сельсовет прорабатывали Зябкина устно и по морде, затем выдавали ему новый трактор, поскольку в колхозе он был единственным трактористом. Всякий раз трактор уходил к водяному дедушке на дно Полы. Зябкина все ненавидели. Один Алкаш относился к нему с сочувствием, в кустах закусывал с ним чёрным хлебом с солью. Если Зябкин засыпал на сырой земле, Алкаш приваливался к нему и грел своим мощным телом. Зябкин ушёл на фронт, его взяли в танковые войска. В танке бывший тракторист чувствовал себя более уверенно, ни одного не потопил, несмотря на тройную дозу ста граммов для храбрости – остальные члены его экипажа были уже непьющие. Алкаш одиноко ходил вокруг деревни, вспоминал старого друга и в состоянии глубокой задумчивости ухнул в колодец. Хозяйка два дня его искала. Козёл звал на помощь, но был сильный ветер, шумели деревья, и Даша не слышала блеяния. Алкаш помер. Даша зарезала его молодую жену и детей, разрубила всех на части, сложила в чугунки, залила холодной водой, добавила луковицу, соль, душистый перец и пару лавровых листьев. Семья Алкаша томилась в русской печке два дня. Потом её разложили по банкам и отнесли в дом для престарелых – там доживали свой век Дашина бабка и её подруги. Даша оставила бабку с козлятиной, собрала чемодан и, спасаясь от немцев, ушла из Полы с прочими жителями, уповая на милосердие захватчиков…

Виллиха было не успокоить, он кричал, что в доме с башенками логово ведьм – вон какие страшные старухи! Схватив автомат, взбежал на крыльцо усадьбы, чтобы вывести нечисть на чистую воду, тут дверь со скрипом отворилась и навстречу вышел человек на деревянной ноге, без лица. Егор Платонович Букашкин хотел сказать, что немка Алиенора Карловна Рарон желает поговорить с соотечественниками. Встреча с обезображенным инвалидом совсем помутила рассудок Виллиха. «Оборотень! Огонь, только огонь!» Зондерфюрер объявил, что не станет обедать, пока не очистит Полу от колдунов. Он приказал солдатам плеснуть внутрь дома горючего, поджечь, припереть дверь и стоять в боевой готовности – мало ли кто полезет с метлой из окон, надо сразу стрелять. А сам пошёл за арфой.

Немка купцов Савиных задыхалась от дыма. Егор Платонович был рядом. Алиенора попросила друга вывесить за окно грюйерское знамя и подать ей рог. Это будет знак. Немедленно потушите огонь! Какая дикость, здесь люди!

Из окон действительно полезли ведьмы. Солдаты добросовестно в них палили из автоматов. Виллих подуспокоился. Полуголый, с арфой ходил вокруг усадьбы, перебирал струны, славил древних богов, силы природы и гений Гитлера. Вдруг над деревней, рекой и лесом пронёсся тревожный клич гельветов: «Опасность! На помощь! Враг идёт, голову снесёт!» Из чердачного окна выдвинулось красное знамя с белой цаплей.

Вальтер Хаузен схватился за сердце: «Алиенора Рарон, это я, потомок рыцаря-поэта, внук твоей сестры Анны, я пришёл за тобой!» В ответ ему прозвучал прощальный аларм. Алиенора отчаянно кашляла, в клубах дыма к ней явилась королева Аквитанская с благодарностью за успешное искупление её смертных грехов. Подруги допили настойку горечавки и улетели из душного помещения на альпийские вершины. Егор Платонович с новой ногой и красивым лицом поспешил за ними.

Полу избавили от нечисти, можно было приниматься за обед. Зондерфюрер недовольно тыкал вилкой в розовый кусок тушёнки – весь аппетит испортил Хаузен со своей Алиенорой. Потомок рыцаря вопил: «Виллих, тупая жирная свинья, ты сжёг сестру моей бабушки! Мы же хотели её спасти! Это была твоя дама сердца, идиот! Что я бабушке скажу?» Виллих робко возражал, что Алиенора хотела искупить грехи французской королевы и для этого необходимо было её сжечь. «Наоборот, я ей помог. Теперь она святая. Смотри сам – плен у коммунистов, мученическая смерть. Всё идеально сходится. Алиенора Аквитанская, выходи из ада! Вальтер, дай мне поесть. И сам покушай, ты устал. Потерпи, будь героем. Я вижу твоё будущее (Виллих упорно всматривался в миску с мутной похлёбкой) – ты получишь Рыцарский крест с дубовыми листьями! Отвлекись. Дело житейское. На войне как на войне».

* * *

В Поле, недалеко от сожжённой усадьбы, немецкий стрелковый полк занялся установкой опорного пункта артиллерии, закрытых огневых позиций – солдаты рыли окопы, устраивали щели для пулемётов, маскировали орудия. Виллих и Хаузен во главе хорошо вооружённого отряда отправились изгонять дьявола и искать покушать в соседние деревни.

В Замошку Виллих въехал на башне танка, недвусмысленно обхватив ногами в трофейных валенках грозно торчащее дуло. Был прекрасный день, новгородский Морозко покрыл деревья белым убором, поэтически настроенный Виллих думал, что все эти чудные ёлочки и берёзки – его невесты. На губной гармошке играл любимую песенку:

Ах, мой милый Августин,

Августин, Августин,

Ах, мой милый Августин,

Всё прошло, всё!

Нет одёжки, нет клюки,

Августин лежит в грязи.

Денюжки пропали, городок пропал.

Плачьте, люди,

Августин в могилку упал.

В госпитале был тихий час. Верка читала «Весёлых чертёжников» – составляла по ним урок для своего воображаемого маткружка. Надька дремала после бессонной ночи – у раненого и вдобавок простуженного Лившица был жар и бред. В русской печке шипели чугунки с преющей крупой, на плите в кастрюле бурлил кипяток. В избе висел пар, сквозь узоры на стекле било мягкое зимнее солнце.

Совершенно неожиданно на пороге госпиталя нарисовались Виллих и Вальтер Хаузен. Санитарки окаменели от ужаса. Зондерфюрер подкатился к Верке, выхватил у неё из рук «Весёлых чертёжников», пролистал книжку и заявил, что это гримуар.[19] Виллих отвратительно учился в школе, понятия не имел о биссектрисах и подобных треугольниках, для него всё это были колдовские знаки. «Хексе![20]» – крикнул он Верке в лицо.

Раненые зашевелились. Миша Лившиц с забинтованной головой сел на кровати и сказал по-немецки, что это книжка для учащихся вторых – третьих классов.

– Фрау Вера собирается стать учительницей. Вот, если вам интересно, «Введение в элементарную геометрию и тригонометрию Лобачевского». Фрау Вера дала мне почитать.

Виллих подошёл к Мише.

– Ты еврей?

– Еврей.

Виллих достал из кармана потрёпанную брошюру.

– И у меня есть книга. «Чернявый еврейский молодчик с дьявольской радостью на морде часами подстерегает наивную девушку, которую он бесчестит своей кровью и тем самым похищает у своего народа». Жид и ведьма. Вальтер, взгляни, жид и ведьма!

– Виллих, это всего лишь учебник по геометрии! – откликнулся Вальтер Хаузен. – Тебе всюду колдуны мерещатся.

Зондерфюрер ходил по избе, рассматривал раненых, рылся на полках, заглядывал в горшки и кастрюли и вдруг взвизгнул так, что в буфете зазвенели рюмки, – в большом чугунке он увидел запаренные свиные пятачки, которые Емеля Ложкин от щедрот отсыпал санитаркам.

– Ведьмы! Снова ведьмы!

Виллих швырнул чугунок с пятачками в Верку: «Vade retro, Satanas!»[21] Надя бросилась к подруге, чтобы обороняться вместе, внучатый племянник покойной Алиеноры Карловны Рарон, потомок рыцаря-поэта, старательно прошил обеих автоматной очередью.

В избу ввалились немцы, Галиулин Бары Хайреевич достал автомат из-под кровати и открыл огонь, но девушки этого уже не слышали, так как переместились в ту область, где Верку сразу зачислили в преподавательский состав ангельской начальной школы, а Надьке открылись все математические тайны мироздания: она могла одним махом крыла разложить квадратный трёхчлен на множители, жонглировать сферическими треугольниками, вычислить и пропеть на всю галактику число Пи.

Сидя на завалинке, Виллих настраивал арфу – подкручивал колки и прислушивался к квинтам. Была повышенная влажность, зондерфюрер беспокоился за сохранность старинного инструмента, покрытого кельтским орнаментом. Вокруг него столпились друзья-офицеры. После перестрелки все хотели послушать любимую балладу о нимфе с золотыми волосами. Виллих отгонял курильщиков, чтобы вонючий дым не беспокоил изящно вырезанную голую девушку на шейке инструмента.

Нежно зазвенели струны, у жирного Виллиха с маленькими свиными глазками и прыщавой кожей был удивительно приятный голос. Кто-то из слушателей даже прослезился – так прекрасно и таинственно он пел про тихие воды Рейна, крутой утёс и зов Лорелеи.

Виллих умолк, все постояли, зачарованные музыкой, потом засобирались в путь. Но надо было покончить с новгородскими колдуньями: одной пулей их не возьмёшь, ночью встанут и догонят – только очистительный огонь! Суеверный Виллих облил горючим госпиталь со всех четырёх сторон, тихо зачурался, плюнул, топнул, бросил в окно гранату и поджёг избу с мёртвыми советскими бойцами и санитарками. На всякий случай, немцы зажгли и другие избы.

Виллих в восторге смотрел на пламя, терзал струны и голосил про великий пожар, который поглотит мир:

Солнце черно; земли канули в море,

Звёзды срываются вниз с вышины.

Пар всюду пышет, и Жизни Питатель,

Лижет всё небо жгучий огонь.[22]

Потом зондерфюрер достал из ранца свежеотпечатанные пропагандистские листовки и стал их разбрасывать. Он ими очень гордился, потому что сам придумал и нарисовал. Могучий рыцарь в латах со свастикой на пузе железной ногой топтал распластанную звезду и щедро протягивал нам пачку папирос. Над ним парил на крылышках девиз Тевтонского ордена: «Помогать – Защищать – Исцелять».

«Не верьть сталински прапаганд! Мы несём асвабаждень! Смерть жидам и комиссарам! Всё для Германии! Кровь и честь!» Вдруг оракул приткнулся и открыл рот от удивления: из рощицы к фрицам, улыбаясь, тихо шёл высокий русский человек с раскинутыми будто для объятия руками. Он не был вооружён. Его взяли на прицел. Всё это было очень странно. Виллих решил разыграть мистерию на пепелище, ударил по струнам и возопил: «Один дарует счастье Вальхаллы, Вальхалла дарует бессмертие! Бист ду ейн партизан?»

– Это тебя в бист ду, фашист, сволота. Вологодский конвой шутить не любит!

Не объясняя, что вологодский конвой забыл в новгородской, опытный диверсант Калибанов в одиночку уложил всех гитлеровцев в Замошке[23]. Военная история до сих пор не даёт ответа на вопрос, как это могло произойти. Каким образом одинокий невооружённый воин ухлопал целый отряд? Кто-то утверждает, что диверсант Калибанов обладал гипнотическими способностями – силой мысли он обезвредил фрицев и затем, подхватив машиненпистоле-38, устроил бойню. Кто-то видит в этом исключительном случае вмешательство высших сил. Почему бы и нет? В истории самой страшной войны много странного, необъяснимого. Каким образом русские остановили врага под Москвой? Как смог выстоять Ленинград? Откуда люди брали силы? Может, сказки не врут – на территории СССР и вправду повсеместно били источники мёртвой и живой воды, способной залечивать раны и оживлять людей?

Вальтер Хаузен не получил ни железного креста, ни с дубовыми листьями, ни деревянного. Его кости растащили дикие звери. У трупа зондерфюрера сидел чёрный кот. Барсик вылизывал себе яйца, вскинув заднюю правую лапу в нацистском приветствии [24].

Ах, мой милый Августин,

Августин, Августин,

Ах, мой милый Августин,

Всё прошло, всё!

Глава 9

В феврале 1942 года Красная армия выбила немцев с берегов Полы. Братья Савины вернулись в отчий дом, от которого остались лишь обугленные кирпичные стены, части перекрытий, внутренние чугунные лестницы, витками уходящие в дырявую крышу. Под ногами хрустели разноцветные стёкла – лопнувшие от жара рыцарь и королева, кулотинский витраж. Рискуя свернуть себе шею, Сергий и Алёша полезли в комнату немецкой няни. Там были два задубевших, покрытых копотью и снегом тела, одно длинное, другое поменьше, без ноги. Из прошлого донёсся стук деревяшки, братья живо вспомнили доброго истопника, который заматывал себе шарфом обезображенное войной лицо. Из окна открывались речные и лесные дали, низкое серое небо. За распахнутыми рамами болталось грюйерское знамя.

Бородатый Сергий взял у няни альпийский рожок, прочистил и дунул в него, как в детстве. Печальный аларм долетел до самого Грязево.

Надо было похоронить няню и Платона Егоровича. Братья стащили их вниз, отнесли к церкви. Земля была как камень, не нашлось удобных штыковых лопат – попались какие-то тупые, старые. Чтобы проще было долбить могилу, решили запалить костёр. Пошли собирать валежник туда, где водился брауни. «Помнишь, Алёша?» – «Помню». Здесь осенней ночью пьяные красноармейцы хотели их ликвидировать. Здесь блаженный Фомушка с хрустом пробивал распятием затылки.

Из сгоревшей бани принесли котёл, таскали из проруби воду, грели и лили на землю. Верхний мёрзлый слой поддался, дальше копать было легче. Уйдя вглубь на метр, Сергий и Алёша наткнулись на захоронение. Некоторые кости были явно пробиты пулей. «Позвольте!» Раскопали братскую могилу: несколько дырявых черепов и модные крестики с цветочками, выполненные в технике смальти филати. У братьев были такие же, фамильные, они их никогда не снимали, это всё, что у них осталось на память о старших Савиных. Тщательно перерыли могильник и очень обрадовались – младенческих косточек не обнаружилось. Братья удобно поместили немецкую няню и верного Платона Егоровича рядом с дедом, Жулей, родителями, тёткой Натальей и её мужем. Пропели вечную память и отправились дальше воевать с фашизмом. Похоронить две сотни чёрных старух, скрюченных в позе боксёра на первом этаже усадьбы, не представлялось возможным. Серый Волк и Лиса Патрикеевна приходили поглодать кости обитателей Полавского дома инвалидов и престарелых. В мае все останки были зарыты в савинском саду. Белой ночью мелодично пел соловушка. Пересмешник трещал пулемётом и бумкал тяжёлой артиллерией. Ветер засыпал могилы розовыми лепестками.

* * *

Над Ладожским озером пронеслась буря. На участке повышенной сложности регулировщика Копендюхина появился чёрт, «спереди совершенно немец» – на жидких ножках, в форме СС. Надувал щёки и дул на вехи. Деревянные конструкции ломались, ползли как живые в сторону от дороги и заваливались на бок. Пока Толя вытаскивал из снега одну веху, другая была уже в сугробе. Наши огневушка-поскакушка и недотыкомка крутились около немца, но прогнать не могли – он исчезал, потом выныривал из темноты, весело прыгал, поблёскивая круглыми очёчками. «Ленинграад приближайт к своему падений, хайгитля!» – взвизгнул чёрт. «Пошёл вон!» – ответил регулировщик. Чёрт ухмыльнулся, снял штаны, повернулся задом и бзданул. Сильнейший порыв ветра выбил у Толи из руки фонарь и шарахнул о ледяную колдобину.

Надо было двигаться, чтобы не замёрзнуть. Толя приседал и махал руками. Рядом суетились, пыхтели недотыкомка и огневушка, они тоже делали физкультурные упражнения, вставали друг другу на плечи, сигналили флажком. Шофёр-утопленник Шмаров в своём тяжёлом ватнике тюленем беспокойно высовывался из полыньи.

Медленно, словно крупные жуки, ползли грузовики с мукой. Горели фары. Толя подбежал к головному ЗИСу, объяснил ситуацию с вехами, получил новый фонарь, показал правильный путь. Колонна двинулась дальше. Вдруг в небе раздался гул – немецкий самолёт собирался обстреливать Дорогу жизни. Где летел «Юнкерс», там звёзды, одна за другой, пропадали в небе.

Водители выключили фары, спрятались в темноте. Бабахнули наши зенитки. «Юнкерс» убрался, можно было ехать дальше. Толя зажёг фонарь, махнул флажком, но головной ЗИС почему-то стоял. За рулём спал мужик в тулупе. На его усах повисли сосульки. Толя стал его тормошить. Мужик был живой, но никак не мог проснуться, видимо, очень устал и замёрз. Что делать? Дежурный Копендюхин бил его, кричал: «Просыпайтесь, товарищ! Подъём!» Мужик не шевелился. Толя завыл, как зверь, заплакал, как дитя, и вдруг вспомнил, что начальник Котов выдал ему и всем регулировщикам аптечные пузырьки со спиртом. Толя вылил в ладонь несколько капель, протёр мужику лицо. Это сработало. Иван Захарович открыл глаза, матюгнулся, взял у Толи пузырёк, глотнул, встряхнулся. ЗИС бодро забурчал и колонна двинулась вперёд. Толя пропустил и сосчитал грузовики, одного не хватало: отстал водитель 802-й автобазы Шайбочкин. Он, как и следовало, держал дистанцию сто метров, чтобы, если что, под лёд не ухнуть за вперёд идущим грузовиком, и ориентировался на огни. Во время налёта всё погасло, потом свет замаячил где-то сбоку. Шайбочкин решил, что колонна пошла в обход опасного места, но это чёрт задумал погубить советского водителя и грузовик с мукой и обманно поблёскивал очками. Шайбочкин ездил по кругу, совершенно заблудился, встал и начал замерзать. В утреннем свете Копендюхин увидел рядом с дальней свежей полыньёй ГАЗ-АА, лёд под его колёсами покрылся водой и мог треснуть в любую минуту. Около машины растерянно ходил покойный двухрейсовик Шмаров, зыбкой присядкой в панике металась недотыкомка.

Пока Копендюхин спасал комсомольца Шайбочкина, будил и поил его спиртом, пришло время пересменки. Толю отвезли в пункт обогрева, он был по пояс мокрый. Там дежурила медсестра Варенька, с ней пил кипяток начальник Котов. Оказалось, что в пункте нет запаса тёплой одежды. Котов скрипел зубами и рявкал на Вареньку, хотя не её было дело следить за снабжением: она бинтовала обмороженные руки и ноги и заставляла водил полоскать горло карболкой.

В пункте обогрева гудели в соцсоревновании две печки: одна из бочки, торчком на кирпичах, другая из газового баллона, установленная горизонтально на высоких подпорках. К печкам был подвинут кожаный диван с изогнутой спинкой – как в фойе провинциального театра или библиотеки. В корыте, покрытом рваным ватником, дремал Трезор. После своевременной доставки спасательного корыта в пункт обогрева Трезор поступил на службу к товарищу Котову. Начальник щедро с ним делился своим офицерским пайком.

Котов приказал регулировщику Копендюхину снять мокрую одежду и залезть с ногами на диван. Медсестра попросила Толю не капризничать и надеть «вот эти бабушкины вещи»: старенькая Анна Фёдоровна собрала внучке на дежурство чемодан со «всем тёплым из шифоньера». В шифоньере на Исполкомской оказались великолепная поеденная молью зимняя юбка из верблюжьей шерсти, толстые чулки, толстая кофта, лисья горжетка. Толе было не до капризов, он был в полуобморочном состоянии и не мог шевелиться. Котов с Варенькой натянули на него бабушкину одежду, растёрли ноги спиртом, замотали в колючий платок. Толя заснул. Ему в бок тыкала диванная пружина. Пару раз он разлеплял глаза и сквозь сон видел, как офицер обнимается с медсестрой. Пришла колонна, шофёры входили погреться. Говорили шёпотом – на диване спала хорошенькая барышня.

Во сне, в сумерках Толя наклонился над полыньёй. Туда только что ухнул грузовик. Горящие фары освещали таинственный зелёно-голубой подводный мир. Шофёр Шмаров и офицер Корчев не могли открыть дверцу, но у них получилось выдавить стекло. Корчев вытолкнул Шмарова, а сам валенком зацепился за руль. Шмаров полез обратно спасать Корчева, вытащил его из западни, но в итоге навечно остался с Захаром Ивановичем: ватник разбух, громоздкое зимнее обмундирование утянуло на дно. Сон часто повторялся. Так оно и было в реальности. Толя и другие свидетели этой рядовой трагедии привели в чувство Корчева, фары на дне погорели ещё и погасли. Полынью затянуло салом, но она не зарастала окончательно: героический двухрейсовик Шмаров регулярно вылезал на лёд и гулял по участку регулировщика Копендюхина – не чувствуя голода и холода, в хорошем настроении, в ожидании чего-то прекрасного смотрел на звёзды.

Толя проснулся, когда уже стемнело, от запаха мяса. Котов с Варенькой ели из одной миски суп. Котов выдал регулировщику премиальную банку тушёнки. Толя спросил, есть ли возможность передать эту банку и ещё кое-что маме на Васильевский остров (он получал питание по норме бойца передовой линии фронта и не голодал). Котов сказал, что передаст банку и всё что угодно – и Толиной маме, и Вариной бабушке: он ехал в Ленинград с докладом о ледовой обстановке.

* * *

Бабушка была рада тушёнке, спрятала её подальше в шифоньер. Несмотря на крайнее истощение, она делала запасы на чёрный день, чтобы не помереть. На Васильевском острове мама не обнаружилась, в дом попал снаряд, всех жильцов перевели в Петропавловскую крепость. Паша нашёл Толину маму в Трубецком бастионе, там было почти так же холодно, как на участке регулировщика Копендюхина. На кроватях лежали совершенно больные люди. Мама долго водила Толиного начальника по крепости, рассказывала про Петра I, Доменико Трезини, Достоевского и народовольцев. Она очень скучала по сыну.

Было поздно, ныла раненая окоченевшая нога. Опираясь на палку, офицер Котов брёл по Малой Посадской в глубокой задумчивости – он не понимал, почему неработающих ленинградских доходяг не вывозят из города заодно с военно-промышленным оборудованием, которое шло из Ваганово в Кобону. «Да и работаем мы плохо, неритмично. Колонны стоят в ожидании бензина. В летучках не хватает запчастей. Метели. Не налажена снегоборьба. Надо по-большевистски взяться за дело, оседлать ледяную трассу, снабдить город всем необходимым и вывезти бабушку с Исполкомской. Но в летучках не хватает запчастей и колонны стоят в ожидании…» Размышления Котова были прерваны неожиданным образом – ему в шею попал кусок снега, защипало за воротником. Следующий снежок ударил в спину. Разъярённый Котов увидел прячущегося за сугробом мальчишку. Это он в полночь швырял снежки в прохожих. Мальчику не удалось удрать, офицер схватил его за шкирку: «Где твои родители?» Мальчик испугался, заплакал. Ему было лет восемь. Котов сказал: «Пойдём к отцу!» Мальчик привёл его в здание бывшей Константиновской гимназии, там располагался военный госпиталь. Охранник пропустил Котова с его удостоверением и мальчишку – судя по всему, он его хорошо знал. Медсестра сказала подождать – идёт операция. Котов с мальчиком сели на диванчик и через пару минут заснули. Здание отапливалось, пахло чистотой. Их разбудил высокий усталый человек в белой шапочке – хирург Иван Николаевич Ванденборн. Он только что произвёл неотложное ушивание открытого пневмоторакса и раннюю эвакуацию крови из плевральной полости. Ванденборн пожал руку Котову: «Спасибо, что побыли с моим сыном!»

* * *

Варина бабушка померла от голода, не дожив двух недель до прорыва блокады. В её комнате на Исполкомской Варя обнаружила запас еды: в зелёной коробочке «Моссельпром Москва» хранился рис, в красной «Ленпищетрест» – чёрные конфеты, в голубенькой «Монпансье Смесь» были смешаны пшёнка, перловка и кусочки сахара. Больше всего Варю расстроила целая банка тушёнки из усиленного офицерского пайка.

В 1944 году Варя вышла замуж за Котова. Он получил увольнение и поехал с женой и Трезором в Полу. Паша уже знал, что мать погибла. Был конец апреля, кое-кто из жителей вернулся в деревню, на месте сгоревших изб строили новые. В полях ходил преподобный сапёр с собакой – повсюду воняло тухлой сосиской. Тузик чуял немецкую мину и подавал голос. Разминированные участки бороздили на тракторе братья Савины. Они с Автономом проживали на складе – в церкви Рождества Богородицы.

В очередную годовщину Первомая в Поле состоялся торжественный парад. Прошло пешее войско из трёх мальчишек, сапёра Тузика и блокадника Трезора, проехали велосипедная и мотоциклетная части (два бородатых мужика), за боевую технику был трактор, ведомый орденоносцем в рясе. Над селом под крышей горелого дома всё еще реяло потрёпанное грюйерское знамя. Перед войсками выступил офицер Котов. Он сказал, что победа не за горами – скоро Красная армия добьёт фашистского зверя в его собственном логове. Потом был праздничный обед. На берегу реки поставили столы, на костре в банном котле сварили уху. Автоном молился и крестил еду. Паша шепнул Вареньке, что после войны они будут жить здесь.

Паша ходил вокруг сгоревшей усадьбы, насвистывал мелодию из детства – их с мамой аларм гельветов. К нему подошли два мужика из велосипедно-мотоциклетной части, он к ним приглядывался, но не успел еще познакомиться. Мужики протянули к нему свои ручищи и завыли по-бабьи, по-деревенски: «Ты же наш братец Коленька!»

* * *

Очистив от мин земли вокруг Полы, преподобный Автоном решил вернуться на болото. На железном пони вермахта Сергий и Алёша отвезли его с Тузиком в Пустыньку, где он и спасался до конца своих дней. Сами братья с английской няней отправились возрождать деревню. Нахлобучили Джоновне шлем, посадили в коляску, сложили все её пожитки в прицепленный сбоку «ящик для шнапса». В Поле Джоновна сразу направилась в школу – учить детей по-английски и всем наукам, в течение года она была единственным педагогом, в её единственном классе было всего три мальчика. Надо ли говорить, что они её ненавидели. Почти десять лет Джоновна простояла у доски, под портретом генералиссимуса, с куском мела в железной руке. К ней на ухоженную могилку до сих пор приходят бывшие ученики.

В кабине трактора братья нашли фотокарточку Зябкина: хмурый, в кепке, с папиросой, охваченный экзистенциальной тоской. За Зябкиным были русские дали, виднелся Алкаш с гигантскими рогами.

Когда началась война, Зябкин прошёл обучение в танковых войсках, стал командиром БТ-7, проявил исключительную смелость и находчивость, уничтожил множество вражеской техники.

Как-то экипаж Зябкина отстал от своей дивизии – в машине были технические неполадки, их следовало устранить. Заика с Пятачковым прекрасно разбирались в механике, им понадобилось всего четыре русских слова с их производными, чтобы установить причину поломки и обсудить ремонт. Пока Заика с Пятачковым чинили танк, жонглировали словоформами, демонстрировали инженерную смекалку и тонкое чувство родного языка, Зябкин бродил по деревне. Это была старинная Грязнуха. Почти все её жители ушли с партизанами. Гарнизон деревни состоял из одного истребительного батальона, в котором служили старичок Кузьма Иванович, мальчик Петя и баба Маня.

На главной улице стояла церковь Преображения Господня, на ней было написано: «Клуб», «Сельсовет», «Парикмахерская». Зябкин перекрестился, толкнул тяжёлые врата и оказался в удивительном пространстве: в полумраке потрескивали тоненькие свечки, к окну были придвинуты кресло русский ампир, высокое зеркало на ножках. «Побриться!» – крикнул танкист. На него с одобрением посмотрели святые со стен и потолка. Вышел молодой парикмахер в подряснике, смиренного вида, с длинными кудрями. У него не было левой руки, рукав был заправлен за пояс. «Побриться!» – вновь гаркнул Зябкин. Парикмахер замотал его полотенцем, аккуратно намылил и от виска к челюсти, от подбородка к губам отшлифовал лицо. Вытер пену, освежил клиента самогонкой. Зябкин оттаял, задремал в удобном кресле в медовой тишине.

Прибежал мальчик, он искал командира экипажа: связной доложил, что фашист идёт к деревне, необходимо срочно создать заградительный отряд с целью ликвидировать врага. Преображённый Зябкин поспешил к танку. Заика и Пятачков уже были готовы умереть за Родину. БТ-7 овражками пробрался к Горюнам и притаился в лесочке. Шла немецкая колонна бронетехники. Экипаж Зябкина подпустил противника на близкое расстояние, совершенно неожиданно выскочил из засады и открыл огонь. Немцы в панике смешались, они-то думали, что наши давно ушли из Горюнов. Зябкин дал несколько залпов по центру колонны, попал в полевую кухню. Тяжёлый смрад повис над новгородским разнотравьем, поплыл от Горюнов к Грязнухе: у фрицев на обед была тухлая капуста. Противник, не ведая, что с ним вступил в противоборство один лишь потрёпанный танк, развернулся и поспешил за подкреплением.

Экипаж Зябкина и заградительный отряд Грязнухи ждали боя. Надо было обмануть фашистов. Хладнокровный тактик Зябкин приказал ставить чучелки – так он называл сделанные на скорую руку муляжи огнестрельных орудий. Танкисты с бабой Маней и Кузьмой Ивановичем нарубили берёзок, окорили, воткнули в кусты. Издали казалось, что это готовые к бою пушки. Сами кусты грубо замотали маскировочной сеткой – дурак сразу поймёт, что там спряталась артиллерия. На подъезде к Грязнухе установили десяток таких обманок.

Утром из тумана поползли к Грязнухе немецкие танки, за ними со стрёкотом двигалась мотопехота. Одураченный фашист стал палить по чучелкам, а БТ-7 снова выскочил из засады, снова шарахнул по центру колонны, подбил бронетранспортёр, перешёл на третью скорость и врезался в немцев. Экипаж Зябкина уничтожил суммарно три танка и десять мотоциклов. Пехота разбежалась. Заика, Пятачков и Зябкин вылезли из машины и бросились преследовать врага, стреляя из автоматов. Танкисты обратились к магии четырёх русских слов, они кричали громко и страшно – как древние воины из рода дракона.

Зябкин влюбился в бабу Маню и прямо на танке повёз её в сельсовет, чтобы вступить в законный брак. В непростых фронтовых условиях Кузьма Иванович как старейший житель Грязнухи взялся зарегистрировать Маню и Зябкина. Этот брак никоим образом не противоречил советскому законодательству: баба Маня уже четыре года как достигла брачного возраста. Кузьма Иванович объявил молодых мужем и женой и потребовал пятнадцать рублей госпошлины.

Экипаж аса Зябкина отправился дальше гнать врага, проявил исключительное мужество и героизм, погиб в полном составе на поле боя.

В поднебесном колхозе «Верный путь» ас-механизатор Зябкин вёл социалистическое соревнование за повышение эффективности сельскохозяйственного производства. С напарником Алкашом они первые применили ночную работу и заправку двигателя на ходу. Полавские стахановцы били рекорд за рекордом, обработали 13542 гектара при норме 1600 гектар. Общая статистика их трудовых подвигов такова: за 77 лет работы они выполнили 8938 сезонных норм.

Высунувшись из кабины СТЗ-3, Алкаш внимательно смотрел на Землю – как там дела, что нового? Козёл с чувством глубокого удовлетворения отмечал послевоенные высокие темпы восстановления сельского хозяйства новгородской: выращивание зерновых и зернобобовых на фуражные цели, развитие свиноводства и молочного скотоводства. Посевные площади Алкаш определял на глаз. В 1959 году они занимали 567 тысяч гектар, при Ельцине стали резко сокращаться, при ВВП уменьшились в четыре раза. Передовик Алкаш недовольно качал рогами.

Пёстрая карта новгородской затянулась зеленью. Рухнули избы с тройной резьбой, белыми русскими печками, кружевными подзорами и архивами чёрно-белых фотографий. Деревни, чудом пережившие самую страшную войну, тихо исчезли в наше мирное время. Алкаш их оплакивал трагическим блеянием.

На болоте наблюдалось шевеление: по кочкам прыгали два немца – зондерфюрер Виллих и Вальтер Хаузен, они страшно веселились и пели «Ах, мой милый Августин». Акулька Дура собирал мох для конопатки, однако всё не мог наполнить свой мешок, хоть и пихал туда не только сфагнум и кукушкин лён, но и пушицу влагалищную, и осоку, и очеретник, чернику, бруснику, багульник и прочие болотные и лесные кустарнички. Шли годы, а сидор не наполнялся. Алкаш видел, как расстрелянный Акулька пугает немецких парней – неожиданно выскакивает из-за ёлки, вылезает из болотного колодца. Чувствительный зондерфюрер падал в обморок, Хаузен лез на дерево и вопил: «Дядюшка, это же я, внучатый племянник вашей Алиеноры!» Сжалившись, Акулька отменял казнь фашистов и, чертыхаясь, шёл дальше собирать конопатку. Вальтер отпаивал зондерфюрера гнилой водицей. Виллих стонал и охал, но вскоре к нему возвращались бодрость и прекрасное настроение. Обнявшись, друзья гуляли по болоту и, заливаясь смехом, вспоминали, как ловко поспособствовали искуплению грехов Алиеноры Аквитанской.

Примечания

1

Нина Гаген-Торн. – Прим. ред.

2

Надежда Павлович. – Прим. ред.

3

И вот опять всё тот же белый слон. (Пер. с нем. В. Куприянов.) – Прим. автора.

4

Стихотворение Николая Жигульского; он был расстрелян в 1937 году. – Прим. ред.

5

Особенность вологодского говора. – Прим. ред.

6

И-Тин цитирует строки китайского поэта Ли Бо. –

7

Тфилин – элемент молитвенного облачения иудеев: две коробочки, одна из которых надевается на голову, а вторая повязывается на руку. Внутри – свитки с отрывками из Торы. – Прим. ред.

8

Еврей, накладывающий тфилин на переносицу, перекочевал в мою повесть из рассказа Якова Шехтера «Кубок пророка Элиёу». – Прим. автора.

9

История Алёшки, его знакомства с Фаней изложена в повести «Гриша Недоквасов». – Прим. автора.

10

«А на фронте рвутся бомбы и гранаты, девушки плачут о своих солдатах» (старая немецкая песенка). – Прим. автора.

11

«Господи Иисусе Христе, помилуй мя». – Прим. ред.

12

«Составляйте завещание!» (фр.) – Прим. ред.

13

«Хейно, что ты делаешь?» – Прим. ред.

14

Все имена и названия в этой повести условны.

15

Владимир Соловьёв.

16

– Откройте, люди, замки, засовы,

Я вьюга, люди, откройте мне,

Мой плащ клубится и платье рвётся

Вдоль по дорогам седой зимы.

(Э. Верхарн в переводе М. Волошина)

17

Название Бреста на идише.

18

Название немецких мортир.

19

Колдовская книга.

20

Ведьма (нем.).

21

Изыди, сатана! (лат.)

22

Строки из Эдды, перев. С. Свириденко.

23

Этот яркий эпизод борьбы партизан с немецкими захватчиками изложен в повести «Система полковника Смолова и майора Перова».

24

С позволения Кирилла Рябова Барсик зигует, как кошка из его романа «Пёс». Благодарю автора за красивый образ.

Content

София Синицкая
Сияние «жеможаха»

Гриша Недоквасов Гротеск в 13 частях

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

Эпилог

Система полковника Смолова и майора Перова Историческая фантасмагория в двух частях

Часть первая

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвёртая

Глава пятая

Глава шестая

Эпилог

Часть вторая

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвёртая

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Эпилог

Купчик и Акулька дура, или Искупление грехов Алиеноры Аквитанской (феерия)

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Примечания