Алиса Климова

Уроки ирокезского

Глава 1

Григорий Игнатьевич внимательно осмотрел будку. Вроде ничего не забыл? Нет, все верно сделано – и он, вздохнув, достал из-за пазухи приготовленную заранее бутылку. Жалко, конечно, такой продукт переводить – но, во-первых, телеграмма позволила ему с полного согласия Варвары купить таких сразу полдюжины, а во вторых – вдруг в телеграмме верно написано было?

Григорий Игнатьевич отвернул кусок тряпицы, прикрывающей лаз в будке – обычной собачьей будке, со скандалом отнятой у дворового Полкана, и еще раз крякнув, вылил содержимое бутылки в подготовленную дочкой посудину. Обернувшись, несколько оставшихся капель опрокинул уже себе в рот – но что ему будет от крошечного глоточка? Даже приятного тепла не разлилось по телу, только кончик языка чуть-чуть ожгло…

Он вышел из сарая – старого, сложенного из толстенных бревен, еще деду Григория Игнатьевича служившего амбаром – и повернул кран на трубе, идущей из стоящей в небольшой пристройке печки. Сарай раньше почти полвека служил сушильным цехом, и – поскольку дым мог испортить продукт – отопление в нем было сделано паровое, а печь стояла снаружи. Собственно, именно поэтому и для опыта был выбран именно он: ну где еще можно было нагреть посудину без огня? Разве что в новом цехе, но там работа кипела…

К стоящему у печи пожилому мужчине подошел Полкан – вопрошая взглядом, когда же ему вернут будку?

– Ничего, Полкаша, вот опыт сделаем, дочку успокоим – и получишь ты будку обратно взад – ласковым голосом проговорил Григорий Игнатьевич. Сам он – несмотря на бурно переживающую дочь – телеграмме не верил ни на грош. И опыт исполнять не стал бы – но тут уж дочка уперлась как ослица и выделывать товар отказалась напрочь. Ладно, опыт сделать-то недолго, а вот как потом дочь наказать? Вожжами бы ее, да по… ан нет, поздно уже, да и неприлично: девке-то уж двадцать стукнуло. А ну и что?!

Григорий Игнатьевич вспомнил о вылитой в плошку бутылке и твердо решил: вожжей дочь обязательно получит. Не за бутылку, а за то, что скрывает знакомство с этим, как его… Однако, пора опыт и заканчивать: выставленные в окно избы ходики показали, что пятнадцать минут вроде как и прошли. Так что сердитый отец неразумной девицы чиркнул спичкой (еще одна трата, хоть и невелика, но все же), запалил подготовленную дочерью веревку. Огонек с шипеньем скользнул под дверь, и Григорий Игнатьевич решил, несмотря на предупреждение дочери, глянуть хоть в щелку – что же там получится? Но не глянул: Полкан как-то истошно залаял и бросился к забору.

– Тьфу ты, кошку уличную увидал, а я, дурак, туда же… – подумал Григорий Игнатьевич, но обратно к двери подойти не успел.

– И слава Богу! – таковой была мысль незадачливого экспериментатора. Ну а что еще мог он подумать, увидев, как дверь сарая, сорвавшись с петель, легко и как-то даже изящно перелетела через дровяник и грохнулась о стену избы саженях в двадцати. А, зайдя уже в сарай, он с некоторым недоумением поглядел на доску от собачьей будки, наполовину вбитую в дубовое бревно стены – и, представив, что могло случиться, не отвлекись Полкан на приблудную кошку – ощутил такую слабость в ногах, что вынужден был сесть где стоял. И уже из сидячего положения обратил внимание на то, что половины крыши – хоть и из дранки – на сарае уже не было…

Зато уцелела вторая бутылка – предварительно оставленная у печи. Пара глотков "Вина столового номер двадцать один" позволила Григорию Игнатьевичу вернуть душевное равновесие.

– Дочка, еще раз спрошу тебя: кто сей господин, что телеграмму прислал?

– Еще раз отвечаю: не знаю. То есть может и знаю – подумав немного, добавила она, – но не по фамилии. В лицо может и признала бы…

– Я вот что думаю… – Григорий Игнатьевич прокашлял внезапно запершившее горло, но голос все еще оставался каким-то сиплым. – Человек этот, почитай, всех нас от смерти спас. И негоже его за сие не отблагодарить. Адрес ты знаешь… Денег на благодарность не жалей, ему они всяко нынче нужны – он ткнул пальцем в пришедшее третьего дня письмо – тысячу я тебе с собой дам, а нужно будет – еще пришлю. Собирайся, нынче же в гости к нему поедешь!

– А почему я? Вы, батюшка, может сами? – неуверенно поинтересовалась девица.

– Нет уж! Телеграмму он тебе слал, да и сама говоришь, что в личность может и узнаешь его. Так что собирайся, и чтоб духу твоего после вечернего поезда тут не было! Мать, собери ей поснедать на дорогу…

Вернувшись домой с вокзала, где он и Варвара Степановна помахали увозящему единственную дочь поезду, Григорий Игнатьевич достал из-за иконы ту самую телеграмму и с тем же недоумением, что и в первый раз, прочел:

"ПАРЫ СПИРТА КОНЦЕНТРАЦИИ СИЛЬНЕЕ ТРИНИТРОФЕНОЛА КАМИЛЛА СТАВЬ ВЫТЯЖКУ СРОЧНО ВОЛКОВ".

Первым моим осознанным ощущением была боль во всем теле. Болела каждая его мышца, и я с досадой подумал, что проводок, вероятно, оказался слишком тонким. Испариться – испарился, но основной поток электричества до меня не добрался. Обидно… а ведь была надежда еще пожить.

Однако очень быстро я сообразил, что боль была "не такая": даже до временного улучшения состояния боль была… рваной, что ли? – а теперь все болело… ровно? Но, главное, не очень сильно. Хорошо бы еще увидеть, где я нахожусь… по ощущениям – явно не в мартовской степи.

Успокоенный этим соображением, я почему-то быстро "выключился" – по крайней мере следующим моим ощущением стало разливающееся по ногам тепло. И слишком поздно до меня дошло, что разливалось-то вовсе не тепло, а нечто другое… А затем сильные теплые руки меня приподняли, и я почувствовал, как подо мной меняется… простыня? Изо всех сил я постарался открыть глаза… Наверное, это было для меня еще "сверхусилием".

– Очнулся – услышал я знакомый женский голос. – Вон, веки дергаются…

– Не очнулся, а только в себя приходить начал – отозвался мужской – тоже знакомый. И до меня дошло, что адский аппарат Федорова снова проделал тот же трюк. Снова перенес меня – и теперь я могу попытаться хоть что-то повернуть в лучшую сторону. Только бы не опоздать!

– Доктор, срочно пошлите телеграмму в Воронеж! Улица Малая Садовая, дом купца Синицына, Камилле…

– Господин Волков? – неуверенно спросила Наталья.

– Да, я Волков, нужно срочно отправить телеграмму…

– Успокойтесь, Александр Владимирович, мы уже послали. И в Воронеж, и в Петербург. Даже ответы получили – отозвался спокойный голос Якова Валериановича. Более того, дедушка ваш уже приехать изволили, так что Нюша тотчас же за ним и отправится. Очень он переживал, что внук его в столь изрядной неприятности оказался, но, слава богу, вы на поправку пошли.

– Уже приехал? – удивился я.

– Да, третьего дня уже как. Вы же, извините, почитай две недели в забытьи пробыли. И, откровенно говоря, я и не чаял, что на поправку пойдете, но организм ваш оказался крепок. Не иначе как спортом каким занимались вы изрядно, я, по чести, такую мускулатуру разве что у грузчиков с пристаней видал. Ну это мышцы…

– Я знаю, спасибо. Яков Валерианович, а что у меня с глазами? Я почему-то стараюсь, но открыть их не могу…

– Видать, не в полном забытьи вы и были, вон имя мое запомнили, это хорошо. А глаза я сейчас посмотрю, вроде ничего особо раньше не увидел – моего лица коснулись прохладные пальцы. – Да и сейчас не вижу, разве что… сейчас, мы вам веки немного промоем, похоже они слиплись… вот теперь попробуйте.

Попробовал. Левый глаз открылся, правый – частично. Действительно, склеились веки. Я попытался протереть глаз – и вдруг осознал, что рука мне не подчиняется. То есть поднять я ее не могу…

К приходу деда – а он вошел в комнатушку, где я валялся, где-то через полчаса – я уже закончил "эксперименты" со своим телом. Печальные эксперименты: шевелить я мог лишь левой рукой, а правая, как и ноги, существовали исключительно для комплекта. Головой я немного еще мог вертеть – но лишь немного поворачивая шею вправо-влево, поднять же голову – то есть наклонить шею – тоже не получалось. В глубине сознания даже промелькнула мысль, что напрасно я так с электричеством вольно обращался: глядишь, сейчас бы меня уже ничто и не волновало.

Однако вид деда – здорового, шумного – меня откровенно порадовал:

– Дед, отлично выглядишь!

– Александр… – как-то не очень уверенно обратился ко мне старик, – вы не могли бы уточнить, каким манером мне надлежит достать упомянутые вами гинеи?

Понятно, придется снова врать. Ну что, не впервой:

– Сам я никогда не видел, но, насколько я знаю, нужно потянуть на себя планку с левой стороны под подоконником в синей комнате, и ящик тайника сам выскочит. Там отец хранил детские "сокровища" свои, и две монеты по пять гиней, что выиграл в Английском клубе. Сами видите, Николай Владимирович, мне эти деньги сейчас очень бы пригодились: мои-то богатства, что не покрадены были, сгорели…

– Извини, внучек, уж больно ты неожиданно объявился. Да и телеграмма твоя…

– Какая?

– А… любезный Яков Валерианович послать распорядился. Я было решил, что из соседей кто шутковать затеял… вот: – он достал листок с телеграммой из кармана – "Дед пусть Терентий крыльцо песком посыпет не ходи гулять до часу пополудни Александр сын Владимиров". Я посмотрел – крыльцо с утра и взаправду ледком покрывается, а к часу как раз солнышко лед съедало. Кому как не соседям о том прознать-то? Но за телеграмму спасибо, мог и поскользнуться, твоя правда. А затем письмо от доктора пришло, в коем он просьбу твою про гинеи написал. Тут я и догадался, что может и взаправду Володя жив остался и сыном обзавелся: про гинеи-то эти даже дома только я один и знал.

– Но я же в забытьи был, доктор сказал…

– Доктор сказал, что ты и в забытьи все просил мне да какой-то девице телеграммы послать. Сулил, что иначе помрут те, кому телеграммы назначены. А что еще говорил, то Яков Валерианович уж письмом отписал. С письмом уж я и решил приехать, на внука нежданного глянуть. Но догадку-то проверить надо, ты уж не серчай… Поскольку по всему выходит, что наследство-то Володино теперь тебе передать следует. Имение я, правда, продал, но деньги сохранил. Не все – годов-то сколько прошло, никто же и не чаял…

– Сдается, что наследство это мне уж ни к чему будет: я же шевельнуться не могу.

– Безделица это, внучек, право слово. Меня, помнится, тоже о мачту приложило, что месяц членами шевельнуть не мог, а всяко поправился. Мы, Волковы, крепки телом, и ты на поправку пойдешь. Я тогда тебя нынешнего даже старше был, а у тебя дело и вовсе молодое…

Хотелось бы. Потому что в положении лежа можно если и наделать чего, то только под себя. Хорошо что говорить могу: при нужде Наталью-то позвать без голоса и не вышло бы. А так получалось себя даже в чистоте сохранять. И отдельное спасибо трудолюбивым китайцам: оказалось, что купленные мною перед отъездом бамбуковые трусы и стираются легко даже простым мылом, и сохнут быстро. С футболками оказалось несколько хуже: без кипячения с щелоком выглядели они уже несвежими даже после стирки. Хотя оно и понятно: пожмакать в мыльной воде – это еще не выстирать…

Все же жизнь в богатстве и роскоши развращает: привычка ежедневно менять белье и принимать по крайней мере душ при невозможности это сделать резко отрицательно влияет на характер – ну и на мыслительные способности в целом. Всего через четыре дня я, увидев входящую в двери новую посетительницу, не нашел ничего лучшего, как поприветствовать ее простыми словами "о наболевшем":

– Солнце мое, сделай доброе дело, синтезируй перкарбонат натрия, хоть полфунта для начала…

– Извините… это вы господин Александр Волков?

– Да, это я…

– Перкарбонат натрия… а вам зачем? Это же очень неустойчивая соль.

– Мне гипохлорид не нравится, он него дух тяжелый, да и портит он ткань…

– Гипохлорид? А он зачем? И причем тут ткань?

– Белье отбеливать… Камилла, ты же живая!

– Я… мы получили вашу телеграмму, она на самом деле помогла не совершить опасную ошибку и я приехала вас отблагодарить… только я вас не знаю. Если это возможно… почему вы прислали эту телеграмму? И как вы вообще узнали…? Доктор! Яков Валерианович!

Очень вовремя я вырубился: врать не пришлось. Потом, конечно, придется… может быть, а пока все всё забыли.

Ну то есть почти все и почти всё: Камилла кое-что забыть не могла по определению. Поэтому я не очень даже и удивился, когда уже через час она снова появилась в моей комнатушке:

– Извините, Александр Владимирович, я хотела только спросить: а вам в каком виде перкарбонат желательно получить? И как скоро? Если в растворе, то он очень быстро разла… испортится, а как его без лаборатории просушить, я не знаю. Дома, думаю, я смогу его выделать… фунт, говорите вам нужен?

– Камилла, ты не представляешь, как я счастлив, что… Извините, Камилла Григорьевна, забудьте вы про эту химию… то есть про перкарбонат. Это вовсе не срочно… вдобавок можно стабильность кристаллической формы резко повысить с помощью ингибиторов. Если я правильно помню, лучше всего натриевой солью этилендиаминтетрауксусной кислоты… или динатриевой? Забывать уже стал.

– Как вы говорите? – я даже не понял, откуда в руках Камиллы появилась небольшая записная книжка и карандаш. – Этиленамид…

– Этилендиаминтетрауксусная кислота. Получается если этилендиамин обработать хлоруксусной кис…

– Александр Владимирович!

Почему-то когда любимая женщина рассказывает всякие непонятные вещи, вещи эти понятнее не становятся. Но запоминаются крепко. А одной из последних разработок Камиллы "во втором пришествии" был завод этой самой хлоруксусной кислоты. Нужной, вообще-то, в первую очередь для изготовления основы для пасты к гелевым ручкам – но химику только дай чего-нибудь в изобилии – тут же придумает еще сто пятьсот "очень нужных" применений полученному. Вот я и запомнил, что пользы от разных карбоновых кислот – которые с помощью хлоруксусной можно получить "сколько хочешь" – гораздо больше чем вреда.

И вообще – запоминать, что говорит тебе жена – очень полезно. И вообще, и в частности: теперь Камилла проводила с неподвижным инвалидом минимум пару часов в день, выслушивая (и тщательно конспектируя) то, что она рассказывала мне много лет тому назад и вперед. По возможности, конечно – но я теперь сознание терять при разговорах с ней вроде бы перестал.

Но долгие разговоры все же начались не сразу: узнав, что отец велел ей любым способом "отблагодарить" меня минимум тысячью рублей, я попросил Камиллу потратить эти деньги с большей пользой для мировой науки. И не только науки – но просить оказалось больше некого. Дед, меня очень внимательно выслушав, согласился заняться решением лишь одной части "поставленной задачи", а Камилла – Камилла отправилась в Нижний с задачей привезти в Царицын Векшиных.

Вопрос "куда" не ставился: дед, выяснив, что из Царицына никуда я уезжать не собираюсь (да и Яков Валерианович сказал, что в Петербург я живым просто не доеду), решил "сделать все возможное для любимого беспомощного внука" – и купил дом. Оказывается, дома в уездном городе – это даже и не роскошь непозволительная: вполне приличный и даже двухэтажный (хотя и деревянный) домик на Тульской улице обошелся ему меньше чем в тысячу рублей. Причем "вместе с мебелью" – которую я, впрочем, тут же решил выкинуть. Но – позже, когда денег заработаю.

Зарабатывать, не имея возможности двигаться, довольно трудно. Но если вспомнить Стива Джоббса[1]…

– Дед, извини за неприличный вопрос – обратился я к нему на следующий день после переселения – ты не мог бы мне выделить сто двадцать рублей?

– Скажи, что купить, я Терентия пошлю…

– Мне нужно купить одну девицу, сейчас она работает в книжном магазине Абалаковой. Мне срочно нужен секретарь, а она подходит для этого дела лучше всего.

– Ну раз уж тебе девица потребовалась, то дело точно к поправке идет…

– Дед, мне нужен секретарь чтобы заработать деньги. И девица пойдет ко мне работать, если ей жалование поставить в пятьдесят рублей за месяц.

– Да я тебе и за тридцать найду…

– Мне нужна именно она, и ты сам сразу поймешь почему. То есть сразу, как она работать начнет.

Пятьдесят рублей – это деньги по местным понятиям очень немаленькие, поэтому Дина на приглашение, переданное Терентием, откликнулась довольно быстро. Ну как быстро: единственное, что помешало ей прибежать впереди дедова денщика было то, что она адреса не знала. В отведенную мне комнату ее проводил Николай Владимирович, и, как мне кажется, был более чем удивлен данными девице инструкциями. Честно говоря, и я бы на его месте удивился безмерно – но не сообразил, а потому "говорил что думал":

– Дина, за пятьдесят рублей в месяц вы будете каждый день кроме воскресенья с девяти утра до шести вечера писать то, что я буду вам диктовать. Может быть и до семи, но в день вы будете этим заняты примерно шесть часов. Вы принимаете мое предложение?

– Да, я только хотела спросить…

– Вопросы потом. Если принимаете, то сейчас возвращаетесь в магазин, покупаете шесть толстых тетрадей, ну те, в синей пестрой обложке, нелинованные, с подкладкой линованной которые, сто листов писчей бумаги по полкопейки, самописную ручку – у Анны Ивановны таких три, черного цвета с золоченными колпачками, которые по девять рублей с полтиною… лучше две ручки сразу купите – деньги я вам сейчас на это дам. И четыре кубика чернил, фиолетовых, разведете их уже здесь, я скажу как. Ничего не забыл?

– Я не знаю…

– А я не вас и спрашиваю… да, зайдете еще в магазин Свешникова, две лампы керосиновых купите, которые с зелеными абажурами, стеклянные, оплатите их, скажите, пусть сами принесут. И керосину… нет, это Терентия я попрошу. На покупки вам два часа, к полудню все принесите и начнете работу, сегодня вам полный день будет уже оплачен.

– Саша, откуда такие познания в царицынской торговле? – поинтересовался дед, когда Дина ушла.

– Про самописки я у Козицына слышал вроде – Наталья по-моему удивлялась, какие ручки дорогие и зачем их Анна Ивановна вообще брала, ведь не купит никто… А тетради – ну и где их еще искать, как не в книжном магазине? А по России они всюду одинаковые…

– А про Свешникова?

– Так не ты ли говорил, что кроме как у него, в городе и ламп приличных не найти?

– Не помню… может и говорил. Ну и память у тебя, однако!

– Дед, когда делать больше вообще нечего, только и думаю о том, кто что сказал. Поэтому и запоминаю…

– Оно и видно, что запоминаешь. А думать забываешь: если девица эта писать должна, то сюда нужно и стол какой-никакой принести. Думаю, разве что из кухни…

– Да, забыл… дед, а еще три сотни выдать можешь сейчас? Я верну, через месяц уже…

– Молчи уж! Три сотни, говоришь?

– Да. И Терентия позови?

Глава 2

Валерия Ромуальдовна в контору вернулась в состоянии весьма задумчивом. Конечно, все что ей предложил этот калека, звучало весьма заманчиво, но… Деньги – это такая странная субстанция, которая исчезает совершенно незаметно, а для того, чтобы ее вернуть, требуется приложить очень много усилий. И тех же денег…

Конечно, деньги у нее были. Небольшие, но все же были, и она уже почти согласилась их потратить. Если бы не одно "но": наличных денег хватит на выплату заработка рабочим и на закупку картона для обложек. Бумага – и для печати, и обложечная – в запасе имелась, как и коленкор для корешков. На все намеченные тиражи не хватит, но половину тиража первой книжки напечатать можно, а с продаж и докупить недолго. Однако новый шрифт для литейки стоил больше, чем она могла себе позволить.

Так что соглашение с этим молодым калекой с самого начала можно считать недействительным. И хотя, подумала Валерия Роумальдовна, придется об этом потом пожалеть – есть обстоятельство силы воистину непреодолимой. А ту сказку, которую этот молодой человек ей рассказал… нет, все же проверить ее нужно обязательно: обманывать вообще грех, а обманывать бездвижного калеку…

И поэтому, даже будучи уверенной в том, что уж у себя в хозяйстве она знает обо всем, она позвала помощника:

– Федосей, а не завалялся ли у тебя в литейке миттель?

– Валерия Ромуальдовна, обижаете! Откуда у нас – и миттель? Цицеро, гроб-цицеро… терция есть, потом парангон… – мастеровой прикрыл глаза, поводил руками, как бы открывая ящички шкафа со шрифтовыми формами. – А ведь должен быть и миттель, как пить дать, в шестом ящичке небось миттель и лежит! Просто никогда мы его не трогали еще…

– Проверь. И – сколько у нас гарта сейчас набралось?

– Да уж немало, пудов уж с дюжину, больше даже. Тут как Савватей новых чушек привез, так гарт ни разу его и не трогали, с них шрифты лили.

– Миттель проверь. И если найдешь – весь гарт пустить на выработку миттеля. Сразу начинайте, завтра с утра… нет, как первую кассу выделаете, так сразу в набор отправляй.

– А что набирать будем?

– Книгу… да, "е оборотное" заглавную литеру в четверном числе сделай. И Харитона сюда, живо!

– Опять с рамками?

– С картинками. Предупреди его: если хоть раз выпьет, пока все не закончит – выгоню. А за две недели все сделает – жалование на трояк подниму. Ну беги, что стоишь! И всем скажи: за месяц управимся – каждый прибавку получит. Полтора рубля – обещаю. Беги!

Домовладелец – это звучит гордо. Правда это только звук гордый такой, а суровая реальность всю гордость куда-то смывает. Я бы даже сказал, куда – но до унитазов пока еще Царицынская цивилизация не дошла. У меня была теперь своя совершенно отдельная комната – площадью метров в шесть, если печку не считать. Если же считать, то даже меньше, потому что перед печкой с метр площади приходилось держать свободным.

Еще в комнате было окно – в которое можно было даже глядеть, но в качестве источника освещения его было явно недостаточно. То есть оно позволяло не спотыкаться о плотно расставленную мебель – но не более того. Стекло-то нынче недешевое, а если его еще и в два слоя ставить – совсем разорение выйдет…

Хорошо помня Динины привычки, я попросил Терентия купить даже не столик, а обычную для этого времени "домашнюю парту" на одно лицо. Ее как в гимназии учили писать сидя за партой, так она и научилась писать строго на наклонной поверхности. Я еще тогда удивлялся: на парте пишет – просто загляденье, а если ее посадить за стол, то почерк любого врача двадцать первого века по сравнению с тем, что у нее получается, каллиграфическим покажется. Ну а мне почерк нужен не просто разборчивый, а эталонный, как в прописях – и за это не жалко и пяти с половиной рублей, сколько эта "парта" и стоила.

А на остальные деньги Терентий купил Диану вместе с тильбери. Мне пока они не нужны, но для деда лошадка будет очень кстати, да и если просто привезти чего, своя лошадь очень удобна. Домов-то без конюшни сейчас практически не бывает, так что есть куда скотинку поставить. Да и "каретный сарай" во дворе простаивать не будет…

Дед на лошадку отреагировал с некоторым сомнением: похоже, решил, что у меня не только тело, но и голова "сознанию не подчиняется". Хотя если смотреть в перспективе… Вероятно, эти соображения и подвигли его на присутствие при "начале работы" новоявленной "секретарши". И, сдается мне, мои инструкции поначалу лишь утвердили его во мнении о некоторой "неисправности" у меня в башке:

– Дина, вы сейчас будете записывать почти все, что я буду говорить. Писать будете дословно ровно до тех пор, пока я не скажу слово "стоп". Само это слово тоже писать не надо, а просто после него вы перестаете записывать и начинаете просто слушать меня. Понятно?

– Да…

– Отлично. Еще будет одно такое слово: "абзац". Его тоже писать не надо, просто следующее слово вы начинаете писать с красной строки. Другое такое слово, то есть даже фраза, будет "по буквам" – после нее я буду слово, одно слово диктовать именно по буквам – просто будет немало слов, вам незнакомых, иностранных…. имен в основном. А сейчас вы заправьте ручку, на отдельном листе бумаги напишите ей пять раз подряд "Отче наш". Я знаю, что вы молитву знаете, и диктовать ее вам не буду – сами напишите, но к этой ручке немного привыкнуть надо. Пишите… Написали? Почувствовали, чем эта ручка отличается от обычной?

– Ее макать не надо…

– Ну, если у вас только это оказалось непривычным, то хорошо. Сейчас вы открываете тетрадь и начинаете записывать, причем сразу с третьей страницы, первые две оставьте пустыми. Да, вот еще: когда у вас на странице останется места всего на пару строк, вы мне кивните: я же не вижу, где вы пишите, а на перелистывание и подкладку линованного листа какое-то время надо. Я ваш кивок увижу и буду диктовать помедленнее, договорились?

– Да.

– Вот и хорошо. С начала третьей страницы в середине строки пишите: "Ураган", абзац. Среди обширной по буквам канзасской степи жила девочка по буквам Элли…

Конечно, я смотрел именно на Дину – точнее, на ее склонившуюся голову. Мне же не видно, сколько места на странице занимает уже продиктованный текст. Но краем глаза я смотрел и на деда, и это было очень интересное зрелище. Дед порывался встрять еще тогда, когда я Дину инструктировал, но он удержался. А теперь, когда я "диктовал" – а по сути дела очень быстро зачитывал на память текст прекрасной сказки, он поначалу дернулся – видимо хотел сказать, что "надо бы помедленнее", и даже привстал со стула – но увидел, как эта девица пишет, и сел обратно. С глазами, в которых явно читалось, что обладатель оных увидел чудо…

Ну да, вообще-то чудо, просто я к нему уже привык. А для деда такое оказалось в новинку. Так что он, посидев еще минут пять, тихонько встал и ушел. А я продолжал диктовать. И занимался этим почти без перерывов часа четыре – за которые эта девица записала больше четверти книжки.

Честно говоря, для меня это было все же непросто, я уже через полчаса я произнес заветное слово "стоп", а затем немного изменил задание:

– Дина, мне просто трудно все время на вас смотреть, так что я глаза закрою, а вы, когда страница будет к концу подходить, просто скажите вслух слово "страница"… Договорились?

– Да.

– Тогда продолжим…

Когда я окончательно выдохся и открыл глаза, то увидел примостившуюся на "дедовом" стуле Наталью, сидевшую тихонько и почти не дыша слушавшую "мою" сказку. Ее дед нанял на роль сиделки (за огромную сумму в семьдесят пять рублей за месяц). Еще он собирался нанять кухарку, прислугу "по дому" – но у меня уже были несколько иные планы. И я, закончив "творческий порыв", их не преминул озвучить:

– Так, Дина, на сегодня всё. Завтра с утра вы, как секретарь, сначала отправитесь в Нобелевский городок, там найдете и приведете мне сюда Старостину Дарью Федоровну. Деньги на извозчика я вам дам, но вы ее привезете именно на извозчике – в противном случае я деньги мало что обратно отберу, но и из оклада столько же вычту: я не хочу, чтобы госпожа Старостина подумала, что у меня даже на извозчика денег нет. А затем…

Припугнуть Дину в моем случае было просто необходимо, я же знал, что к деньгам она настолько неравнодушна, что за лишний пятак весь город готова пешком обойти. А мне время было дорого: если хочет, путь пешком и ходит, но не в рабочее время…

С Дарьей удалось договориться даже быстрее, чем я предполагал. Не сказать, что ее особо заинтересовала перспектива "утирать сопельки" четверым Векшиным (не считая сумасшедшего Петра), но когда я сообщил, что хотел бы еще и горничную нанять, причем хорошо бы из ее, Дарьиной, родни, то переговоры тут же и завершились ко взаимному удовлетворения сторон.

Валерия Ромуальдовна, с которой Дина тоже заранее обговорила визит (ее ко мне, конечно же), появилась в начале следующей недели – когда Дина уже закончила первую часть жизнеописания девочки Элли и приступила ко второй. Поэтому и эффект от "новой сказки" оказался совсем не таким, как "в прошлый раз" – не зря же "про книжки" Лера знала практически всё и была самым успешным книгоиздателем города.

"В гости" Лера пришла с некоторым опозданием, что меня нисколько не удивило: в среде русского купечества было просто принято, что "главный партнер" в любом деле опаздывает на встречи, демонстрируя тем самым свою значимость: прочие и подождать могут. Но я-то ее "партнером" не был, и не "подождал", так что пришла она ровно в тот момент, когда я диктовал продолжение "Урфина". Но раз пришла, да еще по моей просьбе – я прервался:

– Весьма рад, Валерия Ромуальдовна, что вы нашли время посетить меня. Вам, вероятно, уже известно, что я хотел бы предложить вам издать книгу, сказку, для детей. Но, скорее всего, моя секретарша вам не сообщила, что я предполагаю трилогию, вторую книгу которой сейчас и сочиняю. Дабы не тратить время на пустопорожние разговоры, я хочу попросить вас ознакомиться с первой частью, она вот в этих двух тетрадях записана. Если вам будет удобно, то вы можете расположиться в гостиной…

– Спасибо, но если вы не против, я тут же и прочитаю: мне будет удобнее задавать вопросы, если они возникнут. Я читаю довольно быстро… вы не возражаете?

– Нисколько, даже буду рад. Ну а я, с вашего позволения, тем временем продолжу – если вам это не помешает читать.

– Не помешает…

Ага, как же! Спустя уже пару минут Лера оторвалась от тетрадки и с изумлением посмотрела на Дину. Да, такое кого угодно не оставит равнодушным… даже крутого книгоиздателя. Хотя быстро пишущий человек – это все же не совсем чудо: насколько я помнил, Лера и сама писала разве что немного медленнее (правда, все же "докторским" почерком). Но когда до нее дошло, что я просто начитываю уже "окончательный вариант" книги, изумлению ее, казалось, не было предела. Она минут пятнадцать так и просидела, глядя на меня широко распахнутыми глазами и даже немного приоткрыв рот, а затем как-то робко прервала диктовку:

– Извините, Александр Владимирович, наверное вы правы и мне будет удобнее пройти в гостиную…

Результат прорисовался уже через полтора часа, после того как Лера прочла не только "Волшебника", но и первую половину "Урфина". Я легко выторговал у "акулы книгоиздания" не только четверть от продажной цены каждого экземпляра, но и издание книги в двух вариантах – причем уже к началу Макарьевской (как по старой привычке часто еще называли Нижегородскую) ярмарки, и к тому же суммарным тиражом не менее десяти тысяч каждого тома "трилогии". Это было не очень просто, все же цветную печать российские типографии освоили более в "лубочном" варианте. Но если к делу привлечь еще и типолитографию главного Лериного "конкурента" в Царицыне Гольцева, то вполне может и получиться.

Да, воровать (даже еще не сотворенную "интеллектуальную собственность") нехорошо. Но лежа наподобие бревна в койке "спасти Россию" вряд ли получится. А сделать жизнь дорогих мне людей по крайней мере сытой – вполне возможно, и было бы идиотизмом не воспользоваться хоть такой возможностью. Поэтому когда Камилла привезла Векшиных (четверых, с Петром "снова" произошел несчастный случай. Какой-то другой, но я вникать не стал), фундамент этой самой "счастливой жизни" был уже заложен. Не для меня, но я-то уже пожил, и "счастья" этого успел похлебать полной ложкой. Только Камилле я пока что-то так ничего и не выдал…

Но сразу "выдать" особо ничего не получилось. Так, по мелочи: перед тем, как Камилла уехала домой, я успел лишь немного рассказать ей о "пользе" гипохлорида и перкарбоната натрия в деле стирки одежды. Григорий-то Игнатьевич при случае и с такого химиката может лишнюю копеечку срубить. И не думаю, что дочь он при том обделит. Еще договорились о том, что я ей буду письма писать – на предмет, конечно, химии всякой, а она мне по возможности и отвечать на них станет. Общение, конечно, специфическое – но я, по крайней мере, буду немного в курсе ее дел и при возможности может и помогу чем…

Планы, конечно, в моем положении грандиозные. Но внезапно все они пошли прахом.

"Нахимичить" и гипохлорид, и даже перкарбонат для Камиллы – пара пустяков. Что она отцу и продемонстрировала. И действие препаратов тоже показала, а вот всякие "всем известные мелочи" рассказать вероятно забыла. И прожженная хлором скатерка или простынка окончательно направила мысль Григория Игнатьевича по стезе кислородных отбеливателей, но на этом пути лежал почти неподъемный "камень": перекисная соль от влаги воздуха более чем успешно разлагалась буквально за считанные дни. А любимая моя хотя и запомнила слово "ингибитор", о его составе сумела вспомнить лишь то, что там на каком-то промежуточном этапе используется хлоруксусная кислота. А записать тогда нужные слова она просто не успела – я тогда снова вырубился.

Я бы, конечно же, на ее месте… в подобной ситуации… то есть разговариваешь с человеком, как будто с живым и даже умным, и вдруг он брык – и покойником прикидывается, причем весьма натурально – так я бы на ее месте и как меня самого звать забыл бы. А она, поделившись "бедой" с отцом, вместе с ним же в Царицын и приехала: как сказал мне Григорий Игнатьевич, одна она ехать просто отказалась, а он дочь с собой захватил, поскольку "с ней-то я уже знаком"…

Ну я не только с ней был уже знаком, еще мне неплохо было известно и о "тайных сбережениях" самого купца, так что разговор у нас с ним получился весьма продуктивным – если смотреть с точки зрения "развития мыльного бизнеса". Идея изготовления синтетических моющих средств, без использования весьма недешевого жира или масла, воронежского мыловара увлекла, как и мысль об изготовлении "вшивого мыла" – и когда он собрался покинуть Царицын, Камилла собралась остаться у нас в доме – "побольше узнать про секреты изготовления мыла из угля". На самом деле любимой "мыльные секреты" были интересны лишь постольку, поскольку они касались органической химии, и теперь каждый день она проводила час-полтора в моей комнатушке, а я ей рассказывал все то, что успел не забыть из рассказанного когда-то ею мне.

Дина – она была, конечно, в некотором роде чудом. Но – дурой. Всерьез интересующейся лишь способами получения большого количества денег. Ну и… нет, второй ее интерес у меня никакой реакции уже не вызывал, все же были у немощности и свои преимущества. Дурость же ее проявлялась именно в том, что она никогда не думала о том, что делает, а делала лишь то, что ей скажут – точнее, лишь то, что она смогла из сказанного услышать. Когда я ее в первый день знакомства попросил купить две лампы – она их купила. Две купила, с зелеными стеклянными абажурами.

Керосиновые лампы – их каждый видел, если не живьем, то хоть в кино каком-то. Очень простая конструкция: банка с керосином (она же – подставка), в нее воткнут фитиль с регулятором его "высоты", сверху на все это надевается стекло в виде пухлой трубы, а сбоку к подставке приделана ручка с дырками – на стену на гвоздик лампу вешать. А в самых продвинутых вариантах к подставке крепится еще и зеркало – если лампа должна светить в одну сторону, или на небольших опорах вешается абажур с дыркой для "трубы". У меня был как раз последний вариант, именуемый "лампа настольная". И от заказанного "мои" лампы отличались самой малостью: банка для керосина тоже была стеклянной. И ручки с дыркой для гвоздика у них не было – настольная же лампа на столе должна стоять, а не висеть на стене.

Вот они и стояли. Света из окна было немного, так что для целей написания букв на бумаге лампы горели почти весь день тоже – тем более что "парта" из-за малости места в комнате вообще в угол была удвинута. Лампы же обе стояли на узкой ненаклонной "полочке" на дальнем краю этой парты.

Дине за партой места хватало, а Камилла там помещалась с некоторым трудом. Но помещалась – другого-то места для письма просто не было. А она за мной записывала чуть ли не больше, чем секретарша моя. Конечно, если "по буквам" считать, то меньше, но для грамотного химика и краткие тезисы дают больше, чем километровый словесный… мусор. Чтобы Григорию Игнатьевичу было чем заняться по возвращении домой, я быстренько излагал Камилле основы производства ДДТ, и как раз закончил рассказ о способах разделения его изомеров путем нагревания и охлаждения спиртовых растворов, и у меня с ней возник столь привычный (для меня) диспут о проблемах имплементации процесса:

– Если реторты использовать металлические, то их минимум серебрить придется, а то и золотить, а кристаллы этого ДДТ покрытие быстро сдерут, так что все это выйдет очень дорого.

– Можно в стеклянных ретортах разделять.

– Стекло лопнет если его постоянно нагревать и охлаждать!

– Не лопнет, если делать их из кварца.

– Лопнет! Потому что сделать реторту из кварца невозможно!

– Я сейчас позову Машу, и она расскажет, как просто ее из кварца сделать. И сделает!

– Не сделает! – Камилла порывисто взмахнула рукой.

Я тоже иногда позволяю себе разные жесты, но махать рукой рядом со стоящей на узкой полочке керосиновой лампой наверное воздержался бы. Может и не воздержался – но это мне было уже совершенно неинтересно. Потому что ближняя ко мне лампа покачнулась, накренилась… Нет, она не упала. У нее просто лопнул стеклянный сосуд для керосина, и струя жидкости щедро оросила Камиллино платье. Да, неприятно и вонюче получилось, но мне и запах показался мелочью. Потому что колба лампы развалилась окончательно и горящий фитиль упал в керосиновую лужу.

Должен честно признаться: мысль о том, что деревянный дом, политый керосином, довольно быстро сгорает – и сгорать он сейчас будет вместе со мной, мне даже в голову не пришла. Там для нее места не было: единственное, о чем я думал – это о том, что на Камилле горит платье и ей сейчас будет очень больно. А в комнатушке даже воды нет… да и не поможет вода против горящего керосина. Совсем не поможет…

Но и эту мысль я не додумал: спиной мозг иногда срабатывает быстрее головного. И этот спинной мозг сначала аккуратно накрыл горящую поверхность парты моей здоровенной пуховой подушкой, а затем – через доли секунды – тщательно укутал Камиллу моим довольно плотным одеялом. Не знаю, инстинкт тут сработал или тщательный расчет, но пламя погасло…

И только теперь включился мозг уже головной. Я стоял перед любимой девушкой в одних бабмуковых трусах – по понятиям нынешней морали все равно что голый. И не просто стоял, а крепко ее обнимал. Через одеяло, но все же…

Одежды в комнате не было, одеяло продолжало укутывать Камиллу. Так что я неуклюже забрался обратно на кровать, обмотался в простыню – жалкое подобие тоги…

– Камилла, после того, что вы сделали…

– Извините, Александр Владимирович, ради бога…

– Нет. После того, что вы со мной сделали, вы просто обязаны выйти за меня замуж.

– Александр Владимирович… что?!

– Замуж выйти, вот что.

– И что я такого сделала, что должна…

Я на несколько секунд задумался. Пошевелил руками, поджал ноги…

– Вы всего лишь вернули меня к жизни. С риском для жизни собственной. И сейчас, будучи наконец живым, я со спокойной совестью говорю вам: Камилла, я люблю тебя больше всего на свете. И всегда любил. И всегда любить буду. Больше того, я почти уверен, что и вы меня полюбите…. ну, скорее всего. Ну а поскольку иного случая просить вас выйти за меня замуж мне может и не представиться, я был бы последним дураком, если бы не попросил у вас это сейчас. Вот я и прошу… только сначала попрошу пригласить сюда Наталью… и Дарью. Я бы сам, но… я несколько не одет. Вам, впрочем, тоже нужно переодеться…

Звать никого не пришлось, видимо грохот в комнате был нехилый, а в доме с дощатыми стенами про звукоизоляцию и говорить не приходится. Так что следующая моя фраза предназначалась уже для Дарьи:

– Дарья Федоровна, тут случилась мелкая неприятность, платье Камиллы Григорьевны несколько попортилось… Вы не могли бы ей сегодня пошить новое, такое, знаете, белое, шелковое, красивое… а на голову – фату. Мне-то особо это не к спеху, а Камилла Григорьевна завтра замуж выходит…

– За кого? – Дарья даже оторвалась от созерцания разгрома.

– Как я понимаю, за меня. Кстати, принеси, пожалуйста, и мне что-нибудь одеться…

Правда, оптимизм мой оказался несколько преждевременным: все же полтора месяца лёжки на мышцах отражаются самым отвратительным образом. Пришлось Григория Игнатьевича сначала просить подняться ко мне – ага, чтобы попросить руки его дочери.

Ну да ничего, мышцы – это дело наживное, главное – руки-ноги меня теперь слушаться стали. Еще неделька максимум – и не то что самостоятельно ходить – бегать начну. И Камиллу счастливой сделаю… и еще много кого.

Очень много кого. Все же времени у меня подумать было более чем достаточно. И что я делал неправильно, я понял еще до посещения электростанции Усть-Карони. Конечно, можно, как в старом фильме говорилось, забрать этот брак и выдать жителям России другой. Что я, собственно, и проделал уже несколько раз. Главное – я понял, какое направление будет правильным. Да, и на новом пути могут встретиться разные неприятности, и ошибок я наверняка понаделаю. Но не ошибается лишь тот, кто не делает вообще ничего. А мои будущие ошибки – они будут поправимы. Потому что за три предыдущие жизни я многому научился. И самый качественный урок мне преподал Владимир Ильич – который Ленин. Простой и каждому доступный: когда ты занят любой проблемой, для успешного ее решения главное – не стать "верным ленинцем".

А я – я уж точно им не стану.

Глава 3

Кузька Мохов задумчиво поглядел на лошадь. А немного ошалевшая от известия Евдокия, проводив взглядом уносившую городскую девицу повозку, робко спросила:

– Сосед, огород мой завтра пахать будем?

– Давай уж завтра – согласился Кузька, все еще не до конца поверивший своему счастью.

Странному, удивительному счастью. Утром в слободу на повозке с большими колесами приехала барышня, вызвала Евдокию и, посулив три рубля, увезла ту в соседнюю станицу. А там, по словам Евдокии, сразу направилась в очевидно известную ей хату и с порога стала торговать у хозяина какую-то "старую кобылу". Причем торговалась так изрядно, что кобылу казак отдал всего-то за четвертной билет. Дуня говорила, что ее-то позвали кобылу сию посмотреть и недостатки отметить, но девица та как будто кобылу сама не один год обихаживала – столько о ней знала. И уж наверное поболее бывшего хозяина: когда все они вернулись в слободу, девица позвала уже Кузьку, сказала, что лошадь ему отдается – за что он должен будет огороды Димке и Евдокии вспахать только, и добавила, что кобыла жеребая, так что следить за ней нужно будет усердно. И что жеребенка заберет потом писатель из Царицына, при котором девица в секретаршах состоит.

Затем выдала ему, Дуне и Димке по цельному червонцу, добавила, что к осени им еще изрядно денег добавят – но за то всем троим нужно будет книжки прочитать. Разные – девица каждому книжки эти и выдала. Причем самому Кузьке – сразу две.

Делить лошадь на три огорода Кузьке не хотелось, но девица предупредила, что и сама проверять будет, и хозяин ее – который писатель стало быть – заглянуть не поленится. И еще сказала, что всё это счастье "только в этот год таким маленьким будет", а после писатель этот желает всех троих в работу взять, и платить будет… Димка после сказал, что столько в заводе французском только мастера получали.

Врать-то все горазды – только Евдокия, лошадку получше посмотрев, сказала что кобыла-то – из чистокровных битюгов будет, и честная цена ей точно за полста рублев. Да и то потому как необихоженная, худая: кормлена плохо – но ежели подкормить да вычистить, то и сотню на ярмарке за нее запрашивать не стыдно будет.

Ну да подкормить чем – найдется: от павшей лошадки сена осталось – на все лето хватит даже и без выпаса. А пахать – вон, Димка-то рукастый, походит за плугом: огород всяко невелик, за день справится. Упряжь – да чего ее жалеть-то! Зато на зиму прокорму хватит…

Отправив соседа обустроить лошадку в стойле, Кузька взял в руки первую из двух выданных ему книг и по слогам прочитал вслух название: "Наставление офицеру-квартирмейстеру по обустройству пехотного полка в заштатном городе по месту дислокации".

Насчет "свадьба – завтра" я конечно немного погорячился. Пока Григорий Иванович съездил домой за супругой, пока я научился ходить все же без посторонней помощи – прошло почти две недели. А потом – "в мае жениться нельзя – всю жизнь маяться придется", так что пришлось еще три недели ждать. Сама же свадьба, которую мы провели первого июня в Спасо-Преображенской церкви, была весьма скромной: дед провел среди местного батюшки воспитательную работу по поводу "немочи брачующегося", так что официальная часть заняла минут пятнадцать, а праздничный "пир" был устроен очень "семейный" – из "посторонних" на нее была приглашена только Лера Федорова. И даже не столько приглашена, сколько напросилась – но подарок она преподнесла воистину царский. Даже два подарка, если отдельным считать пахнущий свежей краской томик "Волшебника" с цветными иллюстрациями. Но главным подарком был "УндервудЪ" с латиницей: Дина английского языка не знала (а греческий или даже латынь – плохая ему замена при записи сказок – ну не по буквам же диктовать!), и я как-то пожаловался Лере на отсутствие машинки с импортными буквами. О машинке с кириллицей я знал (по прошлому разу) и даже имел в виду ее купить – но вот где взять "неадаптированный вариант", даже не догадывался.

За прошедший месяц с лишним я, кроме подготовки к свадьбе, занимался и другими делами – главным образом одним, если так можно выразиться, делом. В свое время Великий Пролетарский Вождь выдвинул основной тезис, которому беспрекословно следовали все поклонники марксизма, причем не только в России. Величайшей ошибкой, говорил Ильич, было бы думать… Правда, он потом еще какие-то слова добавил, но соратникам Ильича и этого было вполне достаточно. Они и не думали – но я-то верным ленинцем не был! Поэтому только и делал, что нарушал предписание Ильича – то есть думал. Думал о будущем.

Вариантов этого будущего вырисовывалась масса. Самым простым в имплементации был вариант зарабатывания нескольких миллиардов денег, покупки какой-нибудь банановой республики и построения в ней окончательной победы коммунизма для меня лично и всей моей семьи. Как и где поднять пару-другую миллиардов, я знал – но чувствовал, что это будет неправильно. Не потому, что этот "персональный коммунизм" у меня не получится – как раз наоборот, его-то выстроить проще простого. А затем в очередной раз тяжко переживать, наблюдая как Россия превращается в забитую колонию – нет уж, увольте!

Варианты с сохранением каким-либо образом монархии я не рассматривал: Коля номер два свое каждый раз получал совершенно заслуженно (причем дважды – и, к сожалению, с моей подачи – вообще умудрялся отделаться легким испугом). Строить "прогрессивный капитализм" – вот уж нафиг! Построить-то я его построю, но плодами строительства пользоваться будут совсем посторонние мне люди, а мне оно надо? Коммунизм же имени товарища Ленина – это вообще полная задница…

Правда, оставался еще один вариант. Причем, кстати, вариант, уже проверенный на практике и доказавший свою жизнеспособность. Как там было-то? Этот кусок я наизусть помнил:

"Господь одарил нас благословенными землями, богатыми водами и сильным, смелым, трудолюбивым народом, но тяжкое бремя творения счастья народу он возложил на нас. Иные нас проклянут, иные опорочат наше имя. Но во имя счастья, бремя которого возлагается на наши плечи, мы с гордостью понесем сей крест. И донесем его, ибо кому же еще его Господь может его доверить? А обмануть доверие Господа – суть грех страшнейший" – так было написано на семидесятой странице личного дневника Карлоса Антонио Лопеса. Жестокого парагвайского диктатора и, понятное дело, вора и коррупционера. Человека, личной собственностью которого за годы правления стало больше половины страны, человека, просто не желающего различать личное и государственное имущество. Человека, за двадцать лет правления которого население этой беднейшей страны выросло втрое, а уровень жизни населения превзошел американский. Жесточайшего диктатора, объявившего о всеобщей амнистии и выпустившего из тюрем всех своих политических противников. Тирана, которого буквально боготворило все население страны…

Через пару лет после его смерти финансируемая британцами и американцами война с Бразилией и Аргентиной (и англосаксы платили вовсе не парагвайцам) привела к тому, что этого населения с явно рабской психологией просто не стало: его убили. Всё население убили: противники не оставили в живых ни одного мужчину старше десяти лет, а из полутора миллионов парагвайцев в живых осталось около двухсот тысяч. Из которых мужского пола – только двадцать восемь тысяч малых детей. Все остальные погибли – в боях погибли, потому что с бразильцами и аргентинцами воевать шли и женщины, и даже дети.

Самым интересным – для обдумывания – был тот факт, что и Бразилия, и Аргентина вели войну с крошечным (тогда еще только по населению) Парагваем вообще не за свой счет. Они, конечно, по результатам войны отъели от Парагвая половину территории – но это был для них просто "бесплатный бонус". Войну же оплатили Англия – давшая Бразилии денег впятеро больше годового бюджета этой страны, и США – отвалившая бразильцам и аргентинцам не меньше (а по ряду свидетельств и гораздо больше). И никогда потом эти "союзники" не попросили вернуть ни копейки… Почему, интересно?

В дневниках Лопеса-старшего имелся ответ – просто я его не сразу там нашел. А когда нашел, то понял, почему ведущим капиталистическим странам было столь важно уничтожить всех, кто хоть немного успел прожить в Парагвае Карлоса Антонио.

Парагвай в конечном итоге проиграл, несмотря на то, что Лопес буквально "принял страну с сохой, а оставил…" Нет, не с ядерной бомбой, но в стране возникла мощная промышленность, Парагвай самостоятельно (единственный из стран Латинской Америки) изготавливал пушки, порох и все виды боеприпасов. Корабли строил, включая военные. Парагвай при Лопесе стал сильной страной. Сильной, но "легкой" и проиграл после того, как практически всё ее население было просто убито многократно превосходящими силами врагов.

Однако Россия – отнюдь не "легкая", и у нее есть шанс. Правда, пока она все еще именно "с сохой" – ну а я-то на что? Я, между прочим, умею делать трактора. Автомобили умею делать, те же пушки, корабли… ну, не совсем сам, но если у меня найдутся лишние деньги…

Некоторое количество этих самых денег. Некоторое очень большое количество… Сколько там Слава насчитал? Тридцать пять миллиардов рублей? Да, быстро столько не заработать… В особенности если и не работать вовсе, поэтому главное – начать. Вот прямо сейчас и начать. Тем более что и "стартовый капитал" у меня уже есть – Лера выдала целых пятьсот рублей аванса за "Волшебника". Правда половину я уже потратил, а на "наследство" от деда можно больше не рассчитывать: пока он со мной тут возился, шустрый его сынуля (вероятно узнав о "претенденте на наследство") успел приехать из своей Венеции и забрать из банка почти все оставшиеся деньги.

Ну да ничего: "первый раз" я начинал вообще без копейки за душой. А вот пройдет ярмарка, Лера книжки распродаст… Впрочем, можно этого славного мгновения и не ждать. Ярмарка-то открывается только пятнадцатого июля, а за это время можно столько сделать!

Второй урок, полученный мною от Ильича, заключался в том, что "нужна партия нового типа". В смысле "одному всё не сделать", и даже если делать нужно и не совсем всё, требуются преданные соратники. Кто персонально – это я представлял. Соратников я имел в виду заполучить много, но ведь сразу всех-то не получится. Во-первых, потому что пока у меня нет денег…

Второго Григорий Игнатьевич с супругой уехали домой в Воронеж, да и дед что-то засобирался в Петербург. Пока я был "немощен и слаб", он изо всех сил старался мне помочь – и ощущение "нужности" наполняло его энергией. А сейчас, когда я уже встал на ноги, причем не только в физическом смысле, он как-то сразу "потускнел"… Мне это не понравилось:

– Дед, ты что это задумал? Что ты дома-то забыл? Внук твой, если я не путаю, сейчас в походе… давно с невесткой не ссорился? Или соскучился по петербургской вони? Скажу честно, я этого понять не могу – там же во всем городе воняет хуже, чем у нас в ретираднике…

– Здесь тоже далеко не розами благоухает. Да и зачем я тебе здесь нужен? У тебя жена молодая, дом свой – а я кто?

– Ты, между прочим, самый родной для меня человек во всем мире. И, кроме жены, единственный, на кого я вообще могу полагаться. К тому же, если уж начистоту, твоя помощь мне все еще нужна. Небольшая, но без тебя у меня многое или вообще не получится, или выйдет плохо.

– Уж ты-то без помощи старика, да не справишься! Опять же, дом-то, как ни крути, не очень и велик, я вас всяко стесняю. Ты же меня в самой хорошей спальне поселил, а сам с женой в каморке ютишься – а это, как ни крути, неправильно. Стесняю я вас…

– Да, не дворец… но если ты мне не откажешь в небольшой помощи, то обещаю: этой же осенью мы переедем уже в новый дом. Не во дворец, конечно, Меньшиковский – но нам такой и не нужен. А нужен нам простой такой особнячок, этажа на три. С зимним садом, бассейном под крышей, чтобы и зимой поплавать всласть. Со светом электрическим, водопроводом, чтобы из кранов лилась вода и холодная, и горячая… простой такой домик, чтобы даже царю завидно было.

– И где же ты особняк сей выстроить задумал? – усмехнулся дед.

Я мысленно окинул свои "грандиозные планы". В принципе выполнимые, но поначалу осетра все же слегка урезать нужно – чтобы потом не разочаровываться.

– Тут недалеко, я чуть позже покажу. Только прошу тебя – останься. Ну хоть до осени, хорошо?

Дед видимо что-то в моем голосе услышал такое… Он как-то враз посерьезнел и ответил:

– Раз покажешь, то так и быть останусь. До осени – и сам расцвел, увидев не скрываемую мной радость. – Но обещанного – стребую!

Ну что же, одной проблемой меньше. Я все же сильно подозревал, что царицынский климат просто деду гораздо полезнее петербургского, и больше радовался тому, что он остается, а вовсе не возможной его помощи. Правда, оставался открытым один вопрос: как, имея второго июня двести рублей наличными, четырех детишек, молодую жену, домоправительницу и секретаршу с полусотенными окладами и горничную за тридцать рублей (не считая Дианы, жрущей овес с мощностью в пару "гостовских" лошадиных сил), до осени выстроить небольшой дворец со всеми удобствами? Нет, я не забыл о гонорарах за книжки, которых, по прикидками, выйдет тысяч под двадцать – но они хорошо если придут к концу августа…

Можно, конечно, и у тестя взаймы что-то попросить – но несолидно и, что главнее, все равно недостаточно будет. Ну нету у него столько, сколько мне нужно! Надо очень быстро заработать ну хотя бы тысяч… сто – для начала. По возможности – до декабря, потом денежку можно будет лопатой грести. Правда, лопату эту тоже надо будет изготовить – ну это-то совсем просто. Только – дорого, и две сотни делу особо не помогут. Вот если бы у меня было хотя бы тысячи три…

Сколько времени бы я раздумывал о прелестях обладания тремя тысячами, я не знаю – вариантов их заработать было немало, но гонорары за книги при всех пришедших мне в голову обещались прибыть гораздо раньше. Однако уже за обедом моя драгоценная супруга поставила вопрос ребром:

– Саша, а что мы будем теперь делать? Я имею в виду, заниматься чем? Конечно хорошо, что на мыльный заводик мне теперь ходить не надо…

За столом, как всегда в последние несколько недель, собрались все обитатели дома. Если считать Дарью, которая все же суетилась у стола, подавая обед. Я окинул всех взглядом…

Векшины, по-моему, так до конца и не поняли, почему их сюда привезли. Наверное все же радовались: и кормят от пуза, и одевают-обувают. Но у старших – то есть у Маши и Степана – оставалась какая-то настороженность, ожидание какого-то подвоха. Сказочка про "фамильный долг" перед братом Петра Векшина как-то проканала, но я – зная современный менталитет дворянского сословия – и сам бы в нее особо не поверил. Ну да, можно сделать скидку на "заграничное воспитание", но тем не менее…

– Мы, я думаю, сейчас займемся зарабатыванием денег для всей семьи. А для начала мы эту семью правильно оформим, чтобы потом не спорить кто кому должен и кто больше заработал. Поэтому сегодня мы удочерим и усыновим вот эту компанию – я показал рукой в сторону Векшиных, – а потом наметим фронт работ. Думаю, что лучше всего – да и доходнее всего – сейчас начать продавать туземцам бусы и зеркальца…

– Мы поедем в дикие страны? – с затаенным восторгом в голосе спросил Степан.

– Мы поедем к господину Мельникову, чтобы документы об удочерении и усыновлении сделать. А затем… А затем твоя сестра займется изготовлением как раз бус и зеркал, в чем ваша будущая мать – я указал на Камиллу – будет ей очень сильно помогать. Тебе тоже найдется чем заняться, часов по десять ежедневно, так что ты не унывай. Дарья, сделай доброе дело, перестань суетиться и сядь за стол. Дарью Федоровну мы тоже попросим нам в этом занятии помочь: чтобы туземцы захотели бусы с зеркальцами покупать у нас задорого, нужно из Камиллы и Маши сделать писаных красавиц – и этим займусь уже я вместе с Дарьей. Заодно и ее красавицей сделаем, ну и Таню с Настей – тоже.

– А дикари? – жалобно поинтересовался Степа.

– Слово "туземец" означает вовсе не "дикарь", а просто "местный житель". Вот жители Царицына и будут у нас бусы с зеркальцами покупать. Увидят, какие у нас в семье красавицы – и захотят, чтобы и у них все красивыми стали. Понятно?

– Нет… – это уже дед вмешался. – Девушки-то у нас стройные да ладные, а… туземки… – дед, покатав понравившееся слово на губах, как-то плотоядно усмехнулся и продолжил: – Непонятно, как из коровы сделать красавицу таким манером: ее, корову, как бусами не увешивай, она коровой и останется. Только коровой в бусах – дед откровенно веселился.

– Жалко даже что среди нас коров нет… – с деланной грустью ответил я, – а то бы я показал… впрочем, коров мы найдем. Машка, ты не забыла еще как стекло варить?

– А в чем? печи-то нету, да и газу в доме тоже нет…

– Обещаю, я придумаю что-нибудь. А сейчас – все принаряжаемся и едем к Мельникову.

– Удочерим? – в голосе Камиллы прозвучало что-то мне незнакомое.

– И усыновим. Заодно получишь опыт в воспитании маленьких девочек – потом со своими тебе проще управляться будет. Но это так, заодно уж. Однако я обещаю тебе, что жалеть ты об этом не будешь никогда в жизни!

– Ну ладно… пойду переодеваться для визита.

– Доешь сначала, и давиться не надо, мы же никуда не опаздываем… Хотя нет, мы поедем не к Мельникову, и поедем не все. Камилла, ты все же подготовься к визиту, но первым делом мы навестим Леру Федоровой.

– Кого?

– Валерию Ромуальдовну. А к Мельникову мы завтра отправимся…

Камилла слегка нахмурилась: все же Валерия Ромуальдовна – молодая вдова, к тому же по местным понятиям еще и весьма красивая – а я "Лера"… Но лишь на секунду: вероятно вспомнила, как я это подал самой Лере.

Я же, чтобы "ничего не перепутать случайно", Федоровой "объяснил", что в британских владениях отчества нет вообще, и принято со знакомыми просто по имени обращаться. Причем – в "краткой форме", так как в подобных случаях использование полного имени означает, что с человеком и разговаривают-то, едва скрывая отвращение… Лера это приняла – и я потом узнал, что даже "распространила почин дальше": вот оно, пресловутое "преклонение перед Западом". Но мне так действительно было проще.

И ей – тоже: все же обращение по "краткому" имени для русского человека – это знак особой доверительности, сейчас – вообще "почти родственной" – и поэтому моя идея Лерой была воспринята "по родственному" весьма позитивно. И на следующий день к Мельникову "тараном нового предприятия" отправилась именно она – ну а мы с Камиллой "ее сопровождали" в качестве почетного эскорта.

Получилось даже лучше, чем я ожидал: когда крупный городской издатель говорит "всемирно известный писатель, гений русской словесности" – то это звучит весомо. И на этом фоне очень легко и даже не особо заметно проскочили переговоры об усыновлении Векшиных. Ну все же знают, что писатели – люди не совсем от мира сего…

Ну а затем наступили "суровые трудовые будни". Которые дед охарактеризовал очень просто: "бедлам с доставкой на дом". А затем, поглядев не недоуменные лица Камиллы и "детей", пояснил:

– Это в Англии такой известный сумасшедший дом для самых буйных помешанных.

Слово я знал, и даже понимал, что оно означает, а откуда оно возникло – узнал только сейчас. Но сделал вид, что всегда знал: я же как-никак "австралиец". А спорить с определением деда не стал: по-моему он еще очень "политкорректно" сказанул. А начиналось все так хорошо…

С утра я с Дарьей отправился на Диане по магазинам и уже через два часа привез кучу тряпья – если под этим словом понимать отрезы белого, черного, голубого и розового шелка. Впрочем, и материала попроще было немало – поскольку в составлении выкроек Дарья была мастером невеликим, то сначала я из дешевого ситчика прямо на "манекенах" – в роли которых выступили сперва Камилла, Таня и Настя, а затем Машка – сметал желаемое. А потом просто лишнее отрезал…

Но у обтягивающего платья, которое я "придумал" для Камиллы, был один недостаток: на современное белье его надевать было нельзя. Хорошо, что в магазинах я обнаружил очень неплохой английский белый трикотаж – для задуманного как нельзя более подходящий. Но когда "задуманное" было предъявлено Дарье, она сообщила, что "похабень эту шить не будет". Вот просто не будет – и всё!

Хорошо, что я ее все же успел узнать сильно заранее и слабые ее места помнил – так что легко получилось взять ее на "слабо":

– Я понимаю, ты просто не сумеешь такое пошить… ладно, придется поискать портниху в городе.

– Я не сумею? Да я что угодно сшить сумею лучше любой городской портнихи!

– Дарья, я и сам врать могу. То есть, я хотел сказать, что и сам такое сшить могу…

– Ты? Вы еще и шить мастер оказывается?

– Правильно, ты. Раз уж мы в одном доме живем, на "ты" обращаться проще будет, да и мне привычнее. Шить-то я не особый мастер, но раз уж ты не сможешь…

Через час "спортивный" топик-бюстгалтер и трикотажные трусики уже примеряла Машка, а еще через час – уже вся женская составляющая семьи. Похоже, Дарья сообразила, что я ее просто "развел", поэтому продолжала со мной спорить чуть не из-за каждого шва. И все равно каждый раз после моих слов "я понял, ты такого сшить не сможешь" пыхтя как паровоз шла и шила как надо. Что доставляло массу удовольствия младшим девочкам.

А "старшие девочки" занимались уже совсем другими делами. Правда, я к ним добавил еще и Олю Миронову – кое-что надо было сделать из грубого металла…

Развешанные по афишным тумбам объявления существенно повысили мою "популярность" в городе, хотя и без того слухи об "австралийском русском дворянине, убитом молнией у Ерзовки" по городу бродили. Провинциальная скука – а тут что-то необычное! Так что Илья Архангельский с некоторым даже удовольствием "продал" мне бронзовую табличку с мертвого паровоза. То есть я хотел ее купить, но он мне ее бесплатно отдал. А я ему – дал два бесплатных билета на мероприятие.

Олю – после того как она изготовила требуемую железяку (не знаю, как сказать "бронзовую") на базе щипцов для орехов, дед предложил тоже "превратить в красавицу": вслух он про "корову" не высказался, но явно очень желал обещанное превращение оценить. Ну что же, пусть оценит: в свое (в мое) время великолепная Кирсти Элли сыграла много кого, включая фею. И выглядела превосходно: ну кто бы усомнился в том, что это дама весом слегка за центнер именно фея? А Оле до трехсотфунтового варианта актрисы было еще весьма далеко…

Всю "химию" мы творили в небольшом флигилечке, стоявшем во дворе дома, и больше напоминающего бревенчатый сарай с двумя крошечными окнами. Ну не дома же из дроби делать окись свинца, необходимую для варки флинта! Небольшой тигель Машка привезла с собой, но газ до моего дома пока не дотянулся – и я быстренько сделал некое подобие паяльной лампы, работающей на керосине. Именно подобие: довольно трудно представить себе паяльную лампу с резервуаром размером с ведро. Ну а я ее фактически из ведра и сделал… то есть не лично я, конечно, а Вася Никаноров: в мастерских Илья Ильич не запрещал рабочим делать всякие мелочи "для себя" – в нерабочее время, конечно, и из "собственных материалов"… "Лампу" же я пристроил к печке, сложенной из приобретенных (у "очень частных лиц" с французского завода) огнеупоров – мне их и потребовалось пара дюжин всего. Я бы и просто их купил – но ведь не продавали, а ехать за кирпичами в какой-нибудь Усть-Катав – явное извращение.

Еще Вася изготовил по-настоящему сложный агрегат: специальный станочек, в мое время почему-то называемый "квадрант". По сути же – зажим для камня, позволяющий этот камень шлифовать под любым заранее установленным углом. Непростой станочек, Василий с ним пять дней провозился – и как раз успел к тому моменту, когда из флинта в сделанной Олей приспособе были "выпрессованы" многогранные стекляшки…

"Огранку" Маша делала на шкурке-"нулевке" (благо пара кусков ее завалялась в моей сумке, которую заботливо притащил к доктору Федулкин), а приводом служила бошевская дрель. Ну а для полировки стекол на том же отрезном диске клалась не шкурка, а кожаный кружок, обильно посыпаемый обыкновенной железной окалиной: оказывается, окись железа хотя и хуже окиси хрома для этой цели, но она хотя бы есть. Да и вообще, насколько я помнил из справочников "прошлого прошлого", сейчас стекла – например зеркальные – именно окалиной и полировали…

Малая механизация творит буквально чудеса, так что через две недели на "встречу с читателями" в дом Дворянского собрания не только Машка с Камиллой и Олей отправились "все в бриллиантах", но и Лере досталось, и Тане с Настей. Ну не все, но по дюжине блестелок к платьям прицепили.

А встреча была не простой: афиши гласили, что "знаменитый писатель Александр Волков расскажет о своих приключениях, сподвигших его на создание сей замечательной книги". К слову сказать, пока еще "замечательный" не означало "отличный"… в смысле, "очень хороший", а всего лишь указывало, что вещь легко "замечается" в ряду прочих, или что на нее "стоит обратить внимание".

Наглость – второе счастье, если она основана на глубоком анализе финансовых возможностей контингента. Мельников был, мягко говоря, изумлен предложением продажи билетов по пяти рублей, и не скрывал скепсиса. Дней пять не скрывал, пока билеты не закончились – но больше всего его изумило то, что первыми закончились билеты в организованную на сцене "театрального зала" френд-зону по двадцать пять рублей (двадцать четыре кресла) и первые два ряда партера по червонцу (пятьдесят кресел).

Всего же – за вычетом "арендного сбора" – трехчасовое кривляние перед публикой принесло мне как раз около трех тысяч рублей… для дома, для семьи. Но когда я уже устал рассказывать про смерчи на Оклахомщине (некогда практически вживую виденные мною на ютубе), я – даже несколько неожиданно для самого себя – вдруг поделился с уважаемой публикой "планами на будущее":

– А еще мне, откровенно говоря, обидно, что наша русская словесность столь мало известна в Америке. Вдвойне обидно потому, что там каждый десятый житель – русский, и мы могли бы нашу отечественную культуру донести через них и до прочих американцев. Я мечтаю… нет, я собираюсь, получив гонорары за мои книги здесь, в России, открыть где-нибудь в Филадельфии издательство, печатающие наши книги на английском языке. Ведь даже если не принимать во внимание, что при тамошних ценах на книги дело это чрезвычайно выгодное само по себе, хорошее отношение американцев к нашим промышленникам и торговцам может и иные денежные выгоды державе обеспечить…

– А какие там цены? – поинтересовалась какая-то дама из партера.

– Вот такая же книга там стоит от доллара-полутора до двух – я показал на томик "Волшебника" в цветной обложке. То есть три-четыре рубля…

– Так это, выходит, можно и отсюда туда книги с выгодой возить! – раздался веселый голос с галерки.

– К сожалению, нельзя. Книга – товар, скажем, хрупкий, точнее нежный. То есть не разобьется, конечно, но при перевозке морем – а другого пути туда нет – она впитает воду из воздуха и испортится. Да и сама перевозка недешева…

– А сколько вы собираетесь вложить в такое издательство? – поинтересовался полный господин из "френд-зоны".

– Я не собираюсь… то есть я это точно знаю. Печатные машины нужно будет закупать германские, они лучше и дешевле французских, просто делают их долго – но я и не спешу. И обойдется сие – Валерия Ромуальдовна подтвердит – около сорока тысяч рублей. Еще понадобится для типографии здание, и если ставить его на окраине приличного города, где земля дешевле, то потребуется еще тысяч тридцать-тридцать пять. Порядка десяти тысяч уйдут на организационные расходы, найм рабочих, редакторов… затем нужно будет заранее закупить бумагу, краски, картон… у меня все давно подробно посчитано, и мне придется вложить в это дело около пятидесяти тысяч долларов, то есть сто тысяч рублей.

– Деньги изрядные… но как скоро они окупятся? Не выгоднее ли будет здесь их в торговлю вложить? – усмехнулся тот же господин.

– Ну, в этом году я всяко не успею, а в следующем… Если несколько книг приготовить к книжной ярмарке, коих в Америке проходит пять в году – я крупные имею в виду – за десять ярмарочных дней вполне возможно каждую книгу продать в десяти тысячах штук. Пять книг – издательство уже вполовину окупится, а ярмарок, как я сказал, в году пять штук случается – это только те, про которые я твердо знаю…

– И сколь много подобное устроительство может занять времени?

– Я это тоже посчитал. За четыре месяца с нуля, то есть с получения нужной суммы, можно все устроить и начать торговлю…

– Так-то оно так… но где же столько новых книг-то взять?

– Да для американцев и наши старые будут новыми – усмехнулся я. – Я как-то им анекдотец рассказал времен Очакова и покоренья Крыма, когда на пароходе в Европу плыл – так все янки анекдотец сей друг другу неделю пересказывали и смеяться не уставали.

– Какой?

– Да поспорили офицеры, русский, немецкий и французский, у кого денщик больше съест…

Штирлиц говорил, что запоминается последняя фраза. Врал – запоминается фраза, в которой говорится о сотне с лишним процентов прибыли в год. Когда "вечер воспоминаний" закончился, ко мне подошли сразу человек десять, и минимум шестеро занимали верхние строчки в "Царицынском списке Форбса". Так, перекинуться парой слов…

Парой слов и перекинулись – я, откровенно говоря, устал как собака, ведь только книжек подписал сотен семь. Вообще-то каждому "гостю" был обещан один автограф, но богатые потому и богатые, что умеют экономить, и та же Шешинцева ко мне с книжками в каждом из трех перерывов подходила. Зато на следующее утро с шестеркой из "Царицынского Форбса" я встретился отдельно в специально для этой цели снятом номере "Национальных номеров" (причем за него платил опять же не я) и там была достигнута договоренность о создании товарищества на паях "Американский издательский дом". С начальным капиталом в двести пятьдесят тысяч рублей…

Глава 4

Евдокия Петровна не уставала удивляться новым соседям. Причем с того самого дня, когда старый военный моряк приехал с городским барином обсуждать, какой ему – моряку, да в чинах немалых – тут дом ставить. Барин – он как раз должен был строительством управлять, а моряк…

Перед тем как уехать, он подошел в ней и, спросивши, не она ли будет Евдокией Петровной Нехорошевой, предложил ей работу поварихой для рабочих на будущей стройке. Ну, это-то не диво… чудно другое было: получив согласие, он тут же ей денег дал двадцать пять целковых и сказал, что она "поварихой числится с сегодняшнего дня". А на вопрос "кому сегодня готовить и что" ответил, что "как рабочие приедут, так и готовить начнешь, а что – потом скажу". И неделю никаких рабочих там и не было…

Потом-то приехали. Сначала – пятеро – и тут же печь-плиту поставили, навес над столом, лавки – это где потом рабочие со стройки снедать будут. А под конец – привезли целую телегу чугунов, кастрюль, сковород… тарелок и ложек несчитано. Два самовара еще – а потом сказали, чтоб Евдокия посуду берегла словно свою, потому как стройка закончится – и вся посуда ей останется…

Потом-то кухарить пришлось от зари до зари, но зато и сама она, и дети от пуза ели: морской старик-то отдельно приказал им при кухне кормиться и "ни в чем себе не отказывать". И еще "не отказывать" Димке Гаврилову, который вовсе на стройке и не работал, и Кузьке сухорукому с племянниками, и Дьяченкам – детям только, Павле и меньшим ее братьям – щей да каши лить сколько съедят… А на резонный вопрос "с чего бы это" старый моряк сказал, что "внук так желает".

Внука этого Евдокия Петровна до конца строительства так и не повидала. Да и после, когда в новый домище приехали сразу жить очень много людей – тоже. Дуня специально спросила у тетки, что постарше – она оказалась "домоправительницей", вроде главной прислуги. И та сказала, что внук этот куда-то в заграницы уехал.

Правда, теперь про Димку-соседа понятно стало: внук-то оказался тем молнией убитым барином, которого Димка на повозке землемера в город доставил – и он же "писателем", что по весне им лошадь подарил. Но с прочими только чуднее все стало: Димка говорил, что барина он в жизни никогда раньше не видал, и с ним и не разговаривал даже: тот как вусмерть убитый на санках валялся. И потому откуда сей внук всех в имена и фамилии знал, было уму непостижимо. А у хозяина – урядник сказал, что капитан он, и вообще полковник – Дуня спрашивать забоялась.

Работы стало еще больше, правда рязановских детишек кормить барин велел за работу, но и ежели кто младших сестер-братьев приведет, тоже велел не обделять. Приводили, понятное дело, все, и за коровой ухаживать стало совсем некогда. Ну да без ухода та всяко не осталась: с Дуниного согласия поставили ей хлев новый, и еще коров подкупили хозяева с десяток, так что нынче пятеро девиц рязановских всех их вместе обиходили.

Но когда внук этот из-за заграниц вернулся, все только чуднее стало: на второй же день он сам к Евдокии Петровне пришел и нанял ее еще и на работу помогать домоправительнице этой еду готовить. Сказал "пироги – это, конечно, прекрасно, но иной раз и борща душа просит". Жалование предложил… в слободе, небось, никто про столько и не слыхал. Но условие поставил опять Дуню удивившее:

– Оля, понятно, у нас вместе со всеми столоваться будет, как и ты. И будет вместе с моими мелкими учиться – им так интереснее будет. А вот Коля… он в Царицыне жить пока будет и в школу ходить. За мой счет, конечно, и ты не бойся: сыт будет, одет, обут. А выучится – станет капитаном на Волге, это точно обещаю.

Коля нынче в четырехклассном обучается, на воскресенья приезжает – барин-барином: в шинельке, башмаках новых, мундир на него отдельно пошитый. И кормят его там, в городе, говорит, тоже до отвала.

Да и Оленька вся словно барышня какая: Дарья Федоровна ей и платья новые пошила, и исподнее хитрое. И самой Дуне – тоже: мол, негоже в приличном доме в крестьянском шастать…

Совсем счастливая жизнь настала. Только одного Евдокия Петровна так и не смогла понять: почему?

Три тысячи – это сумма, достаточная для того, чтобы приступить к строительству небольшого домика в деревне. В Ерзовке, конечно – там мне все было знакомо, да и Димку не отблагодарить было бы вовсе недостойно. Когда я в очередной раз тут "проявился", то именно он вез меня – на одноместных санках Федулкина – простояв двадцать верст дороги на крошечном "багажнике" экипажа. Мчась при этом более чем быстро, упал бы – так сам бы разбился насмерть. Опять же Оленька, Колька, Дуня, Кузька с племянниками – я им всем крепко еще "в прошлой жизни" задолжал.

На строительство я подрядил Федора Чернова, правда пришлось довольно долго объяснять что же я желаю получить и почему. Параллельно занимаясь "стрижкой купонов" с прошедшей книжной презентации.

Денежки, вырученные за входные билеты – это, по нынешним временам, было вроде как и много – но я давно уже "отвык" от подобных сумм. И в своих планах рассматривал их всего лишь как небольшой бонус, а приличные для меня деньги я собирался скосить на немного другой полянке. Поэтому-то красивыми стеклышками и занималась только Машка, ну еще Степан часами крутил ручку фонарика, подзаряжая аккумуляторы дрели. А я и – главным образом – Камилла занимались именно "химией".

Купить бочку "древесного спирта" в городе, половина населения которого занимается деревообработкой, оказалось не очень сложно. Чуть более сложно оказалось купить несколько бочек креозота – да и то исключительно потому, что последний продавали в бочках литров по четыреста и их было очень трудно погрузить на телегу и сгрузить обратно. Все же остальное…

В Машкину стеклянную печку как раз влезала оловянная ванночка, отлитое на которой стекло удобно разрезалось на шесть маленьких кусочков. "Огневая полировка" – это вещь, стеклышко получается гладенькое, ровненькое… Посеребрил его (нашатырный спирт и ляпис в аптеке тоже доступны) – и готово зеркальце. Правда процесс несколько вонюч – но изготовление карболитовых пудрениц в горячем прессе – дело еще более вонючее. Зато очень выгодное…

На презентации, на всех перерывах, специально устроенных для раздачи автографов, Камилла, Машка, Оля и даже мелкие прямо у огромного зеркала в холле Дворянского собрания "незаметно" пудрили носики. Громко щелкая при этом замочками пудрениц "слоновой кости", в крышки которых были вклеены "бриллианты", изображающие инициалы владелиц. Сколько и какой ржавчины нужно добавлять в тальк для получения "нежного телесного цвета" – это Камилла придумывала, ну а я – с помощью взятого напрокат в мастерской Ильи паровозного домкрата – изготовил из полученной смеси "таблетки". Пудреница была непростой: кроме пудры там еще три маленьких таблетки с "тенями" лежали, и кисточка для наведения тени на плетень… то есть на веки. Фуфло, в общем-то – но недаром же говорят, что красота – страшная сила. Пять рублей за пудреницу, полтинник за "таблетку пудры", четвертак за каждую из трех таблеток "теней" – при общих затратах на комплект около рубля дело было выгодным. А если еще и брать пятачок – всего лишь один пятачок – за каждый из "бриллиантов" в "именной" пудренице, то бизнес становится уже совсем интересным.

Ну как интересным: в Царицыне можно было пудрениц продать сотни три. Может быть, еще сотен пять в Саратове. Чтобы достроить нужный мне дом – уже почти достаточно. А чтобы начать косить миллиарды – нет. Но ведь женская красота – она только заканчивается штукатуркой на морде лица, а начинается совсем в другом месте. И место это называлось "Ателье мужской и женской австралийской моды "Крокодил Данди", под которое для Дарьи был арендовано полдома на Александровской улице.

Да, заказать у Дарьи платье было очень недешево – даже "стандартную модель" она бралась шить не менее чем за полсотни рублей. А "персональную" – тут и сотни не всегда хватало. Но кроме дорогущих "выходных" платьев в ателье продавалось довольно недорогое белье, готовое "обиходное" платье – мужское и женское, аксессуары… На подготовку "ширпотреба" у меня ушел ещё месяц, но в результате именно мелочевка стала приносить рублей по пятьдесят прибыли в день. Трусы-то – вроде и предмет крайне недорогой, и простой в изготовлении – но у меня был "секретный ингредиент", напрочь исключающий конкуренцию: резинка для этих самых трусов. Исподнее-то нынче на завязках было, потому и стоили кальсоны не больше рубля – а трусы по полтора влет уходили. Потому как удобно и, что было для покупателей гораздо важнее – модно. Понятно, что на улице никто исподним не хвастался, но в тесной мужской (или женской) компании – в бане, или на частной вечеринке – почему бы и не блеснуть (если не самим исподним, то хотя бы рассказом о нем, конечно)?

Машинки для обвязки резиновых нитей хлопковыми сделала Оля Миронова из деталей купленной за двадцать пять рублей ручной вязальной машинки для изготовления носков и чулок. В принципе, несложная машинка – если этот принцип ее работы знать. Но я – уже знал, и на трех машинках нанятые женщины плели трусяных резинок метров по пятнадцать в день.

Правда жизнь стала еще более вонючей: резиновые "нитки" из практически ничем не пахнущего латекса сначала выдавливались через фильеры в ванну, наполненную уксусом… но за такие деньги можно немного и потерпеть. Тем более что и дома-то почти никто не сидел: все постоянно были чем-то заняты. Даже мелкие: я отдельно договорился с ранее знакомыми мне дамами о "частных уроках" – так что и им не приходилось наслаждаться ароматами большой химии в отдельно взятом дворе.

Дед – он вообще уже большую часть времени проводил в Ерзовке, "контролируя" строительство "особняка" – так что у всей семьи жизнь была наполнена смыслами. Вот только у меня "смысл" большей частью заключался в ожидании. По хорошему мне давно уже следовало начинать готовить "поляну" за океаном, да и "партнеры по бизнесу" постоянно пытались меня туда спровадить – но приходилось сидеть и ждать, суча ножками от нетерпения. Конечно, терять месяц и тем самым задерживать получение доходов с шестидесяти (из трехсот) паев, полученных мною в "Издательском доме" за вложенную "интеллектуальную собственность" просто бесплатно, наверное со стороны казалось лишним доказательством того всем известного факта, что "писатели – они все немного не в себе". Да, получение десяти, а то и более тысяч (причем долларов) годового дохода на ровном месте откладывать – это не деловой подход с точки любого отечественного купца. Просто я купцом-то и не был…

Борис Титыч приехал по моему приглашению в последних числах июля. Я вообще-то в письме просил или меня принять в удобное для него времени, или ко мне в гости приехать – и больше, конечно, рассчитывал на первый вариант. Но недавно овдовевший отставной капитан решил, видимо, развеяться…

– Прежде всего хочу выразить вам, Борис Титыч, огромную благодарность за то, что сочли возможным посетить меня. И приношу вам свои самые искренние соболезнования. К сожалению, я хорошо знаю, что значит потерять любимого человека… но я успел узнать, что от тяжких переживаний помогает спастись дело, которому не жалко посвятить жизнь. Я о вас много слышал, и потому хочу вам именно такое дело и предложить. Если совсем вкратце, то я хочу вас попросить помочь в одном не очень простом деле, но если мы – я подчеркиваю, именно мы – всё сделаем правильно, то лет через пятнадцать Россия станет великой страной. Правда работать придется не просто много…

– Ну что же, я готов вас выслушать. Сын мой нынче в коммерческом, в Москве обучается, одному дома сидеть скучно. А на благо Державы потрудиться…

– В том числе и на благо Державы, хотя и вы в обездоленных себя не сочтете. Вы же, если я верно знаю, на многих языках говорите как на русском? На английском, немецком, французском, испанском…

– Не совсем верно, английский мой не так хорош. Знающие люди говорят, что акцент у меня заметный, германский что ли…

– Шведский. То есть американцы могут подумать, что шведский, и это даже хорошо. Но это – неважная мелочь. Есть только одна проблема, и именно она побудила меня обратиться именно к вам: в какой-то момент вы начнете распоряжаться весьма крупными суммами, способными смутить многих…

– Я…

– Извините, я не закончил. Вас они не смутят, я в этом совершенно убежден. И именно поэтому я просто должен вас предупредить: управляя столь изрядными суммами вы будете просто обязаны вести образ жизни, со стороны выглядящий роскошным. Завести полсотни костюмов, толпу слуг…

– Но зачем мне может потребоваться полсотни костюмов? И толпа слуг? У меня денщик…

– Я понимаю, но раз вы предварительно согласились…

– Я не согласился – вы же мне пока не сказали…

– Вы согласились, что послужить Родине есть дело хорошее. Поэтому сейчас я перейду к деталям. Сначала обрисую, как говорят художники, картину крупными мазками. Для того чтобы Россия не становилась все более зависимой от французского и британского капитала необходимо выстроить в ней собственную промышленность. Собственную, а не французскую, как соседний металлический завод. Который все доходы вывозит во Францию и делает богаче французов. Но для этого нужно довольно много денег, а много денег сейчас имеется лишь в Америке. Кстати, я там собираюсь через несколько месяцев открыть собственное дело – издательское, книги буду свои американцам продавать… Но я буду именно русским писателем, который продает свои книги. А вы, дабы американцы незаметно даже для себя оплачивали России новые русские заводы, должны будете стать американцем.

– Сменить подданство? Нет уж…

– Нет. Стать русским агентом, причем агентом тайным. Чтобы все американцы думали что вы самый что ни на есть американец с момента рождения…

– И как вы это себе представляете? – усмехнулся Борис Титович.

– Очень хорошо представляю. Например так: вы с русским паспортом въезжаете в США через Бостон, а неделей позже господин Дёмин возвращается обратно в Россию уже из Нью-Йорка. Вы же поездом переезжаете в Сан Франциско, оттуда пароходом в Сиэтл, а из Сиэтла, на пароходе, следующим с Аляски, добираетесь до города Астория, штат Орегон. Оттуда дилижансом на Лонгвью вы едете до городишки – а по нашим меркам вообще деревеньки – с названием Клэтскани и у местного пастора с говорящим именем Питер Бишоп истребуете документ о вашем рождении в этой деревушке. Поскольку вы, Демиан Френсис Бариссон, именно там и родились полсотни лет назад. Пастору уже за семьдесят, но он в трезвом уме и ясной памяти. Он очень хорошо помнит, как вас он в этой церкви крестил, а с отцом вашим, Харалдом Бариссоном, он даже дружил…

– Я приезжаю в эту, как вы говорите, деревню и спрашиваю дорогу к пастору у некоего местного жителя, которого зовут Демиан Бариссон…

– Демиан Бариссон не сможет указать вам дорогу хотя бы потому, что он уже лет десять как покоится на христианском кладбище в Бусане, в Корее – а в родном поселке он последний раз был в возрасте четырнадцати лет. Так что документ вы получите – ведь он вам срочно нужен для получения паспорта для покупки лесных угодий в Канаде. Отблагодарив пастора двумя-тремя – больше не следует давать – золотыми монетами в двадцать долларов в качестве пожертвования на церковь, вы следующим дилижансом доезжаете до Лонгвью, там выписываете паспорт – он вам далее не потребуется, но вы же за ним в родную деревню ехали, а легенду надо подтверждать – и оттуда поездом едете в Филадельфию. Из нее даете мне телеграмму – от имени российского подданного Петра Спиридонова, скажем, а затем едете обратно. Но не до конца, а до города Денвера, где недельку любуетесь местными достопримечательностями, дожидаясь вашего верного слугу…

– Какого слугу?

– Китайца, который когда-то спас вам жизнь… на Аляске, или лучше индейца? Я еще подумаю… Но представлю его вам через пару дней, он уже прислал письмо о том, что выезжает. Затем – уже вместе со слугой – вы приезжаете в город Сент-Луис, покупаете там домик в приличном месте – это обойдется всего в тысячу-полторы долларов. И пару раз в неделю навещаете центральный почтамт, ожидая телеграмму до востребования – из Балтимора. Чтобы не терять зря времени, пообещайте на почте доллар тому, кто доставит ее вам домой сразу по получении… а как получите – выезжайте по указанному адресу в Балтимор. Один, слуга ваш останется сторожить дом…

Выслушав все это, Борис Титыч засмеялся:

– Вот теперь я действительно вижу, что вы великий писатель…

– Ну и писатель в том числе. Но чтобы "сочинить" то, что я вам сейчас рассказал, мне пришлось потратить несколько лет и очень несколько денег.

Насчет "нескольких лет" я и не наврал особо: чтобы выудить из Чёрта историю его "легализации", я как раз года три и потратил. Ну аж уж сколько денег было потрачено на создание сетевых магазинов – страшно вспомнить. Нет, вспомнить-то как раз приятно: не свои же тратил…

Айбар приехал, как и пообещал, через два дня. С ним было гораздо проще: холостой, выгнанный из армии поручик был согласен практически на любую работу, ведь ему, как старшему мужчине в семье, требовалось где-то заработать на калым для трех своих братьев. Причем быстро – а его "суженая" могла и подождать, ведь ей пока семь лет всего было. Понятно, что он мне этого не говорил… сейчас не говорил. А я и не спрашивал – за ненадобностью.

По предварительным прикидкам "легализация" могла занять месяц, а скорее всего и два. Но те же печатные станки на складе меня не ждали – их немцы на заказ делали. Так что успеем.

А пока – раз долгожданные гонорары уже пришли – можно и другими задачками заняться. На первый взгляд несколько странными, но когда почти одно и тоже проделываешь в который уже раз, то над такими мелочами вообще не задумываешься. И это иногда оказывается не очень хорошо – но если маршрут намечен по глобусу, то всегда может на дороге оказаться неожиданный овраг, и иметь такую возможность в виду означает способность его преодолеть без существенных потерь. Я и имел – в виду.

К моему удивлению, задержка с отъездом "в заграницы по делам издательства" изрядно прибавила мне авторитета у царицынских "партнеров" – и вообще в местом "обществе". Так как я не "умчался, сжимая в потном кулачке партнерские деньги", а дождался, пока собственный капиталец обретет достойный размер. Лера на ярмарке распродала две книжки полностью, и заказов взяла еще тысяч на тридцать экземпляров. Пока денег поступило все же сильно меньше, чем я ожидал, но по меркам купечества сумма получилась вполне достойной, более десяти тысяч рубликов. Для провинции – сумма огромная, причем полученная вообще "за ерунду" – ну подумаешь, бумаги на два рубля измарал. Но с провинциалов-то что взять? Я же, кроме бумаги, еще и Дине нехило за работу заплатил, да и даже бумаги – с учетом испачканной на Ундервуде – ушло никак не меньше чем на пятерку.

Главное – что в выгодность издательства народ поверил и деньги на оборудование и обустройства из виртуальных обещаний превратились во вполне реальные… нет, не золотые кругляшки, но банковские международные аккредитивы. Что в нынешнее время было даже лучше: пуд золота мало что таскать тяжело, так еще и спереть его могут. А именной аккредитив – нет.

На заказ станков в Германии у меня ушло три дня, я ведь еще "две жизни назад" выяснил, кто там и как хорошо эти станки делает. А кризис – он подобные заказы сильно упрощает, поэтому даже условие "с доставкой в США по адресу, который будет уточнен в течение трех месяцев", непонимания не вызвал. И "попутный" заказ с условием "доставить в Царицын в течение месяца" – тоже: Камилле и Маше задания были даны очень однозначные, но без кое-чего специфического практически невыполнимые. А выполнить их нужно было обязательно.

Зато в США пришлось задержаться надолго – издательство-то учредить получилось вообще за день (ну и неделю пришлось подождать, пока нужные бумаги из канцелярии штата придут), а вот дождаться мистера Бариссона… В целом получилось так, как я Борису Титычу и обещал – но лишь в целом. А частности – они иногда оказываются гораздо важнее. Ну кто бы мог предположить, что пастор, чьей обязанностью является минимум раз в неделю паству свою молитвой духовно возвышать, покинет подведомственную церковь и отправится на пару месяцев отдохнуть? Правда ждать его Демину пришлось всего недели три, но намеченный график это подпортило изрядно. Мы успели буквально в последний день – но все же успели. Причем мистер Бариссон, узнав всё громадьё планов, испугался не на шутку, а поначалу вообще решил было и вовсе "выйти из проекта", сочтя его "недостойным честного человека". Разговор наш состоялся уже в конторе нового издательства: конечно, выстроить новое здание можно было довольно быстро, но если подходящее продается готовым, то почему бы и не воспользоваться случаем?

– Сердечно рад приветствовать вас в моем уютном заведении, Борис Титыч. Правда, напомню, что по-русски мы, хотя вы и знаете его довольно прилично, с вами разговариваем в последний раз на ближайшие несколько лет.

– Да помню я, помню… но тоже очень рад, что все получилось почти так, как вы и говорили. Не без замятий некоторых, но хоть и с опозданием, я все же здесь. И что мне далее делать предстоит?

– Деньги, мистер Бариссон, деньги. Причем деньги большие, для чего вы уже купили вон то здание – я показал рукой на большой склад, расположенный через улицу от "издательства", – и завтра с утра зарегистрируете по этому адресу книготорговую контору. Которая, кроме всего прочего, заключит договор с моим издательством, дающем ей право на продажу практически всех ее тиражей…

– Зачем?

– Издательство будет вам книги отдавать по одной цене, а вы будете продавать по другой…

– То есть вся эта хитрая ваша задумка делалась чтобы обмануть ваших партнеров в издательстве? Извините, Александр Владимирович…

– Вы не дослушали, а зря. Дело совсем в ином: ваша контора будет книги продавать не только оптом, но и в розницу, через организованные книжные магазины, и продавать их гораздо дешевле, чем кто угодно другой. И не только этого издательства, а почти всех американских издательств. Не сразу, но довольно скоро…

– Вот тут я уже совсем перестал вас понимать: вы собираетесь этой книготорговой компании книги продавать дорого, а я их буду продавать дешевле? И как тут делать деньги, как вы выражаетесь?

– Сейчас поясню. Книга обычно продается в магазинах по цене, объявленной самим издательством, но книготорговцам издатели книгу продают с дисконтом, обычно процентов двадцать – иначе же торговцу какая выгода ее продавать?

– Ну это понятно…

– И двадцать процентов получает торговец, который берет с дюжину штук. А если брать сразу несколько тысяч, то дисконт будет уже процентов тридцать, а то и сорок – издателю же выгоднее не тратить время и деньги на мелкие продажи?

– Тут я спорить не буду, поскольку не знаком с книжной торговлей.

– Я знаком. Но главное-то даже не в этом – хотя лишь перепродавая книги мелким торговцам, вы уже изрядный навар получать будете. К вам в магазины народ за дешевыми книгами придет – и если там будут продаваться и иные товары, он их тоже скорее всего купит. Правда, если их подать правильно…

– Это как подать правильно? Вприсядку и с песнями что ли? – заинтересовался начинающий книжный магнат.

– Нет, я имел в виду показать товар лицом, причем даже не своим… вот смотрите – я положил на стол пахнущую краской книжку, – вот эта книга будет с успехом продаваться по полтора доллара.

Борис Титыч взял в руки новенький томик "Волшебника", повертел в руках, открыл:

– Как же вам это удалось? Внизу машин-то печатных не видно…

Я достал другой томик – попроще, у него только обложка цветной была:

– А вот эта по доллару очень неплохо пойдет. Типографий в Балтиморе много, работы для них мало. Так что соглашаются с радостью и на мелкие работы. У одних заказал книгу без обложки, у других – цветную печать. Отдельно обложки и отдельно – бумагу для текста без картинок. Третья типография все переплела – ну не ждать же, пока ленивый германец машины печатные сделает! Да и то, их я думаю на другое дело пустить… но я не об этом. Вот, смотрите теперь сюда – и я вытащил из-за шкафа большой – в рост человека – плакат с иллюстрацией с обложки. – Если такой повесить над прилавком, где будут лежать тетрадки с похожими картинками, альбомы для девочек, прочий вздор… вы часом книгу эту не читали?

– Дома еще, на русском…

– То есть знаете, о чем она. Я это к чему: очки с зелеными стеклами и замочком, колпак с бубенчиками – они ведь вообще почти ничего не стоят сами по себе. А вот рядом с таким плакатом…

– И вы думаете, что будут покупать?

– Будут. Сначала может и не очень много, но чуть позже… Я вам томик этот оставлю, вы на досуге его почитайте чуть более внимательно, чем отечественный вариант. А досуг у вас непременно будет, поскольку завтра уже к вечеру вам нужно будет непременно поехать в Филадельфию и нанять на работу, точнее – сманить на работу в вашей компании – одного человека. Зовут человека Гилберт Купер, работает он пока клерком в книжном магазине Николсона. Предложите ему два доллара в день и по полцента с каждой проданной книги. Не в магазине проданной, а на ярмарке, которая открывается через три дня в Нью-Йорке – я не забыл еще, как звали лучшего агента Альтемуса в Филадельфии, лучшего в "другом" будущем, хотя и довольно скором. А при наличии времени и довольно небольших денег найти человека в этом городе несложно: частные детективы довольно давно уже стали привычными членами американского общества.

Домой я отправился через неделю – потратив последние три для на обсуждение "политики партии" в американской книготорговле. И отправился практически "пустым", несмотря на то, что Купер честно заработал на ярмарке целых сто долларов за три дня: и гонорар, и выручка с продаж остались Демиану Бариссону в качестве вклада в развитие уже моего американского бизнеса.

Три месяца вдали от дома вроде и пролетают незаметно, но по возвращении остро начинаешь чувствовать пролетевшее мимо тебя время. Особенно остро, если в доме тебя встречает лишь оставленный специально для этой цели Терентий – потому что семья уже переехала в новый особняк. Домик получился не совсем таким, каким он мне представлялся, но перезимовать в нем с определенным комфортом вполне получится – если не думать о том, что сейчас двадцать верст до города – это очень много. Пока – много…

Для меня самым неприятным оказалось то, что дети остались без "школы". Нет, о "домашнем образовании" хоть и приемных, но все же Волковых дед позаботился, и в "гостевой" комнате теперь проживали две дамы, изображавших из себя учителей. Для деда – очень неплохо изображавших, но я-то имел в виду дать им нормальное образование… Ничего не поделаешь, придется девочкам годик подождать. В пять и шесть лет читать научиться – для нынешних времен даже это достижение выдающееся! Единственное, чего дед понять так и не смог – так это того, что "соседкая" девочка Оленька тоже (за отдельную денежку, выданную Евдокии) обучалась с Таней и Настей по полной программе. Но я ему и объяснять не стал: каприз, мол, просто похожа она на некую "любовь детства". А Маха и Степан напирали на "самообразование": читать оба умели, список книг я выдал. Правда времени на это "самообразование" у них и не было почти: работа. Много работы…

Один из основных тезисов, которые я для себя сформулировал "по прошлым жизням", был прост: нельзя давать современному обществу "технику будущего" без постоянного и очень тщательного и придирчивого контроля. Не потому, что "общество не воспримет", а наоборот, потому что воспримет быстро. Проблема же заключается в том, что воспримет общество совершенно зарубежное – а Россия и так плетется в одном ряду с какой-нибудь Индией, и "новая техника" лишь приведет к ее скорейшему (на базе этой техники) порабощению и превращению в колонию. Так что "внешним рынкам" требовалось предлагать что-то либо "неповторимое в принципе", либо дешевое, легко защищаемое патентами и ненужное настолько, что ни одна страна "вероятного противника" ради такой фигни свои законы менять не станет. Например, подушки-пердушки…

С пердушками пока мозаика не складывалась – каучук дороговат был. А вот, скажем, с игрушками елочными ситуация выглядела несколько иначе. И Маха со Степаном эту ситуацию поворачивали уже в мою сторону. И поворачивали очень даже неплохо…

Глава 5

Черт Бариссон, сидя у окна в удобном кресле вагона первого класса, в это окно на проносящуюся мимо природу, в противоположность обычному времяпрепровождению, не глядел: он был погружен в размышления. Весьма странные для любого, кто мог бы прочитать его мысли:

"Понятно, что насчет даже очень неочевидного способа получения большого количества денег он и додуматься мог, с этим у него все в порядке. Но тут все почитать заранее вообще невозможно! Хотя вроде этот даже в Техасе какой-то журнал издавал… но журнал-то прогорел, значит денег он не принес. Мистика какая-то, честное слово! Хотя у него все выглядит как мистика, но он просто очень тщательно все заранее готовит – взять, например, мой путь сюда… но все рано непонятно."

В путешествие в восемьсот миль до Коламбуса, штат Огайо, Бариссон отправился исключительно из любопытства, поскольку поручение, изложенное в письме Волкова, мог исполнить любой клерк из конторы. Вот только поручение было настолько необычным…

"Найти какого-то арестанта в тюрьме Коламбуса, предложить ему писать рассказы для "Книжного обозрения", причем предлагать сразу по двести пятьдесят долларов за каждый… цена вроде бы обычная – но это для профессионалов! А тут – неизвестно кто… да еще и предписано соглашаться, если этот больше запросит… до пятисот долларов соглашаться! Нет, рассказы-то у этого явно неплохие могут выйти, но вот так все заранее подсчитать…"

"Мелкий жулик", в тюрьме исполнявший работу фармацевта, а потому временем располагающий, показал Черту с полдюжины рассказиков. И Бариссон, все же с американской жизнью освоившийся уже довольно неплохо, почувствовал, что "это" публике может и понравиться. Но все же Черт чувствовал себя в чем-то обманутым. Точнее, обманулся он лишь в том, что не ожидал, насколько случившееся совпадет с предположениями Волкова: сухощавый, несколько суетливый мужчина с предложением Бариссона согласился сразу. Ну с этим-то все понятно, ведь после пересчета гонораров по формуле "полцента с каждой подписки" стартовый гонорар уже вырос до трехсот пятидесяти – как раз на прошлой неделе у журнала появился семидесятитысячный подписчик. В принципе, понятно и то, что Волков предусмотрел и предложение "писать по рассказу в неделю" – парень ведь до тюрьмы в одиночку целый журнал своими творениями как-то заполнял. Наверное, у Волкова какие-то знакомые в этой тюрьме – иначе откуда он бы прознал, что парень пошлет свой рассказец в Нью-Йорк? Зато получился отличный предлог для разговора с ним: "Я прочитал ваш рассказ и хочу вам предложить…"

Но откуда Волков месяц назад мог знать, под каким псевдонимом этот арестант пошлет свой рассказ МакКлюру?

Дома радостных новостей было много, но самую, пожалуй, большую радость мне доставил Димка. В прошлой жизни я у него в доме (уже в уругвайском) заметил висящий на цепочке под иконкой очень знакомый предмет. До слез буквально знакомый – мой mp3-плеер, который обычно висел у меня на шее. Маленькая китайская игрушка, со стандартным юэсбишным разъемом под крышечкой и шестью кнопками. Кнопки китайцы расположили несколько неравномерно – настолько неравномерно, что на них очень аккуратно лег манипулятор-"крестик" с двумя перекладинами. Не совсем "православный" – все перекладины были "горизонтальными" – но Димка был убежден, что это все равно религиозный символ, причем мой – "австралийский": он его и нашел-то как раз на месте моего "попадания". Поскольку именно "в прошлой жизни" с ним у меня было общих дел немного, то я как-то пропустил мимо ушей его намек о том, что заехать к нему и забрать крестик было бы хорошо.

Но Димка его сберег… а когда я, наконец, этот "крест" обнаружил, от плеера исправным остался лишь корпус: потекшая батарейка всю электронику разъела. В прошлый раз – а теперь я особо Димку попросил поискать "нательный крест вот такого вида" – и он плеер нашел. С невытекшей еще батарейкой.

Дед выполнил мою главную на этот год просьбу: он сначала "договорился" в Царевском уезде, а затем – пока Волга не стала – съездил в Астрахань к Газенкампфу и "утвердил" купчие на землю. С приобретением восьмидесяти тысяч десятин в Царевском уезде (а хотя бы и в рассрочку) проблем не было, полупустыня к северу от озера с поэтическим название "Горькое" никому вообще нужна не была. Правда, и Михаил Александрович сразу заподозрил какую-то аферу, но дед – как он мне со смехом рассказал – ситуацию прояснил губернатору буквально парой слов:

– Ваше превосходительство, внук-то, он в Америке книжки русские издавать задумал. А вы и сами знаете, любят иностранцы наше все охаять. Так это все затем, что ежели какой писака американский захочет дело сие обгадить, наш-то и спросит: а есть у тебя двести тысяч акров земли под поместьем? Внук-то не просто так земли такой надел выкупил, а чтобы эти американские акры круглым числом считать… У меня, скажет, есть, а если у тебя нет, то засунь язык в задницу и не вякай. У них, американцев, ведь кто богаче, тот и прав – и те американцы, которым внук книжки продавать думает, над щелкопером сим посмеются, а внуковы книжки, напротив, радостно купят.

Губернатор посмеялся над "военной шуткой" – и отписал купленное в "поместные земли". Что было очень хорошо – но все же не столь спешно, как прочее. А прочее же…

За "усадьбой", шагах в ста, возвышались еще три странных строения. Для села – очень странных: два огромных (метров шестьдесят в длину, двадцать в ширину и больше десяти в высоту) "сарая" с крошечными окошками, и что-то вроде башни-недоростка – восьмиугольное здание диаметром за двадцать метров и высотой метров пятнадцать. Внутри "башни" размещался самый настоящий газгольдер – плавающая в бетонированном бассейне перевернутая железная "кастрюля" диаметром и вышиной по двадцать аршин, тщательно выкрашенная асфальтовым лаком. Ну а газ в него поступал от нескольких расположенных вокруг газгольдера "биореакторов" – закрытых плотными крышками бетонированных ям, наполненных навозом. Неподалеку стоял и совсем неприметный домик – даже "одноэтажным" его было бы назвать неверно, скорее слово "землянка" было бы более подходящим, но его черед пока не наступил – в нем я предполагал разместить электростанцию. А вот в "сараях" работа кипела.

Все это выстроил не дед, а все же приехавший по его приглашению Семенов. Мне было достаточно намекнуть, что строить все это нужно было бы по "землебитной" технологии – о которой якобы Николай Александрович упомянул мельком, рассказывая о друге – и результат меня очень порадовал. В одном из "сараев" рязановская молодежь увлечено выдувала стеклянные поделки под руководством Машки, а во втором – уже под руководством жены – они быстро превращались в сверкающие елочные украшения. Стеклодувка вообще-то была двухэтажной, и на втором этаже (точнее, на своеобразных антресолях) уже девичья составляющая рязановской молодежи под руководством Дарьи увлеченно занималась кройкой и шитьем.

По договоренности с Лерой Дарья забирала для меня обрезки обложечного картона из типографии, да и не только обрезки – за определенную копеечку. Детишки-рязановцы из этого клеили разнообразные (пяти размеров) коробочки, обклеенные красивыми картинками (которые у Леры в ее литотипографии и печатались). А девушки шили хитрые мешочки из "обрезков" роскошных платьев, заказываемых царицынскими модницами. "Обрезков" получалось много, так как ткани закупались практически на всю выручку ателье – зато каждый шарик укладывался в красивую коробочку в уютное и мягкое гнездышко. Набивалось это "гнездышко" пухом от рогоза, который массово закупал Степан у местного населения – я решил, что это в данном случае будет лучше ваты: рогозовый пух практически не слеживался. "Початки" пропаривались, дабы уничтожить всяких насекомых, в них обитающих – и гнездышко получалось мягким, красивым, долговечным… Ну и дорогим, конечно: одна коробка обходилась мне копеек в сорок. Зато "Мюр и Мерилиз" с удовольствием сразу забрал почти восемьдесят тысяч елочных игрушек, причем забрал по три с полтиной.

Копейки, откровенно говоря: щедро раздаваемые Машкой пинки (при наличии явного избытка предлагаемой рабочей силы и производственных мощностей) довели выпуск игрушек заводика до пяти тысяч в день. А щедро раздаваемые на железной дороге взятки обеспечили доставку этих игрушек в ту же Германию менее чем за неделю – и там, в далекой Германии, простой "шарик-фонарик" оптом продавался по десять марок, а уж елочные "бусы" из фигурных разноцветных стеклянных пузырей и серебреных изнутри простых стеклянных трубочек шли не дешевле чем по двадцать пять марок за метр. Очень успешно шли, поскольку быстренько учрежденная совершенно немецкая компания "Крисбаумшмук Отто Шеллинг" отдавала их немецким лавочникам "на реализацию" даже без залога (но, конечно же, по договору) – а при цене даже ниже, чем традиционные германские поделки, мои шарики были гораздо красивее. Украшать же елки немцы начали давно и "новая игрушка на Рождество" стала практически обязательным атрибутом немецкого праздника…

Конечно, мое производство несколько подкосило наличный оборот в городе: на изготовление стеклянных украшений пришлось выгребать из банков все доступные рубли и полтинники. Впрочем, с банкнотами оно удобнее, да и "гости" новых монет вскоре привезут – все же я не тонны этого серебра тратил. Заодно – и почти бесплатно – я выяснил, почему эпоха нынешнего "искусства" стала называться "серебряным веком": вся отечественная серебряная мелочь (меньше полтинника) чеканилась в Англии и собственно серебра содержала меньше половины. Практически фальшивка – как и это самое "искусство"…

Верность же национальным традициям – это хорошо, а при тщательной подготовке – еще и очень выгодно: пошлина на игрушки в Германии невелика, а разве можно ту же пудреницу или бусы стеклянные рассматривать иначе, чем своеобразную игрушку для подросших девочек? Да и совсем маленькая девочка разве не возрадуется красивым бусикам всего-то за двенадцать марок? Деды (а кроме Семенова, в Царицын приехали и Женжурист с Кураповым) только восхищенно языками цокали, слушая рассказы Николая Александровича о поступающих от торговли "бусами и зеркальцами" суммах. И с нетерпением ожидали моего возвращения из далекой Америки: дед не забыл сообщить друзьям, что "внук, получив миллион, собирается что-то затеять при серьезнейшей со стороны дедов помощи"…

Вообще-то я имел в виду помощь в строительстве канала-водопровода в мое новое "имение": все же от Волги оно находилось почти в полусотне верст, а в пустыне – которая даже и называлась словом "степь", но пустыней от этого быть не переставала – без воды делать особо нечего. Но против опыта профессионала не попрешь. Николай Петрович, выслушав мои "запросы", мнение профессиональное высказал прямо:

– Дорого выйдет канал строить, да и вообще неверно.

– Ну а что делать? Мне-то вода там всяко нужна, причем много воды…

– Я о том же и говорю, молодой человек. Нужна вам вода все же, а не рассол – а канал ежели рыть, он как бы не пару лет один рассол до места и донесет: земля-то тут вся как есть солью пропитана.

– Так русло-то забетонировать несложно…

– В таком разе канал строить вдвойне неверно будет. Цементу потратите на многие тыщщи, а пользы выйдет на полушку. Вы же вон сколько воды качать возжелали! А скорость течения выйдет хорошо если верст пять в час, и при том перепад вам нужно будет делать – копать то есть – в сажень на версту, не меньше, а это лишней работы изрядно, да и на полста лишних саженей воду поднимать придется. А вот ежели нормальный водопровод сделать, то и при меньшем напоре с насосов скорость и в пятнадцать верст легко выйдет. Опять же, испаряться вода не будет, а тут летом, я слыхал, Туркестану жара и сухость не уступит…

Сам знаю, что не уступит. Просто сама идея качать целую речку (хотя и не очень даже большую) по трубе мне самому в голову не пришла. А должна бы: ведь в свое время Николай Петрович такую штуку уже проделывал – на Урале, в смысле на реке Урал. Но тогда-то у меня миллионы расходной монеткой были – а сейчас как?

Наплыва желающих долбить мерзлую землю не случилось: год выдался не самым плохим, урожай собрали достаточный для прокорма. Тем не менее пять сотен мужиков, резко не возражающих против лишней копейки (причем копейки немалой по местным меркам) найти удалось, и Женжурист приступил к воплощению проекта. Правда, очень сильно сомневаясь в том, что я выполню обещание доставлять ему нужные для водопровода трубы из Казани. То есть летом-то их привезти на какой-нибудь барже вроде и несложно, а зимой…

Керамическая труба, диаметром в два аршина и длиной в тридцать футов стоила около двадцати рублей. На заводе, в Казани – ну а весила она почти две тонны. По железной дороге такую везти – это уже сто пятьдесят рублей по действующему тарифу. Собственно, поэтому никто и не возил, да и трубы эти покупались только в Поволжье – и поэтому и цена была невелика. А по проекту Николая Павловича три таких трубы должны были работать "на подъем" – три трубы длиной в одиннадцать верст каждая (дальше степь была уже "плоской"). Три тысячи шестьсот девятиметровых фиговин – и если на покупку их требовалось всего-то восемьдесят тысяч, то на перевозку… Нет, такой барыш предоставлять частным российским дорогам я точно не собирался. Да и не из чего было платить – даже если не упоминать, что железная дорога больше двадцати труб в сутки перевезти была тоже не в состоянии.

Вообще-то возить можно – и даже нужно – по льду: оно и грузить удобнее, и тащить дешевле. Была лишь одна проблема. Дорога ложка к обеду, а яичко – строго наоборот – к Христову дню. Вот только мы вроде как уже пообедали, а до Пасхи далеко… в смысле деньги, знания и умения уже есть, а вот мотор публике демонстрировать рановато. Очень рановато – но деньги-то есть!

Мельников, хотя и с изрядным удивлением, но согласился с моим предложением "скататься на ярмарку за лошадками" в качестве консультанта. Удивление у него вызвало лишь название этой ярмарки. Хотя чего удивительного в том, что проходящая в Глазго ярмарка называется Клайдской?

Камиллу я, несмотря на серьезные возражения с ее стороны, взял с собой. Химия – это, конечно, штука полезная для кармана, но морская прогулка – даже и в конце октября – гораздо полезнее для здоровья. Это я так причину озвучил, а на самом деле просто почувствовал, что оставить ее еще даже на пару недель я уже не смогу. Нет, неверно: сам без нее остаться хотя бы на пару недель не смогу. Уж слишком часто для нормального человека я ее терял…

Компанию нам составляли и почти все взрослые казаки из станицы Пичугинской: ну разве откажется нормальный мужик за просто так прокатиться по всяким заграницам? Хотя они тоже несколько недоумевали: ну зачем столько народу-то нужно? Недоумение их рассеялось довольно быстро…

Чистокровный жеребец-клайдесдейл стоил до пяти сотен фунтов. Но на ярмарке продавалось множество просто "рабочих лошадок" – полукровок, и уже за пятнадцать-двадцать фунтов можно было приобрести весьма приличную коняшку. Для меня достоинством "зимней" ярмарки в Глазго было то, что на ней никого не интересовала личность покупателя: если человек платит деньги, то сразу ясно – достойный господин. А если человек платит денег много…

Шесть чистокровных жеребцов и одиннадцать кобыл – это, конечно, немного – но больше там просто не было. Зато были многие десятки полукровок, и сто из них отправились "покорять просторы Сибири". Британцы – люди прагматичные донельзя, и если кто-то готов за что-то платить деньги, то все нужное этому кому-то уже подготовлено и ждет его в нетерпении у кассы. Например, специализированный пароход для перевозки не просто скота, а именно лошадей: ведь кавалерия-то и в колониях очень даже может пригодиться. Ну а пока в колониях нужды в лошадках нет, то почему бы и не оказать помощь джентльмену с тугим кошельком?

Десять дней в море в октябре – причем в море Балтийском, да еще с огромным табуном очень немелких лошадок – это приключение не из тех, которое быстро забывается. Ну, казаки мне его вероятно еще долго припоминать будут, а я – нет. Ведь домой-то можно, перебравшись через Канал, и по суше добраться. И там, дома уже, радостно встретить британских лошадок, мерной рысью везущих здоровенные сани с большими трубами бежево-розоватого цвета. Клайдесдейл – он хотя и поменьше слона будет, но силушкой ему не уступит… наверное. По крайней мере трое саней (заботливо изготовленные на заводе Якимова) лошадка за день перетаскивала верст на сто. А за ночь…

Слишком дорого мне эти лошадки обошлись, чтобы бесплатно их морозить, так что за тремя санями с трубами лошадка тащила и сарайчик-конюшню, в которой ночью отдыхала от тяжкого труда. Там же занималась и дневной кормежкой – для чего в сарайчике хранился полутонный "возимый запас топлива": суточная норма коника составляла два пуда овса, не считая сочных морковок или яблок. Что тоже денег стоило – но даже с учетом затрат на покупку лошадей перевозка выходила много дешевле, чем по железной дороге. Цикл оборота транспорта составлял десять дней, в каждый из которых на стройку доставлялось по тридцать труб. Николай Павлович спешил закончить до весны хотя бы первые пять верст трубопровода – те, которые зальет разлившаяся Волга, поэтому над стыками (которые просто цементировались поверх гудроновой пробки) ставились палатки с печками, и нанимались новые работники (чаще – рязановские же, но бабы – печки топить силы много не надо, а топить их требовалось минимум месяц).

Якимов ликовал: мало того, что ему четыре сотни разных саней было заказано, так еще и три сотни балков – в которых размещались "истопницы". За деньги заказаны, но деньги – были. А время буквально утекало сквозь пальцы…

Последние "рождественские" денежки пришли как раз к Новому году. Понятно, что не сами ножками, а через банк. И это оказалось не совсем кстати: появление нового "миллионщика" в городе не прошло незаметным. И ладно бы просто набежали всякие попрошайки, так нет: каждый второй царицынец счел необходимым пригласить меня с женой на празднование этого самого Нового года. Имея в виду, безусловно, появление и ответного приглашения. Ссориться с царицынским "обществом" пока в мои планы не входило, а удовлетворить всех желающих… впрочем, богатеньких буратин в городе много, так почему бы случаем не воспользоваться?

Богатенькие буратины обладают двумя полезными свойствами. Во-первых, они падки на халяву, так что от приглашения на Новогодний бал, устраиваемый "из средств господина Волкова", никто из них не отказался. А во-вторых, понты у них безразмерные, никто не желает "выглядеть" хоть в чем-то "хуже" других.

Вообще-то бал этот и так уже готовился, он каждый год устраивался. Но обычно "на покрытие расходов" с каждого гостя брали рублей по пять, и я в этот раз просто предложил "оргкомитету" бала все расходы эти оплатить. И не только "подготовительные", я отдельно договорился с рестораторами из "Столичных номеров" – которые обычно держали буфет на балу – о том, что и за прокорм "балующихся" счет они чтобы мне потом прислали. Понятно, что счет они выставят "с запасом", но пара сотен "лишних" рубликов – не деньги, и, вдобавок, они мне все это отработают…

Я самым бессовестным образом напросился в гости к Архангельским. Поскольку моторами я решил пока не заниматься, особой приманки для Ильи у меня не было – но я вроде раньше смог понять интересы Елены Андреевны. И, как выяснилось, не очень-то и ошибся: мое предложение именно она восприняла с радостью. Правда, от предложения взять у меня сотню-другую рублей "для почину" она все же отказалась: княжна. Хоть и живет на мужнюю зарплату, но княжна.

Бал, конечно, готовился в спешке – в плане задуманного мною, но получилось весело. И – полезно, причем не только для меня. Елена Андреевна правильно "подготовила" мужа, так что получилось все очень неплохо. Я даже не ожидал от Ильи такого артистизма, когда он, слегка подвыпив, как и большинство из гостей, полез ко мне "нарываться на скандал":

– А вот скажите, господин Волков, вы вот писатель известный, и инженер не их последних… миллионы зарабатываете за лето… А скажите, господин Волков, почему вы решили жить в такой дыре? Чем вас Царицын-то не устраивает? Или для вас это провинция? Вам тут жить невместно?

Народ радостно стал подтягиваться: еще бы, такое развлечение! И за меньшие наезды купцы друг другу морды в кровь били… Но мне пришлось обмануть их лучшие ожидания:

– Что вы, Илья Ильич, Царицын, вероятно, лучшее место для меня. Больших городов я не люблю, в деревне – просто скучно. Но временно, по причинам слабого здоровья, вынужден смириться со скукой. Сами же знаете, молния – она здоровья не прибавляет, поэтому в городе – любом городе – воздух для меня тяжеловат пока. Надеюсь, что за зиму здоровье мое все же поправится, и я снова смогу вернуться в город. А насчет "провинции"… Вы знаете, Илья Ильич, мне такие города нравятся куда как больше столичных хотя бы потому, что обустроить их быстро возможно так, что и столицы позавидуют. Было бы желание, можно и трамвай пустить не хуже столичного, даже лучше, и свет электрический на все улицы поставить. И самое смешное в том, что я знаю как это сделать, причем сделать быстро, хорошо и недорого – потому как все вместе затрат потребует в разы меньше, чем по отдельности делать. Но просто не знаю, к кому бы обратиться с предложениями.

– А что вам нужно для запуска трамвая? – как бы невзначай поинтересовалась Елена Андреевна. – Или для освещения электрического? Чего вам не хватает?

– Мне? Мне пока всего хватает… а городу не хватает денег. Не потому не хватает, что их мало, а потому, что расходы неверно в России люди считают.

– То есть вы хотите сказать, что в России люди считать не умеют? – снова влез в разговор Илья.

– Нет, я просто хочу сказать, что в России, как и везде в мире, люди считают расходы… а нужно бы считать грядущие доходы. Подождите, Илья Ильич, послушайте. Вот, к примеру, для устроения трамвая потребна станция электрическая, ценой – я на примере Нижегородского скажу – в семьдесят тысяч рублей. Это я рельсы, вагоны не считаю, только электричество. Но за семьдесят пять тысяч, много за сто, я взялся бы выстроить завод, который таких электрических станций будет выделывать по одной в неделю. Причем, отмечу, сто тысяч на такое дело у меня есть.

– А зачем вам столько электростанций?

– Царицын – не единственный город в Империи, и если сейчас вложить сто, скажем, тысяч, то уже к лету тут, в Царицыне будет две электрических станции, коих хватит и на трамвай, и на свет электрический, причем не только на улицах, но и в каждом приличном доме. Рельсы можно недорого на французском заводе заказать, остается только вагоны купить… хотя если еще и вагоны самим выделывать… А заодно можно будет и канализацию в городе строить, и она тоже обойдется почти бесплатно.

– Ну это понятно… но как связаны трамваи, электрические лампы и… и канализация? – несколько брезгливо поинтересовалась Елена Андреевна.

– Честно говоря – никак. Но если для прокладки рельсов улицы все равно разрыть придется – немного, но по всему пути – то почему бы в разрытое сразу и трубы не закопать?

– А трубы сделать самим – засмеялась княжна.

– Нет, трубы недороги, а завод по их выделке встанет в немалую копеечку. Самим выгодно делать то, что изрядного труда стоит сделать и выдумки немалой. А это… я в свое новое поместье водопровод провожу, но трубы для него закупаю, в Казани. Хотя мне их нужно больше, чем на весь Царицын потребоваться может. А насчет электростанций… Видите ли, Елена Андреевна, я знаю, как устроить завод, знаю как свет в городе устроить, даже как канализацию выстроить. И людей знаю, которые заводы возглавить смогут. Я бы даже организовал товарищество для обустройства Царицына – но для вас же я всего лишь писатель детских книжек. Общество-то учредить недолго, да кто ко мне в товарищи пойдет?

– К вам? Я пойду. Денег у меня конечно не миллионы… пай в сто рублей на обустройство трамвая от меня примите?

– От вас – безусловно – улыбнулся я.

– Илья? – Елена Андреевна повернулась к мужу.

– А от меня тогда двести – довольно пьяным голосом ответил мой "провокатор", – но на обустройство канализации. А то как обоз ассенизационный едет – так хоть из города беги, а с вокзала он каждую неделю… А когда вы трамвай пустите?

– Если городские власти препон чинить не будут особых, то летом.

Когда разговор пошел о деньгах, народ весьма заинтересовался. Я бы тоже заинтересовался, узнав, что человек, неизвестно как заработавший за полгода миллион наличными, партнеров для какого-то дела ищет…

– Вы, Александр Владимирович, с каким капиталом общество организовывать думаете? – поинтересовался "как бы случайно мимо проходивший" старший из братьев Максимовых Федор Васильевич. Владелец крупнейшего в городе лесопильного завода был явно заинтригован.

– Капитал, мне кажется, я уже собрал – усмехнулся я, – триста рублей от Архангельских плюс мои… денег хватит. Тем более и партнерство я учреждать думаю бездоходное, с целью обустройства города. А вот товарищей, делом помощь оказать способных, я бы принял с удовольствием. С городскими властями все проекты утвердить – тут, боюсь, моего опыта и знаний недостаточно, я ведь просто не знаю, к кому подойти с бумагами. Даже в Царицыне, я уже не говорю про губернию – да и как бумаги эти составить, не знаю. Я же в России-то меньше года живу. Опять же, для заводов и землю нужно выкупить, причем не абы где…

– Ну с этим-то мы всегда вам поможем – со снисходительной улыбкой сообщил мне Мельников. Понятно, если денег платить никому не надо, то оказать "моральную поддержку" всякий будет готов… Наивный все же пока еще народ!

– Ну, если такая помощь будет, то завтра же к вам и зайду, устав товарищества регистрировать. Ну а чтобы все по правилам было, вступительный взнос с членов общества я возьму. Рубль, или даже два: я у Валерии Ромуальдовны выспрошу, во сколько членские билеты напечатать встанет – усмехнулся я. – Самое верное товарищество – это товарищество, скрепленное совместным капиталом.

"Общество благоустройства Царицына" было зарегистрировано уже в губернии через неделю, и членами его стали почти две сотни человек – практически вся "элита" Царицына. Вероятно, они думали, что за свой рубль они позже барыш изрядный получат, ведь тот же трамвай – он везде оказывался весьма доходным вложением. А так как в "Обществе" все доли были равными (я тоже всего рубль в него внес, поскольку заводами делиться ни с кем не собирался), то барыши они в своих мечтах видели огромные…

Ну-ну… пока что члены общества с визгом и топотом занимались оформлением передачи мне "в безплатную аренду" земли под строительство заводов – моих заводов. Оформляли землеотводы в городе под будущие трамвайные пути, разрешающие бумаги на прокладку канализации. Уговаривали правление "Бранобеля" передать мне уже заполненные битумные ямы и подписать обязательство на передачу в мое распоряжение всего битума, который завод выработает в следующие десять лет – все равно он просто выкидывался…

"Рождественская распродажа" принесла ни много, ни мало, а миллион триста тысяч рублей прибыли. Не только за елочные игрушки, "бусы и зеркальца" тоже внесли весомый вклад в эту сумму. Камилла – по моей ненавязчивой подсказке – "придумала" фенолформальдегидный клей с добавкой поливинилбутираля, и им на крышки пудрениц приклеивались маленькие граненые стекляшки перед продажей. Обычно из этих стеклышек набирались покупателями инициалы или имена будущих обладательниц, и получалось "очень красиво". Стекла снизу серебрились, так что играли они не хуже бриллиантов – ну, по крайней мере для тех, кто настоящих бриллиантов никогда не видел. Вдобавок кроме прозрачных стекол были доступны еще и красные "рубины", и зеленые "изумруды", и синие "сапфиры"…

Каждая такая стекляшка добавляла к цене девайса по копейке (или по две за цветную), и за океаном средняя цена пудреницы в магазине (в книжном, конечно, принадлежащем "Книготорговой компании Бариссона") немного даже превышала три доллара – при том, что штампованные стекляшки обходились мне хорошо если в рубль – но не за штуку, а за фунт. Доллар Борис Титыч отправлял мне, а на остальные потихоньку расширял дело… весьма агрессивно расширял. Выпускаемый им журнал "Books Review", распространяемый по подписке за два доллара в год (двадцать четыре номера, между прочим) всего за полгода "нашел" больше семидесяти тысяч подписчиков. Еще бы: настоящий журнал, с ценой чуть дороже простой газеты – а в нем и рассказы печатаются интересные, и обзоры новинок художественной литературы – которые тут же можно и заказать, причем по цене сильно дешевле, чем в магазине. Обзоры для журнала готовили специально нанятые люди, и готовили "правильно"…

Денег, правда, журнал не приносил – наоборот, на его издание приходилось немалые суммы добавлять из торговли, но перспективы вырисовывались забавные. Главное – правильно воспользоваться формирующимися возможностями. Ведь чтобы заработать много денег, сначала нужно изрядно потратиться на подготовку. А если можно обменять время на деньги… где взять деньги, я знал. А вот времени катастрофически не хватало.

Глава 6

Иван Иванович, все еще не до конца привыкший, что к нему обращаются теперь как к "доктору Рахманинову", подумал было, что вероятно пропущенные несколько лекций могли бы помочь в понимании сказанного, но, оглядевшись по сторонам, решил что и остальные собравшиеся тоже не в состоянии осознать о чем шла речь. Отец тоже молчал – но, заметив недоумевающий взгляд сына, кивнул, вроде как подбадривая – и Иван Иванович все же задал возникший у него вопрос…

Когда месяц назад он получил письмо с предложением о работе – странной работе, да и само письмо выглядело как-то не очень обычно – свежеиспеченный врач обратился за советом к тому человеку, которому доверял безоговорочно: к отцу. Оказалось, что и тот получил такое же письмо: явно отпечатанный в типографии лист бумаги, на котором только имя адресата и закорючка внизу письма (очевидно изображавшая подпись отправителя) были вписаны пером. Иван Михайлович предложение отверг – но сыну посоветовал "скорее всего согласиться", а затем, подумав немного, и сам решил его сопроводить до места потенциальной работы. Тем более что "вне зависимости от Вашего решения все расходы на поездку будут компенсированы, равно как и недополученные оплаты вашего нынешнего труда". И не то, чтобы деньги эти были очень важны – просто сам подход пославшего приглашения к решению какой-то своей проблемы подкупал основательностью и вызывал определенное уважение. Проще говоря, отцу стало интересно, на что же сманивают сына…

За неделю, проведенную в очень необычной гостинице на окраине Царицына, отец и сын поняли лишь то, что работа скорее всего предстоит очень неприятная – иначе зачем бы приглашающему было собирать сразу более трех дюжин врачей? Конечно, предлагаемый оклад – тысяча рублей "плюс все расходы на материалы, книги и инструменты" выглядел весьма привлекательно, но если заранее предполагается, что большинство от места откажется…

И только полчаса назад, когда все приглашенные собрались в небольшом зале на верхнем этаже гостиницы, Иван Иванович понял, что предположения его были совершенно ошибочными. Человеку, собравшему здесь столько врачей, были нужны все они – и, как он сам сказал, "это только поначалу вас будет работать столь мало". Речь же его перед собравшимися была, наверное, еще более странной, чем собравшее здесь всех письмо:

– Итак, господа… дамы и господа, сейчас я вас вкратце ознакомлю с тем, что вы будете здесь делать – если, конечно, примите мое предложение, а после этого вы можете задавать любые вопросы.

Вид у господина… весьма молодого человека был изрядно уставший, и поначалу даже складывалось впечатление, что ему просто говорить с собравшимися врачами неприятно. Однако, если он говорил правду, то – да, просто очень уставший:

– Видите ли, моя дочь через год организует… да, приют для голодающих детей. И детей голодающих будет… много их будет, а, как вы и сами прекрасно знаете, больных среди крестьян как бы не треть – если не половина. И к детям это относится в неменьшей степени. Ладно, вшей, чесотку – это мы уберем еще на санпропускниках. Однако многие из них будут больны уже всерьез: туберкулез, сифилис… и вашей задачей будет на первом этапе выявить всех больных – для того, чтобы они не заражали здоровых. Тут главным будет выявление скрытых форм болезней, но это совсем несложно. Ну а потом – потом их вылечить. По возможности, конечно – однако возможность я вам предоставлю. В принципе, проблема лишь в том, что детей будет много и надо будет проверить всех. А поэтому проверять потребуется очень быстро и качественно… да и лечение тоже проводить побыстрее. Собственно, это все, что мы от вас ждем, и я надеюсь, что с работой вы легко справитесь. Что же до предлагаемых окладов жалования – это вы можете рассматривать как надбавку за вредность. Все же работа с инфекционными больными требует особой осторожности, а при работе на потоке усталость приводит… может привести и к не самым радостным последствиям. Сам знаю: болеть противно и скучно, и лишняя копеечка, мне кажется, поможет вам в таком случае легче справиться с больничной скукой: пока выздоравливать будете, книжек купите интересных, лакомств… в общем, придумаете как развлечься.

В небольшом зале было очень тихо: врачи пытались переварить сказанное. И Иван Рахманинов, оглянувшись на отца и заметив его недоумение, задал простой вопрос:

– Вы считаете, что диагностировать туберкулез или сифилис просто? И считаете, что это можно сделать быстро? В особенности, если болезнь имеет скрытую форму…

– Господа… дамы и господа, врачи тут вы, я всего лишь инженер. Так что возможно я и не знаю деталей, но ведь провести ту же туберкулиновую пробу можно за пару дней? Да, я знаю, что если пользоваться неочищенным туберкулином… извините, ведь Кох уже открыл туберкулин?

– И его, с позволения сказать, лечение лишь усугубляет страдания больных!

– Лечение? Он пытается туберкулином лечить больных?

– Пытался… но…

– Идиот. То есть… Ладно, все мы… все вы, конечно, уже поняли, что туберкулин лишь активирует бактерии. Значит если на царапину на коже слегка капнуть раствором туберкулина, у больных она воспалится сильнее, так? Понятно, что из-за того, что там дохлые бактерии и всякая дрянь из бульона, может и аллергия проявиться… Милая – он обратился к сидящей рядом с ним высокой даме – ты сможешь сделать докторам чистый стерильный туберкулин? Там всего-то отфильтровать дохлых вареных микробов, потом осадить туберкулин хлоруксусной кислотой… – молодой человек на несколько секунд задумался. – Трихлоруксусной.

– Хорошо. Сырье откуда брать? В смысле туберкулиновое?

– А вот докторов и попросим сделать. Что же до сифилиса, то реакция ва… вообще простейшая: добываем экстракт бычьего сердца…

После довольно обстоятельного объяснения Иван Михайлович встал:

– Похоже, вы знаете что делать. Почему этого не делалось раньше? И вообще зачем мы тут будем нужны?

– Я же сказал: я всего лишь инженер. Нужно подобрать эффективные дозы, отработать методики диагностики – а с этим могут справиться лишь врачи, причем врачи хорошие. Собственно, поэтому-то я вас всех и пригласил. Подопытный материал сможете набрать хоть в Собачьей Балке – это село неподалеку, там каждый пятый с сифилисом и каждый третий с туберкулезом. Наладите диагностику, а заодно отработаете и процедуры лечения.

– Допустим, сифилис можно ртутными препаратами излечить – хотя вы правы, дозы для детей потребуется особо подбирать. А чахотку?

– А что чахотку? Солнышко, запиши: нужно будет еще синтезировать гидразид изоникотиновой кислоты.

– Сделаю, а тебе зачем?

– Туберкулез лечить. Если мы вылечим хотя бы процентов девяносто пять, тебя детишки на руках носить будут.

– Вы надеетесь излечить девяносто пять процентов больных? – возмущению Ивана Михайловича, казалось, не было предела.

– Надеюсь больше, все же откровенно больных детей мы просто не довезем. А если скрытая, еще слабая форма – почему бы и нет?

– Допустим… а сифилис вы тоже знаете как лечить без того, чтобы каждого третьего на погост отправить?

К удивлению Ивана Ивановича молодой человек в ответ почему-то усмехнулся:

– Знаю. Но лекарства для этого делать будете тоже вы. Я расскажу как – но опять, я всего лишь инженер. Заодно и от чумы лекарство сделаете…

– Ну, от чахотки оно поважнее пожалуй будет.

– Пока чумы нет – да. И пока вы вакцину от чахотки не изготовите.

– А как ее изготовить, вы нам тоже расскажете?

– Почему нет? Только времени на это потребуется немало. А делать ее просто…

Выслушав краткое – всего лишь в минуту – пояснение Иван Михайлович, повернувшись к сыну, высказал свое окончательное мнение:

– Один ты не справишься, я остаюсь здесь тоже. Господин Волков, в приглашении вы упомянули, что мы будем вправе сами нанимать себе помощников?

– И чем больше, тем лучше. Мы, пожалуй, пойдем, а все согласные принять предложение обратитесь пожалуйста в администрацию гостиницы – это на первом этаже. Вам помогут с переездом, купят и доставят все, что вам потребуется. И огромное спасибо, что согласились к нам приехать. Ну и если позже у вас возникнут какие-то вопросы – обращайтесь без стеснения…

Времени не хватало, но чтобы "обменять" его на деньги, требовалось совсем немного. Собственно, деньги и требовались – и вся семья занималась добычей этих самых денег. Понятно, что не только семья – на стекольном "заводе" теперь работало больше сотни человек, еще человек тридцать делало пудреницы. Но для "завоевания мирового господства" народу было явно недостаточно.

Правда, с рождением "Общества благоустройства Царицына" удалось несколько человек привлечь к этому самому "благоустройству" с гораздо меньшими проблемами. Например, Иванова из Будапешта "пригласил" лично губернатор Мещерский, и Африканыч уже не подумал, что это глупый розыгрыш. Гаврилова "сватал" Мельников, и Герасим Данилович принял приглашение с огромным воодушевлением. Мышку вообще "Общество" наняло, и даже оклад жалования ей шел из городского бюджета… пока шел. У меня же "контролем финансов" снова занялся Водянинов – ему очень польстило, что уговаривать его "поработать на благо города" пришли "лучшие люди" этого города.

За Сашей Антоневичем все же мы с Камиллой съездили – то, чего я хотел получить от этого "знатного строителя заводов", оглашать мне не хотелось. Хотя "стартовый проект" был вовсе не "секретный": небольшой заводик по производству серной кислоты. Правда, сейчас заводик строился уже в Царицыне… рядом с Царицыным, чуть выше (по реке) нефтеперегонного завода Нобелей. Борис Борисович внял прошению царицынского дворянства и продал мне "из губернских земель" одно месторождение пирита в Саратовском уезде. А заодно – и кусочек Волжского берега у села Рыбного – в десяти верстах от Вольска. Тоже вполне годное местечко для строительства цементного завода.

С "папашей Мюллером" переговоры оказались – неожиданно для меня – очень напряженными. В конечном итоге удалось договориться, что он построит пять "небольших" шахтных печей производительностью тонн по сто в сутки. То есть это я знал, что будет примерно такая производительность, а сам Генрих был убежден, что они хорошо если сто тонн в неделю дадут: ну не верил он в "непрерывный процесс"… ладно, надеюсь что потом поверит.

Зато очень просто получилось договориться с Ильей – он практически сразу согласился возглавить "трамваестроительный завод". У него оказался, по сути дела, единственный аргумент "против": все же квартиру-то он занимал "казенную", в доме от железной дороги, и хотя начальник станции пообещал, что закроет глаза на такое нарушение, он все же был далеко не высшей инстанцией на дороге. Да и для Ильи это было "неудобно": явное нарушение установленных правил для дворянина казалось просто неприличным. Однако после того, как я сообщил, что дома для инженеров будут выстроены до начала работы завода, аргументов у него не осталось.

Моя новогодняя "взятка обществу" позволила сэкономить кучу времени, и больше всего этому возрадовался даже не я, а Валентин Павлович. Семенов уже в начале февраля приступил к строительству домов для рабочих – землебитных, понятное дело. Опыта у него в подобном строительстве хватало, но февраль в Поволжье – вовсе не февраль в какой-нибудь Африке, и он с удовольствием "экспериментировал", строя земляные дома в лютые морозы. Правда, само строительство велось все же в дощатых балаганах, при вполне себе плюсовой температуре – однако ему было очень интересно узнать, развалятся ли выстроенные подобным образом дома по весне или нет.

Раньше я думал, что закладка фундаментов зимой – это чисто "советская" идея, но позже узнал, что и соседский французский завод "Урал-Волга" большей частью зимой и строился, так что ничего особенно удивительного в подобном строительстве не было. Семенова же смущало лишь то, что стены-то землебитные из слегка влажной земли ставились, и он опасался, что после снятия балаганов они просто промерзнут и лед их разорвет… то есть все же лишь разрыхлит немного, но прочность они потеряют. Я же не мог ему сказать, что "прекрасно помню: март девяносто девятого года был довольно теплый уже"… хорошо еще, что Димка – после соответствующего внушения – очень уверенно сообщил Валентину Павловичу, что "по всем приметам весна будет ранней" – иначе Семенов, скорее всего, и не начал бы это зимнее строительство.

Так что кому заниматься делом уже было. Ну а я занимался, как сказал дед (в переводе на приличный язык) фигней. То есть даже не занимался, а "страдал" – вот только результат страданий меня сильно порадовал.

Зеленые очки для торговли в Заокеании делались довольно просто – оправа штамповалась из карболита (со стальной проволочной арматурой в дужках), зеленое бутылочное стекло тоже в оправы вклеивалось штампованное. Получалось дешево и сердито – и вполне достойно для своей цены (десять центов за "волшебные" очки). Вот только спрос на такое убожество ограничивался маленькими девочками и сумасшедшими мамашами таких девочек. Небольшой, откровенно говоря, спрос.

А мне требовался большой – и в результате "особняк" остался без электричества. То есть генератор в Сормово был куплен, и даже Елизар с ним приехал – но все электричество теперь шло на стеклозавод. Где в отдельном цехе (небольшой комнатенке, выделенной после завершения массового производства елочных игрушек) делались стальные оправы очков. Ну, во-первых, сталь требовалось отникелировать, чтобы не ржавела на носу. А во-вторых, оправы, изготавливаемые из тонкой жестянки, нужно было сваривать: сначала в "колечки", а затем к ним приварить петельки держателей дужек, мост, упоры для носа. Оля Миронова самых рукастых и усидчивых девочек обучила обточке этих петель и нарезке в них резьбы для крепежных винтиков, но потом-то петлю нужно было как-то присобачить к оправе стекла – вот ту-то и пригодилась сварка.

Да, работы было немало, но оправы получались замечательными. "Авиаторы" самого классического вида – но оправа без стекла никому не нужна. Пришлось посидеть с карандашом – после того как посидел с разными измерительными приборами вроде линейки и штангенциркуля, рассчитать сферичность "стеклянных" матриц с пуансонами – и не самые плохие очковые линзы начали потихоньку выходить из-под прессов. Затем Машка их выгибала на отдельной оправке под форму оправ, ну еще немного подшлифовывала – но главное было даже не линзы сделать. Главным было стекло для них.

Стекло Машка варила вместе с Камиллой – потому что только Камилла смогла изготовить нужные присадки. В принципе, ничего сложного, всего-то хлорид и бромид серебра, но в Царицыне, по крайней мере, кроме жены их никто сделать не мог. Зато стекло получалось не простое, а буквально золотое. То есть в пересчете на вес выручаемой за это стекло золотой монеты даже круче золотого.

В свое время Роджерс со смехом обрисовал мне американскую патентную систему, позволяющую запатентовать совершенно бредовые на первый взгляд вещи. Ну а потом с помощью таких патентов честно грабить конкурентов. Думаю, в моем американском издательстве люди тоже покрутили пальцем у виска, когда с очередным курьером получили поручение "запатентовать очки, в которые вставлены стекла, темнеющие от солнечного света". Зато теперь такие очки – а так же "окна с темнеющими на свету стеклами, в домах и транспортных средствах" – кроме меня никто продавать не мог. Сделать – тоже пока не мог, но никто и не стремился: все равно никому сделанное не продать: патент…

Бариссон в очередном номере журнала поместил рассказик, в котором герой "был солидным человеком, что сразу определялось по темнеющим на свету очкам" – и фотохромные очки по десять долларов продавались в день поступления их в магазин. По десять шли очки с простыми стеклами, а очки "с диоптриями" шли уже по двенадцать-пятнадцать. Простых Машкин заводик делал по пять сотен в день, коррекционных – всего по сотне…

Деды мобилизовали всех возможных знакомых, и каждый день два курьера отправлялись с огромными чемоданами этих очков в далекое путешествие. А куда деваться? Десять тысяч рублей ежедневной прибыли требовали особой бережливости…

Возвращались курьеры тоже чаще всего не пустыми, хотя пока что изрядные суммы все же не покидали далекой страны: Бариссону деньги "на вырост" тоже нужны были немаленькие. Тем не менее по тыщенке-другой золотыми двадцатками они привозили: запас карман не тянет. Но чаще везли они с собой хотя и металл, но несколько менее дорогой: сталь, даже инструментальная – она все же дешевле золота. В смысле, на единицу веса – а вот потенциальная ценность тех же "быстрорезов" была как бы не выше желтого драгметалла. Забавный факт: американские "быстрорежущие" резцы могли уже успешно обрабатывать сталь на скоростях, которые станки смогут обеспечить лет так через десять, а то и двадцать…

"Общество благоустройства" обеспечило мне еще один совершенно неожиданный бонус. Мельников, кровно заинтересованный в "создании собственного привлекательного образа" в связи с предстоящими выборами уездного предводителя, "сосватал" мне очень странного подрядчика для возведения заводских цехов. Странность Михаила Егоренкова заключалась в том, что он – в отличие от большинства своих "конкурентов" – держал постоянную "команду", причем состоящую исключительно из мастеров – а по моим понятиям, бригадиров. Но ни одного рабочего у него в команде не было.

Рабочих предстояло нанимать заказчику, как и платить им за работу – а сам Егоренков обеспечивал выполнение работ. И обеспечивал великолепно: оказалось, что именно он и руководил строительством балочно-рельсового цеха на французском заводе. Хорошо руководил, и огромный цех под его руководством поднялся с нуля всего за три с половиной месяца. А для меня самым важным было то, что эти три с половиной месяца пришлись на время с декабря по март.

У меня-то цеха были не такие грандиозные, как прокатный цех соседа, поэтому в годовщину моего "прибытия" Михаил Ефремович с гордостью за проделанную работу передал мне три выстроенных "фабричных" здания. Понятно, что гордость эта обошлась мне в некоторую дополнительную сумму (примерно двадцать пять тысяч рублей), но денег жалко не было. Жалко было, что я раньше с Егоренковым не встретился… хотя как? Жили все его работники вообще в Самаре, объявлений в газетах не печатали, а на работы нанимались в основном в Сибирь – там платили существенно больше. И сейчас, получив деньги, бригада умчалась в эту самую Сибирь строить новую фабрику Николаю Второву – но все же сообщили, что если мне вдруг их услуги потребуются, то они с радостью их окажут… только зимой: летом в Сибири им лучше. Оно и понятно: тот же Второв-то по три сотни в месяц бригадирам платить готов, а местные подрядчики за копейку удавятся.

Некоторые купцы, узнав о таких "ненужных тратах", мнение обо мне изменили в худшую сторону, но в целом общество решило, что я как раз выпендриваюсь чтобы обещание насчет "трамваизации всего Царицына" в срок выполнить. И всячески меня в этом деле поддерживало – морально, конечно. Но и совершенно моральная поддержка приносит пользу: Евгений Иванович мало того что согласился один из новых заводов возглавить с радостью, так еще и правление Бранобеля с него неустойку требовать не стало. Ведь неустойка – это копейки, а репутация много дороже.

Сам же разговор с Чаевым получился очень веселый: когда Евгений Иванович в ответ на мое предложение поинтересовался, а что же будет выделывать новый завод, я ответил совершенно искренне:

– Завод будет выделывать деньги. И даже не столько деньги как таковые, сколько косилки, которыми мы будем эти деньги косить. Сами понимаете, косить деньги косой – труд тяжелый и неблагодарный, поэтому нам потребуются специальные машины.

Судя по ошарашенному лицу Евгения Ивановича выражение "косить деньгу косой" еще не стало крылатым, так что я поспешил пояснить:

– Видите ли, Евгений Иванович, я придумал множество различных вещиц, делающих жизнь человеческую удобнее. Но без специальных станков и приспособлений выделывать такие вещицы весьма трудоемко, и далеко не каждый сможет их купить. Но если придумать верные станки…

– Вещиц? – не понял Чаев.

– Да, всяких милых мелочей. Вот сколько стоит простой зонтик? Неважно, дамский от солнца или мужской от дождя.

– Простой зонт от дождя стоит рубля три – с недоумением ответил будущий великий станкостроитель.

– Вот именно, а вот сколько стоит такой? – я вытащил из портфеля небольшой "сверточек", нажал кнопку на ручке – и перед изумленным Чаевым появился большой темно-синий зонт. Его по моему заказу Оля Миронова сделала для Камиллы.

– Это как это?

Я сложил зонт и передал его инженеру:

– Довольно просто, сами посмотрите. Однако Оля Миронова – лучшая мастерица в Царицыне и вообще во всей губернии – потратила на его изготовление пять дней. А Оле я плачу сейчас по три рубля в день, и это только зарплата, без учета потребных материалов. Вы сами посмотрите, какие тут спицы хитрые, вручную их делать весьма непросто. Но если взять пневматический молот Арнста да приделать к нему специальную оснастку… Молот-то стучит по сто семьдесят раз в минуту, и силы его хватит чтобы заготовку жестяную вырубить, затем должным образом изогнуть… вот только нужно придумать, как этот молот своей силой еще и ленту стальную на нужное расстояние подвинет, вырубленное точно на вторую позицию выставит… есть над чем подумать.

– Удивительно… – пробормотал Чаев, – и в самом деле конструкция не выглядит очень сложной. Но никто подобного еще не придумал…

– Это еще не удивительно, этот зонтик в два раза складывается, а девочкам младшим я придумал складывающийся вообще втрое – улыбнулся я. – Дамы такой вообще в ридикюль положить смогут – но только в случае, если вы придумаете и изготовите потребные для их выделки станки. Еще раз скажу, специально: вы придумаете и сделаете. Инженеров-то в стране много, а думать, как вы – на такое способных можно по пальцам перечесть. Причем по пальцам пильщиков с завода братьев Максимовых.

– Вы преувеличиваете… – засмущался взрослый мужчина.

– Вы не красна девица, чтобы от комплиментов краснеть, да и я к вам не свататься пришел. Мастера с завода говорят, что все инструментальное производство на вас держится – и я успел посмотреть, что вы там напридумывали. Так что слова мои – не комплимент прыщавой девице, а честное признание ваших талантов человеком, который и сам кое-что умеет, так что понимает кое-что в людях.

– Польщен… и, пожалуй, предложение ваше я склонен принять, только мне потребуется некоторое время чтобы на заводе договориться…

– Евгений Иванович, насколько я знаю, "Урал-Волга" в контрактах прописывает штрафы за его досрочное расторжение. Вас этот пункт пусть вообще не беспокоит, раз уж я вас к себе переманиваю, то и расходы эти уже заложил в смету. Ну а чтобы вы сами себя неловко не чувствовали, я попрошу переговорить сперва господина Мельникова: слово фактически уже предводителя дворянства, я думаю, для директоров ваших будет не пустым звуком. Опять же, ваша работа будет так же весьма значительна и в трамваестроении, и в подготовке электрического освещения… там тоже множество приятных вещиц уже придумано, и без вас мы просто в сроки не уложимся.

Все же опыт и знания – великая вещь. Женжурист, пользуясь морозом – ну и тем, что вода на морозе замерзает – выстроил на берегу Волги забавную башню, огородив ее сильно "подводный" фундамент на время стройки ледяной стеной. Река-то в половодье поднимается метров даже на десять, а воду в пустыню нужно подавать в любое время года, так что без "хитрого" водозабора не обойтись. Он и "не обошелся": на высоте пятнадцати метров в башне должны были встать машины, а внизу – на глубине пары метров даже в межень – были смонтированы турбины, которые воду и должны собственно качать. И первую машину на башне поставили еще в начале марта: я все же выкупил у железной дороги тот "сломанный" паровоз "Борзиг". Ездить он, конечно, уже не мог – но котел после небольшого ремонта был еще способен давать пар, а оставшаяся несломанной "половинка" машины – крутить небольшую турбину.

Николай Петрович, прикинув сэкономленные на перевозке труб суммы, "на сдачу" приобрел еще и очень немало труб поменьше – аршинного диаметра. И до разлива успел проложить "маленький" трубопровод до самого водораздела. Правда до моего пустынного "поместья" эта труба не дотягивалась – верст на сорок не дотягивалась, но в тепле-то трубы класть проще и быстрее. Конечно, мощность "мелкого" водопровода составляла всего литров сто в секунду – да и то лишь "по расчетам", но без воды строить в пустыне очень сложно, так что и столько будет очень кстати. Тем более что "продолжение" трассы шло как раз вдоль главной трубы – которую он собирался дальше строить бетонную, а на "маленькой" Николай Петрович уже ставил "водоразборные колонки" через каждую версту – будет, на чем бетон замешивать.

К моему огромному удивлению весна не уменьшила, а увеличила число "желающих" помахать лопатой. Обычно в посевную батраки легко находят работу в деревне – но далеко, как оказалось, не все. В Царицынском уезде народу и без того было негусто, так что большая часть местных "копателей" все же вернулась в свои деревни. Но уже в Камышинском и Саратовском уездах народу оказался явный избыток, и канавы яростно копали уже две с половиной тысячи человек.

Хотя "на пахоту" ушли все же не все мужики: большинство "молодых неженатых" осталось. Николай Петрович их успел обучить работе с бетоном – а теперь они, при обещанном жаловании в пятьдесят рублей, как уже "рабочий класс" решили, что деревня обойдется и без них. Понятно, что осталось всего человек тридцать, но каждый себе из родных деревень человек по десять "помощников" привлек – тоже главным образом мальцов, но они-то как раз быстрее новому учатся.

Впрочем, это было больше заботой Женжуриста, который со мной согласовал лишь "оклады жалования" мальчишек. Хорошо еще, что он вообще догадался это сделать – точнее, даже не "догадался", а спросил, сколько таким платят… Платили "выученикам" – гражданским, что, собственно, и стало причиной вопроса, поскольку Николай Петрович раньше-то только с солдатами дело имел – либо двадцать пять копеек, либо вообще только кормили (а когда платили – то не кормили). Я решил, что можно и полтинник в день платить, больше стимула будет быстрее выучиться и получать как "большие".

Ну а сам я развлекался по-своему. Для будущего "поместья" пригласил человек сорок врачей (от выпускников, еще места не нашедших после окончания институтов до известнейших специалистов) и обрисовал им круг предстоящих задач. А заодно – и способы этих задач решения: все же не зря аккурат в "прошлой" жизни я столь внимательно отслеживал достижения медицины. Опять же, довольно тесное общение с тем же Максом Тейлером бесследно не проходит – в общем, у меня воспоминаний хватило чтобы очень заинтересовать всех приехавших докторов. Правда после встречи с ними Камилла спросила почему я, зная, чем лечить чахотку, не открыл тайну народу, ведь столько людей могло остаться в живых!

– Солнце мое, для того чтобы было чем делиться, нужно чтобы эти три дюжины врачей провели длительные и довольно сложные исследования, без которых люди не лечиться будут, а мучительно, но гарантированно убиваться. А чтобы врачей этих заинтересовать в таких исследованиях, требуется много денег – которых у нас просто не было – и специально подготовленное место, то есть клиника исследовательская – которая сейчас лишь начала строиться в поместье.

– Я поняла. Но мне стало интересно: что ты еще знаешь, но не используешь потому что некому придумать как это сделать?

Вообще-то мне тоже было это интересно. Но пока я просто очень многого из того, что "в прошлые разы сам делал", вообще не знал как делать. Например, с добычей электричества не знал.

Обычно Герасим Данилович довольно легко менял направление своей деятельности с электрических машин на турбины. Но сейчас то ли погода не задалась, то ли планеты еще не сложились в подходящие фигуры – и энтузиазмом Гаврилов явно не лучился. Поговорив с ним, я понял почему: сам виноват оказался. Раньше-то я ему просто "про турбины" говорил, которые были "приложением" к генераторам, а сейчас подробно рассказал о "сопле Лаваля", аэродинамике лопаток – и Герасим Данилович сразу "споткнулся" о проблемы выделки лопаток очень непростой геометрии. И не просто споткнулся, а еще упал и нос расквасил: станков, на которых такую лопатку можно изготовить, еще не изобрели.

В этом я ему помочь совсем не мог – как он делал лопатки "раньше", я тоже не знал. Зато знал кое-что другое… Вот только для "другого" мне нужно было много электричества. А чтобы это электричество появилось, нужно чтобы Гаврилов сделал турбину.

Сами-то генераторы можно пока и в Будапеште заказать, чем Иванов и занялся: в конце концов он там работал, всё знает… А вот чем генераторы крутить? В принципе можно было и турбины у Парсонса закупить в Англии, вот только делали они эти турбина годами, а цены ломили как будто турбины из золота делались. Но – повезло: кризис уже начинался. Незаметно почти, но начинался.

Уезжая из США, я поручил нанятому директору издательства подобрать пару человек в очень "специальный" отдел, в котором даже зарплата начислялась мимо кассы конторы. Вообще-то эти люди занимались патентованием всякого разного в Америке, но при случае и подыскивали нужные станки. Обычно – по каталогам, но тут – после моего запроса – не поленились сходить на верфи и узнать, что одна из судостроительных компаний отказалась от уже изготовленных паровых машин. Небольших, по пятьсот лошадок – но для закупленных генераторов вполне подходящих. Конечно, редуктор (а машины для колесных речных пароходов делались) придется менять, но цена в результате оправдывала грядущую переделку…

Главным бонусом "трамвайной" программы оказалось то, что специальным постановлением Бориса Борисовича Мещерского – саратовского губернатора – железная дорога стала возить рельсы для меня без обычного ожидания в пару месяцев, как это водилось для "грузов двенадцатой категории". Я все же предпочел рельсы закупить у Карнеги: Эндрю еще не отошел от дел и активно захватывал рынки. Демпингом захватывал – и глупо было бы в таких условиях для трамвая заказывать рельсы отечественные. Тем более мне их было нужно очень много.

Впрочем, "соседи" тоже не остались у разбитого корыта, мой заказ на проволоку-катанку явно "отложил" начало кризиса для отдельно взятого предприятия. Арматуры-то для железобетона мне было нужно ох как много! И не только арматуры…

Чтобы не возиться с рельсами каждые пару лет, шпалы я решил ставить железобетонные, с клеммно-анкерным крепежом. Поскольку в конце апреля первая из выстроенных Мюллером печей стала выдавать цемент – по сотне обещанных (мною ему) тонн в сутки – и с самими шпалами проблем вроде было не видно. Но вот с анкерами и особенно с клеммами проблемы возникли нешуточные. В конечном итоге анкеры подрядился делать Поль Барро, хотя в результатах его работы у меня и остались определенные сомнения. А вот клеммы – это такие очень нехилые пружины – пришлось тоже из-за океана тащить. Ладно, как временное решение – сойдет. А к словам, которыми меня пытались "образумить" и инженеры, и практически все железнодорожники, я еще в позапрошлой жизни привык.

Кроме всего перечисленного я – буквально мимоходом – решил еще одну весьма важную задачу. Электричество – это, конечно, турбины и генераторы. Но кроме них нужны еще провода и трансформаторы. Провода, правда, купить пока совсем нетрудно, а вот трансформаторы, в особенности мощные…

В "прошлые разы" небольшие трансформаторы я делал сам, а большие все же покупал – но сейчас Африканыч сосватал мне двух бывших коллег, которые и занялись постройкой трансформаторного завода. В Сызрани, потому что тамошние власти "индустриализацию" всячески приветствовали… то есть продали две десятины городской земли для завода и три для "рабочих казарм". А инженер Ладислав Валента вместе с мастером Домиником Голубом взялись за постройку завода и обучение персонала. Этим двум словакам того, что они получат за три года контракта, до конца жизни хватит – при умеренном, впрочем, потреблении. Но и при том, что через три года уже отечественный инженер сможет силовые трансформаторы не только делать, но и проектировать, а рабочие (сто человек, под которые Валента завод и проектировал) смогут самостоятельно на нем работать. Ну а я для начала купил двадцать тонн "трансформаторной" стали у шведов и (не только для трансформаторов, а для всего электропроизводства) по совету Африканыча шесть дюжин десятипудовых бочек тунгового масла. Изоляция из пропитанной этим маслом ткани получается весьма хорошая, лучше чем из льняного – а само масло выходит даже дешевле.

За работой и лето почти незаметно пролетело – но результат порадовал. Ещё в мае, хотя и в самом конце, заработал "маленький" водопровод в "поместье", и все лето там тоже кипела стройка. А по дороге в поместье – тоже кипела, причем очень даже бурно. Еще прошлым летом "городской сумасшедший" Семен Феофанов, сопровождаемый Димкой, совершил очень удивившее его путешествие в Челябинск, и даже не в сам город, а в окрестности. И там у местных крестьян он покупал семена гороховика (то есть желтой акации) по полтине за стакан! Понятно, что домой он через три недели привез этих семян двенадцать ведер – ну а ранней весной все эти семена были посеяны. Для чего была разбита даже специальная плантация – ну а чуть позже крошечные акации начали быстро расселяться вдоль дороги. Наличие водоразборных колонок и определенный избыток дешевой рабочей силы обеспечил полив "юной поросли", которая высаживалась длинными рядами. А другими рядами сажались – пока что в основном семенами – вязы и – укорененными ветками – осокорь. Я уже знал, что здесь через несколько лет все осокори загнутся: не любят они засоленной почвы – но пока пусть растут и создают тень для всего остального.

Но главным была сама дорога, по сторонам которой все эти посадки и велись. То есть "формально" дорога была трамвайная, на обочине поднимались железобетонные столбы, тянулся силовой провод. Но пока только тянулся – а по рельсам уже бегали небольшие вагончики, движимые крошечным мотовозиком: по моей просьбе Илья его построил используя купленный в Англии калоризационный мотор сил на тридцать. Строить я собирался в "поместье" много, цемент туда возить – не перевозить… Да и саму дорогу строить – это только шпал нужно… очень много. Меня еще в "позапрошлой" жизни изрядно удивлял тот факт, что в России шпалы делались даже из тополя – и никто не волновался, что такая шпала прослужит хорошо если пару лет. Но если дорога своя собственная, то на подобные вещи смотришь совсем иным взором.

Ну а если дорога делается для того, чтобы обеспечить "семейное счастье", то тем более.

Глава 7

– Сети? – Борис Титыч улыбнулся. – Очень образное, я бы даже сказал, поэтическое описание.

– Скорее функциональное. Если взять сеть, то главное, что ее отличает от прочих орудий лова то же рыбы – это то, что в одной сети все ячейки одинаковые. Ну, почти одинаковые, все же к верхним прикрепляется веревка, а на нижних грузила болтаются. Но в целом они одинаковые, и размер их определяется рыбой, которую в эту сеть мы собираемся ловить. Для, скажем, сома ячейки большие, но такой сетью кильку уже не поймать. Для кильки ячейки мелкие, но сом в такую уже и не пойдет. Однако если поставить в реку несколько разных сетей, то можно вообще всю рыбу в реке выловить.

– Пожалуй, ваша правда.

– Еще кое-что добавлю. Для разных сетей и корабли, которые их закидывать будут, тоже разные нужны. Если мы селедку ловим или ту же кильку, то кораблик должен быть небольшим, но быстрым: наловили – и быстренько рыбу отвезли на берег, где ее засолят и в бочки распихают. А если мы треску ловить собираемся или тунца, то лучше корабль иметь побольше, а в трюме машину холодильную поставить: негоже ведь с каждой рыбиной к берегу носиться.

– Тоже верно…

– Но – и это главное – там, на берегу, должен быть уже не сарай с бочками и мешками с солью, а консервный завод с банками, автоклавами и прочим всем. Или опять же морозильный завод, чтобы рыбу заморозить пока она не успела протухнуть. То есть сеть – это всего лишь элемент, первый в цепочке, но, если вдуматься, самый дешевый и наиболее легко заменяемый. А все прочее – гораздо более дорогое – хотя вроде и в глаза не бросается, но по сути дела определяет в том числе и какую сеть нужно будет взять. Завод на берегу – он к тому же и корабли определит.

– Вот теперь понял. Вы желаете заводы разные устроить, и уже по ним и корабли подобрать, а затем и сети. Ну а мне, как я понял, придется эти сети вязать…

– Вовсе нет. Я потому вас и попросил приехать, чтобы вместе с вами определить какие вы – именно вы – будете ставить заводы. И какие под них выбранные вами люди будут строить корабли. Что же до самих сетей – да, пойди на берег в любом рыбачьем поселке – мы только сети и увидим. Ну и рыбаков в рванье всяком. Я думаю, что и рыбаков, и даже капитанов отдельных корабликов мы… вы вполне и из туземцев набрать сможете. И даже директоров заводов – думаю, найдутся там нужные нам таланты. Но вот владельцы заводов…

– Все, я теперь совсем понял. Когда начинаем?

– Хотелось бы даже не вчера, а на позапрошлой неделе, но сможем когда людей найдем.

– Да уж, здесь любого не поставишь… За сына я бы поручился, но он молод еще, да и доучиться ему следует. А вот не поручиться, но поговорить я бы порекомендовал кое с кем. Вы людей выбирать умеете на диво, так что сами посмотрите… Записывайте: Истомин Василий Филлипович, Воротов Василий Васильевич, Золотарев Изяслав Михайлович…

Трамвай в Царицыне был запущен – как я и обещал – летом. Двадцать восьмого августа, да еще и по "старому" календарю – но формально обещание я не нарушил. Трамвай свободно перемещался от "трамваестроительного завода" – то есть от того места, где "в прошлом будущем" возвышался мой тракторный завод, и до Александровской площади с заходом к вокзалу. Фактически он ходил только по Первой части города, а во Вторую не попадал: предложенный мне маршрут по Астраханской улице и одноименному мосту я гневно отверг, сообщив что вниз-то к мосту трамвай съедет, а вот вверх – точно не поднимется. И не потому что трамвай плох, а потому что мост под трамваем рухнет. Городские власти согласились на изменение маршрута и ведущие ко второй части города рельсы легли на Александровской – улице, не площади. Но дальше не шли, так как требовался новый мост через Царицу.

Кстати, строящийся по моему личному проекту. Конечно, мостостроитель из меня как из деда балерина, но как мосты строятся, я видел. И вживую, в прошлых жизнях, и – главное – на ютубе. Последнее важнее просто потому, что мост я решил строить самый простой, такой, какие в моей первой жизни строились на авторазвязках. Толстые бетонные столбы, однотавровые бетонные балки высотой метра по полтора-два… пришлось "вспомнить молодость" и как мы с Машкой мосты считали. Вроде все правильно получилось – по крайней мере, на бумаге. А там, глядишь, и на месте тоже получится правильно…

Столбы уже поднялись, и мне очень хотелось до морозов и балки сделать – которые, в связи с отсутствием подъемных кранов тонн на пятьсот-тысячу, требовалось отливать "на месте". А для этого там же требовалось и арматуру вязать, и опалубку ставить… впрочем, затык случился уже на первом этапе: ну не было в стране профессиональных арматурщиков! Ладно, не было, так будут, Москва, вон, тоже не сразу строилась…

Несмотря на то, что трамвай был запущен по "укороченному варианту", праздник удался. Первым вагоновожатым стал Илья Архангельский, и, сдается мне, половина городских барышень резко пожелали всяких бед (желательно с летальным исходом) Елене Андреевне. Хотя контроллер-то ворочать – дело совсем нехитрое…

Но не контроллер был побудительным мотивом благородных девиц, а то, что Илья оказался в центре всеобщего внимания. Вполне заслуженно, кстати. Илья – он работал, конечно, денно и нощно, изготавливая двухосные вагонные тележки и читая всю доступную литературу по трамваестроительству, пытаясь выискать в предложенных ему схемах управления ошибки. Наивный юноша – я-то, в отличие от него, хотя бы понимал как моторы этих тележек работают. Но в том, что он справится, у меня особых сомнений не было: Илья, в отличие от многих современных инженеров, не стеснялся спрашивать о том, чего не понял, так что подсказать я всегда был готов. Тем более что и сам я буквально "под руками" почти все время был, собирая собственно вагон. Простой такой, "образца XXI века", с затемненными стеклами, автоматическими дверями… правда, кондиционер пока ставить не собирался за отсутствием оного.

Стекла – к тому же "самозатемняющиеся" – отлила Машка. И обычное, не темное лобовое – но зато имеющее двойную кривизну. Ну а кузов – это была отдельная песня. С плясками и бубнами. В Ерзовке было девять кузниц и целых двенадцать кузнецов: после пожара девяносто первого года трое отстроиться не смогли. Двое работали на кузнях более удачливых коллег, а один – у него в пожаре погибла жена и крошечная дочь – в родном селе работать не пожелал и занялся отхожим промыслом, делая "железные кружева" городским купцам. В основном всякие красивые водосточные трубы делал или украшал трубы уже дымовые, но делал это так, что к нему эти самые купцы в очередь стояли. В "прошлые жизни" Федора Пряхина я каждый раз очень успешно сманивал на работу кузовщиком в модельный цех, а теперь он из листового железа выбивал детали "космического" кузова новенького трамвая. Хорошо выбивал – а я из этих его деталей кузов варил. Камилла по моей очень настойчивой просьбе сделала глифталевой эмали несколько ведер, Вербин – начальник железнодорожной станции – отпустил (за деньги, конечно, зато быстро и без хлопот) пигменты для красок, которыми красились ремонтируемые вагоны…

Молодой выпускник Технилища Юрий Луховицкий с поражающим даже его самого энтузиазмом занимался изучением воздушных пузырьков. Ему пришлось довольно глубоко копнуть и химию, и – сколь ни странно – морскую зоологию, но ощущение удовлетворения от выполненного, причем совершенно самостоятельно, дела все оправдывало. Да и ощущение это в день выхода первого трамвая на линию подкрепляли многочисленные красивые молодые дамы, с радостным удивлением спрашивающие у стоящего рядом с кабиной вагоновожатого меня: "А как вам удалось выделать столь мягкие кресла"? И я, с важным видом, сообщал дамам, что "главное в трамваестроении – это поставить на нужное место нужного человека. Например, господина Луховицкого, который лично сделал эти кресла столь мягкими". Конечно, кое-что я ему все же подсказал – например, что пенорезина не будет прилипать к стальной форме при вулканизации только если эту форму смазать ворванью, причем – строго китовой, от моржей не годится. Почему – я не знаю, случайно где-то услышал – но Юра все перепроверил и информация вроде бы подтвердилась. А вот как резину вспенить и не дать пене опасть при вулканизации – это он все лично придумал – точнее, сильно усовершенствовал уже существующую технологию изготовления резиновых губок.

Конечно, каждая сидушка в этом трамвае – а их было, между прочим, тридцать восемь – обошлась почти что в две сотни рублей (если учитывать цены на каучук и испорченные при изготовлении пенорезиновые подушки), но жалко этих денег мне не было: результат радовал, и не только меня, конечно – но меня больше всех. И совершенно будет не жалко таких же расходов на следующие пять готовящихся трамваев – хотя Юра и обещал, что "производство подешевеет минимум втрое". Если бы в его мастерской (пока еще именно мастерской) все бы были такими же рукастыми и головастыми как он – то подешевело бы и вчетверо, но…

Ладно. Народ (не очень "простой" конечно же) катался бы на трамвае буквально до посинения если их не ограничивать, так что пришлось для желающих организовать раздачу пригласительных билетов с правом "на одну поездку" – или на две, для самых "непростых". И вот вторая стала просто сказочной: в сумерках на столбах трамвайной сети и специально установленных фонарных загорелись электрические лампы.

Вообще-то Нобелевский городок давно уже освещался дуговыми лампами, и городские власти собирались (подозреваю, что который год уже) устроить подобное освещение и в городе. Я даже слышал, что в планах значилась установка аж тридцати фонарей, четвертый раз подряд, кстати, слышал – но ни разу еще не видел, а тут их зажглось несколько сотен. Натриевых. Стоваттных, между прочим.

Машка когда-то их уже делала – не в этой жизни, конечно – и я запомнил, что стекло для них не годится. Простое стекло, поэтому сейчас сразу было сварено боросиликатное. Подозреваю, что и оно не полностью соответствует "стандарту", но лампы горели, и горели неплохо, по крайней мере читать газету можно было без особого напряжения даже посередине между столбами. Свет, правда, сильно желто-оранжевым был, но ведь это улица, здесь главное в кучу навоза в темноте не вступить…

Для того, чтобы эти лампочки все же зажглись, пришлось Камилле изрядно потрудиться. Может быть можно и другую схему стартера придумать, но у меня фантазии не хватило на что-то более сложное, чем диодный умножитель. А диоды использовались самые доступные для современного мира: селеновые. Штука вполне в современном мире воспроизводимая (я уже воспроизводил без особых хлопот), но для их выделки нужен чистый селен, чистый кадмий, висмут… но Камилла справилась. Надеюсь, к таким работам я ее больше привлекать не буду: кадмий-то, если мне склероз не изменяет, ядовитый. Хотя и сейчас ее работа заключалась в том, чтобы пользуясь своей уникальной памятью, рассказать специально нанятым людям как все сделать правильно – но мне было очень трудно ее просто удержать от того, чтобы она сама не побежала и не "показала" исполнителям как работать…

Правда, электричество на линию подавалось от сименсовской машины в двести пятьдесят киловатт, которую крутил английский двухцилиндровый паровик – но это было временным решением, так как "свои" генераторы еще не "подошли". А паровик со старого парохода удалось купить очень дешево, его и на металл отправить не жалко будет. Трансформаторы тоже пока были покупными, но Валента почти закончил делать и "свой" – то есть "железо" было готово, просто не вышло вовремя подготовить трансформаторное масло. Оказывается, его нужно как-то очищать от растворенного воздуха и влаги, а оборудование для очистки пока на завод не поступило. Ну да ладно, поступит, а пока пусть германские трансформаторы ток дают: его и нужно-то немного.

Трамвай в Царицыне обсуждался с неделю, оранжевые лампы – недели две, ну а потом все привыкли. В конце сентября, когда на линию вышли еще два вагона, народ – уже простой – порадовался сокращению интервалов движения – и всё. К хорошему – быстро привыкаешь.

В особенности быстро, если за это хорошее особо платить не требуется. Плату за проезд я установил в три копейки по городу, а до "внешних" заводов – пять копеек, что было как бы не втрое дешевле чем в других городах. Но и при таких ценах чистая прибыль с каждого трамвая составляла около двадцати пяти рублей в сутки. За полтора месяца ведь это уже тысяча! А три трамвая окупят потраченные на строительство путей двести тысяч всего-то за восемь с половиной лет – это если не считать еще сотни тысяч, требующихся для достройки моста и прокладку путей во Второй части Царицына. Впрочем, тогда уже будут бегать пять вагонов, так что – восемь лет на окупаемость строительства. Своей же стоимости трамваи за сто сорок тысяч штука не окупят ни-ког-да.

Именно это сообщила мне Мышка, когда я – в связи с прекращением деятельности "Общества благоустройства" – пригласил ее поработать уже в моей компании. "Общество" ликвидировалось как-то само еще осенью, когда "члены" наконец поняли, что никаких барышей от его деятельности они не обретут (не считать же таковым "пожизненный" билет на бесплатный проезд в трамвае) и потихоньку перестали что-либо делать для реализации его целей. По мнению большинства "благоустройство" достигло предела возможного: улицы в темноте освещаются яркими фонарями, трамвай возит всех желающих, большинство домов (правда пока только в центре города) обзавелось канализацией – о чем еще мечтать-то? Так что в начале января нового тысяча девятисотого года, когда на очередное собрание членов кроме меня пришел только Мельников, было принято (подавляющим большинством голосов присутствующих) его закрыть и юридически. Ну а меньшинство, состоящее из наемных работников, никто и не спрашивал – но мне это меньшинство было нужно – в шкурных, понятное дело, целях…

– Видите ли, Мария Иннокентьевна, с формальной точки зрения вы скорее всего правы – но если взглянуть на это с другой стороны… Вот вы предлагаете установить цену на проезд такую же, как в Нижнем Новгороде. То есть втрое больше нынешней – и это приведет всего лишь к тому, что на трамвае будет ездить втрое меньше народу, а доходы не вырастут. Но я об этом знал и раньше, еще до того как затеял все это дело. Кто-то из великих мыслителей – сейчас не вспомню кто, но это неважно – сказал, что политика – это концентрированное выражение экономики. Ну так вот, трамвай, который никогда не окупится в деньгах – это как раз политика.

– Я не совсем поняла…

– Я как раз собирался пояснить. Сейчас трамваем пользуются буквально все именно потому что он дешев. А что это означает? Подождите, все же дослушайте… Это всего лишь означает, что окраина, скажем Новгородская улица, переместилась – с точки зрения жителей – почти что в центр города, ведь если раньше оттуда было до Александровской площади добираться минимум полчаса, то теперь – всего пять-семь минут. А с пуском линии в Третью часть практически в центр города "переместится" и какая-нибудь Радомская. А это значит что?

– Не знаю…

– Это значит, что до моего нового магазина на Уральской даже с Базарной площади добираться десять минут. А цены в нем ниже, объективно ниже просто потому, что это как бы окраина, земля там дешевле, все расходы меньше – и людям будет просто выгодно за покупками ездить туда. Причем и выгодно, и удобно.

– Так можно проезд вообще бесплатным сделать, тогда в ваш "Гастроном" еще больше людей ездить будут – улыбнулась Мышка, вероятно решив что она постигла великую хитрость. – Ведь если человеку купить мало нужно, то он-то за деньги не поедет.

– Нельзя, плата, хоть и малая, препятствует бездельникам просто так кататься и мешать людям ездить по делу. А для тех, кому поездка выгоды не даст, есть остановки…

Трамвайные остановки были для меня предметом особой гордости. Ностальгические (для меня) павильончики, полтора метра глубиной и метров шесть длиной, из которых половина отведена под крошечный магазинчик. В котором продается практически круглосуточно хлеб свежий, небольшие свертки с полуфунтом сыра или колбасы, небольшие – в четверть фунта – пачки сливочного масла, в бутылках квас и газировка. Ну и всякие мелкие мелочи: пуговицы, нитки с иголками, а на случай дождя – "одноразовые" плащи-накидки. Я все же не удержался, рассказал Камилле о четыреххлористом титане в комплексе с триэтилалюминием, и полиэтилен почти сразу "широко шагнул в жизнь". Ну а поскольку шагать он начал в виде толстой – микрон в полтораста – пленки, получаемой на спешно изготовленной Юрой Луховицким машине, то я ничего лучшего, чем плащ, не придумал, и их успели сварить несколько тысяч. Правда, затем, уже без спешки, Юра свою машину существенно доработал – и та же колбаса или сыр на остановках продавались завернутыми в маленькие прозрачные (почти прозрачные) пакетики. Народу нравилось…

Нравилось народу и то, что тут же, на остановке, можно было перехватить стакан чая с бутербродом – всего за копейку. Причем даже стакан можно было не возвращать, но тогда копейка залога тоже не возвращалась – и почему-то эта нехитрая закуска пользовалась большим спросом среди приезжающих в Царицын окрестных крестьян, а постоянную убыль стеклопосуды Машкин завод компенсировал без проблем.

Прошлый год закончился хорошо: трубу-"канал" успели дотянуть до нужного места, рельсы тоже успели положить по всей дороге, и даже столбы расставить. Правда, контактный провод еще тянули, но уже особой спешки не было. Гаврилов все же сделал турбину для генератора, а сам генератор изготовил Иванов – и в отстроенном Семеновым здании электростанции заканчивался монтаж оборудования. То есть он уже два месяца как заканчивался: сначала закончился монтаж Генцевского генератора на триста киловатт с уже американской машиной от парохода, затем – первого ("модельного") генератора Африканыча с опять английской паровой машиной, но для привода станков на заводах – мощностью киловатт так на сорок пять. Герасим Данилович и Нил Африканович активно решали задачу синхронизации этих разных машин, так что сама по себе мощность была неважна. Им неважна, ну а я с нетерпением ждал, когда же запустится "настоящий" турбогенератор собственного изготовления.

А пока ждал, с удовольствием провел заседание акционеров "Американского издательского дома". Небольшое такое, очень уютненькое собрание: акционеров-то было, кроме меня, было шестеро: четверо внесли по пятьдесят тысяч и двое по двадцать пять. По итогам первого полугодия существования компании они уже получили свои деньги обратно, хотя "Американский дом" выпустил всего пяток книжек. Ну кто же мог предполагать, что "Черная курица" Антония Погорельского или "Вий" Гоголя станут бестселлерами? Никто – за исключением разве что Демиана Бариссона. Не зря же "Книжный обзор" совершенно бесплатно печатал восторженные отзывы "лучших американских книжных обозревателей" об этих книгах.

А в этом году дела у издательства пошли еще лучше. Все же выпущено было уже две дюжины книг, и почти каждая стала бестселлером – а в "бестселлеры" теперь "книжные оборзеватели" записывали лишь книги, разошедшиеся не менее чем в сотне тысяч экземпляров. Конечно, память у меня лучше не стала, напротив – кое-что уже и почти совсем забыл, но со словами играться я как-то наловчился и связывать их в складные предложения у меня выходило неплохо. Да и некоторые мелочи, в детстве в тех самых книгах непонятые, в новых жизнях наполнялись красками и в результате те же "Сердца трех" явно шли к четвертьмиллионому тиражу. Джек Лондон – он знал, что способно взять американца за душу, так что даже жалко, что я всего один его роман в юности прочитал. Один, зато большой: при розничной цене по три доллара за книгу издательство получило по шестьдесят центов прибыли с каждой. Ну ещё и Бариссону осталось – его навар был ровно вдвое большим. Но издательство процвело со страшной силой, так что на уютном собрании акционеры радостно делили два миллиона рублей: свою долю я вычел заранее.

Борис Титыч внезапно решил, что пора уже и мне воспользоваться плодами "проекта" и привез некоторую сумму. Наличными привез, причем лично – для чего он, как и подобает преуспевающему буржую, приобрел сильно не новый, но очень неплохой пароходик на три с половиной тысячи тонн водоизмещения и перестроил его в персональную "яхту". То, что яхта обошлась чуть больше полумиллиона долларов, его особо не волновало: ну подумаешь, какие-то полмиллиона! "Книжный обзор", который к концу девяносто девятого года заполучил двести сорок тысяч подписчиков, все еще держа цену в два доллара за двадцать четыре номера, хотя и превратился в солидный журнал на двести страниц. Печать каждого обходилась центов в сорок, еще десять уходило на рассылку – но журнал вполне окупался. Причем даже не с перепродажи разрекламированных там книг.

"Чёрт" Бариссон за размещение обзора практически любой книжки с издателей брал деньги, причем брал много. И в среднем одна страница текста в этом напечатанном на сероватой газетной бумаге журнальчике обходилась издателям в тысячу гораздо более качественных зеленых бумажек. Самое забавное, что при этом заказчики обзоров не знали заранее, похвалят книгу в журнале или наоборот обругают – но платили с удовольствием. Потому что даже если очередной обозреватель книгу ругал, то обязательно вставлял в конце фразу типа "впрочем, мой молодой приятель Джим, также прочитавший эту книгу, глянув эту рецензию обозвал меня "старым пердуном" и сказал, что книга-то для молодых и полных сил мужчин, а престарелым развалинам вроде меня ее просто не понять" – и просто переадресовывал ее иной аудитории. А вот если за книгу никто платить не хотел…

Нет, специально у Бариссона никто особо никому гадить не стремился. Разве что по мелочи, да и то лишь потому, что я на старости лет вероятно стал более злопамятным. В преддверии Чикагской книжной ярмарки издательство Джорджа Хилла было слегка покритиковано в серии из шести "обзоров", составленных столь талантливо, что никому из читателей журнала и в голову бы не пришло купить любую из его книг даже в пьяном бреду. Вообще-то издательство это и без того дышало на ладан, так что роль журнала в его банкротстве была невелика, но заинтересованный народ факт отметил – как отметил и то, что "раскрученные" в "Обзоре" книги продавались в несколько раз больше первоначально намеченных тиражей. И продавались быстро – через сеть Бариссона в основном, но очень быстро. Так что "Чёрт" столь же стремительно перевел журнал на полную самоокупаемость.

Но люди к старости наверное еще и сентиментальными становятся, любят вспоминать все хорошее и нести добро хорошим людям. Генри Альтемус не платил журналу ни цента, но ежеквартально в журнале появлялся обзор всех выпускаемых им книг с весьма благожелательными отзывами. А в последнем номере уходящего года особо были отмечены изданные в Сан-Франциско рассказы Джека Лондона (пусть гонорары в пятьдесят тысяч за книгу постигнут его пораньше). Ну а Вильям Сидней Портер уже стал "штатным" автором "Книжного обозрения" с гонорарами свыше тысячи двухсот долларов за рассказ – которые он радостно выдавал по штуке в неделю. Надеюсь, это поможет ему легче пережить оставшиеся два года отсидки…

Ну а мне скрасит ближайшее время привезенные Борисом Титычем пятьдесят тысяч денег – ровно пятьдесят тысяч красивых двадцатидолларовых монеток. На которые очень много всякого нужного купить можно. Например, можно было бы купить колючую проволоку, которую только в США пока и выпускали, но оказалось, что уже не нужно: Демин ее на своей яхте привез. Тысячу тонн.

Демин приехал не просто так, а по моей настойчивой просьбе, так что его визиту я очень обрадовался:

– Вы что, Борис Титыч, разорить меня хотите?

– Да вы же сами железо это просили… – растерянно попытался оправдаться он.

– Да я не про железо. Зачем вы золото-то привезли? Вам его потратить не на что?

– А, это… это экономия такая вышла, я и подумал, что вам-то виднее на что потратить. Закупки-то станков, как я слышал, вы все больше в Европах ведете, так пригодятся денежки-то.

– Так-то оно так, но если прознают, что я золото из Америки вывожу, то плохо всем нам придется.

– А кроме меня и Айбара про миллион-то этот никто и не знает – улыбнулся мой "американский агент".

– Я и не сомневаюсь. Но когда я буду в той же Европе расплачиваться американским золотом, сразу возникнут ненужные вопросы… впрочем, чего уж там, привезли так привезли. А что за экономия на миллион?

– Да случайно, можно сказать, вышло, просто то, что вы говорили, само раньше обещанного наступило. Вот удивляюсь я вам, Александр Владимирович, изрядно. Но ведь не тому удивляюсь, что все как по писанному идет, что вы все заранее как будто видели: вы человек ученый, торговлю, гляжу, изрядно освоили. А удивляюсь я, как вы еще и время книжки писать находите. Слыханное ли дело: за год две дюжины романов! Я себе даже представить не могу, как такое вообще возможно…

– Ну, с этим-то я вам точно помогу – пришла пора и мне радостно заулыбаться. – Нынче же вам покажу как. А пока пойдемте-ка пообедаем и делом займемся…

За обедом я узнал, откуда у Бариссона объявился "внеплановый" миллион – действительно, все вышло "согласно предсказанию" и практически само собой. Америка – страна большая, но из конца в конец ее можно всего за пять дней пересечь. На поезде – а поезда идут часто и густо. Есть в этой Америке большие города, есть города очень большие. В первых компания Бариссона открыла по книжному магазину, а во вторых – даже по несколько. Но были в Америке еще и города средненькие, были небольшие и даже совсем маленькие – и народу в этих городах в сумме жило гораздо больше чем в больших. Но книжные магазины открывать там было невыгодно – покупателей на каждый маловато. Я это и заранее знал, поэтому план действий набросал – и Черт Бариссон послал в эти городишки специально обученных агентов, ну а те – выбрав на местах самых уважаемых торговцев – предложили им неплохой бизнес. Если торговец вешает (не над магазином даже, а над прилавком отдельным, даже прилавочком) вывеску "Книжная торговля Бариссона", то ему отгружается полный каталог доступных книг – ежемесячно, а книги, которые закажут его покупатели – по заказам вообще хоть ежедневно. Отгружаются с центрального склада компании в Балтиморе – но я-то с логистикой сколько раз ознакамливался на собственной шкуре…

Через "книжные хабы" в городах больших книги курьерами доставлялись максимум за неделю – в любой городишко огромной Америки. Да, для этого пришлось только курьеров нанять… нет, не тридцать пять тысяч, а всего полторы – но тоже немало вышло и доходность с каждой отдельной книжки снизилась. Более того, иногда доставка книги обходилась много дороже, чем потенциальная прибыль от ее продажи – но всего за год Бариссон захватил более восьмидесяти процентов книжной торговли в стране. Ведь в его-то магазинах книги всегда стоили дешевле, чем заявленная издателем розничная цена…

А расходы на курьеров "соптимизировал" уже сам Борис Титыч. Поскольку доставка предполагалась практически в любой городишко страны, он вывел всю доставочную структуру в отдельную компанию "American Parcell Express", которая за мелкую копеечку – сверх тарифов официальной почты – осуществляла доставку посылок до получателя "лично в руки" в срок до пяти суток. Услуга сразу запользовалась спросом: государственная почта только письма доставляла быстро, но посылки могли в соседний городишко уже неделю идти, а на другое побережье – и месяц большим сроком не считался. Так что "книжные доходы" как бы увеличились…

Но Борис Титыч, помня мои наставления о том, что "логистика – это наука о совмещении перевозок", и тут не остановился. Я успел запатентовать в США одну мелкую, но полезную фигню – на будущее, но жадный капиталист Бариссон ждать "светлого, но будущего" не стал. Быстренько подписав со мной контракт на лицензию (о чем я только сейчас и узнал) он выстроил фабрику по выпуску этой фигни и курьеры начали этой фигней активно пользоваться. Раз уже они все равно по всем окрестностям катаются, то почему бы катание это не обратить к личной пользе нанимателя?

Курьеры стали скупать на окрестных фермах (каждый – в своем графстве, в связи с чем число их выросло уже до четырех почти тысяч) куриные яйца. В городах дюжина стоила в районе дайма (десяти центов), а на ферме можно было купить ту же дюжину центов за пять, а то и за четыре. Но ферма далеко, а яйца – товар хрупкий, возить сложно…

Если их не положить в заранее подготовленную фигню – ячеистую упаковку как раз на дюжину яиц. Которую и выпускал новенький завод Бариссона. Фермерам предлагалась закупка яиц "на месте" по четыре цента за дюжину в неограниченных количествах – и производство их резко возросло. Городские торговцы быстро сообразили, что "безопасную" упаковку с яйцами за лишний цент купит гораздо больше народу, чем яйца "в развес", и по оптовой цене в девять центов забирали весь доставляемый товар практически сразу. Так что уже в октябре у Бариссона работало шесть фабрик по производству яичных упаковок, а продажи яиц составляли двенадцать миллионов штук в неделю.

Да, чтобы обеспечить фабрики сырьем (большей частью газетной макулатурой) было открыто почти пять тысяч пунктов приема этой макулатуры – по центу за десять фунтов. Да и все сотрудничающие с Бариссоном издательства с удовольствием сплавляли ему бумажные обрезки, так что сырья хватало. Самое забавное, что мальчишки – основные поставщики "сырья" в эти самые пункты – приносили, по подсчетам Бориса Титыча, примерно и восемьдесят процентов использованных упаковок для яиц…

Мне – согласно "лицензионному контракту" – с каждой коробки причитался один цент. Десять килодолларов в неделю. Ну а "оставшиеся" четыре цента прибыли с яичной торговли Борис Титыч просто похвастаться привез – как раз миллион и вышел.

– Порадовали вы меня, Борис Титыч, причем не деньгами, а верным пониманием дела. Я-то попросил вас приехать как раз чтобы рассказать детали следующего этапа обворовывания американцев…

– А разве мы обворовываем? – обиделся тот.

– Любая торговля – суть кража, если торговец продает товар дороже чем сам покупает. Но нам пока это на руку, так что давайте… хотя после столь сытного обеда было бы неплохо и отдохнуть, а я обещал вам показать, как пишутся книжки. Так что предлагаю перейти в гостиную, и вы увидите процесс с самого начала.

В гостиной – в полном соответствии с распорядком дня – уже сидели Дина за своей (все той же) партой и еще одна девушка, по имени Марша Талбот, которую мне прислал из Америки технический директор "Американского издательского дома" Сэм Салливан. Марша была мало того что урожденной американкой, но и стенографисткой, причем Сэм отобрал ее из пары дюжин претенденток как самую "талантливую". Знающая (и стенографирующая) английский, испанский и французский, за полгода она уже освоила некоторые русские слова, но пока просто сидела и скучала – ее очередь не подошла еще.

Усадив Демина поудобнее, я взгромоздился в кресло, стоящее посередине гостиной, и, открыв рот, начал:

– С третьей страницы, в середине строки: Посланник. Абзац. Закурив трубку Питер Блад, бакалавр медицины, склонился над горшками с геранью, цветущей на окне его комнаты, смотрящими на улицу Уотер Лейн в городке Бриджуотер…

Много лет тому назад, когда Саша Антоневич вообще не отреагировал на имя Питера Блада, я произвел некоторые поиски и выяснил, что в последний год века девятнадцатого в Британии успел появиться автор заинтересовавших публику приключенческих рассказов Рафаэль Сабатини, но – по крайней мере года так до тысяча девятьсот седьмого – свой знаменитый роман он даже не начинал писать. Ну а кто опоздал, тот, как говорится, не успел…

В отличие от книг моего тезки Мелентьевича "Одиссею капитана Блада" наизусть я, конечно же, не помнил – впервые ее прочитал в возрасте лет десяти, в последний раз – лет в четырнадцать. Но некоторые мелочи и общая канва романа в памяти осталась, а недостающее я наковырял в исторической литературе, описывающей времена Якова Йоркского и эпоху англо-испанского противостояния на Карибах. И даже как-то давно уже побывал на Тортуге – где вообще все оказалось выглядящим совершенно иначе, чем представлялось после прочтения романа. Зато теперь "зрелищность" книги наверняка улучшится, ну а просто "нанизывать слова на фабулу" я давно научился. Любой, кому придется несколько раз "пересказать своими словами" тех же "Пиратов Карибского моря", научится…

Минут за пятнадцать я справился с первой главой, а тут началось самое интересное – для Бориса Титыча, по крайней мере. Я взял протянутые Диной исписанные листы бумаги, и начал читать… ну да, читать, только перед произнесением текста вслух переводя его на английский. А Марша, даже позы практически не изменив, начала зачитанное стенографировать. Вообще-то стенография – великое дело, Дина была конечно в чистописании недосягаема, но Марша все записывала раза в два-три быстрее. Так что минут через пять, может через семь она отложила блокнот… взяла другой, и я стал снова читать тот же текст, но уже на испанском. Я вообще-то думаю, что "Одиссея" испанцам не очень понравится, но на юге США испаноязычных много – так зачем их-то обделять правом принести мне копеечку?

Когда я закончил и встал, Борис Титыч тоже поднялся и, когда вы уже шли ко мне в кабинет, поинтересовался:

– И что это было?

– Новый роман. Сами видели: полчаса, и уже процента три книги готово, причем на трех языках сразу. Сейчас русский текст Дина отдаст на перепечатку на пишущей машине, а два других… Их Марша просто продиктует пишбарышням, потому что она, сколь ни странно, буквами писать не умеет… пишбарышень Сэм Салливан прислал тоже лучших, так что часа через два русский текст уже отправится в издательство Леры Федоровой в набор, а иностранные – курьером в Америку. Обычно я так отдыхаю с часок после обеда, и на книгу уходит всего пара недель. Так что пара дюжин романов в год – далеко не предел…

– Вы знаете что, Александр Владимирович? – с каким-то скрытым ехидством в голосе и хитринкой в глазах спросил уже Чёрт Бариссон, усаживаясь в кресло. – Лично меня радует, что издательство ваше одной из первых напечатало "Черную курицу".

– Но ведь ее-то меньше сотни тысяч копий удалось продать?

– Это так, но покупатели книг "Американского дома" теперь точно знают, что книги издаются в том числе и очень старые… так что они думают, будто русский писатель Волков уже старик, если не отошел уже в мир иной, и издаются труды всей его жизни. Если бы они узнали, что вы пишите книгу за две недели, то наверное перестали бы их покупать: в обществе думают, что написать хорошую книгу быстрее чем за полгода-год невозможно.

– Ну вы преувеличиваете… просто времени у меня не хватает. Первые-то две книги "Волшебника" я вообще за пять дней продиктовал – когда больше ничего делать не мог, а лежал парализованный. А сейчас – сейчас приходится вот так по часику в день как-то выкраивать из всего кома иных дел. К которым мы и перейдем: у вас, как я понял, яичная компания одна?

– Конечно, зачем бы их много плодить? Пока у меня есть монополия на упаковку… я думаю, что еще где-то через год можно продажу яиц довести миллионов до сорока в неделю.

– А заводиков по выделке коробок у вас уже шесть?

– Пока да, но нужно еще столько же выстроить. Расходы на них невелики, особенно по сравнению с выгодой…

– Борис Титыч, вы подберите себе людей из тех, кому доверяете полностью и кто английским хорошо владеет. Мы их ещё языку подучим… вам срочно нужны как раз пять крупных конкурентов. Скажем, кроме вашей Голден Эггс пусть появятся какие-нибудь Юнайтед Эггс, Американ Эггс, Чикен Фармс – названия придумайте сами. Вы все будете люто конкурировать, цены друг другу сбивать… пока не собьете, скажем, центов до семи на дюжину. Оптом…

– Зачем же? Это все одно что просто торговцам деньги отдать! Нам же и по девяти центов пока их не хватает… знаю, что кое-кто уже и по девять с половиной-десять перепродает у меня закупленное, и цену не снижать, а повышать можно!

– Покупатель такого снижения цен не заметит, но цену мы в острой конкуренции сами с собой снижать будем – снижать затем, что поставлять эти яйца вы будете только торговым сетям, которыми мы с вами сейчас и займемся. Причем сетей этих тоже будет шесть… Значит, подбираете людей, они у вас заводы лишние официально выкупят – как раз ваш миллион и пригодится, и начинаете ценовую войну. А на оставшиеся денежки будем растить торговые сети – сети, которыми мы будем ловить доллары. Много долларов…

Глава 8

Евсей Матвеевич оглядел притихших парней и, старательно изображая из себя "старого мастера", начал урок. Вообще-то "мастер", да еще "старый" из него получался неважный: все же в двадцать один год изображать такое перед односельчанами, с которыми еще пару лет назад в лапту играл, довольно трудно, однако ученики внимали каждому слову. Ну еще бы – ведь и настоящие старые сапожники не умели делать и половины того, что легко творил Евсей.

Хотя еще полгода назад и сам Евсей Евсеев такого делать не умел. И не научился бы – если бы господин Волков не послал его учиться аж в саму Францию. Посулив, конечно, что по возвращении станет он не просто мастером, а Главным мастером обувной фабрики.

Оттуда же, из Франции, были привезены и машины, которые толстую кожу сшивали как простую тряпку, и с сотню колодок, на которых кожа приобретала форму башмаков. А еще несколько машин были сделаны уже самим господином Волковым… то есть по его поручению на его заводе, и теперь каучуковая подметка почитай сама к башмаку приделывалась.

Евсею правда все еще было непонятно, зачем господин Волков придумал делать эти подметки мало что разноцветными, так еще и с выступами разными снизу… то есть выступы помогали не поскользнуться, но зачем их делать другого цвета? Может, синие и черные прочнее, а белый и красный каучук дешевле обходится? Впрочем, барские причуды Евсея беспокоили мало – а вот обещание оклада в полтораста рублей за месяц после того как все пятьдесят набранных учеников начнут выделывать башмаков по десятку в день весьма стимулировали старательность в обучении юных соседей.

И – старательность свою собственную. Все же башмаки, которые Евсею предстояло выделывать, изрядно от привычных отличались. Ну, подошва разноцветная – это как бы и отличие невеликое, а вот сшить башмак из небольших весьма, но многочисленных кусочков кожи и странной, но удивительно прочной ткани было все же не очень просто. Да и не очень умно – ведь такая крепкая дратва, да еще сама разноцветная, денег небось стоит поболее чем хорошая кожа. Хотя – и Евсей не мог с этим не согласиться – из того же количества кож башмаков получалось сделать как бы не втрое больше. Больше – но сам Евсей такие покупать бы не стал, а зачем делать больше, если не на продажу?

Но господину Волкову, конечно, виднее. Да и размеры обувки невелики, так может в заграницах такую обувку детям покупают? Не иначе, а то зачем бы господин Волков велел выделывать аж полтораста тысяч пар за год? Но раз велел… парни сделают, а он, Евсей Матвеевич, мастер обувного завода (который уже почти построен – вон, рамы оконные уже туда повезли) их столько сделать научит.

– Машина швейная есть механизм тонкий, внимания требующий и отношения бережного. Шьет машина специальной дратвой, лавсановой – то есть прочной и от воды не гниющей. Но дратва эта скручена из множества очень тонких ниточек и посему заправлять ее нужно со всем прилежанием, а то нитка запутается. Всем сразу увидеть в подробности не выйдет, так что подходите кого позову, а затем сами попробуйте. Не получится сразу – покажу снова, так что не суетитесь: научу каждого.

А интересно, сколько господин Волков заплатил тем французским мастерам за науку?

Еще прошлой осенью в степном "поместье" поднялись несколько четырехэтажных домиков – для рабочих, два пятиэтажных кирпичных для инженеров и несколько корпусов для заводских цехов – правда последние пока стояли пустыми. Дома выглядели очень странно, но это было явлением временным, и я надеялся, что уже к концу этого лета "странность" их исчезнет. Ну а с наступлением весны – и с началом полновесной работы "водопровода" – там закипела жизнь. Очень бурно закипела, с сопутствующими каждому кипению русской жизни выражениями.

Причем больше выражались не рабочие, а как раз царицынские "техники" – архитекторы, в полном составе занявшиеся "развитием поместных территорий", и больше всех разорялся по моему поводу Федя Чернов. Нет, от работы он не отказывался, хотя и казалась она ему сильно "нетворческой" по сравнению с работой остальных техников. Но вот понять, зачем территорию в десять квадратных верст нужно обнести железным (!) забором семиаршинной (!!!) высоты он не желал. Именно не желал, поскольку видел множество иных применений десяткам, если не сотням тысяч пудов стальных прутков в три четверти дюйма. Но в России, как известно, хозяин – барин, и Федор Иванович, не упуская возможности при каждой встрече высказать мне все, что он думает по поводу этого забора, ставил его ударными темпами. Не забывая при этом все же элемент "творчества" в заборостроение внести…

За образец я взял забор, виденный вокруг какого-то секретного института в Москве из моего самого прошлого прошлого будущего, если память меня не подвела… да, тут мало что язык, но и голову сломать можно на таких речевых оборотах, однако куда деваться-то? Да и заботили такие проблемы меня одного… В общем, забор был из ровных пятиметровых в высоту палок без единой перекладины, да еще наклоненный наружу – на полметра, как раз на величину загиба палки сверху. То есть верхняя перекладина все же была – но на полметра "позади" забора – не ухватишься, да и высоковато, так что перелезть через такой забор было крайне трудно. Однако и поставить его было нелегко – ну я так думал. Федор же Иваныч внес мощную свежую струю в отечественное – да и мировое, пожалуй, тоже – заборостроение тем, что для отливки бетонной основы забора применил, как он сам назвал, "безопалубочную технологию". Ну, почти безопалубочкую, фундаменты секций все же отливались в дощатых опалубках. В смысле, подземная часть забора – а вот наземная делалась иначе. На арматуре, изображавшей будущие столбы, хитрым образом закреплялись плиты из "персидского мрамора" (на самом деле розового известняка, хотя и довольно плотного) и затем уже получившаяся полая конструкция заливалась бетоном. Лично меня удивило тут только то, что в результате забор рос заметно быстрее, чем если бы его делали привычным мне способом. Хотя если вдуматься – ведь железная-то решетка делалась практически в заводских условиях и целиком вмуровывалась в новую секцию, так что секция становилась почти готовой сразу после застывания бетона. Ну а красивый набалдашник на колонну поставить – дело несложное, да и неспешное.

Но "секретный" забор был, так сказать, вторым уровнем "периметра", а строительством первого руководил вообще Кузька. Этот "периметр" проходил метрах в двадцати от официальных границ "поместья" – внутри, конечно, и представлял собой тоже забор. Правда, попроще: через каждые десять метров в землю зарывался (с помощью ручного бура, с полсотни которых было срочно изготовлено на "турбинном" заводе) трехметровый бетонный столбик – чтобы наполовину из земли торчал, а затем между столбиками в пять рядов натягивалась колючая проволока. Все просто – а вот "предполье" между границей участка и забором было посложнее. С него на штык сначала снималась относительно плодородная земля и переносилась за забор, где ложилась десятиметровой полосой. А затем прямо по границе копалась канава шириной в шесть саженей и глубиной в две. Причем грунт из этой канавы на глубину аршина увозился по постоянно перекладываемой узкоколейке в строящийся городок. Частью остальной выкопанной из канавы глины "восстанавливали" уровень грунта перед забором – и эта полоса, тут же укатываемая, изображала что-то вроде дороги, по которой узкоколейку и клали, а остальную землю тоже увозили, но уже к самой Волге.

Кое-что здесь все же оставалось практически незаметным: внутренняя насыпная полоса "хорошей земли" закрывала еще одну канаву, в которой укладывались полуаршинного диаметра керамические трубы – но торчащие через каждые полверсты водоразборные колонки пока были хорошо видны. Поскольку все планы работ были расписаны заранее, то ежедневно на периметре появлялись по четыре новых колонки – ну а мой кошелек тощал на семь тысяч рублей. То есть тощал бы, но производство фотохромных очков поднялось до тысячи в сутки, а еще начался выпуск очков простых (в смысле "коррекционных", но с обычными круглыми линзами), и их уже выпускалось по пять тысяч. Правда простые продавались за океаном всего по доллару, принося жалкий рубль прибыли – однако принося, а не унося. Так что оставались денежки и на "особо охраняемую усадьбу", где ударными темпами сразу восемь тысяч человек поднимали разнообразные строения и прокладывали еще более разнообразные коммуникации…

И где заработал самый, на мой взгляд, перспективный завод – перспективный с точки зрения нанесения ущерба кошелькам иностранных граждан. Заработал он только в конце мая – просто потому что без электростанции он работать не мог в принципе. Продукцией заводы были зонты – те самые, складные с кнопкой, которые я в свое время показывал Чаеву. Вот только в России не выпускалась сталь, годная для изготовления "коробчатых" спиц, так что пришлось ставить небольшую печь – электрическую. Печка с дуговыми лампами хороша еще и тем, что присадки в ней практически не выгорают и сталь в ней несложно варить любую – вот она сталь для спиц и варила, ну, в основном для спиц.

Однако из слитков спицы делать тоже трудно, и у Эндрю Карнеги были закуплены сразу две перерабатывающих машины. Одна – проволочный стан, причем получилось купить новый. Вторая машина была прокатным станом для изготовления по-настоящему тонкого проката, и эту машину получилось купить только сильно попользованную. Я уже давно знал, что "современные" станки зарубежцы России продают с неохотой, а некоторые их виды не продают вообще – но "старье" купить все же можно. Я и купил – хотя на самом деле из всего этого стана мне нужна была лишь станина и прокатные валы. Агрегат "в юности" работал с приводом даже не от паровой машины, а от водяного колеса, и ленту он катал шириной всего лишь в фут с небольшим – но станок был прецизионным, толщину можно было регулировать почти до десятой миллиметра – ну чуть больше, до сто сорок четвертой доли дюйма. Ну а то, что скорость проката была очень низкой – ерунда. После установки на него двух стокиловаттных электромоторов скорость стала достаточной.

Реклама – двигатель торговли, это все знают. Но есть реклама и реклама. Нынешняя – с красивыми, но идиотскими – на мой взгляд – картинками (на вкус, как известно, фломастеры разные), или "будущая", незаметно внедряемая в мозги доверчивых покупателей через product placement. Ну а когда самый читаемый журнал в США печатает то, что нужно, и всем сразу становится понятно, что человек без складного зонтика всего по три доллара – голодранец и нищеброд, то на рекламных плакатах можно крупно сэкономить.

Выпуск же зонтов "задержался на год" не только и не столько из-за отсутствия нужных сортов стали – ее-то можно и у тех же шведов купить или бельгийцев каких-нибудь с немцами. Но нынешние дождевые зонты либо промокали быстро, либо делались из толстого полотна или клеенки – но ни то, ни другое меня не удовлетворяло. Хотя бы потому, что складной зонт из клеенки и покупателя не удовлетворит, а делать "как все делают" именно складные зонты нельзя: нынешние, полотняные, мало что протекать начинали если к ним в дождь прикоснуться изнутри, так еще и садились, если их хоть немного влажными сложить, так, что спицы про следующем открывании звенеть начинали. Из толстой проволоки спицы, прочные (и тяжелые) – а что будет со спицами из жестяного профиля, и представить страшно. Так что пришлось терпеливо ждать, пока жена не "изобретет" полиэтилентерефталат, пока Юра Луховицкий не придумает и не построит машину по изготовлению лавсановых нитей, пока не заработают ткацкие станки, превращающие нити в ткань…

Газовый завод рядом со строящимся городком строила "Строительная контора инженера А. В. Бари", и завод был выстроен быстро, качественно и… дорого. Зато газа он давал много: шуховские паровые котлы были на самом деле весьма эффективными, так что получаемого газа и на химию Камилле хватало, и на заводские печи, в которых заготовки нагревались. Тем более что и химия-то пока была на самом начальном уровне, в день того же ПЭТ выходило килограмм сто – но этого с избытком хватало почти на три тысячи зонтов. Дождевых – а это уже девять тысяч заокеанских денег. Кроме "параплюев" – зонтов от дождя – делались и "парасольки" – зонты строго от солнца, их шили из ацетатного шелка (закупаемого пока во Франции), и эти приносили уже пятнадцать тысяч – опять же долларов. Шелк этот был довольно паршивым (его лишь недавно и делать-то начали), от воды растягивался – но пока сойдет, раз других подходящих тканей нет. И пока сам не сделаю – их не будет, я и так у французов весь ацетатный шелк выкупал, но больше он ни на что и не годился, так что расширять производство они пока не собирались. Зонты – в отличие от очков тех же фотохромных – в США стали атрибутом не "богатого буратины", а просто "небедного человека", и потому продажи ограничивались лишь мощностями производства.

Моего производства: пока я этот зонт придумывал, я "вспомнил" наверное с пяток возможных конструкций, в том числе и совсем неавтоматических, и складываемых в три раза – и все их запатентовал конечно. Контрафактные зонты, несмотря на патенты, появились на рынке почти сразу – но очень быстро пропали: ценовой конкуренции не выдержали. Поскольку изготовленный Чаевым автомат заготовки для спиц ковал их со скоростью сто семьдесят штук в минуту, а вручную их делать – себестоимость зонта выходила дороже, чем цена моего в рознице. Вдобавок никто – то есть вообще никто – не мог повторить один из основных элементов конструкции: центральную втулку, к которой крепились спицы и пружина. То есть сделать такую же по форме и размерам вроде не проблема, но где взять полиэтилен? А без него втулка по ручке не скользила как надо.

И лавсан – без него зонт получался тяжелым и промокающим, а ведь ПЭТ тратился и на нитки для шитья обуви. Пока – по паре килограмм в день, но ведь мне-то (то есть будущим голодающим детишкам) нужно было минимум по две пары башмаков каких сделать. Так что выпуск лавсана значился у меня в списке приоритетов где-то на самом верху.

Не только лавсана: ведь из ниток зонт не сделать. Однако отечественный (шуйский) ткацкий станок стоил все же не очень дорого – хотя ждать, пока их сделают, пришлось больше трех месяцев (мало их делалось пока). А переделать готовый станок на электротягу… но ведь инженерам-то я зарплату не за звание плачу, так что вопрос решаемый. Пока решаемый, поскольку детишек одеть ткани потребуется куда как больше, чем для выпуска зонтов. Хорошо бы самому станки ткацкие делать… да, а еще прядильные, чесальные, какие там еще надо? Найти бы специалиста, вот только такие специалисты в России пока без работы что-то не ходят. Надо, наверное, самому и специалистов вырастить – однако сначала все же стоит решить проблему с лавсаном, поскольку тут хоть понятно что делать.

Но наращивание производства (полиэтилентерефталата, конечно же) сейчас целиком и полностью оказалось в руках Ольги Александровны. Когда деньга течет даже не ручьем, а рекой – то как же без Суворовой-то? И тем более как же, если Камилле самой химичить стало невозможно. То есть обсуждать с Суворовой или с целой толпой уже подготовленных лично Камиллой лаборанток – это сколько угодно. А самой в лабораторию бегать – фигу, беременным нельзя!

Так что Камилла периодически с тоской во взоре смотрела в окно на уже работающие и еще поднимающиеся цеха химических заводов, но запрету не сопротивлялась – судьба детей Ольги Александровны очень наглядно подтверждала мои опасения. А заводы все равно стояли довольно далеко от дома, нового дома, в который мы все переехали в конце апреля.

Дом этот стоял как раз в той самой "глухой степи" на окраине строящегося городка, и он тоже был пока "странный" – однако уже почти совсем незаметно. "Странность" всех новых зданий в городке заключалась в том, что нижняя плита фундамента зданий клалась просто на грунт, с которого только плодородную почву на штык лопаты сняли. А сам фундамент во время строительства поднимался над землей метра на три, но с окончанием стройки все же скрывался под землей – ее просто насыпали по краям. Насыпали, утрамбовывали… затем засыпали и промежутки между домами. И после всего этого сверху прокладывались дороги, тротуары, засевались газоны, сажались кусты и деревья. Полный идиотизм, на первый взгляд. Да и на второй – тоже идиотизм. Зато все трассы коммуникаций клались просто на земле, что в разы упрощало и ускоряло строительство.

Главное же во всем этом "идиотизме" было то, что слой земли метра в три – три с половиной оказывался несоленым. Ну а так как при засыпке выкладывались и подземные "ленты" из смеси мелкого щебня с песком, то полученный "холм" обеспечивался и отличным дренажом. Можно все эти газоны и кусты с деревьями спокойно поливать, рассол снизу не поднимется, не засохнут деревья – а мне они были очень важны. Ну, во-первых, с деревьями легче дышится…

После завершения постройки цехов "электромеханического" завода Иванов и Гаврилов внимательно прочитали предложенные им контракты. Переглянулись, после чего Африканыч пробасил:

– Александр Владимирович, вы что, нас в рабство решили купить?

– Что вы, Нил Африканович, нет конечно. Зачем покупать то, что можно просто так взять? Но по глазам Герасима Даниловича вижу, что и он думает как вы, а посему с радостью поясню, что это и зачем. С радостью потому, что не придется мне это вам каждому по отдельности говорить, а так сомнения, которые один из вас высказать постесняется, выскажет другой и развеять их будет проще.

– Ну развевайте – с скептической улыбкой "милостиво разрешил" Гаврилов.

– Вот с вас и начнем, это для обоих нагляднее окажется. Вот вы, Герасим Данилович, год думали как лопатку верную к турбине изготовить. Придумали как?

– Э… а это-то тут причём? Нет, не придумал…

– А почему, знаете? Вы ведь, по моему, всю доступную литературу на эту тему прочли…

– Прочел, да, но ведь нигде технология подобная не описана.

– А это почему? Да потому что никто и нигде таких лопаток просто не делает. Вообще не делает, и, соответственно, никто и не знает как их делать. А я – знаю. Но дело не в этом. Дело в том, что никто их не делает потому что никто даже не подозревает, что такие лопатки мощность турбины при том же расходе пара повысят чуть ли не на четверть. А я – не подозреваю, я это просто знаю. И знаю как лопатки делать, и раньше знал – но вам не рассказал. А не рассказал потому, что если кто-то – скажем, в Англии – узнает про экономичность таких лопаток, то придумывать как их изготовить будет не один английский Гаврилов, а сотня каких-нибудь Чарльзов Алджернонов Парсонсов. И они, будьте уверены, придумают, причем несколько способов сразу. А в результате британские турбины снова станут много лучше наших. Или не лучше, но их будет столь много, что наши конкурировать с британскими не смогут. Поэтому, именно поэтому, вы – пока возможно – не дадите британцам даже намека на то, как сделать турбину лучше.

– И почему же сие столь важно для вас?

– Потому что британцы такими турбинами оснастят миноносцы, которые продадут японцам. А Япония, которая на Россию зуб с Порт-Артура еще точит, получив столь превосходные корабли, начнет с Россией войну. Войну, на которой случайно переданная британцам информация будет убивать русских моряков.

– Ну и фантазия у вас! Вы всерьез думаете, что какие-то японцы осмелятся на Россию напасть?

– Герасим Данилович, у меня фантазия буйная, вы же знаете, что я еще и писатель. Но все же в первую голову я инженер, и конструкции свои привык строить на расчетах, причем верных расчетах. Когда я эту землю покупал, денег мне едва хватило чтобы аванс за нее в казну отдать. Но я точно рассчитал, что через два года мне денег хватит на то, чтобы здесь город поставить и заводы поднять. А сейчас… впрочем, секундочку… – я встал и достал из шкафа газету:

– Вы же по-английски читаете? Ознакомьтесь: в Британии проведены испытания миноносца с турбинным двигателем. Скорость до сорока узлов… но сейчас миноносец сей выстроен, почитай, из жести: вес и соответственно прочность с мореходностью принесены в жертву скорости. Поскольку эсминец этот – опытовый. Но если бы турбина была на двадцать-двадцать пять тонн меньше, то с такой скоростью стали бы плавать и обычные миноносцы. А я хочу, чтобы вы делали именно такие турбины – но мне нужны гарантии…

– Спасибо, Александр Владимирович, я понял вашу точку зрения. Но я-то турбину выделываю не корабельную… хотя да, вы, пожалуй, тут правы полностью.

– А я выделываю моторы и генераторы, их что, тоже можно на треть мощнее сделать? – поинтересовался Африканыч.

– Можно, но это тоже не главное. Главное – для чего делать моторы и генераторы.

– Я знаю, что генераторы для получения электричества, а моторы – чтобы что-нибудь крутить. А вы что-то еще знаете?

– Ну в этом ничего нового не придумать. А вот другое… Скажем, выделать электростанцию в шесть миллионов ватт, помещаемую в железнодорожном вагоне, в пульмановском. Дело-то нехитрое, но такая электростанция обеспечит работу нескольких артиллерийских батарей береговых калибров.

– Нехитрое?!

– Да, и вы можете такую станцию сделать, а Герасим Данилович вам для нее турбину и изготовит. Но по соображениям, которые я изложил, сделать вы ее сможете только здесь…

– А вы знаете как?

– Знаю. А еще знаю, что сделать ее сможете только вы, а я – не смогу. Поэтому именно вам я контракт этот и предлагаю.

– Нет, шесть миллионов ватт… не получится, генератор такой в вагон всяко не поместить.

– Поместить можно, причем вместе с турбиной, я вам покажу как. Но это – задачка небольшая, на ближайшие, скажем, пару лет. А вот турбогенератор на шестьдесят мегаватт – это уже задача лет на пять…

– То есть вы обещаете, что через пять лет я построю агрегат мощностью в шестьдесят миллионов ватт?

– Нет, это вы мне обещаете, что построите такой генератор. И даже не так: что наладите заводской выпуск таких генераторов – как минимум, потому мне их много понадобится. Небольших, весом не более полутораста тонн. А еще мне понадобятся генераторы мегаватт в сто двадцать, но их можно и попозже сделать. Скажем, через шесть, или даже через семь-восемь лет.

– Заманчиво говорите… но ради этого запереться в поселке… тут хоть библиотека какая будет?

– Будет, будет библиотека. И театр будет, даже, наверное, не один. В городе с населением в сто тысяч человек без театра действительно грустно и скучно, вы правы.

– С каким населением?

– Нил Африканович, вы когда ко мне сюда ехали, по сторонам-то смотрели? Стройки видели? Здесь через год уже будет город побольше Царицына. И уж куда как лучше. Что я в Царицыне сделал, вы знаете: трамвай, канализацию, электрический свет – так вот, рядом с этим городом уже зимой Царицын покажется вам глухой провинцией. Там-то я для чужих людей все делал, а здесь буду для себя любимого. Ну и для тех, кто разделяет мои идеи и готов вместе со мной работать.

Иванов на секунду задумался. Затем повернулся к Гаврилову:

– А вы успеете выстроить турбину на шестьдесят мегаватт?

Тот хмыкнул:

– Александр Владимирович над нами издевается, не иначе. Сразу заморское воспитание видно. Нет, чтобы как русский человек, так и написал бы: запрещается, мол, выдавать за свои изобретения то, что я вам расскажу. Все ему надо с подвывертом… Выстрою. Господин Волков расскажет как, а я выстрою. Вот только… Александр Владимирович, в одном Нил Африканович выходит прав: рабство – не рабство, а свободу нашу вы предполагаете ограничить изрядно. И мне по этому поводу вот что интересно стало: контракт ваш почему-то про жалованье вообще умалчивает. Нет, я и так знаю, что вы платите нам как бы не вдвое против любого иного промышленника, но…

– Господа, об окладе жалованья у нас иной контракт имеется, по которому вы все у меня и работаете. Но вы правы, некоторое ограничение свободы следует компенсировать и материально, однако мне все же крайне желательно, прежде чем об этой – не скрою, приятной – стороне дела начать разговор, убедиться в том, что мысль вы мою поняли и думаете похожим манером, я про необходимость сохранения секретности говорю.

– Не знаю, как господин Иванов, а я именно так и думаю теперь. Нил Африканыч, оклады нам не снизят, бесплатно работать не заставят, а работы нам уже на пять лет заготовлено. Так что контракт подписывай и не опасайся ничего. Я уже подписал: страсть как хочется узнать каким манером столь хитрую лопатку турбинную выделать можно…

Забирая у инженеров подписанные бумаги, я "вредно" улыбнулся и протянул им еще по листочку:

– Ну а теперь вам следует подписать еще один документ, подписку о неразглашении самой главной тайны…

Африканыч буквально выхватил бумажку у меня из рук, прочитал:

– А почему это мы не имеем права никому об окладах наших рассказывать?

– Вы подписывайте, подписывайте. Я просто не хочу, чтобы с таким трудом выстроенные заборы русские и иностранные инженеры штурмом брали. В особенности иностранные… подписали? Потому что с сегодняшнего для вам устанавливается базовый оклад жалования в тысячу рублей в месяц. Ну а за выполнение планов или изобретение чего-то нового и премии обещаю соответствующие.

Гаврилов встал с кресла, сел, почесал в затылке:

– Да, Александр Владимирович, умеете вы людей озадачивать… Боюсь даже представлять, что вы нас выделывать попросите за такие-то оклады.

– Всё тоже, что вы и раньше делали. Разве что больше и лучше, для чего число рабочих на вашем заводу намечается раз в десять поболее, чем в Царицыне. Ну а больше рабочих – больше ответственности, больше хлопот – поэтому и оклады больше.

– Вчетверо?

– Пока – да. Но предупреждаю: вы не броситесь сейчас же делать генератор на шесть мегаватт. Первым делом вы наладите серийный выпуск ваших небольших генераторов, сколько у него? да, шестьсот восемьдесят киловатт. Подготовите рабочих, инженеров тоже подготовите – и пока готовые инженеры и рабочие уже без вас на другом заводе, который я выстрою совсем в другом месте, не начнут их выпускать по паре в неделю, это будет основным вашим заданием.

Эта парочка стала не первыми инженерами в моем "закрытом" городке, первым, по большому счету, стал Саша Антоневич. Он строил завод по производству аммиака, и весьма успешно строил: по плану я наметил пуск завода на начало зимы, но Саша все подготовил уже к концу августа. Но тут уж он виноват не был: Константин Константинович Васильев, проникнувшись идеей каркасного строительства, цеха нового завода поднял всего за три месяца. За это Васильев теперь, как он сам говорил, расплачивался, строя вокруг завода трехметровый забор – простой, кирпичный. Аммиак – штука неприятная, и завод был поставлен в трех километрах от городского забора – но "чужих" мне и там не надо. Внешний-то периметр – он против случайных прохожих, тех же казахов кочующих, а если вражеский шпион прокрадется? Другие скажут паранойя, но в прошлых жизнях я с искренним удивлением убедился: идиотские романы про шпионов, ночью крадущихся на четвереньках через ярко освещенный Невский проспект в черной-черной маске и с волочащимся за спиной парашютом во многом основаны на реальных историях. Неиспорченный пока еще народ в мире…

А Илья Архангельский остался в Царицыне, так как трамвайный завод никуда не переезжал. Расширялся, то есть скоро расширяться будет, ему оставалась половина из высвобождаемых цехов турбинного завода. Вторую половину забирал себе Евгений Иванович – станков требовалось все больше. Правда в Царицыне он должен был изготавливать в основном станки зуборезные – страшный дефицит, причем не только в России, и простые токарные и сверлильные. "Завод-призрак" в Харькове я для него уже тоже сторговал, но пока для него кое-чего не хватает. Станков тех же не хватает, а еще – рабочих. В прошлые-то разы я для рабочих там сразу и дома строил, а нынче все строительство идет у меня в "поместье": кроме "Волкова городка", как народ окрестил населенный пункт за забором, там еще и с десяток деревень ставились. Последнее лето, когда хоть что-нибудь растет: жалко будет, если земля не используется.

Глава 9

Павел Николаевич Лазарев с утра находился в самом приподнятом настроении. Еще бы: ведь вышло сделать запрошенное, да еще и просто все оказалось – но до него-то никто такого не придумал!

Вообще-то то, что творилось (в буквальном смысле этого слова) в этом невероятно быстро строящемся городе, было весьма интересно и необычно. Для России необычно: ну зачем ставить машины для выпуска многих сотен полотенец фроте в день? Ведь даже в Англии такие выделывают хорошо если сотню в месяц! Вдобавок, хозяин этого города явно не собирается их продавать. Как, впрочем, и то, что сделал, наконец, сам Павел Николаевич. Сам сделал… ну, разве что, с небольшой подсказкой, да и то, можно ли назвать "подсказкой" мельком сделанное замечание?

Говорят, что для закупки хлопка Волков отправил в какой-то заморский Уругвай своего шурина, и тот даже факторию свою там выстроил – непонятно зачем, ведь хлопку тот пока прислал хорошо если двадцать тысяч пудов, а столько и в Америке купить дешевле выйдет. Но хлопок неплохой – и на небольшом прядильном заводике нитки выходили весьма хорошие. Однако нечесаный был тот хлопок, и вот очесами-то Павел Николаевич и занялся. Конечно, туда и очесы шерсти овечьей добавлялись, и – в изрядном количестве – пух рогозовый, но теперь с выстроенного инженером Лазаревым станка в час выходило аршин по сто толстого – в четверть дюйма – и даже на вид очень теплого полотна. Да, не крепкого, но ведь и пользовали его только для подкладок в куртки, штаны, шапки и пальто зимние. Швейная мастерская, которую держала домоправительница Волкова, каждый божий день такого шитья теперь выделывать будет человек, может даже, на полтысячи… правда на мелких человечков, скорее на детей…

Да и обувку – тоже зимнюю, хотя и виду не сказать что солидного – опять же шили, полотно это подкладывая. Название ему тоже Волков придумал, и название по сути-то верное: ватин. Но как его верно выделать – тут Павел Николаевич сам все изобрел. Вычесанное полотно с двух сторон пробивалось тупыми гвоздиками, медленно пробивалось – чтобы волокно не рвать, а только промеж прочих вдавить. А это – и валы эксцентрические, и передачи зубчатые конфигурации более чем не простой. Есть чем гордиться! Прежнее-то производство в сутки полотна-ватина выделывало до семидесяти аршин только, да и занято в нем было с полста человек, а нынче только трое и нужны.

Заказав у полового якобы китайское, но явно придуманное тем же Волковым и донельзя вкусное блюдо под названием "свинина в кисло-сладком соусе с чоу мейн", он приступил к трапезе. Павлу Николаевичу довелось уже побывать в Китае, и ничего похожего он там не видел – но блюдо было действительно вкусным и в единственном (судя по всему, пока) городском ресторанчике его спрашивал каждый второй. А обедающие тут инженеры – так каждый первый. Как и уже заканчивающий обед сосед Лазарева по этажу инженер Свидерский:

– Ну что, Павел Николаевич, вижу закончили машину?

– Да, спасибо. И выделывает она теперь аж вдвое против того, что Волков просил!

– Поздравляю. А что теперь делать будете?

– Честно говоря, не знаю. Заказ выполнен, так что, скорее, обратно в Казань…

– А остаться не думали?

– Так работы-то вроде не осталось… остался бы конечно, но чего ради?

– А вы сами подумайте. Я вот предложил господину Волкову попробовать фроте выделывать из шерсти – то есть каждую вторую нить основы шерстяную ставить, так он уж и новые станки в Америке заказал. И у меня нынче контракт еще на год, а то и больше, вышел: Александр Владимирович, похоже, любую мысль нашу так домыслит, что сам собой восхищаешься и радуешься что такой умный: он и секунды не думал, а тут же предложил петлю в полдюйма делать, потом стричь на линию – и выделывать мех искусственный таким манером. А я-то всего ткань покрепче думал изготовить, а он ишь как повернул!

– Интересно! Однако… Вы, Николай Леонидович, ведь не ткацкими, а прядильными машинами занимались?

– Вы знаете почему лично мне отсюда уезжать не хочется? Александр Владимирович мне как раз и сказал то, что я и сам раньше чувствовал: если, говорит, вы что-то на пользу людям выдумали, так сами и сделайте. Не выйдет – мы потеряем всего лишь немного денег и времени, но всяко приобретем опыт. А с опытом – в следующий раз уже точно выйдет. И потому, я уже скажу, здесь в самом деле выходит работа интересной.

Павел Николаевич покивал, соглашаясь, и приступил к обеду. Но сказанное соседом не выходило из головы: да, сам инженер Лазарев занимался машиной полотняной, но ведь давно уже у него зрели идеи по волокну. И теперь…

Закончив обед, Павел Николаевич решительно направился к стоящему на окончании канала красивому зданию.

На левом берегу Волги после впадения в нее Камы городов немного, в нижнем течении их и вовсе нет. Просто когда Волга разливается, то разливается она на несколько верст, в окрестностях Царицына – иногда до десяти. А в конце лета усыхает, и реку в сильный ветер переплюнуть несложно. То есть сложно – но гораздо проще, чем поставить на левом берегу постоянно действующий причал. Ну а поскольку все снабжение городов идет в основном именно по воде, то понятно, что там город останется голым, сирым и убогим.

Чтобы "Волков городок" сирым и убогим не стал, я решил немного землички подсыпать – на ту полосу в версту шириной, что шла от реки к поместью. Сыпать-то там вроде немного нужно было, метров десять в высоту на самом берегу и три версты в длину… конечно, можно было бы и более идиотское занятие придумать, но мне так захотелось. Во-первых, засоленную землю из канавы вокруг "поместья" все равно куда-то девать надо, так почему бы и не сюда? Ведь всяко придется трамвайный путь доводить до причалов – нынешняя многократная перегрузка того же уголька и в копеечку влетает немалую, и резко ограничивает возможности заводов вообще: много-то угля так не навозишься.

Пользуясь кризисом, удалось удачно прикупить семь не самых плохих шахт, причем в трех уголь вообще коксующийся был. Мне пока его как бы и не надо особо, но вреда от него точно не будет. А четыре шахты с антрацитом – как раз то, что мне для электростанций и нужно. Жалко, что Алексей Кириллович (который Алчевский) еще не дошел до пика своей авантюры и шахты продавать не захотел… успею выкупить позже, пусть сначала убьется об стену – или обо что он там постарался? О паровоз? Впрочем, если угрожать министру финансов раскрытием списков выгодополучателей от этой аферы, способы самоубийства могут быть весьма изощренными…

Ну а пока куплены были шахты довольно захудаленькие – по оснащению, а по запасам угля вполне пристойные. На Сормовском заводе мой заказ вызвал ажиотаж: кризис же, а тут кому-то срочно, да еще с полной предоплатой, понадобились десять прямоточных паровых машин по сто двадцать лошадей, да еще и с хитрыми "довесками" – понятно, что "мои" паровики делались вне всякой очереди. "Довески" тоже изготовили быстро и хорошо: хотя насосы и не были основной продукцией завода, но цилиндры и поршни и для паровозов там изготавливались – так что компрессоры для отбойных молотков я получил еще летом. Молотки опять пришлось самому делать, для чего через океан было доставлена тонна алюминия. Ну не растут в России забойщики, способные чугунным отбойником ворочать в шахте, не растут!

А еще не растут и шланги высокого давления. Судьба иногда любит ехидно посмеяться: на новенький завод по выпуску бутадиеновой резины мне пришлось пригласить Лебедева. Видать, судьба Сергею Васильевичу этим заниматься – он и занялся. Да, не так как "в первый раз" – установку-то я дважды не только видел, но и как-то вникал в устройство, так что в этот раз он просто руководил уже готовым, но еще "не доотлаженным" производством. Но знания и желание сделать что-то новое у него были все теми же, так что воздух к отбойным молоткам пошел – и уголек стал мне обходиться на шахтах вообще в копейку за пуд, даже с учетом новой крепи на домкратах (винтовых пока еще).

Ну а дальше было все просто: десять-пятнадцать верст до реки (до Северского Донца) уголек доставлялся на лошадях, а там грузился на небольшие (чтобы и в межень плавать могли) баржи с моторчиком. Моторчики были паровые, британского производства… лошадок по двадцать всего, но и баржи были невелики. Далее баржа неспешно двигалась вниз по реке – до Дона, затем – уже вверх, до станции Качалино Грязе-Царицынской дороги, где за умеренные деньги мною был выстроен дополнительный путь, даже два – до самого обрыва позади поселка. Дон от обрыва протекал в полуверсте, так что в вагоны уголек попадал тоже посредством телег… и на них же попадал уже в Царицын, где снова грузился в баржи и отправлялся вверх по Волге на сто верст. И с берега до "трамвая" угольку предстояло пройти немного, всего-то версты три – но это опять лошадки, телеги, перегрузки… И копеечный уголек вставал мне уже больше гривенника – а в Царицыне цены на каменный уголь ведь давно уже упали копеек до восьми – даже жалко, что почти весь он уже был законтрактован, да и на зиму город без топлива оставлять как-то неудобно…

В Царицыне уголь был дешев потому, что везли его туда по чугунке, хоть и по четырнадцатому тарифу, то есть очень долго – но без перегрузок. Сам бы так же возил – но это я лишь с царицынскими железнодорожниками о паре "левых" эшелонов договориться мог, и они их – грузовые – пропускали по графику пассажирских (правда мне пришлось опять самому вагоны в Америке покупать, причем все они были "тормозные" чтобы ходить с "пассажирской" скоростью), а с остальными железными дорогами "договариваться" – уголек бы мне золотым показался. Так что хочешь жить с электричеством, химией… с чем там еще? – вози уголек сам. И вози много: к моему удивлению асфальт – не природный, а тот, которым в моем прошлом будущем дороги выстилали – был отходом именно "угольной химии". Ну, по крайней мере по запаху – так точно: нефтяной битум вонял по-другому.

Я и возил – и был счастлив, что к "дедам" все-таки присоединился Яков Евгеньевич, быстро-быстро собиравший баржи сразу на двух заводиках. Один – в Калаче, другой – в Царицыне, так что плоскодонок мне хватало теперь не только на топливо. И мне очень повезло, что Рудаков на этот раз приехал не один, а с приятелем. С которым и познакомился всего с год назад, но очень подружился. Познакомились они вовсе случайно: оба они решили отметить шестидесятилетие в "приличном ресторане", оба выбрали ресторан "Англии" – и обоих, когда они пришли праздновать свой день рождения, направили в "не тот" зал. Когда путаница прояснилась, они выяснили, что родились не только в один день и даже час, но и на одной улице, и, вдобавок, оба оказались "от кораблестроения". Рудаков – он многие годы "наблюдал" как корабли строят, а Порфирий Филиппович Стасов – сам строил. Не совсем сам и не совсем корабли, он проектировал судовые котлы, но о чем поговорить – старики нашли. И говорили так полгода, ну а затем, узнав, что внук старого приятеля одного из них судостроением занялся, решили прокатиться и поглядеть, чем это молодежь нынче развлекается…

Понятно же, что "молодежь" все делает неправильно, и ей – молодежи в моем лице – просто необходимо показать, как надо. Впрочем, в баржестроение они не вмешивались – речные лоханки их не заинтересовали. Но, пользуясь возможностью, на заводиках они готовились выстроить совсем "правильный" корабль – ну а я им просто не мешал. Было очень приятно им не мешать, в особенности по результатам разговора, случившегося дня через три после их приезда:

– Александр Владимирович, вы всерьез думаете на вашей верфи корабли строить? – спросил меня Порфирий Филиппович после того, как я показал ему сварку очередной (третьей, если не ошибаюсь) баржи.

– Ну строю же. Не корабли пока, а речные лоханки – но мне сейчас именно они нужны. Потребуются суда покрупнее – буду строить их.

– С такими рабочими?

– Ну уж какие есть. Да они еще молодые, учатся быстро…

– Кто учится? Девочки?

– А… это Васька. Лучшая сварщица не только России, но и, пожалуй, всего мира. Да и прочие девушки… вы знаете, я давно уже заметил, что электросварку девушки осваивают гораздо быстрее и работают лучше.

– Но ведь…

– Уточню: именно сварку. Тяжести им таскать, конечно, не стоит, помощники им, в отличие от парней, требуются обязательно. Но вот шов они всегда делают ровнее и качеством лучше, просто потому, что женщины – существа более спокойные. А у меня корпуса силовые…

– Извините, не совсем понял термин…

– Листы обшивки судна сами являются частью силового набора, причем основной его частью. Ну так вот, поскольку корпус силовой, качество шва – именно качество – очень важно. Поэтому у меня девушки и работают на сварке, ну а мужчины – занимаются всем прочим.

– Мальчишки!

– Уж кто есть. Опытных рабочих немного, я бы взял – но где их найти?

– В этом вы правы, с рабочими тут неважно… впрочем, для ваших барж и дети ваши вполне годны. Только я хотел бы спросить: а почему вы ставите на барже этой две машины? Ведь если ставить одну, но вдвое мощнее…

– Просто именно эти машины во-первых можно купить сразу и в любом количестве, а во-вторых, они стоят всего двадцать два фунта. Они вообще не для судов, это машины для станков, для фабрик и заводов – и да, они тяжелее, на барже им нужен редуктор – это я знаю. Но для меня сейчас главное даже не цена, хотя и она важна, а время постройки. Возить-то мне приходится очень много чего…

– Понятно, вам уголь возить нужно, вот вы и строите баржи, а не корабли – подытожил увиденное и услышанное Яков Евгеньевич.

– Пока баржи, а затем и к кораблям перейдем – улыбнулся я. Вот, посмотрите, к каким – и подвел стариков к закрытой занавеской доске, на которой висел "эскизный чертеж" перспективного кораблика. "Судостроители" долго смотрели на картинку, и первым не выдержал Рудаков:

– Не совсем понятно – вы здесь тоже собираетесь делать корпус… силовой, да? Зачем? Ведь это видно же что сложнее… дороже получится.

– Сварной – не дороже, зато форму можно сделать идеальную, и только на этом можно два, а то и три узла выиграть. В сварном-то если в тех же накладных шпангоутах при раскрое уйти даже на линию-полторы, ошибка швом исправится.

– Ну а вот это что такое? – несколько сварливо спросил Стасов.

– Котел. Паровозный котел. Тех, что я для барж делаю, не то что двух – четырех для машины не хватит, а из подходящих готовых я только этот и нашел.

– Потому что дешевле и их можно купить сразу сколько нужно, так?

– Потому что лично я котлы проектировать не умею. Поль Барро, который мне котлы делает, их тоже проектировать не умеет – он их только делать может. Да, паровозный тут создает много неудобств, но я уже приглашал инженеров, и то, что они придумали, еще хуже – а этот в Сормово делают…

– Молодой человек, а если я предложу вам проект котла куда как лучшего, но который будет, возможно, несколько дороже?

– Тогда, Порфирий Филиппович, я выкуплю у Поля Барро его завод и сам начну ваши котлы делать.

– Даже так?

– И даже не так: после того, как ваш котел пойдет в производство, я попрошу вас и маленький котел спроектировать заново. Заводские машины предназначены работать на шести атмосферах, а если в нее подать двадцать…

– То она взорвется – хихикнул Стасов.

– Нет, британцы, да и прочие все, пока не научились прочность точно считать и делают с огромным запасом. Эта машина неплохо работает и на тридцати атмосферах, я проверял, разве что парораспределитель свистеть начинает. А на двадцати двух я проверил пять машин, и все работают изумительно. Мощность, понятно, вырастает, сил до семидесяти – но нет у меня котлов высокого давления…

– Предложение ваше заманчиво… а что на заводе этого господина, Поля…

– Барро. Ничего интересного, самому новому станку скоро пятнадцать лет стукнет. Но рабочие толковые, а станки я любые поставлю, вы только скажите какие…

– Тогда считаем, что договорились. Яков Евгеньевич, а ты как?

– Кораблик интересный выходит, но я бы, наверное, кое-что поменял…

– Это всего лишь эскиз, можно сказать "мысли вслух". И я с огромным удовольствием принял бы вашу помощь по улучшению проекта…

И теперь лучшее, что я мог теперь сделать на двух судостроительных "заводах" и одном настоящем котельном заводе – это не мешать им делать то, что надо. Впрочем, мешать им у меня просто времени не было – других дел хватало. Впереди была зима тысяча девятисотого года…

Мой "участок" на левом берегу Волги начинался километрах в тридцати от берега (если в межень считать), а заканчивался еще через сорок: такой прямоугольник двадцать на сорок верст. И "Волков городок" строился у "дальней" стороны – по "трамвайной" дороге ехать до него было шестьдесят пять километров. Место было выбрано не просто так: хотя степь как бы и плоская, городок я решил выстроить на небольшой – метра в полтора – возвышенности. Ведь вокруг солончаки, а тут – все же соленая грунтовая вода пониже окажется.

Но в глухой степи, в шестидесяти верстах от ближайшей транспортной артерии, каковой являлась в данном случае Волга, за год город на сто тысяч жителей выстроить нельзя. То есть вроде и можно – нанять, например, сто тысяч мужиков… но мужиков мало что куда-то селить надо (хоть в палатки, но и они в степи не растут), так их еще и прокормить требуется. И даже если их одной кашей кормить – это сто тонн крупы и еще столько же почти дров всяких. А если добавить хоть картошку с капустой – то уже вдвое больше. И все это мало что привезти нужно (а по трамвайной линии да с нынешними вагонами сто тонн – это уже целый эшелон практически), так и развезти по столовкам – добавим пару сотен лошадей только провиант возить – и уже гужевой транспорт корма потребует. А ведь еще кирпичи возить надо по площадкам, цемент, стекло – нет, за год город выстроить невозможно. Но если очень нужно…

Я, по счастью, об этом задумался сильно заранее, и уже при постройке трамваев озаботился о "малой механизации". Когда точно знаешь, что нужно и как это нужное делается, то получается не очень медленно и не очень дорого это нужное все же изготовить. Поэтому на постройке города уже работало два десятка микробульдозеров типа "Бобкэта" со специально сделанными двухцилиндровыми моторами сил по двадцать. А так как моторов я делал чуть больше, чем получалось сделать этих бульдозеров (гидравлическую систему к ним я заказывал на заводе в Москве, и она делалась не быстро), то из "остатков" я потихоньку собирал грузовички. Небольшие, размеров (и формой – ностальгия проснулась) напоминающие Хёнде-Портер. Старенький, "глазастик" – но похоже я слегка с "глазами" переборщил: двадцатисантиметровые фары в окружении дюймового никелированного ободка показались мне слишком большими по сравнению с "оригиналом". Впрочем, кто меня сможет упрекнуть в неточности? И так сойдет – а десяток таких грузовичков и прокорм рабочим довезут куда надо. В смысле, от "трамвайной" станции…

То есть десяток был сделан еще в Царицыне, но я планировал и в городке наладить их выпуск. На каком-нибудь "учебном заводике", по штуке, скажем, в день: мне пока больше и не надо, но детишкам интереснее рабочие профессии осваивать будет, катаясь на результатах собственного труда. Впрочем, это задача на будущее, сначала городок отстроить все же нужно. Да и детишкам лучше тренироваться на чем-то попроще – так что я, вспомнив "автопылесосы", катавшиеся по Москве "моего исходного будущего", сотворил уже совсем мелкий грузовичок. С одноместной деревянной кабиной, с двухцилиндровым мотором в восемьсот кубиков, работающем на лигроине (и потому мощностью аж в пять лошадок), грузоподъемностью в полтонны – зато такой (кроме разве что мотора) и детишки легко сделают. Даже трехскоростную коробку передач сделают: чего там ее делать-то с текстолитовыми шестернями? Впрочем, это потом – а пока получилось обеспечить всем, для стройки необходимым, пятнадцать тысяч мужиков. Даже, скорее, парней: на работу брались "мужики" от шестнадцати до двадцати лет.

Территория "городка" представляла собой квадрат примерно три на три километра, точнее – если от Волги смотреть – ромб, по диагоналям которой располагались две основные улицы. "Центральная" и, соответственно, "Главная". В начале Центральной, идущей с запада на восток, я решил разместить наш дом – и попросил подготовить проект Мешкова. Ну а тот по какой-то своей архитектурной нужде решил проконсультироваться уже у Феди Чернова…

Внешний вид желаемого домика я "содрал" со столь любимой мною "недовысотки" у Белорусского вокзала – ну, в основном. Двухэтажный цоколь, еще три этажа с башенками-беседками по краям крыши формируют центральный объем, а в середине – "недостающая" (в "оригинале") трехэтажная башенка со шпилем. На самом деле в этой башенке этаж один, я еще над ним "двухэтажное" место для установки часов-курантов нарисовал…

В общем, примерно час мне пришлось выслушивать аргументы двух архитекторов по поводу того, кто из них и почему является полным идиотом. Федя убеждал меня, что строить такое по-старому, без железобетонного каркаса – вообще позор. А Мешков, понятное дело, флегматично – то есть еще пена изо рта не шла – отстаивал точку зрения, гласящую что "дворцы не строят как заводские цеха". И, пока они спорили, меня посетила "гениальная" мысль, обдумав которую недолго я сообщил господам архитекторам свое "мудрое" решение:

– Криком никто еще ничего доказать не смог. Поэтому давайте сделаем так: каждый из вас выстроит по одному такому дому. Один – по старому, один – по-новому.

– Но ведь в плане городка для второго места нет! – зодчие откликнулись на мое предложение практически хором.

– Значит, будем строить два одинаковых городка. Нужно же выяснить, кто из вас прав?

Вообще-то "гениальная идея" была и не очень-то уж и "гениальной". Я все же предполагал в городке разместить под сотню тысяч детишек в голодный год, но составляя план поселения, почему-то напрочь забыл, что сами дети в городе жить не могут. Потому что нужны взрослые – которые будут детей лечить, кормить, обувать-одевать и учить. И это – если не считать тех взрослых, которые будут все же на заводах работать. Так что "детеемкость" одного городка явно плану не соответствовала, а вот если выстроить их два… Вдобавок, городок ближе к реке будет еще и какой-то "маскировкой" дальнего – в котором строилось много чего, для чужих глаз не предназначенного. И если городки выстроить одинаковыми, то это может оказаться очень полезным…

Но все же… планы буквально наполеоновские, а вот как их реализовать? Да, детишек я запланировал распихивать по домам на манер сельдей в бочке – то есть по десять человек в комнатку метров восемнадцати – но если подумать, то окажется что комнатка эта весит тридцать тонн. Это если дом кирпичный строить, а десять тысяч комнаток… мне и не поднять будет. Конечно, нужно строить домики землебитные, но и тогда на комнатку потребуется минимум тонна привозного материала – полы деревянные, окна, двери… Десять тысяч тонн – тоже много, но уже вроде как и подъёмно. Вот только все это сначала нужно сделать – доски для полов, рамы для окон, двери разные…

Но если деньги есть, на дворе кризис, а за окнами город с двумя десятками лесопильных заводов…

Вот только для окон стекла нужны. Для отопления – батареи, трубы опять же. Еще водопровод, канализация, краны, раковины… унитазы, наконец. И да, детишек же вроде я собирался в школах учить? А их тоже как-то выстроить нужно, и для них потребуются окна, двери, полы… раковины, унитазы!!! Ну ладно, пусть стены будут землебитные… но для этого нужны опалубки. Причем если дом строить трехэтажный (выше без каркаса бетонного нельзя), то и опалубка потребуется на все три этажа сразу. Причем много прочнее, чем на один этаж. Хотя…

В свое время, когда я строил самые первые свои еще "хлебные" печки, ерзовский печник Мирон Сидоренко подсказал способ быстрой постройки печи, которая не трескается при высыхании. Кирпич-сырец (только высушенный хорошо) быстро макается в довольно жидкий раствор глины на секундочку – и через пару минут, снова подсохнув, он легко "приклеивается" в другим кирпичам при возведении печи если его всего лишь макнуть на мгновение в воду. Вот только после этого класть его надо на место очень быстро и без промаха. Ну что же, пусть и кладет. Сам кладет и других пусть класть научит. В накладе не останется!

Да, чтобы быстро выстроить много домов, нужно вообще-то совсем немного. Всего лишь строительная индустрия, которую на коленке не создать. Однако в Царицыне "деревяшка" была как бы не лучшей (и наверняка самой мощной) в Европе, кирпичное производство для городка я организовал верстах в девяти от Волги – там и глина была приличная, и уголь с реки возить недалеко. Там же – поскольку рядом была и рыжая (кирпичная) глина, и какая-то серая (мне сказали "тугоплавкая", для унитазов и раковин годится) встал и еще один заводик. Производство "санфаянса" мне налаживал пожилой испанец, которого удалось сманить с фабрики выпускающей как раз фаянсовую посуду. Рукастый и головастый мужик – он, по-моему в прошлый раз, аналогичное производство в Венесуэле налаживал успешно, а кризис – он и в Испании кризис. Понятно, что адреса его я и не знал никогда, но имя-фамилию помнил (забыть имя Мигеля Сервантеса было бы сложновато), а в известном городе человека по имени и профессии разыскать не трудно. То есть городов в Каталонии было не очень много… в Таррагоне он, оказывается, жил.

А для производства "землебитных кирпичей" пришлось задействовать четыре новеньких паровых молота Арнста. Чаев, по-моему ругаясь сквозь зубы из-за "нецелевого использования дорогостоящих машин", изготовил механизм, ловко подставляющий под пуансоны стальные формы, заполненные практически сухой землей, и убирающий их для разгрузки после нескольких ударов. После чего "специально обученный мужик" хватал кирпич проволочной держалкой, макал в раствор глины и вешал на просушку – и через час с небольшим кирпич был готов к использованию. Его нужно было только отвезти на стройку – и обратно привезти новую землю, из которой другие кирпичи делать, так что месяц Илья творил не трамваи, а "грузовые телеги"…

Стекло… Машка крутилась как белка в колесе и наладила технологию выпуска оконного стекла, требующего минимальных затрат. Правда стекло получалось неровным (после примитивной прокатки под вальцами), к тому же зеленоватым – песок, видать, с остатками железа попался – но его производилось очень много и потихоньку мне начинало казаться, что все получится. Тем более что Мигель очень интересно решил за меня проблему устройства водопроводов в домах: он начал делать керамические водопроводные трубы, толщиной в полтора дюйма. Со стенками миллиметров в десять, в метр длиной – и свинчивающиеся. В дополнение к прямым трубам он выделывал керамические же "тройники", изогнутые под разными углами трубки – и все это при наличии резиновых уплотнителей (заливаемых затем гудроном) позволяло собрать и водопровод внутри дома, и краны в нужные места расставить, и даже душевые комнаты устроить: головку для душа он тоже делал. А я его попросил всего лишь для внутренней канализации трубы изваять, поскольку избытка хотя бы чугуна у меня не было. Правда все это было не очень-то и долговечным – в особенности учитывая возраст "пользователей", но на некоторое время сгодится. Дома-то земляные тоже на пару лет всего лишь строились.

Но они и строились только в расчете на неизбежный наплыв "голодающих детишек", которые мне еще должны были пригодиться. Но раз уж городки ставились как именно "близнецы", то в ближнем и цеха поднялись. Тоже "без фанатизма", но не использовать их было бы просто глупо.

А использовать их нужно было "умно" – вот я этим и занялся. Если много раз подряд проделываешь практически одно и то же, то наступает счастливый момент, когда однажды проделанное начинаешь повторять вообще не думая, управляя процессом чуть ли не спинным мозгом. И Камилла с большим интересом смотрела иногда, как я сначала заказываю каталоги каких-то никому неизвестных компаний, а потом – закупаю по этим каталогам какие-то станки. Или вызываю кого-нибудь из секретарей (а секретариат я себе организовал изрядный) и посылаю в Липецк с указанием "найти в городе инженера Кузьмина и привезти его ко мне на работу"…

Кузьмин – Петр Сергеевич – сейчас по моей просьбе быстро-быстро строил (в трех километрах от "городка-дублера") литейное производство нового завода. Моторного, а два других инженера – уже знакомые мне Костя Забелин и Женя Ключников – быстро-быстро готовили остальное производство. И не только они: я уже знал, что в России инженеров-то пруд пруди, причем инженеров безработных, и только на моторный завод я пригласил их человек десять – и ни один из приглашенных не отказался. Да и чего бы отказываться при такой-то "повышенной зарплате"? Так что все делалось довольно быстро, но – дорого.

Впрочем, последний вопрос меня интересовал очень мало. Черт Бариссон намеченную программу выполнял даже с некоторым опережением намеченного графика – просто потому что и за океаном кризис был очень даже заметен и Борису Титычу часто удавалось изрядно сэкономить на различных "мелочах". Там копеечка, здесь центик… а девяносто шесть акров земли на Кони-Айленд обошлись всего в полтораста тысяч долларов. Кризис – всё продается со скидкой. И все продаются: за каких-то жалких сорок семь тысяч неучтенной наличкой муниципалитет выдал разрешение на снос двух мешающих Бариссону улиц. И на строительство совсем нелишнего для намеченных дел здания…

Но эта покупка – как и покупка уже квадратной мили на окраине Филадельфии – "сожрала" далеко не все "сэкономленное". Так что денег хватало и на прочие "захватнические" планы. Ну а "сдача" уже покрывала все мои российские расходы. Бариссон за год довел еженедельную продажу яиц до сорока восьми миллионов, и четыре миллиона американских центов так же еженедельно поступали в мой бездонный карман. Откуда практически с той же скоростью тратились – ведь даже баржи мои строились из американского проката. Во-первых, это было много дешевле, чем закупать стальной лист в России, хотя бы потому что лист в три шестнадцатых дюйма был тоньше чаще всего используемого для постройки речных судов русского двухлинейного. Да и цена на сталь в США была заметно ниже русской – я уже не говорю о том, что катанный лист в разы дешевле кованного, а "русские" промышленники даже кровельное железо ковали, а не катали.

Еще за океаном закупалась краска для судов, медь для котловых труб, рельсы, проволока-катанка для арматуры. Станки – некоторые, все же лучше их было закупать в Европе. Я бы все станки в Европе закупал, но отдельные очень нужные станки просто мне не продавали. Ну ничего, еще годик – и Чаев запустит производство в Харькове, ну а то, что мне надо сейчас – пусть дороже, но куплю у янки. А что не куплю – сам сделаю. То есть не совсем сам…

В споре зодчих победил Федя Чернов. Что мне было понятно: быстро (за месяц всего) подняв бетонный каркас, стены он стал ставить на всех этажах почти одновременно, и хотя народу у него на стройке работало втрое больше, подход себя оправдал. Наш дом был самым высоким в городке – мало что пятиэтажным, но еще и с башенкой, в которой я разместил кабинет. Камилла часто приходила ко мне – ведь из огромных окон кабинета открывался такой красивый вид! На восток от дома шла Центральная улица, если это можно было назвать улицей. Посередине этой самой улицы находился канал – с одетыми в гранит набережными, шириной в полсотни метров, и через каждые полкилометра над ним нависали арки мостов, а в промежутках между ними были арки поменьше – пешеходных мостиков. У почти вертикальных стенок канала глубина была всего чуть больше двух метров, но посередине – уже больше семи. По десять метров в стороны от канала, сразу за неширокими, метра по два, тротуарами, располагались липовые аллеи. За аллеями шли трамвайные пути (в один ряд с каждой стороны канала), далее – асфальтированная дорога шириной в семь с половиной метров, затем – еще газон с деревьями – пятиметровый, затем – тротуар, еще один пятиметровый газон – и только после всего этого стояли дома. То есть улица получалась шириной метров в сто пятьдесят – ну а в длину она была три километра, от нашего дома до здания, в котором я предполагал разместить Технологический институт. Когда-нибудь потом, во всяком случае не раньше, чем его выстроят…

Дома вдоль центральной улицы тоже ставились большие, пятиэтажные – но все же пониже моего. А дальше, в стороны он центральной улицы, шли кварталы с домами для рабочих – и их тоже было из окна видно. Потому что они хотя и были четырехэтажными, но стояли за домами, которые еще не успели построить…

Вообще построить не успели еще много чего: закончить удалось пока только два "инженерных" дома, два еще только начали отделывать. Асфальтом покрыли кусочек дороги метров в тридцать, липы – хотя и высажены были уже на первом полукилометре аллей – ростом хорошо метра два были, да и сам канал… Гранитом успели отделать только его начало напротив моего дома – тот пятидесятиметровый кусок, который был "поперек", а дальше все остальное пока было одето в голый бетон. Все остальное из выкопанного, все пятьсот метров до первого моста, ажурная арка которого была пока собрана из одной арматуры и только-только стала одеваться в опалубку. Единственное, что было полностью закончено – это трамвайные пути, и пока я мысленно представлял себе грядущие красоты, по рельсам пробежал очередной "грузовой трамвай", везущий уголь на электростанцию или на завод. Да, два десятка домов для рабочих тоже были достроены – ведь кто-то должен работать на не только выстроенных, но уже даже запущенных заводах и фабриках.

Я проводил взглядом "трамвай": Илья отнесся к моей просьбе очень серьезно и сделал наверное даже лучше, чем я просил. "Грузовой трамвай" был не четырех, а даже шестиосный, с шестью уже семидесятикиловаттными моторами, и легко тащил за собой до десятка небольших – по моим меркам – двадцатитонных вагончиков-хопперов. Мог и двадцать тащить, но обычно хватало пяти: сто тонн угля – стандартный груз одной баржи, а локомотивов Илья изготовил уже с десяток и на причалах просто не было смысла ждать пока погрузят больше вагонов. Конечно, возили не только уголь, вон, паровой каток яростно укатывает щебень на будущей улице под асфальт, а ведь щебенку тоже доставляли по реке, причем аж с Камы – ну не удалось поближе "каменистую" местность выкупить под карьеры.

Пока я размышлял о том, что следует в первую очередь делать дальше, в "кабинет" поднялась Камилла с Катенькой. Екатерина Александровна девушкой была суровой: если Камилла ненадолго уходила из комнаты, где даже мирно спала эта привередливая барышня, то об этом вскоре узнавали обитатели трех соседних этажей. В крайнем случае я мог служить "временной заменой" жене: у меня на руках дочь соглашалась заснуть и даже с полчасика после этого поспать в кроватке – но не больше. Так что жена принесла дочку, уложила ее в специально стоящую в кабинете кроватку:

– Наслаждаешься пейзажем? Надеюсь, когда Катенька в школу пойдет, она пойдет уже не по стройке…

– Ну ты же знаешь, что сначала нужно выстроить город-дублер…

– Ты мне это уже говорил. Но я все рано не понимаю, зачем нам два совершенно одинаковых дома? И почему, если тот дом тоже полностью готов и даже улицы выглядят уже прилично, мы живем здесь? При том, что ты сам почти каждый день туда работать ездишь?

– Здесь школа для детей…

– Там тоже есть школа, даже четыре… четыре?

– Уже шесть, но это неважно. Здесь – правильная школа. Но даже и это неважно.

– А что важно? Там хоть какое-то общество есть, в гости можно сходить…

– С Катенькой?

– Ну пригласить гостей. А здесь – нет же никого!

– Вот это меня и радует. Камилла, солнце мое, мы сейчас не просто строим какие-то заводы и зарабатываем какие-то деньги. Мы сейчас наступаем на гланды очень многим людям и они…

– Куда мы наступаем?

– На гланды… это вот эти железы, образное выражение… извини.

– Нет, просто неожиданно получилось – но забавно. Ну наступаем, а дальше?

– Ты слышала, что в Балашовском уезде одного из наших мальчишек убили? В смысле, из тех, кто на стройке работал?

– Нет, не слышла… кого?

– Ты не знала его, просто рабочий. А убили его за то, что он звал других парней ехать к нам на стройки вместо того, чтобы на тамошних кулаков горбатиться. Понятно, что убийц поймали, они уже на каторгу едут – но это всего лишь пример того, что наша работа очень многим встает поперек горла, и эти многие, с рождения думать не обученные, готовы убивать. Сюда же они не доберутся, хотя бы потому, что ничего про этот город не знают.

– Как не знают? Тут же строителей одних…

– Удивительно, да? Обрати внимание: наш городок строится медленно. Он постоянно строится, но медленно – просто потому что строят его те, кто тут уже живет. Ну а кто канал копал – они даже не догадываются, что копали канал здесь, а не в "дублере". Те же, кто про городок знает, они с кулаками просто не пересекаются…

– Саша, я была о тебе лучшего мнения…

– Еще раз: "дублер" – не для умных людей, а для разъяренных идиотов. Или для высокопоставленных особ. Приедет, например, тот же царь городок посмотреть – пусть там и смотрит.

– Только и дел царю, что по твоим городкам шастать! – рассмеялась Камилла. Катька сердито засопела…

– Камилла, Мещерский уже наверняка отписал Императору, что в Царицыне выстроен лучший в мире трамвай, установлено лучшее в мире электрическое освещение. Борис Борисович уже намекал, что было бы неплохо и в Саратове так же все устроить.

– За твой счет опять?

– Я ему ответил, сколько все это будет стоить, и он, конечно же, запросил денег из казны. Ему не дадут, это-то понятно, но наверняка кого-нибудь пришлют посмотреть, на что губернатор миллионы просит…

– Миллионы?

– Я же сказал, за сколько я готов все это выстроить… неважно. Тот, кто приедет, царю об увиденном доложит. А тот – он же страну готов положить лишь бы пыль европейским монархам в глаза пустить – зашлет ко мне посланцев, уговаривать, чтобы я и Петербург оттрамваил. Но посланцев его я, как следует из самого названия их должности, пошлю… далеко пошлю. И тогда он попробует – наверняка попробует – "лично распорядиться". Понятно, что Мельников его отправит сразу ко мне в городок: ему-то зачем такая головная боль?

– И что?

– Ты хочешь царя встречать? За обедом ему прислуживать? С женой его, дурой, светские разговоры вести?

– Я не знаю как вести светские разговоры…

– И правильно, ты знаешь как сделать метилметакрилат, что гораздо полезнее и интереснее. Так что приедет царь со свитой в тот городок, спросит: где хозяин? А ему ответят: а Бог его знает, надысь здесь был, да уехал – токмо он нам не докладывает куда едет.

– А он телеграмму заранее пришлет, чтобы мы его встречали…

– Куда? Почты в городках нет, почтальона за периметр не пустят. Ладно, вахтер на проходной телеграмму возьмет… и потеряет. Неграмотный вахтер попадется…

– И зачем ты про пиратов каких-то пишешь? Тебе бы комедии писать, как у Шекспира.

– Я комедии не пишу, я их строю.

– И нам теперь из комедии уже никуда не поехать будет?

– Почему? А… нет. Вот Даница и Лизавета научатся пулей выбивать пистолет из рук преступника до того, как он его поднимет – и катайся куда хочешь!

– Даница? Лизавета? Так вот зачем ты этих девочек привез! Но разве хорошо учить девушек стрелять?

– Милая, я тебе открою один секрет. Даница, защищая своих, чужих уже застрелила то ли четверых, то ли пятерых. Причем первого – семь лет назад.

– Но ведь ей всего…

– Пятнадцать, я знаю. Она – девочка-воин, а там, где она жила, шла война. Необъявленная, но поэтому еще более жестокая. И она лучше кого угодно знает, кто "свой", а кто "чужой" – а еще лучше прочих знает, сколь ценна человеческая жизнь. И – сколь хрупка… ее мать застрелили у нее на глазах.

– И Лиза…

– Нет, Лиза нет. Но она уже сейчас стреляет лучше всех из тех, кого я встречал, наверняка будет самым быстрым стрелком в нашей стране, и вместе в Даницей они защитят нас от любых покушений. Вас защитят, а мне без вас…

– Так, чему ты Катеньку учишь?

Катюша лежала, лупая глазами и недовольно сопя, но молчала – и казалось, что она внимательно слушает.

– Вот видишь, даже ребенок понимает, что я говорю правильные вещи – усмехнулся я.

– Ты всегда говоришь правильные вещи… кстати, а что такое метилметакрилат?

Да, Камилла всегда остается женщиной-химиком, но я это и так знал. А вот кем станет Катюша?

Глава 10

Илларион Иванович, хотя и привык к определенному жизненному комфорту, спокойно воспринимал и мелкие бытовые неудобства – ну куда же без них в провинции? Провинцию он знал неплохо, по российским городам и весям поколесить довелось изрядно – и, отправляясь в эту поездку, он ничего особо хорошего (в смысле именно комфорта) и не ожидал. Мало ли что напишет какой-то газетчик!

Впрочем, и "удобств" он повидал немало, да в том же Париже, например – хотя, положа руку на сердце, по сравнению с Берлином Париж был все же помойкой. Тем не менее Илларион Иванович свято верил, что удивить его русский провинциальный город не сможет ничем.

И – ошибся: удивляться пришлось сразу по приезде. Во-первых, вокзал… нет, сам вокзал был похож на любой другой вокзал в России, и выделялся разве что удивительной чистотой полов – ну так мало ли заскоков бывает у вокзального начальства! Может у здешнего мания после каждого поезда полы мыть…

Однако мысль о "мании" пришлось оставить сразу за дверьми этого вокзала: привокзальная площадь мало того что мощеной оказалась, так ещё и посреди площади имелся сквер с фонтаном! Вокруг которого очень необычно – вровень с землей – были проложены трамвайные рельсы. Точно трамвайные: над рельсами на столбах провод был подвешен.

Но не это удивило пожилого мужчину, а стеклянная крыша над двумя рядами столбов, ведущая от дверей вокзала к этим рельсам. А за столбами в два ряда были высажены какие-то кусты с мелкими листочками, причем кусты эти были ровно пострижены, как в каком-нибудь дворцовом парке…

Когда адъютант сообщим станционному смотрителю о цели приезда, тот тоже повел себя… необычно. Не забегал, суетясь, в поисках подходящего экипажа, а поинтересовался числом прибывших, затем подошел к стене, взял трубку явно электрического телефона(!), и, поговорив, сообщил, что "сейчас вам подадут трамвай". Илларион Иванович хотел было уже и скандал закатить, но через окно этот трамвай увидел… да, такого и в Париже, и в Берлине не увидишь. То, что раза в два был он больше любого из знакомых трамваев, было бы и не удивительно, но ведь и сам трамвай был… не такой. Илларион Иванович было пошел к выходу, но станционный служащий его остановил:

– Извините, ваше высокоблагородие, но это не ваш трамвай, рейсовый. Вам же вип-трамвай подадут.

– Какой?

– Вип, это господин Волков так его называет. Для особо важных персон… не соизволите отдохнуть тут? – он указал на кресла зала ожидания, – трамвай минут через десять будет. Дали бы телеграмму, он бы вас тут и ждал – как бы попенял железнодорожник, но сказал это адъютанту, так что без обиды прозвучало.

Без обиды высказался и местный предводитель дворянства, сообщив, что "все это господин Волков выстроил, только теперь он в городе и не бывает почти – а у него в поместье красоты и удобства куда как поболее будет, непременно вам к нему нужно".

В то, что в поместье у этого господина "красоты и удобства" действительно будет поболее, Илларион Иванович поверил уже на пароходике, который его в это поместье вез: тот был хоть и невелик, но мчался не медленнее поезда на железной дороге. При этом и дыма из трубы особо не видно было… Но даже представить себе масштаб этих "удобств" он, конечно же, не мог. И при разговоре с хозяином "поместья", неожиданно оказавшемся весьма немаленьким городом, он невольно поглядывал в огромное окно, через которое видно было широкий канал с выгнутыми мостами, красивые – хотя сразу видно, что недавно устроенные – аллеи…

– Так почему же вы не желаете участвовать в конкурсе на устройство трамвайного движения в столице? – поинтересовался он у хозяина всей этой красоты.

– Невыгодно.

Илларион Иванович, в делах понимавший более чем немало, саркастически поинтересовался:

– А в крошечном Царицыне выгодно?

– Просто трамвай – нет. Но я строил сразу и электрические линии освещения, и канализацию. Расходы на стройку почти те же, а доходу втрое больше – но все равно невыгодно. И строил я все, чтобы получить земли для моих заводов, привилегии на дела в городе – но все же в основном для того, чтобы купечество тутошнее в товарищества привлечь, по иным проектам.

– Так в столице-то товарищей посолиднее найти можно, и банки, если нужда будет…

– В банке копейку взял, да рубль отдать придется. И все равно по гроб жизни им должен будешь… денег у меня и так хватает. Мне нужны именно товарищи, которые и в делах помогут. Даже, пожалуй, это самое важное: в Царицыне-то все знали, что не прибылей ради я все строю, и помогали во всем – в том числе и доход лишний получить, чтобы на стройку средства были. Вы не поверите, но в губернии я так ни разу и не был, все дела царицынские власти мне устраивали…

Время за разговорами шло быстро, и за окном начало смеркаться. Хозяин дома щелкнул какой-то кнопкой, расположенной на стене у двери, и кабинет залил яркий свет. Но Илларион Иванович этого даже не заметил: он смотрел в окно, где над каналом медленно разгорались удивительные оранжевые огни…

На секунду Иллариону Ивановичу показалось, что он понял смысл действий этого необычного юноши: не иначе, как делал он все, чтобы вечерами вот так, в одиночку, наслаждаться прекрасным видом из окна – но тут же понял всю вздорность этой мысли. Однако другая мысль – о том, что нельзя подобное не устроить в столице – сомнения в нем не вызвала.

– Красиво… – совершенно искренне высказал он свое мнение тому, кто все это устроил. – Ну а теперь я предлагаю поговорить о том, что могло бы сделать для вас выгодным устроение такого же в столице. Думаю, в моем лице вы уже нашли того, кто в этом готов стать вашим товарищем, не за деньги, а дела ради.

Илларион Иванович не стал бы не просто другом, но и доверенным человеком предыдущего императора, не разбирайся он равно хорошо и в делах, и в людях. И он сразу понял, что грядущий "товарищ" уже просчитал его личные выгоды: настоящее снятие опалы, отношения с Императором… А еще понял, что собеседник счел это правильным, но не счел нужным выискивать себе лишние привилегии:

– Во-первых, все это все же окупается, но косвенно, через торговлю, которую я веду в магазинах на остановках и выстроенных там, куда трамваем добраться очень просто. Однако дело это весьма хлопотное, а прибыли – копейки, даже внимания особо не заслуживающие. Так что вряд ли мне это вообще будет интересно, вы уж не обессудьте. Хотя погодите…

Когда за окном уже совсем стемнело, Илларион Иванович попросил хозяина приглушить свет в кабинете и снова с большим удовольствием осмотрел пейзаж, озаренный каким-то "неземным". но довольно приятным светом. И подумал, что в сущности этому молодому человеку не так уж много и потребно, а если помочь ему выйдет, то открываются такие перспективы…

Липа – дерево очень хорошее, в смысле для использования в аллеях. Можно без особых проблем посадить вполне уже взрослое дерево, и оно не загнется. Конечно, было бы неплохо для таких работ использовать экскаваторы, краны подъемные – но и простые мужики вполне годятся, если их много. А их было очень много.

Мне еще в начале апреля случайно получилось выкупить старое, совершенно заброшенное поместье неподалеку от Рязани. Поместье небольшое, всего-то с полсотни десятин – но все эти десятины успели зарасти липами. Когда-то хозяева высадили там липовую аллею, а других деревьев по окрестностям не было – крестьяне все распахали, вот липа свободное место и захватила. Но выросла недостаточно еще большой, чтобы народ ее рубить начал – и теперь уже и не вырастет: почти все деревья были аккуратно выкопаны и отправлены на аллеи и в парки моих "городков". Когда есть свои баржи, то по Оке и Волге можно деревьев перевезти сколько хочешь, к тому же теперь это было можно сделать быстро: Стасов первым делом изготовил котел высокого давления для барж – и парочку успел поставить на новенькую "углевозку". Лоханка на сто тонн с двумя машинами по восемьдесят (как выяснилось) сил оказывается бегает вниз по реке быстрее двадцати километров в час, так что начинающие распускаться деревья даже завянуть особо не успели. Учитывая же, что после перехода "Завода имени П. Барро" в цепкие ручки Порфирия Филипповича таких котлов делалось по пять в неделю, барж для перевозки лип тоже хватило. И не только лип: по реке неспешно (но все равно быстрее чем даже пассажирские пароходы) плыли целые леса – я решил будущие поля огородить этими самыми лесополосами, которые вроде как помогли суховеи победить. Специалисты говорили, что большинство деревьев можно пересаживать вплоть до конца июня, если потом будет чем их отливать – но у меня-то уже с водой проблем не предвиделось, так что плыли вязы, клены, сосны, дубы. Небольшие, до трех метров в вышину, но много: если простому русскому крестьянину платить по полтине за дубок или тридцать копеек за клен и вяз, то выясняется, что его невеликие угодья этими деревцами буквально усеяны. А где деревца не успели вырасти, заросли кустов по пятаку за штуку землю этого крестьянина заняли чуть ли не в три слоя…

Теперь эти деревья и кусты обживали новые территории, чему активно способствовали образовавшиеся внутри периметра колхозники. У меня было для них выстроено два десятка деревень (именно деревень, церкви я ставить не стал), и население их было, наверное, самым необычным. "В колхоз" я брал исключительно парней и девиц (или мужиков и присущих им баб) возрастом от четырнадцати до восемнадцати лет. Разве что старостами назначались отставные (и обязательно семейные) унтера – но основной состав колхозов был молодежным. Собирал "колхозников" больше по дальним губерниям, и старался брать не более двух-трех человек из одной деревни: столько выходило найти быстро и без особых хлопот, а мне время было все же очень важно. А молодых – потому что в таком возрасте и учиться проще, и стереотипы не довлеют, к тому же еще не выветрился "внутренний протест" против нравоучений старшего поколения – и новые идеи очень успешно "овладевают массами". Простые идеи – однако для меня полезные.

Посевная закончилась, и закончилась "выдающейся победой": все намеченные полста тысяч десятин были распаханы и засеяны пшеницей. Обычной белояркой, так как все запасы семян "из будущего" при последнем переносе "испеклись". Единственное, что было сделано "для повышения урожая", так это предпосевная "обработка" зерна: его просеяли через калиброванные грохоты и в поля отправили только самые крупные зерна. Нет, не единственное – еще и "лесозащитные полосы".

Правда, пока полосы в основном предназначались для того, чтобы защищать как раз те немногочисленные деревья и кусты, которые успели посадить – от засухи защищать. Для чего посредине каждой такой "полосы" и клался водопровод с колонками через каждые полкилометра…

Самым заметным для любого "гостя" моего поместья был первый поселок, начинающийся всего в восьми километрах от берега Волги – заметным просто потому, что "трамвайный" маршрут шел через самый его центр. Назывался поселок просто – "Кирпичный завод", и в нем одноименный завод и был выстроен. Столь странное расположение завода объяснялось просто: когда Волга разольется, его не затопит, а везти уголь на него пять верст или семь – это уже неважно. Собственно, и мои "рабочие городки" строились из сделанного здесь кирпича – но в нескольких туннельных печах делали не только популярный стройматериал. Две больших печи (на самом деле четыре сдвоенных) предназначались исключительно для выделки полуметрового диаметра керамических труб, которые сначала просто обжигались, а затем – в следующей секции печи – покрывались глазурью изнутри и снаружи.

Я говорил Елене Андреевне, что трубы гораздо дешевле покупать – но тут, как оказалось, я наврал. Цена керамической трубы складывалась из копеек на зарплату землекопам на глиняном карьере и многих рублей на закупку топлива для обжига – а ведь глазурованная труба обжигалась дважды, поскольку глазурный состав наносился в мокром виде на уже обожженную и охлажденную трубу. А если глазурь – сухую – как-то прилеплять к трубе, не успевшей остынуть и все еще сияющей ярко-оранжевым светом, то количество рублей на уголек уменьшается почти вдвое.

Мне способ такого "прилепления" придумали два молодых человека: инженер по фамилии Федосеев и химик Христофор Верт – потомственный, кстати, владимирский дворянин. В детали процесса я не вникал, там было что-то вроде "быстрого посыпания" вращающейся трубы глазурной пылью через хитрую насадку, но мне было достаточно того, что трубы получались непротекающими. И получалось их много – из каждого "холодильника" готовые к укладке в канаву они вынимались раз в полчаса, причем сразу по дюжине. Обе печки-"вертушки" давали мне этих пятиметровых труб по четверть километра в час, так что чем деревья поливать – было. И не только деревья.

Почва-то в степи плодородная, но, как говорили биологи-полеводы, на фунт зерна пшеница требует испарения пятисот фунтов воды. На центнер – пятьдесят тонн. И нынешние шесть центнеров зерна с гектара обуславливались тем, что гектар этот запасал воды для растений триста тонн всего. То есть травка успевала взять из земли влаги слой в три сантиметра примерно. Вообще-то для степи это и немало – но для поля явно скудновато. А вот если на гектар водички плеснуть – причем за полтора месяца – слой сантиметров в десять, то сразу получится… что нужно на этот гектар вылить тысячу тонн воды. А на пятьдесят тысяч гектаров моих уже засеянных полей даже несколько больше…

Но три (уже) турбины качали по трубам в поместье по кубометру воды в секунду – так что задачка казалась вполне выполнимой. Проблемой было равномерное распределение этой воды по полям… Ну уж как получится: я сделал все, что мог, а остальным пусть уже колхозное крестьянство занимается. Пусть роют пруды-накопители, а насосы и шланги для полива у них уже есть. И еще – могучая техника, чтобы все нужное делать.

Ведь пятьдесят тысяч гектаров на лошадках или волах не вспахать. Конечно, клайдесдейлы любого вола за пазуху засунут: местное казачество целину степную "поднимали" шестерками волов, потому что меньшее их число плуг сдвинуть не могло, а заморская слонолошадь в одиночку целину без особого напряга пахала. Но таких лошадок во-первых было мало, а во-вторых лошадь могла за день хорошо если полгектара вспахать. Все равно пахали – дело-то делать надо, а уже пять сотен лошадок (с годовичками от закупленных уже дома битюгов и прочих крупных кобыл) худо-бедно, но за десять дней больше двух тысяч гектаров степи в поля превратить успели. Но не пятьдесят же!

"Моторный завод" под руководством Забелина и Ключникова изготовил для работы в поле трактора – сразу пятьсот штук. Трактора были простые как лапоть, и от известных мне в "прошлом будущем" германских тракторов Ланца отличались лишь тем, что насос топливо впрыскивал все же в конце цикла сжатия и калильная головка нагревалась не паяльной лампой, а проходящей через нее бронзовой "свечой". Ну и в начале работы трактористу нужно было залить ложку лигроина в "лампу", трубой которой эта полая "свеча" и служила, зажечь "лампу", а когда она прогорит (примерно за минуту) – всем весом наступить на "мотоциклетный" стартер, проворачивающий маховик. Герберт Акройд-Стюарт изобрел очень простой и довольно неплохой двигатель, но до идеи "самокальной свечи" он не додумался – так что его мотор русскому крестьянину был пока "не по зубам", а с трактором Забелина-Ключникова мальчишки справлялись.

КПД калоризационного мотора вызывал жалость: ниже, чем у паровоза. Но "жрал" он смесь мазута с лигроином, которая доставалась вообще по гривеннику за пуд, а ведерного объема рабочий цилиндр позволял развивать мотору мощность под тридцать "лошадок" и за сутки вспахать гектаров по десять-двенадцать трехкорпусным плугом. Американским – в Ростове плуги делались неплохие, но для целины за океаном делались куда как лучшие железяки.

Бороны и сеялки тоже использовались заокеанские – но тут уже просто потому, что там они оказались дешевле чем в Европе, причем заметно дешевле: в Америке их просто больше делалось и конкуренция опустила цены до минимально возможных. Правда привыкший уже к моим способам подсчета цен Водянинов и отметил, что "самому делать – втрое дешевле встанет", но чтобы делать самому, нужно выстроить завод – а это займет слишком много времени.

Времени же не было – совсем не было. Причем его не было у всех, кто жил в нашем доме.

Летом тысяча девятисотого года расписание жизни было очень простым. Вставали мы все (кроме Насти, Тани и Оленьки) в шесть, и время определял не будильник, а Катерина Александровна. Пока Камилла ее кормила (никаких баб-кормилиц, мало ли у них заразы какие не найдены!) я быстренько приводил себя в порядок, а затем – уже умытый и одетый – развлекал Катеньку пока умывалась-одевалась уже жена. В полседьмого – общий завтрак, общий и для мелких девочек тоже. В семь приходили выбранные Дарьей девочки-горничные и приступали к наведению порядка там, где он нарушился (в основном, конечно, в спальнях), в половине восьмого Камилла отправлялась гулять с дочкой (в небольшой парк позади дома – если от "канала" смотреть) и четырьмя девочками из "школы номер один" во главе с Даницей Никодиевич. А я садился на подошедший трамвай и отправлялся на работу…

В трамвае меня всегда ждала Дина, и целых сорок пять минут я, сидя в удобном кресле, работал исключительно языком – все равно кроме нас и ваноговожатого в трамвае никого не было. Потому что и трамвай был не "рейсовый", а персональный – но трамвай. Это чтобы "типа ездить как все"…

Тем временем порядок в доме заканчивал наводиться, Евдокия отправлялась на работу в "Пищекомбинат номер один", который готовил завтраки, обеды и ужины для школьников и рабочих, Дарья оправлялась на свою "Швейную фабрику номер один", где творилась одежда для вышеперечисленных и еще много для кого, и в дом приходили совсем другие люди: начиналась "школа" для Машки, Степана, Васьки, Коли и мелких девиц. Учителя для них были выбраны из жен городских инженеров – и до полудня жизнь детей была предрешена.

К полудню Дарья, раздав живительные пинки всем нуждающимся, возвращалась домой и приступала к готовке обеда, а старшие дети разбегались уже на свои заводы. Машка – на "Электроламповый номер один", Степа – на "Электроламповый" же, но "номер два", Васька шла озарять собой (и электрической дугой) "Завод транспортного машиностроения" без номера, и только Коля (в сопровождении мичмана Егорова – отставного уже, старика) садился на обычный рейсовый трамвай и отправлялся учиться дальше – в организованную дедами "школу капитанов". В "ближний" к Волге городок, названный, чтобы не путаться, "первым": "деды" предпочли все же поселиться к реке поближе… да и не простаивать же дому-"дублеру"! Собственно, в этом же доме школа и размещалась…

Я же, приехав в первый городок, шел сначала на Моторный завод, где и трудился до обеда "почти простым слесарем": рабочих туда, конечно же, набрали самых опытных из тех кого вообще удалось найти, но многого они просто не знали, а кроме меня научить их было некому. После завода (и после обеда) меня ждала "контора": бумаги – это безусловно зло, но без них почему-то ничего не делается…

Хотя собственно бумаги злом не являются – они – лишь способ как-то упорядочить творящийся без них бардак. Управлять городом, даже небольшим – головная боль та еще. А уж управлять городом, в котором три четверти населения только что из глухой деревни прибыли…

Хотя одна четверть все же с жизнью в городе как-то знакомы. По крайней мере на улице не гадит – и то хорошо. А поначалу стройки как-то быстро напоминали обонянию, что это все же именно город – впрочем, с этим-то бороться оказалось проще всего. Но ведь город вовсе не просто скопище домов, в которых люди пользуются унитазами…

То, что город (в двух местах, но по сути – и по управлению – все же один "населенный пункт городского типа") усиленно строился, создавало – сколь ни странно – самый минимум проблем: техники, за строительство отвечающие, опыт управления строителями какой-то имели. Ну да, пришлось им опыт этот "промасштабировать", и не всегда сразу все проблемы они решали – но решали их как раз они, причем большей частью самостоятельно. А на мою долю оставались мелочи: добиться того, чтобы в этом городе всегда и в нужных местах оказывался в достаточном количестве провиант, чтобы по дорогам можно было перемещаться, чтобы… в общей сложности я насчитал около полусотни требующих постоянного внимания задач. Понятно, что самому их не решить – но даже добиться того, чтобы люди, которым их решение поручается, все же занимались именно их решением, было не очень просто. Во-первых, у них постоянно не оказывалось чего-то для решения необходимого, причем внезапно оказывалось. А во-вторых, почему-то "никто не знал" где нужное взять.

В Кирпичном Заводе, например, зимой был заложен огромный ледник – но поначалу пришлось пару недель сильно пинать работников городского общепита, чтобы они всего-навсего отправляли туда заявки для подвоза льда в стоящие на кухнях шкафы-ледники. И только когда каждому начальнику каждой столовой под роспись был доведен приказ, что стоимость протухших продуктов будет вычитаться из оклада жалования, проблема рассосалась. Одна мелкая проблема – но основной проблемой для меня было то, что такие мелкие проблемы возникали десятками – и каждый день…

Часиков в пять-шесть – если повезет, конечно – я, наконец, отправлялся обратно во "второй городок" – но не домой, а на новый "Опытный механический завод номер один". Его я выстроил вместо "модельных цехов" моего "прошлого прошлого" – только делались там не совсем автомобили. То есть совсем не автомобили, но делали там все нужное люди под управлением Васи Никанорова и Оли Мироновой. Я же только "пользовался" кое-каким оборудованием для "домашних поделок" – недолго, а с семи и до половины девятого в здании заводоуправления (второго, после единственного цеха на заводе) вел "школу"…

Со школами было в "поместье" непросто. В первом городке была одна (и совершенно особая) "школа номер один" – единственная "десятилетка" в поместье. Училось в ней почти пятьсот человек, и кроме четырех младших классов – проводивших в ней время с восьми утра и до пяти вечера – народ там хватал разнообразные знания по двенадцать часов в сутки. Ну, с перерывами на еду, конечно. Но она была именно особой, со своей специальной программой: именно в ней учились Даница, Лиза Антипова… и младшие "дочки" с Оленькой тоже, правда они – пока лишь после обеда. Много чему там учились – но и учителей в школе было чуть меньше двухсот человек. Была, правда, и "школа номер два" – "семилетка", но в ней пока кроме учителей никого не было. Днем не было: вечером, после шести в ней обучались рабочие с заводов, причем в обязательном порядке.

Во втором городке школ было уже шесть, и работали они в две смены каждая. Правда пока и в них учителей было чуть ли не больше чем детишек – но это пока. И да, в "третью смену" там тоже рабочие с заводов обучались: все рабочие возрастом с четырнадцати по двадцать два года учились в приказном порядке, а те, кто постарше – "по желанию". Однако Вася Никаноров и Оля Миронова сумели что-то народу объяснить, и "желающими" стали практически все.

Ну а я занимался – в меру возможности, конечно – обучением учителей. Не потому, что я знал что-то лучше их всех – большинство из них по крайней мере свой предмет знали лучше меня и уж опыт-то педагогический имели реальный. Но ведь школа – это не только пункт раздачи знаний, и мне приходилось рассказывать этим – большей частью вполне взрослым – людям как и чему они должны обучать школьников именно "собственным примером". И не только рассказывать: ведь слова – это лишь сотрясение воздуха, так что "собственный пример" – мой собственный – тоже был существенной частью работы.

Нет, я бы в иных условиях ни за что бы не справился, но в мою пользу работал имидж. Имидж человека, который "в одиночку за пару лет заработал на ровном месте"… Суммы слушатели подставляли по собственному разумению, но, похоже, исчислялись они сотнями миллионов. И по большому счету наверное так и было, ведь даже мой домик с башенкой – будь он выстроен в любом городе России – потянул бы сильно за миллион. Если бы цемент, кирпич, стекло и прочее покупать "на рынке" – то да. А пояснить им, что оба городка целиком и вместе с заборами по смете у меня должны обойтись в районе двенадцати миллионов (ну, если заводы не считать), я как-то не собрался…

Не сказать, что со школами у меня всё выходило хорошо, но все же в целом результаты меня радовали. И главным, что я мог смело ставить себе в заслугу, стало то, что школьники – имея в виду только детей – были уже объединены в довольно сплоченные и на самом деле инициативные группы. Не мудрствуя лукаво, я обозвал всю эту организацию "пионерами" и – поставив руководить ею все же людей взрослых и ответственных – дал пионерским отрядам изрядные права. И вполне (по нынешним временам – так вообще беспрецедентную) демократическую структуру "самоуправления". Особо оговорив, что "прав без обязанностей не бывает"…

Понятно, что нагрузка у детишек в школах была совсем не детская, но куда деваться? Я очень хорошо помнил "заветы старика Струмилло-Петрашкевича": у рабочего с семью классами образования производительность труда в сорок семь раз выше, чем у неученого. И не только производительность…

Еще были школы деревенские. От городских они отличались очень сильно: "колхозникам" была поставлена задача обучиться за год грамоте и письму, причем с обещанием, что не научившиеся бегло писать и читать, а так же не освоившие арифметику будут выгнаны нафиг из колхозов навек. И все знали, что это не пустая угроза (прецеденты имелись), так что учились все на совесть. Но сокращенная программа подразумевала и "сокращенный персонал", так что в каждой деревне в школе была пока лишь пара учителей (я старался подбирать семейные пары), ну и "преподаватель спецпредмета" – как и во всех городских.

А "спецпредмет" был один, общий для всех школ и общий для парней и девиц, и назывался он незатейливо: "гражданская оборона". Когда где-то кого-то убивают лишь за то, что он у меня работал, такой предмет вызывает у всех учащихся очень большой интерес.

Конечно, в школах не рассказывали, как накрываться простынкой в эпицентре ядерного взрыва, да и вообще про "оружие массового поражения" не упоминали. Не было его еще, на мое счастье не было. Поэтому школьники учились самым простым вещам: как правильно произвести неполную разборку и сборку… нет, не автомата Калашникова, а хотя бы винтовки, как оружие чистить, как из него правильно стрелять…

Собственно и в первой школе учились тому же самому, просто в ней список преподаваемых дисциплин был… пообширней. Да и "учебных пособий" для "спецпредметов" было куда как побольше.

"Опытный механический завод номер один" и занимался производством "учебных пособий" для курса "гражданской обороны". Довольно простых: маленьких винтовок (под патрон монтекристо), но по устройству аналогичных мосинке, револьверов под тот же патрон, но конструктивно не отличимых от нагана. Конечно, человеку из такого револьвера можно было причинить ущерб лишь попав в глаз – но я не забыл, что Александр Павлович Дианин изобрел дифенилолпропан уже десять лет назад, и стрелять дети ходили в "тактических" очках со "стеклами" из поликарбоната. В первый (или во второй? не помню уже) раз Камилле для получения этого пластика прочнее иной стали понадобилось лет десять – но когда сейчас я ей рассказал всю схему его получения, жене хватило недели на синтез химикалия. Запомнил я это лишь потому, что данная гадость – дифенилолпропан в смысле – может использоваться для кучи всяких химических трюков. Например, она может стать отвердителем для эпоксидки, убивает спорынью и головню на зерне – ну и очень хорошо подходит для изготовления поликарбоната для очковых линз. Пуленепробиваемых линз, по крайней мере непробиваемых пулькой монтекристо…

В общем, дел хватало всем – но результаты радовали. Детишки учились всякому (причем – хорошему всякому в основном), да и взрослые тоже старались меня повеселить. Про Камиллу я не говорю: она, хотя доступ в лабораторию свою и утратила временно, думать головой всякую химическую думу не прекратила – а воплощать ее мысли было кому, ведь всех "лаборанток" ее "из прежней жизни" – и из Царицына – я помнил и без внимания не оставил. Но это было делом для меня естественным: в жене я и не сомневался. Но другие…

Русский инженер – существо особенное: кроме него вряд ли кому в голову придет изобрести что-то очень непростое исключительно для того, чтобы похвастаться перед понимающим человеком. У Чаева это свойство я давно заметил – и он мне "придумал" шестиствольный станок на базе выпускаемого уже хонинговального за неделю. Хонинговальный – это понятно, он его по техзаданию делал для обработки шестицилиндрового блока мотора. А вот шестиствольный – это был станок, который одновременно сверлил сразу шесть стволов для "игрушечных" винтовок. Евгений Иванович правда поначалу делать его не хотел, но когда выяснил, что мне хватит ствола длиной всего в полтора фута, то больше спорить не стал. Причину я потом только понял: сейчас-то даже укороченные карабины были со стволом больше полуметра, а у готового станка ход шпинделя был чуть меньше – но на такой ствол его как раз и хватало.

Но больше всех меня порадовал Гаврилов. Я ему предложил лопатки турбин делать литыми – и даже показал как – не зря я так долго и внимательно обсуждал с Новиковым его технологию изготовления монокристаллических отливок. Ну а так как и материал был "попроще", и монокристалличность особо не требовалась, то лопатка отливалась меньше чем за полчаса. Это – одна лопатка в одной форме, а Гаврилов одновременно отливал полный комплект – то есть по лопатке всех используемых в турбине размеров. Так что "базовую" турбину – ту, которая вышла на шестьсот восемьдесят киловатт – он теперь делал по одной в сутки. Хотя лопатки статора он и сам придумал, как делать – и делал их кованными: их-то тщательно балансировать не требовалось.

Это было неплохо – но, в общем-то, ожидаемо. Неожиданным для меня стало другое: после того как я подробно рассказал Герасиму Даниловичу о способах расчета турбинных колес, он – сугубо для удовольствия – рассчитал "свою" турбину, маленькую, киловатт на двести. И сделал он это исключительно потому, что "маленький" котел Стасов тоже сделал – "чтобы похвастаться передо мной" – на тридцать с лишним атмосфер. Для британских паровиков в них держали все же двадцать, но чем выше давление – тем больше "пользы", и, с точки зрения Гаврилова, глупо было бы этим не воспользоваться.

Первую турбину (две первые турбины) он поставил на новенький, только что сделанный пассажирский пароходик для поездок по Волге – все же до Царицына до "входа" в мое имение чуть ниже села Нижне-Балыклейского было почти сто километров и мне хотелось и по реке путешествовать с комфортом. Кораблики похожие я уже строил когда-то – на Амуре в основном, по типу старого "Москвича" из моего детства, и решил, что уже с парой машин по восемьдесят сил кораблик получится достаточно быстрым, даже если его побольше сделать, вроде уже "Москвы". Ну а с новыми турбинами он вообще вышел "стремительным" – на реке ни один не мог сравняться с ним в скорости и до Царицына он за три часа добирался – вниз по течению он вообще почти летал, хотя и был раза в полтора побольше "прежних", амурских. Но пассажирским транспортом "на продажу" я заниматься не хотел принципиально, так что до конца лета их выстроили четыре штуки и на этом закончили – но турбины-то Гаврилов делать не перестал!

Так что с турбинного завода теперь поступали и турбозубчатые машинки для барж. Небольшие, весом всего в полтонны – и мощностью в триста лошадиных сил. Да, похоже теперь английские паровички придется отравлять на переплавку – с турбиной только на мазуте экономия больше чем вдвое получается… но это для Гаврилова была лишь "проба пера". Правда турбогенератор на шесть мегаватт он делать не стал, все же я это прямо запретил. Но вот про двухмегаваттный я ничего такого не говорил…

Стасов тоже постарался – и изготовил сорокаатмосферный котел, после чего Гаврилов "снял" с турбины две тысячи двести киловатт мощности. Турбина новая от "старой" отличалась всего лишь наличием двух дополнительных колес, и, хотя по размерам получилась чуть больше "базовой", все же легко поместилась в "водокачку" на место первой из установленных. У нее, первой, лопатки были еще прямыми, и замена проходила "по плану" – но теперь Герасимов предложил остальные две просто убрать.

Ладно, он меня порадовал, так почему бы и его не порадовать? Он и обрадовался – когда я в отместку предложил поставить три новых турбины на этой водокачке. Женжурист трубы-то поставил в расчете на двадцать кубометров в секунду… каждую из трех, а в пустыне воды много не бывает. Ну… в сугубо философском плане. Хотя если хорошенько подумать…

Долго думать не пришлось: другие дела навалились. Причем оказалось, что Камилла лучше меня понимает некоторые моменты придворного протокола: царь не приехал. Приехал граф Воронцов-Дашков, Илларион Иванович собственной персоной – а это в корне меняло дело. С царем у меня не было ни малейшего желания общаться, а вот с графом… Начать с того, что его я уважал – за деловую хватку и безусловную честность в делах. Да и помогал он мне в прошлом совершенно бескорыстно – так что посланца я никуда не послал. А во время долгой – и взаимно приятной – беседы у меня внезапно родилась очень интересная мысль…

Илларион Иванович в Царицын приехал по собственной инициативе – после того, как в либеральной парижской газетенке появилась статья, в которой – естественно – мешались с грязью городские власти и в пример Парижу (!) ставился "русский провинциальный городок Царицын", в котором все такое замечательное…

Дел особых у члена Госсовета не было, и по дороге с дачи (то есть из Воронцовского дворца в Алуште) он решил заехать и посмотреть, что же такое интересное парижский журналист увидел в "провинциальном городишке". Заехал, посмотрел. Поговорил с городскими властями, с Мельниковым – и отправился ко мне в поместье. Правда тут Камилла ошиблась – никакой телеграммы с извещением о приезде он не посылал, а просто взял и приехал – в первый городок. Тут дед меня и вызвал – благо столь простая вещь как телефон давно (и надежно) угнездилась в "поместье".

Разговор наш прошел в "кабинете" – уже дедова дома, и был он долгим и неспешным, тем более что Илларион Иванович никуда особо не спешил, а посмотреть "городок в ночи" ему было интересно. Сам-то я особого внимания на творящееся за окном не обращал: ну подумаешь, улицы фонарями освещены, эка невидаль! Но на графа увиденное произвело впечатление очень сильное, и он, выслушав причины, мешающие мне "все бросить и начать осчастливливать столицу", обещал приложить все старания для их устранения.

Честно говоря, особых надежд на успех его безнадежного предприятия я не питал: с Николаем отношения у Иллариона Ивановича были (до приглашения к участию в корейской концессии в роли "царева ока") неважными, да и сейчас только "налаживались" – но любовь императора к международному выпендрежу давала некоторые шансы. И раз уж вероятность приглашения в столицу стала сильно ненулевой, следовало хорошенько подготовиться.

Но если учесть, что готовиться я начал еще с прошлого года…

Глава 11

Коля Митюшин, то есть, конечно же, давно уже Николай Трофимович, на улицу вышел хотя и довольным, но мысль о том, что он все же стал жертвой какого-то розыгрыша, его не оставляла. Очень, наверное, непростого розыгрыша: три тысячи рублей, которые он получил за два с половиной месяца работы, буквально заставляли его думать, что все это делалось всерьез – но, помилуйте, кому нужна эта дорога между двумя реками, притом, что одна вообще была притоком другой и от начала дороги до ее конца можно было по воде добраться за два дня? Конечно, посуху расстояние вдвое меньше – но ведь и посуху там никто не ходит! Хотя бы потому, что там никто, кроме как в крошечных деревеньках по берегам реки, и не живет…

Вдобавок, складывалось впечатление, что на самом деле никто никакой дороги и строить не собирается: заданием было лишь "прикинуть" объемы земляных работ, "наметить" удобные места для разработки карьеров, "по возможности провести" геодезическую съемку. А самым странным в задании было то, что хотя овраги и мелкие речушки отмечать и предписывалось, особо указывалось что никаких предложений по возведению мостов делать не следует. Не запрещается, но подавать их с отчетом по работе просто не надо… Все это ничуть не походило на подготовку к постройке дорог, которые Николай повидал, будучи студентом.

С другой стороны, для работ было набрано народу как бы не полста человек, семь десятков лошадей, включая вьючных. Но и пройти двести пятьдесят верст, проверив полосу шириной как бы верст не в десять, причем большей частью лесом, было довольно непросто, так что деньги свои, как Николай искренне считал, он заработал честно. Только зачем?

Впрочем, особо раздумывать ему над случившимся не хотелось: во-первых, денег теперь хватит чтобы спокойно найти приличную работу не думая, на что прокормиться – а свежему выпускнику-путейцу чаще приходилось хвататься за любую, лишь бы жалование хоть какое получить. Во вторых, отметка "Начальник изыскательской экспедиции" в послужном списке существенно расширит возможности нахождения работы именно приличной. Ну а в третьих, искать уже и не требовалось, оставалось лишь выбирать.

Николай, на минуту остановившись, повернулся и снова оглядел контору, из которой только что вышел. Три месяца назад, зайдя в нее впервые, он еще удивился, зачем заказчику работы знать, куда он собирался проситься на работу будучи еще студентом. А теперь, покидая ее – видимо уже в последний раз – он уносил с собой письма из трех мест, о которых тогда поведал. С приглашениями о занятии вакантных должностей. Странная контора… но думать все же следует о будущем.

Николай свистнул, подзывая извозчика, и поехал туда, где он, по его мнению, отныне будет работать долго и плодотворно…

"Идеологический" спор Мешкова с Черновым по результатам лета победителя все же не выявил: хотя каждый отдельный дом Федя строил почти втрое быстрее Мешкова, последний тем же числом людей строил одновременно по три-четыре здания. И первым именно Мешков – строивший "первый" городок – закончил застройку "Центральной" улицы и рабочего квартала. Однако и его все же победителем считать было нельзя: если в первом городке "рабочий микрорайон" застраивался целиком землебитными трехэтажными домиками, то во втором Федор ставил каркасные (и "почти кирпичные") дома уже четырехэтажные. Причем как раз "рабочие дома" у них поднимались с одинаковой скоростью.

"Почти кирпичные" дома были потому, что все же из кирпича ставилась фактически "опалубка", все так же набиваемая землей с добавкой извести. Выходило чуть ли не втрое дешевле, чем ставить просто кирпичный дом – а по качеству вряд ли сильно хуже. Но – медленнее, потому что для заполнения стены трамбованной землей она должна быть сверху свободной, и следующий этаж ставился только после полного завершения предыдущего. Впрочем, уже никто никуда не спешил: рабочим действующих заводов жилья уже хватало и новые дома строились "впрок". То есть я знал, зачем, а среди рабочих (и инженеров тоже) бродили разные слухи – но я вообще это не комментировал.

Так что мне повезло, что Илларион Иванович приехал посмотреть что у меня такого хорошего в первый городок – во втором на "Центральной" стройка была в разгаре и вид был еще… строительный был вид. Но, честно говоря, по мне так он приехал слишком рано: Федя не то что не закончил, но даже не приступил к "главному строительству". Однако Чернов делал всего лишь декорацию в "репетиционном зале" задуманного мною "представления", мне же требовалось заняться реквизитом. В результате Машка как-то за завтраком ехидно пожаловалась Камилле:

– Матушка, ну хоть вы батюшку нашего образумьте! А то если он и нас, детей своих неразумных, научит работать как он сам сейчас это делает, то помрем мы вскорости! Надорвемся и как есть помрем!

– Маха, тебя никто на заводе вечером не держит, и вообще надо меньше книжки по ночам под одеялом читать, вот и не надорвешься! – попытался я провести контратаку. Но – без особого успеха, потому что "дочь наша" уже стала превращаться в ту замечательную, целеустремленную и наслаждающуюся жизнью деву, какой я знал ее раньше… или позже?

– Меня не держит, а Степу? А с книжками – так что делать? Не могу же я без внимания оставить батюшкину писанину? А то кто спросит: а читали ли вы, Мария Петровна, страшную историю про обезьяну Годзиллу, что ваш батюшка давеча написал? Ведь если я не отвечу, что "мне ее он еще в детстве на ночь вместо колыбельной рассказывал", то покроюсь я вся позором… Кстати, Саш, я попробовала выпечь колбу для натриевой лампы из чистого глинозема, в общем гадость какая-то получается – она, сунув руку в карман сумки (каникулы, Машка на завод сразу после завтрака убегала и на завтрак являлась сразу в комбинезоне и с инструментальной сумкой) брякнула на стол "результат".

Да, моя недоработка: про то, что обезьяну звали Кинг-Конг, а Годзилла была вообще японским монстром, я вспомнил уже когда книжка уже из печати вышла – ну не смотрел я этих кин, а публику нужно было чем-то развлекать, так что писал что хоть как-то вспоминалось. А насчет Машкиной "гадости" – тут я и вовсе не при чём был, хотя камешек получился забавный.

Мелкие девочки тут же потянули к нему свои ручки с криками "нам отдай", а Камилла, внимательно оглядев ярко-синюю глыбу размером чуть ли не с мой кулак, с улыбкой спросила:

– И что же ты сотворила?

– Не знаю…

– Сапфир ты сделала, потому что глинозем не почистила.

– Я чистила!

– Тряпочкой протерла? – поинтересовался уже я. – Синий он потому что железа много в глиноземе было и титан откуда-то попал, из белил наверное… так что, Камилла, это будет твоей заботой. Хотя… интересно, сколько может стоить такой сапфир у ювелиров? Если из него кулон сделать?

– Я такой носить не буду! – хором заявили жена и дочь.

– Я что, изверг, заставлять своих таскать трехфунтовые кулоны? Пусть другие таскают! Задорого… А мы тем временем пойдем поработаем.

– Камилла, ну что я говорила? – деланно возмутилась Машка, но в дверь выскочила первой.

Конечно же, Машка была в чем-то права: мы с Степкой домой возвращались часам к девяти вечера – но лично я Степана не держал, ему самому было интересно вместе со мной "заняться использованием продукции" его собственного завода. В смысле, на котором он работал – правда, в основном все еще обучая молодежь непростому делу сборки электроламп. Электронных ламп, причем тех, что в старом добром будущем именовались "пальчиковыми". Правда, в том "старом добром" я их видел только у бабушки на даче внутри еще более старого и давно неработающего приемника, но в чуть менее далеком прошлом умудрился готовить их производство уже три раза – так что для меня они проблемой уже не были. Они были "проблемой" для тех, кто их собирал – но хочется надеяться, что сугубо временной. По крайней мере сотня парней и девиц в сутки вполне себе работающих пентодов выдавала штук пятьдесят…

Степан проникся энтузиазмом после того как я показал ему работающий усилитель, подключенный к телефону. Послушал, как громко и чисто звучит динамик (плохонький, слабый и хриплый, на скорую руку собранный из подвернувшегося под руку материала), позадавал разные вопросы. И следующие несколько месяцев все вечера он проводил в моем обществе, осваивая таинства "радиолюбительства". А после того как освоил – самые основы, конечно – то быстро-быстро внедрил на заводике "радиотрансляцию". Удачно – уже через неделю никто из заводчан не дергался, когда откуда-то сверху раздавался громкий голос Степана, оповещающий о начале обеденного перерыва или еще о чем-то не менее важном.

Но после того, как дело было сделано, он решил, что уже "постиг все" – и тут-то я его подловил. Собрал простой двухкаскадный усилитель… ну ладно, не очень простой, а очень непростой. Поставил две крошечных катушки-электромагнита, примитивную вертушку – и показал ему запись звука на проволоку. А потом рассказал, что для использования этой фиговины в хозяйстве нужно придумать как тянуть проволоку равномерно, как ее аккуратно наматывать и разматывать, еще кучу "необходимых полезных штук" – и теперь приходилось его из мастерской буквально пинками выгонять. Зато на заводе появилась лаборатория, занимающаяся разработкой качественных динамиков…

Однако со Степаном я занимался в основном вечерами, днем иных забот хватало. Во втором городке был запущен новый завод, куда переместились лучшие люди с "первого опытно-механического". Потому что монтекристо – это неплохо для обучения, но для принесения реальной пользы явно недостаточно. Были у меня мысли по исправлению такого положения, и народ начал "все исправлять" на "Опытно-механическом номер два" – поначалу пробуя снова сделать "карабин Волкова". Карабин это был, если я не ошибаюсь, самым простым в изготовлении оружием "прошлой реальности", но был у него серьезный недостаток – если учитывать реальности нынешние: совершенно нестандартный патрон. И если я собираюсь делать карабинов много, то патронов нужно еще больше.

Евгений Иванович, получив в распоряжение завод в Харькове, любые предложения о перемещении в "поместье" отвергал, так что я решил немного напрячь мозги и попытаться воссоздать роторную линию самостоятельно. И попытка ознаменовалась грандиозным успехом – только совсем не таким, какой ожидал я. Зато именно "неожиданный" успех лишь подтвердил, что "в главном я прав". А в деталях…

Когда заранее известно, что в стране без дела болтается несколько тысяч инженеров – по образованию, по крайней мере, инженеров, то обеспечить кадрами новые заводы и заводики оказывается довольно просто. Нет, Херувимова через деда все же удалось "направить на путь истинный", но довольно много народу получилось найти просто размещая объявления в газетах. Через такое объявление пришел ко мне и Даниил Владимирович Иконников – сорокалетний инженер, окончивший Санкт-Петербургский технологический институт. Не найдя работы на родине, он поначалу шесть лет проработал в Швеции, затем – два года в Бельгии, а потом уже почти восемь лет трудился на заводе в Ярославле, занимаясь ремонтом товарных вагонов. Ко мне – точнее, к Чаеву – он пришел по объявлению, гласящему, что "требуются инженеры по проектированию и изготовлению металлообрабатывающих станков" – именно этим он за границей и занимался, но позже в Харьков перебираться не захотел и остался работать в Царицыне, а затем перебрался и в "городок".

Выдумывая (точнее, пытаясь вспомнить) конструкцию роторной линии, я пару раз обратился к нему с вопросами – а дня через три он просто принес мне совершенно не похожий на "ранее сделанные" станки проект всей линии. Очень элегантный проект – и, по прикидкам, раза в два более дешевый, чем чаевский. После чего и начал его воплощать в металле.

И только теперь до меня дошло, что "незаменимых людей не бывает". Я буквально три жизни удивлялся и радовался тому, что мне все время попадались "лучшие люди, единственно способные воплотить в жизнь мои идеи" – а оказалось, что были бы идеи, а воплотителей вокруг более чем достаточно. Им просто нужно дать возможность "воплощать"…

Честно говоря, больше всего меня удивило то, что раньше примеров этого тезиса было тоже хоть завались – да и не могло быть, что мне попадались каждый раз "лучшие специалисты". Хорошие – да, но я и выбирал "хороших из многих", причем по своим (и, возможно, не самым верным) критериям: кто первый пришел, тот и хорош. Хотя очень может быть, что "невыбранные" справились бы не хуже, а может и лучше. В "этой жизни" Мышка уже не была "главным финансистом компании" – она довольно быстро приняла ухаживания Юры Луховицкого и теперь довольная сидела дома с маленькой дочкой. Но сейчас бухгалтерия работала не хуже, чем "раньше", возглавляемая правда все равно дамой – с запоминающейся фамилией Ленина – и мне даже казалось, что порядка в финансовой части стало даже больше. По крайней мере Татьяна Ивановна по собственной инициативе ежедневно к девяти утра предоставляла мне "рапорт" о всех операциях, проведенных накануне, планируемых на день и текущих остатках на счетах.

Были и исключения, тот же Водянинов для меня оказался незаменим – но для столь специфической работы специалистов было и найти очень сложно: их просто было очень мало. А тех же судостроителей… Рудаков ведь судостроителем не был, разве что "хорошим любителем" – но он и сам это понимал. И пользуясь предоставленными возможностями, он просто набрал инженеров, техников, рабочих даже, о которых я никогда раньше и не слышал – и уже они строили корабли. Сам же Яков Евгеньевич занимался постановкой задач всем этим людям, но и он фактически преломлял через свой опыт задачи, которые ставил ему уже я. Возможно, будь на его месте другой капитан-лейтенант, процесс выглядел бы несколько иначе, шел бы быстрее или медленнее, но результат вышел бы почти такой же.

Не потому, что люди были совсем взаимозаменяемы, а потому что разные люди разными путями шли бы к той цели, которую я обрисовывал максимально конкретно. Ведь если я заказываю, скажем, пятиэтажный дом с потолками в три с половиной метра и бетонными перекрытиями, меня не волнует размер использованных при строительстве кирпичей: дом будет именно пятиэтажный и потолки будут там, где я хотел. Примерно там: от размера кирпича зависит будет потолок сантиметром ниже или парой сантиметров выше – но мне-то такие детали уже просто не важны. Мне важен именно дом – а уж будет он кирпичным или вообще железобетонным – это всего лишь детали имплементации, представляющие интерес разве что для бухгалтерии.

Но для моей бухгалтерии даже это было не очень интересно. Потому что она занималась главным образом распределением денег, поступающих "извне", а "извнёй" управляли совсем другие люди. Кстати, тоже незаменимый Борис Титыч – он выписал себе кучу "родственников из Швеции" и уже начал потихоньку нагибать заокеанскую торговлю, которая, правда, об этом еще не догадывалась. Больших зданий в Америке строилось много, да и персонал обучали большинство торговцев и промышленников, так что с точки зрения "простого американца" ничего необычного не происходило. Необычность можно было бы заметить, если одновременно увидеть все такие стройки, но пока еще "мобильность населения" была невелика и "одновременного взгляда сверху на всю страну" бросить оказалось некому.

Но денежка из-за океана текла вполне уверенным потоком – главным образом, за счет расширения ассортимента сбываемых там "отечественных поделок". Поток складывался из тоненьких ручейков: например, запатентовав "безопасную бритву" и сбывая там станок за четвертак и лезвия по центу за штуку, я увеличил ручеек всего лишь на пару тысяч долларов. Но пара тысяч – это девять тонн меди или четырнадцать тонн свинца. Или, в пересчете на стопарник ТЗГ – километр. А километр кабеля в сутки уже внимания заслуживают…

Камилла продолжила активные занятия химией – "в уме". Настолько активные, что уже мне пришлось – тоже "в уме" – заниматься строительством кучи различных заводов для воплощения ее идей. Но в реальности воплощаться начала лишь фармацевтическая фабрика в Казани – по выпуску аспирина – и крошечный химфармзавод уже во "втором городке" – на нем предполагалось делать стрептоцид. На самом-то деле как его делать, Камилла до конца еще не придумала, но я в общих чертах помнил, какое "экзотическое" оборудование она тогда заказывала, и постарался обеспечить им заводик заранее.

Ну а сырье… Конечно, вся современная органическая химия – имеется в виду многотоннажные производства – сейчас базировалась на угле, точнее – на коксовом газе. Но и иные "источники" вонючего сырья со счетов сбрасывать не стоило – и так уж получилось, что очень продуктивную жилу "вскрыл" Юра Луховицкий. На какой-то "встрече молодых мамаш" Камилла пересеклась с Мышкой, и за обсуждением "методов выращивания ребенков в суровом климате Нижнего Поволжья" та пожаловалась на неудобство отопления деревенских домов: в начале лета она с мужем выезжала к его родителям куда-то на Вологодчину и успела вкусить "забытого комфорта жизни в дикой природе". Оказывается дрова – если они промокли под дождиком – горят плохо и дымят противно, но вот Юра, молодец такой, во дворе выстроил печку чтобы из мокрых дров делать сухой уголек… Камилла со смехом пересказала разговор мне – посетовав на то, что сколь много ценного сырья при выжигании угля вылетает буквально в трубу…

Уже в начале августа озадаченный проблемой Юра принес ее решение. Точнее, привез, на грузовом трамвае: "решение" весило почти три тонны. Но Юра остался верен своим "традициям": в этих трех тоннах не было ни одного лишнего грамма. А была там лишь печка – но очень хитрая.

Вообще-то изделия из каолина весьма жаростойки, и у меня в свое время даже перегородки в коксовых печах из него делались. Но у такой печки есть недостаток: при охлаждении она рассыпается потому что любое тело при охлаждении сжимается – и по углам особенно неравномерно. Но Юра все сделал "не по-человечески": в его печке углов не было. Была труба из каолина, в которую плотно забивались разные древесные отходы через специальный шлюз с прессом. Вокруг этой трубы располагалась другая труба, побольше, служащая топкой. Еще там был дымоотвод, горелки, выпускное окно – чтобы готовый уголь вываливать из печки – и, собственно, на этом печка и заканчивалась. Вот только печка вся эта лепилась практически из чистого каолина – на манер унитазов, а затем обжигалась вся целиком аж при тысяче семистах градусах – в результате чего "белая глина" превращалась в какую-то полупрозрачную керамику – ни разу не похожую на фарфор или фаянс. Довольно прочную, кстати.

Ну так вот, печка эта целиком укутывалась в асбестовую "рубашку" и пряталась в железный кожух, на который можно было прицепить "навесное оборудование". Например, стальную бочку, куда вываливался готовый уголь – к выходному окну. Или дистиллятор к "дымоотводу", в котором собиралась разнообразная "химия". Кстати, отапливалась печка газом, который в дистилляторе не превращался в жидкость, и этого газа хватало – ну, пока Камилла не решит и из него чего-нибудь полезное извлекать. Но и без этого "полезного" получалось много: печки начали массово делать на "кирпичном заводе" – причем в том же цехе, где и унитазы с раковинами делались, а с сырьем для них я договорился со всеми царицынскими лесопромышленниками, имевшими "лесные дачи" на Каме. Они-то всякие ветки просто так на делянках сжигали, а тут появилась возможность за мелкую, но копеечку весь этот "мусор" мне продать.

"Печки" и без "химии" окупались: получившийся "мусорный" уголь прессовался в брикеты, которые население радостно покупало: недорого, а дома отапливать ими было лучше, чем дровами. Пока для "склеивания" брикетов использовался закупаемый в аж в Германии крахмал, но его-то нужно немного.

Ну а так получилось (временно, пока Катерина не подрастет и мать от забот не освободит) увеличить поступление на химзаводы "древесного спирта" и резко нарастить выпуск всяких забавных пластмассовых "игрушек" с целью побыстрее переместить доллары из карманов американских обывателей в мои. Тот же телефон "из слоновой кости" (фенолформальдегидная смола, доломитовая мука с каолином как наполнитель) при себестоимости в шесть рублей продавался за океаном уже по двадцать четыре доллара, а продавалось их там по полторы тысячи штук в день. Ну, не только "слоновой кости" – Камилла придумала как делать синтетический ультрамарин не только синий, но и зеленый, красный и фиолетовый – однако народ не только "за цвет" мои приборы предпочитал: они были еще и раза в три легче, чем у "конкурентов".

Но не только бритвами и телефонами прирастали мои "городки"… хотя, пожалуй, бритвами больше всего и прирастали. Только не "безопасными", а механическими. Причем сделать очередной шаг к "завоеванию мирового господства" мне помогла, сколь ни странно, Ольга Александровна.

Сам я брился "захваченным" из моего будущего "Филипсом", на аккумуляторах, и как-то, проспав, стал бриться уже в столовой – не заметив гостью. Очевидно, что Суворова кое-что в бритье понимала – и спросила (не у меня, у Камиллы конечно), как это я умудряюсь выглядеть чисто бритым, ведь волос уже с четверть миллиметра на морде лица очень заметен. Моей жене этот вопрос в голову не приходил, и ей стало тоже интересно – после чего дамы, пользуясь моим отсутствием, замерили толщину сетки девайса. Вдобавок они ведь ещё и обе химиками были…

Затем последовал "допрос с пристрастием", и я рассказал все, что знал: что сетка делается каким-то гальваническим способом, что никто ручками проводящую основу не рисует, а используется фотометод – даже слово "фоторезист" вспомнил. И Суворовой этого хватило: недели через две она и "фоторезист" составила, и состав гальванической смеси разработала…

Я до сих пор не понимаю, как в гальванической ванне получается никель-кобальтовый "сплав", но как с выгодой продать бритву с сеткой толщиной в пятьдесят микрон – понимаю вроде неплохо. Правда вместо электромотора и аккумулятора решил использовать простую пружину: я такую бритву с названием "Спутник" у деда в детстве видел, он ее держал на даче на случай пропажи электричества. Мой "Sputnik" – учитывая, что пружины я в Америке и закупал, по десять центов между прочим – в производстве встал в полтора рубля почти, а за океаном буквально разлетался по восемь долларов. В Германии бритву расхватывали и по сорок пять марок: проблема спокойного бритья очевидно мужчинам во всем мире была близка и за решение оной большинство было готово платить "невзирая на цену в разумных пределах". А я "разумным" счел получение ежедневной прибыли от продажи столь нужных народу агрегатов в сумме пятидесяти тысяч рублей.

Да, я жадный, но благодарность к Суворовой была сильнее жадности: Федя Чернов получил очередное "уточнение" по проекту "Главной" улицы второго городка – и "Химический институт Ольги Александровны Суворовой" он пообещал отстроить уже к началу будущего апреля. Ну а Ленина получила указание о том, что любые финансовые запросы Ольги Александровны должны удовлетворяться в приоритетном порядке, сразу за запросами моей супруги и "дочери нашей".

– Любые – значит вообще любые, даже если она пожелает установить себе в квартире ванну литого золота, увешать стены картинами Рембрандта или купить венецианский Дворец дожей под летнюю дачу – уточнил я, когда Ленина поинтересовалась о лимитах приоритетно удовлетворяемых запросов.

– У нас на Дворец дожей денег не хватит – ответила Татьяна Ивановна, глядя на меня грустными глазами.

– Надеюсь, в ближайшие пару лет он ей не понадобится. А если надежды мои не оправдаются, придется ей немного потерпеть…

– Немного – это сколько? – поинтересовалась Ленина сквалыжным тоном. Все же работа накладывает свой отпечаток на характер, и "бесполезную трату" хоть копейки лишней главный бухгалтер воспринимала как личную обиду.

– Думаю, в пределах года. Ну сколько они могут за дворец запросить? Миллионов сто, не больше…

Хорошо, что чувство юмора у Лениной не атрофировалось, хотя я не очень-то и шутил. К Рождеству ежедневная прибыль от продажи "бус и зеркалец" за границей превысила сто тысяч долларов. Конечно, тут серьезно постарались Камилла с Машкой, научившиеся делать сапфиры практически любого цвета. И, конечно, не обошлось без Африканыча – который на базе специально сконструированного электромотора сделал фактически "гранильный автомат". И без Виталия Филиппа, запустившего производство карбида кремния, использующегося как абразив в этих станках, и без еще примерно полусотни инженеров и рабочих, все это изготовивших…

Тридцатого декабря Ленина принесла мне годовой финансовый отчет, в котором было написано, что за год прошедший я заработал – и потратил – тридцать семь миллионов рублей. Следующий год "обещал" минимум вдвое больше – если ничего нового даже не делать. Однако "ничего не делать", как я помнил прекрасно, не выйдет: наступали очень жаркие времена. В любом смысле этого слова…

Впрочем, работая над решением задач "тактических", я все же старался и о "стратегических" не забывать: за лето на разные изыскательские проекты потратил порядка сотни тысяч рублей. Ведь когда появятся по-настоящему серьезные деньги, то можно будет и стройками серьезными заняться – но если заранее к ним не подготовиться, то пользы от денег окажется немного. Вот я и "готовился заранее" – но вот уже больше года ни на секунду не забывал о погоде. Жаркой погоде лета тысяча девятьсот первого…

Глава 12

Эдуард Толстов уже третий раз (если считать с нынешнего утра) проклял и работу и нанимателя: опять что-то сломалось и глупая баба с виноватой рожей снова вошла в его "кибинет". Проклятия (про себя, конечно) Эдуард посылал все же напрасно, да он и сам прекрасно это понимал. Ну, во-первых, мичман Барсуков сразу предупредил, что "первые пять лет будет трудно, а потом – тоже трудно, но ты привыкнешь". А во-вторых, бабы все же потихоньку чему-то учились и уже неделю к нему обращались не по нескольку за раз, а по одной и даже оставалось время попить чаю.

К тому же было интересно узнать, прав хозяин завода или нет в том, что-де "молодые девицы раньше всех научатся, а затем и старых научат". Старых, да…

Если не считать самого Эдуарда, то самой старой работнице этого крошечного заводика было лет двадцать, а под "молодыми" хозяин понимал, вероятно, совсем еще девчонок: ведь младшей, вероятно, и двенадцати не было. Впрочем, как раз она-то вязальную машину освоила действительно самой первой и "главному механику" иногда казалось, что она же и подругам иногда сама помогает устранить мелкие неисправности. Хотя какие тут неисправности-то: или слишком толстая нитка заклинит в крючке и погнет его, или из-за перетянутого тормоза ряд-другой перепутается. Нет, конечно приходилось и ремни слетевшие со шкивов на место ставить, и даже вон давеча мотор свернутый на место возвращать… бабы-то отъелись, силушку им девать некуда…

Вернувшись обратно в свою комнатенку, Эдуард успокоился: не баба все же криворукая опять все сломала, а он сам, видать, слабовато тормоз шпульки настроил. Отставному флотскому кондуктору было не очень понятно почему хозяин фабрики совсем новые Штоллевские машины сразу переделывал, ставя вместо привычного и знакомого каждому механику шкива электрические моторы – к которым еще и провода нужно было приделывать хитро, но вроде в и цеху было тише из-за отсутствия вечно громыхающей трансмиссии под потолком, и – по словам тех же баб – полотно вязалось куда как ровнее. Правда, тогда непонятно было почему чулочные машины так и оставались с ручками, за которые бабы их и крутили…

Отставной мичман Барсуков, который сманил Толстова на эту работу, похоже не врал: и денег платят как обещано, и квартира предоставлена приличная. Опять же жена не нарадуется тому, как хорошо тут за детьми следят: к врачу, почитай, в год раз шесть идти заставляют даже если все здоровы, а уж если заболел кто… Но ведь Барсуков говорил, что если здесь какое улучшение в работе или машинах кто придумывает, то денег в премию дают немало и жалование подымают. Знать бы чего такого придумать!

Хотя… вот спицы те же самые, крючки которые. Как прядильную машину не регулируй, а нитка все равно нет-нет, да и колтыхом выходит – а ежели баба того не углядит, то спице сразу смерть. Оно-то понятно, защелка на спице сама крошечная, а уж ось у нее – соплей перешибить можно. Да она и просто от времени стачивается. А вот ежели придумать машинку, которая к спице защелку обратно новой осью прицепит…

Опять же, баб-то всего с полста – ну, ежели девок, что полдня в школу ходить должны, за полбабы считать. А сделать до осени велено чулок бумажных аж сто тыщь пар, и шерстяных столько же! И этих… "водолазок"? Слов нет, кофта получилась знатная: и теплая, и легкая. Но куда ему их сто тыщь-то? Тем более что размером они на детишек разве что сгодятся. А спицу пока меняешь, машина-то ничего не делает. Да и баба тоже…

Спица не то чтобы денег много стоила, но двадцать пять копеек – это ежели одна спица немного будет. А ежели тут в день каждая баба по спице сломает…

Так, а ломает она когда на нитке, что с прядильной машины, колтых получается. И ежели баба тот колтых не углядит… А углядеть его ой как непросто, на машине-то нитка эта так и летит! Но вот ежели взять нитку эту и поначалу пропустить ее через дырочку малую, в которую колтых не пролезет… нитка, конечно, порвется – но спица-то потом не сломается! Дырочку, понятно, нужно в железе сделать – но это в мастерской лучше заказать. А вот чтобы нитку со шпули на шпулю перематывать – можно и самому сотворить. Шкивы-то от переделанных машин тут же, на заводе пока и валяются. И если их на брус какой поставить, а ручку вот сюда приклепать…

Эдуард с воодушевлением стал прикидывать конструкцию на листе оберточной бумаги, но тут ему пришлось проклясть все на свете и в четвертый раз. Хотя ежели до обеда больше поломок не случится, то день точно будет лучше вчерашнего. А как ручку приклепать – можно и в другой раз подумать. Минут через десять.

Малоснежная и холодная зима – лучшее время борьбы с летней засухой, так что бороться я начал уже в конце ноября, когда мороз опустился на Нижнее Поволжье. Небольшой морозец, но я уже знал, что теплее не будет. Ну а раз не будет…

Когда что-то делается много раз подряд, то при необходимости повторить сделанное особо мозги напрягать необходимости нет, все выполняется под руководством мозга уже спинного. Но много раз это "что-то" делал-то один я, а вот всем прочим пришлось изрядно поднапрячься. Настолько сильно, что я как-то даже не обратил внимания на появление в доме еще одной молодой женщины…

Если что-то не получается, то громкие вопли со стороны начальства могут чаще всего лишь замедлить процесс получения желаемого. Поэтому ругаться нужно негромко, лучше – вообще молча. В самом деле, если рабочему двадцать раз сообщить, что у него руки из задницы растут, то он и сам может в это поверить. А если тому же рабочему показать, что буквально "человек со стороны" эту работу выполняет легко и непринужденно, то в душе работяги рождается внутренний протест, и он, убеждая себя в том, что "не рукожопый же я на самом деле", прилагает все силы к тому, чтобы процесс освоить.

Ретроспективно прикинув "масштабы разрушений", я решил, что собственными ручками изготовил минимум четыре "газовских" шестицилиндровика практически целиком. Очень неплохой результат, ну а полторы дюжины моторов, отправленных на переплавку, я считать лучше не буду. У Васи Никанорова, который так же "ругал наглядным примером" рабочих моторного, счет был примерно таким же – четыре на двенадцать, разве что в металлолом у него ушло как раз "четыре". Однако это Вася, а большая часть рабочих моторного завода по результатам все еще догоняла меня – но с учетом их самых первых попыток. К декабрю в лом уходил лишь каждый второй мотор, и парк готовой техники вырастал уже на десяток машин в сутки.

Странных машин: до выката их "в поле" даже заводские инженеры не могли понять, что же я такое выдумал – и это несмотря на то, что каждая готовая машина тут же, на заводской площадке и испытания проходила. И проходила успешно, не раскрывая "тайны рождения" своим собственным создателям. Хотя догадаться, зачем такая машина вообще нужна, если она испытывается пусть даже при плюс пяти по Цельсию – дело практически невозможное. Снег-то в снежной пушке наружным морозом замораживается…

Но когда сразу сто двадцать снежных пушек приступили к работе, все вопросы отпали. Почти все, один вопрос остался: где взять людей для управления этими агрегатами. Вообще-то управление самой пушкой было несложным, и этому уже пару сотен человек обучить удалось, но нажимать кнопку стартера и четырнадцатилетний мальчишка способен. Да и девчонка тоже, поэтому как раз кнопки в основном девочки и нажимали. Но чтобы пушка не просто ревела мотором и вентилятором, но еще и снег выдавала, к ней нужно подвести воду. С помощью длинных шлангов, причем достаточно толстых, чтобы подавать двадцать пять литров воды в секунду…

Просто тяжести таскать – таких "умельцев" найти очень просто: сами набегут, как только впереди денежка замаячит. Но нужно было не просто "таскать", а шланги соединять, разъединять, следить, чтобы они ровно лежали… Каждая пушка с одной позиции могла сыпать снег на две с небольшим тысячи метров, и эти метры она засыпала метровой толщины "одеялом" примерно за два часа. После этого нужно было одну секцию шланга отстегнуть, пушку перетащить на семьдесят пять метров, подключить к ней оставшийся кусок шланга и продолжить работу. И пока пушка трудится, отстегнутый шланг подцепить к следующей плети. Как я ни считал, у меня выходило, что за пятнадцать минут уложиться можно с запасом, причем с бригадой из шести человек. Однако крестьянское мастерство не пропьешь: дюжина мужиков с работой едва справлялись за час – и это было уже хорошо…

Хорошо еще, что Степан мне напомнил одну из "заповедей Ильича", невольно правда напомнил. Конечно, этот-то Ильич небось еще не родился – но сказал он хорошо. Как там, "ударный труд, инициативу и творчество молодых"?

Третьего декабря, в субботу Степан, корча самую таинственную мину, после обеда позвал меня в свою комнату. У меня возникло подозрение, что он разрывается от желания показать мне что-то вроде работающего магнитофона, но я в корне ошибся. Никакого магнитофона в комнате у него не было, но вид комнаты все же изменился: письменный стол Степка зачем-то вытащил на самую середину, и на ней стоял… Этот предмет я ему точно рисовал, и поэтому узнал: студийный микрофон, напоминающий никелированное яйцо, только приплюснутое и с прорезями. Он что, трансляцию решил и в доме устроить?

– Саша, скажи что-нибудь хорошее…

– Кому, тебе? С радостью: микрофон у тебя получился совсем как настоящий!

– Спасибо, только ты не мне скажи. Сейчас все в каждой деревне сидят в клубах и ждут твоего поздравления. Мы их с утра обзвонили… а трансляцию мы еще на прошлой неделе проверили! Даже на всякий случай все подключили по двум парам проводов, по два динамика с усилителями поставили. Так что услышат тебя все – но теперь ты просто должен всех деревенских поздравить.

– С чем же?

– С наступлением зимы, крестьянам-то зимой самый отдых. Я сам хотел, но Евгений Савельевич сказал, что не дорос еще, и все хотят лишь тебя услышать…

Евгений Савельевич Шитиков был действующим директором "электролампового номер два" и, как я понял, очень активно участвовал в "радиофикации" поместья. Удачно получилось, кстати, нужно будет его особо отметить… Вот только речей-то я на радио никогда не произносил. Ладно, тут их вообще еще никто не произносил, разве что Степка на своем заводе… Зато я их слышал! Давно, правда, но в целом концепцию вроде уловил. Так что, помолясь, приступим:

– Дорогие соотечественники, друзья! Тысяча девятисотый год уходит, и меньше месяца остается уже до нового века. Год был непростым, работать всем вам пришлось много – но и результат порадовал всех нас небывалым урожаем. В отличие от прошлых лет все мы теперь уверены, что голодать никому из нас не придется, а ваша великолепная работа уже в сентябре, на посеве озимых, дала нам надежду на отличный урожай и в году уже будущем. Мы можем гордиться сделанным, все мы: и крестьяне, кто упорно трудился в поле, и рабочие на заводах, которые изготовили для вас замечательные машины. Но наступила зима…

Я откашлялся, оглянулся вокруг, показал Степке, что было бы неплохо и горло промочить…

– Земля сковывается морозами, а со снегом, который мог бы укрыть засеянные вами поля, как вы все и сами видите, неважно. И, к сожалению, если мы сами не укроем поля снегом, урожая в следующем году скорее всего просто не будет. Да, инженеры в городках денно и нощно работали, чтобы придумать эти машины. Да, рабочие на заводах сделали практически невозможное: они изготовили снежные пушки, и героически каждый день делают все новые и новые. Они – настоящие герои. Но пушки эти снежные, как и трактора, не работают сами по себе, они лишь помогают людям сделать нужную работу. Руководство, чтобы обеспечить непрерывную работу машин, наняло людей со стороны, но мужики эти всерьез работать не желают – ведь это не их поля нужно укрыть снегом. И поэтому я честно и открыто должен признать: только вы можете помочь вырастить посеянное вами в сентябре. Только вы своим трудом можете помочь полям укрыться снегом…

Я отпил из принесенного Степаном стакана. Сволочь! Он бы еще водки принес! Впрочем, сладкий кагор горло "промочил"…

– Я знаю, что все вы должны каждый день учиться в школах. Но мы особо попросим учителей, чтобы они организовали для вас, для тех, кто вступит в битву за урожай, занятия в две смены – чтобы с утра половина учащихся помогала работе снежных машин, посещая занятия после обеда, а другая половина, отучившись с утра, могла бы обеспечить их работу и после обеда. Я, со своей стороны, могу обещать, что всем работающим в поле будут предоставлены места для отдыха, где промокшие смогут обсушиться, все будут полностью обеспечены питанием и сменной одеждой. Это я могу сделать – но я не могу один таскать шланги для многих сотен снежных машин. Я не могу, а вы, объединив свои усилия, можете.

Нет, кагор действительно хорошо способствует произношению речей. Я отхлебнул еще, с сожалением оглядел опустевшую емкость и подвел итог своему выступлению:

– Сейчас лишь от вас зависит, будет в наступающем году урожай или нет. И я надеюсь на вас. И я знаю, что вы тоже герои, просто не было у вас случая всем показать это. А сейчас всем вам такой случай выпал, и я знаю, что вы сможете довести начатую инженерами и рабочими работу до успешного конца, и все мы будем гордиться вами. Спасибо за внимание.

Интересно, откуда Степка эту бутылку притащил? Надо будет заказать еще… пару ящиков. Да, кстати… после торжественной части хорошо бы и концерт устроить… а почему бы и нет?

– А теперь я попрошу вас не расходиться еще несколько минут, и вы услышите кое-что еще. Надеюсь, что вам понравится.

Выключив микрофон, я повернулся к Степану:

– Усилитель у тебя по какой схеме собран?

– Так в каждой деревне одинаковый стоит, обычный, двухкаскадный, как ты рисовал…

– Я имею в виду здесь, студийный. Линейный вход на нем есть?

– Есть конечно. Вот он – Степан показал пальцем под стол, где, собственно, усилитель и был спрятан. Так, телеграфный разъем, точно такой же, как и на телефонной станции и вообще пока "стандарт". Точнее, два разъема, и в один как раз микрофон и воткнут. А второй…

– Степа, это – точно линейный вход? Ты его сопротивление измерял?

– Саша, я уже не маленький, чего ты все проверяешь меня? Я вообще твой усилитель взял, только корпус для него сделал… да, проверял. Примерно девятьсот килоом, а что? Я же микрофон верно подключил…

– А ничего. Жди, я сейчас.

Честно говоря, я и сам не очень понимал, для чего потратил несколько дней, делая переходник "папа-папа" со стерео-TRS разъема три с половиной миллиметра на четвертьдюймовый "моно" – который сейчас и именовался "телеграфным". То есть мысль-то была… простая мысль: раз уж других разъемов сейчас нет, то пусть будет под руками телеграфный. Ну а раз он уже под руками, то почему бы не доставить радость людям?

– Саш, мне уже бежать пора, я Евгению Савельевичу обещал…

– Ладно беги, раз мой усилитель, то я и сам справлюсь.

Жалко только, что выход у усилителя лишь один, и сейчас через него сигнал идет… интересно, куда? Телефоны-то в каждую деревню идут от центрального городского коммутатора, а там пока вроде ничего нужного для такой трансляции нет? Впрочем, неважно…

Дойти до нашей спальни – два шага. Взять из тумбочки "святую реликвию" – пара секунд… ну пятнадцать-двадцать. Сколько времени "вся страна в едином порыве" обещанного ждала? Не больше минуты…

Я нажал кнопочку. Все же жалко, что мне самому не слышно, что там, в далеких деревнях происходит. Впрочем, я и в уме "прослушать" могу… очень, как выясняется, неплохо? Мне даже показалось, что я все и на самом деле слышу. А когда "слышимое" закончилось, я снова нажал на кнопочку и радостно засмеялся. Честное слово, неплохо получилось!

Вообще-то все это заняло не больше десяти минут, так что наверное еще и семья из столовой разойтись не успела. Дарья вроде обещала "на третье" какие-то новые пироги испечь?

Я не ошибся: все – кроме Степки, конечно – все еще сидели за столом, на посреди стола стояло большое блюдо с пирогами. Вот только оно стояло, а все сидели – и никто пирогов не ел.

– Дарья, я не могу поверить глазам: у тебя что, пироги не удались?

Камилла медленно повернула ко мне голову:

– Попробуй, мы еще не пробовали никто. Ты очень хорошо сказал, мне понравилось. Ты же не просто всех похвалил, ты всех героями назвал! Знаешь, я раньше как-то не задумывалась, а ведь и правда с тобой все работают именно героически. Очень верное слово… но значит ты и меня героиней считаешь? И Машку, Ваську, Степана… всех?

– Конечно, а ты у меня вообще самая любимая героиня. Эти – я махнул рукой в сторону старших девочек – просто любимые, точнее просто очень любимые, а ты – да, ты самая любимая. И я горжусь, что у меня вся семья – герои… постой, вы что, все под дверью стояли и слушали?

– Зачем под дверью – как-то смутившись, ответила мне незнакомая молодая женщина, – мы вон из коробочки вас слушали – и она указала на о-очень знакомый предмет в углу столовой. Предмет, которого еще вчера тут не было.

Я засмеялся:

– Ах Степан, ах жулик! Я-то честно думал, что он трансляцию в деревни провел, а он по дому разводку сделал!

– И по дому тоже – безразличным голосом и устремив взгляд в потолок сообщила "дочь наша". – В деревни провели, и в городках везде, на заводах в цехах, в квартирах инженерных, на вокзалах, на всех остановках… Мне только интересно, как Евгений Савельевич целый оркестр в студию впихнул? Я в студии была на той неделе, там и места-то почти нет…

Вот и делай людям праздник… хорошо еще, что Степан убежал, а то бы как ему объяснить, как в "ладанке" помещается полковой оркестр, исполняющий марш НОАК?

Плеер, который мне нашел Димка, перенес "попадание" не очень хорошо – он все еще работал, тем более что как перезарядить батарейку-таблетку я знал, но проиграть мог только два трека: вероятно, оглавление флешки попортилось. Один трек – "инструменталка" этого самого марша НОАК – я его специально нарыл, посмотрев как на параде китаянки в красных мундирах маршируют. А второй – полуторачасовая сборка советских маршей – очень помогает не заснуть за рулем. Вот первый-то я и воткнул… теперь понятно, почему я его "слышал" – окно-то приоткрыто было. Ладно, пусть будет пока оркестр в студии… кстати, это где? Хотя неважно… магнитофон теперь придется делать самыми ударными темпами. Хотя, кажется, и это уже будет не главным приоритетом…

– Дарья, ты все что в городе случается знаешь. Доктор Ястребцев никуда уезжать сегодня не собирался? Мне бы с ним поговорить…

– Так вы ему протелефонируйте да узнайте.

– Спасибо, как-то не сообразил… кстати, мне никто не представил нашу гостью.

– Нет дорогой, ты точно сегодня никуда не пойдешь, тебе отдохнуть надо. Зоя Александровна, моя давняя подруга, она у нас уже месяц гостит… с сыном. Зоя, это мой муж, Александр, человек замечательный, только иногда рассеянный – Камилла улыбнулась. – Ну да ничего, это скоро пройдет…

Ну да, рассеянный. Только сейчас я сообразил, что уже месяц мне не приходится развлекать Катеньку по утрам: Камилла ее уносила пока я умывался. Оказалось – к Зое и уносила: у нее сын был на пару месяцев старше нашей дочки, и – что для нас оказалось очень важным – молока у нее хватало на двоих. А у Камиллы молоко потихоньку уже пропадать стало.

Но к нам Зоя приехала вовсе не для "бездвоздмезддной помощи старой подруге". История для России обычная: ее отец, купец второй гильдии, разорился – и с горя напился так, что откачать его уже не смогли. Оставшееся имущество вдовца распродали для покрытия долгов, а супруг Зоин, работавший у тестя приказчиком, внезапно и бесследно исчез.

Хорошо, что ее подобрал Григорий Игнатьевич, да еще и дочери о случившемся написал: девочки вроде как сильно дружили в гимназии. Ну а Камилла старую подругу и пригласила "пока пожить у нас", причем, как она мне сказала, имея в виду предоставить ей квартирку свободную в городке. С тем, чтобы было с кем поговорить, за детьми вместе ухаживать…

Зоя же, узнав о проблемах с молоком, сама и предложила "помочь с прокормом" – и в результате поселилась в одной из гостевых комнат. Ну не бегать же Камилле с Катькой по улице, когда дитё поесть возжелает!

Ну а я ее "не заметил" просто потому, что завтракала Зоя не вместе со всеми, а потом – в это время она как раз с младенцами и сидела. А после завтрака меня уже дома не было. Впрочем, жена права: меня в последнее время чего-то редко можно дома застать. Взять что ли отпуск?

Эта мысль меня преследовала до самого вечера. Точнее, до того самого момента, пока Камилла, уже укладываясь, не поинтересовалась:

– Ты мне не напомнишь название того лекарства?

– Какого? Что у тебя болит?

– Ничего не болит. Но ты рассказывал про лекарство какое-то, которое я смогу по названию сделать. Ты еще завод под него уже почти построил.

– А тебе зачем? – не удержался я.

– А затем, что Зоя теперь и с Катенькой сидеть сможет. Она все равно уже с ней сидит много времени, Катеньке она понравилась… А я теперь смогу снова что-то полезное сделать. Как ты сказал – воспользуюсь случаем продемонстрировать трудовой героизм?

– Ты у меня и так героиня, причем любимая. Однако, несмотря на это, ты просто гений. А Зоя сможет с Катенькой посидеть дня три-четыре?

– Конечно… а тебе зачем?

– Я, может быть, тебе завидую. А чтобы не завидовать, тоже приглашу таинственную гостью. Мы вместе пригласим, и для этого завтра же поедем в Ярославль. Нет, послезавтра, завтра мне обязательно нужно встретиться с Ястребцевым.

– Гостью? А зачем тебе в Ярославле я? – нехорошим голосом поинтересовалась Камилла.

– Потому что именно ты сможешь сделать одну несчастную женщину счастливой. Я тебе по дороге расскажу как.

Александр Александрович очень недолго проработал главврачом Царицынской больницы. А теперь он стал главврачом больницы во втором городке и, похоже, ни секунды об этом не жалел – хотя работы у него было, к моему сожалению, немало. Рабочие – они же как дети, так и норовят куда-нибудь пальчики сунуть. А пальчиков у каждого много… поначалу много, но серьезных травм все же было меньше чем я боялся. Так что оставалось у доктора время и на всякие исследования, а я – помня о "прошлом" – не оставлял его без тем для оных. По мне, так доктор Ястребцев уже на пару Нобелевских премий наисследовал. На одну-то точно – за переливание крови, а теперь у меня появилась идея хотя и не "нобелевского" уровня, однако способная сделать жизнь многих людей счастливее. И одного такого человека я точно знал.

Стоит назвать крестьян "друзьями" публично… Нет, стоит им доступно и наглядно объяснить, что у них есть единственный шанс не сдохнуть с голоду – и они сотворят чудеса. Проявив упомянутые Леонидом Ильичом инициативу и творчество, воплощенные в ударный труд.

Снежная пушка может покрыть метровым слоем снега два гектара в сутки. Сто пушек – двести гектаров. Пятьдесят тысяч гектаров они обснежат всего-то за двести пятьдесят суток…

Юные крестьяне дошли до этих цифр очень быстро, и решили, что для начала хватит и двадцати сантиметров снега. Уже лучше, а с учетом резко возросших поставок техники (завод начал ежедневно уже по пятнадцать, а то и по двадцать пушек клепать на поднявшейся волне "трудового героизма") все поля побелели еще до Рождества. А до Крещенья слой снега вырос если не совсем до метра, то уж явно больше аршина получился. Выключили же пушки только в марте, когда и метровый рубеж был успешно преодолен, в чем успело поучаствовать почти тысяча снегогенераторов.

Не обошлось и без потерь: все же моторное производство было выстроено очень быстро, опыта у народа не набралось – и четверть моторов успело сломаться. Но большинство из сломанных и починиться тоже успело, что было уже приятно. Но главное – в полях появилась вода. Много воды.

Метр снега – это в переводе на воду чуть меньше полуметра. Да, когда снег растает, много воды стечет – но гораздо больше все же успеет в землю впитаться. Не те "три сантиметра", которые обеспечивают нынешние "урожаи", а минимум раз в десять больше. И если пшеница успеет выпить хотя бы треть…

Она-то успеет, а вот я в борьбе за потенциальный урожай чуть не пропустил урвать один очень важный кусочек очень вкусного пирога. Понятно же, что если бакинская нефть выдавливает британских конкурентов из Европы, то промыслы не могут не сгореть. И не могут не сгореть именно зимой, когда буквально миллионы тонн этой нефти в земляных амбарах ожидает открытия речного пути по Волге в центральные области России. Ведь помнил же об этом – но в Баку приехал уже после того, как пожар успели потушить. Очередной пожар – но как раз он оказался настолько крупным, что довольно многие нефтепромышленники расхотели дальше заниматься этим довольно рискованным бизнесом, так что все же у меня получилось выкупить чуть ли не треть тамошних скважин. Сгоревших, понятное дело, но с моим-то опытом… то есть теоретически я знал, как скважины восстановить. Не сейчас, а когда мои заводы смогут изготовить нужные машины – но зато потом… Главное – треть нефтяных полей Баку стала моей собственностью, и как эту собственность превратить в деньги, я уже знал. Но пока можно было и более неотложными делами заняться.

Весной Волга разлилась как обычно она разливалась в тысяча девятьсот первом – то есть почти никак. Поля зазеленели тоже как обычно в этом году – то есть редкими хилыми островками. То есть везде так зазеленели кроме как у меня. Так что крестьяне в "поместье", освобожденные от необходимости сеять – все поля были засеяны озимыми, очень дружно зеленеющими – приступили к валянью дурака с лопатами и тачками в мозолистых руках, копая возле каждой деревни накопительные пруды. Вообще-то в каждой деревне пруд с самого начала был, но небольшой, пожарный – а сейчас рылись пруды уже побольше. После таяния снега никто в поместье уже в моих словах не сомневался: сомневающимся было достаточно взглянуть на поля в ближайшем Царицынском уезде и сравнить с теми, что получились здесь. Хотя колхозникам и глядеть не надо было, они с детства на свои поля весной наглядеться успели…

Не простаивали и рабочие заводов, и строители – работы хватало всем. Когда есть деньги, то работа всегда находится – а Чёрт Бариссон уже "отмонополил", в соответствии с намеченными планами, Сент-Луис и – уже безо всякого плана, а просто "для души" – Балтимор и Новый Орлеан. Конечно, пока еще большую часть выручки он вкладывал в подгребание под себя прочих территорий "вероятного противника", но мне хватало и присылаемых денег за честно отгруженные товары. Оказывается, импортному народу нужно столько всякого барахла!

Понятно, что можно было неплохо зарабатывать только на продаже разноцветных сапфиров. Но "драгоценности"-то нужны не всем, и не всегда, а вот пуговицы – товар постоянного спроса. И при всей его дешевизне денежек может принести куда как больше сапфиров, даже если продавать эти пуговицы совсем уже по "демпинговой" цене…

Пуговичный бизнес начался еще при подготовке к строительству городков, фактически при запасании одежки детишкам. Но тогда пуговицы делались в основном из раковин-перловиц и – в сильно меньших количествах – точились из яшмы. Яшма – камень доступный и прочный, да и режется достаточно легко – то есть при наличии станков и качественного инструмента легко. Однако то производство было и дорогим, и продукции получалось мало. А пуговиц требовалось много – поэтому с появлением разных пластиков моя "пуговичная промышленность" резко переориентировалась на новое сырье.

Обычные прозрачные пуговицы из полистирола шли по двадцать центов за дюжину – "бельевые" в сантиметр диаметром и маленькие, шестимиллиметровые. По той же цене шли аналогичные пуговицы из карболита – то есть миллионы тут добывались с трудом. Но уже пуговицы фигурные или из разноцветной пластмассы хорошо раскупались по пять центов за пару, а пуговицы для пиджаков или пальто стоили от трех до пяти центов за штуку. По этой же цене уходили пуговицы "перламутровые" – хотя на самом деле перламутром там и не пахло: простая смесь полистирола и "того самого" метилметакрилата давала потрясающий перламутровый эффект при снижении стоимости даже по сравнению с чистым полистиролом. Ну а стеклянные, которые делала Машка на своем заводе, в зависимости от сорта и цвета стекла пользовались спросом и при ценах от десяти центов до доллара. Конечно, по доллару шли из "звезчатого" стекла и продавалось их все же немного… но богатеи не только в Америке водились и Машка с пуговиц в сумме выручала чуть больше миллиона рублей в год. И чуть больше миллиона долларов тоже.

Правда, из Америки мне шли все же большей частью не деньги. Думаю, что "в этой жизни" у Генри Роджерса могут появиться мелкие проблемы в прибирании стального бизнеса Карнеги: уж больно тот процветал! По крайней в той части, что занималась трубопрокатной деятельностью: трубы я закупал пароходами. Стальные, оцинкованные – и столько, сколько Карнеги мог продать, потому что вообще-то трубы, оцинкованные изнутри и снаружи, пока еще не являлись "товаром массового спроса" из-за цены и делалось их немного. Но мне вроде бы достаточно…

Гаврилов приготовился к "переезду завода мелких турбин", вот только не в Ставрополь, где строительство сильно подзадержалось, а в Симбирск. В этом тихом городишке прошлым летом получилось купить два участка, один в восемь десятин – на нем сейчас был выстроен собственно завод, и один почти в двадцать – там поднимался (имея в виду именно процесс) уже рабочий городок. Тем не менее четыре коробки цехов уже были подведены под крышу, а жилых домов вообще почти десяток был закончен. Вообще-то я имел в виду завод там запустить "иного профиля" – но пока "профиль" запускать было рановато, а турбины очень нужны.

Все были при деле, и каждый занимался этим делом спокойно и неторопливо (но без перерывов). И только мне приходилось судорожно суетиться: приближалось восемнадцатое июня…

Глава 13

Якова Валериановича разбудил неприятный свист. Вообще-то он ожидал чего-либо такого, однако все равно свистело за окном уж очень как-то противно, да и не очень было понятно, что именно издает такой звук, так что он решил встать и посмотреть: авось выйдет поправить. Ведь с того самого дня, что он переехал в этот чудесный домик, ничего похожего вроде не было, так что просто что-то отвалилось наверное…

Но не успел он еще одеться, как свист прекратился. Чудно прекратился: сначала по очереди что-то легонько хлопало, свист становился после хлопка немного тише… зато что-то начинало шипеть. Странно шипеть, будто бы самовар огромный вскипал и начинал плеваться. И с каждым хлопком вскипал еще один неведомый самовар.

В этот славный домик Якова Валериановича привела мечта. Мечта удивительная – не тем, что было в ней нечто несбыточное, а тем, что высказанная с год назад человеку почти незнакомому, она столь замечательно воплотилась. Наталья любила варенье вишневое варить, ну а сам пожилой доктор с удовольствием это варенье употреблял – и, угощая несколько необычного пациента, он и рассказал, что мечтает в старости насадить у дома небольшой вишневый садик, чтобы варенье из собственной ягоды варить. Нет, вишню на рынке продавали неплохую, но ведь куда как приятнее зимой, сидя за самоваром, вспоминать лето и то, как собирал эту вишню, что превратилась в славное варенье, лежащее в розетке на столе.

Ну рассказал и забыл, а мальчик – он запомнил. И в середине весны пригласил уже отошедшего от дел старого врача "на дачу погостить". Вовремя пригласил: улицы давно уже растаяли, но ядреный запах накопившихся за зиму следов транспорта только в самую силу входил. Ну а когда выяснилось, что "дача" эта специально для него, доктора Козицына, и выстроена – отказаться не смог: на большом, как бы не в четверть десятины участке при доме расцветало несколько дюжин вишневых деревьев…

Да и сам дом, саженей в шестьдесят, был красив и уютен, и даже забор вокруг участка – железный, опирающийся на каменные колонны – радовал элегантностью. Правда белая труба толщиной с руку, идущая поверх ажурной и выкрашенной в яркий зеленый цвет решетки, несколько из гармонии выбивалась, но вот уж действительно, нет в мире совершенства. Расстраиваться по этому поводу доктор не стал, хотя эта труба, да еще с какими-то пиками через каждые пару саженей, несколько раз и становилась предметом обсуждения с соседом – военным врачом, уволенным из армии по ранению и приглашенный молодым хозяином поместья "заведовать фельдшерской школой". Самой этой школы еще правда не было – ее как раз только строить начали, но, похоже, этот молодой человек к ней относился очень серьезно: из трех дюжин проживавших в поселке "дачников" минимум два десятка оказались именно врачами.

И радость от общения с соседями куда как перевешивала неудобства продолжающейся стройки – которая так же была постоянным предметом обсуждений. Хотя все же более всего обсуждалась странная канава, идущая от поселка до виднеющегося вдали, как соседи рассказывали, выстроенного Волковым уже немаленького городка. Некоторые считали, что это строится новый канал для снабжения поселка водой – но уж воды-то тут было в достатке. И водопровод имелся, и – если вдруг с ним случится что-то – в деревушке, что в полуверсте от поселка лежала, прудов уж два немаленьких отрыто. Так что воды – хватает, даже чтобы в степи вишни поливать хоть каждый день.

Вчера старик, вот уже более полувека проживший в Царицыне, с грустью смотрел на эти деревья, поскольку не сомневался, что вишни в этом году уже не будет. Деревья-то, скорее всего, выживут…

Так думал Яков Валерианович еще вчера вечером, а сейчас, на рассвете, он, глядя на сверкающие струи фонтанов, бьющих из той самой трубы, мысли его были совсем иными: "откуда это австралиец узнал как можно победить злую нижневолжскую природу?"

С того славного дня, когда я "морально поддержал и вдохновил" ширнармассы в "поместье", эти самые массы поддерживались в требуемом состоянии более чем регулярно. Каждую неделю, по субботам, я снова и снова "обращался с посланием к трудовому народу", и народ – слушал. Может быть им были мои речи не очень-то и интересны, но, во первых, каждому приятно, когда тебя хвалят – да еще публично, буквально "на всю страну" – а я теперь хвалил уже не всех огульно, а чуть ли не поименно называл особо отличившихся "передовиков производства" и уж точно не забывал "трудовые коллективы". А еще учредил "переходящее Красное Знамя", даже три знамени, отдельно для "лучшего колхоза", отдельно для "лучшего завода" и для "лучшей сервисной компании": тех же "трамвайщиков" или "водопроводчиков" тоже поощрять нужно.

Причем к Знамени трудящиеся относились очень серьезно, ведь теперь еженедельно по воскресеньям устраивался и "торжественный парад" на Главной улице первого городка. Понятное дело, что по окончании парада устраивались и "народные гуляния": не одним американцам по всяким Луна-паркам шастать, нужно и отечественному элементу культурно подосужить. Но колонна, проходящая по улицам со Знаменем, просто пыхала гордостью – и то, что "победителям соцсоревнования" все аттракционы в этот день доставались без очереди и бесплатно, было всего лишь мелким бонусом.

Ну а тон всем этим парадам задавала скромная колонна "Волковской школы номер один" – и вовсе даже не потому, что именно в эту школу ходили и все мои дети – ну, кто уже сам ходить умел…

Собирать народ на парады было несложно: в каждом городке проживало тысяч по десять человек, а между ними ходили трамваи, которых уже стало достаточно чтобы хоть все население из одного в другой перевезти, хотя и не сразу. Ну а с деревнями получилось еще проще: после завершения строительства "периметра" узкоколейку перенесли внутрь поместья и теперь она проходила через каждую из них. Очень эта дорога пригодилась для вывоза урожая – ну а когда урожай еще не созрел, то по дороге бегали небольшие пассажирские составчики, получившие с моей легкой руки название "электрички". Тоже творение Ильи Архангельского: поезд из четырех пассажирских вагончиков с пятидесятикиловаттным электромотором под каждым запитывался от размещенной в пятом – среднем – вагоне небольшой электростанции, и этого хватало, чтобы вагончики эти носились по рельсам со скоростью выше шестидесяти километров в час. Таких электричек Илья выстроил уже с десяток, а при вместимости вагона в шестьдесят человек (понятно, стоя – сидячих мест было по двадцать четыре всего) все население деревень перемещалось в любой из городков за пару часов.

Ну а к двум "профессорским поселкам" было вообще "метро" проложено. Вовремя я вспомнил, что многие старики "раньше" отказывались даже от высокооплачиваемой и интересной работы лишь потому, что всю предшествующую жизнь мечтали "в старости пожить на даче". Однако дача – дачей, а режим секретности лучше соблюдать, так что пусть в город под землей добираются. Оно и быстрее получается, да и народ на проходных вокзалов не толпится.

И народ этот искренне считал, что я такой весь из себя заботливый, только о нем, народе, и думаю. Ну, в принципе думал, хотя вся затея с внутренней железной дорогой предназначалась совсем для иных целей – и даже не для перевозки зерна в первую очередь. На этой дороге (двухпутной, с двадцатью четырьмя станциями между прочим) Иван Михайлович Лоскутов – бывший "коллега" Ильи на вокзале Царицына – "обкатывал" различную автоматику управления движением. Светофоры уже были освоены, стрелки с электроприводами (и с управлением из центральной диспетчерской) находились "в процессе", и сейчас Иван Михайлович с упоением занимался разработкой электрического пульта управления всей дорогой. Проблем ему приходилось решать очень много, и он надеялся работу закончить года через три – но уже сейчас гонять поезда с интервалами всего в пять минут у него получалось неплохо…

Так что народ мои выступления слушал, тем более что после них теперь уже по часу передавалась музыка. В основном – прямая трансляция, первое время – из актового зала первой школы, а где-то с середины мая – из специально выстроенного концертного зала в одном из новых зданий на главной улице второго городка. Вообще-то я имел в виду устроить в нем музыкальную школу, но – поскольку с фронтона здание очень напоминало петербургский Александрийский театр – это заведение получило наименование "Векшинской консерватории": Камилла сказала, что простую школу в таком здании устраивать просто несолидно.

В восемь вечера по "радио" ежедневно звучали "Последние новости", после который снова передавалась музыка – но вечером она шла полностью "в записи". Пришлось все же напрячься и сделать все же этот самый магнитофон, причем сделано их было сразу два. При скорости протяжки проволоки два фута в секунду и качество получалось вполне приличным, по крайней мере существенно лучше, чем у фонографа. От идеи изготовить пленочный магнитофон я не отказался, но руки не доходили. Они у меня вообще ни до чего не доходили: с утра и до позднего вечера я носился по всему поместью…

Носиться стало уже не очень сложно, на моторном заводе изготовили – для разнообразия, конечно – тяжелый мотоцикл, причем с коляской. Всего их было сделано даже три, но пока пользовался ими только я один – в смысле, катался везде. Два других тоже ездили, но недалеко и недолго: их гоняли в организованной "школе мотоциклистов". Это мне, мало что выросшему в двадцать первом веке, но и три раза прошедшему через "эпоху становления моторизации страны", освоить механизм труда не составляло, а нынешним людям мотоцикл было освоить вероятно не проще, чем мне – какой-нибудь стратегический бомбардировщик. В принципе задача подъемная, но сколько она займет времени – совершенно неясно.

Ну а я "освоил" – и пользовался. Мотался от деревни к деревне, произносил "зажигательные речи" – главным образом, запугивая трудовой народ по полусмерти. Но результат моих "катаний" был заметен, и я – хотя и потирая вечерами болевшую задницу, и даже обещая себе больше на "железного коня" не садиться – по утрам целовал жену, давал подзатылины (моральные, конечно же) детям – и снова мчался по пыльным дорогам. Потому что восемнадцатое июня…

Все намеченные пруды колхозники закончили уже четырнадцатого – точнее, в этот день был закончен последний пруд и началось его заполнение водой. Пруды были довольно большие, по паре гектаров, и глубиной метров по пять минимум, так что воды для них требовалось много – однако волжская водокачка, на которой уже был поставлен четвертый двухмегаваттный турбонасос, вроде успевала. Пятнадцатого были закончены и подготовительные работы в городках, а шестнадцатого к вечеру я лично закрутил последнюю муфту на периметре. Вроде успели – и я, приехав домой уже в темноте, попросил меня завтра вообще не будить.

Да, помотался я последние три недели изрядно, Камилла даже робко намекнула, что морда моего лица с темными кругами под глазами ее не очень радует. Меня тоже, вдобавок я все еще не знал, принесет ли вся проделанная работа хоть какую-то пользу, но попробовать все же стоило – чтобы потом не рыдать от осознания того, что "ведь можно было все исправить". Когда я проснулся уже ближе к полудню, оказалось, что дома остались только "гости": Зоя, занятая заботами о младенцах, и Анна Петровна Ремизова, которую мы с Камиллой все же уговорили переехать к нам. Именно она читала перед микрофоном "Последние новости" и, сдается мне, только из-за ее голоса народ эти новости столь внимательно и слушал…

Вообще-то Анна Петровна большую часть времени проводила в своей комнате, и гулять выходила разве что в "зимний сад" на крыше дома: она все же очень сильно стеснялась своего уродства. Но меня, Камиллу и Зою она стесняться перестала довольно быстро, так что я встретил ее в столовой, где она заканчивала полдник. Через несколько минут ей нужно было вести передачу "в рабочий полдень" – ее транслировали на столовые заводов, так что неизменные Дарьины пирожки она ела "вприкуску" с какими-то бумажками-сводками, представляемыми по ее просьбе руководством всех заводов.

Увидев меня, Анна Петровна быстро дожевала последний кусок, запила чаем:

– Александр Владимирович, я хотела спросить… то есть не я, просто вот уже дня три почти со всех заводов мне передают вопрос, волнующий большинство рабочих… – она замолчала, вопросительно глядя на меня.

– И какой же вопрос? Постараюсь ответить, если смогу, конечно.

– Вы же знаете: лето, жарко. С каждый днем все жарче становится, а вы зачем-то перекрыли тротуары вдоль канала. Вот люди и спрашивают, зачем это… а я, конечно, там не была еще, но из окна видно же все очень хорошо, и не могу понять: вы же наверное огромные деньги потратили на красивую набережную, а теперь такие грубые заборчики поставили… извините, но мне они кажутся просто уродливыми. Может, я что-то не понимаю – даже скорее всего не понимаю ваших инженерных замыслов, но мне кажется, что людям очень важно получить ответ на вопрос, а кто, кроме вас, может его дать?

– Честно говоря, я бы хотел немного повременить с ответом…

– Еще раз извините, мне, конечно, тоже было бы интересно, но я вопрос задала потому что с заводов… а Дарья говорила, что рабочие даже матерятся по поводу этого забора. И Камилла Григорьевна…

– Извините, Анна Петровна, но я бы хотел продолжить. Я понимаю, от вас, и именно от вас народ ждет ответа. Поэтому я попрошу сегодня же всем сообщить, что завтра, в шесть часов утра, все они получат ответ на этот вопрос. Но должен предупредить, что у всех возникнет еще один вопрос, и вот на этот новый ответ они тоже получат завтра же, но в восьмичасовом выпуске новостей.

– В шесть?

– Да, я лично сообщу. Вам сейчас в студии помощь нужна?

– Нет, спасибо, все нормально работает, я уже проверила.

Завтра… день восемнадцатого июня я прожил уже три раза, и все три раза воспоминания от него остались совершенно одинаковые – настолько одинаковые, что я, пытаясь вспомнить детали, сам путался, в каком из "попаданий" произошло то или иное событие. Надеюсь, что в этот раз все будет иначе…

Вечером я, заводя будильник (на пять утра – ужас!), я как бы невзначай поинтересовался у жены, что народ говорит о моем "заборе вокруг канала" и что по этому поводу думает она.

– Народ? Ты имеешь в виду только рабочих или инженеров тоже?

– Всех.

– То, что думают рабочие, тебе лучше вообще не слышать. А инженеры… за всех не скажу, а в институте Суворовой почти все просят меня сказать тебе чтобы ты эту железяку убрал.

– Интересно… а почему ты мне не сказала?

– Потому что тебе ведь эта железяка для чего-то нужна?

– А может я ее сдуру велел поставить, или чтобы специально кому-то навредить…

Камилла расхохоталась:

– Ты? Сдуру? Должна тебе признаться: когда я пришла на новый фармацевтический завод, то именно это и подумала: ты ведь туда понаставил целую кучу совершенно бесполезного оборудования, и потратил на него невероятное количество денег. Но когда у меня получилось все же синтезировать этот твой сульфаниламид, то оказалось, что без этого оборудования его делать не получится. И еще оказалось, что на заводе уже есть всё, что необходимо для его выделки. Совершенно всё нужное и ничего ненужного! А ведь ты точно не знал, как можно провести синтез, уж я бы поняла. Так что теперь я всегда буду знать, что ты, даже не зная каких-то мелочей, тонкостей разных работ, заранее продумываешь что может непременно потребоваться и поэтому знаешь, что может оказаться необходимым. И все необходимое запасаешь заранее – чтобы те, кто все эти тонкости будет придумывать, не ждали, когда что-то нужное будет куплено и привезено.

– Ты преувеличиваешь…

– Я?! Тогда Ленина…

– Что Ленина?

– Я на той неделе к Татьяне Ивановне ходила, мне срочно двести рублей понадобились…

– А дома взять?

– Мне червонцами, золотом – перегонную колонну позолотить изнутри, а дома только бумажки были. Но я не об этом: она сказала, что ты труб этих закупил на полтора миллиона. И тоже недовольна была, что к каналу не подойти, но не ругалась, потому что ей просто интересно было сколько миллионов ты на этих трубах заработаешь. Она сказала, что если ты соберёшься пускать деньги на ветер, то она первой бросится тебе в этом помогать потому что даже ветер этот тебе надует вдесятеро против на него пущенного. Ну а то, что ты не говоришь зачем делаешь то или иное, то просто значит время говорить не пришло… а зачем ты будильник на пять ставишь?

– А затем, что трубам этим время придет завтра в шесть. Ладно, давай спать…

Без десяти шесть я уже сидел в своем кабинете. Он претерпел значительные изменения с того дня, когда мы с Камиллой глядели в окно на разведенную вокруг стройку. Стройка-то продолжалась, но канал уже блестел водой, деревья на аллеях выглядели большими (они большими и были – просто это были новые уже деревья), гранитная набережная достигла первого моста – но вид за окном поменялся даже меньше, чем сам кабинет. Кабинет уменьшился – часть его теперь была отделена дощатой стенкой, а за этой стенкой теперь размещалась "центральная диспетчерская", где я – внешне спокойно – сидел в удобном кресле напротив небольшого столика с микрофоном. Два здоровенных усилителя мигали "зелеными глазами" – мне еще "в прошлый раз" удалось "придумать" зеленоглазый индикатор. Ну, тогда-то не мне лично, однако я запомнил, что светится силикат цинка, а схему-то с экранирующим электродом оказалось придумать несложно.

Ну что, без трех шесть? Пора начинать. Я воткнул микрофон в гнездо "диспетчерского" усилителя – связанного с уже почти сотней разных настоящих диспетчерских:

– Внимание всем диспетчерам: готовность три минуты. Господа, запускаем моторы… Диспетчерская Волжской насосной: в шесть ноль ноль включить четвертый насос на магистраль. Начинаю обратный отсчет: сто двадцать секунд, сто десять…

Утро было тихим – и душным. Открытое настежь окно не спасало: казалось, что вязкий воздух можно ножом резать. Но я знал, что это очень ненадолго, в "прошлый раз" из чистого интереса попросил сводку: все началось в пятнадцать минут седьмого.

Примерно в пятнадцать минут: легкий ветерок все же колыхнул – хотя и почти незаметно – тюлевую штору.

– Девять секунд, девять, восемь, семь…

Я смотрел на стоящие у стены часы – специально приобретенные напольные "куранты" с красной секундной стрелкой, и монотонно отсчитывал секунды.

– Ноль! Всем – пуск! О неполадках докладывать в диспетчерскую водоканала, я отключаюсь.

Быстро переткнул микрофон в более привычное для него гнездо общей трансляции, прикрыл окно, дослушал "звук всеобщего будильника", щелкнул тумблером, отключающим городскую студию и включающим мой микрофон в линию:

– Доброе утро, с вам Александр Волков. Как и обещала Анна Ивановна, сегодня вы узнаете, зачем Волков понаставил везде эти уродливые трубы. И чтобы узнать это, вам будет достаточно всего лишь выглянуть в окно. Сразу скажу: то, что вы там увидите, сделано вовсе не для того, чтобы вы промокли по дороге на работу. А для того, чтобы вы не превратились в высушенные мумии на этом пути. Сейчас начинается суховей, и это всего лишь попытка хоть как-то от него спастись. Поможет или нет – я не знаю, но попробовать все же стоило… а насколько попытка окажется удачной, мы узнаем к вечеру.

В самый первый раз, в самый первый для меня тысяча девятьсот первый, в Царицыне удалось сохранить лишь несколько десятков деревьев, растущих у вокзала и у завода Барро – их просто непрерывно поливали, поливали листья. Но там использовался технический водопровод завода – очень скромный по мощности.

Сейчас я пытался сохранить все "поместье" – и поэтому вдоль южной и восточной границ его – на все шестьдесят километров – были протянуты трубы, в которых через каждые шесть метров (то есть в муфтах между трубами) были ввинчены форсунки. И через эти форсунки на каждую полукилометровую секцию в воздух выплевывалось по десять кубометров воды в минуту. Тысяча двести кубов на весь периметр…

Двадцать кубометров в секунду – ровно столько, сколько могла выкачать из Волги насосная станция. Но кроме периметра были еще и поля, города опять же. Именно для того, чтобы было чем их поливать, и были вырыты сорок восемь прудов-накопителей по сотне тысяч кубов каждый. Да, их пока не до конца заполнили, но первый суховей должен дуть всего лишь день. А через полторы недели все, что можно, до краев зальем… но это – в следующий раз. Ну а воды в каналах хватит для городков даже "потом". Воды-то хватит – а сейчас двести двадцать мощных насосов гнали воду по трубам, двести двадцать моторов жрали электричество – и я продолжил:

– Ну а теперь перейдем к приятным новостям. Поскольку насосы забирают почти все электричество с электростанций, заводы сегодня работать не будут – не на чем им работать. Так что все могут спать дальше. Тем более не будет сегодня и трамваев – им тоже электричество требуется, а его нет. По этой же причине через пятнадцать минут электричество будет отключено и во всех жилых домах. Ну а чтобы вы все не скучали, мы попросим студию с восьми утра передавать веселую музыку. Природа подарила нам лишний выходной, приятного всем вам отдыха!

Скорее всего, идиотизмом можно было заниматься и с меньшими затратами. К восьми утра ветер дул уже сильнее, чем десять метров в секунду, влажность воздуха на "пограничной" метеостанции намеряли в районе пятнадцати процентов – то есть в кубометре его воды было грамм четырнадцать: точно не помню, но вроде на кубометр воздуха количество воды в граммах чуть меньше чем цифра процента. Это верно градусов до тридцати, а к восьми температура уже слегка перевалила за этот рубеж – но еще именно "слегка". Если считать совсем грубо, то моя "водяная завеса" давала в секунду кубометр воды на два километра периметра, или поллитра на метр. Пятьсот грамм – и на каждый из пролетающих десяти кубов воздуха приходилось целых пятьдесят грамм воды – если считать на слой в метр высотой. Вот только воздух над землей поднимается куда как выше, чем на метр, и если считать только те десять, на которые поднимались струи фонтанов, то я добавлял всего процентов пять – а суховей, по словам Василия Портнова, который сейчас готовился заведовать "сельскохозяйственным институтом", выжимал воду из листьев и травы при влажности менее тридцати процентов. Ну ладно, в полях ребята тоже воду лили не жалея – однако и это добавляло вряд ли больше…

Сам Портнов ко мне приехал в начале десятого:

– Ну что, Александр Владимирович, получается? А я, честно-то говоря, и не верил в затею вашу – а оно вон как!

– И как? Воду льем денег не считая, а пользы ни на грош?

– Ну как же! Уже через версту от периметра влажность до полусотни процентов выходит, так что поля, получается, сбережем.

– Откуда там полсотни? У меня, как я не считал, больше двадцати пяти и не выходит.

– А… вот все вы, инженеры, на машины свои меряете, а почву, кормилицу нашу, в расчет принимать не желаете. Ну, это я не про вас, конечно… Ветер из землицы-то воду тоже выдувает, а уж ее-то за последние две недели без заботы не оставляли – пролили на славу. Я как раз с периметра приехал, замеры проводил. Распорядился, конечно, все поливальные машины ближе к периметру перегнать, там как раз сушит изрядно – но и все одно посевы не убьются. Отольем, ежели на завтра суховей не продолжится.

– Завтра уже его не будет, а вот недели через полторы, думаю, зарядит суток на трое-четверо. Практически уверен в этом… а тогда что бы вы посоветовали сделать?

– Вы так уверенно говорите… но если чисто гипотетически ваши предположения рассмотреть, то, думаю, было бы весьма полезно поля у периметра загодя переувлажнить. Полторы недели говорите? Думаю, если все машины поливальные поставить ближе к периметру, то землю можно до насыщения залить. Только если потом суховея этого не будет, то урожай мы попросту сгноим, а поля засолим…

– Василий Павлович, с завтрашнего дня приступайте к заливанию полей. Ну а суховей через полторы недели – суховей я вам обеспечу.

Этот – зальет. Причем зальет правильно – уж по вопросам использования и подготовки почв "докучаевцы" – а Портнов был самым убежденным сторонником докучаевской теории – любого на планете за пояс заткнут. А возможности залить – чего-чего, а поливалок у крестьян хватало. Простеньких, с приводом от "лошадиных сил": конструкцию из стометровой трубы на подпорках вдоль поля как раз живые лошадки и тянули. Но вода-то качалась снятыми с "снежных пушек" моторизованными насосами (да и подавалась по тем же шлангам), так что зальет.

Впрочем, и сами "пушки" тоже без дела не простаивали – правда, далеко от "поместья", в "далекой калмыцкой степи". Там я тоже успел прикупить земли кусочек, хотя и небольшой, десятин на пятнадцать – и выстроил на этом "кусочке" опять же "небольшой" склад. Даже не я выстроил, а Валентин Павлович Семенов, но склад этот там не просто стоял, но уже и заполнился очень удивительным (для окружающего населения) "добром". Пятидесятикилограммовыми мешками из крафт-бумаги (причем два слоя были парафинированными), наполненными простой глиной. Не совсем, конечно, простой, а каолином, тщательно высушенным и перемолотым в пыль…

От суховея, оказывается, тоже польза есть. Столб пыли, поднимаемый "пушкой", в которую вместо воды подают эту самую глину, ветром разносился более чем на версту. Ну а то, что в глину перед упаковкой в мешки добавляли немного ДДТ, делало покрываемую этой пылью территорию не самым подходящим местом для саранчи. Которая, понятное дело, потом налетела и даже приготовилась яйца откладывать – но не сложилось. Просто я как-то подумал, что паровозы нужно давить пока они маленькие…

Понятно, что порошок делался исключительно из "саморазлагаемго" изомера, в который еще и добавлялось немного нитрата меди, так что "длительных последствий" я и не ожидал. Но вот чтобы избежать "реакции народа", пришлось удивить жену. Очень удивить…

Ведь засуха же, воды в степи мало – и уже в начале июня большинство калмыков со своими стадами перебрались поближе к речкам. Причем большинство как раз к Сарпинке и Волге откочевало. Вода в Сарпинке была еще почти что пресная, а скотина с голодухи и молодой камыш неплохо жрет… И появление "пыльных пушек" местное население встретило без особого энтузиазма.

"Свои" поля я намеревался обработать сразу после второго суховея – саранча вылупилась… вылупится в этом году в середине мая и время еще было. Но не было "лишних" пушек, а калмыцкую степь я и поливать не собирался, так что удобнее было обработку заранее провести. Не потравив при этом народ. Разрешением на обработку от Газенкампфа я запасся, но губернатор – он далеко…

Камилла, узнав, что я еду на срочно собираемый – мною собираемый – "малый хурал", выразила непреодолимое желание ехать со мной. Робкие попытки отговорить ее, мотивируя необходимостью ухода за Катюшей, были отметены – мол, Зоя и дольше самостоятельно справлялась, а Катенька уже совсем большая, так что пришлось ехать вместе. Втроем – на мотоцикл больше народу просто не помещалось, и я, посадив Камиллу в коляску, позади себя разместил Даницу. Как раз в конце мая я сделал девочкам по небольшому подарку, но Лизу Антипову было решено все же оставить дома. Даница – она в случае чего окажется полезнее: ее еще в детстве уже приучили "не раздумывать зря".

На самом деле все же поехало семь человек – на двух оставшихся мотоциклах ехали (кроме мальчишек – водителей) по казаку, нанятому для выполнения "специальной миссии" в Пичуге, но они должны были просто выполнять довольно несложную работу. Чтобы калмыков на "хурал" собрать, я велел всем передавать, что каждый приехавший получит по десять рублей. Насколько я помнил, откровенных жуликов среди них не водилось, и тем более что выплаты велись на глазах "соседей", среди которых прослыть человеком нечестным было почти равносильно смерти – так что вероятность многократных выплат одному человеку была невелика. Но по прикидкам ожидалось гостей тысяч пять-семь – минимум…

Места были знакомые – относительно, но "проехать мимо" я не очень опасался. Промахнуться мимо Сарпы было довольно трудно, ну а там я разберусь: нужно-то всего лишь вдоль берега на юг ехать. Так что три часа мы, высадившись с "Москвы" в селе Никольском, не спеша пылили на запад – и даже "припылили" практически на место, в урочище Цаган-Нур. Причем последние километров восемь ехали уже точно зная куда: столб пыли, поднимаемый тысячами лошадей, был виден очень издалека.

Нас – ждали. Наверное, я объявил слишком большую премию, на мой взгляд калмыков приехало тысяч десять, если не больше. Перед мотоциклами вся эта толпа – если такое слово применимо к людям, с лошадей не слезшим – расступилась, пропуская нас на довольно небольшую площадку перед десятком юрт. Из крайней вышел незнакомый мне гелюн – калмыцкий то ли священник, то ли жрец (я до конца с этим не разобрался еще) и, уточнив, я ли тот самый "господин Волков", с изрядным ехидством в голосе поинтересовался, как я собираюсь разговаривать со всеми собравшимися.

– Уважаемый гелюн – ответил я, по-русски, так как и он ко мне на русском обратился – сначала я бы хотел попросить у вас помощи в раздаче обещанных мною денег. Вы наверняка знаете людей достойных и уважаемых, кто мог бы мне в этом деле помочь. А разговаривать… я буду разговаривать со всеми сразу. И, надеюсь, люди меня услышат…

Ну, в том, что услышат, я почти и не сомневался. Даница с казаками уже вытащили из колясок две очень немаленьких колонки, Камилла, явно отсидевшая все места, с видимым удовольствием доставала из-под своего сиденья "переносной" усилитель. Да, аккумулятора хватит минут на пятнадцать – все же усилитель был двухканальный, по восемьдесят ватт на канал – но я и не собирался говорить долго.

Гелюн выкрикнул какие-то имена, к нему вскоре подъехала пара дюжин человек:

– Господин Волков, эти люди помогут вам. Каждый сможет раздать деньги пяти сотням из собравшихся, ну а то, что останется, вам вернут…

Старая привычка "подложить соломки под поролоновый матрас, чтобы падать было еще мягче" помогла мне не упасть лицом в грязь: денег я захватил чуть больше ста двадцати тысяч – поскольку я просто взял всю наличность, имевшуюся дома. Так что, попросив казаков выдать каждому из выбранных гелюном по четыре тысячи – для начала, а если не хватит, еще добавим – я подключил провода, вежливо попросил гелюна отойти шагов на тридцать, и включил усилитель. Когда же загорелись два зеленых огонька, я обратился с калмыками "с краткой приветственной речью":

– Братья! Так обращаюсь я к вам, поскольку все мы братья перед богами. Братья, Цаган Авга поведал мне, что через две недели налетит сюда саранча, и нечем будет кормить скотину – если не победить ее. Дал он мне и совет, как ее победить, и именно для этого другие мои братья – и, значит, ваши братья тоже – посыпают траву ядовитой глиной. Сейчас скотине и сухой травы в степи достаточно, а воду глина эта не портит, так что две недели вам придется гонять стада в сухую степь на прокорм и к воде на водопой – или возить воду в степь в бурдюках. Но когда саранча прилетит, то она тут же погибнет, а еще через неделю трава снова станет хорошей для скотины. Зато она все же будет, а если саранчу не погубить, то даже у воды кормить скотину будет нечем – и вы знаете это не хуже меня.

Но чтобы не навредить вашему скоту, придется соблюдать несложные ограничения. Первое – не гнать скотину и самим не ездить там, где мои машины поднимают столбы пыли. Если же вы случайно попали в облако этой пыли, то дышите через платок, как в пыльную бурю, и старайтесь быстрее уехать и отогнать скотину. Там, где вы увидите белый след от пыли на траве, не ходите сами и не гоните скотину. И соблюдайте это ещё две недели после прилета саранчи.

А люди, которые сеют эту белую пыль, они рискуют жизнью чтобы вы не остались зимой без скотины. Поэтому прошу вас, братья: не мешайте другим братьям спасать вас, а если они попросят о небольшой помощи – постарайтесь им помочь.

Вы все знаете: боги редко помогают людям сами, обычно они выбирают кого-то из людей для помощи другим людям. Цаган Авга сейчас выбрал меня – и не потому, что я чем-то лучше любого из вас, а только потому, что у меня есть нужные для помощи машины. Но я горжусь этим выбором и приложу все силы, чтобы оправдать его доверие. И благодарю всех вас, что вы поверили мне и приехали сюда…

В общем-то, ничего выдающегося в моем выступлении не было. По большому счету – обычная "лапша на уши" с использованием религиозной атрибутики. Но мне – поверили. Хотя вовсе не потому, что, скажем, "рожа у меня очень честная" оказалась. А потому, что я речь свою произнес на калмыцком языке, причем не просто на разговорном калмыцком, а на языке, каким умудренные старцы обращаются к детям несмышленым. Или – как высшие иерархи буддизма обращаются к простому народу. На языке, который "чужие" не знают просто потому, что "чужих" такому никто не учит…

Все же наверное мне большинство из собравшихся так сразу не поверили – ну мало ли кто научился по-калмыцки говорить? Однако они поверили, хотя и не совсем мне. После того, как я "закончил дозволенные речи", гелюн подошел ко мне и что-то спросил. Хотя колонки стояли достаточно далеко от меня, все равно оказалось очень громко, и я слегка оглох и не расслышал вопроса – или просто не понял, а потому, смущенно улыбнувшись, сказал:

– Извините, уважаемый, но я не совсем понял что вы сказали.

– Но ты же говорил на нашем языке! – удивился он.

– Наверное это всего лишь Цаган Авга говорил моими устами – попытался отвертеться я.

– И он помог тебе говорить на всю степь? – спросил он уже по-русски.

– Нет, громко говорить мне помогла вот эта машина – я указал на микрофон.

– И она поможет кому угодно говорить громко? Я тоже хочу, как ты, говорить со всеми.

– Она несовершенна, и помогает очень недолго…

– Мне нужно сказать людям немного… твоя машина поможет мне?

– Если недолго, то, думаю, поможет. Вы говорите вот сюда – я показал в раструб, экранирующий микрофон от "лишних" звуков, – говорите так, как вы обычно разговариваете с людьми…

– Мы исполним просьбу Цаган Авги, и передадим ее тем, кто не смог приехать сегодня. И если прилетит саранча и погибнет на этих полях, мы найдем, чем отблагодарить его посланца…

Последнее прозвучало несколько двусмысленно, как завуалированная угроза – но я не испугался: высланные разведчики уже нашли саранчу на Маныче и в ее прилете я не сомневался. Правда если ДДТ успеет уже разложиться… Но Камилла – две жизни назад – утверждала, что это произойдет примерно через месяц, так что бояться рано. Сейчас нужно бояться всего лишь второго суховея – да и с ним Портнов как-то справится.

А вот с прочим справляться предстояло лично мне.

Глава 14

Своего нанимателя Федор Иванович Чернов в кругу "собратьев по несчастью" называл не иначе как прагматичным самодуром. И насчет самодурости у коллег, коими были все Царицынские техники и еще с полдюжины техников, приехавших из других городов, ни малейших сомнений не возникало: идея обнести восемьдесят тысяч десятин в пустыне забором из колючей проволоки у иного человека и возникнуть не могла. А уж строительство двух совершенно одинаковых городков-близнецов в этой пустыне…

Когда Федор Иванович вместе с Мешковым был приглашен к хозяину и получил новое задание, он поначалу даже решил от места отказаться, несмотря на то, что наниматель оклады выплачивал воистину невероятные: уж больно призрачным этот оклад показался. Поскольку – и архитектор Чернов был в этом убежден – не родила еще земля Российская самодура, у которого денег на такое хватит, а кончатся у нанимателя деньги, так работы всяко не будет. И тут-то этот молодой человек прагматизм свой и проявил.

Федор вспомнил, что почти каждый раз, обсуждая какие-то новые проблемы, наниматель просто не понимал в чем они состоят – ну а после таких разговоров и сам техник не мог понять, с чего ему это проблемой показалось. Как, например, в разговоре об установке колонн:

– Федор, ну ты же сам забор вокруг городка строил. Что тебя здесь смущает?

– Так ведь колонн-то сколько… да и вид у них отнюдь не заборный. И как такие быстро выделать?

– Еще раз: мне нужно чтобы только издали вид был правильный. Так что берешь трубу железную – на заводе тебе согнут сколько нужно, наваришь там-сям арматуру ёжиком, снаружи поставишь плиты опалубки как облицовку и зальешь все бетоном.

– Это-то понятно… вот только где такие плиты в нужном числе взять-то? Там же каменотесных работ – не всякая артель с одной колонной за год справится, да и камень нужный где найти…

– Федор, ну что ты как маленький! Пойди на кирпичный завод, там закажи керамические плиты чтобы сколько нужно тебе их отожгли… в унитазостроительном цехе закажи, они тебе любую фигуру сделают. И вообще, кто у нас главный архитектор проекта? Я понимаю, что у тебя еще опыта маловато, но потому и помогаю, однако все же думать тут – твоя работа. И ещё твоя работа – просто сказать мне сколько на все это денег потребно, а моя – тебе эти деньги изыскать. Так что иди и работай, и не расстраивайся, что сразу проблемы решить не можешь – ты у меня не один такой… у меня все, кроме жены и дочери, такие…

С колоннами, кстати, даже еще лучше получилось: советом "думать самому" Федор не пренебрег и "опалубку" для них заказал не в "унитазном", в а трубном цеху. Казалось бы пустяк – ну сбережется час времени на каждой опалубке, но когда колонн нужно почти четыре сотни, и на колонну теперь нужно всего шесть опалубок, а не полтораста, дело идет настолько быстрее…

Господин Чернов, очень довольный сделанным, оглядел уже завершенное (хотя лишь снаружи) здание: даже ему, в Петербурге бывшему неоднократно, особых различий отметить не удалось, а уж для местных, кто Петербург разве что на картинке видел… Впрочем, это всего лишь "начало большой радости" – и Федор Иванович, рассмеявшись от нахлынувших чувств, отправился на "Первый моторный": сегодня там ему предстояло получать литьё для моста. Много – на заводе тоже научились "думать быстро" и подготовили и чугун, и даже бронзу.

Сразу после визита в мой городок Илларион Иванович как-то договорился с Великим князем и по совместительству московским губернатором Сергеем Александровичем о выделении мне "под постройку важнейшего для Империи завода" участка рядом с Москвой. Тот участок выделил – неподалеку от Ярославской железной дороги за Миллионным мостом. Но когда нанятый на строительство завода – да и городка заодно – Дриттенпрайс принес в канцелярию проект застройки, кому-то все это не понравилось, и мне был выделен новый участок, на полторы версты дальше – уже за строящейся Окружной дорогой, зато с правом строить там "все, что пожелаете". Что было объяснимо: изначальный-то участок формально считался "Москвой", а новый был гарантированно за городской чертой – то есть городские чиновники за творящееся там уже ответственности не несли…

От щедрот своих генерал-губернатор "нарезал" сразу сотню десятин, и Петру Александровичу работы там было надолго – что, впрочем, его нисколько не расстраивало. Ведь не каждому архитектору выпадает удача выстроить целиком целый город! Ну, городок, зато с самого начала и до самого конца. В определенных рамках ему была представлена полная свобода самовыражения – ну он и "выразился" от души, первым делом отказавшись от практически "директивного" пожелания все огородить моим железным забором. То есть сама концепция была ему понятна – забор не понравился. За что ему почти тут же пришлось "расплачиваться": вместо одного завода на территории пришлось строить сразу два. Причем второй меня порадовал от души – не сам по себе завод, а то, как он "получился"…

Началось все с самого начала моих переговоров с московским архитектором, то есть не с начала вообще, а с начала обсуждения забора. Сначала-то "вообще" Петер-Йозеф, то есть уже четверть века как Петр Александрович, заявил, что "рабочие городки проектировать – не его уровня работа, казармы пусть другие строят". Я постарался объяснить, что речь-то не о казармах, и в качестве аргумента показал ему несколько фотографий первого моего городка. Разговор приобрел более конструктивный характер, но Дриттенпрайс, рассматривая фотографии, вдруг спросил:

– А не будет ли с моей стороны нескромностью поинтересоваться, кто вам ограду такую проектировал?

– Какая нескромность, что вы! А забор этот я проектировал – если слово "проектирование" вообще можно применить к заборостроению.

– Как вы сказали? Заборостроение? – Петр Александрович рассмеялся. – Не в обиду вам, но слово сие тут будет весьма уместно. То, что вы придумали, возможно и будет полезным, но оно же некрасиво!

– А как сделать, чтобы было и полезно, и красиво? – поинтересовался я, и он, взяв лист бумаги, быстренько нарисовал пару эскизов: – вот, например, так можно сделать – это ограда Инженерного училища в Кронштадте, или например так – это ограда Университета тут, в Москве…

Поглядев на эскиз, я вдруг подумал, что Петр Александрович был прав: заборы, чтобы они не вызывали тоску и уныние, тоже надо уметь проектировать. Чем он – среди прочего всего – и занялся, а для "понимания духа времени" прокатился на Волгу: в Симбирск, в Ставрополь – туда, где я уже успел не только территории обзаборить, но и выстроить всякое разное кой-чего. Ну, духом-то он проникся, однако – будучи урожденным немцем – широко делился с коллегами своим сугубо "немецким" мнением об увиденном. Насколько широко – я понял, когда получил от какой-то бельгийской компании предложение купить у них много железных палок "исключительно подходящих для устройства заборов в вашем стиле". Не русско-бельгийской, а бельгийской, из Бельгии. Они еще написали, что при строительстве следующих заборов они мне и скидку дадут значительную…

Очевидно, что весть о некоем русском, помешанном на пятиметровых железных заборах, проникла в самые отдаленные уголки зарубежья, и бельгийцы (другие) даже не удивились, когда я поинтересовался насчет возможности приобретения прокатного стана для выделки "железных палок для обустройства заборов". Но сказать, что не удивился я, когда они просто выставили мне счет, было бы неверно. И не потому что счет был "заоблачный" – он был вполне нормальный, а потому что они – бельгийцы – вообще согласились поставить в Россию новый прокатный стан. А после небольших переговоров согласились и рабочие валки поставить в трех комплектах: я этот заказ аргументировал тем, что "русские рабочие, пока научатся, минимум пару комплектов поломают".

Единственный прокатный (рельсопрокатный конкретно) стан, который имелся в России на заводе, принадлежащем русскому человеку, был ему продан после четверти века эксплуатации "на родине" – а тут новейший стан, девятиклетьевой… Хотя, судя по срокам исполнения заказа, от него кто-то там, в Бельгии, просто отказался в связи с общим кризисом в промышленности. Но это их кризис, так что пришлось Петру Александровичу строить и "палкопрокатный завод" тоже.

Но все же первым он выстроил завод по изготовлению трамваев, и на нем уже потихоньку начали эти трамваи делать. Целых три штуки. Конечно, в Москве даже изначально планировалось делать только кузова и обвешивать их поставляемым из Царицына оборудованием, но во-первых у Ильи изготовление именно кузовов было самым узким местом, а во-вторых, перебравшись в первый городок вместе с цехом по выпуску моторных тележек, он их уже заготовил на пару лет вперед. Так что я со спокойной совестью сказал Иллариону Ивановичу, что столицу оттрамваю максимум за год, правда при выполнении некоторых очень скромных условий – и первым было именно строительство "трамвайного" завода в Первой Столице. Потому что "для одного города, даже Петербурга, трамваи делать невыгодно – но если делать их для многих городов…"

Ну а как обустроить трамвайные линии в столице, я тренировался уже дома.

В городках было по две основных улицы. Те, которые назывались "Центральными", и те, которые назывались уже "Главными". На Центральных как раз были выкопаны каналы, а Главные шли поперек – от вокзалов и до… Федя Чернов просто Главную второго городка застроил домами-копиями с Невского проспекта, как раз от вокзала и до Зимнего дворца. И "макет" Невского получился у него почти что копией оригинала. Полной копией: Чернов даже на мостике через канал поставил копии коняшек Клодта…

Федор Иванович вообще весь прошедший год воспринимал как сказку – только страшную. Но и опыта он набирался быстро, к тому же даже не возможность, а обязанность "принимать самостоятельные решения" как-то сильно его изменила – и, по моему, в лучшую сторону. Ведь сама по себе задача у него была очень непростая, хотя никто (то есть я) от него не требовал чтобы "все было как в столице". Мне было бы достаточно, чтобы Главная улица была всего лишь "габаритным макетом" – но и это сделать было уже не очень просто. Ну а раз все равно "все сложно", решил Чернов, то можно и еще посложнее сделать. В первом-то городке Главная улица стала именно "макетом", то есть дома все просто повторяли габариты своих прототипов с Невского – ну а во втором он решил достичь "максимального приближения к оригиналу…

Мне "оказать ему непосильную помощь" помог опыт общения с Беклемишевым – точнее, совместная работа по придумыванию способов изготовления наружных статуй для университета. Так что с помощью пары дюжин довольно-таки провинциальных скульпторов, выплавляемых восковых моделей и гипсовых форм удалось довольно быстро "изваять" (по "унитазной" технологии и "из того же материала", кстати) кариатид для "дворца Белосельских-Белозерских", бронзовых "укротителей коняшек", еще чуть ли не полсотни разных других скульптур – и фасады стали даже лучше "оригинальных": хотя все эти "скульптуры" были и сделаны весьма топорно, но они были совсем новенькими – как и сами здания – и общее впечатление получалось удивительно ярким. Так что сейчас уже Мешков "повторял пройденное", украшая "макет" и в первом городке, и до зимы у меня выходило стать обладателем уже двух "Невских проспектов в натуральную величину". Конечно, назначение "дворцов" у меня было несколько иным, чем в столице – в смысле, внутреннее обустройство: в них как раз размешались различные училища и институты. Исследовательский Институт прикладной химии или учебный Электротехнический…

Так что больших "избыточных затрат" на строительство почти и не было: все здания на Главных улицах были сугубо утилитарными, лишь с фасада похожими на петербургские прототипы. Но именно "почти" – и вовсе не из-за "архитектурных излишеств": все же цельнолитые бетонные "казанские соборы" было трудно приспособить для чего-либо, от церквей отличного – ну да все равно народ большей частью еще религиозный, так что и здесь некая (хотя и в материальном плане бесполезная) функциональность присутствовала. Но еще один домик…

Все же возраст дает о себе знать: я стал гораздо более циничным – и одновременно более сентиментальным, что ли. А Архангельские "в первом попадании" были для меня самыми близкими друзьями. Сейчас – нет, хотя отношения и наладились, но шли (надеюсь, пока) по разряду "приятельских", на "дружбу" просто времени не было – но все еще хотелось их просто порадовать. А тут и случай подвернулся…

Все же кое-что в жизни происходит по каким-то никем не понятым, но вполне себе существующим законам: Елена Андреевна опять очень заинтересовалась "передачей голоса на расстояние" – хотя и по иному поводу: микрофон, с помощью которого вагоновожатый в трамвае объявлял остановки, заставил ее обратиться ко мне за разъяснениями. Ну я с удовольствием и "разъяснил" – еще там, в Царицыне, на банкете по поводу пуска первого трамвая. А потом ещё с полгода неоднократно разъяснял – до тех пор, пока Елена Андреевна не решила "заняться всем этим всерьез".

Всерьез она занималась этим примерно год – изучив физику и электротехнику на уровне лучших университетов. Самостоятельно, по учебникам изучала – ну а затем снова обратилась ко мне – поскольку ответа на возникшие у нее вопросы она в этих учебниках не нашла. Ну а я – снова ответил.

Женщины в некоторых вопросах бывают сообразительнее мужчин – в особенности, если вопрос касается ее лично. Узнав, что интересующее ее знание "не покинет пределов городка поскольку может повредить обороноспособности страны" Елена Андреевна даже не стала выяснять как и почему. Но меньше чем через неделю Илья робко поинтересовался, нельзя ли часть трамвайного производства перенести "на левый берег", так как это будет "ближе к потребителю" и нам больше не придется мучиться, перетаскивая вагоны через Волгу. Да, процесс этот был непростым, даже с использованием специально построенной баржи-"трамвайного парома", но чьи уши торчали из-за вопроса Ильи, у меня сомнений не возникло. А раз так…

Возражений идея Ильи у меня не вызвала: даже если не принимать во внимание мощность трамвайного потока через великую русскую реку, в трамваестроительстве Илье было бы хорошо кое-какие "мелочи" прикрыть от нескромного взгляда из-за границы. Не сказать, что критические – но зачем ускорять прогресс зарубежцев даже в мелочах?

Конечно, и сам трамвай мой был "прорывом в будущее" – но как раз он зарубежцев не интересовал абсолютно: я постарался как можно шире распространить "утечку информации" о себестоимости вагона и такой трамвай интереса вызвать просто не мог. А процесс его изготовления? На заводе планировалось обновление станочного парка – а кто в мире сейчас вообще знает, что моторы на станках с электроприводом требуется не только тщательно заземлять, но еще и занулять? И пока никто не знает, это будет в плюс той самой "обороноспособности России": станки-то с электромотором лучше, удобнее, производительнее… вот только рабочих от станков с незануленными моторами у меня "в прошлых жизнях" погибло больше чем от попадания в ременные трансмиссии старья…

Что же до самой Елены Андреевны, то на что способна урожденная княжна я узнал еще лет так… сорок? Пятьдесят? В общем давно тому назад. И ее тяга к знаниям мне нравилась. Так что не поощрить ее было бы неправильно.

Новые цеха для Ильи обставлялись новыми же станками почти полгода. Можно бы было это сделать и быстрее, но все зависело не от моих хотелок, а от возможностей Феди Чернова. Он, конечно, тоже работал на износ, но даже девять женщин не родят ребенка за месяц.

А телефон – зло. То есть сам по себе все же "добро", но если он попадает в цепкие женские ручки… После того, как в течение всего лишь одного месяца Камилла шесть раз поинтересовалась когда же в городок переедут Архангельские (а Зоя задала этот же вопрос уже раз десять, столько же – Анна Петровна и даже Дарья раза три спросила), самым горячим желанием у меня было перерезать кабель, идущий через Волгу. Но – нельзя…

Зато через полгода я Елене Андреевне жестоко отомстил. Сам позвонил Архангельским и лично пригласил их в городок. Лично встретил на причале, лично на персональном трамвае довез до городка. Лично показал Илье цеха нового завода, а Елене Андреевне – учебные и лабораторные корпуса "электротехнического института". После чего провел эту вредную семейку (всю за исключением Ильи вредную) пешком от вокзала – рядом с которым эти корпуса и стояли – до моего "Аничкова моста". В сумерках уже провел. А когда мы на этот мост вышли (он еще без коников был), я повернулся и, показывая на подсвеченное прожекторами здание позади нас, сообщил:

– Да, кстати… по привычке прошел дальше, извините. Вот это – это ваша квартира в городке.

– Как красиво! А какие окна тут наши? – поинтересовалась княжна. Илья промолчал – он вообще с самого начала "экскурсии" подозрительно оглядывался на улице. Все же железнодорожник, и опознать Николаевский вокзал сумел, похоже, с первого взгляда. Вдобавок он и в Петербурге бывал и сразу начал меня "подозревать в нехорошем". Но он-то бывал, а Елена Андреевна – нет. Так что "сюрприз" получился:

– Да все они ваши. Это же петербургский дворец Белосельских-Белозерских, волею Федора Ивановича перенесенный в наше захолустье. А раз уж вы, Елена Андреевна, сами из этой фамилии, то вам тут и жить. Идемте, я вам интерьеры покажу…

Некоторая "срочность" строительства привела к тому, что внутренней отделкой "дворец" пока еще похвастать не мог, но крыло, выходящее на "Фонтанку" – то есть на канал – было уже для жилья кое-как приспособлено. Не "по-дворцовому", а – в моем понимании – в пригодном для комфортного проживания виде. А все остальное – потихоньку и "дворцовая" часть будет сделана. Обязательно. Когда-нибудь. Если Елена Андреевна захочет…

Была во всем этом одна незначительная деталь: Архангельские поселились в первом городке. Там, где делались "немножко секретные вещи". Там же, где делались вещи более "секретные", ей делать было нечего. Пока нечего…

Первый же городок имел свои "особенности" – в отличие от второго он был почти полностью уже застроен (то есть поднялись все пятьсот землебитных домишек), а застроенное – местами и заселено. У меня во втором же пока что только дома вдоль Центральной и Главной были выстроены – по крайней мере внешне, да еще один квартал с домами рабочих – в котором все равно половина квартир еще пустовала. А в первом места для нового строительства уже не было (в смысле, на этот год не было), и для внеплановых новоселов жилья тоже уже не было: закончилось лето тысяча девятьсот первого.

Лето – закончилось, крестьяне – собрали то, что смогло вырасти, и началась борьба за выживание тех, кто успел не помереть. "Благотворительный фонд по спасению детей" Марии Петровны Волковой в этот раз зарегистрировал Михаил Александрович Газенкампф, который даже порывался и денег в него внести тысяч двадцать… пришлось лично за ним съездить, привезти в городок (первый, конечно) и объяснить почему он сможет найти лучшее этим деньгам применение. Он их "лучше" и применил – устроив в Астрахани новый детский приют, но после осмотра городка по дороге обратно в Астрахань (на "Москве", конечно – время губернатора дорого, зря тратить не следует) он обсудил со мной мои "планы на будущее" и обратно я вернулся уже с купчей на участок бывшего (для меня, конечно) полигона Капустин Яр. И – с первой сотней новых жителей городка: губернатор "передал" мне всех воспитанников старого астраханского "сиротского приюта"…

С Газенкампфом я договаривался в конце мая, а уже в начале июля горожанин попер косяком: крестьяне-то лето обычно проводят "на подножном корму", а его-то, в связи с засухой, и не было – совсем не было по крайней мере в Астраханской, Саратовской и Самарской губерниях. Поэтому мои предложения: отправить в "приют" ребятишек в обмен на небольшую продуктовую помощь определенный отклик находили. Особенно находили, поскольку "собирать голодающих в приют" были отправлены ранее "приютённые" молодые ребята и девчата, и направлены в свои же родные деревни. Если учесть, что всего их было уже сильно за десять тысяч, даже не считая "рязановских"… Понятно, что далеко не все крестьяне радостно "менялись", тем более что и условия (по сравнению с "предыдущими разами") были иными – но ежедневно человек по двести-триста в городок приезжало. В июле приезжало, а со второй половины августа поток будущих горожан увеличился раза в три: во-первых, распространились слухи, что детишки в городке вообще как сыр в масле катаются, а во вторых…

Крестьяне – они же хитрые. То есть они просто уверены, что они – хитрые, а горожане – тупые, и обмануть этих горожан ничего не стоит. Так что детишек отечественные пейзане стали ко мне посылать "зиму покормиться, а потом домой вернуться". Ну да мне-то не жалко… Совсем не жалко, поэтому, когда Машка – она "на общественных началах" во время летних каникул в школе объясняла вновьприехавшим как пользоваться унитазом, душем и газовой плитой – поделилась со мной этим "открытием", я совершенно искренне ей ответил:

– Дочь наша, так это же замечательно!

– Что замечательно? Ты их за свои деньги кормить будешь, одевать-обувать, болячки лечить – а потом они отрабатывать не будут и тебе не жалко?

– Маш, ну подумай сама: если человека кормят, обувают-одевают, в школе ума-разума вкладывают, еще денег за работу платят, он после этого уедет к себе в деревню снова с голоду подыхать – зачем нам такой дурак нужен? Денег он нам не принесет…

Камилла, случайно этот разговор услышавшая, уже вечером, когда мы остались вдвоем, заметила:

– Саша, я начинаю тебя бояться. Скажи мне честно: ты меня и Векшиных в семью взял потому что мы тебе нужны деньги зарабатывать?

– Если бы для денег, то я бы на Суворовой женился, а вас я просто люблю. А деньги я зарабатываю лишь затем, чтобы вы жили счастливо.

– Но ведь чтобы жить счастливо, столько, сколько ты зарабатываешь, не нужно, хватило хотя бы гонораров с твоих книжек… или даже с мыла вшивого доходов.

– Вот тут ты ошибаешься. Этого хватило бы на сытую и красивую жизнь, а на счастливую пока не хватит всех денег, что я заработать могу. Чтобы жить счастливо, нужно чтобы и вокруг все были счастливы.

– Зачем?

– А ты можешь себя чувствовать счастливой, увидев, например, умирающего от голода ребенка? Никто не может… хотя нет, есть и такие выродки, и хорошо что ты с подобными не знакома. Я же стараюсь сделать так, чтобы никто голодного ребенка вообще увидеть не смог бы. И когда я это сделаю… когда все мы, семья наша, это сделает – вот тогда мы узнаем, что такое настоящее счастье. Ты согласна?

А утром, когда я проснулся, но еще раздумывал – встать или еще поваляться минут пять, Камилла подошла и, обняв меня, тихо сообщила:

– Саша, я тебя все же оказывается люблю.

Глава 15

Николай Иванович с удивлением взглянул на вошедшего. И было чему удивляться: судя по письму, которое этот господин послал ему месяца три назад, генерал решил, что автор оного должен быть солидным господином, лет так под пятьдесят возрастом – а перед ним появился совсем еще молодой человек, более напоминающий студента, нежели промышленника. Причем промышленника весьма преуспевающего: Николай Иванович, письмо получив, озаботился проверкой некоторых вызвавших его сомнения фактов.

Фактов относительно личности пославшего, так как иные факты проверить было вовсе нельзя. Сидящий сейчас в кресле перед генералом мужчина, весьма подробно изложивший в послании свои пожелания, сопроводил их довольно странной припиской: "поскольку на получение приведенных выше сведений были затрачены сотни тысяч рублей, я не могу рисковать, излагая их подробности в данном письме. Ни в коем случае не имея ввиду возможные препятствия с Вашей стороны, я должен опасаться, что курьер может быть ограблен и сведения сии вместо пользы послужат делу врагов наших. Врагов России, коих и вы сами знаете изрядно".

Тогда, читая это письмо, Николай Иванович тихо посмеивался над очевидно "старомодным" слогом корреспондента – ну и списывая это на вероятно преклонный его возраст. А теперь… когда молодой человек немного рассказал о своей истории, кое-что стало понятно. Но именно "кое-что", поскольку понять, как в двадцать два года человек может мыслить столь… верное он применил слово: "масштабно", да, вот это оставалось за гранью понимания. Впрочем, сейчас это уже совершенно неважно.

– А вы точно уверены, что тут уголь имеется? Я ничего о таком не слышал. Откровенно говоря, я подумал, что вас уголь Кивды столь заинтересовал.

Визитер улыбнулся, да столь задорно, что ли, что ответная улыбка невольно озарила и лицо много пожившего генерала:

– Я постеснялся просить все сразу. Но если вы не против, то и Кивду я бы тоже взял, правда добычу там ранее следующего лета не начну.

– Следующего? А все прочее, что вы написали, вы собираетесь еще раньше устроить?

– Но вы же согласитесь со мной, что по хорошему все это нужно было устроить еще вчера. Это, к сожалению, невозможно, а вот грядущим летом – вполне. Я, собственно, на зиму глядя к вам и приехал лишь потому, что получив ваше согласие и все потребные разрешения я как раз за зиму все нужно сюда и привезу. Весной и летом-то Уссурийская дорога перегружена, а зимой можно возить столько, сколько мне нужно.

– Ну разве что так… – Николай Иванович не совсем понял, что хотел сказать гость, но счел за лучшее не спрашивать. Судя по всему, планы у него на самом деле продуманы до мелочей. Хотя все равно непонятно: откуда он собирается это "все нужное" возить по чугунке? Владивосток-то зимой всяко льдами закрыт, а больше-то неоткуда: дорога из Дальнего и без того перегружена. Так что даже если это "все нужное" завтра же откуда-то отправят, то до весны оно все равно не дойдет: докладывали, что уже шуга в заливе пошла, лед станет со дня на день. Впрочем, этому странному гостю виднее – деньги-то он собрался тратить свои, не казенные.

– Ну что же, Александр Владимирович, порадовали вы меня. Дело затеваете нужное, так что помочь вам в нем – моя обязанность. Я распоряжусь, чтобы разрешения все подготовили уже к понедельнику, и, надеюсь, тогда же с вами еще раз свидеться. Часов в десять утра вас устроит?

Приамурский генерал-губернатор знал, что все бумаги были уже почти готовы – осталось лишь вписать названия запрошенных гостем мест. Но ему просто захотелось еще раз встретиться с этим странным человеком. Который, похоже, всерьез собрался сделать Приморье крупным промышленным районом России.

Совершенно случайно у меня получилось сильно порадовать жену. А заодно – Машку, да и вообще большую часть женского населения… пока что городков. Камилла как-то зимой еще пожаловалась, что "не заметила, и испортила любимое платье, которое, конечно же, отстирать удалось, но надевать его стало неприятно". В общем-то дело житейское…

В моем "старом добром будущем" если не каждый автовладелец, то уж точно почти каждый водитель грузовика в комплекте инструментов возил ну совершенно неавтомобильный аксессуар. Женская прокладка – она ведь впитывает почти все, что угодно, и пролитое масло, и бензин, которым иногда приходится отмывать руки. В общем, вещь в шоферском хозяйстве почти незаменимая, и у меня в инструментальной коробке одна такая завалялась. Так что после жалобы супруги я ее аккуратно расковырял, затем тщательно замочил – а потом "крепко сжал в кулаке". На самом деле многократно мочил и сжимал, и между пальцами потихоньку просачивались небольшие прозрачные "капли" гидрогеля.

Собрав таких "капель" с пару столовых ложек, я сунул продукт в вакуумную сушилку, а через день принес жене крошечную щепотку сероватого порошка.

– Это что?

– Я думал, что ты мне это расскажешь. После того как проанализируешь.

– А тебе зачем?

– Мне – вообще не зачем не нужно, а вот тебе…

– А мне зачем?

Я высыпал порошок в стакан, налил воды до половины, и пояснил:

– Если смешать этот порошок с целлюлозой, чтобы набухнув, он не вываливался куда не надо, то одна вот такая порция удержит в себе воды чуть ли не стакан.

– Это чтобы вода с полей не стекала?

– Это чтобы платье у тебя не пачкалось… хотя…

Примерно через неделю Камилла сообщила, что порошок этот – всего лишь полиакрилат калия, и что она легко наделает такого хоть… хоть… хоть даже полфунта, вот! А если мне не очень много нужно будет того самого метилметакрилата, то даже несколько килограммов, причем в день. Я же, вспомнив бабушкины расчеты для "непересыхающих грядок", сказал что для хороших урожаев "порошка" потребуется грамм пятьдесят на квадратный метр и предложил ограничить производство потребностями местного женского населения. И переключился на задачи, которые мог решать сам – но все же далеко не все они были мне по плечу.

Одной из проблем, которой полностью занимались "специально обученные люди", было здравоохранение. В городках, конечно – на большее ни людей, ни меня не хватало. Просто масштаб проблемы меня ужаснул – и, вероятно, ужас как-то простимулировал мою память. Чуть-чуть – но, надеюсь, очень многим людям даже это сильно поможет…

Врачи, как я и предлагал, начали проводить опыты на людях – и уже через месяц активной деятельности отработали то, что мне было известно как "реакция Пирке" – царапучая проба на туберкулез. Показательная реакция – и оказалось, что мои представления о жителях Собачьей Балки были неверными. То есть сифилис там действительно обнаружился у каждого пятого, зато туберкулез – у каждого первого!

По результатам "стартового эксперимента" было решено провести проверку и среди жителей городков, и вот тут-то у меня волосы встали дыбом на всех местах: туберкулез обнаружился почти у половины. Скрытый, и врачи утверждали, что "пока не заразный". В одном повезло: у моих домашних (включая Ваську, Дарью, Евдокию с детьми) он не обнаружился. Но в таком-то окружении ничего, по сути, гарантировать-то нельзя!

Про гидразид изоникатиновой кислоты я знал из наклейки, вероятно случайно оставшейся на пузырьке из-под ибупрофена – под самодельной "этикеткой". Флаконы мамина подружка выбирала их по принципу "попрочнее и погерметичнее", а у буржуев (больница та была "пафосная", почти все лекарства иностранные) привычка лепить на флаконы этикетки в два слоя. То есть снаружи – красивую, но отклеивающуюся легко, а внутри – прочную, но с подробными инструкциями. И как раз в инструкции было написано, что "изониазид применять после трехнедельного курса" начального лекарства, но ни в коем случае не совмещать с "последующим курсом" третьего лекарства. И после некоторых плясок с бубном Камилла его смогла синтезировать. Но это же не панацея, к тому же – согласно той же инструкции – его одного недостаточно: там было написано "на втором этапе лечения…" Ну а для первого – благодаря вовремя "проснувшейся" моей памяти – лекарство изготовила молодая девушка-врач Мария Александровна Лебедева. Кто из докторов "первого набора" ее пригласил в качестве помощника – я не выяснял, но обязательно выясню и отвешу огромное материальное "спасибо".

А вспомнил я про Касьяна Петровича Забелина – "специалиста по грибкам". То есть о нем самом я вспомнил гораздо раньше – и он сейчас занимался дрожжами для спиртовых заводиков, но я вспомнил, что он – еще работая в университете – составил один из наиболее полных отечественных классификаторов этих грибков. Ну и взял почитать его труд…

Попаданец – даже самый малограмотный – имеет невероятное преимущество перед любым хронотуземцем. Вот если даже товарищу Склифосовскому кто-нибудь сказал бы: вот эта конкретная плесень называется вот так – тот взглянул бы с недоумением и забыл бы о сказанном через пару минут. А я – запрыгал бы от радости и… Я, вообще-то говоря, именно запрыгал – когда нашел в классификаторе грибок под скромным названием Streptomyces globisporus (причем в заголовке описания он почему-то назывался alobisporus). И, допрыгав до "госпитального поселка", застал там Марию Александровну как раз в кабинете доктора Рахманинова, назначенного главврачом туберкулезного отделения. Застал, когда Иван Михайлович раздумывал, на какую бы работу новую врачиху пристроить. В результате "пристроил" ее уже я, и не в карантинном поселке, а во втором городке – а через полгода девушка принесла мне первые сто миллиграмм стрептомицина.

Еще через полгода (и через двести с лишним тысяч рублей, потраченных на подготовку производства) возглавляемый Марией Александровной завод выдавал уже по триста грамм препарата в сутки (названного – "для конспирации" – ПРИЛ, то есть "препарат института Лебедевой"). Выдавал бы и больше, но "специалисты" пока в основном еще проходили обучение…

А Камилла как раз успела синтезировать третью бяку, упомянутую на флаконе: аминосалициловую кислоту. Жалко только, что дозировки в инструкции указывались только для изониазида – ну да врачи разберутся, кому сколько, чего и когда давать…

Ну а я вспомнил еще об одной штуке. Рентген свои "Х-лучи" уже открыл, а я просто вспомнил про флюорографию. Попросил Ольгу Александровну "придумать" фотопленку – на лавсановой основе, конечно – для фотографирования слабосветящегося экрана с платиноцианистым барием (да, прочитал в журнале специально, что там Вильгельм Конрад на самом деле открыл). Как я понял, пленку для желто-зеленого света сделать оказалось нетрудно (для Суворовой – точно нетрудно), химия получилась недорогая – и через флюорографию прогнали всех жителей городков. А потом – многих стали кормить всякими бяками. Однако народ не возмущался: в стране каждый десятый помирал именно от чахотки, и никто не рвался стать следующей жертвой…

Я же, слегка успокоенный тем, что близкие все же здоровы, занялся уже делами "производственными". Но – на всякий случай – попросил Забелина найти мне все доступные к настоящему моменту справочники по грибкам – мало ли, вдруг еще что вспомню.

В октябре, после того, как пришло ответное письмо от Гродекова, мы с женой на некоторое время покинули наш уютный городок, отправившись в гости к Николаю Ивановичу. Причем отправились на собственной "яхте", быстренько (всего за полгода) выстроенной в Ростове Сергеем Сергеевичем Черемизовым – приятелем Стасова и бывшим судостроителем с Адмиралтейской верфи. Так быстро судно получилось выстроить просто потому, что готовый корпус для него я (снова) купил на верфи "Сэр Рейлтон Диксон". На этот раз я просто выкупил только лишь корпус – правда все же "попросив" удлинить его на двадцать метров (что британцы выполнили всего за месяц), ну а машины, котлы и все нужное для комфортного плавания было в него вставлено уже в России. Я вообще-то два корпуса хотел купить, однако Черемизов отговорил.

Правда перед отъездом мы сплавали в гости к Газенкампфу – появилась новая информация, требующая "вмешательства высших сил", но видимо репутация моя оказалась столь хороша в глазах губернатора, что все вопросы решились вообще за день и сильно нас не задержали.

А кораблик получился замечательный: с двумя турбозубчатыми машинами Гаврилова он крейсерским ходом в шестнадцать узлов пробегал нужные мне десять тысяч миль, перевозя целых шестьсот тонн груза. Шестьсот потому, что мазутные танки у него были на восемьсот пятьдесят…

Дома "за старшую" осталась Машка, потому что Зоя – по моему и Камиллиному убеждению – к самостоятельной жизни была не приспособлена. За детьми ухаживать – с этим она справлялась отлично, но что-то большее… Ладно, за "правильным питанием" Дарья следила, и хорошо – так как Зоя вряд ли бы даже сообразила, какие продукты и сколько купить нужно, но за всем прочим нашей домоправительнице было не уследить. Конечно, "бизнесом" Машке всерьез заниматься еще рано, но делами как раз занимались уже профессионалы, так что я искренне считали что ничего плохого не случится. А насчет хорошего…

Весной вернулся посланный в Николаевск (на Амуре который) Петр Синицын – младший брат Камиллы. Вернулся довольный: ему удалось не просто выполнить порученное ему дело, но и изрядно сэкономить – а я Петра предупредил, что "особого отчета о тратах мне не потребуется". Петр все же отчет принес – до копейки, и ожидал что получит какой-то процент "с успешно сбереженного", ну а я просто сказал, что раз он сберег, то пусть сбереженное и забирает – чтобы мне "баланс не переделывать". Поскольку "на дела" он получил сто тысяч, а уложился всего в двадцать восемь, он поначалу не поверил, затем долго о чем-то разговаривал с сестрой, а под конец предложил мне деньги все же забрать, но взять его "на какую-нибудь работу". Ну, с ним я уже работал, деловую хватку его оценить успел, так что Петр отправился – тогда же, весной еще – "продолжать начатое дело". А началом "дела" стала покупка у наследников николаевского купца Зотова лицензии на добычу нефти в Охе.

Много нефти мне было не нужно – разве что танки "яхты" заправить на обратную дорогу. Но это только пока не нужно, так что теперь Камиллин братец получил миллионный бюджет и весьма подробные указания, что делать и что и где для этого купить. Поскольку весной "яхта" в виде пустого корпуса все еще стояла в Ростове, для путешествия пришлось зафрахтовать отдельное судно – "для разнообразия" германское. Так что Петр в дорогу отправился вообще из Гамбурга, ну а мы – все же из Ростова. И, как выяснилось, очень вовремя отправились: уже в Порт-Саиде нас ждала телеграмма, извещающая о приезде гостей – в городок, конечно. Но не возвращаться же!

Морское путешествие "в южных морях" даже в октябре довольно приятно. И полезно: мне удалось – причем лично – испытать одно из моих новых изделий. Которое я практически сам и изобрел: хотя чертежи "машинки" я хорошо помнил, все же технологий не знал и пришлось изрядно помучаться. А всю систему управления пришлось вообще из головы выдумывать, потому что "раньше" нужной мне не было. Помучался, выдумал. И, как выяснилось, не зря.

Когда мы уже прошли остров Пуло Вех, нашу "яхту", носящую гордое имя "Царица" – в честь реки, конечно – догнали три средних размера доу. Шли мы "малым ходом", узлов под десять – все же в Маллакском проливе движение оживленное, не дай бог "встретиться" вплотную. А еще ранее утро – но мы уже проснулись и поднялись с Камиллой в рубку – оттуда вид красивый был. Море, три белых паруса – красота!

– Не нравятся мне эти бумы – как бы вскользь заметил капитан. Как и все остальные члены экипажа, он был из мичманов-краснокантников и после отставки успел походить в этих краях на разных "торговцах" – а потому доу назвал на английский манер. – Распечатывать оружейную камеру?

– А зачем? – поинтересовалась у рулевого моя жена.

– Боюсь, вы сейчас сами узнаете – ответил тот, и не ошибся. На носу одного из бумов мелькнул огонек, поднялись клубы дыма и перед "Царицей" поднялся фонтан воды, перемешанной с черным дымом.

– Двухдюймовка… – меланхолично отметил капитан, и, щелкнув тумблером громкой связи, крикнул в микрофон: – оружейную открыть, экипажу приготовиться к отражению атаки пиратов!

– Да не спешите вы так, – я постарался придать голосу ту же "меланхоличность", – зачем думать о людях плохо. Может быть они не захотят нападать?

Капитан повернулся, чтобы высказать все, что он думает по поводу моего замечания, но увидев, что я делаю, счел за лучшее промолчать. Потому что я подошел к небольшой железной "шторке", висящей у задней стены рубки.

Собственно "шторка" была нужна для того чтобы прикрыть пульт управления от наружного света – за ней стоял "открытый" перископ (по сути дела просто зеркало, направленное под углом вверх). А второе – уже поворотное – зеркало находилось в паре метров выше, за "хитрым" трехлинзовым объективом, светосила которого, несмотря на диаметр линз в четверть метра, была все же не слишком велика.

Ну а перед верхним зеркалом была размещена – на управляемом электромоторами "станке" – двуствольная автоматическая "пушка Дальберга". Камилла с большим интересом проследила за тремя даже не очень длинными очередями, распилившими бумы на довольно мелкие части – все три успели подойти на пару кабельтовых, и сочла нужным отметить:

– Саш, ты мне напомни, когда вернемся, что надо трассировочный состав поярче придумать. В степи-то голубой огонь и не очень яркий хорошо заметен, а вот в море…

– Тогда сделай его просто ярко-красным. Если я верно помню, то соли стронция дают очень красивый и заметный цвет…

Спокойствие жены объяснялось просто. Народ сейчас вообще (и жена моя в частности) к смерти – в особенности к "чужой" – относился довольно равнодушно, а к смерти "врага" – вообще положительно. Ну а те, кто стреляет в нас из пушки – они враги безусловно. Вдобавок в Суэце жена купила у какого-то торговца книжку на немецком, рассказывающую о "пиратах Красного моря и Индийского океана". Купила по ошибке: книжка называлась "Добыча золота из воды" – ну, примерно так, если на русский перевести. Но не выкидывать же – и из нее жена успела почерпнуть информацию, что малаккские пираты в живых ограбляемых европейцев не оставляют, а я не успел ей сказать, что с тысяча восемьсот сорокового – года выпуска книжки – кое-что успело поменяться. Хорошо что не успел, а теперь и не скажу: сейчас эти пираты убивали вообще всех, а суда топили.

Эти – точно больше никого не утопят, даже те, кто успел за деревяшки зацепиться и пока держался на плаву: Камилла успела пересказать прочитанное Данице, которая изображала в этом путешествии ее горничную, и теперь девочка, успевшая уже схватить "карабин Волкова", быстро опустошала магазин за магазином: ведь пират – он даже хуже конокрада, так? А пушки… после того, как матросы их вычистили, я опустил стволы и они снова стали изображать из себя небольшие перильца площадки над рулевой рубкой.

Небольшое приключение с проверкой "новой техники в рабочей обстановке" оказалось единственным за всю дорогу, и еще через десять дней мы оказались в Дальнем. Оттуда "Царица" отправилась на Сахалин, а мы – в Хабаровск, на поезде. Литерном: ну не ехать же нам обычным. С семью вагонами "багажа" это как-то не очень удобно…

Николай Иванович принял нас на следующий день после приезда: для него я был всего лишь "промышленником, желающим посодействовать развитию Приамурья". Ну, судя по тому письму, с которым я к нему обратился весной. И поэтому принял он нас очень душевно: генерал-губернатор действительно старался для края сделать как можно больше. А я постарался его не разочаровать, и после обычного обмена любезностями перешел к делу:

– Ваше превосходительство, сначала я хотел бы исполнить, так сказать, протокольную часть. У вас, насколько я наслышан, небольшая война с ихетуанями, то есть с боксерами, и я бы желал внести и свой посильный вклад в успешное ее завершение. Для чего привез вам пятьдесят пулеметов системы Хочкисса, два миллиона патронов к ним и повозки, на которых их будет удобно перевозить в нужное место. Десять повозок уже доставлены в Хабаровск, остальные пока ждут во Дальнем, но железная дорога обещалась доставить их сюда за неделю. Прошу принять этот небольшой подарок от чистого сердца. И отдельно попрошу не рассматривать его как взятку.

– Пятьдесят пулеметов? – удивился Николай Иванович. – Как взятку?

– Ну мало ли… я астраханскому губернатору в городе ремесленное училище выстроил, так местные газеты и это за взятку счесть сумели…

– Ну я-то не газетчик какой – обиделся было он, но сам же и рассмеялся: – А если бы мне таких взяток побольше давали, то, глядишь, и войну бы мы уже закончили. Может наоборот сказать газетчикам, чтобы взяткой подарок ваш обозвали? В пример прочим. Пулеметами, правда, народ не богат, может хоть патронами помогут. То, что вы патрон привезли – это великолепно, у нас их сильная нехватка.

– Я понимаю, потому и привез. Жаль, пока большим помочь не могу, но если еще что потребуется, вы мне сообщить не стесняйтесь, у меня с весны сюда суда каждый месяц ходить будут.

– За помощь вашу спасибо скажу. Ну а теперь давайте посмотрим, чем уже я вам помочь смогу…

Помочь губернатор мог много чем, но для меня главным пока был уголь. Но когда я показал на карте, где я его собираюсь добывать, генерал сильно удивился. Он-то искренне считал, что я мечу на Кивду – там уголь просто на поверхности местами лежал. А Ушумун… Это месторождение геологи нашли в "прошлой жизни", нашли случайно – пока пытались обнаружить "пропавшее месторождение" сопки Турук. Тогда оно никого не заинтересовало – Кивда уже давала угля сколько нужно, да и с транспортом там было удобнее. Но мне Ушумунский уголь запомнился тем, что в нем было много вольфрама. Не очень много, грамм тридцать-пятьдесят на тонну. Вот только угля на Ушумуне было, по самым скромным оценкам, под миллиард тонн. А если считать вольфрам не по углю, а по золе – то ценного металла там было тоже немного, раз в десять меньше, чем в самых богатых месторождениях мира, но смысл его извлекать появлялся – в особенности учитывая, что кроме вольфрама там имелся и титан, и кобальт – причем последнего даже больше чем никеля, который тоже лишним не окажется. Еще – ванадий, цирконий, молибден… тогда – именно в "прошлой жизни" – Кузьмин как-то мельком заметил, что если из такой золы просто все металлы вытащить, то получится великолепная присадка для получения разных очень нужных сталей. Но "тогда" руки не дошли, а теперь, мне кажется, стоит попробовать.

В любом случае "за спрос денег не берут" – я и "спросил", и в результате Гродеков выписал разрешения на добычу всего, что я попросил там, где мне "очень хотелось". Вдобавок и на Кивду разрешение тоже выдал: похоже, он поверил в серьезность моих намерений, а угля – хоть и паршивого – много не бывает. В особенности когда другого просто нет. И не будет – про сопку Турук я открытым текстом говорить не стал, но "подгреб" и ее на предмет "а вдруг найду чего-нибудь". Там же угля мало, мне одному не хватит…

Откровенно говоря, я почти не сомневался, что если уж не все, то большая часть моих планов Николаем Ивановичем будет одобрена, и "подготовку" начал сильно заранее. Причем даже не столько покупкой нефтяной лицензии – она, лицензия эта, шла вообще "отдельной программой". Но Петя был озадачен не только добычей нефти – и все сделал хорошо. Хотя сам он особо не надорвался: с ним в Приморье отправились два хорошо знакомых мне "скучных техника", Тимофеев и Морозов. Хотя выбрал для этой работы я вовсе не за "скучность", просто они хорошо знали все строительные артели в Царицынском уезде. И артели их хорошо знали, поэтому четыре из них тоже "временно переместились" – во Владивосток и Хабаровск. И в столице Приморья нас ждал уже готовый домик – правда, стоящий несколько на отшибе, зато свой. Да и насчет "отшиба"…

Чем мне всегда очень нравился Гродеков – так это масштабами планирования. Хабаровск – крошечный городишко, народу в нем сейчас – ну от силы тысяч шестнадцать-семнадцать. Это если с солдатами считать. А план городской составлен на размещение тысяч ста народу. Кварталы причем не только на бумаге нарисованы, но и улицами-просеками "на земле" размечены. Плати денежку – небольшую довольно, и строй на здоровье. Правда пока желающих было не особо много, да и небольшая денежка (от четырех до десяти рублей за участок в шестьсот сажен, то есть больше двенадцати соток) затраты не исчерпывала: требовалось не позднее, чем через два года выстроить на участке дом ценой от ста до пяти тысяч рублей ценой (в зависимости от "разряда" участка), да еще внести "на благоустройство" от двадцати пяти до двухсот пятидесяти рублей сразу. Ну а я "выкупил" квартал в двадцать "усадебных" – и мне (точнее, Пете Синицыну) Николай Иванович за это даже скидку дал: "на благоустройство" с него взяли всего три тысячи, а не пять…

Один домик как раз уже стоял, а остальные – Морозов и Тимофеев все, что нужно, выстроят гораздо быстрее, чем ожидал губернатор.

Конечно, строить в Хабаровске дома зимой – занятие самое идиотское, но поставить деревянные балки-склады очень даже полезно. Поскольку зимой на Уссурийской дороге грузов мало, и можно привезти всякого нужного добра много и быстро. Да, Владивосток – замерзающий порт, и именно из-за этого царь полез в Порт-Артур. Но если использовать вместо грубой силы острый ум…

Не мой ум – народу с умом в России хватало. Рук не хватало (и заводов тоже), но уж руки-то можно было и импортные найти. В конце-то концов если кто-то один раз что-то сделал, то наверняка может это что-то и повторить за умеренное вознаграждение. Так что "Армстронг" за те же полтора миллиона рублей, что и несколькими годами раньше, "повторил" постройку ледокола – только во второй раз они справились всего за семь месяцев вместо десяти. Ну и, так как на "первенце" выяснилась ненужность носовой машины, три оставшихся сделали помощнее. Уже сделали, и сейчас ледокол со скромным названием "Арктика" тихонько, самым экономичным ходом, полз к Владивостоку. Не спешил – время было.

Черемизов весной меня отговорил от покупки у англичан второго корпуса для турбохода. Просто потому, что по его мнению в Дании это могли сделать лучше и дешевле. Насчет дешевле – не знаю, я просто с британцами особо не торговался, а вот насчет "лучше" – в этом он оказался прав. "Бурмейстер и Вайн" всего за четыре месяца собрали первый корпус судна на пять тысяч тонн водоизмещением, и взяли за это меньше чуть меньше двухсот тысяч рублей. Вообще-то контракт был на пять корпусов, по сто восемьдесят тысяч – но даже с учетом аванса "на закупку металла" судно получалось недорогим. А грузоподъемность – или как оно там называется – в три тысячи тонн радовала несказанно.

Сергей Сергеевич кораблик достраивал уже на Балтике: за изрядные взятки получилось выкупить большой участок земли в пяти верстах от деревни Остров (которая, если мне зрительная память не изменяет, станет Усть-Лугой), и там уже Курапов и Семенов с весны строили порт и достроечную верфь. Правда, чтобы все это построить, пришлось и железную дорогу туда протянуть – от Ямбурга. Сорок пять верст дороги – и больше всего лично меня не радовал тот печальный факт, что из каждых тридцати пяти тысяч, на любую из этих верст потраченных, пять прямиком шли в карман господина Витте. Впрочем, маразмов и без этого хватало: хотя лес на шпалы рубился прямо на трассе, креозот для пропитки этих шпал пришлось покупать в Германии!

Но это – далеко, а тут, в Приморье, благодаря Гродекову скоро все будет своё. Ну, хочется на это надеяться…

Глава 16

Федор Петрович протер руки "эликсиром Волковой" и тяжело вздохнул: день выдался очень напряженный, да еще это… Вообще-то последние пару месяцев каждый день для всех докторов "Карантинного поселка" был непростым, но все же дети обычно покидали лечебный корпус на своих ногах, а сегодня сразу двоих после инъекций пришлось откачивать. И, что особенно испортило доктору Полякову настроение, одного откачать не получилось.

Честно говоря, подобное случалось и раньше, просто самого Федора Петровича доля сия – провожать пациента в морг – раньше как-то миновала. Но, как любил говорить по разным поводам господин Волков, все когда-нибудь случается в первый раз. Случается – и ведь Волков предупреждал, что у некоторых пациентов может возникнуть, как он называл, "аллергия" – но что она может быть настолько сильной, вроде не предупреждал.

Да, печально, конечно. Но, с другой стороны, сколько жизней было спасено! А сколько еще будет спасено! Правда заводик Марии Александровны пока что лекарства выпускает мало, едва на всех больных детишек хватает. Врачи из Госпитального хотели в нерабочее время к ней на завод лаборантами понемногу дополнительно работать, чтобы больше лекарства вырабатывать – но господин Волков запретил категорически. Пока, говорил, хватает – а уставший врач что-то пропустит, и всем придется только хуже. Ну, собственно, так и случилось – правда устал Федор Петрович вовсе не на заводике: до него, как ни крути, двое суток ехать.

И не он один устал, да что поделать? Иной день в карантин по паре сотен детишек привозят – и каждого нужно проверить. У каждого кровь взять, каждому еще раз пробу туберкулиновую сделать. Хорошо Рахманинову в его госпитале: сиди себе с линейкой да измеряй размер нарыва. А тут ставишь укол и не знаешь лечишь ты человека или убиваешь.

Впрочем… Что там господин Волков про аллергию-то говорил? "Влияет не общее количество аллергена, а его локальная концентрация"? То есть если, скажем, проводить сначала исследование по типу туберкулиновой пробы, малой дозой – для всего организма малой, то и "аллергия" эта не весь организм захватит…

Новая мысль так захватила сорокалетнего врача, что он, выходя из кабинета, чуть не забыл включить "бактерицидную лампу". Тоже придумка Волкова – и, как оказалось, работающая. Всего-то: труба, чуть видным фиолетовым светом светит – а поди ж ты, микробы в чашках Петри почти все за ночь дохнут. И даже не за ночь, а за полчаса – жалко, что нельзя ее включать, когда работаешь. Волков говорит, что свет этот глаза наравне с микробами сжигает…

Да, хоть этот инженер и говорит постоянно, что он-де не врач, в медицине не разбирается – но знает он все же кое в чем поболее иных врачей. Поболее любых врачей. Просто потому, что знания его… да, все же не медицинские по большей-то части. Тот же "эликсир" имени его жены: ну какому врачу в голову придет делать густой спирт? Ну да, спирт – он микробов убивает. А добавить в этот спирт совсем немного… как ее… хлоруксусной целлюлозы, глицерин да сок столетника – и получившееся желе и микробов убивает, и кожу на руках не сушит. Чистая химия – а лампа та – чистая физика. Но пользы от всех его изобретений…

А кое-что даже и изобретением не назвать. Костюмы эти медицинские, в которых все врачи – и мужчины, и женщины – на карантине ходить обязаны, да к тому же менять их трижды в день. Хлор, которым сточные воды обрабатываются. Перчатки каучуковые, маски, которые легко на ушах держатся, что их завязывать не надо – причем "одноразовые", сразу стерильные, в герметичный пакет из пергаментной бумаги завернутые еще на фабрике. Да и прочих очень полезных мелочей немало: верно говорит доктор Ракочи, что "доктора заботятся о больных, а господин Волков заботиться о докторах".

Да, тяжелый день. Но все же хорошо, что получилось попасть именно сюда. Вон получилось человека вылечить, за которого доктор Кабулов просил очень, а ведь по всему выходило, что осетину этому года два-три всего оставалось. Конечно, это было как бы и против правил, но и лекарство Федор Петрович взял, с согласия всех остальных докторов, из "докторского чрезвычайного запаса", детей не обделив – а доктор Кабулов говорил, что этот Коста Леванович знаменитым поэтом является. А что лекарства мало, так господин Волков чуть ли не миллионы тратит, чтобы выделку их увеличить, да и с дозировками все еще не совсем понятно: неверная доза, оказывается, и убить может…

А с этими "аллергиями"… значит так, девочку сегодняшнюю, как совсем выправится, придется еще чуть-чуть помучить. Сделать ей скарификационную кожную пробу на ПРИЛ, скажем, в одной сотой дозы. И на гидразид никотиновый – но это чуть позже. И если получится то, о чем упомянул Волков, то день сегодняшний будет последним плохим для доктора Полякова. А для скольких тогда врачей подобного дня не наступит!

Уныние словно невидимой щеткой смахнулось с лица доктора. "Мы еще покажем этой чахотке" – снова и снова в голове на мотив какой-то песенки повторялись эти слова. И под "мы" Федор Петрович подразумевал именно себя: ну кто же еще-то все это придумал?

Домой "Царица" вернулась в середине января. На обратном пути пираты уже не встретились, зато встретилась "Тотьма" – я решил называть суда "бурмейстеровской" серии именами городов, связанных со становлением русского флота. Ее мы повстречали не в чистом море, а в порту Коломбо, куда мы зашли за свежими фруктами, а "Тотьма" – чтобы высадить несколько пассажиров. Судно шло из Черного моря до Владивостока месяц, и иметь склады с запасом свежего продовольствия на полдороге было бы очень неплохо – тем более что даже в первом рейсе на "Тотьме" в Приморье ехало почти три сотни пассажиров. Из которых десять и сошли на берег, чтобы такую продуктовую базу организовать.

Там же, в Коломбо, мы узнали, что "Арктика" уже добралась до Дальнего, так что все эти три сотни переселенцев во Владивосток попадут без проблем. Ну а уже дома дочь наша рассказала о произошедшем в наше отсутствие – и Камилла смеялась так, что ее пришлось отпаивать. Чаем, конечно, ведь спиртное ей нельзя…

Оказалось, что жена моя все же ошиблась в главном: через три дня после нашего отъезда пришла телеграмма, извещающая о грядущем визите в городок Императора. Видимо Илларион Иванович уж слишком ярко описал увиденное, и царь то ли не поверил ему, то ли любопытство решил проявить – и приехал лично. Но – поздно. Мало что мы уже отплыли в дальние края, так и деды все разбежаться успели. Курапов с Семеновым еще весной строить порт "Усть-Луга", дед вслед за ними отбыл в сентябре – управлять "снабжением" строительства. Женжурист уехал куда-то в Ташкент к знакомым – сманивать отставников-саперов на грядущее строительство каналов, а Рудаков со Стасовым даже формально были всего лишь "гостями Царицына" и умело от "высокой чести" встречать царя отбоярились – тем более что Царицын император посещать и не помышлял.

Вообще-то по статусу встречу должен был организовывать губернатор, но Михаил Александрович некстати (или наоборот кстати) заболел, да и вряд ли бы он успел из Астрахани прибыть. Однако, поскольку Николай – очевидно, по совету Иллариона Ивановича – путь свой наметил через Камышин, успел подсуетиться Борис Борисович Мещерский. Не уверен, что ему этого тоже очень хотелось, но – работа… вдобавок у него было однозначное понимание, что если он не подсуетится, то "все будет плохо".

А если подсуетится – то все будет гораздо лучше, и в первую очередь для него самого. Так что в городок (первый, естественно) императора всея Руси доставил Саратовский губернатор, а присланная им заранее команда постаралась и в городке какой-то должный порядок навести. Ну, сделали все возможное…

Дочь наша – тоже. Все-таки "Москва" с двумя турбинами – транспорт не только быстрый, но и емкий. А четыре "Москвы" вместе – очень емкий, так что всего лишь за сутки население первого городка выросло на тысячу человек. Борис Борисович, мысленно окинув взором улицы, по которым свободно болтались почти что сорок тысяч детишек в возрасте от девяти до четырнадцати лет, столь же мысленно пришел в ужас и прислал ко мне почти всю полицию из пяти ближайших уездов – согласовав данное мероприятие (с помощью телеграфа) со "старшим по городку". Вот только Мещерскому-то заранее никто не сказал, что "старшей" была оставлена Машка…

Дочь наша к делу отнеслась со всей ответственностью, как и к любому другому всегда относилась. Полицейские ("покарабельно") были встречены, препровождены в "театр" – откуда периодически велась радиотрансляция местных оркестров исключительно из-за великолепной акустики зала, проинструктированы – Машкой же – о том, где они "пока будут жить" и как им предстоит следить за порядком. Одновременно по общей трансляции городских детей предупредили о карах за непослушание представителям полиции, а так же об очень простых правилах поведения на улице во время визита государя. Должен сразу сказать, что и полиция (предупрежденная все же Мещерским), и юные жители городка (уже хорошо узнавшие, кто такая Мария Петровна) единодушно послушались…

Вообще-то в середине октября даже в Нижнем Поволжье не очень жарко, но до зимы все же далеко. Так что понять изумление Николая, прибывшего на "трамвайный Николаевский вокзал", было можно. Машка – по просьбе Мещерского "лично встречающая" самодержца – оделась "соответствующе случаю". То есть в "бальное" платье – бело-голубое, усыпанное сапфирами от шеи до пят, а поверх накинула "шубейку" – сшитую по моим эскизам длинную куртку, примерно до середины бедра. Куртку из седого баргузинского соболя…

Вообще-то китайцы "сами виноваты". Их я встретил на Нижегородской ярмарке – когда "на пробу" выставил там несколько десятков Машкиных сапфиров. Небольших, конечно – в моем нынешнем понимании небольших, грамм по пять каждый. После огранки грамм по пять. А у китайцев оказывается сапфиры что-то там знаменуют, и когда они узнали, что это – всего лишь "образцы", они заинтересовались общим доступным количеством. Как раз к этому моменту я уже сообразил, что для ювелирного рынка камешки мои явно великоваты (в Америку позже были отправлены сапфиры весом в пять, максимум в десять карат – то есть в один-два грамма). Так что я честно сказал, что "может сотню таких наскребу, но не уверен". Китайцы к моему удивлению (а цену я поставил хотя и "ниже, чем у конкурентов", но все же очень немаленькую, по пятьсот рублей за камень) полезли в карман за деньгами… ну не буквально, конечно. И чтобы охладить их энтузиазм, сообщил гостям из дружественной державы, что мол "сразу не получится, потому что большой камень пилить долго и вообще…"

Вообще-то первое Машкино творение я – больше смеху ради, чем пользы для – попросил огранить в виде кулона-капельки. Ну да, в фунт весом "капелька" и получилась. И когда китайцы узнали, что у какого-то русского купца есть сапфир "Слеза Будды" размером в две тысячи карат после огранки, с ними случилась истерика.

Хотя должен честно признаться: Машке в тот раз просто повезло, в последующих попытках "камни" размером больше ста грамм после плавки лопались – наверное, нужно было режимы охлаждения подбирать, но мы-то "сапфироделанье" считали баловством… Через два месяца в Царицын приехали три китайца – почему-то из Гамбурга. Два были из тех давешних купцов, а третий – как мне сообщили "старые знакомые" – работал придворным ювелиров у Цыси, императрицы китайской. "Слезу" (ну не придумалось впопыхах чего-либо более приличного) я ему показал, он ее посмотрел, ногтем пощелкал, лизнул даже…

На то, что у китайцев хватит денег чтобы булыжник выкупить "по действующим ценам", я и не рассчитывал. Но и ждать "специально обученных людей" как-то не сильно хотелось – и я предложил им меняться. Очень давно, на заре моей самой первой жизни, отец сделал маме "царский подарок" – он где-то купил шкурку "седого баргузина" ей на воротник. И я запомнил, что "седой" – это самый хороший. Ну а то, что именно китайцы скупают больше половины русских соболей, я знал уже по жизням в начале XX века. Контрабандой скупают, но что поделать?

А тут вроде как оказалось, что поделать можно – и я попросил "на обмен" пятьсот таких шкурок. Ведь соболь – он чуть больше крысы, сколько жене на шубу потребуется? Лучше брать с запасом…

Шкурки были доставлены еще прошлой зимой, причем вместе с "лучшим скорняком Поднебесной". Он-то мне как раз и рассказал, что седых баргузинов хорошо если десяток в год добывают, а чтобы под цвет несколько подобрать, то и пара в год – это уже много. Но так как соболь столетиями не портится, то это не страшно. Вот, например, этой шкурке уже лет пятьдесят – и чем она отличается от прошлогодней? А то что шкурки пяти разных оттенков – это неважно, ведь из пяти сотен много шуб выйдет…

Шубу Камилле этот китаец сшил. А из остатков – как раз куртку Машке: я-то знал, что дочь наша расти уже почти и не будет. Правда, остатки не все ушли, там еще и на Настю, Таню, Олю осталось, да и Катерину Александровну, когда подрастет, будет во что одеть… Если не побоюсь их в такие шубы одевать: на куртку соболей ушло, если по петербургским ценам считать, примерно на сто тысяч рублей. Зато курточка получилась легкая и теплая: я попросил – про цены был еще не в курсе – и изнутри шубейки меховые сделать…

Камилле шуба понравилась: действительно легкая и теплая. Но Машке-то еще нужно было, чтоб "красивая" – и на куртке появились пуговицы. Большие, с пятак каждая. На белых горностаевых "разговорах" красные – из "звезчатого" рубина: мне когда-то Новиков рассказал, что если в камне есть примеси рутила и гематита, то появляются двойные "звезды" – ну а я поделился информацией с "сапфироделами".

Я себе так и представил: приезжает простой советский царь в деревню, в поместье какого-то мелкого дворянина – и его встречает всего лишь дочка хозяина… в платье ценой тысяч в двести, в шубейке за сотню – и с десятком пуговиц на этой шубейке, каждая из которых стоит как шапка Мономаха… Так что император наш даже не удивился особо, прокатившись в трамвае по "Невскому проспекту из будущего" – ведь только за Машкины пуговицы небось можно два таких проспекта купить…

Зато "не особо" ему удивиться пришлось – чуть позже. Встреча с Марией Петровной у него случилась около полудня, затем была неспешная экскурсия "в будущее столицы". И отобедать Николай собрался как раз "в обед" – в обеденный перерыв городских школ. Точнее – когда в школах этот перерыв уже закончился, и согласно расписанию первая смена отправилась по домам, а вторая – соответственно по классам, ну а сначала все же в школьные столовые. В точности выполняя предварительные распоряжения моей дочери. "Старшей по городку".

Ровно в тринадцать-тридцать из многочисленных динамиков по улицам разнеслись звуки торжественного марша. Ну как торжественного: "Зеленою весной под старою сосной"… Когда в музыкальной школе собрана толпа очень неплохих музыкантов, то играть детям всякую фигню на мандолине бывает несколько неосторожно – особенно когда сын уже умело пользуется магнитофоном. Хорошо еще, что одна музыка лилась, без слов. Зато под эту "одну музыку" повзводно и поротно – то есть "по-классно" и "по-школьно" по улицам зашагали многочисленные детишки. Торжественно маршируя, печатая, так сказать, шаг: к еженедельным парадам школьники все же готовились с энтузиазмом.

Ну а если учесть, что в школах и форма была введена несколько "нестандартная"… У каждой школы были "свои" цвета, причем различные для младших, средних и старших классов. А кроме цвета был еще и покрой…

С этим удалось все просто устроить: контингент был "из деревни" и "выдуманная мною" одежда детьми воспринималась просто как "в городе одеваются так". С бельем – оно вызвало скорее удивление, а вот верхняя одежда… то есть зимняя была в общем-то очень простой: штаны теплые, куртки с капюшонами, теплые, с суконным верхом ботинки в тон остальному. Для мальчиков – темных оттенков, а для девочек – красные, желтые, зеленые и васильково-голубые. Да, штаны и куртки – но бывшие деревенские жители их восприняли именно как "городской фасон" и носили это не просто с удовольствием, но еще и с определенной гордостью.

А "особо отличившиеся" – девочки, главным образом – куртки получали меховые ("под Марию Петровну"): Игнат Синицын первым делом прислал из Уругвая несколько десятков нутрий, которых немедленно стали разводить в прудах-охладителях электростанций. Зверь размножался довольно быстро, к тому же Игнат постоянно слал новых – и пару сотен шкурок уже вышло пристроить. Не ахти как много, но поголовье росло довольно быстро (вместе с электростанциями), вдобавок я еще вспомнил про ондатр – а эти крысы вообще плодились как мухи, так что сейчас уже почти в каждом классе хотя бы одна девочка гордо вышагивала "в мехах". Конечно, быстрее – да и дешевле – было бы просто накупить беличьих шкур, но для детей важно было знать, что они "это сами себе сделали"…

И вот все сорок тысяч таких гордых школьников в "коробочках", под "управлением" полицейских чинов, протопала по улицам – причем по "Невскому", то есть по Главной улице, прошло из них тысяч пятнадцать: десять из двадцати четырех городских школ размещались как раз там в разных "дворцах".

Мероприятие продолжалось минут двадцать от силы, но оно, судя по результатам, дорогого стоило: на вопрос Николая, заданный уже после обеда "а что нужно, чтобы и в столице так же все устроить" Машка, ничтоже сумняшеся, озвучила мои предложения, высказанные еще Иллариону Ивановичу…

Эту – застольную – часть беседы Машки с императором нам в лицах пересказала Дарья, за столом тогда прислуживающая. А о заключительной части поведала снова Машка:

– А он тогда спросил, как скоро вас ждать, чтобы договор о строительстве в Петербурге подписать. Ну а я честно ответила, что это никому не известно, но если ему надо, то и я подпишу – ведь ты же меня за старшую оставил…

– И что? – давясь от смеха, поинтересовалась Камилла.

– И то. Он попросил Бориса Борисовича ему еще раз Главную улицу показать, а старичок этот, Илларион Иваныч, мне потом бумаги принес, и я подписала. Но ты не волнуйся, я все проверила, там как надо было, и Илларион Иванович тоже сказал, что все как ты просил написано… ругаться будешь?

– Зачем? Ты же все правильно сделала. Так что буду только хвалить. Кстати, ты же ведь общий учет тоже должна была вести – так сколько сейчас в городке народу?

Машка нахмурилась:

– Еще шестьдесят семь тысяч приехало.

– И куда?

– Я знаю… но ведь колхозников всех так сразу-то не найти было, а они все везли и везли. Так что я "старичков" пока во второй городок отправила. И тех, кто маленький, тоже – а куда их мне девать-то было? Еще в карантине, у Евпатории, пришлось дома новые ставить: там только по открытой чахотке почти восемь тысяч набралось. Но их-то в Крым и отвезли, а вот две тысячи по сифилису – этим в госпитальном поселке Чернов еще три дома выстроил, там место еще есть – но здоровых-то туда нельзя.

– Тоже верно… ну а по деньгам как? Сильно из бюджета вылезли?

– Совсем не вылезли. Мне потом Илларион Иваныч письмо прислал, что от царя мне два подарка. И второй – велено было сто тысяч деньгами передать, он про счет в банке спрашивал, куда деньги посылать. Послал уже, я получила.

– Сто тысяч? не пожалел по рублю на человечка…

– Да не он один, Борис Борисович почти триста тысяч прислал – собрал в Саратове, написал что лично его там только пятьдесят, Михаил Александрович еще почти двести из Астрахани. Еще князья всякие, графы – всего почти миллион получился. И еще много натурой прислали: нижегородский губернатор почти десять тысяч пар сапожек детских послал валяных, хороших, владимирский миткаля двадцать пять тысяч аршин и сукна тоже много, с Воронежа две дюжины вагонов манки…

– Ну что же, неплохо… а первый тогда подарок какой?

– Да, ерунда. Орден мне дали, потом Борис Борисович специально приезжал его мне передать.

– Это тоже неплохо… а какой орден-то?

– Катькин – засмеялась она. – Но красивый. Только Борис Борисович сказал, что нужно в Петербург ехать, за какой-то присягой – но мне оказана милость ехать когда от дел в фонде освобожусь.

– Значит, никогда не освободишься – усмехнулся я. – А почему Катькин?

– А называется он так: орден Святой Екатерины. Стало быть Катькин… А там еще нужно было вроде двести пятьдесят рублей отдать за орден "на благотворительность", но царь в письме приложенном написал, что мне платить не нужно, поскольку с моим фондом эти деньги будут выглядеть как издевательство… Кстати, Михаилу Александровичу ты телеграмму дай что вернулся, он хотел с тобой срочно о чем-то поговорить. Сказал, приедет как только вы вернетесь…

– Из Астрахани? Зимой? На лошадях? У него же здоровье неважное…

– Зачем на лошадях? А… нет. Юрий Феоктистович-то твой летучий кораблик ещё в октябре закончил, на другой день после вашего отъезда. А Николай Владимирович Кольку на нем капитаном поставил. А сейчас их уже четыре работают…

"Летучий кораблик" – это мое представление о "Хивусе", катере на воздушной подушке. Я их пару раз в экспедициях видел у геологов, на одном даже прокатился – только уже в Москве, на таком "переправа" через реку устроена была. В "прошлой жизни" даже начал такие делать, чтобы зимой с Сахалина на Йессо ездить было удобно… Сейчас – с появлением "маленькой турбины" – я попросил что-то похожее сделать Юру Луховицкого, ну а он и рад стараться…

Кораблик, получивший название "Хиус" – тот северный ветер сейчас именовался именно так – вышел несколько больше "оригинала" – насколько я этот "оригинал" помнил. Но и турбина с котлом больше места занимает нежели дизель – а Юра турбин сразу две туда воткнул. Зато с двумя пропеллерами это чудо разгонялось километров до девяноста… с попутным ветром, конечно, а тонны мазута в баках хватало на тысячекилометровый пробег.

Два "Хиуса" Машка поставила на регулярные рейсы до Астрахани и Саратова – деньги зарабатывать. Двенадцать мест миллионов вроде не обещали, но цена в четвертной за место и в убыток не вводила, а копеечка лишней не бывает. Впрочем, для губернатора не жалко и первый кораблик послать: в нем кресел было всего шесть, но гораздо более комфортабельных.

Дорогой, конечно, кораблик получился: дно-то из алюминия делалось. То есть из сплава с магнием, а сверху все было из бальзы в стеклопластиковой оболочке. Бальза – она легкая, но пока сухая, то по прочности почти как дуб. Но бальза – дешевая, а алюминий пока идет по четыре доллара за фунт. Хотя кто-то, а Юра "за дешевизной" никогда на моей памяти не гнался…

Кстати, оказалось что и царя на "Хиусе" в городок возили. Тоже дочь наша распорядилась: Юра-то кораблик сдал "на испытания", а она – узнав, что он "впятеро меньше Москвы, но с такой же турбиной", отправила на него капитанить Кольку: он-то уже и "Москвой" управлять умел, справится… Ну а при подготовке встречи царя тот успел раза два в Саратов и обратно слетать, самого Бориса Борисовича в Камышин доставил – так что отменить Машкино распоряжение никто не догадался. Ну и ладно…

Михаил Александрович по мою душу приехал не ради лицезрения физиономии "царского подрядчика": оказывается, пока я по Дальним Востокам прохлаждался, Лоскутов – начальник "внутренней железной дороги" – успел ему представить на утверждение план строительства электрифицированной железной дороги, от Астрахани и до… до городка моего. Формально просьбы о разрешениях на железные дороги подавались в соответствующее министерство, а утверждались вообще лично царем, но если назвать дорогу не "железной", а "трамвайной"… ну да, загородный… сильно загородный, но трамвай же! Губернатор предложение оценил – в смысле "красоты идеи", но встал вопрос финансирования этого безобразия: даже предложенная Иваном Михайловичем одноколейка с разъездами выливалась в почти шестьдесят тысяч рублей. За каждый, понятное дело, километр из четырехсот шестидесяти – и это еще без учета стоимости нужных электростанций.

Тридцать миллионов на дороге не валяются – их туда как раз положить нужно, и в бюджете губернии тоже изыскать их не выйдет. Можно было бы забрать деньги у Демина – Борис Титыч как раз запустил первую сеть магазинов и ежедневно состригал с нее миллиона по полтора, причем долларов. Можно бы – но нельзя ведь: прибыли с такого оборота получалось около ста тысяч, а сейчас ему просто никак нельзя останавливать "экспансию", иначе конкуренты обгонят!

А если попробовать сократить затраты? Раз в десять хотя бы… Конечно, дождаться пришельцев с Альдебарана, которые сами дорогу выстроят, гораздо реальнее – ну а вдруг?

Глава 17

Людвиг Бах, несмотря на свое известное всем соседям родство с великим музыкантом (иначе откуда бы этот простой трудяга из Лейпцига так хорошо умел играть на рояле), заведение держал простое, совсем не музыкальное. Впрочем, назвать его переплетную мастерскую "простой" тоже было бы неверно: в ней переплетали не столько книги, сколько письма, деловые бумаги – и делали это настолько хорошо, что даже обладатели оных зачастую не могли поверить, что их бумаги удалось столь хорошо и удобно сброшюровать.

Понятно, что работа у Людвига Баха была востребована – что гарантировало ему приличный достаток. Но она была скучной и монотонной – как, впрочем, и вся его жизнь в Берлине. В молодости-то он, согласно официальной биографии, и механиком на пароходе успел послужить, и чуть не помер от холеры в Санкт-Петербурге – где капитан его фактически бросил в русском холерном бараке…

Ну а сейчас время приключений для господина Баха закончилось, и размеренное, но обеспеченное – хотя и в самом деле скучноватое – существование его вызывало легкую зависть соседей. В самом деле, что может быть лучше традиционных сосисок с капустой и кружкой пива на ужин (причем каждый день!), получасовой игры на рояле перед сном, и редких – не чаще трех-четырех раз в год – поездок в Варшаву, где он закупал какие-то особенные сорта кожи для своей мастерской. Ну а то, что будучи холостяком, он в договора со служанками, которых менял каждые два-три года, включал "особый" пункт, осуждения у соседей тоже не вызывало: если у человека имеется достаточно денег, то почему бы и нет?

И соседи были убеждены, что запах капусты с сосисками и тихая музыка по вечерам будет сопровождать их еще долгие годы – но совершенно неожиданно господин Бах ожидания их обманул. Он вдруг продал (в рассрочку, конечно) мастерскую своему же старшему приказчику и уехал. По словам того самого приказчика – за границу, в Америку…

Принять больше сотни тысяч голодных детишек – это вовсе не накормить кучу голодных ртов. То есть накормить – это тоже входило в список забот, однако эта позиция стояла где-то ближе к концу списка. Даже "профильтровать" больных и по возможности их вылечить было далеко не первым пунктом в перечне работ. Просто потому, что крестьяне отправляли ко мне детей "сирыми и убогими", в проще говоря – в чем мои "агитаторы" их застали.

Поэтому в самом начале списка стояла позиция "обуть и одеть" – а обуть и одеть сотню тысяч разнокалиберных мальчишек и девчонок довольно непросто. Да для этого только одних пуговиц нужно пару миллионов! Причем пара миллионов – это только на штаны, рубашки – а на улице-то зима. А это – в условиях все же весьма ограниченного бюджета – как минимум ватные штаны и куртки.

Ладно, сукно для верхней зимней одежды получилось довольно недорого купить во Франции и в США, из Америки же привезли и ткани для пошива "летней" одежки. Зимнюю одежду шили с ватином, машину для изготовления которого придумал Павел Николаевич Лазарев. И он же выдумал, как лавсановое волокно делать с несколькими воздушными канальцами внутри – то есть придумал, как делать для изготовления такого волокна очень непростые фильеры (причем даже не круглые, а почти квадратные: крест с несмыкающимися "перекладинами" на концах лучей). Очень вовремя придумал: Суворова как раз запустила новую установку по выработке ПЭТ мощностью в четыре тонны ежесуточно и новое (и теплое) волокно сразу пошло на изготовление "искусственного меха". Правда, я поначалу хотел его делать на манер махрового полотенца, но оказалось, что специально обученные люди "все давно уже придумали", о чем мне сообщил (в весьма образных выражениях) мой "главный по ткачеству" Семен Васяткин. Инженером он формально не был (выгнали его за пьянство из института со второго курса), но хитрая "терапия" его от недуга излечила – и ткацкое производство под его руководством у меня процветало. Правда было-то его… два "миткалевых" станка, на которых ткали ткань для зонтов, потом появилось шесть станков по выделке "ткани фроте" (так пока именовалась махровое полотно), ну а теперь были закуплены четыре "плюшевых" машины. И выделка "меха" теперь пошла на этих (причем существенно доработанных Васяткиным) станках. Конечно, потратился я на немножко лишние и довольно недешевые станки, зато у народа появились махровые полотенца в изобилии.

Появились наконец в достатке и "свои" простыни с наволочками: все же я дождался изготовления шести десятков ткацких станков на заводе Толчевского в Шуе. Станки, по словам Васяткина, были отвратительными, на них можно было делать только миткаль шириной в аршин, да и ломались они довольно часто. Но с другой стороны, хоть и делались они по лицензии британца Пратта, строили их русские люди (то есть выкинув "все лишнее", а "нелишнее" отливая из чугуна), так что и починить их нетрудно было с помощью кувалды, и работать на них легко могли неграмотные крестьяне, так что – хотя каждый станок ткал всего сантиметр-полтора миткаля в минуту – на постельное белье в принципе хватало. Правда, все остальные (чесальные, прядильные и еще какие-то) машины пришлось везти из-за океана – ну не делались они в России вообще – однако "базовые потребности" "фонда" получалось обеспечивать своими силами. Ну а хлопок мне закупал Игнат Синицын на своей "фактории" в Уругвае, очень недорого – так что эти "потребности" обходились мне в треть "рыночной цены", что весьма меня радовало.

Но больше всего меня порадовало появление застежек-молний. То есть они у меня и раньше были: на штанах, на рюкзачке моем многострадальном. Но были они как-то "абстрактно" – и вдруг появились уже "конкретно".

То есть не совсем "вдруг": сначала в городок приехала забавная семейка. Семейка закоренелых медиков: муж отучился в Милане на фармацевта, в его супруга закончила медицинский факультет Льежского университета. Правда врачами оба не пробыли ни дня: встретившись в Неаполе, куда поехали отдохнуть после окончания учебы, они уже через три недели обвенчались, а после затянувшегося на три года медового месяца, проведенного в Италии, нашли более интересное времяпрепровождение: супругам на глаза попался "новейший" шприц француза Фурнье и они решили хрупкое изделие улучшить. Так Василий Иванович занялся "точной механикой", а Алиса Петровна – "экспериментальной химией": нужно было придумать материалы, чтобы изобретенный ими стеклянный шприц с металлическими оконечностями не лопался и не разваливался при кипячении, а каучуковый уплотнитель металлического же поршня не реагировал с лекарствами.

Собственно, с этим своим изобретением (еще не доведенным до рабочего состояния) они ко мне и приехали по совету кого-то из врачей "карантинной" бригады – и не напрасно: денег на разработку хорошего мединструмента я жалеть не стал. Да и немного им и надо-то было…

Шприц доработать у них вышло. И даже наладить их довольно массовое производство – тоже. Ну а я, собираясь заехать в туберкулезный санаторий в Крыму по текущим делам, захватил несколько шприцов и положил их в отремонтированный рюкзачок. На глазах Василия Ивановича положил…

Затем пришлось, конечно, рассказать ему что такое "молния" и как она работает. И какие они бывают: ведь интересно же человеку! А спустя полгода я узнал, что Алиса Петровна наладила выпуск капрона в приличных объемах (я сказал, что "тракторная" молния вроде из него делается), а Василий Иванович выдумал машину, которая зубцы отливает прямо на тесьму. Причем формы для машины делала Оля Миронова ("по моей просьбе" якобы), саму машинку доводил до рабочего состояния Иконников (опять же "по моей просьбе"), а еще два инженера придумали технологию изготовления замков (и, понятное дело, я им это и "поручил"). Да и выпуск самого капрона Ольга Александровна обеспечила исключительно "по моей настойчивой просьбе"…

Ладно, я лишь повосхищался способностью Алисы Петровны врать людям в глаза с самым честным видом: ведь "не корысти ради" она так развлекалась, а метр молнии в минуту существенно помог побыстрее приодеть толпу детишек. Да и капрон (который теперь делался по паре тонн в сутки) лишним не будет. А эту семейку нужно будет еще на что-нибудь полезное натравить…

Да, странная семейка: невысокий, толстый и уже лысоватый Василий Иванович, постоянно ходивший в "модных" темных очках из-за каких-то проблем с глазами и стройная, на полголовы выше мужа ярко-рыжая Алиса Петровна Буратины (ударение, как я точно знал, было на вторую гласную, но мне было очень трудно произнести их фамилию правильно) уже сделали достаточно, чтобы я их содержал в достатке до конца жизни – но ведь они сами не успокоятся. Найду чем их занять – но и у самого меня забот хватало. И постоянно появлялись новые…

Геолог из меня получился даже куда как лучше чем, скажем, персидская княжна: в отличие от такой княжны я знал довольно много "геологических слов". В числе прочих знал и термин "соляной купол", и даже, думаю, представлял, что этим термином называют. Поэтому еще год назад я решил попробовать пробурить скважину газовую как раз через такой купол – поближе в Эльтону. Ну, пробурил… правда неглубоко, но мне хватило. Потому что на глубине всего-то в две с половиной сотни метров бурильщики наткнулись на довольно мощный пласт не простой соли, а совершенно калийной. Пласт сильвинита был не очень толстый, всего-то с метр – но пяток новых дырок в земле показал, что при приближении к соленому озеру калийной соли становится все больше и больше – поэтому перед поездкой на Дальний Восток пришлось у Газенкампфа выпрашивать "еще землички" – и Михаил Александрович не отказал. Он уже знал, сколько "детишек" у меня на прокорме сидит, и решил, что землю я "под новые поля" прошу. Для полей она тоже, конечно, сойдет – если ничего получше не получится урвать, но насчет урожаев… солончак – он урожаем побаловать не грозит совсем.

Однако если из-под этого солончака накопать удобрений – картина резко меняется. Уже стала меняться: шахты – сразу две – уже вырыли и сильвинит потихоньку копать начали. То есть не то чтобы совсем потихоньку, Илья даже срочно построил несколько "подземных электровозов" чтобы добытое к стволу подтаскивать, но рыли все же без особого фанатизма, чтобы только на "свои" поля хватало. Которых, впрочем, стало довольно много.

Свекла та же кормовая, которой "за детишек" расплачивались – она, оказывается, калий из почвы под ноль выносит, и если поля срочно не удобрить, то там почти ничего уже расти не будет. Так что было что удобрять, и было чем – благодаря "доброте" Газенкампфа. И разочаровывать его мне не хотелось – а он, чтобы "не разочароваться", уже захотел железную дорогу. Электрифицированную…

Откровенно говоря, я все равно собирался устроить "железку" до Капустина Яра – но ведь обычную, к тому же узкоколейку. Хотя разница-то на первый взгляд и невелика: узкоколейка на километр потребляет рельсов аж на тысячу девятьсот, а "нормальная" дорога – на три тысячи двести рублей. Разница – меньше трехсот тысяч – это если до Капъяра считать, а "третья механическая" фабрика в месяц выпускает почти десять тысяч "Спутников" – ей одной работы-то на три месяца. Прочее все – подкладки под рельсы, анкеры, клеммы – стоят-то одинаково, ну – почти одинаково, много не сэкономишь. Вот только "нормальной" дороге требуется и насыпь "нормальная", и мосты всякие, еще много разного кой-чего…

Все равно строить придется – тем более Газенкампф землю для строительства дороги выделил и вовсе бесплатно. С одной стороны, гривенник за десятину пустыни – это вообще не деньги, но с другой-то чтобы эти "не деньги" заплатить, нужно столько бюрократических рогаток преодолеть – никаких денег не хватит. Главное же – граф Воронцов-Дашков умудрился в контракт на строительство трамвая в столице "незаметно вставить" и пункт о снятии пошлин на рельсы, повышавшие их цены аж в полтора раза. Впрочем, они все равно оказывались вдвое дешевле "отечественных"…

Вечерами я подробно обсуждал с родными всякие "технико-экономические проблемы" – собственно, именно поэтому дочь наша так хорошо ориентировалась в вопросах трамваестроительства, что в разговоре с царем цены на рельсы, столбы и даже провода на память называла с точностью до копеек – что, собственно, и склонило Императора договор подписывать с ней. И когда разговор зашел о "пожелании губернатора", она не удержавшись, попросила меня "развеять недоумение":

– Саш, ты мне вот чего скажи, а то я просто понять не могу… Вот эти пошлины на рельсы, на сталь вообще – они же выше, чем цены на готовый продукт в России. Поэтому, выходит, что хозяин завода тут может цену ставить еще выше – и доход у него уже становится больше, чем те пошлины…

– В общем – да. Эту систему Александр I ввел, чтобы свое производство стимулировать…

– Ага – своё. У заводов-то всех металлических хозяева – англичане, французы, бельгийцы. И выходит, что денег они выручают с заводов в России больше, чем если бы они готовый товар из своих стран возили, а это-то мне и непонятно. Зачем?

– Дочь наша, меня очень радует что ты уже сумела разглядеть то, что не могут чиновники российские увидеть. Правда у них глаза закрываются приятными кругляшами из металла желтого цвета…

– А тогда давай мы свой завод по выпуску рельсов выстроим. Мы же у себя самих покупать-то их не будем – и выйдут они даже дешевле американских. Я вот тут посчитала… ты не смейся, я и с Сергеем Игнатьевичем расчет проверяла, и выходит что рельс у нас выйдет по двадцати двум рублям за тонну.

– Выйдет, в этом я не сомневаюсь. Вот только никто нам не продаст рельсопрокатные машины. А сами делать мы их еще не умеем. Но даже если продадут – где мы сталь для них возьмем?

– Купить…

– Самое дешевое – покупать у того же Карнеги. Вот только рельсов он делает много, а слябов мало, и просто сталь стоит у него на четыре доллара дороже – а пошлина-то одинаковая.

– А я считала если самим сталь варить!

– Мы построим свои стальные заводы, но не сразу. У нас сейчас денег нет свободных. В Петербурге трамвай недешево все же обойдется, а тут еще на строительство только насыпи для дороги в копеечку влетит. Может, все же сначала узкоколейку строить?

– А если я тебе насыпь за так выстрою?

– Успеха тебе в этом начинании! Где карта дороги лежит, показать или сама найдешь?

– Я знаю…

Обидно же: я знаю, где лежит руда, знаю, где уголь копать. Знаю, кто может выстроить сталеплавильный завод – но пока ничего сделать не могу. Хотя нет, все же могу…

Иллариона Ивановича обманывать не хочется, а именно ему царь поручил проверять, что я беспошлинно ввожу рельсы только для строительства трамвайных путей. В столицах – и в Петербурге, и в Москве. Конечно, ввезти "с запасом" рельсы и арматурную проволоку (так же входящую в "беспошлинный список для обустройства трамваев") можно – но экономия получится копеечная, а моральный ущерб… граф дураком не был и считать умел. Но если послушаться мудрую дочь нашу…

Сейчас "ЮС Стил" возглавлял уже Генри Роджерс, а у него были весьма своеобразные взгляды на "международную конкуренцию". Рельсы у него купить – никаких проблем, а вот рельсопрокатный стан… Однако сейчас он как раз занят уничтожением "внутренних конкурентов", и этим было бы неплохо воспользоваться. Если мне не изменяет склероз, "Бетлехем Стил" собирается переделывать (если уже не переделала) рельсопрокатный стан, запущенный всего три года назад. На заводе они вместо рельсов будут первыми в мире катать широкопрофильный сортовой прокат, а вся рельсовая оснастка уйдет в металлолом: желающих купить ее не нашлось. В "прежних попаданиях" не нашлось – но если учесть, что эта "оснастка" составляет почти сорок процентов стана по весу и почти восемьдесят по цене, то имеет смысл с этими ребятами серьезно поговорить. Станы-то они себе сами строили…

Конечно, чтобы катать сталь, нужно ее сначала иметь, а для этого нужна руда, уголь, всякие домны и мартены – или хотя бы конвертеры. Конвертеры я, допустим, куплю в Германии – и даже знаю как. А домны и мартены все равно скоро строиться начнут. Да, далеко, очень далеко – но ведь в России – а взимать пошлины за российский продукт таможня не сможет даже если этот продукт придет морем. Так что год, судя по всему, предстоит очень нескучный…

Да и начался он тоже нескучно. Урожай прошлого года оказался неплохой, а точнее, великолепный – на зависть всем окрестным крестьянам. В целом по "поместью" собрали даже чуть больше, чем по семнадцать центнеров с гектара – восемьдесят пять тысяч тонн пшеницы упали в два выстроенных элеватора, да еще три с небольшим тысячи собрали подсолнечника. Опять же морковка уродилась, лук – так что народу в городках голодать не придется. И тем более не придется, что в прошлом ноябре заработала рыбоперерабатывающая фабрика в Новороссийске.

Больше всего меня порадовало в прошлом году то, что Рудаков вместе со Стасовым "довели" мой проект морского судна по идеала, причем не с точки зрения "мореходных свойств" каких-нибудь, а с точки зрения производства. В Царицыне они практически изготавливали "сборочные комплекты", из которых готовое судно собиралось бригадой рабочих за пару недель. Это если считать и грунтовку, покраску – то есть через две недели судно просто спускалось на воду. Сорокатонный примерно морской кораблик, приспособленный для ловли рыбы.

Очень хорошо приспособленный: кроме "ходовой" турбины – самой массовой турбины Гаврилова на шестьсот восемьдесят киловатт с приделанным редуктором – на нем была еще и электростанция на "маленькой", двухсоткиловаттной турбинке. Электричество с которой крутило подъемники неводов, тралов, прочего нужного кой-чего. Например, морозильной машины на сорок пять киловатт – и рыба в трюме не портилась. Машины эти просто закупались в Германии, причем беспошлинно: все же пошлин именно на оборудование для судов не было, а холодильники поступали именно как "судовые машины", и сразу же – в Новороссийске – на кораблики и монтировались. Ну а поскольку суденышки собирались на пяти стапелях сразу, то их в море уже ходило "достаточно" и мороженой рыбы рыбоперерабатывающей фабрике хватало с избытком.

Поэтому хамсу большей частью так в виде "ледяных брусков" в обычных вагонах и везли, вагона по четыре ежесуточно. Но были и другие рыбы – и вот ими-то фабрика и занималась. То есть делала консервы: бычков в томате, например. Или – катранов в собственном соку.

Специфика фабрики заключалась в используемой там таре: вместо консервных банок (стеклянных или жестяных) рыбу пихали в конические "ведра" из нержавеющей стали, которую варили у меня же на заводе. С крышками "из того же материала", с каучуковыми гермопрокладками и пружинными замками – примерно той же конструкции, как стеклянные "наборы для консервирования", которые активно использовала моя бабушка на даче. Стальные ведра имели то преимущество перед жестяными банками, что были "многоразовыми", а перед стеклянными – что они не бились. А конические – так их пустые было легче перевозить…

Так что ежесуточно в "поместье" на почти двести тысяч человек населения поступало тонн сорок-пятьдесят рыбки, да и другие "городки" обделенными не оставались. Честно говоря, я от жареной хамсы – чуть ли не ежедневного "второго" в столовых заводов и школ – давно в ужасе убежал бы. Но это я зажрался, а все остальные ели с удовольствием и добавки просили. Не отвыкли еще от голода-то…

А яйца, кур, молоко – тоже входившее в рационы, хотя – кроме молока – не ежедневные, вообще воспринимали как "дары небес". Сытно было в городках. А в других местах "нашей необъятной Родины"…

Идею "кормить всех" я уже пережевал, причем неоднократно. И выяснил, что глупая она, идея-то. Не потому что "пусть мрут", а потому что подход неверный. Да, я уже три раза имел возможность посчитать: в голодные годы народу помирало миллионов пять. Или пять с половиной, или даже шесть – но ведь и в годы "сытые" помирало от четырех с половиной до шести, и половину умерших составляли дети, а треть – вообще младенцы. И те, кого я "просто спасал" в голод – они благополучно помирали в следующие пару лет, ведь дома-то у "спасенных" лучше не становилось, а невеликие запасы жратвы приходилось делить на большее число едоков… Опять же, антисанитария жуткая – и если людей становилось больше, то и масштабы эпидемий всяких росли. Деньги выкинуть – недолго. И даже потом гордиться собственным "благородством" – но смысла в этом не было ни малейшего. Как любил говорить Александр Александрович Ястребцев, симптомы лечить смысла нет если болезнь неизвестна. Мне "болезнь" была уже известна – просто пока "лекарство" не готово. Дорогое, кстати, лекарство…

Так что моей заботой было прокормить "своих" – причем постоянно растущее число этих "своих": и количество "городков" у меня потихоньку росло, и "старички" старались своих меньших братьев-сестер "к себе" перевезти. Так что мне бы этих "своих" прокормить, "чужие" пока пусть сами о себе позаботятся… Впрочем, и "своим" о себе заботиться приходилось изрядно: землебитные трехэтажки детишки потихоньку заменяли на нормальные уже четырехэтажные кирпичные дома (главным образом таская кирпичи каменщикам – но ведь эта работа при отсутствии подъемных кранов составляла все же большую часть трудозатрат), трехэтажные же нары потихоньку "превращались" в двухэтажные (для малышни) и даже в обычные деревянные кровати, которые мальчишки делали в учебных мастерских, прочие "элементы роскошной жизни" заполняли городки. И эти детишки твердо знали, что все, что они делают – они делают исключительно для себя, обеспечивая общий – а, стало быть, и собственный "достаток".

И тут очень помогало, что все мои "городки" были изначально окружены заборами, вдоль которых неспешно гуляла охрана – с винтовками. А в прочих "поместьях" – где небольшие "колхозы" выращивали для заводчан хлеб насущный – население состояло из молодежи, успевшей пройти курсы "гражданской обороны" и, вдобавок, познавших (с помощью Марии Петровны) неудобства, проистекающие при невыполнении распоряжений начальства. Приказано "кусошников не пущать" – не пускают, благо винтовок (да и патронов к ним) у меня было уже в достатке…

В достатке стало уже много чего. Даже автомобилей – хотя большую часть из них "автомобилями" можно было назвать лишь сравнивая их с "зарубежными аналогами". Деревянная рама, деревянная кабина, деревянный кузов на полтонны груза… зато их было много. Просто потому, что делали их в основном школьники, и делали их с радостью – для себя же!

Я для "школьных мастерских" такую машинку придумал. Взял в качестве "прототипа" популярные в моем детстве уличные "пылесосы" и "изобрел" машинку шириной в метр и длиной в два с половиной. С мотором, работающем на лигроине, мощностью аж в пять лошадок. Почти литровый мотор – но и компрессия небольшая, и обороты – зато трехступенчатая коробка передач делалась теперь из капроновых (вместо изначальных текстолитовых) литых шестеренок на стальной центральной шайбе и даже детям изготовить ее было несложно. Литье для моторов делалось, конечно, на металлическом заводе – но все остальное (кроме шин, конечно) дети делали сами. Даже свечи! И делали они иногда по пять машин за день, а потом сами же на них и учились ездить. На такой и детям не страшно, она быстрее километров тридцати могла разогнаться разве что на шоссе и под горку – но по городкам на них разводились продукты, разные другие товары – да и на заводах нашлось им применение. Машинку назвали "Муравей" – а обновленную версию, шириной уже в метр-двадцать и с двумя сиденьями в кабине – "Муравей-2". У этой уже и окна отрывались – но по мне это все равно была "тележка с моторчиком".

Но вовсе не автомобилями в основном прирастала моя "промышленная мощь". Гаврилов – передав производство "базовых турбин" в Симбирск – уже приступил к выпуску турбин на шесть мегаватт, да и Африканыч с генераторами не подкачал, так что на электростанции рядом с первым городком уже заработали две новых машины. Что было очень хорошо – но ведь они жрали угля по сорок пять тонн в сутки. А эти "энергетики" обещали выпускать – правда, к следующему году – по два турбогенератора в месяц – и это при том, что собственного угля мне на все уже немного не хватало. Закупить недостающее пока было просто, да и не очень дорого – но это пока. А деньги и так утекали как вода сквозь песок: заводам нужен металл, покупаемый главным образом в Америке, Камилле нужен импортный жир, а мне…

Где-то далеко имелся источник денежек, но сами по себе деньги особой пользы не приносят – их требуется "грамотно вложить". И "внезапно" оказывается, что для такого "вложения" нужно буквально кругосветное путешествие себе устроить…

Камилла, уточнив время, необходимое для выполнения всех намеченных дел, смело умножила его на два и сообщила, что не поедет: "не успеет вернуться домой до родов". Вдобавок зима, в Атлантике периодически штормит… и сколь не жалко было мне с ней расставаться (хоть и на время), пришлось ехать одному.

На самом деле не совсем одному, жена настояла, чтобы я "забрал свой гарем" тоже. А "гаремом" она называла моих "литературных секретарей": Дину, Маршу, еще двух стенографисток и трех девочек-машинисток. Просто потому, что в их обществе я все еще проводил примерно по часу в день, причем ежедневно, невзирая на выходные. А что поделать? Денежки-то нужны, а отдавать за денежки зарубежцам что-то материальное, или просто технологическое ужасно жалко было. А книжки – они же всего лишь слова.

Хотя, если быть уж до конца откровенным, Камилла никогда не говорила "твой гарем", секретариат у нее назывался "гаремом Юлия Цезаря" – просто потому, что только про Цезаря все знают, что он мог заниматься несколькими делами одновременно. Честно говоря, сравнение меня с Юлием было все же некорректным: он-то именно одновременно дела делал, а я строго по очереди, причем даже дело было одно, но как бы выполняемое разными персонами. То есть "писателем-сказочником Александром Волковым", естественно. Еще "автором детективных романов Арчи Гудвином" – под этим псевдонимом издавались мои воспоминания о романах Рекса Стаута. Неважные воспоминания, в смысле весьма приблизительные, и к тому же приходилось их сильно адаптировать под реальности конца девятнадцатого века – но народу нравилось.

Еще народу нравилась другие мои личины. Их было несколько, каждая "творила в своем стиле" – не сказать, что гениально, но я старался как мог. Конечно, одного старанья маловато будет, однако книжки продавались, денежки капали, и все были довольны. Народ был еще неискушенный, хорошей литературой неизбалованный…

А каждая новая книжка давала мне, между прочим, по пятьдесят тысяч чистого и совершенно "легального" дохода, причем в заокеанской валюте. И эти суммы у меня вызывали лишь восхищение – не моими талантами, а личной скромностью, ведь когда сам (как издатель) устанавливаешь себе гонорары (как писателю), то можно было бы и пощедрее быть. Можно было бы – но нельзя, "партнеры" могут неправильно понять. Не то, чтобы мне было небезразлично их материальное благополучие, но оно формировало уже мою репутацию. Которая была мне очень важна – ведь она позволяла "советовать" им, куда действительно стоит вкладывать деньги. То есть деньги-то формально принадлежали им, но их большей частью "вкладывал в дело" опять я – и в результате мне денег на предмет "вложить с выгодой" приносило все больше народу.

Так что для оправдания больших личных доходов приходилось писать книжки, много книжек. Теперь уже минимум пятьдесят штук в год – и "гарем" мой свои весьма немаленькие зарплаты отрабатывал полностью. Впрочем, не только "гарем"…

Когда вот уже в четвертый раз "смотришь одно и то же кино", начинаешь замечать совсем уже малозначащие на первый взгляд детали. Например, вдруг выясняется, что в России инженерная школа – в отдельных областях – давно уже впереди планеты всей, да и промышленность – местами – тоже обгоняет "западные образцы". Жалко только, что мест и областей таких ну очень уж мало – но они есть. Например, в столичном городе Москве при наступлении нового века в жилых домах действовало больше тысячи двухсот пассажирских лифтов. Не очень большое число, откровенно говоря – но и оно превосходило число лифтов, работающих во всей зарубежной Европе. Превосходило оно и число лифтов, работающих в любом городе США. Самым же интересным было то, что практически все эти московские лифты были отечественного производства, и были они гидравлические. С питанием от городского водопровода…

Вот в части гидравлических машин Россия точно была впереди планеты всей – и я постарался этим преимуществом воспользоваться. Поэтому второй визит в моем кругосветном путешествии состоялся в славный город Льеж (если первым считать суточную остановку в Берлине в ожидании нужного поезда), где – жалуясь на криворуких русских рабочих, не обеспечивающих выработку потребного числа железных палок – заказал еще один "палкопрокатный стан". Посмеивающиеся бельгийцы заказ приняли, пообещали все оборудование поставить уже летом… стан этот, по отзывам моих русских инженеров, был "слегка кастрированным" трубопрокатным, и процессу кастрации была подвергнута как раз гидравлическая машина, пробивающая отверстие в трубной заготовке. Машину такую они и сами могли сделать, причем лучше любой бельгийской. Даже уже делают, но палки-то железные тоже нужны!

Из Льежа на поезде мы перебрались в Гамбург, откуда на шикарном лайнере "Кайзер Вильгельм дер Гроссе" отправились через океан в Америку. В Нью-Йорк, хотя вообще-то мне нужно было заехать в Балтимор, а потом я собирался отправиться в Вифлеем, чтобы договориться о покупке рельсопрокатного завода. Но оказалось, что можно и не ехать.

В порту Нью-Йорка нас встретил лично крупнейший книготорговец страны мистер Демиан Бариссон, и Балтимор отпал за ненадобностью:

– Рад вас встретить, мистер Волков – заявил Чёрт при встрече, происходившей в окружении толпы репортеров. – Я надеюсь, ваше присутствие на крупнейшей книжной ярмарке натолкнет вас на сюжеты новых книг, которых с таким нетерпением ждут наши читатели. И я был бы весьма признателен, если бы вы смогли уделить мне немного внимания с тем, чтобы уже в ближайшем выпуске "Книжного обозрения" они узнали бы, чем вы порадуете их в ближайшее время…

– Борис Титыч, и для чего нужно было устраивать это шоу? – поинтересовался я, когда мы уже оказались наедине в номере "Астории", в котором как раз ярмарка и проходила.

– Мистер Волков, хотя я и понимай мало-мало русски язык, мне удобнее будет говорить на родном американском – с грустью во взгляде ответил Чёрт Бариссон и радостно показал мне язык. – Александр Владимирович, о вашем отбытии из Гамбурга местные газеты сообщили уже неделю назад, и у меня просто не было иного выхода. Вы же наверняка по делам через Атлантику переехали, так что если бы я вас не спрятал и не… как вы любите говорить, не залегендировал, то вряд ли бы вас репортеры в покое оставили бы. А так известный писатель прибыл на книжную ярмарку, ответил на вопросы – правильные вопросы правильных репортеров, то есть моих – и поехал отдохнуть от городской суеты. Вы ведь всяко ко мне в Балтимор собирались, так что пару дней вместо сего проведете в Нью-Йорке, и дальше займетесь своими делами без опозданий.

– Это вы, наверное, хорошо придумали. А что за книжная ярмарка? Я что-то не припомню, чтобы тут они были… – это я, конечно, слегка погорячился, но Борис Титыч понял все "правильно".

– Нет, в Нью-Йорке ярмарки и раньше бывали, но летом, а я как раз подумал, что если "Книжное обозрение" устроит до Рождества свою, да с приглашением самых известных писателей, то потом будет легче прятать быстрый рост потока наличности. Мы же уже в феврале открываем сразу тысячу с лишним сетевых магазинов…

– Сколько?!

– Если точно, то первого открываем тысячу сто одиннадцать. Честно говоря, мы хотели тысячу разом открыть, сугубо для красоты цифры, но у "Янки Фармз" вышел небольшой перебор, и мистер Истман, то есть Истомин, у себя срочно поставил еще девяносто сарайчиков. Ему-то с его магазинчиками "Севен-Иллевен" это просто, за неделю три мужика домик строят… А у вас есть чем порадовать читателей?

– Пока нет, что-то идеи у меня закончились. Захватил с собой весь секретариат, думал на корабле делом займусь… Вымучил один том, да и то Марша предложила сразу его перевести на русский, причем пообещала, что сама это сделает. Она бы сделала, потому что еще больше испортить книгу ни у кого не вышло бы – так что скоро новых книжек не ждите. Но я погляжу, вы неплохо расшириться успели. Всего-то сколько, три года прошло?

– Да, время летит… Я тут отчет финансовый для вас приготовил, но, думаю, вам его лучше забрать когда вы домой поедете. В каюте спокойно почитаете, а то, знаете, кому если на глаза случайно попадется…

– Вы правы… только я домой из Сан-Франциско уже поеду, надо в Приамурье заглянуть.

– Хорошо, я Айбара попрошу, он вам его туда и отвезет. Скажите только, когда нужно будет.

– Я пока и сам не знаю. Как дела пойдут – может, за пару недель управлюсь, а может и месяца не хватит.

– Ну вы мне тогда просто телеграмму дайте. А сейчас обговорим ваши планы на завтра.

– Мои планы?

– Ну вы же специально на ярмарку приехали, у вас много чего намечено. Завтра как раз открытие, в десять утра, в большом бальном зале. А затем сама ярмарка, выставка книг в прочих залах. "Американ Бук Хаус" в салоне Марии-Антуанетты будет представлен, вам всего до конца коридора пройти. А "Книжное обозрение" – на самом верху, в зале Звездного Света, но это уже без меня, я по службе буду в правлении ярмарки сидеть, в Пальмовом зале.

– Устали? – поинтересовался я, глядя на действительно усталое лицо Бориса Титыча.

– Есть немного, последние два дня и побегать пришлось, и поругаться…

– Я не про сейчас, а про вообще.

– Вообще… пожалуй, немного устал, да. Но мысль о том, чем моя усталость обернется уже скоро, бодрит так, что вообще мальчишкой себя ощущаю. Да и отдохнуть довелось: я в сентябре как раз в Уругвай сплавал, все, как вы просили, устроил. И подарочек вам тоже привез. Хотя и тут вы меня удивили: когда я в университете этом спросил про дневники, оказалось что про них никто и не знал толком. Но нашли, да… Я сказал, что приятель у меня дальний родственник автора, так они попросили всего пятьсот долларов за них.

– И вы…

– Отдал пятьсот долларов. Но, опять как вы и просили, пятьдесят тысяч университету в дар передал – и, видя, как загорелись мои глаза, добавил: – Вы подождите минуточку, я сейчас же и принесу. Мой номер соседний с вами, минутку буквально подождите.

Через минуту я взял в руки так хорошо знакомые мне дневники Карлоса Антонио Лопеса.

– Вы их сами уже прочитали?

– Зачем? Что мне дела до какого-то латиноса, который к тому же помер до моего рождения? То есть пролистнул немного, конечно – интересно было, говоря по чести, зачем вам они столь нужными показались, что вы и ста тысяч велели не жалеть. Но зачем мне читать, как какой-то идальго другому идальге продал хромую лошадь? В самом деле неинтересно.

Да, дневники оказались немного не такими, какими запомнил их я. Чуть-чуть не такими: еще корешок не заломился на семидесятой странице первой книжки, поэтому пришлось немного полистать. Но нужное место я нашел быстро, и с большим удовольствием вслух перечитал отпечатавшиеся у меня в памяти строки:

– Господь одарил нас благословенными землями, богатыми водами и сильным, смелым, трудолюбивым народом, но тяжкое бремя творения счастья народу он возложил на нас. Иные нас проклянут, иные опорочат наше имя. Но во имя счастья, бремя которого возлагается на наши плечи, мы с гордостью понесем сей крест. И донесем его, ибо кому же еще его Господь может его доверить?

– А интересно… это Лопес ваш написал так? И про что же?

– Это Антонио Карлос написал про нас, Борис Титыч. Это у нас, русских людей, и земли благословенны, и воды богаты, и народ силен и смел. Ну а мы – и я говорю именно мы, то есть вы, я, другие все кто работает вместе с нами – должны сотворить народу нашему счастье.

– И как вы…

– И вот дальше в этих четырех книжках написано как это счастье устроить. Антонио Карлос первым сумел выстроить страну, где все – ну, почти все – были именно счастливы. Но страна у него была маленькая, и завистники ее уничтожили. У нас же Россия большая, и уничтожить ее куда как сложнее. Однако и народу счастье сотворить еще труднее, одному всяко не справиться. Но вот вместе у нас может сие и получиться.

Чёрт Бариссон с некоторым сомнением поглядел на четыре томика, крепко сжимаемые моими руками. Я усмехнулся:

– Вы, Борис Титыч, не вздыхайте так. Сейчас позову Маршу, она посадит своих пишбарышень – и завтра вы копию свою получите. Причем не неразборчивым почерком написанную, а отпечатанную на хорошей бумаге ровными печатными буквами. Ну, первую книжку я вам точно гарантирую… послезавтра, только, боюсь, что вам ее придется прятать от чужих глаз как бы не строже, чем отчет, что вы для меня составили.

– Вы думаете…

– Я знаю. Знаю, Борис Титыч. И на этом давайте с подарком вашим пока покончим, и вы мне расскажете, что же я собираюсь делать завтра…

Когда Борис Титыч ушел, я зашел в номер, где угнездились девушки из "гарема" и, протягивая Марше толстый томик в кожаном переплете, попросил:

– Марша, это отпечатать за сегодня и завтра, начиная с семидесятой страницы. Это на испанском… печатать две копии сразу, но без копирки, а в две руки. Копии, как и оригинал, никому не показывать, как работу сделаете, принесешь их мне. Причем отдашь лично в руки, в номере не оставляешь…

Марша действительно оказалась "редким счастьем" для писательского бизнеса: писать она пока научилась с большим трудом и только по-русски, а читать… даже рукописный текст она читала свободно, причем чем неразборчивее был почерк, тем легче она его разбирала – видимо, воспринимала как "работу такого же стенографиста, только еще неопытного". Так что дневники Лопеса читать ей было не труднее, чем букварь преподавателю словесности в гимназии.

Дело было к вечеру, делать было нечего… машинисткам, очевидно, делать нечего было. И, пока я рассказывал Дине о завтрашнем распорядке, в соседней комнате застрекотали две машинки. Думаю, до послезавтра справятся…

Глава 18

– Сэм, ты же знаешь как я счастлив, что ты смог выбраться сюда из Европы. И что я всегда буду рад принять в доме любого твоего гостя. Но почему я сам должен его принимать, не понимаю: ведь это же твой гость!

– Когда-то ты приехал ко мне лишь потому, что посчитал меня неплохим писателем…

– Лучшим, Сэм, лучшим!

– Ладно… только вот он как писатель – лучше меня. Сильно лучше. Скажу тебе честно: рядом с ним я чувствую себя мальчишкой, прогуливающим уроки в школе.

– Не прибедняйся, я читал его книжки. Забавно, не более, ну а книжки для детей мне уже вряд ли получится правильно оценить. Может быть они и хороши – но для детей, а ты пишешь для людей уже взрослых. Не только, конечно, но должен тебе сказать, что "Гекльберри Финн" – это книга куда как больше предназначена именно для людей уже познавших жизнь…

– Он сказал то же самое – потому что думает так же как ты. И именно поэтому мне кажется, что вам стоит познакомиться – ты же любишь встречаться с необычными людьми. Он передразнивал старуху так, как будто он прожил рядом с ней несколько лет – а ведь она умерла задолго до его рождения! Мне даже показалось, что ее призрак стоит у меня за спиной и подсказывает ему…

– Ты же не веришь в призраков.

– Раньше я так и думал. Впрочем, и сейчас не верю. Но думает он так же как ты. Вдобавок ты читал далеко не все его книжки…

– Невелика потеря. И опять же, как я думают почти все мои служащие. Им приказано так думать и они иначе думать не могут. Они вообще думать часто не умеют без приказа, и кому как не тебе это знать. Так что хочу надеяться, что ты не обидишься, если я все же не встречусь с этим твоим гостем.

– Ты тоже сам знаешь, что не обижусь. Но буду жалеть о том, что ты… что ты будешь жалеть о том, что не встретился с ним, а я поленился тебя уговорить.

– Так не ленись!

– Хорошо. Должен тебе сказать, что он – первый из тех, кого я когда-либо видел – кто не стесняется использовать слово "чёрт" в присутствии Бариссона.

– Иностранец?

– Нет, более того, он именно Бариссона этим словом и называет, в лицо называет. А Чёрт Бариссон при этом радостно смеется!

– Ты знаешь, я попросил проверить… он – единственный из писателей, кому Бариссон не оплатил проезд и проживание. Может быть он единственный, кто от Чёрта просто не зависит?

– Генри, в книгоиздании теперь от Чёрта зависят все. Сейчас читатели в Америке читают то, что хвалит Чёрт и не желают читать то, что он не хвалит. А уж если он обругает… говорят, парочка издательств обанкротились лишь потому, что Чёрту не понравились издаваемые в них книги. Причем в издательских кругах искали что-то личное – нет, просто именно книги не понравились! А этот юноша – он и писатель, и издатель сразу.

– Сколько, говоришь, ему лет?

– Примерно двадцать пять…

– Я думал больше…

– Скажи честно: тебя кто-нибудь за последние двадцать лет называл в лицо "Адской гончей"?

– Честно? Было один раз. Во сне, но этого клерка я все равно уволил, неприятно было его встречать в конторе. Пожалуй, ты прав: мне действительно будет интересно с ним познакомиться. Значит, ты пригласил его в субботу на ланч, ну и на обед тоже – это хорошо, будет время поговорить. Мне уже интересно, сколько же на его книжках зарабатывает Чёрт…

Когда есть много денег, то строить разные здания можно довольно быстро. Если есть очень много денег, то быстро можно выстроить и довольно большое здание. У Черта денег было очень-очень много, и на месте двух снесенных улиц возле Кони-Айленда он выстроил очень-очень большое здание. То есть на самом-то деле на месте одной улицы, вторая как раз под "парк развлечений" пошла – но здание было выстроено на самом деле огромное. Мало что оно заняло целиком не самую маленькую улицу, так и заняло ее сразу по обеим ее, то есть улицы, сторонам, и две его "половинки" соединялись несколькими переходами на уровне седьмого этажа. В принципе, не криминал – просто еще половинки соединялись переходами на уровне четырнадцатого и на уровне двадцать первого – самого верхнего – этажа. Да еще по концам "половинок" поднимались трехэтажные "башенки"…

Вообще-то в здании располагалась гостиница для посетителей парка развлечений, но номера в отеле были крошечными (зато – очень недорогими), и никаких "излишеств" вроде ресторанов, залов для различных мероприятий или хотя бы для отдыха в отеле "Кони-Айленд" просто не предусматривалось. Номер за доллар с носа в сутки выделялся чтобы переночевать, а деньги тратить постояльцы должны были в самом парке, так что "Съезд писателей" Борис Титыч организовал в более подходящей гостинице. Гораздо более уютной и для мероприятия более подходящей. Да и обслуга тут была уровнем повыше, так что я даже выспался нормально.

А утро началось с сюрприза. То есть я знал, что Чёрт Бариссон – самый крупный книготорговец страны. Даже, пожалуй, вообще единственный крупный книготорговец, и потому замашки у него… крупнокниготорговские. То есть "знаменитый мистер Волков" на выставке должен был слиться с толпой лучших американских писателей. И в этом я совершенно не ошибся, писателей в зале оказалось сильно за сотню.

Но вот рассадили писателей в зале несколько странно (как позже сообщил Бариссон, "по заслугам"). И самые-самые – с точки зрения книготорговца, конечно – были посажены за один стол с самим "главным распорядителем ярмарки", то есть с самим Чёртом. Слева от него, а справа разместились самые-самые издатели. Тоже вроде понятно… вот только почему-то "самых-самых" писателей оказалось всего двое.

И пока народ рассаживался, Чёрт, улыбаясь во все тридцать два зуба, повернулся к нам:

– Позвольте представить, мистер Клеменс: Александр Волков.

– Очень приятно… и неожиданно: я думал, что вы гораздо… старше.

– Взаимно, и теперь я до конца жизни могу гордиться, что сидел за одним столом с самым замечательным писателем Америки. И тем более мне приятно, поскольку именно вы всегда были для меня образцом настоящего писателя и даже, в некотором роде, учителем.

– Ну что вы… – засмущался мой собеседник.

– Скажу откровенно: Гек Финн – единственная книга, которую, по моему мнению, просто обязан прочитать каждый подросток, а уж каждый взрослый и подавно. А все, что написали другие – это всего лишь иногда приятное, но все же баловство.

– Я рад, что вам она так понравилась. Но и ваши книги тоже хороши, я с большим удовольствием прочел "Сердца трех", да и сага о Питере Бладе тоже не оставила меня равнодушным…

Продолжить обмен комплиментами сразу не удалось: писателей было за столом мало, а издателей много, и потому стол был поставлен круглый. Так что я даже не очень удивился, когда с другой стороны от меня сел Генри Альтемус. Сел, поворочался, огляделся. Прочитал стоящую передо мной табличку:

– Мистер Волков? Раз знакомству. Меня зовут…

– Я тоже очень рад, мистер Альтемус.

– Ого, меня уже узнает молодежь? Отрадно! Но вы же вроде себе издателя даже не искали? Или разузнали обо мне как о конкуренте?

– Конкуренте? – удивился Марк Твен.

– О, мистер Твен! Очень рад вас видеть в добром здравии, хотя вы и не хотите издаваться у меня. Зато я надеюсь услышать вашу речь по поводу этого собрания… да, мистер Волков – он действительно мой конкурент. И должен сказать, если бы не журнал мистера Бариссона, "Американский книжный дом" меня бы сожрал.

– А при чем тут…

– Это издательство мистера Волкова.

– "Американский книжный дом"…

– Принадлежит этому шустрому юноше. Он решил сам издавать свои книги… не только свои, конечно, но имя издательству создали именно его сочинения. Впрочем…

На этом Генри закончил: Чёрт Бариссон действительно хорошо подготовил открытие (Степан ему успел похвалиться "достижениями" еще когда Борис Титыч приезжал в Царицын), и теперь, включив микрофон, он "заговорил" сразу из пары десятков динамиков, расставленных по залу. Отметил важность проведения ярмарок ("где издатели могут напрямую поговорить с книготорговцами"), отметил важность книгоиздания вообще, его культурную и просветительскую роль – в общем, похвалил себя со всех сторон.

Ну а после завтрака, который в общей сложности занял почти час, мы продолжили разговор с Сэмом Клеменсом. И мне чертовски трудно было называть его именно "мистером Клеменсом", а не "Сэмом"…

А Марка Твена интересовал один вопрос:

– Мистер Волков, я хотел бы кое-что уточнить… "Американский книжный дом" предложил мне предоставить ему права на перевод некоторых моих книг на русский язык, но мне кажется, ваши работники немного напутали с тиражами…

– Нет, мистер Клеменс, все они указали верно. Я на самом деле собираюсь издать эти книги миллионными тиражами. Не сразу, в течение лет наверное десяти – но они изданы будут по миллиону штук каждая. А так как я просто не знаю, как скоро это произойдет, то поэтому и гонорар хочу выплатить сразу.

– Очень необычный подход. Но я, наверное, все же соглашусь. Вы когда возвращаетесь в Европу? Формально права на мои книги принадлежат жене, так что потребуется именно ее подпись. Впрочем, вы можете считать контракт уже заключенным. А кто будет переводчиком?

– Я и переведу. В конце-то концов русский язык для меня родной, и не испортить вашу книгу я, надеюсь, сумею.

– Это верно, уж если вы на английском столь хорошо пишете… И, мистер Бариссон, должен вам выразить особую благодарность за знакомство с этим замечательным писателем и издателем. Но это будет лишь частью моей благодарности, отдельно я хочу вас лично поблагодарить за то, что вы дали новый импульс американской литературе. И, если возможно, я бы хотел уточнить некоторые детали к моему выступлению…

– Мистер Клеменс, здесь немного шумно, давайте пройдем в комнату? – Борис Титыч тоже застеснялся. Не похвалы известнейшего писателя, а того, что она давалась в моем присутствии: ведь он "всего лишь исполнял мои указания".

– А вы, мистер Волков? Я вас тоже хочу кое о чем расспросить.

Когда мы зашли в ближайший номер (оргкомитет ярмарки попросту снял в отеле несколько этажей целиком и парочку ближайших номеров оставил пустыми для переговоров), Борис Титыч неуверенно попытался сгладить восторги Марка Твена:

– Мистер Клеменс, литературу делают писатели, а я – всего лишь продаю то, что они пишут.

– Но без вас, без вашего "Книжного обозрения" многие из тех, кто сейчас стал весьма популярен у публики, остались бы в неизвестности. И именно эти новые имена… ведь их творчество буквально открывает новые горизонты! Новые стили, новые даже жанры – я собираюсь упомянуть некоторых из них. И надеюсь, что вы пригласили этих людей. Не могли бы вы меня с ними познакомить?

– Ну если я их знаю, то конечно, буду рад оказать вам помощь. С кем бы конкретно вы хотели познакомиться?

– С мистером Волковым я уже познакомился, чему очень рад. А еще мне бы было приятно встретиться с мистером Гудвином, мистером Арчибальдом Гудвином. Мне кажется, что его таланты затмят вскоре этого британца Дойля…

Борис Титыч с трудом не рассмеялся:

– Да, он здесь. Но мне кажется, он не хотел бы раскрывать свой псевдоним.

– Пообещайте, что я сохраню его в тайне, у меня вопросы сугубо литературного плана.

– Ну тогда это будет очень просто, – он протянул руку в мою сторону – знакомьтесь, мистер Клеменс, рад вам представить мистера Арчи Гудвина. Просто мистер Волков счел, что слишком много книг одного автора быстро пресытят публику…

– Арчи Гудвин – это вы? – удивился Марк Твен.

– Ну да… просто для публики сказочник и автор детективов слабо совмещаются в одном лице.

– Удивлен… и восхищен. Очень приятно познакомиться, мистер Гудвин – хмыкнул автор "Гекльберри Финна". – Тогда – он снова повернулся к Борису Титычу – я с удовольствием встретился бы с автором ковбойских забавных историй, мне почему-то кажется, что он из Аризоны. Мистер Теренс Хилл, автор книг о Счастливчике Люке.

Борис Титыч уже засмеялся в открытую:

– Вы не поверите, мистер Клеменс, но и это сделать более чем просто. Знакомьтесь: Теренс Хилл! – и он просто ткнул пальцем в мою сторону.

Сэм недоверчиво поглядел на меня:

– А как насчет Клинта Иствуда?

– Рад познакомиться с вами, мистер Твен – засмеялся уже я.

– Понял, ваше издательство печатает только ваши книги – резюмировал Сэм, – тогда про этих спрашивать не буду… А вот у Альтемуса издается молодой англичанин, Френсис. Дик Френсис, он пишет детективы о жокеях…

– Я думаю, что всех денег все равно не заработать, так что пусть и другие издатели получат свою долю…

Сэм помолчал, очень скептически оглядел меня, а затем с форсированным сарказмом в голосе поинтересовался:

– Брета Гарта я знаю лично, более того, мы даже писали вместе пьесу. А как насчет миссис Бичер-Стоу? Почему-то мне кажется, что и к "Хижине дяди Тома" вы наверняка руку приложили.

Эта старуха когда-то была соседкой Сэма Клеменса, и первое время они даже дружили. В "позапрошлой жизни" Сэм много про нее рассказывал – по его словам она представляла образец "бабы Леры XIX века" и быстро разругалась со всеми знакомыми. Но все же известная писательница – и Камилле было интересно про нее послушать. А рассказывать Сэм умел – и даже в лицах, великолепно передразнивая визгливый старушечий говор и как-то по особому коверкая словечки. Сэм говорил, что это деревенский коннектикутский сленг… Потом Камилла говорила, что и у меня похоже получалось. Есть шанс узнать насколько похоже – и я, старательно изображая визгливую старуху, ответил:

– Если бы вы жили со мной по соседству, то я бы уж вас запомнила, молодой человек! Уж запомнила бы, будьте уверены! – и, уже нормальным голосом, продолжил: – У вас сегодня неудачный день – вы снова не угадали. Я тогда еще не родился, да и вообще не использую женские псевдонимы… хотя… огромное спасибо! Это же просто гениальная идея! Чёрт, можете в ближайшем номере давать анонс: захватывающий роман мисс… мисс… мисс Оливии Сандерс! А называться он будет… ладно, "Profession: the witch". Через две недели поступит в продажу. Думаю, страниц на шестьсот…

– А можно взглянуть на рукопись? – поинтересовался американский классик – не прочитать, а именно взглянуть: мне просто интересно было бы поглядеть как вам удается женский стиль письма. Старушечий голос у вас получается неплохо…

– Можно и прочитать, мистер Клеменс, я буду даже горд тем, что вы прочитаете мою книгу первым. Но ее сначала нужно ведь написать… Мистер Бариссон, у меня на сегодня и завтра не намечается каких-нибудь выступлений? Нет? Так что, уважаемый Марк Твен, рукопись я вам отдам послезавтра. Где вы в Нью-Йорке остановились?

– Вы хотите сказать, что напишете роман на шестьсот страниц за два дня? – расхохотался он.

– Нет… то есть фактически да. Я уже придумал название, а ведь это половина дела, не так ли?

– Хотел бы я это увидеть!

– Мистер Бариссон, когда ожидается выступление Марка Твена?

– В четверг, если я не путаю.

– Ну тогда позвольте с вами попрощаться, мистер Бариссон. Мистер Клеменс, вы не проводите меня до моего номера? Там вас ждет захватывающее зрелище…

Борис Титыч расхохотался нам вслед:

– Мистер Клеменс, вы должны это увидеть! Только, как и с псевдонимами…

По пути в мой номер я постучал в дверь комнаты, где обитали секретарши:

– Марша, к станку. Кстати, а почему… – Марша сидела на диване в гостиной и читала какую-то книжку, явно утянутую с ярмарки.

– У меня голос сел. А там почерк очень разборчивый, Лиза им читает – у нее испанский весьма неплох уже. Мы почти закончили, девушки обещают все сделать до обеда.

– Ну и отлично, после обеда у них появится новая работа. Начнем: героиню будут звать, по буквам, Folha Rolic. Присаживайтесь, мистер Клеменс. Курить можно здесь: эти хапуги столько дерут за номер, что, мне кажется, денег у них хватит после нас поменять обои… и вообще заново номер отделать, а курительная комната неудобна для работы. Марша, позволь представить тебе: писатель Марк Твен, он курит по сорок сигар в день и мы не будем пытаться его исправлять. По центру страницы: Курсовая работа, новая строка по центру послушницы восьмого круга Фольхи Ролик. Абзац, научный руководитель…

Я рассказывал сказку, Марша покрывала страницу за страницей в своем блокноте (кстати, тоже ведь изобретение Сэма Клеменса!) разнообразными закорючками, Сэм с интересом смотрел на нас. Открылась дверь, я кивнул посмотревшей на меня Дине – и через минуту рядом со мной появился бокал с красивой красной жидкостью. Слышал, что некоторые "для голоса" коньяк глотают понемногу, но мне для этой цели лучше всего казался кагор – тот, которым меня в свое время Степан напоил, и пару ящиков этого "лекарства для горла" я привез с собой.

Белорский цикл Ольги Громыки я конечно наизусть не помнил. Но кое-что, мне кажется, в свое время уловил – и главным был своеобразный ехидно-равнодушный язык изложения. Ну и сюжет, конечно, помнил – в общих чертах. А нанизывать слова на фабулу…

В прошлой жизни на каждую "вспомненную" книгу у меня уходили недели довольно напряженного труда. И больше всего времени отнимали именно попытки построить правильную фразу. Не с точки зрения языка, а с позиции "словам тесно, а мыслям просторно". Но каждая новая книжка писалась все легче – и опыт нарабатывался, и понимание того грустного факта, что для нынешнего времени просто грамотно написанный текст – уже хорошо. Когда народ безграмотен, как говорил… ну да, он… в общем если народ такой, то можно и не выпендриваться…

В жизни уже этой вот уже четыре года я диктовал разные книжки каждый день, и редко когда удавалось потратить на такое занятие меньше часа. И в результате я даже мог диктовать одно, и одновременно обдумывать что-то совершенно другое: или что произойдет через две-три главы дальше, или где побыстрее и подешевле станки заказать. К тому же теперь я книги главным образом на английском и испанском диктовал, а думал-то по-русски… Периодически меня при этом конечно переклинивало, но Марша – в отличие от Дины – не просто колебания воздуха переносила в чернильные штрихи, но еще и успевала воспринимать услышанное, так что в случае подобных сбоев она меня останавливала и возвращала на исходный маршрут.

Но сейчас я сюжет успел более-менее вспомнить по пути в номер – и просто диктовал, не отвлекаясь на посторонние мысли. Диктовал, пока Марша меня не остановила:

– Стоп, Александр Владимирович. Час прошел, перерыв пятнадцать минут. Чаю, кофе?

– Спасибо, не надо.

– Тогда кто следующий: Люсия или Вик?

– Вик. Сколько написали?

– Я полагаю, что около сорока пяти – пятидесяти страниц. Вы сегодня не очень быстро диктовали: много необычных имен и названий. Что-то еще?

– Нет, спасибо, можешь идти.

– Мистер Волков, вы что, все свои книги так пишете? И, простите, что вы принимаете? – он показал на бокал.

– Да, книги пишу именно так. А это – всего лишь русское церковное вино, для смягчения горла. Иначе просто голос садиться начинает… попробуйте, если вам нравятся сладкие вина, то и это понравится.

– Нет, спасибо, сладкие не люблю… Вы очень интересный человек, и я хотел бы познакомиться с вами поближе. Могу я вас пригласить на обед или даже на целый день в гости? Я в Нью-Йорке остановился у друга…

– Ну, если друг возражать не будет…

– Он не будет. Суббота вас устроит?

Суббота так суббота – все же кое-что все равно с Борисом Титычем обговорить надо, а он – человек занятой. А незанятой – тот в Вифлеем уже послан: Чёрт Бариссон отправил кого-то из приехавших с ним помощников "подготовить почву для переговоров". Так что все равно раньше следующей недели делать нечего. А тут – знакомый адрес, знакомая гостиная. И знакомые лица: лицо Самого Ехидного Американского Писателя и саркастично улыбающаяся физиономия Человека, Управляющего Самыми Большими Деньгами на этой планете. И я сразу почувствовал себя комфортно – сразу после того, как Сэм нас представил и Генри поинтересовался, как меня ему лучше называть:

– Мне Сэм кое-что рассказал о вас… но вы не волнуйтесь, просто мы друзья и делимся друг с другом… в том числе и обязательствами, так что в нашем случае если знают двое, то это знает лишь один. Я просто думаю, как вас называть теперь: ведь Арчи Гудвин написал уже больше книг чем Александр Волков, но у Теренса Хилла книжки, по словам Сэма, весьма забавны и их покупают больше, а Оливия Сандерс… – он указал на подаренную Сэму новенькую, еще только напечатанную на машинке, книгу – мне кажется, в этой гостиной она будет несколько неуместна.

Если бы я не знал Генри раньше, то мог бы подумать, что он шутит, но все говорилось всерьез. Любого человека он сразу проверял на "ум и сообразительность" – и я бы, честно говоря, на его месте давно потерял бы веру в человечество. Но я пока был на своем…

– Зовите меня просто Алекс – хотя бы потому, что если я вам в сыновья и гожусь, то разве что в младшие. Да и мне приятно будет: я расскажу жене что меня по имени называли самый великий писатель и самый талантливый бизнесмен планеты, и она… нет, поклоняться мне не начнет конечно, но иногда будет поменьше пилить…

– Вы умеете рассчитывать на перспективу! – рассмеялся Генри. – И льстить. Договорились, но тогда и вы зовите меня просто Генри. А я буду хвастаться перед Сэмом, что писатель, который за три года продал больше книг, чем он за всю жизнь, считает меня лучшим другом.

– Тогда и меня называйте просто Сэмом, глупо быть единственным мистером в компании. Но насчет проданных книг ты, Генри, ошибся, уже ошибся, – он усмехнулся – тут на ярмарке один издатель собрался издавать мои книги миллионными тиражами, и я уже заключил контракт.

– И сколько ты с этого контракта получишь? – с подозрением в голосе поинтересовался Генри. – Как бы тебе мечта о миллионе копий сознание не затмила…

– Я пока его еще не читал… но и не подписал – Сэм изрядно смутился, ведь лишь усилиями Генри он выкарабкался буквально из нищеты.

– Россия, конечно, страна небогатая, книги приходится продавать дешево – иначе не купят, но я думаю, что десять центов с копии – сумма достойная.

– Так, теперь понятно, почему Сэм так восхищен вами. А вы всерьез собираетесь заплатить ему сто тысяч?

– Четыреста, я же приобрел права на четыре книги. Но не собираюсь, потому что уже заплатил. Я предупредил Сэма, что печатать буду несколько лет, но плачу сразу. Чтобы не выглядеть человеком, старающимся отвертеться от взятых на себя обязательств.

Генри окинул меня оценивающим взглядом:

– Интересный у вас подход к бизнесу… интересный, но достойный. А что столь достойного бизнесмена привело к нам в Америку? Мне кажется, что выкинуть четыреста тысяч вы могли бы и не тратя столько времени на дорогу. Я слышал, что ваше издательство уже печатает почти двадцать процентов книг в стране, вы что, собираетесь заняться скупкой конкурентов?

– Ну, если вы пообещаете, что сами не полезете в книжный бизнес…

– Мне хватает того, что я дружу с писателем – это отвращает от самой мысли иметь какие-либо дела с издательствами. Так что слушаю.

– "Бетлехем Стил" сейчас переделывает рельсовый завод в балочный, и я хочу купить у них ненужное оборудование. Пока я рельсы как раз у вас покупаю, но пошлины в России делают это разорительным занятием…

– Так "Трамвайная компания Волкова" тоже ваша?

– И она тоже, но завод мне нужен в Сибири. Точнее, на Дальнем Востоке – мне кажется, что англичане слишком уж уютно устраиваются в Китае, и нагадить им было бы не только выгодно, но и просто приятно. А рельсовый завод – лучший для этого способ.

Откровенно говоря, я надеялся, что Генри может поспособствовать переговорам с вифлеемцами – хотя бы в роли "призрака конкурента". Но все оказалось совсем не так, как я предполагал:

– Боюсь вас разочаровать, но вы изрядно опоздали. Все, что им стало ненужно, уже давно отправлено на переплавку.

– Но ведь завод-то был почти новый, проработал всего три года…

– Но им-то зачем себе конкурентов плодить? Оборудование сейчас металлурги сами себе делают, а если оно будет продано – кто поручится, что вскоре оно не заработает у конкурента?

– Жаль, очень жаль… бельгийцы будут его делать года полтора.

– Полтора года на рельсовый стан? Алекс, мне тоже не нужны конкуренты… а кому вы собираетесь в Сибири рельсы продавать? Китайцам? Русским промышленникам?

– Я их вообще продавать не собираюсь. Мне нужны несколько железных дорог, мне нужны рельсы для трамваев – и завод, подобный столь неудачно усопшему в Вифлееме, лет десять, а то и больше, будет работать исключительно на мои внутренние нужды. Ну а то, что удовлетворение этих нужд приведет к сильному неудовлетворению нужд уже британских – это всего лишь небольшой и совершенно побочный бонус. У нас в России есть поговорка, в стихах, а на английском она звучала бы как "Today I have a real mirth: I did for someone dirty filth". Я знаю, что поэт я неважный, точнее сказать вообще никакой, но мне кажется, что если "someone" заменить на "England", то получится и более складно, и, главное, более верно.

– Вы недооцениваете себя: стихи вышли неплохие – засмеялся Генри. – Но как рельсы могут нагадить островитянам?

– Сейчас они держат все угольные базы в Азии, поэтому обладают почти монополией на торговлю с Китаем, минимизируя продажи угля иностранцам. Американцы через Тихий океан ходят мало просто потому что угля на обратную дорогу им купить почти негде. А я дам Китаю рельсовый путь в Европу, и тогда там уже смогут торговать французы, голландцы всякие с бельгийцами, вообще кто угодно. Англичанам гонять флот в Китай станет менее выгодно, угля им потребуется меньше – и на любой базе отбункероваться сможет любое судно… вдобавок я выстрою и железную дорогу от копей к нескольким портам и обеспечу углем кого угодно дешевле, чем это смогут сделать островитяне.

– А вы прикарманите невыплаченную британцам плату за фрахт… Знаете, если вы готовы подписать обязательство о том, что рельсы продавать не будете, десять лет не будете, то я вам продам нужное оборудование. Новое, специально для вас сделанное. И не позднее, чем через полгода. Как вам такое предложение? О деньгах я не спрашиваю, ведь если вы Сэму отдали четыреста тысяч, то наверняка не продав последние штаны?

– Давайте обязательство, я подпишу. Но вы не просто продадите оборудование, а выстроите завод целиком. А за это я, кроме выплаты вам денег, естественно, обязуюсь сманить из Вифлеема минимум пятьсот металлургов. Это чтобы они в следующий раз думали, что в печи на переплавку отправляют…

Генри довольно рассмеялся:

– Вы умеете наказывать ваших обидчиков. Так что предпочту сохранять дружеские отношения и проект контракта мы сможем обсудить…. скажем, через неделю вас устроит? Лучше, конечно, в пятницу или даже в четверг.

– Как мало нужно для счастья! Всего лишь написать триста книг, понравиться Марку Твену – и счастье само прибегает к вашему порогу. Договорились, в четверг или пятницу в любое удобное время я буду готов.

– А вы действительно написали уже триста книг? – на лице Сэма было написано нескрываемое удивление.

– Нет, что вы, это я для красоты фразы только сказал. А на самом деле я написал, если считать вот эту – я махнул рукой в сторону "Ведьмы" – двести восемьдесят семь… нет, двести восемьдесят шесть: ту, что я по пути в Америку написал, пришлось сжечь в топке парохода.

– Зачем сжечь? – удивился Генри.

– Качка, морская болезнь… за эту книгу стало бы стыдно даже Чарли Бронсону. Не заставлять же краснеть столь уважаемого публикой писателя?

– Все же мне кажется, что вы меня разыгрываете, мистер Волков – с грустью прокомментировал мой ответ Сэм. – Я уже почти согласен поверить, что "Хижину дяди Тома" написали не вы: пожилая склочная аболиционистка из вас неважная получилась бы. Но признайтесь, ведь под псевдонимом "Марк Твен" вы же пишите?

Глава 19

Андрей Павлович поглядел на собеседника уже с определенным интересом: то, что тот предлагал, явно выходило за пределы здравого смысла. То есть здравого смысла обычных обывателей, а как раз себя-то таковым Андрей Павлович отнюдь не считал. Да, предлагаемое выглядело совершеннейшей авантюрой, но…

– Вы уверены, что задуманное вами получится сделать? Ну хоть в малейшей степени…

– Откровенно говоря, я почти не сомневаюсь в том, что если делом займетесь именно вы, то все будет сделано не просто в полном соответствии с замыслом, но и с восхитительным блеском и артистизмом. И я, безусловно, полностью отдаю себе отчет в том, что если вы, занимаясь этим делом, в главном отступите от намеченного плана, то нас ожидает оглушительный провал. Меня ожидает, поскольку платить-то за все придется именно мне – но столь же безусловно я уверен в том, что вы, как человек, все продумывающий до мелочей, если в чем-то и отступите от задуманного, то лишь для придания процессу красоты… ну и ради достижения результата даже превосходящего мои предположения.

– Спасибо за столь лестную оценку. Хотя, положа руку на сердце я все еще не могу поверить, что кто-то может доверить мне столь значительную сумму для… Нет, я понимаю, что все это очень серьезно, но согласитесь: если ваше предложение взять отдельно вот от этих подсчетов – рука Андрея Павловича на мгновение коснулась лежащей на столе толстой папки с бумагами – то выглядит оно как выбрасывание на ветер огромных денег исключительно с целью посмотреть на возмущенные рожи французских торговцев.

– Откровенно говоря, главным образом для этого я и собираюсь все это затеять. И мне даже жалко, что посмотреть на полмиллиона возмущенных рож невозможно – зато возможно их себе представить. А все остальное – это пусть будет бесплатным бонусом.

– Чем?

– Извините, это английское слово, точнее даже американское, означает небольшой и бесплатный подарок тому, кто покупает в магазине сразу очень много товара… по двойной цене, чтобы обманутый покупатель не очень расстраивался – улыбнулся собеседник.

– Но вы-то наоборот собираетесь цены назначить меньше обычных… хотя действительно, я понял… Пожалуй, я соглашусь. Но у меня будет еще один вопрос, по поводу мотоцикла.

– Я же сказал, что это вам подарок независимо от вашего решения.

– Но за что?

– У меня хорошее воображение. И не будет большим преувеличением сказать, что ворону на пружинке я видел своими глазами. Мне – понравилось…

Все же пришлось залезть в бездонный карман Бариссона: Генри цену на завод выставил очень немаленькую. Но и условия контракта были довольно жесткими: строительство "под ключ" металлургического завода полного цикла мощностью в полтораста тысяч тонн стального проката и поставка рельсов и всего прочего, нужного для постройки двухсоткилометровой железной дороги. Пошлина на рельсы могла, конечно, все изрядно подпортить – но я и эту проблему решил очень забавным способом. Правда уже прибыв в Хабаровск.

Столица Приморской области обладала в этом смысле одним грандиозным преимуществом: по договору от восемьдесят первого года в городе разрешалась беспошлинная торговля. С Китаем конечно, но не только в городе – зона на пятьдесят верст вдоль границы была беспошлинной. При небольшом содействии губернатора удалось договориться о перевозке "беспошлинных товаров" из порто-франко Владивостока до Хабаровского рынка… на котором я честно покупал связки рельсов с клеймом "Made in China" перед надписью "136 CC USS ILLINOIS 1902" и прочие железные штучки из того же источника. Докатились американцы: китайские товары уже подделывают!

Содействие Гродекова мне понадобилось минимальное, поскольку и так большая часть "беспошлинного" товара поступала в Хабаровск тем же путем. Но – в пломбированных вагонах под охраной, а я мало того что рельсы возил на платформах, так еще и платформы эти были "нестандартными": рельсы я заказал двадцатипятиметровые, и для перевозки пришлось у Роджерса ещё и "платформы в размер пульмановского вагона" закупать. Но все всё понимали, железная дорога была нужна не только мне, но и Гродекову – так что я просто дополнительно платил в казну по рублю за каждую платформу с грузом, а таможня делала вид, что с ними где-то катаются охранники. Ну а железная дорога просто каждый день получала лишний доход с пары дополнительных эшелонов…

В Хабаровск я приехал в апреле, и там меня уже ждала куча народу. Папаша Мюллер лично приехал "контролировать строительство" цементного завода на Зее, Березин, которого мне все же удалось сманить, прибыл поднимать завод уже судостроительный. И, кроме еще примерно пяти сотен строителей всякого разного, приехал Роберт Классон – привлеченный возможностью выстроить станцию с двадцатимегаваттным генератором (первым в мире, между прочим) – с помощником по имени Леонид Красин. Правда к моему приезду у Классона появился один очень важный вопрос:

– Александр Владимирович, позвольте поинтересоваться: за каким дьяволом мы сюда приехали?

– Если мне не изменяет память, Роберт Эдуардович, лично вы с Леонидом Борисовичем приехали чтобы выстроить электростанцию мощностью в семьдесят два мегаватта. В контракте же так написано?

– Так, но зачем в этой глуши такая электростанция? На весь Хабаровск хватило бы одной вашей шестимегаваттной установки, а для нее ничего строить не надо, она и в вагоне прекрасно работать может.

– Но ведь электростанцию вы будете строить не в Хабаровске.

– Тем более непонятно.

– Раз непонятно, объясню. Во-первых, рядом с электростанцией находится большое месторождение угля. Плохого, бурого, но его никуда возить не надо – поэтому электричество получится дешевым.

– Но зачем оно, это дешевое электричество, если…

– Позвольте закончить. Всего в шестидесяти километрах от нее будет выстроен металлургический завод. Довольно большой, и выстроен он будет уже к октябрю. Проложить высоковольтную линию до завода будет много дешевле, чем возить туда уголь, и линия эта тоже будет построена. А поскольку на заводе будет работать рельсопрокатный стан с электрическими машинами, да еще электропечи для выплавки специальных сталей будут, то когда вы закончите первую очередь станции, электричества все равно будет не хватать.

– Тридцать два мегаватта не хватать?

– Да. Честно говоря, я рассчитывал, что заводу всего потребуется мегаватт пятьдесят, даже меньше – но тогда проекта еще не было. А сейчас я могу сказать, что только заводу потребуется более восьмидесяти мегаватт, а ведь уже рядом с электростанцией будет выстроено и химическое производство, с потребностью не меньше двадцати мегаватт. Насколько я знаю, Нил Африканович в состоянии выделать и четыре, и пять больших генераторов за год, но все упирается в возможности завода Гаврилова, а у него производство турбин идет с большими сложностями. Сделать три за два года он пообещал, а получится ли быстрее и больше – этого не знает и сам Герасим Данилович.

– Понятно… то есть непонятно: химическому-то заводу зачем столько? И вообще зачем его строить неизвестно где?

– Известно где строить: рядом с электростанцией. И вовсе не затем, чтобы электричество не возить далеко, а потому, что сырьем этого завода будет зола вашей станции. Очень интересный тут уголек: в золе вольфрама почти столько же, сколько в средних по качеству месторождениях вольфрамовых руд, есть в золе и медь, и никель, и серебро с золотом, и еще всего редкого и ценного столько, что выгодно было бы уголь даже просто в кострах сжигать. Но уж лучше на электростанции, и потому выходит, что это электростанция при химическом заводе как заготовительный цех, а вовсе не завод при электростанции.

– А если поставить не две, а больше шестимегаваттных машин? Ведь их выделывать проблем вроде у Гаврилова нет?

– По одной в месяц – нет, ведь эти турбогенераторы пока не переданы на серийный завод – тот еще строится. Но пять из восьми, что он наверняка успеет сделать до конца года, мне нужны в других местах. А ещё одна машина – она пойдет как раз в Хабаровск. Обеспечивать электричеством судостроительный завод, ну и улицы освещать, если получится – но этого я уже не могу гарантировать.

– Спасибо, теперь я понял. Что же, постараемся все выстроить в соответствии с вашим планом, а если получится у вас машин сделать быстрее и больше, то и их поставим. И прошу извинить: мы, грешным делом, подумали было что вы таким манером нас подальше от городов больших убрали. То есть…

– Красин, небось, предположил? К счастью его взгляды я знаю и в чем-то даже разделяю. Не все, далеко не все – но, надеюсь, мы с ним найдем общий язык. С вами же нашли, надеюсь? Зато теперь вы будете единственным в мире инженером, кто выстроит электростанцию из лучших сортов мрамора – улыбнулся я. – Вы не поверите, но на ближайшие полгода мрамор будет почти единственным доступным материалом для строительства…

Самое смешное заключалось в том, что я не шутил. Простой кирпич в Хабаровске купить было можно – там работало несколько кирпичных заводиков, вдобавок два моих уже заработали и еще два строились. Но вся их продукция пойдет на строительство металлургического завода, да еще ее и не хватит. Мюллер в мае пообещал запустить первую цементную печь, но ее продукция пойдет в основном на строительство железной дороги – как, впрочем, и продукция второй. И больше кирпича не будет: пока не вскроют угольный карьер и не выстроят от него дорогу до Хабаровска, кирпич обжигать будет просто нечем. Ну и цемент не на чем будет производить. А два мраморных карьера были уже вскрыты и там начали потихоньку камень пилить.

Конечно, трубы дымовые из мрамора не построить – но ни на что иное кирпича просто нет. Зато есть люди – и у меня появилась уверенность, что все нужное будет выстроено и запущено в срок. Гаврилову я уж помогу как-нибудь – тем более в Хабаровске меня как раз застала телеграмма о том, что хорошо бы срочно домой вернуться: у меня родился сын. Так что после небольшого, но весьма бурного совещания задействованных во всех проектах инженеров я поехал домой. Очень спешил – но ведь и дела бросать не годится, так что пришлось сначала сделать небольшой крюк и заглянуть в Порт-Артур, а оттуда – в уютное поместье под Сеулом.

– Что делает мою радость встречи с вами столь неизбежной? – поинтересовался у меня Гёнхо, когда мы вошли в его… пусть это будет называться гостиной, и я был ему представлен. А "мы" – это я, русский посол в Корее Павлов и Лиза Антипова, которая несла красивую коробку – в похожих, только не из махагони, а попроще, корейцы носили маленькую национальную цитру под названием "кукын". Собственно, Павлов меня давно ему знакомому корейцу и представил как "известнейшего русского писателя сказок", а какой же сказочник без кукына? Александр Иванович как-то говорил, что корейский лейтенант немного говорит по-русски, но, по моему искреннему убеждению, чтобы так изысканно послать собеседника, языком нужно владеть в совершенстве. Однако ведь можно прикинуться валенком и сделать вид, что "посыл" не дошел до адресата… или дошел, но вернулся обратно:

– Радость наша взаимна, поскольку я мечтаю оказать помощь подданным микадо в осуществлении их самой заветной мечты не менее чем вы – ответил я уже по-корейски.

Глаза Гёнхо сузились, рот сжался. А Александр Иванович, решив, что свою роль он уже сыграл, поспешил оставить нас наедине. Ведь в "рекомендации" от Гродекова было написано просто: "Господин Волков дела свои исполняет самостоятельно, я же прошу оказать ему помощь в том, о чем он сам сочтет необходимым попросить". А я попросил только познакомить меня с Гёнхо…

– Господа, я вижу вам переводчик не надобен. Надеюсь, вы не сочтете невежливым если я вас ненадолго покину? Очень покурить захотелось…

– Вы пришли ко мне чтобы…

– Господин Хон, ведь каждый самурай мечтает предстать перед Аматэрасу. И я считаю, что помочь им осуществить это самую благородную их мечту – просто долг каждого честного человека. Причем помочь сделать это как можно скорее. К сожалению, силы мои невелики, да и вы в одиночку вряд ли способны осчастливить сколь-нибудь заметное число самураев. Но если мы объединим наши усилия…

Гёнхо выслушал, немного подумал – и на лице его появилась улыбка:

– Ну если мы говорим о такой мечте…

– Встреча с богиней – это мечта. А вкусно жрать, сладко спать и заставлять других ублажать тебя – это всего лишь плотские желания, присущие и животным. И желания эти слишком низменны, чтобы им потакать. Вдобавок мне, как и почти любому русскому человеку, хотелось бы видеть рядом сильного и дружественного соседа. И я готов помочь соседу стать сильным – если вопросов о дружбе уже не возникает. А для начала я хочу преподнести вам небольшой подарок. Лиза, радость ты наша, покажи господину Хону, что мы ему желаем подарить.

Девочка открыла футляр и достала из него карабин.

– Монтекристо? Правда конструкция несколько необычная… – Гёнхо покрутил карабин в руках, мельком взглянув на дырочку в конце ствола. Ну да, миллиметр разницы заметить трудновато, в особенности, если ствол у дульного среза раззенкован.

– Да, вид не очень впечатляющий. Не будет с моей стороны неприличным попросить показать винтовку в действии? У вас найдется место, где мы могли бы сделать несколько выстрелов? А затем я предложу вам самому заняться выделкой таких же игрушек, для чего вам будет желательно попросить Коджона о небольшом, чисто символическом подарке…

– Буду счастлив взглянуть – произнес кореец таким тоном, что сразу стало ясно: больше всего он желал бы, чтобы мы поскорее убрались. – Пройдемте на улицу…

По моей просьбе слуги принесли три доски и три палки – подпорки для них. А затем – расставили там, где я показал. Когда же я вернулся обратно к ожидающим меня лейтенанту и Лизе, Гёнхо взглянул на меня уже с некоторым интересом: ближняя доска стояла метрах в ста от дома, а дальняя – явно за триста.

– Лиза, парами пожалуйста…

Девочка вскинула карабин к плечу и стрельнула – семь раз:

– Извините, Александр Владимирович, я четвертый патрон смазала…

– Это не страшно – улыбнулся я. – Господин Хон, не желаете посмотреть результат?

– Ваша дочь великолепно стреляет! – Гёнхо выглядел возбужденно, ведь все три доски упали после Лизиной стрельбы. Три обычные доски, метра по два длиной и с четверть метра шириной. Да, я может и в ближнюю не попал бы, даже наверняка не попал бы, но Лиза "в той жизни" вообще стреляла лучше всех, о ком я только слышал, а в этой у нее и отдельная программа тренировок была подготовлена…

– Это не дочь, мне всего лишь двадцать пять, а ей уже четырнадцать – пояснил я. Да, корейцам по лицу разобрать возраст белого человека не проще чем нам по лицу корейцев, так что ничего удивительного я не услышал. – Лиза работает у меня телохранителем.

– И от кого девочка может охранять взрослого мужчину? – удивился хозяин поместья. Мы уже посмотрели на первую мишень, и Гёнхо был искренне поражен двумя дыркам в ней. Дыркам где-то на уровне глаз: хозяин поместья специально поставил доску опять на подпорку чтобы убедиться в этом. – Да, из винтовки она стреляет просто замечательно, но ее не везде можно использовать.

– Да от кого угодно. Лиза, покажи как ты меня можешь спасти, ну, скажем, вон от того убийцы – сказал ей уже по-русски и показал на мишень, от которой мы уже отошли шагов на тридцать.

Год назад я подарил трем девочкам замечательные подарки. Четыре подарка, потому что Лизе досталось сразу два. Даница и Алена тоже стреляли более чем неплохо, но с Лизой сравниться не мог никто – и она в очередной раз свое умение продемонстрировала. Практически незаметно для стороннего взора она вытащила два пистолета из наплечных кобур (скрытых просторным жакетом), из одного отстрелила "убийце" голову, а из другого проделала дыру размером с кулак на месте сердца. С тихими щелчками два пустых магазина выпали на траву, два полных – заняли свое место и пистолеты исчезли так же внезапно, как и появились.

Обалдевший – реально обалдевший – Гёнхо поклонился девочке на японский манер, повернулся ко мне, явно желая что-то сказать, но, похоже, просто не нашел слов. Снова повернулся к Лизе:

– Милое дитя – произнес он со странной интонацией по-русски, – нельзя ли взглянуть на ваш замечательный пистолет?

Лиза, уже поднявшая отстрелянные магазины и быстро их перезаряжающая, дождавшись моего кивка, снова достала свой рабочий инструмент, вынула магазин, выщелкнула патрон из ствола:

– Извините, пистолет без предохранителя, может случайно выстрелить…

Кореец повертел пистолет в руках – такого он точно даже на картине не видел. И не мог видеть – таких пока всего четыре и было. Покрытые "черным хромом" двадцатизарядные пистолеты были похожи на "Браунинг № 1", издали похожи. Впрочем и вся механика почти копировала машинку Браунинга, только качество обработки было гораздо выше, да и материалы куда как лучшие использовались.

– Скажите, милая девушка, а где такой можно приобрести?

– Я вам подарю – ответил вместо Лизы я, – их нигде не продают, это моя конструкция и делаются они только на моем заводе. Да и то только по специальному моему распоряжению. А винтовки…

– Со стыдом должен признаться, я даже не увидел, как ваша… девушка ее перезаряжает.

– Никакого стыда: винтовка самозарядная. А отдача у нее втрое меньше чем у манлихера. И пуля способна убить человека за два с лишним ли, кстати.

– Но японцы не позволят вооружить ими армию… даже сабли они оставили лишь церемониальные.

– Поэтому вам стоит попросить у Коджона концессию, на добычу угля например. И с правом привлечения иностранного партнера… нет, исполнителя некоторых работ. Меня, например – ну а я, как и любой европеец, пораженный паранойей, потребую создания охранных отрядов на концессии. Небольших, тысяч пять человек… Но не буду обращать никакого внимания на то, что после нескольких месяцев подготовки охранники будут увольняться и уезжать на стройки в Россию, а вам придется все время набирать новых… охранников. У меня работы много, тысяч пятнадцать-двадцать владеющих карабином… то есть лопатой и кайлом, конечно, человек я пристрою незаметно. Кстати, тут патроны несколько необычные, но уже летом в Приморье у меня начнет работать завод, выделывающий по полтораста тысяч таких патронов…. в сутки. А к зиме объем производства учетверится.

– Вы знаете – кореец впервые за все время нашего общения по-настоящему улыбнулся, – я в сказки не верю. Но в то, что вижу своими глазами, верю полностью. С Коджоном я смогу поговорить на следующей неделе… Где вас можно будет найти?

– К сожалению, дела и заботы заставляют меня сегодня же уехать домой, и вряд ли я смогу снова встретиться с вами ранее чем через год. Но могу пообещать, что через месяц господин Павлов представит вам человека, с которым вы сможете решить все проблемы, касающиеся вашей… угольной концессии. Все проблемы… И еще раз извините за беспокойство, но нам действительно пора откланяться. Позвольте вам оставить… – я достал из кармана две сложенные бумажки – это карта месторождений на реке Чхончхон, которые вам было бы полезно включить в концессию – так, чтобы никто не знал зачем вам нужны именно эти участки. А это – аккредитив на двадцать тысяч фунтов в Банке Англии. Вы можете получить эти деньги в Сеульском отделении… и не спорьте, для японцев все будет понятнее, если Коджон за концессию получит какой-нибудь по-настоящему ценный подарок. Будем считать это лишь частью моего вклада в общее дело.

Уф! Наконец все дела на Дальнем Востоке переделаны! Ну не совсем все… и не переделаны, а только начали делаться. Однако пока большего и желать было бы неприлично. Однако перед самим собой чего стесняться-то? Большего очень даже хотелось…

Но все хорошо получаться не может. Например, Сэм перед моим отъездом сказал, что по его мнению "женщина из тебя получается какая-то ненормальная". Я бы и не возражал – но он это про новую книгу сказал, и сказал верно. Конечно, Черт ее разрекламировал – но удалось, причем с немалым трудом, распродать книжонку в менее чем шестидесяти тысячах экземпляров: оказывается, нынешний народ еще не дорос до концепции "хороших ведьм". А жалко: у меня появилось столько новых идей! Но одного желания написать кучу бестселлеров все же мало – и вообще, неправильно хотеть всего и сразу.

Как там говорил кто-то мудрый? Бойся своих желаний – они имеют свойство исполняться. Я вроде хотел стали побольше?

Дочь наша "возжелала странного", и новый губернатор (Энгельгардт) не смог отказать "кавалерственной даме". Это у тех, кто был "Катькиным орденом" награжден, было такое звание. Ну так эта "кавалерственная дама", жалуясь на несоответствие звания реальному положению, выцыганила у Александра Платоновича статус "поместья" для выкупленной ей земли. На реке Хопре выкупленной, в том месте как раз, где давно уже было известно месторождение железной руды. То есть всем оно было известно, но никто ее не добывал: руды там было кот наплакал. В смысле, хорошо если сотня тысяч тонн: для приличного завода это практически ничто.

Но Машка-то этого не знала, да и завод она устроила совершенно неприличный. Именно устроила, а не построила. Разместив на стандартной трехсоттонной барже небольшую такую доменную печь на три тысячи футов. Или, в переводе в метрическую системы, в восемьдесят четыре кубометра. Очень небольшую домну – но "автоматизированную" по самое не балуйся. Еще бы: на эту домну работали Кузьмин (спроектировавший собственно печь), Луховицкий (этот разработал элеваторы для загрузки домны и все теплообменники), Африканыч – сделавший эти элеваторы, приводимые в движение электромоторами, Гаврилов – выстроивший вместе со Стасовым турбогенератор, котел которого работал на доменном газе, еще с дюжину инженеров, разработавших и изготовивших фигову тучу всякого разного, позволяющего домне работать с бригадой из пяти человек. После того как в апреле эту чудо по высокой воде загнали на Хопер и поставили на выдвижных дубовых "ногах" в специально выкопанном затоне, на баржу взгромоздили и конвертер – тоже маленький, двухтонный. Кислородный, для работы которого еще на одной барже был подогнан "завод по получению жидкого воздуха" с соответствующей ректификационной колонной…

В результате это чудо современной техники выдавало в сутки почти пятьдесят тонн стали: руда была очень богатой, железа в ней более сорока процентов оказалось. Понятно, что даже для такой "малютки" руды тут хватит хорошо если года на четыре – но "потом мы завод перевезем в другое место, где руда есть"…

Больше всего меня удивило, как Машка решила проблему с огнеупорами. То есть не Машка, а Камилла решила – но лично у меня на такое фантазии точно не хватило бы. Магнезитовый огнеупор – это всего лишь окись магния. Камень даже есть такой – магнезит. Но встречался он довольно редко – пока его никто особо не искал. И цена магнезитового огнеупора была очень немаленькой, и продавали его только за настоящее золото – поскольку почти весь он был иностранный, германский да австрийский.

Но у меня буквально под боком было целое озеро под названием "Горькое", в котором водилась очень горькая соль. Горькая потому что процентов десять в ней было не натрий-хлора, а, напротив, магний-хлора. А путем нагрева-охлаждения растворов жена довела концентрацию магния процентов уже до семидесяти (пуская соль поваренную для выделки соды). Проблема этим пока не решалась: все же хлор заместить кислородом было простой химии не по силам. Но если химия не простая…

Камилла придумала "непростую" установку: да, хлор как окислитель активнее кислорода, но магний-то стабильнее натрия – и при электролизе расплава получаемой соли сначала выделялся чистый металлический магний. Я не стал обсуждать с женой или дочерью, сколько на это уходило электричества, а просто сообщил, что если бы они этот металлический магний у тех же немцев просто поменяли на огнеупоры, то получили бы выгоду (по весу продукта) минимум десятикратную. Они – не меняли. Они сжигали магний, а затем из порошка окиси прессовали огнеупорные блоки и спекали их в отдельной электропечке!

Да, а доменная печь получилась уникальная: на крашеную молотковой эмалью наружную стенку домны можно было без опаски опереться, поскольку она была холодной. Потому что между стальной стенкой и магнезитовой огнеупорной стеной был встроен четырехоборотный керамический теплообменник. Керамический потому, что качали в домну почти чистый кислород, причем по пути через теплообменники он нагревался до шестисот градусов – и в результате на тонну чугуна уходило всего триста килограмм дефицитного кокса…

Когда дочь наша похвасталась "достижением", я задал ей всего лишь один вопрос:

– Зачем всё это?

Нет, я все понимаю: новые технологии, топливная экономичность… но на Урале подобная домна, даже если ее поднимать с германскими огнеупорами, обходилась тысяч в двадцать… в двадцать пять, если воровать сильно. А эта встала почти в полтора миллиона. Да, я в "предыдущей жизни" привык, что Машка управляет бизнесом даже лучше меня, но в этой, вероятно, слегка поспешил доверить ей отдельный собственный бизнес…

– Ну, во-первых, сталь все равно нужна…

– А за полтора миллиона у шведов можно купить…

– Можно. Но во-вторых, это новая технология получения чугуна и стали на кислороде, это – новый завод по производству промышленной керамики. В третьих, просто на одном коксе печь окупится… да, за двадцать лет, но окупится, а Кузьмин сказал что она лет сорок, а то и пятьдесят проработает. Если же подсчитать всю экономию: на сырье, на зарплате, на перевозке сырья – то уже лет через восемь окажется, что эта печь дешевле любой нынешней. А в четвертых – ты же сам сказал, что нужно учить специалистов – так на заводе этом плавучем можно учить и сталеваров, и кислородчиков, и еще кучу народу. Уже учим. И потом, денежки-то на печку я сама заработала…

– Сапфиров побольше понаделала?

– Нет, мы же с тобой считали, что больше их продавать нельзя чтобы не подешевели. Просто Елена Андреевна придумала новую лампу, очень мощную, а я ее сделала…

– Ты продала лампу Архангельской за полтора миллиона?!

– Нет. Шитиков придумал новый приемник для трансляции, вообще без ламп, на одних диодах и катушках. Но передатчик для них мощный нужен – его как раз Елена Андреевна со Степкой и выдумали… а я сделала. Рабочие в городках себе такие приемники сейчас все ставят, но они забесплатно ставят, а я подписала контракты с Москвой, Петербургом… еще с Саратовом, конечно, и там приемники эти сейчас продаются за десять рублей, а трансляция стоит рубль в месяц. Но чтобы ее проводить, нужна уже оплаченная подписка на год – и только в Москве народу уже подписалось почти двадцать тысяч. В Петербурге – даже больше, еще пять почти тысяч в Саратове и Царицыне…

– Уже почти миллион… но ведь приемники тоже денег стоят, и прокладка проводов…

– Чистыми выходит восемьсот тысяч, чуть меньше. Только это…

– Что – это?

– Отто Шеллинг в Берлине такую же студию сделал, и от него больше двух миллионов марок пришло. Ты не волнуйся, не будет протеч… утечки, вот. Лампа работает часов триста, а ремонтируют их только на моем заводе. И все равно никто ее больше сделать не сможет, даже если и скрадут – Машка рассмеялась.

– Это почему?

– Пойдем, покажу…

Лампа нашлась почему-то у Машки в комнате, причем никаких там электродов я не увидел. А увидел, напротив, золотых рыбок, плавающих в здоровенной банке. Довольно кривой, так что рыбок и не разглядеть толком было.

– Без рыбок она не работает? – попытался съязвить я.

– Ох, Саша, Саша… Ты в суть смотри: банка-то сапфировая! Стекло такой мощности не держит, плавится – поэтому даже такая лампа только часов триста держится. Крышку и вводы я герметизирую как раз стеклом, а оно потихоньку ползет и газить начинает. Только сапфир годится, а кроме меня никто такое сделать не сумеет.

– Мне остается лишь гордиться такой дочерью! Хотя сама идея лампы, которая потребляет киловатт… сколько, пятьдесят?

– Двадцать примерно, пять в линию выдает, Степан говорит.

– Все равно, странная идея.

– Это Камиллина… ой!

– Ты хочешь сказать, что Камилла придумала такую лампу, а вовсе не…

– Нет, Камилла пожаловалась ей что плохо, что с тобой поговорить нельзя хотя бы по телефону. А ты же сам Степке и ей рассказывал про эти радиоволны, которые туда-сюда скачут – вот Елена Андреевна и стала думать передатчик, который вокруг Земли работать сможет. Кстати, передатчик тоже уже готов. Вокруг Земли не знаю, но с Москвой теперь поговорить всегда почти можно.

– Вот это – отличная новость, спасибо, порадовала… погоди, какой приемник на одних диодах? Диоды откуда?

– Про это ты Ольгу Александровну спрашивай, она Степке диодный завод строила…

Забавно: диоды для стартеров до моего путешествия делались в лаборатории Химического института, руководимого теперь Ольгой Александровной. Большие, с рабочими дисками по сантиметру. Но, вероятно, Суворовой такое "нецелевое использование" вообще-то учебных и исследовательских помещений не понравилось – и она (воспользовавшись своим правом на любые траты) просто выстроила отдельный завод. Ну а поскольку завод работал с довольно гадкими веществами, то выстроила она его несколько на отшибе – причем "отшиб" этот оказался километрах в двадцати за "периметром". Но – опять "на моей земле": Ольга Александровна, пользуясь Машкой как тараном, открывающим двери высоких кабинетов, пририсовала к поместью полоску шириной в три и длиной в двадцать четыре версты.

Самое удивительное, что к Газенкампфу договариваться о продаже мне этой полоски ездил Энгельгардт, Александр Платонович который. А в его кабинет Машка "притаранила" Портнова, который живенько так объяснил губернатору-сельскохозяйственнику, что лесополосы – это хорошо, суховеев не будет, сравните что творилось до поместья и после него в прошлый суховей, а ведь это еще деревья и вырасти толком не успели – ну а на земле общественной и не успеют никогда, поскольку срубят их…

Понятно, что Платонович о печальной судьбе Арала не знал и искренне думал, что всю реку выпить не получится… впрочем, Волгу я выпивать и не буду. А кусочек земли – он пригодится, и не только для диодного завода. Что-то народу в городках моих стало многовато. Мне ведь своего хозяйства всех прокормить пока не хватает – в смысле не просто сытно кормить, а еще и вкусно. Для этого денежки нужны – и загребать дополнительную копеечку на прокорм я попросил давно знакомого мне француза. Андрея Павловича де Фонтане де ля Гюярдьера…

Глава 20

Господин Бах с волнением смотрел на приближающийся Гамбург. Все же полгода за океаном – это много для простого бюргера, и возвращение на Родину обычно человека равнодушным не оставляет. Но это – обычного человека, а господин Бах все же человеком был не совсем обычным, и, положа руку на сердце, он и сам признавал, что волновался столь же сильно всего два раза в жизни – очень напряженной жизни. Этот раз оказался третьим…

Первый раз он так же волновался, когда его – после принятия предложения военного министра – поздравил следующим званием лично Император. Заметив при этом, как бы вскользь, что отныне о нем будут помнить лишь сам Император и военный министр…

Второй – когда после ухода военного министра в отставку ему показалось, что работа его стала более не востребованной. И чувства переросли в уверенность, когда он получил очередное свое письмо обратно с пометкой "адресат выбыл"…

Ну, выбыл, так прибудет – господин Бах переплетал в своей мастерской очень разные документы и понимал, что в Европе нарастает напряженность. Вспомнят о нем… Вот только он и предположить не мог, кто вспомнит и как.

В одно прекрасное утро к нему в мастерскую зашел странный молодой человек в сопровождении совсем юной девушки, практически девочки. Под мышкой визитер держал толстую папку с какими-то бумагами, но на вопрос "что ему угодно" как-то замялся и сказал, что у него к герру Баху дело несколько конфиденциального характера. Однако странной эта парочка показалась переплетчику не этим: довольно многие посетители конторы желали конфиденциальности. Но с этой парочкой дело было в другом: Бах впервые не смог определить откуда этот господин. Не немец – говорит с легким, но заметным акцентом. Не француз, коих в Берлине была как бы не треть. Не скандинав, и на русского тоже не похож. А когда они остались в кабинете хозяина мастерской втроем, юноша вдруг сказал – по-русски сказал, но все равно с тем же странным акцентом:

– Герр Бах, мне кажется, что хотя Родина вас несколько подзабыла, вы ее прекрасно помните. И готовы вновь поработать к ее благополучию, только не знаете как. А я знаю…

Время нынче жестокое, да и работа у Людвига Баха была нервная, так что к подобным шуткам судьбы он успел подготовиться. Но когда его рука лишь двинулась в направлении спрятанного под столешницей револьвера, в руке у девочки возник пистолет, причем направленный точно между глаз хозяина кабинета – и владелец переплетной мастерской осознал, что она не играет…

– Господин подполковник, – продолжил гость, – я хоть и не похож на покойного императора, но тоже о вас помню. Не будем создавать друг другу сложности, тем более что и предложение мое вы можете просто проигнорировать. Я же завтра с утра убываю из страны, причем ранее чем через несколько лет возвращаться не планирую. И если вы предложение мое не примете, я много не потеряю. И Родина наша много не потеряет… но все же кое-чего не получит. Вот вам бумаги, которые следует переплести. Все, кроме пятого сверху листа. Его вы прочитайте и, если вам понравится, делайте что там написано. Если нет – не делайте. Здесь – он протянул подполковнику тугой рулончик – тысяча фунтов. Британских – по плану предстоят некоторые расходы. Без плана – можете их пропить.

– А если вкратце, на что так много может понадобиться?

– Съездить в Америку, запатентовать вот эту штуку – гость открыл папку и показал на очень странный механизм, скрепляющий лежащие в папке листы бумаги. – Затем вы продадите патент кому указано, получите много денег и дальнейшие инструкции. Ну и пройдете курс обучения кое-чему… Да, независимо от вашего решения прошу пятый лист уничтожить. В печке сжечь то есть. Можете считать, что это личная просьба Петра Семеновича Ванновского. А бумаги… после того как бумаги переплетете, можете их выкинуть. Впрочем, можете и сразу выкинуть… – и с этими словами странная парочка удалилась.

Герр Бах открыл лежащую на столе папку. А через час, покинув нотариуса, заверившего факт продажи мастерской старшему приказчику – причем в рассрочку, он, захватив всего лишь саквояж со сменой белья, отправился на вокзал. Откуда поезд доставил его в Гамбург…

И вот сейчас, возвращаясь после полугодового путешествия, Людвиг Бах чувствовал сильное волнение. Но совсем иного, нежели раньше, рода. За время пребывания за океаном он успел многое изучить, и теперь волновался лишь о том, получится ли у него повторить успех заокеанского учителя здесь. Впрочем, если уж почти шестидесятилетний армейский капитан-отставник справился, то ему, сорокалетнему действующему подполковнику российской жандармерии, справиться сам Бог велел…

Камилла была очень занята с Владимиром Александровичем, но мозги выключать не желала, и за завтраком на следующий после моего прибытия день я снова погрузился в столь любимую атмосферу обсуждения текущих проблем. Ненадолго погрузился, поскольку в столовую с небольшим опозданием зашла Анна Петровна. Я, конечно, вежливо поздоровался, затем начал задавать жене какой-то вопрос – и остановился на полуслове, даже не закрыв до конца рот. Анна Петровна смущенно улыбнулась – немного кривовато, как-то почти половинкой рта. А коварная жена и не менее коварная дочь расхохотались, да и мелкие девочки хихикали не скрываясь. Госпожа Ремизова села за стол, Дарья ей налила чаю, положила несколько своих пирожков – и проделала все это тоже хитренько так улыбаясь.

– Я хочу высказать вам, Александр Владимирович, мою огромную благодарность и заодно передать благодарность Александра Александровича за вашу швейную машинку. Господин Ястребцев мне сообщил, что без нее он не смог бы столь незаметные швы наложить. Скажу честно, я и сама их могу рассмотреть только вблизи в зеркале…

Ястребцев – после почти двух лет "тренировок на кроликах", которыми в основном служили слишком самоуверенные работяги с заводов – снова достиг того же уровня мастерства, которое в прошлый раз получил лет так на десять, если не двенадцать, позднее. Машинка же была вовсе не моя, ее же Батенков придумал, а я лишь повторил – но результат был налицо. Точнее, на лице – очень красивом лице Анны Петровны Ремизовой. Ну а то что улыбалась она криво, то это либо въевшаяся за много лет привычка, либо в том пожаре какие-то нервы были повреждены – но по сравнению с тем, что я видел раньше, кривизна улыбки эта и не замечалась почти, а даже придавала какой-то дополнительный легкий шарм. В конце-то концов, Сталлоне вон вообще половинкой рта улыбался – и кто это замечал?

– Вашу благодарность я все же верну Александру Александровичу – операцию-то он делал, а я даже рядом не стоял. И, конечно, Камилле: ведь благодаря ее лекарствам пересадка вышла столь хорошо: я и раньше знал, что вы красивы, а теперь вы и сами в этом убедились.

– Спасибо… мне такого никто уже много лет не говорил… даже не ожидала сколь приятно слышать подобные комплименты. Но все же пришлось и какие-то ваши особые пилюли использовать…

– Пенициллин – подсказала Камилла, – его только сейчас потихоньку выделывать начали, уже после операции Анне Петровне.

– Главное – все получилось правильно – подвел я черту под обменом комплиментами. – Камилла, я вот чего спросить-то хотел: а удалось тебе получить совсем бесцветный поликарбонат?

– А тебе зачем? То есть я знаю как его делать, я даже могу тебе грамм пятьдесят выдать…

– Мне надо чуть побольше…

– Хорошо, я скажу чтобы сделали.

– Мне примерно тонн пять нужно, причем желательно вчера.

Камилла склонила голову на плечо, вытянула губы трубочкой, поморгала:

– Тысяч примерно сто двадцать и полтора месяца. Но если тебя устроит полиэтилентерефталат, то можешь сегодня уже забрать: новая установка дает по восемь тонн в сутки и он теперь совсем прозрачный.

– Наверное и он пригодится, но мне и поликарбонат потребуется все равно. Так что деньги найдутся, но пару тонн ты мне через месяц выдай.

– Сам говоришь, девять женщин не родят ребенка за месяц. Полтора.

– Ладно, а нынешнего, желтоватого, килограмм триста найдется?

– Очки снова стеклянные делать?

– А я с отдачей. Через полтора месяца… и мне еще нужна будет Оля Миронова.

– А все, нету больше Оли Мироновой – грустно вздохнула Машка. И, не выдержав, рассмеялась: – Она теперь Иванова, ее Африканыч сосватал. Но она теперь живет в Симбирске.

– Что же, придется попробовать обойтись без нее…

Обходиться пришлось не только без Оли, но и почти без денег. Потому что небольшие денежки (относительно небольшие) из Штатов просвистели совсем уж мимо меня: ведь и в Германии денег у народа был явный избыток, и во Франции. Так что снова был – правда, дороже, чем в первый раз – выкуплен "Торговый банк Фрайберга", директором которого стал урожденный германец Людвиг Бах. Вернувшийся на родину из Америки, где успел "изрядно разбогатеть" и решивший кое-какие американские методы богатения применить и дома. Андрей де Фонтане поехал на родину предков, но тоже не "просто так", а с шестью миллионами франков. Не рублей, что уже легче, но все же тоже не совсем копейки… Но это были инвестиции в будущее, и с такой "непрофильной" тратой пришлось примириться, тем более дома тратил-то я в основном "свои материалы" и свои же силы.

А вот обходиться без Оли оказалось сложно. И следующие полтора месяца пронеслись в тяжких трудах, а затем еще полтора… А затем – спустя еще месяц – строго по расписанию наступил октябрь. Который лично я встретил снова вдали от жены, вдали от семьи – примерно в двадцати километрах от них. Пятый день не находя времени, чтобы быстренько сгонять домой на мотоцикле – хотя звонил Камилле по несколько раз в день. Она мне тоже очень много чего интересного рассказала, но самое интересное было именно тут – в новом арочном ангаре, выстроенном в паре километров от диодного заводика.

Причем интересного была сразу две штуки, а с интересом на интересные штуки смотрели кроме меня еще всего восемь человек – но только я знал, что же мы видим. Штука вроде уже казалось бы до слез знакомая: По-2 в моем понимании этого слова. Но выглядели эти машинки совершенно иначе, чем "раньше": они были сделаны из поликарбоната (каркас), обтянутого полиэтилентерефталатными пластинами. Вдобавок кабина и мотор были прикрыты с боков и снизу плоскими сегментными (и тоже поликарбонатными) линзами – так что самолетики получились почти прозрачными.

– Ну что, мальчики, машины готовы. А теперь я вам покажу, для чего они нужны…

Вообще-то "Хиусы" с пропеллерами они видели и скорее всего решили, что это что-то вроде сухопутного кораблика делается. Однако все шесть парней твердо знали, что им "доверено работать на самом секретном заводе" и вопросов никто не задавал. Пока не задавал. А два экс-мичмана особо за этим следили, так что у ангара было тихо. До тех пор, пока я не завел мотор, разогнался на заранее подготовленной площадке и не потянул ручку на себя…

В общем, предположения мои оправдались: так как звук до земли доходил с опозданием, заметить самолет в небе оказалось почти невозможно. Но он для этого и не предназначался – однако обучать этих парней стало сильно труднее. То есть поначалу не труднее, пока они сидели в передней кабине и аккуратно учились двигать педалями и ручкой, все было обычно… для меня. Но потом-то пришлось их выпускать в самостоятельные полеты – и даже при наличии раций много ли я полезного смогу им сказать не видя, что они в небе вытворяют?

Хорошо еще, что "вытворять" они пока и не думали: аккуратно выполняли взлет-посадку, проход по кругу… и я дома ночевал каждый день. Спокойно спал, спокойно ел и пил. И домашние тоже были спокойны: ну, занимался я каким-то очередным своим секретным делом – так в первый раз что ли?

Про прозрачный самолет я читал в каком-то старом журнале, из числа валявшихся на чердаке бабушкиной дачи. Правда там говорилось, что самолет становился невидимым уже на взлетной полосе – но у меня такой не получился, и я довольно быстро все же приноровился замечать, где он и как парни отрабатывают упражнения. Ладно, за зиму научатся летать уверенно, а там можно будет и посерьезнее задачки им ставить – сейчас просто некогда. Так что в конце ноября я оставил ребят развлекаться самостоятельно (ну, относительно самостоятельно) и занялся иными делами.

Вообще-то "иными делами" по хорошему следовало начинать заниматься еще пару лет назад, но руки не доходили. То понос, то золотуха… то есть то суховей, то саранча – и каждый раз приходилось "все бросать и спасать ситуацию". Теперь пусть сами спасают – у меня отпуск. По уходу за ребенком… матерью ребенка, сестрами и братьями ребенка, а так же друзьями. Знакомыми – близкими и не очень. Каждый день с полудня до часа я сидел перед микрофоном в своей "домашней студии" и рассказывал всем, что у нас делается, что не делается и как сделать не сделанное лучше и куда применить сделанное. Язык у меня тренированный, да и горло закалилось, так что час трепаться без перерывов у меня получалось без проблем.

После очередного "Часа с Александром Волковым" – именно так называлась передача – когда я сидел и пил чай, "размачивая" горло (с кагором завязал, чтобы не спиться), Камилла, положив Вовку в стоящую уже третий год в кабинете люльку, задумчиво поглядела в окно, и, повернувшись ко мне, как бы продолжила начавшийся пару лет назад разговор:

– А ты знаешь, я, пока тебя тут не было, вдруг поняла зачем ты выстроил этот город в пустыне и почему мы стали жить именно тут. Не смейся, это было на самом деле непросто, и если бы ты не уехал, то я бы и не разобралась. Но когда тебя рядом не оказалось, я увидела, что люди вокруг здесь – они совсем не такие, как за периметром. Причем все, и инженеры, и врачи с учителями, и мужики, и дети – все они другие. Они чувствуют по другому, они живут по другому. Они – все они – просто знают, что и зачем они делают. Не для кого, а зачем.

– И каждый точно знает, что он за это получит – продолжил я.

– Ты не прав. Люди тут что-то делают вовсе не за деньги… не только за деньги. Маша вон, когда дорогу железную строила, просто позвала всех кто сам захочет. Так захотели почти все – а она никаких денег и вовсе не платила…

– А я не про деньги… Какую такую железную дорогу строила Машка?!

– До Капустина Яра. То есть она только насыпь сделала, рельсов-то нет еще. Но рабочие на заводе Мюллера сами решили, что отработают дополнительно по тридцать часов без оплаты, чтобы цемент для шпал и мостов выработать.

– Чтобы печи быстрее крутились, что ли?

– Нет, почти все на карьерах работали. Печи – это Генрих Алоизович посчитал – можно чуть полнее загружать, если ремонт быстрее делать, а вот карьеры не справлялись…

– Интересно, я думал, что Машка шутит насчет дороги…

– Какие уж шутки! Илья Архангельский договорился чтобы Царицынские дороги старые рельсы нам отдавали.

– Вот только старыми рельсами дорогу и класть! – недовольно пробурчал я, но Камилла услышала.

– Новыми. Евгений Иванович пообещал стан рельсопрокатный сделать, и уже почти сделал, а старые рельсы просто на лом металлический пойдут. Кузьмин специально печь новую поставил сталь переплавлять, но печка электрическая, так Гаврилов с Ивановым на своих заводах сделали еще один генератор на двадцать мегаватт, ставят уже…

– Где?

– А там же, в Симбирске, ставят – металлический завод для рельсов там строится. Маша документы подписывала о покупке поместной земли… туда ехать надо было, а я уже побоялась, так что пришлось кавалерственной даме – Камилла хихикнула, очевидно что-то связанное с этой поездкой вспомнив.

– И что там было особо интересного?

– Ну ты же ее знаешь… Она в Симбирск на Хиусе ездила…

– А кроме нее никто на Хиусах не ездит?

– Но по городу-то на них никто еще не ездил! Потом она с Африканычем по радио говорила, спрашивала, как они живут в таком пыльном городе – представляешь? Она из гостиной говорила, я слышала – и чуть не родила тогда от смеха. Да, она там еще три поместья купила, говорит, что летом шахты там строить начнет. Но я все это к чему говорю: у нас в городках – и здесь, и в Сызрани, и в Симбирске – люди уже другие. Благодаря тебе другие – и ты специально тут решил жить чтобы дети наши росли среди хороших людей. Спасибо тебе…

У меня промелькнула какая-то мысль, и я начал ее обдумывать, так что мой ответ возможно жене и показался обидным:

– Да не за что…

– Ты даже не понял…

– Я понял, любимая. Просто я подумал, что сидеть внутри периметра детям очень скоро надоест.

– Но ты же не можешь всю губернию обнести периметром?

– Губернию – нет. А Россию, если ты мне поможешь, наверное смогу.

Камилла несколько секунд помолчала – видимо обдумывала услышанное. А затем вздохнула, улыбнулась и ответила очень просто:

– Помогу. А что надо делать?

Наступивший тысяча девятьсот третий ожидался спокойным. Крестьяне почти не бунтовали, рабочие… половина промышленных рабочих страны сидела у меня в городках и тоже не бунтовала. Им некогда было, они уроки делать в школе не успевали.

В Симбирске заработала электростанция с генератором на двадцать мегаватт – вторая в мире, так как Классон такую же успел поставить первым. Но Роджерс завод успел выстроить еще раньше, и уже в начале января "Архангельск" повез первую партию дальневосточных рельсов вокруг половины планеты из Дальнего в Ростов. На Дальнем Востоке вообще все строилось очень быстро: главное препятствие для такого строительства, имеющееся на большей части России, там отсутствовало. Везде просто людей не хватало – а там, где и население не превышало человека на десять квадратных верст, народу было в избытке. Петя Синицын на стройки железной дороги и рабочих городков просто нанял китайцев. Тридцать тысяч на дорогу и шестнадцать на городки. Да, китайцы на квалифицированную работу не годились, но копать и таскать они могли.

Я бы и в столицы китайцев привез, но не разрешили. Впрочем, строительством трамвайных линий занимался Саша Антоневич, и у него (точнее, у нанятых им "правильных" людей) получилось все сделать по расписанию: в Петербурге трамвай заработал в середине сентября, а в Москве первая линия от моего городка до Сухаревой площади заработала в конце ноября. И по обеим бегали трамваи московской постройки: Илье трамваи было строить некогда. Я как-то упомянул про путеукладчик, и затем – по его просьбе – даже нарисовал что я имел в виду. Так что Илья занимался строительством именно такой машины, не отвлекаясь на "неинтересную рутину". И я не отвлекался, даже книжки писать перестал…

Но то, чем мне приходилось заниматься, все равно было именно рутиной. В январе во втором городке запустили трубопрокатный стан – и я с инженерами-металлургами занимался отработкой технологий выпуска нужных мне труб. Из нужных мне марок сталей – и напрягал мозги в попытках вспомнить когда-то мельком услышанные способы получения оных. Честно часами сидел с паяльником в руках, когда рабочие нового, уже "под Степана" выстроенного завода электроаппаратуры готовились к производству новых моделей усилителей, разрабатывая технологические карты производства. Вместе с Ольгой Александровной "вспоминал" методы металлоорганической химии, которые она когда-то и придумала, а я просто успел постоять рядом…

И мне показалось, что Камилла была права в том, что "люди здесь другие". Частично права: люди-то, в общем, были такие же как и "снаружи", вот только "внутри" они – все – занимались тем, что им нравилось и что они умели делать хорошо. А потому всем им было очень интересно тут жить и очень мало интересно творящееся за пределами периметра.

Не всем, конечно: были люди, которые даже по работе интересовались именно "внешними" делами. А народ из городков – в основном из первого – приходилось даже заставлять этим интересоваться. Каждый день из него теперь уезжала сотня человек. На Дальний Восток уезжала, на новых заводах работать. Школы (хоть бы и начальные) позаканчивали, так пусть теперь поработают в соответствии с полученными специальностями – но на местных заводах с вакансиями было плохо, а вне городков (точнее, без привычных уже условий жизни) они работать не очень хотели. К хорошему-то быстро привыкаешь: ведь и двух лет не прошло, а уже не хочется из маленькой, но уютной комнатки общежития "со всеми удобствами" переселяться в какую-нибудь рабочую казарму или снимаемую комнатуху, уступающую по комфорту свинарникам внутри периметра. А там, на Дальнем Востоке, условия предлагались вообще "царские": семейным – сразу квартирка двухкомнатная, одиноким – отдельная комната в общежитии… поскольку народ уже подрос, то немалую часть отъезжающих составляли молодожены.

В контракте – сроком на пять лет – было два очень привлекательных пункта. Первый – это, конечно, жилье бесплатное, а второй – зарплата, заметно превышающая "среднюю по стране". Многие уже успели оценить и пользу бесплатной медицины, ну а как в городках у меня поступают с детьми – каждый на своей шкуре испытал. Так что на еще один пункт внимания никто и не обращал, точнее обращал, но считал это "разумной предусмотрительностью": там же рядом Китай, а от китайцев только и жди каких-нибудь "боксеров". К тому же курс "гражданской обороны" вроде как требуемые знания обеспечил и навыки привил…

Сто человек в день – это немного. В год – это лишь тридцать шесть тысяч, а мне там народу больше нужно. И все об этом знали, ведь каждый слышал (по трансляции, конечно), что только на металлургический завод потребуется рабочих тысяч десять. А есть еще завод химический, еще один химический (коксохимический, на Кивде) строится. Судостроительный – он поменьше, механический – он вроде и не сильно меньше… потом карьеры, шахты, дорога железная опять же.

А еще все знали, что "хозяин платит рефералы" – то есть если по рекомендации взятый "снаружи" товарищ курс начального обучения пройдет и на Восток отправится, то за это полагается премия. Один человек – пять рублей. Немного… но два человека в виде семьи – уже пятнадцать, что лучше. А две семьи или шесть человек "россыпью" – то уже и совершенно холостой переселенец будет занимать на том конце страны отдельную квартиру. Причем мне ведь было не обязательно рабочих с опытом рекомендовать, крестьяне там тоже нужны, а иначе кто рабочих-то кормить будет? Рыбаки тоже нужны, рыбосолы – этих особенно не хватает. Да вообще все, кто умеет и хочет работать. В возрасте от шестнадцати до двадцати четырех…

За прошедшее лето "поместье Капустин Яр, что за одноименным селом" уже обзавелось своим периметром. И даже своим городком (со своим отдельным водопроводом с Волги конечно) – только городок был без отдельного забора, да и заводов там никаких не было. И дома в городке были самыми простыми: трехэтажные землебитные общежития "коридорного типа". Ну, несколько домов там были вполне себе городскими – в них проживал "постоянный состав" жителей, но таких было немного (домов, имеется в виду… хотя и жителей тоже). Еще городок от прочих отличали стоящие буквально на каждом углу столовые – если дома большей частью без кухонь, то как же народу-то иначе кормиться? И многочисленные мастерские, да, куда же без мастерских-то? Сапожные мастерские были, швейные, еще несколько штук "металлоремонтных"… А заправлял деятельностью этого городка Вениамин Григорьевич Юрьев, который в этой жизни сразу туда из Москвы и переехал, так и не успев близко познакомиться с Дарьей. Наверное, это было неправильно, и я неоднократно подполковника в гости приглашал, пирогами Дарьиными угощал – но звезды не сложились или карты не так легли. Дарья по-прежнему управляла швейной фабрикой и нашей кухней, а Вениамин Григорьевич – полигоном, на который оправлялись на учебу "рефералы" будущих дальневосточников. А "учителей" у подполковника для них хватало.

Когда я рассказал отставному подполковнику о том, как мне видится его будущая тогда еще деятельность, он посмеялся, а затем быстро и с цифрами в руках изложил все, что он по этому поводу думает. Цифры – это хорошо, это мне кучу времени и нервов сберегло. А ему – не очень, в особенности насчет нервов: когда я просто передал ему управление открытым под полигон счетом в Волжско-Камском банке, где упомянутые им цифры фигурировали как "остаток на счете", бывалому вояке чуть плохо не стало. Но вот в обморок он упасть просто не успел – я как раз "в довесок" рассказал ему и о ведущемся там строительстве. Как самого городка, так и всех "вспомогательных объектов".

Когда задача ясна и деньги есть – то выполнить порученное довольно просто. Да, не очень быстро – но ведь никто никого пинками не подгонял. И теперь на полигоне работало около сотни отставных офицеров и чуть меньше двух тысяч бывших солдат и унтеров. Которые "поточным способом" обучали бывших крестьян и не менее бывших "рабочих" (в лучшем случае чернорабочих потому что) производить неполную разборку и сборку КВ (карабина Волкова в самой простой его ипостаси), стрелять из него в нужную начальству сторону (и даже иногда попадать куда надо), быстренько окапываться – причем не столько самому, сколько подготавливая артиллерийскую позицию для тех, кто стрелять умеет всерьез. И делать еще сотню разных вещей, очень полезных в условиях боевых действий.

Причем учили не только мужиков, но и баб. Понятно, что настоящих бойцов из них никто делать и не собирался: достаточно было, чтобы они смогли отпугнуть от деревни хунхузов каких-нибудь или банду каторжан, не поубивав при этом друг друга. Но вот чему их учили всерьез – так это управляться с техникой. С тракторами, плугами, косилками – и если мужик через полтора месяца учебы не мог завести трактор и перевезти на прицепленной тележке груз из точки А в точку Б, то его просто отпускали с миром "в чем пришел". Потому что трактор на Дальнем Востоке – это очень важная вещь, тем более, что в Хинганске – так был назван заводской городок на Бире – с осени началось их производство. Таких же, как и "дома", с калоризационными моторами в тридцать лошадок – но они вполне себе пахали и возили. К тому же Хинганский тракторный их делал по три штуки в день – так что техника была, техников для нее не хватало…

Важное дополнение: каждый, кто поступал на учебу, тут же обеспечивался штанами, курткой, парой рубах, сапогами, даже бельем – и вот с этим добром мужики расставаться категорически не хотели, а потому "экзамен" сдавали почти все. После чего грузились на пароходы – и отправлялись в далекие края. В отличие от ребят из городков – в сопровождении учителей: каждый десяток мужиков объединялся во "взвод ополчения", и назначенный "командир взвода" из солдат, работавших на полигоне, отправлялся вместе с ними осваивать дальневосточные угодья.

Еще один "тренировочный центр" появился уже в Новороссийске. На базе рыбозавода: там "тренировались" уже рыбаки. Чтобы правильно в море рыбку ловить нужно же уметь невод ставить, да не с лодки, а с немаленького такого сейнера, нужно рыбку из сетей очень быстро вынимать да в ящики укладывать, нужно… нужно научиться хотя бы за борт с такой посудины не сваливаться – и три десятка судов ходили в море по рыбку практически с двойными, а порой и с тройными экипажами. Но в Черном-то море ходить им недалеко приходится, так что больших проблем "перенаселение на борту" не создавало. Как и наличие порой трех, а то и четырех "капитанов" из мичманов-краснокантников. Но в море и брали не самых зеленых новичков, так что за месяц люди технику в основном осваивали. А затем – полным экипажем, вместе с новым своим капитаном – на Восток. То есть сначала на запад, через Босфор и Дарданеллы, а зато потом – строго на восток. На Дальний.

Пароходов – тоже хватало, несмотря на то, что мои все суда были чисто грузовыми. Ну нет у меня пассажирских лайнеров, нет! И приходилось их арендовать. Хорошо, что нашлась пароходная компания, которая с радостью мне кораблики в аренду сдавала. Американская компания, под названием "Oklahoma Ocean Liners". Самое же смешное заключалось не в названии компании, а в том, что все две дюжины своих совершенно океанских лайнеров она (компания, в смысле) построила по месту расположения своей штаб-квартиры: в городе Талса, штат Оклахома. А чего бы им там их не строить, если протекающая через город речка Арканзас вдвое шире и глубже, чем Дон в Ростове?

Но все же при случае нужно будет мистеру Истману – владельцу компании – выговор объявить и по ушам настучать: в мои планы дополнительная индустриализация США не входила. Впрочем, Василий Филиппович Истомин и сам осознал ошибку, так что судостроение в Оклахоме уже закончилось и сам завод суетливо станки "куда-то распродавал". Хорошо хоть "под занавес мирового кризиса" он кораблики выстроил за треть обычной цены – правда по две турбины на каждый из них пришлось аж из Симбирска тащить и в смету их не ставили…

Скучный вышел год. И очень спокойный. Катька научилась ездить на специально для нее сделанном трехколесном велосипедике, Вовка – научился просто ходить своими ногами. Коля летом сплавал "юнгой" на "Оклахома-Сити" в Дальний и поступил в Морское училище, организованное дедом в Новороссийске. А Машка и Степан поступили на первый курс института. Институтов: Мария Петровна стала студенткой химико-технологического института Суворовой, а Степан – электротехнического института Архангельской. Младшим девочкам стало завидно, и с осени они ежедневно бегали на организованные при Медицинском институте Козицына "подготовительные курсы по биологии". Анна Петровна осенью стала вдруг Иконниковой, а Мышка как-то неожиданно для меня стала управляющей Волковским Расчетным банком, учрежденным Татьяной Ивановной Лениной для рабочих моих компаний…

Рождество прошло в тихой домашней обстановке под вой пурги, Новый год в городках и деревеньках отпраздновали по введенной мной традиции народными гуляниями, и снова все затихло. И было все тихо и спокойно – пока в понедельник двадцать шестого января не разнеслась весть о нападении японцев на Порт-Артур.

Глава 21

Уже начало рассветать, когда Иосиф дошел до поворота дороги, так что повернувшись, он еще разглядел стоящие у околицы дома. Вот только окна этих домов смотрели на улицу, так что из села вряд ли кто увидел спешащего парня. А спешить приходилось: мужик, обещавший подвезти, почему-то вчера не приехал, и теперь вместо трех часов неспешной поездки в санях нужно было потратить часов шесть, а то и больше, на дорогу – а опаздывать было нельзя. Да и морозец изрядно пощипывал сквозь не самую подходящую для сибирской зимы одежку…

– А куда это мы так спешим, господин хороший? – звонкий девичий голос прервал размышления Иосифа и он с некоторым удивлением увидел стоящую на дороге девушку. Девочку, Иосиф ее узнал – хотя и видел всего несколько раз. Инородка, из киргизов что ли? Одета она была в меховые штаны и меховую куртку, на ногах сапоги тоже из меха были, а за плечами – туго набитая котомка. Странная одежка, совсем не девичья, да и встреть ее тут…

Как раз осенью в село приехала необычная семья: пожилой казак с женой и с ними три девочки-инородки. Казак был явно из зажиточных: дом поставил за пару недель, конюшню – на которой стояло несколько смешных маленьких лошадок. Причем дом ему ставила большая – человек в тридцать – артель, а потом еще неделю запасы привозили мужики… Но если самого казака и его жену можно было встретить на улице, то девочки почти и не выходили со двора. Так что встретить ее тут, в паре верст за селом, да еще в такую рань было неожиданностью. Причем не очень-то и приятной.

– Я думаю, что никуда тебе идти не надо – продолжила девочка, – а надо быстро-быстро идти домой.

Девочка стояла ровно посреди узкой дороги, и обходить ее по глубокому снегу очень не хотелось:

– Я сам знаю, что мне надо. Дай пройти.

– Нет, это я знаю что тебе надо.

– А ты кто?

Девочка вдруг звонко рассмеялась:

– А я собака. Овец пасу.

– Какая собака? Каких овец? – удивился Иосиф.

– Пастушья собака. А ты – моя овца. Или баран?

– Дай пройти! – Иосиф попытался оттолкнуть девочку с дороги, но каким-то образом оказался лежащим на этой самой дороге носом к земле, а девочка, сидя на его спине и выкручивая ему руку, насмешливым голосом продолжила:

– Верно говорили: смелый, но глупый. Но ты не горюй, ты глупый потому что молодой еще. Вырастешь – поумнеешь.

– А ты старая и умная?

– Нет, я тоже молодая, но да, умная. Потому что я училась. Вставай – Иосиф почувствовал, что она руку отпустила, – а то замерзнешь и заболеешь, а нам этого не надо.

– Ты еще и красивая – Иосиф не понимал, почему девочка его не пропускает, но попытался как-то договориться.

– Я знаю, – к его удивлению ответила она, – а еще я умная, смелая и стреляю лучше всех. Пошли домой.

– Из чего стреляешь, из пальца? – не удержался Иосиф. И – замер, увидев нацеленный ему между глаз пистолет, появившийся в руке девочки неизвестно откуда.

– Из вот этого. И я действительно стреляю лучше всех в уезде, если не в губернии, так что не будь дураком и не спорь. Я знаю: у тебя сердце орла… но мозги куриные.

– Действительно собака! – в сердцах проговорил Иосиф.

– Ты на самом деле еще глупый. Сунь Цзы говорил, что прежде чем вступать в битву, следует узнать врага, найти его сильные и слабые стороны, подумать, чем ты сможешь его превзойти. Но прежде всего нужно точно узнать, кто тебе враг. Ты сейчас думаешь, что я враг, но ты ошибаешься. Я не враг тебе, но ангел-хранитель. В такую погоду даже местные далеко не ходят: замерзнуть насмерть недолго. Одевай! – каким-то образом, не отводя дула пистолета от Иосифа, девочка скинула котомку и достала из нее большую лисью шапку, меховые рукавицы и какую-то, похожую на балахон, овчинную накидку. Без рукавов. – Мы теперь никуда не спешим, идем домой, волков я отгоню, так что руки тебе не нужны будут. Зато не замерзнешь.

– А кто это – Сунь Дзы?

– Китаец. Полководец.

– Интересно он говорил…

– Может быть. А может и не говорил: он уже тыщщу лет как помер, спросить не у кого. Но ты запомни: я тебе не враг, и другие девочки не враги. Однако из деревни ты не уйдешь, можешь даже не пытаться. Когда будет надо, за тобой придут… давай сначала к нам: пусть думают, что ты к нам в гости заходил.

Когда Иосиф зашел в избу, он понял что и в самом деле даже пытаться не стоит…

Все же русский люд, несмотря на кучу тараканов в головах, отличается от многих прочих своим очень странным патриотизмом. Странным потому, что каждый в отдельности готов ругать – и постоянно ругает – в стране всё: правителей, погоду, дороги конечно же, соседей-дураков. Но если что-то происходит именно со страной – например, война начинается – то все вдруг душевно объединяются и готовы врага сожрать. Сжирают – и снова начинают ругать, только теперь идиотов-генералов, воров-интендантов, снова правительство… дороги и соседей, которые вообще уже дебилами стали.

Утром двадцать седьмого, когда мы собрались в столовой на завтрак, Камилла – вопреки "заведенному порядку" – своих химических проблем поднимать не стала:

– Саша, я вот думаю, а как нам переправить в Порт-Артур медикаменты? Морем уже не получится, а железные дороги небось под войска займут все?

– Вот за что я тебя особенно люблю, так это за заботу о ближних. И о дальних тоже, но мы никакие медикаменты туда отправлять не будем.

– Но ведь…

– Солнце мое, за прошлый год на склады Дальнего было отправлено пять тонн сульфаниламида, тридцать тонн аспирина, двести тысяч ампул с анестезином. Пенициллин, стрептомицин – это почти все, что в карантин не ушло, тоже там уже. Твой старший братец сложил там же миллион перевязочных пакетов стерильных, а твой младший с Сахалина прислал пятьдесят тысяч пузырьков йода по десять кубиков. Сколько Суворова отправила туда новокаина, я тебе сразу так не скажу, но думаю на пару лет войны хватит: сама понимаешь, что лучше выкинуть сто тысяч ампул просроченного, чем плакать от нехватки сотни ампул годного.

– Так ты знал!

– Все знали, просто делали вид, что это их не касается.

– Так ты для этого все оружие делал…

– Ну и для этого тоже.

– А его как отправлять? Или ты все уже тоже перевез? И мальчишек…

– И мужикам ружья на всякий случай раздал, да. А мальчики и девочки все – они на заводах работают, на войне детям не место.

– И то верно… а что ты собираешься делать?

– Я собираюсь завтракать, а ты?

– Я про вообще…

– Прежде чем что-то делать, нужно подумать. Хорошо подумать, а затем обсудить подуманное с умной женщиной. Ты обедаешь дома?

– Мы договорились с Бенсоном…

– Так, сегодня ты обедаешь дома, Павел Афанасьевич будет очень занят. Со мной, так что он будет в курсе, что ты не придешь. Кстати, сколько мы сейчас делаем полиэтилентерефталата?

– Столько же, сколько и вчера: восемь тонн в сутки.

– И нам нужно будет придумать как тонну ежедневно доставлять в Хинганск… там всего тонн десять запас имеется, а нужно побольше… но это, понятно, вопрос не к тебе. А ты подумай лучше как на Кивде из тамошнего угля быстро-быстро начать качать фенол и аммиак. В подвалах у Суворовой должно быть заныкано два десятка бочек с тамошним угольком, и, надеюсь, они его еще не спалили в печках… Спасибо, Дарья, было, как и всегда, очень вкусно! А я пока пойду поговорю с народом: уж если даже жена ночами думает, как стране помочь, то что с ребятками творится я даже и представить боюсь…

– Всем доброе утро, сегодня полдень со мной начинается в восемь – сообщил я слушателям, включив микрофон в домашней студии. – Но вовсе не потому, что японцы подло напали на Россию, а потому что вы, похоже, из-за этого собираетесь не работать, а языками трепать. Но я вам открою великую тайну: от ваших разговоров русским солдатам на Дальнем Востоке лучше не станет. А вот хуже – может стать, потому что вы не изготовите лишнюю винтовку, лишний патрон, лишнее колесо, которое, возможно, будет очень нужно для вагона, везущего нашим солдатам припасы. Или лишнюю бритву, продав которую мы сможем этим солдатам купить несколько банок консервов. На войне вообще ничего лишнего нет, так что лучшее, что мы можем сделать – делать свою работу. И делать ее лучше, чем в мирное время.

Я замолчал на несколько секунд, собираясь с мыслями. Нет, я знал, что сказать – но мне вдруг в голову пришла мысль новая, неожиданная…

– Всем вам просто нужно работать не хуже чем раньше, и этим вы поможете одержать победу еще быстрее. Но все же война – это война, и у нас тоже кое-что изменится. Мне придется на некоторое время уехать, а старшей по городкам останется Мария Петровна. Причем на этот раз – в должности военного коменданта. Надеюсь, ей не придется воспользоваться особыми привилегиями этой должности. На этом я временно прощаюсь с вами, подробности вам сообщит уже Анна Петровна в выпуске новостей в полдень, а с завтрашнего дня вместо меня с вами будет делиться мыслями уже госпожа военный комендант. Всем приятной работы и хорошего отдыха после нее!

– И куда это ты собрался? – поинтересовалась Камилла довольно сварливым голосом, когда я вернулся в гостиную. – Я отменяю работу чтобы посидеть немного с мужем, а он куда-то уезжает видите ли!

– Мы уезжаем, если Зоя сможет примерно месяц посидеть с детьми. Я подумал, что тебе захочется познакомиться с Марком Твеном…

Сэм Клеменс, столь удачно получивший возможность окончательно рассчитаться с долгами, летом вернулся в США. И ответ на посланную ему телеграмму пришел уже вечером – то есть когда в Нью-Йорке наступило утро. Сэм сообщил, что будет безусловно рад принять нас и пообещал, что организует очень интересное времяпрепровождение – что было приятно, хотя вообще-то планы у меня были несколько иными. Вот только другим об этих планах знать не следовало, а визит одного известного писателя к другому – дело вполне обычное.

В Нью-Йорк мы отправились опять на "Вильгельме Великом": и расписание рейсов удачно совпало, и уж больно мне понравились тамошние четырехкомнатные каюты первого класса. Одна комната – наша спальня, затем – гостиная, ну а в "комнате для детей" очень неплохо устроились Даница и Лиза. Правда капитан (а в обед мы сидели с ним за одним столом) никак не мог понять, откуда у нас такие взрослые дети: часто горничных в таких каютах тоже селили, но с билетами третьего класса и кормили их в кафе на нижней палубе – а я и девочкам приобрел билеты первого. То есть он поначалу все неверно понял, но мнение свое изменил очень быстро.

Я уже знал, что в разных странах войну восприняли очень по-разному. Французы – те вроде как "за Россию" болели, но ограничивались "моральной поддержкой", ну и кредиты были готовы дать за немаленький процент. Немцы – солидные были тоже за нас, а леваки всякие – строго против. Что же до англов – те вообще как взбесились и любая их газета была просто напитана ненавистью не просто к России, но и ко всему русскому. Американцы – тоже, но "в этот раз" без особого пыла травля шла, и как раз этот момент мне и предстояло исправить. Не то чтобы мне была нужна "ненависть американского народа", но вот конкретных ненавистников следовало выставить на всеобщее обозрение. Американских, конечно, ненавистников, на обозрение американцев же. Так как англичане вообще считали себя "властелинами мира" и с ними и так все понятно было.

"Вильгельм" покинул Гамбург около одиннадцати утра, в час состоялся обед, где капитан представил "гостей" друг другу. Мы были "гостями" самыми почетными, поскольку занимали самую дорогую каюту… И это не понравилось нескольким английским бездельникам, которых усадили лишь за соседним столом.

Ну а после обеда публика вышла на палубу. Погодка, конечно, была сугубо зимняя, но народу захотелось поглядеть на "уплывающие берега Европы". Мы тоже вышли – Камилла, как и все, захотела на это посмотреть. А что – красиво, чайки какие-то висят за кормой, вдали проплывают берега… пьяные англичане вышли на палубу – один с ружьем и воплем "а давай постреляем птичек". А второй, оглядевшись, с кривой ухмылкой предложил:

– Может, лучше русских? Нечего им портить приличную компанию…

Я увидел, как напряглись стоящие рядом матросы и немецкий офицер – но они явно не знали, что делать. Зато знали другие люди.

Ружье выстрелило, но вверх – девочек неплохо научили "обезопашивать" оружие. А два гордых британца уже стояли на коленях с разбитыми в кровь мордами – девочки взяли их в полицейский захват и выпрямиться не позволяли. Злополучное ружье улетело за борт, и британец взвыл:

– Вы с ума сошли! Это ружье стоит семьдесят пять фунтов!

– Господин первый помощник, – обратилась Лиза к подошедшему офицеру, – какие есть у моряков приметы по поводу стрельбы по летящим за кормой чайкам?

– Я не знаю таких, но ведь обычно никто…

– Зато я знаю. Господа – она обратилась к коленопреклоненным островитянам, – у моряков есть старинная и очень верная примета: если вы выстрелите в летящую за кормой чайку, то появится русская девочка и отстрелит вам яйца.

– И заставит их сожрать – добавила Даница.

– Да, заставит. Так что я спасла вам больше чем жизнь, и, думаю ваши яйца стоят дороже паршивого куска железа.

– Девочки! – вмешалась подошедшая к компании моя ехидная жена, – Как вам не стыдно говорить такие слова! Просто отстрелите им… что положено, и выкиньте эту падаль за борт. Я не желаю их больше видеть.

– Но Александр Владимирович говорит, что добрым словом и пистолетом можно сделать больше, чем одним пистолетом. Эти господа уже все поняли и до конца рейса носа не покажут из каюты. Ведь верно? – Лиза повернулась к удерживаемому ей британцу и сунула ему в физиономию возникший в руке пистолет. – Да и господам морякам не придется палубу отмывать от крови…

Стрельба на корабле всегда нервирует судовое начальство, и рядом уже стоял капитан. Было видно, что у него есть что сказать – но пока он сдерживался.

Даница тоже достала свой рабочий инструмент, и, ткнув стволом в морду "своего" британца, подвела черту под разговорами:

– Теперь вы медленно встанете, пройдете в свою каюту и будете сидеть там до прибытия в Нью-Йорк. Я понятно говорю по-английски?

Разговор шел именно на этом языке, и большая часть публики мало что поняли – но те, кто понял, активно просвещали соседей по палубе. Сначала послышались смешки, а когда англичане встали и пошли к дверям, ведущим с прогулочной палубы, их провожал уже громкий хохот.

Капитан подошел ко мне:

– Господин Волков, мне кажется, что ваши… девушки несколько… нарушили правила поведения в обществе. Я понимаю, что…

– Господин капитан, эти девушки – профессиональные телохранители и просто исполняли свою работу. Возникла опасность, серьезная опасность для жизни… окружающих, ведь пьяные скоты с заряженным ружьем непредсказуемы. Девочки опасность убрали, а то, что ударили нарушителей мордами о палубу – так это случайно получилось. Наверное, они ожидали большего сопротивления и немного перестарались.

– Телохранители?! Девушки?! Зачем…

– Видите ли, у нас, писателей, часто появляются враги. Из числа идиотов, которые героев книг отождествляют с автором. К сожалению, убивать за идиотизм нельзя, и единственный способ таких обезопасить – показать им самим их собственную ничтожность. А что для этого можно придумать лучше, чем проигрыш в драке с маленькой девочкой?

– Интересная точка зрения. И, пожалуй, верная… Значит, это было лишь представление? Тогда я беру свои слова о нарушении правил обратно. Вдобавок мне не нужно теперь этих британцев арестовывать и сдавать в полицию в Нью-Йорке. Постойте, вы сказали писателей? Так это вы написали все эти книги про пиратов? Извините, не будет ли нескромным попросить вас подписать несколько ваших книг для судовой библиотеки?

– С удовольствием. За ужином например?

Когда мы вошли в ресторан поужинать, то были встречены "бурными и продолжительными аплодисментами": все же немцев на судне было большинство, а в первом классе плыли люди солидные. Камилла, наклонившись ко мне, шепнула:

– Может нам теперь тоже в каюте обедать? А то как-то неуютно…

– Никаких кают. Мы для всех здесь сейчас олицетворяем Россию, причем Россию, не дающую спуску обидчикам. Придется терпеть и улыбаться, у нас теперь работа такая.

– Хорошо, я потерплю – улыбнулась жена. – Надеюсь, это ненадолго.

– Да, всего лишь на всю оставшуюся жизнь – хихикнул я.

Перед ужином капитан произнес традиционную небольшую речь, снова представил меня – теперь уже как "всемирно известного писателя Волкова", поблагодарил "воспитанниц этого замечательного человека" за пресечение безобразий на палубе… И ничего больше не происходило – разве что почти все пассажиры радостно здоровались с нами и навязывались на разговоры. Впрочем, делать-то особо все равно нечего, так что через четыре дня, к моменту прибытия в Нью-Йорк вероятно каждый человек на судне знал, что мы приехали в Америку по приглашению старого друга Марка Твена. А если Сэму это не понравится, всегда можно будет сослаться на слабое владение языком… ну, хотя бы, девочек: Сэм-то явно не молод, а насчет друга – разве можно не считать таковым человека, освободившего тебя от любых денежных проблем?

Впрочем "старый друг" не обиделся, да и ожидания мои оправдал полностью. Хотя по немного иному поводу, чем ожидалось:

– Алекс, твое приключение на "Вильгельме" мало того что насмешило всю Америку и почти всю Европу, так еще меня почти уже сделало богаче на десять тысяч: Нью-Йорк Геральд предложил мне именно столько за рассказ об этом случае. Но я сначала хочу показать его тебе: не хочу случайно обидеть вас, если я сочинил что-то не так…

Оказывается, какой-то ушлый немецкий репортер, бывший на судне, успел отослать радиограмму домой, и его репортаж перепечатало половина газет Германии. А затем – и других стран – кроме Англии, конечно. В Британии поливание России дерьмом лишь усилилось – что я, в общем-то и ожидал.

Сэм действительно не просто мастер слова, но и гений сарказма: в его рассказе британцы предстали законченными хамами, а мы – чуть ли не ангелами. Последнее было не совсем верно, и я заметил:

– Сэм, можешь где-нибудь добавить: моя жена считает, что каждая русская девочка должна уметь отстрелить яйца комару до того, как он ее укусит.

Сэм и присутствующий здесь же Генри Роджерс рассмеялись, а Камилла с надменным выражением лица уточнила:

– Я имела в виду именно комаров.

Мои собеседники недоуменно и настороженно поглядели на ее серьезную физиономию, но когда Камилла все же не выдержала и сорвалась на хохот, снова расслабились. Лив, жена Сэма, тоже рассмеялась и заметила:

– Как приятно видеть столь талантливую семью: ведь вы, дорогая Камилла, так точно изобразили эдакую чопорную британскую дворянку, что даже я поверила. Но давайте оставим этих мужчин заниматься своими мужскими разговорами, а я хочу вам показать что-то для них не предназначенное.

Меня сильно порадовал цветущий облик этой славной женщины. Насколько я помнил, раньше она в это время жила – точнее уже доживала – в Италии, а сейчас выглядела волне здоровой. Сэм мне как-то рассказывал про свою жену, и, судя по всему, у нее несколько лет назад случился инфаркт, в конечном итоге и доведший ее до конца. Ну а в этот раз я просто посоветовал Сэму кормить жену аспирином: еще "в первой жизни" я где-то прочитал, что регулярный его прием предохраняет от повторного инфаркта. Да, каждая таблетка аспирина – это почти неизбежное кровотечение в желудке, что тоже здоровья не прибавляет, но Камилла по моей просьбе разработала растворимую версию, и я просто отослал ящик Сэму. Оказывается, и в самом деле эта штука работает…

Я с улыбкой проводил глазами удаляющихся женщин: все же счастливая семья у Клеменсов! Столько прожить вместе и все так же нежно любить друг друга – это многого стоит. Ведь Лив не просто так увела Камиллу: Сэм при жене не дымил, хотя на моей памяти сигару изо рта вынимал разве что во сне…

Как только женщины вышли, он тут же закурил, а Генри знакомым сварливым голосом поинтересовался:

– Ну а что, мистер Волков, вы хотите попросить у меня на этот раз? Сказку о том, как вы соскучились по Сэму, можете опустить…

– Хорошо, опущу. Но в этот раз от Генри Роджерса мне ничего не нужно. Просто нужно решить некоторые мелкие проблемы в издательстве. Бариссон, по слухам, собирается требовать больших скидок, в это для меня будет довольно существенным снижением доходов – вот и приходится самому влезать в переговоры. Впрочем… я тут написал новую книгу, и хотел бы, чтобы вы ее прочитали первым. Тут два экземпляра, для вас и для Сэма. Заранее предупреждаю, что вы эту книгу в продаже не увидите никогда…

– И зачем же вы ее писали? Чтобы порадовать двух американских знакомых? – он взял в руки толстый томик в красном кожаном переплете, раскрыл. – "Магнат", название, честно говоря, уже захватывающее – он опять засмеялся. – Может быть я и прочту ее… когда-нибудь. А о чем она?

– Это просто как бы жизнеописание некоего вымышленного американского промышленника. От лица его самого близкого друга. А написал я ее не только для вас двоих, просто ее издадут позже… когда вы ее уже не сможете прочитать. У меня время есть, надеюсь, достаточно времени. Но я подумал, что было бы нечестно лишать вас удовольствия от прочтения книги… И у меня к вам будет лишь одна просьба: спустя некоторое время после того, как вы ее прочитаете, напишите мне что вы о книге думаете. Мне это очень важно… только напишите не сразу, а через полгода-год.

– Странная просьба, ты не находишь, Сэм?

– Я сам пишу книги и иногда у меня возникают идеи еще более странные. Но я, в отличие от тебя, обещаю этому молодому человеку, что книгу его внимательно прочту и безусловно мнение свое ему напишу. Через полгода, раз ему это столь важно. Кстати, Алекс, раз уж вы собираетесь встречаться с Бариссоном… Вас не затруднит попросить у него каталог на нынешний год? Он, конечно, в любом магазине имеется, но каталоги не продаются. А Лив было бы удобнее листать его дома.

Визит одного всемирно известного писателя к другому всемирно-известному – это всего лишь повод для заметки в бульварной прессе. Но я время тратил вовсе не для обогащения бульварных писак – но о моей встрече с несколькими весьма небедными американцами пресса даже не упомянула. Просто потому, что она о ней и узнать не могла – ну очень незаметная встреча случилась. Василий Истомин по результатам лишь спросил:

– Миллионов двадцать потеряем на этом деле. Стоит ли?

– И пятидесяти не жалко. Так что приступайте…

Я, конечно, крупным специалистом по банковским аферам себя не считал. Да и мелким тоже – но ведь я был "раньше" женат на даме, которая смогла за пару лет "сожрать" почти полсотни банков в России. Небольших в основном, да – но много. И денег тогда у меня был явно не избыток – так что советы мои оказались полезными. Да и потери Василий Филиппович преувеличил: для банкротства банка "Кун, Лееб и Ко" у Бэзела Истмана было потрачено чуть больше четырнадцати миллионов. То есть в операции было задействовало даже больше четверти миллиарда, а четырнадцать – столько именно чистые убытки составили… но первого апреля управляющего банка приговорили к семи годам тюрьмы. А третьего его нашли повесившимся в тюремном сортире – именно так и решило следствие.

Ну а четвертого апреля в новеньком порту Усть-Луга причалил американский пароход, с которого была выгружена тысяча тонн алюминия в слитках.

Глава 22

Женя уже закончила заполнять журнал, когда в кабинет буквально ворвались две девочки:

– Евгения Никитична, у нас опять Смирнов и Морозов подрались!

Так, девочки вроде как из пятого "Б", к ним не далее как две недели назад Женя уже заходила – как раз царапины, в драке мальчишками полученные, замазывать. Девушке новость не понравилась, и вовсе не потому, что в школе произошла еще одна драка – мальчишки постоянно дерутся, да и разбираться с драчунами медицинской сестре вообще не следовало. Но раз девочки прибежали именно к ней, значит кто-то из драчунов снова пострадал – но до начала семинара в "Медицинской школе Козицына" оставалось меньше часа, а Яков Валерианович очень не любил, когда на его занятия опаздывают.

– И какая помощь требуется? – Женька встала, подошла к шкафчику с медикаментами и остановилась в раздумьях. Наверняка ведь до крови подрались, но Яков Валерианович рекомендовал раны обрабатывать зеленью бриллиантовой, а вот Александр Владимирович категорически настаивал на использовании раствора йода.

Девочки переглянулись: в городке все знали, что в школах медсестрами работают ученицы медицинской школы, у которых и без того расписание занятий весьма напряженное, а потому старались их без особой на то нужды от учебы не отрывать.

– А вы нам дайте бутылочку с зеленкой, мы сами их намажем. Вы только перед уходом зайдите на минутку в класс, скажите что это вы нам их мазать велели. А мы аккуратно сделаем, не разольем! И не испачкаем лишку…

Женька – все же в неполные семнадцать лет девушка в значительной степени все еще остается ребенком – исключительно для проформы поинтересовалась:

– И много там мазать надо?

– Не, немного. Морозов хотел Смирнову в морду дать, а тот увернулся и Морозов кулак об пол до крови разбил. А Смирнов все равно морду поцарапал.

– Об пол? Тогда йодом надо, на полу микробов много. Вот, берите, сами скажете что я вам их намазать велела. А бутылочку потом учительнице отдайте, я завтра заберу.

Все же Александру Владимировичу девушка верила чуть больше, чем старому врачу. Просто потому, что в журнале – куда записывались "чахоточники", обязанные утром съесть по таблетке лекарства, осталось уже меньше ста школьников. Меньше ста, а поначалу-то было более чем полтыщщи! А таблетки, что чахотку излечивают – сам Яков Валерианович не уставал о сем напоминать – именно Александр Владимирович и выдумал.

И не только эти таблетки: только в восьмую школу из Крыма уже приехали два десятка детей, у кого чахотка вместе с сифилисом была. Вылечили же, специальными уколами вылечили! А в Госпитальном городке теперь и вовсе пусто. То есть не пусто, народ туда постоянно прибывает – но детей-то, что поначалу туда определили, почитай всех уже излечили! Вот только все равно сколько тех таблеток давать и уколы какие ставить – врачи решают. Так что, подумала Евгения Никитична, после окончания фельдшерского курса нужно будет обязательно дальше учиться, на доктора. Так что нужно не прошения об отправке в Сибирь писать, как большая – и глупая – половина учениц школы, а учиться хорошо. И не просто хорошо, а вообще отлично!

Война – это всегда огромные и совершенно непроизводительные траты. Но чтобы траты эти совершать, нужны деньги, а у России свободных денег было крайне немного. Коковцев – министр финансов – приступил к зондажу настроений во Франции на предмет денежек подзанять… то есть хотел приступить. Но не получилось: по дороге в Париж его миссию перехватили банкиры уже совершенно германские и сделали "предложения, от которых невозможно отказаться".

Вообще-то отказаться можно от всего, только иногда такой отказ лишь констатирует глупость отказавшегося. А русский министр финансов глупостью не страдал, и даже ей не наслаждался. Он просто очень хорошо знал, что немецкие банкиры за кредит потребуют и существенных преференций – например, изменения таможенных тарифов в пользу германских товаров, переговоры по поводу которых продолжались уже почти год. Французы тоже просто так денег не дадут – процент заломят изрядный, но с ними хоть на таможне проблем не было – и делегация отправилась в Париж.

И вдруг в Берлине, где делегация остановилась на сутки "попутно" пощупать и германский рынок оружия, какой-то совершенно немецкий банкир – явно не желающий французам добра – предлагает взаймы денег больше, чем Россия собиралась просить у банкиров французских, да и условия оговаривает совершенно… несерьезные? Четыре с половиной процента годовых с рассрочкой платежа на пять лет – понятно, что сказки рассказывает. То есть понятно, что не сказки, стало лишь на следующий день, когда удалось выяснить, что у этого банкира деньги все-таки есть и он на самом деле готов предоставить кредит. Не государственный, а частный – на восемьсот миллионов золотых марок…

У Японии же в войне возникла первая серьезная заминка. В первых числах апреля армия генерала Куроки подошла к реке Чхончхон – и там быстро закончилась. То есть почти подошла, но закончилась совсем…

Гёнхо получил, как и ожидалось, концессию и вскоре сам переселился в Анджу. Вместе с огромной толпой народа: для работы в шахтах он нанял почти семь тысяч человек. Некоторые из них даже добывали уголь – и в результате в Порт-Артуре угольные ямы были вообще переполнены: отбойный молоток обеспечивает чудеса производительности. Но это было не главным: в нескольких штреках Хон все же наладил производство карабинов – "самозарядных карабинов Волкова". Вообще-то я уже успел узнать, что на самом-то деле Володя Ульянов "изобрел" уже неплохо известную винтовку Мондрагона, но все же он сумел достаточно ее улучшить чтобы она не попадала под действие патентов мексиканского генерала. Да, магазин неотъемный, заряжение с помощью обойм… Но главное – он придумал механизм поворота затвора, который на нынешних винтовках все же доворачивался вручную. Причем отличающийся от того, который мексиканец запатентует через пару лет: просто большинство изготовителей стрелкового оружия не имели оборудования, обеспечивающего нужную точность изготовления некоторых деталек. А я Хону нужные станки "сам сделал"…

Ну а весьма приличные доходы, получаемые от продажи угля в китайских портах, позволили ему нужными (и очень дорогими) станками закупиться не только у меня, так что выпуск оружия у него получился даже выше намеченного (хотя качество пока еще оставляло желать много лучшего). К тому же немцы выстроили ему и небольшой, но очень современный уже металлургический завод. Да, завод производил пока лишь в основном чугун – мартены просто достроены не были, но и от чугуна польза на войне может быть немалая. Да и сталь – хотя всего лишь с одного бессемеровского конвертера – тоже шла, так что "самое главное чугунное изделие войны" завод Гёнхо производил в изобилии. Такая забавная чугунная "капелька" со стальным хвостиком…

Производство кокса – даже если это паршивый кокс из бурого угля – в качестве побочного продукта выдавало огромное количество креозота. Причем с бурого угля его значительно больше получалось, чем с обычного, а креозот – это же, по большому счету, всего лишь раствор фенола и различных его производных. Ну и прочая дрянь – но фенола в нем было все же много и жена уже отработала простой и недорогой способ очистки ценного химикалия. Дальше фенол – в соответствии с процессом, разработанным Камиллой – смешивался с серной кислотой, а через несколько часов уже с азотной – и получался "запрещенный к применению в России" тринитрофенол. То есть мелинит, он же шимоза – взрывчатка, крайне опасная при контакте с металлами. Но если этот продукт упаковать сначала в "ампулу" из ПЭТ, то он становится очень даже полезен при изготовлении всяких снарядов. Японцы шимозу пихали в снаряды, которые изнутри тщательно лаками всякими прокрашивались – но все равно часто "нарывались". А в ампуле – пихай куда хочешь, ничего плохого не будет.

До тех пор, пока такая ампула, лежащая внутри, скажем, мины калибром восемьдесят четыре миллиметра не вылетит откуда-то из-за горы и не упадет посреди марширующей колонны солдат…

Первую сотню минометов Гёнхо получил еще прошлым летом. И обиделся: уж больно несерьезным ему оружие показалось. Юрьев тоже обиделся, когда первые минометы мы с Бенсоном ему на полигон приволокли, но увидев машинки в действии, мнение свое резко поменял. Как и лейтенант Хон – специально приглашенный Юрьевым на полигон под Кивдой. После чего несколько тысяч "охранников" концессии поехали осваивать месторождение кивдинского уголька, а новенький завод приступил к массовому изготовлению чугунных литых мин. Японцы на странную продукцию внимания не обращали: на нынешние снаряды "капелька" похожа не была, да и основной покупатель продукции был известен. Ну да, самые кривые отливки я скупал у Гёнхо для украшения заборов вокруг заводов, вот только "менее плохие" Хон мне и не продавал! Ампулы с мелинитом (весьма, впрочем, паршивого качества – ведь никто особо очисткой фенола не занимался) шли ему с Хинганского химзавода, взрыватели поступали из "поместья", а гильзы четвертого калибра, снаряженные бездымным порохом, он сам закупал у американцев. Правда гильзы выстреливали мину всего метров на восемьсот, так что он и порох отдельно тоже закупал, а трудолюбивые корейские женщины упаковывали его по мешочкам, сделанным из тончайшего шелка, приобретаемого в Китае… И занимались они этим в специально выстроенном поселке у Хинганска, дабы у японцев лишних вопросов не возникало.

Подходы к Анджу со стороны Пхеньяна были подходящими для перемещения армии лишь в двух узких дефиле между горами – и там, дождавшись, пока большая часть армии войдет в эти дефиле, Гёнхо японцев и накрыл минометами. Ну, Юрьев ему тоже помогал – он ведь успел подготовить в Капъяре почти две тысячи минометчиков, так чего им по деревням бесплатно штаны просиживать?

Миномет – штука довольно простая. Ну, если три жизни подряд их производство налаживать, причем каждый раз буквально с нуля. А тут еще удачно подвернулся новенький трубный завод – глупо было бы не запасти в местах предстоящих сражений пару тысяч очень недорогих и по условиям нынешних войн потрясающе эффективных орудий. Впрочем, армии Куроки хватило и восьмисот стволов, выпустивших за три минуты тридцать две тысячи мин. Как и самому барону…

Барон Куроки вовсе не был идиотом, он был хорошим военачальником и все делал по правилам. В полном соответствии с этими правилами он переместил почти сорокатысячную армию из Сеула в Пхеньян – на двести километров – всего за месяц. Потому что сначала шла разведка, затем перемещались передовые "батальоны прикрытия", и только потом шла армия.

Четко, грамотно, правильно.

Юрьев позже мне говорил, что идея принадлежала скорее Гёнхо, но корейский лейтенант все же не мог так просчитать ситуацию – а Юрьев смог, расставив минометы так, чтобы их хватило при любой скорости движения японских колонн. Хон лишь грамотно подготовил "декорации" к предстоящему спектаклю…

Пхеньян – город по нынешним временам был немаленьким. То есть не маленьким, но и особо большим я бы его не назвал. И город с населением около тридцати тысяч человек, большей частью живущих в каких-то халупах, сорокатысячную армию вместить не мог, так что войска в основном разместились в лагерях на окраине города. В палатках. В марте…

А разведка донесла, что совсем рядом, буквально в трех шагах (то есть в шестидесяти километрах, или в восьмидесяти – зато по хорошим дорогам) стоят такие уютные и такие пустые домики… Гёнхо на следующий же день после высадки японцев в Чемульпо приступил к их строительству. То есть все нужное он давно уже заготовил, но ставить домики начал лишь в феврале. Дощатые, щитовые, с окнами, затянутыми пропарафиненной бумагой. С печками. Рабочие у него жили в бараках, с виду совершенно ужасных, а эти домики ставились для того, чтобы "шахтерам жилось лучше". Вот только с крышами было пока сложно: обрешетка была поставлена, но пока поверх нее лежала все та же провощенная бумага, а на окраине стоящихся поселков (двух сразу) стояли большие печки и очень не спеша обжигали черепицу.

Разведка доложила совершенно точно: русские сидят на китайском берегу Ялу и в Корею не суются. Но береженого бог бережет, так что первым делом Куроки направил в Анджу два батальона, которые сначала захватили поселки, а затем стали охранять их от возможных поползновений русских войск. О разведке, конечно же, ни на минуту не забывая.

Только вот разведывали они впереди себя, а не сзади: сзади-то чего разведывать? Там своя армия идет… а неизбежные, казалось бы, "информаторы" из числа местного населения почему-то не спешили за мелкую копеечку поделиться с японцами о необычных перемещениях охраны рудников. То есть понятно почему: Гёнхо давно уже озаботился вопросом, и "местного населения" в этих краях просто не стало. Крестьяне из весьма немногочисленных деревушек вместе с семьями временно переселились в поместья корейского лейтенанта в окрестностях Сеула и на юге страны, а появившиеся вместо них "крестьяне" зачастую звания и повыше лейтенантского имели…

Японская армия шла четырьмя колоннами, по двум дорогам, первые две колонны вышли из Пхеньяна десятого марта, а две – одиннадцатого. Суточный переход устанавливался в двадцать километров – и японцы заранее подготовили и места для ночевок, и придорожные кухни. Двенадцатого колонны вышли из промежуточных лагерей и отправились дальше. В восемь утра, а в одиннадцать – вошли в зоны накрытия расставленных Юрьевым минометных батарей.

Колонна в десять тысяч солдат – это звучит весомо. Но на самом деле батальон умещается в тридцать метров по длине дороги, а десять тысяч занимают меньше тысячи двухсот метров с учетом межбатальонных промежутков. И если на эти тысячу двести метров разом пуляют двести стволов, то мало не покажется никому.

Да, мины корейского производства страдали кучей недостатков: и корпуса по весу сильно плавали, и кривизна оперения была малопредсказуема, так что при стрельбе на два километра разброс мин был метров под триста. Но все же процентов семьдесят мин попадали в стометровую полосу, в центре которой находилась дорога, и японской армии этого оказалось достаточно. Ведь кроме чугунного корпуса каждая мина снаряжалась еще и тысячью небольших стальных шариков, а два с половиной грамма стали за двадцать пять метров пробивают дюймовую сосновую доску.

Японские солдаты были сделаны не из сосны, но все равно целых солдат после обстрела на дороге почти не осталось. Ну а тех, кто остался хотя бы живым – их перерезали солдаты уже "из охраны концессии": Хон за месяц вернул обратно всех, кто до войны "копал уголь на Кивде", так что к "художественной резьбе" приступило сразу пятнадцать тысяч человек, вооруженных кроме, понятное дело, ножей, еще и самозарядными карабинами. Еще пять тысяч корейцев (и сотня минометов) отдельно озаботилась промежуточными лагерями, так что из вышедшей из Пхеньяна армии не осталось никого.

Потери были и с нашей стороны: три миномета все же взорвались, убив пятерых (причем троих – из отряда Юрьева) и ранив человек двадцать. Еще с сотню убитых и больше трех сотен раненых у корейцев получились при зачистке: недобитые японцы иногда пытались отстреливаться. По счастью – именно иногда: "в походе" патроны к винтовкам несли носильщики, а те пять, что были заряжены в винтовки, японцы расстреляли "по кустам" еще до начала атаки корейской пехоты. Так что самые большие потери случились уже в городках, занятых передовыми японскими батальонами: при их зачистке Гёнхо потерял только убитыми пару сотен человек. Причем исключительно по дурости погибших: здесь для японцев были приготовлены гранатометы, пулявшие килограммовые гранаты метров на полтораста, но некоторые самые шустрые "углекопы" решили сходить в атаку на пулеметы… Зато при зачистке квартирьеров с нашей стороны потерь вообще не было – японцы попрятались в домиках, не сообразив что в помещении без внутренних перегородок залетевшая в окно граната делает бо-бо сразу "всем присутствующим", причем тут даже и осколков не надо: трёхсот грамм мелинита достаточно и так.

Так что Куроки пострадал лишь по причине "высокой дисциплины в армии": Юрьев просто точно смог просчитать, куда нужно ставить батареи чтобы ударить по четырем колоннами одновременно. Хотя нет, и из-за технологической отсталости тоже: чтобы нужные восемь сотен стволов одновременно жахнули (а ненужные и не дергались), потребовалось еще десяток носимых радиостанций и куча полевых телефонов. Вот только барон так и не узнал, что он технологически отстал: судя по тому, что удалось найти, его мина приземлилась точно ему на голову…

А еще вместе с бароном не повезло британскому военному агенту Яну Гамильтону, который вместо того, чтобы мирно сидеть где-нибудь в Токио, поперся с японской армией в Корею…

Оставленных в Пхеньяне японцев зачищать не стали: и город жалко, и потери в городских боях ожидались немаленькие. Так что собрали трофеи, прикопали в окрестных ущельях японские тушки (в живых не оставив ни одного человека) и отошли обратно в Анджу – ждать, пока японцы новых солдатиков в чисто поле не выгонят. Только ждать пришлось долго.

А трофеи у Гёнхо получились богатые. Только пушек ему досталось около двух сотен, еще сорок восемь пулеметов, винтовок тридцать пять тысяч, патронов вообще без счета – именно так указал Юрьев в телеграмме, посланной из Мукдена через три дня. В ней же указал, что "среди мартышек сих затесался и один в мундире британском, в звании генеральском, что свидетельствует о том, что под видом японцев англичане гадят". Вообще-то Вениамин Григорьевич не очень понимал, зачем я просил его телеграммы писать именно в подобном стиле, но просьбу мою исполнил точно. А тут еще и целый генерал под горячую руку попался! То есть не совсем уже целый…

Вообще-то все подразумевают, что тайна личной переписки государством соблюдается. Наверное государство и соблюдает, но вот отдельные телеграфисты – они грешат нарушением обязательств. И содержание телеграммы Юрьева как-то быстро просочилось в прессу, причем иностранную. Германская – та вообще очень ехидно по японцам прошлась: целая армия была попросту уничтожена каким-то отрядом охраны корейской шахты! Однако ехидство – ехидством, но все остались в глубоком недоумении по поводу причин столь странного разгрома: армия – уничтожена, это факт неоспоримый. А вот как? Свидетелей – с японской стороны – не было, а с другой – информации не поступало…

То есть что-то поступало, причем почему-то "издалека": в очередном номере "Книжного обзора" у Бариссона появилась статейка под названием "О разгроме первой японской армии". В которой автор, скрывающийся под псевдонимом "Алистер Маклин", рассуждал о том, что у Тихого океана всего два берега, на одном из которых находится Россия, а на другом – США. И что эти две державы в состоянии поделить его по справедливости. Тем более, писал далее автор, ссылаясь на некие "источники, близкие к русскому императору", царь очень даже не против в этой части мира договариваться лишь с одним партнером. А Британии, которая к тому же уже в открытую играет на стороне Японии, придется оттуда убраться. Придется-придется, ведь если всего один корейский охранный батальон (правда, под руководством русского отставного офицера) уничтожил японскую армию целиком, то пара русских кадровых полков и со всей британской армией справится…

Плохо, когда политика зависит от семейных привязанностей. Вот царь наш был ярым англофилом, и от войны с Японией чувствовал некоторое стеснение: ведь она-то, по большому счету, ведется Россией против британских интересов! И англичане, в общем-то, знали об этом. Но знали они и о том, что царь не только Англию любит, но и жену – которая вообще немка и островитян, несмотря на то, что сама была внучкой королевы Виктории, мягко говоря, недолюбливает. А тут русские (а кто же еще-то?) японскую армию изничтожили, да к тому же позволили себе наглость уконтрапупить британского генерала! Опять же, странная история с германским кредитом – поневоле закрадутся подозрения, что жену император русский любит как-то уж слишком сильно…

Евгений Алексеевич Линоров – после того, как закончились его обязанности "агента связи" с Гёнхо – отбыл в Петербург и там занялся совсем иной работой. Странной, даже для него самого, но очень нужной. Я с Линоровым перед отбытием его в столицу по поводу предстоящей работы говорил три полных дня – но он все же принял мои доводы и работу выполнял с невероятным рвением и тщательностью.

Повезло мне с ним… В этот раз он снова набил морду высокородному железнодорожнику и опять мне удалось сманить его к себе после "позорной" отставки. Ну а теперь я подробно объяснил ему, почему отставка его была практически неизбежна, и он не просто с усердием, но и с явным удовольствием приступил к работе в должности коменданта "трамвайного городка" в Петербурге. Выстроенный "на задворках" Николаевского вокзала городок объединял трамвайное депо и жилье для его рабочих. Ну а то, что рабочих было довольно много – так это специфика российских трамваев: и сами трамваи гораздо больше зарубежных, и линии трамвайные более тщательного ухода требуют. Опять же, на остановках магазинчики работают круглосуточно, а для них тоже люди нужны. Так что традиционные уже для "волковских рабочих городков" пятиэтажки никого особо не смущали: даже с башенкой на одном из них дома до высоты Зимнего явно не дотягивали, а к тому, что у "трамваестроителя" рабочие живут "просторно", народ уже привык. Как не смущала никого и отдельная железнодорожная ветка в этот городок: и запчасти к трамваям тяжелые, да и сами трамваи аж из Москвы по чугунке возят…

В конце апреля мне тоже пришлось временно переселиться в Петербург. В "инженерный дом" в том самом "трамвайном городке" имени меня – как раз в дом "с башенкой". Все же хотя война шла для России и не самым успешным образом, Япония тоже особых успехов не демонстрировала. Две страны бесполезно сжигали на войне деньги, причем деньги чужие – и кому-то это могло очень не понравиться. И я даже знал кому – только не знал когда.

В понедельник двадцать пятого апреля телеграф донес весть о высадке второй японской армии на Ляодуне. Ну а до меня эту новость донесли радиоволны еще вечером двадцать четвертого – по петербургскому времени, понятное дело. Дальнейшие действия японцев были понятны: Порт-Артур блокируется и с суши, японцы захватывают Дальний и прут в Маньчжурию. А у меня в Дальнем, между прочим, уже свой собственный причал выстроен, и прочих разных домиков несколько. Деньги вложены, и не маленькие. Жалко, если пропадут…

Я сидел в небольшой комнатке в башенке "инженерного дома" и задумчиво глядел на мигающий "зеленый глаз" приемника. Сидевший рядом Евгений Алексеевич тоже задумался, а далекий голос моего "старого знакомого" капитана Травина методично перечислял:

– За день высажено японской пехоты до двух полков, артиллерии пока нет. Береговыми наблюдателями отмечены еще девять транспортов. Пароходом "Хирю-мару" буксирно к месту высадки доставлены около трех десятков джонок, из чего ожидается ускорение высадки пехоты…

Да, на раздумья больше времени нет, и я взял микрофон:

– Петр Сергеевич, а чем занята армия Стесселя?

– А ничем! Александр Владимирович, там даже наблюдателей от армии нет! Подошла какая-то рота, посмотрела на японцев и тихонько отошла…

– Всё, спасибо, я понял. Капитан Травин, с шести утра местного времени начинается сенокос и кратковременные дожди.

– Так точно, Александр Владимирович! Спасибо! Сенокос! Дожди! С шести утра!

– Кратковременные! Справитесь?

– Не извольте беспокоиться, справимся! Все готово уже давно, команды лишь ждем!

– Ну, с богом! Конец связи.

Линоров поглядел на меня встревоженным взглядом:

– Это те самые дожди?

– Надеюсь. Но у вас тут забот, мне кажется, лишь прибавится. Кому-то эти дожди ледяными покажутся…

Он грустно усмехнулся:

– И мы даже знаем кому. Но вы не волнуйтесь, мимо меня теперь и мышь не проскочит. Эх, если бы мне хоть половину тех средств, пока я на службе был – сейчас все бы спокойно спали в своих постелях и про войну только в ваших книжках читали бы. Я не про деньги…

Интересно, чему больше радовался Петр Сергеевич Травин? Тому, что получится снова пострелять из пушек или тому, что точно угадал место высадки супостата?

Вообще-то он в Порт-Артуре служил почти со дня его передачи японцами России, и местность знал неплохо. А еще неплохо и предысторию вопроса изучил, и единственный говорил, что японцы десантироваться будут именно в этом, на редкость не подходящем для десанта месте. Куда уж хуже место-то: мелководье простирается миль на пять от берега, ближе не то что броненосцы – миноноски подойти не смогут. Берег низкий, топкий, а уж если отлив – то десантниками пришлось бы километра два просто ножками топать по жидкой грязи. Но Травин в своей правоте был убежден: по время японо-китайской войны японцы высаживались именно здесь, и теперь будут тут же. Угадал…

Впрочем, никто же этим японцам высаживаться не препятствовал, так что можно и по грязи пройтись, а потом упасть на бережку и просто отдыхать. Почти две тысячи человек так и поступили – ну а мне почему-то показалось все это очень неправильным. Да и не мне одному.

Хон отправил "на помощь Травину" пару тысяч своих бойцов. Наверное, самых ленивых: по горам вокруг дорог на Анджу все же бегать приходилось много, а тут – просто прокатиться, лежа в повозке. Шумновато, конечно – повозки-то тракторами тащились, зато можно и в дороге валяться и ничего не делать. Две сотни трактористов кроме бойцов Гёнхо и пары рот, присланных Юрьевым, в тракторных тележках везли и кое-какие трофеи. Тридцать шесть пулеметов, пушек немного… меньше трети от захваченного. Ну и патроны со снарядами. Все это хозяйство было заботливо притащено в Дальний, но по команде "Сенокос" поехало обратно. И до шести утра не только пулеметы, но и шестьдесят четыре пушки заняли "предварительные" позиции за откосом железнодорожной насыпи.

А ровно в шесть – выкатились на эту самую насыпь и продемонстрировали японцам тезисы, что во-первых, думать на войне нужно если уж не стратегически, то хотя бы тактически, а во-вторых, что лениться – плохо. Например, сутки после высадки не окопаться – явный тактический просчет. А не дойти до железной дороги, проходящей менее чем в полутора километрах от берега – простая лень.

Почти все пушки марки "Арисака" были бронзовыми, и к тому же "горными" – укороченными и облегченными до самого дальше некуда. Но и они стреляли километра на четыре. То есть могли – но тут им до цели было меньше двух – и густая шрапнель перекрыла весь японский плацдарм. А арисаковские же пули из пулеметов Хочкиса аккуратно выгребали тех японцев, кому шрапнели не досталось. Как мне позже рассказывал Травин, и пострелять вышло всего минут десять, потому что позже стало не по кому.

С кораблей видимо заметили, что что-то идет не по плану: все же разрывы шрапнелей, начиненных дымным порохом, далеко видны. И на двух "прикрывавших" высадку канонерках решили вмешаться в перестрелку. Конечно, стрелять с корабля по берегу с расстояния в семь километров – спорт не для слабых духом, но они хотя бы попробовали. И тут начались "кратковременные дожди"…

Я с Бенсоном провел очень немало времени, рассказывая специалисту по изготовлению взрывчатки как ее правильно использовать. И узнал довольно много новых образных выражений при этом – но результат получился удачный. Маленький такой результатик, в два с половиной кило весом – но когда на канонерку внезапно практически с чистого неба высыпается сотня кумулятивных бомбочек, то шансов у нее не остается. Ведь канонерке, чтобы стрелять, приходится вытаскивать из погребов снаряды, заряды – и все это добро аккуратно укладывается в районе пушек. Ну а когда маленькая бомбочка прошибает крышку артпогреба или корабельной башни, то все сложенное там добро начинает взрываться.

"Кратковременными" дожди назывались только потому, что имелось в виду "капать" только на корабли прикрытия десанта. Но никто же не виноват, что в довесок к канонеркам там еще и миноносцев с десяток стоял…

Одна "заправка" аэроплана содержала две сотни бомб, высыпаемых партиями из кассет по двадцать штук. Ну а поскольку японцы смотрели не в небо, а на берег, пилотам легко удавалось высыпать бомбы с высоты около сотни метров, и цели накрывались с первого раза. Ну не лететь же обратно с грузом уже взведенных бомб! Так что миноносцев тоже не стало – причем японцы, как оказалось, вообще не поняли откуда им такое счастье привалило: корейцы выкатили на берег те шесть "Арисак", у которых был стальной ствол нормальной длины и начали обстреливать стоящие корабли. Причем – по словам Травина – один миноносец точно они потопили. Ну, может не потопили, а только машину повредили, и даже может быть вообще ни разу не попали – "Арисака" все же на семь с лишним километров могла послать снаряд вообще лишь нечаянно, но "все видели" что корабли обстреливали пушки с берега…

Столь идиотская высадка была обусловлена вовсе не какими-то альтернативными способами мышления японцев, они все делали строго по "европейским" (точнее – по германским) воинским уставам. Точно так же спустя несколько лет и итальянцы будут в Ливии высаживаться, и огребут они то же самое тотальное уничтожение. Я лишь подумал, что если и в моей "первоначальной истории" японцы десантировались так же, то действия русской армии простым идиотизмом объяснить уже было бы невозможно. Только особо извращенным, с элементами мазохизма…

Впрочем, мне не до исторических размышлений было: я ждал совсем других событий. И, похоже, дождался…

Глава 23

Григорий Аполлонович чувствовал душевный подъем. Еще немного – и имя его узнает вся страна, а те, кто недавно еще брезговал с ним разговаривать, станут заискивать перед ним и…

Дальше в воображении Григория Аполлоновича возникли картины совсем уже восхитительные, но сначала нужно закончить начатое. Забастовка, как доложили преданные люди, уже началась, рабочие уже успели поругаться с директором, а теперь собирались к Нарвскому отделу "Собрания". Впрочем, там уже с утра рабочие толпились, в том числе и с других заводов, и митинги толпу успели изрядно подогреть, так что осталось дождаться, пока подойдет основная масса работяг и…

Речь свою Григорий Аполлонович отрепетировал заранее. Конечно, помогли ее написать и примкнувшие в "Собранию" социалисты, но они-то дали лишь парочку дельных мыслей, а сама речь составлена лично им, и будет она именно его персональным триумфом. Уже скоро – так что Григорий Аполлонович велел подать экипаж, допил чай и вышел во двор. Езды было полчаса от силы, а затем…

К удивлению Григория Аполлоновича, во дворе Пинхаса Моисеевича не оказалось. Хотя он и вышел буквально за минуту до него, но куда-то делся, наверное, за ворота вышел – непонятно только зачем: ведь ехать-то договаривались вместе, в одном экипаже. Который и стоял во дворе – но пустой. То есть на облучке сидел какой-то молодой парень, почему-то одетый в форму трамвайного вагоновожатого.

Обдумать увиденное Григорий Аполлонович не успел: к нему подошли еще два парня – вероятно, чтобы помочь сесть в пролетку, а потом…

Что случилось потом, Григорий Аполлонович сейчас очень старался вспомнить – однако память отказывалась прояснить, как он оказался в этом коридоре. Довольно широком, сажени в две, и длинном – никак не меньше саженей уже полуста. И отделанный белыми квадратными блестящими плитками, напоминающих кафель. Правда, размером куда как больше, фута по полтора – но, вероятно, из-за таких белых стен коридор, освещенный многими электрическими лампами, казался очень светлым. И из-за этого же на фоне стен белые, крашеные блестящей краской двери, были почти незаметны. Настолько незаметны, что о их существовании Григорий Аполлонович догадался лишь когда одна из дверей открылась и провожающие его молодые люди провели его в комнату.

Большую, и тоже с отделанными белыми плитками стенами. И тоже без окон – и Григорий Аполлонович решил, что скорее всего он оказался в какой-то из столичных больниц, причем не из дешевых. На мысль о больнице его натолкнула довольно сильная боль в голове – но почему в палате нет окон? Спросить оказалось не у кого: молодые люди, посадив Григория Аполлоновича на топчан (тоже белый), из палаты тут же вышли.

Впрочем, сидящего у стены человека мысль о причине отсутствия окон заботила мало, его больше волновало то, что намеченный на сегодня триумф очевидно откладывается. И ему хотелось думать, что ненадолго – но когда дверь снова открылась и чьи-то сильные руки буквально забросили в комнату его секретаря, Григорий Аполлонович понял, что по крайней мере сегодня он проиграл. А когда в комнату вошел мужчина в форме жандармского полковника, он понял, что проиграл окончательно и бесповоротно…

На каждом "моем" трамвае было установлено по четыре семидесятипятикиловаттных мотора. Правда, на крыше еще размещался мотор-генератор на полтора киловатта, обеспечивающий электричеством освещение в салоне и фары, но это – мелочь, и каждый трамвай потреблял (в смысле, мог потреблять на максимуме) триста киловатт. От провода с напряжением полтора киловольта, что в переводе требовало тока аж в двести ампер. На один трамвай, а в Петербурге на линии должно было бегать одновременно до двадцати трамваев, причем только на "первой линии".

Конечно, трамваю такая мощность и не нужна особо, просто у меня других относительно массовых тяговых моторов не делалось, и использовалось что было – ну а переполненный трамвай на старте мог и на полную мощность мотором поработать, так что считать следовало по максимуму. Ну я и считал…

Четыре килоампера – это для контактного провода слишком много, поэтому провода примерно через каждый километр подключались к отдельной подстанции с трансформатором и выпрямителем, которые, в свою очередь, запитывались от проложенных под путями кабелей – при этом подразумевалось, что под одной секцией контактного провода редко появится хотя бы два трамвая сразу. Причем по кабелям шел ток переменный, в двадцать пять киловольт. А двадцать пять киловольт, ползущие по жиле диаметром в пять сантиметров – это гораздо больше, чем могут сожрать все трамваи, примерно в тридцать раз больше. Хотя установленные на Петербургской "трамвайной" электростанции генераторы пока что столько и не вырабатывали: три шестимегаваттных генератора могли обеспечить энергией лишь шестьдесят трамваев. Но так как трамваев пока было только двадцать, а среднее потребление ими электричества составляло хорошо если треть от возможного максимума, "дополнительное" электричество было решено "продавать на сторону", подключая (не бесплатно, конечно) к сети жилые дома поблизости от трамвайных путей. И желающих оказалось довольно много, в связи с чем генерал Фуллон (работающий Петербургским начальником) разрешил улицы раскапывать чуть больше, чем требовалось для прокладки рельсов.

Ну а раз уж улицы все равно раскапывались… Кроме силовых кабелей под рельсами был проложен и стопарник ТЗГ. Через который обеспечивалась телефонная связь между трамвайной диспетчерской и стоящими через каждые пару сотен метров на столбах "служебными" телефонами. Но так как я уже в принципе знал, как через полосовые фильтры по одной паре проводов передавать по несколько разговоров одновременно, все "трамвайные" телефоны занимали три пары – ну а остальным-то зачем простаивать? За довольно приличную плату желающие могли установить телефон и у себя дома (приличную – потому что в каждом телефоне пришлось ставить одноламповый усилитель с заранее настроенным фильтром) – но телефон стал символом престижа и предложение также нашло уверенный спрос. В результате все работы по трамваизации столицы даже обеспечили некоторую (хотя и не очень большую) прибыль, однако эта прибыль меня вообще не интересовала. То есть интересовала, но так, слегка…

Евгений Алексеевич в Петербург приехал еще в начале октября, после того как все контакты с Гёнхо были переключены на Юрьева, и возглавил "службу безопасности" трамвайного парка. А ведь безопасность трамваев – это не только защита вагонов от вандалов, желающих камнем разбить огромное стекло. Хотя и такая защита тоже, но главной задачей было, как он доложил Фуллону, организация безопасного движения. Трамвай-то в случае чего зазевавшегося возчика объехать не сможет…

Я уж не знаю, какие аргументы Евгений Алексеевич выдвинул Ивану Александровичу, но Фуллон принял идею Линорова и "приписал" работников трамвайного парка к городской полиции в качестве отдельного (и не финансируемого из казны) подразделения. Чтобы те имели право как-то регулировать уличное движение, и чтобы успешно "бороться с безбилетниками": кондуктора трамваев были теперь приравнены к городовым среднего оклада (то есть к младшим унтер-офицерам) и юридически получили право безбилетника задержать и переправить в околоток для разбирательства. А вагоновожатым был сразу присвоен чин помощника околоточного надзирателя (то есть фельдфебеля) – что было, с точки зрения городского начальства, "сообразно работе", ведь эти вагоновожатые командовали и кондукторами, и уж тем более "рядовыми" рабочими путевой службы (то есть стрелочниками).

Правда, когда генерал Фуллон подписывал распоряжение о статусе трамвайных работников, он даже не догадывался, что и вагоновожатые, и кондуктора будут мало что женского пола, так еще и несовершеннолетними, но когда он новых "сотрудников полиции" узрел, то отменять распоряжение не стал: темно-вишневая форма с золотым шитьем гляделась на них очень красиво, а где эти девочки числятся – да какая разница! Евгений Алексеевич про "разницу" уточнять не стал…

Его основной его задачей стало наблюдение за активностью "подрывных элементов". Наблюдать было довольно просто: эти самые "элементы" даже не старались особо прятаться, а, напротив, чуть ли не в открытую "вербовали сторонников". Поэтому "агитаторов" – в основном из люмпенов, гордо именующих себя "рабочими" – легко и непринужденно взяли под плотный надзор (чему крайне поспособствовали подготовленные в "поместье" мальчишки, на которых это отребье и внимания не обращало), но гораздо важнее было вычислить руководство. И вот как раз с ним все оказалось до удивления просто.

Большинство интересовавших Евгения Алексеевича персонажей возможностью получить удобную связь воспользовались. Ну а когда кто-то заинтересовывал его всерьез, то у данного лица случалась "мелкая поломка" (для чего было достаточно отключить выходной фильтр на телефонной станции) и телефонный монтер быстренько неисправность устранял – а за появлявшиеся в телефонных розетках микрофоны телефонная компания дополнительную плату не взимала и все оставались довольны. Включая и начальника службы безопасности трамвайного парка.

И в результате Линоров уже двадцать седьмого апреля сообщил мне, что "на завтра намечена всеобщая забастовка" в Петербурге. Что было в общем-то понятно: британцы старались "донести до русского императора", насколько он оказался не прав побеждая японцев. Однако лично я мнения британцев не разделял…

Евгений Алексеевич раскопал не только где будет устроена забастовка, но и кем конкретно:

– Устраивает ее "Собрание русских фабрично-заводских рабочих", имеющей множество членов на фабриках, и есть сведения, что Собрание это активно сотрудничает с социал-революционерами. Возглавляет ее некто Григорий Аполлонович Гапон, священник. И, в отличие от "Общества взаимопомощи рабочих", в которое входят самые умелые рабочие и мастера, "Собрание" объединяет рабочих малограмотных, подсобных большей частью. Заработки у них копеечные, так что на бунт поднять их несложно – куда как проще, чем работать заставить. Тем более, что в марте на мануфактуре Кожевникова "Собрание" это уже забастовку попробовало, прибавку к оплате выбило – и теперь они думают, что ухватили Бога за бороду и им все дозволено…

– А что полиция по этому поводу предпринимает? Или информация есть только у вас?

– Про намеченную забастовку полиция вряд ли знает. То есть фон Плеве точно про нее не знает, а служба наружного наблюдения Евстрата Медникова Гапона вот уже два дня как "потеряла". Его по протекции Витте на должность поставили…

– Понятно. А у нас к забастовке все готово?

– Что смогли – подготовили. А достаточно ли – узнаем завтра.

Забастовка началась на Путиловском заводе – там, где гапоновское "Собрание" имело наибольшее число активных членов. Что было понятно: две трети рабочих на заводе были рабочими именно подсобными, ничего делать не умеющими, но желающими получать наравне с профессионалами. И даже кое-что получающими от щедрот генерала Фуллона: Иван Александрович "Собранию" давал определенные поблажки, искренне считая, что сможет эту шайку как-то контролировать. Ошибочно считая, конечно: эту лавочку давно контролировали совсем другие персонажи…

Ну с Медниковым-то было понятно: будучи заведующим кассой Московской охранки, он наворовал столько, что "за неразглашение" был готов "не увидеть" что угодно. Вдобавок, он был старообрядцем – то есть последователем церкви, официально предавшей анафеме всех Романовых, так что тут никаких неожиданностей не было. А за тем, чтобы до того же фон Плеве не просочилась информация из других источников, внимательно следили многочисленные "ставленники" Великого Князя Константина: тот практически всех своих многочисленных любовников "проталкивал" на довольно высокие должности в МВД – и у меня сложилось впечатление, что изрядную часть этих "мальчиков" князю кое-кто готовил заранее…

Двадцать восьмого – в понедельник – на Путиловском забастовало двенадцать тысяч человек (из семнадцати тысяч там работающих). Толпа собралась напротив заводских ворот, и простояла там часов до пяти вечера. Перед собравшимися постоянно выступали какие-то агитаторы, но никаких активных действий забастовщики не предпринимали. Что было понятно: одного завода руководителям забастовки было маловато. Все кончилось тем, что рабочие "договорились" назавтра к семи снова собраться на том же месте, разослать агитаторов по другим предприятиям – и потихоньку разошлись, имея в виду "назавтра сагитировать рабочих всех петербургских заводов".

Ну, насчет "всех" ребята явно погорячились, однако собранные Линоровым материалы позволяли сделать вывод, что "Собрание" намерено вывести на улицы даже больше ста тысяч человек. И лично мне готовящееся мероприятие оказалось не по душе – как, впрочем, и Евгению Алексеевичу. Причем мы оба знали, что городская полиция мирными способами помешать этому мероприятию не в состоянии: всего в городе полицейских было меньше двух с половиной тысяч человек, а численность только активных членов "Собрания" превышала десять тысяч человек. И "назавтра" его руководство намеревалось вооружить по крайней мере половину из них хотя бы дубинками…

– Мы можем его нейтрализовать по тихому? – поинтересовался я у Линорова, когда мы вечером возобновили обсуждение сложившейся ситуации.

– Гапона? Безусловно. Есть у меня один специалист, Павел Стефанович, он в юности в сумасшедшем доме где-то в Плоцкой губернии санитаром работал. И сей господин мешочком с песком любого аккуратно на полчаса отправит в царство Морфея. Думаю, на квартире попа брать надо, лучше всего – завтра утром, когда он на митинг к забастовщикам поедет…

– Ну, раз специалист у вас есть, делайте как считаете нужным. А я – я еще раз бегло просмотрел подготовленные Линоровым планы грядущих безобразий – займусь вот этим…

Двадцать девятого путиловские работяги действительно снова собрались (хотя и в заметно меньшем составе) и промитинговали уже часов до десяти утра. До десяти – просто потому, что ранним утром вторника небольшая толпа (по словам Линорова – человек сто, максимум сто двадцать), вооруженная дубинками и железными прутами, направилась к неподалеку расположенному судостроительному заводу. Подойдя к воротам, они представились как "путиловцы" и попытались войти внутрь – очевидно, с целью "сагитировать" судостроителей присоединиться к забастовке. Почему эти граждане называли себя "путиловцами", было не очень понятно – ведь приперлись они со стороны уже год как закрытой фабрики Кёнига (в пустующих цехах которой обычно тусовалась мелкая шпана), но уточнять это никто не стал. Потому что заранее подъехавшие верфи "трамвайные кондукторы" под руководством нескольких "вагоновожатых" внезапно сделали "агитаторам" бо-бо. Очень внезапно – и очень сильно.

Вообще-то девочек там было пара дюжин всего, но "путиловцам" это помогло чуть меньше чем вообще никак. Потом что резиновая пуля, выпушенная из помпового ружья четвертого калибра человека чаще не убивает, но ребра сломать вполне способна – да и с ног довольно легко сбивает. А раз уж Володя Ульянов эти ружья сделал под укороченную до пяти сантиметров гильзу, то патронов в "попму" помешалось достаточно – и по паре таких пуль каждому из "путиловцев" досталось. Некоторые, правда, откуда-то достали оружие вполне огнестрельное – но в плане применения оного эти некоторые заметно тренированным девочкам (другим девочкам, удобно рассевшимся на крышах окрестных зданий) проигрывали. А если учесть, что пуля из "бульдога" даже в упор пробить два слоя пятимиллиметрового поликарбоната не могла, шансов навредить "трамвайным девушкам" у "путиловцев" практически не оставалось.

Да, одна девушка все же словила пулю в надетую под мундир кирасу… но подоспевшей "традиционной полиции" осталось лишь погрузить скованных наручниками бузотеров в телеги – ну и отправить в морг трех "стрелков" и с дюжину попытавшихся удрать – в полицейские лазареты с простреленными ногами. На этом, собственно, "забастовка" и закончилась – потому что остальных забастовщиков, столпившихся в ожидании "лидеров" у ворот Путиловского завода (а так же у Невского отделения "Собрания") другие "вагоновожатые" просто закидали "дымовыми" шашками с хлорацетофеноном…

Наверное, устроителями все же подразумевались более серьезные беспорядки, но если этими беспорядками руководить оказывается некому, то энтузиазм бузотеров куда-то испаряется. А чтобы он не разгорался, руководителей ещё до того, как они встретились с "народом", Евгений Алексеевич аккуратно "изъял" и вывез в подвал "инженерного дома" в трамвайном парке – куда чуть позже пригласил половника Лаврова из жандармерии: он как раз занимался вопросами "контрразведки" в нынешнем МВД и ему было о чем расспросить задержанных. Подвал там был двухэтажный, довольно вместительный – так что там поместились все. То есть все "серые кардиналы" гапоновского "Собрания" во главе с Пинхусом Моисеевичем Рутенбергом.

Лавров чуть позже сказал, что этот Пинхус очень интересным человеком оказался… Социалист-революционер, борец, понятное дело, за светлое будущее. Непонятно, правда, чьё: Рутенберг выполнял распоряжения Роберта Уилтона – корреспондента лондонской газеты "Таймс" и кадрового британского разведчика. Но большую часть денег получал от корреспондента "Манчестер Гардиан" (и тоже кадрового разведчика) Гарольда Вильямса. А отчеты передавал почему-то Морису Берингу – тоже, естественно, корреспонденту (на этот раз из "Морнинг Пост") и тоже, естественно, кадровому британскому разведчику.

Эта троица (и еще столько же других корреспондентов) работали под управлением третьего секретаря британского посольства лорда Крэнли, который – кроме своей работы в посольстве – был постоянным гостем Петербургского Английского клуба, и, вдобавок, приятелем Петербургского митрополита Антония Вадковского (который – вопреки церковному Уставу – вернул низвергнутому из сана за повторный брак Гапону звание священника и даже восстановил его в духовной академии)…

Правда, большую часть этой информации Лаврову как раз Евгений Алексеевич и изложил – но и у жандармерии, оказывается, были "свои источники", так что "обмен мнениями" оказался взаимно интересным. В общем, когда Евгений Алексеевич подробно расписал мне всю схему, я впал в некоторое оцепенение: по первому впечатлению по крайней мере в Петербурге мне одному не хотелось как можно больше навредить России. Ну ладно, еще Линорову и Лаврову. Еще, пожалуй, Вячеславу Константиновичу… Нет, еще Валю, Штюрмеру… после нескольких минут размышлений я все же успокоился: есть еще вполне приличные люди. И их – много, просто если копаться исключительно в дерьме, то только дерьмо и видишь…

– Александр Владимирович, нам эту забастовку удалось сорвать. И, судя по тому, что сейчас творится у наших… противников, в ближайшее время попыток ее повторить не ожидается. Но, повторю, лишь в ближайшее время.

– Ну, хоть это радует…

– Особо радоваться все же нечему. Тот же фон Плеве ничего сейчас делать не в состоянии, департамент полиции фактически саботирует все его приказы, а жандармов в городе всего тридцать восемь человек. Относительно дееспособной сейчас остается лишь армия – но, как вы сами отметили, целью заговора и является провокация уличной стрельбы. Да, ваши девочки пока стреляли резиновыми пулями, и то… А в следующий раз в ход пойдут не парочка "Бульдогов", а оружие куда как посерьезнее.

– У нас тоже есть оружие посерьезнее.

– Я знаю, но уместно ли будет…

– Евгений Алексеевич, у нас есть одно, но очень серьезное преимущество: мы заранее узнаем о планах противника и у нас будет время, хоть и небольшое, подготовиться к противодействию. Так что давайте пока просто наблюдать за ними, очень внимательно…

Я оказался, в некотором роде, оптимистом. "Заранее узнать" о том, что уходящий в испытательное плавание броненосец "Орел" шарахнет из пушки в сторону Зимнего дворца, нам не удалось. Правда, выстрел цели не достиг: снаряд упал в Неву за Дворцовым мостом и даже не взорвался. Однако Николай "намек понял" и после обеда отбыл с семьей в Гатчинский дворец – поручив Фуллону "навести порядок в городе". Ну, поручать – это дело несложное…

Хотя… Конечно, флотские полицию на борт "Орла" просто не пустили. Правда, и сами не нашли стрелявшего. Ну да в недостроенном броненосце много где спрятаться можно, а при помощи с берега и покинуть его – после того, как корабль поставили обратно к достроечной стенке – не очень сложно. Тем не менее в Петербурге волнения затихли. В смысле, никто не бастовал, по улицам демонстрации не шастали.

Зато мне усиленно закапала мелкая денежка в больших количествах: за разговоры по телефону моя компания брала по копейке за каждый звонок и по копейке в минуту, начиная с четвертой. Правда "четвертых копеек" почти и не было, зато количество разговоров увеличилось в разы. И по улицам зашастали не рабочие на демонстрациях, а приличные (по крайней мере на вид) люди в различных экипажах: весна на дворе, пора в гости ходить.

В подвале инженерного дома (на первом ярусе, не там, где отдыхали руководители "Собрания") с утра и до позднего вечера сидели очень хорошо обученные мальчики, внимательно вслушиваясь в различные разговоры. На всякий случай слушаемое записывалось и на проволочные магнитофоны, которых там стояло уже две дюжины. Я боялся, что столько не хватит – однако Евгений Иванович меня успокоил: те, кого нужно было слушать, предпочитали собираться вместе, так что оборудования хватало с запасом. Времени не хватало на обработку записываемого, и Линоров, казалось, вообще круглосуточно работал.

Неделю круглосуточно – но того, чего я ждал, не происходило. И если бы мои ожидания не оправдались, в ход пошел бы "план Б". Однако восьмого мая Евгений Алексеевич поднял меня еще до рассвета:

– Александр Владимирович, вы велели сообщать в любое время…

– Велел, так что извиняться даже и не вздумайте.

– А я и не собирался – усмехнулся экс-жандарм. – Завтра, в половине десятого. Поезд уже заказан…

Глава 24

Михаил Иванович с тоской поглядел вслед удаляющемуся… автомобилю? Ну да, если таковым считать самобеглый аппарат на колесах с бензиновым мотором… Но тут мысли его переключились на совершенно иной предмет. Да, задуманное окончилось провалом. Да еще каким! Однако если рассмотреть полученное предложение с иной стороны…

Очевидно, что оружие меняется. Совершенствуется постоянно: на смену аркебузе три века спустя пришла винтовка с патронами на бездымном порохе, пулемет. Единороги Ивана Грозного за несколько сотен лет превратились в скорострельные пушки Канэ, а галеоны были заменены броненосцами. И по мере совершенствования оружия менялись и способы его использования – но, судя по тому, что сейчас творилось на Дальнем Востоке, медленное и в общем-то предсказуемое улучшение средств уничтожения человеков само изменилось на малопредсказуемые рывки к вершинам совершенства. Иначе-то объяснить тотальное изничтожение нескольких японских армий столь малыми силами и невозможно!

И радует, что первый рывок сей случился именно в России. А этот молодой человек к рывку сему наверное имеет самое непосредственное отношение: вот и авто его – это же удивительная и прекрасная машина! А орудия, что на параде показаны были…

Хотя нет, орудия эти, скорее всего, назначены не уничтожать врага, но запугивать его. Все же Михаил Иванович человеком был довольно образованным и довольно быстро успел подсчитать, что будь те пушки настоящими, то даже вот такая машина ее вряд ли вообще смогла бы с места сдвинуть. Даже если счесть, что броня на машине дюймовая (что преувеличением будет, в амбразуре проглядывало хорошо если полдюйма), то весу в ней от силы тысяча пудов, а пушка такая тысяч за семь, а то и десять тысяч пудов потянет – сцепного веса у машины не хватит…

Впрочем, чего просто так-то гадать? Было обещано, что вскорости все нужные описания и оружия, и машин этих предоставлены будут, да и девицы окружающие на вопросы возникшие по возможности ответят…

Кстати, о девицах… Все же определенное нетерпение дало о себе знать, и Михаил Иванович, не удержавшись, практически машинально обратился к ближайшей из них:

– Барышня, не откажите в любезности… я услыхал, что вот эта штука, что у вас на плече – это пулемет такой… Вас не затруднит рассказать мне о его возможностях? Я имею в виду…

– ТТХ, я поняла – ответила та, а затем, увидев непонимающий взгляд пожилого генерала, пояснила: – тактико-технические характеристики. Конечно, и расскажу, и покажу, если вам интересно будет. Но сначала предлагаю все же пообедать: у вас, небось, времени-то сегодня поесть толком не было. Давайте я провожу вас в столовую, у нас кормят очень неплохо. Это вот тот домик…

Утро девятого мая началось очень рано, и не только для меня. Большая часть обитателей жилых домов срочно доводила до блеска и без того вычищенную и выглаженную одежду, а меньшая – меньшая уже грузилась в различные самобеглые повозки. Многочисленные выпускницы и даже старшеклассницы из первой школы тоже вскочили ни свет, ни заря и ровно в восемь часов расселись по автобусам. Автобусов в трамвайном парке было шесть – все, которые мы успели сделать на "моторостроительном". По внешнему виду они напоминали (мне) ПАЗики, и, скорее всего, и внутри от них отличались не сильно. В смысле не интерьера салона, а механики: ведь ПАЗы делались на базе грузовиков "ГАЗ", с газовским мотором, трансмиссией… ну я так думаю. И у моих автобусов стоял "газовский" мотор, да и все остальное по возможности "передиралось" с (моих будущих) ГАЗ-51. Единственное, что я не помнил точно, так это сколько в обычный "квадратный" ПАЗ влезало народу. У меня же в автобусе "мест для сидения" было двадцать восемь.

Вот только костюмы у девочек были пышноваты, так что в недолгое путешествие поехало всего шестьдесят человек, не считая, конечно, водителей. Ну и меня тоже – я ехал на совсем другой машине. Как и положено начальству, во главе колонны. И, как начальству и положено, на машине, которая – по меткому выражению Васи Никанорова – "одним своим видом повергнет в ужас любого злодея". То есть на шестиколесном бронетранспортере, в башне которого была поставлена сдвоенная пушка Дальберга. Впрочем, пушка в походном положении пряталась в специальном лотке позади этой башни и потому пока машинка выглядела достаточно мирно, хотя и необычно. Впрочем, сейчас любая машина выглядела "необычно"…

Еще чуть больше сотни мальчиков занимали места в кузовах уже "глазастиков" – но это уже на случай, если все пойдет плохо. Правда дочь наша, бывшая в курсе моих затей, сказала что все может пойти тремя возможными путями: плохо, очень плохо и отвратительно – но я все же надеялся на более приемлемый вариант. И некоторые основания у меня были: все же четвертый раз на этом свете живу, кое-что успел разузнать…

Прежде чем поехать, я – буквально на минуточку – поднялся в расположенную в башенке инженерного дома "радиорубку" и сообщил капитану Травину, что в четыре утра на Дальнем Востоке начнется тайфун. Не знаю, как все сегодня выйдет, но тайфун начнется все равно…

Ехать было не очень далеко – до Гатчины всего-то тридцать километров. Когда наблюдатели сообщили, что нужный нам поезд отправился, все "самобеглые" тоже тронулись. И у нас было явное преимущество: все же ехать предстояло по "самой лучшей дороге Империи", где автобусы могли разогнаться и до семидесяти. "Глазастики", правда, технически не могли ехать быстрее сорока пяти, но им-то не особо к спеху. Так что, выехав чуть позже восьми, мы оказались на месте уже без пятнадцати девять.

Минут пять пришлось потратить на высадку – только тут я сообразил, что в автобусах вовсе не зря "в мое старое" время двери делались и спереди, и сзади. Честно говоря, я боялся, что народ может неправильно воспринять девичьи одежки, но – к моему величайшему удивлению – на их наряды никто внимания не обратил. То есть вообще никто. Линоров правда предупреждал, что скорее всего никаких особых препятствий не будет, я просто не ожидал, что "все так плохо"… то есть для моих целей – очень хорошо. Ну а потом уже стало поздно – девочки заскочили в здание как-то все сразу, ну а я просто пошел – не спеша – вслед за ними…

В кабинет Николая первыми вошли именно девочки – впрочем, находящиеся в кабинете это поняли не сразу. Что естественно: человек в бронежилете и "сфере" первичные гендерные признаки явно не демонстрирует. Сразу после того, как они вошли, раздались два выстрела, а затем чья-то голова в шлеме высунулась наружу, и, увидев меня, высунувшаяся дева приглашающе махнула рукой. Судя по еще дымящемуся стволу "обреза" стреляли как раз мои девицы, значит все прошло нормально – и, зайдя в знакомый кабинет, я лишь убедился в этом.

У столика секретаря на полу лежал прижатый "полицейским" захватом адъютант, рядом с которым валялся револьвер, а две девицы держали под прицелом довольно бледного императора. Все же трусом Николай не был: несмотря на ситуацию он явно косил взглядом на валяющееся на полу оружие (очевидно, принадлежащее адъютанту) – вот только шансов им воспользоваться у Николая не было.

А адъютант показался мне знакомым. Я его где-то видел, вот только где и когда? Точно видел: поручик Нольде, личный водитель Его Величества в первой моей "миссии" – именно его у меня учили управлять царским микроавтобусом.

– Николай Евгеньевич, вам больно? – участливо поинтересовался я, увидев покрасневшую от резиновой картечи руку. – Но это еще ничего: если бы вам выстрелить удалось, то эти милые девушки с вас бы шкуру живьем спустили – девушки как раз сняли шлемы, и барон, увидев, что его скрутили девицы, густо покраснел (хотя, скорее всего, со злости). – Девушки, уведите его и окажите первую помощь, умойте там, чаем напоите, руку анестезином намажьте.

– Кто вы такой и что вам здесь надо? – Николай, сообразив, что его сейчас никто убивать не собирается, "воспылал праведным гневом". А затем, увидев, что Лиза осталась стоять в кабинете, попытался и ее "пронзить взором".

– Меня зовут Александр Волков, дворянин, второй части книги. Воспользовался, так сказать, привилегией посетить вас без записи на аудиенцию. А на девушку не обращайте на внимания, она на работе: вас охраняет.

– Меня? Охраняет? Девушка?!

– Да. Она стреляет лучше всех в стране, может из пистолета за сто шагов отстрелить воробью… хвост, причем не вынимая этого пистолета из кармана. А сейчас она работает, и вы для нее сейчас не Император, а охраняемый объект, поэтому ей просто некогда отдавать вам почести. Я же, строго говоря, всего лишь ваш ангел-хранитель, а нужна мне ваша жизнь. Нет, не смерть, а именно жизнь: сейчас, точнее минут через пятнадцать-двадцать, группа неких высокопоставленных злодеев придет причинять вам апоплексический удар табакеркой в висок, а меня это не устраивает. Собственно, поэтому мне и пришлось вас посетить столь… невежливо.

– Что?

– Да, немного отдает театральщиной, но как сказал Вильям наш, понимаете ли, Шекспир, "All the world's a stage, and all the men and women merely players; they have their exits and their entrances, аnd one man in his time plays many parts…"

– Что?

– Ну, примерно так: "Мир – это сцена, люди – лишь актеры, им роль свою предписано играть. Но заправляют всем антрепренеры и не дают актерам роли выбирать".

– Спасибо, я знаю английский… но перевод весьма забавный, раньше я его не слышал… однако продолжайте – увидев, что три страшные девы покинули кабинет, Николай несколько успокоился.

– Конечно не слышали, это мой перевод. "Боюсь однако, что сегодня в пьесе весьма печальна ваша роль: увы, но знаменем свободы и прогресса служить способен лишь король без головы". Это уже не Шекспир, но тоже моё. Хотя Шекспир, безусловно, лучше. Например, из Гамлета вот: "Вам быть или не быть? Вот это квесчен!" – как вам это, Николай Александрович?

– Вы явились чтобы читать ваши бездарные вирши?

– Поэт из меня, конечно же, никудышный, но вопрос актуальный и обращен непосредственно к вам, Николай Александрович. Против вас готов заговор, и заговорщики – вот список их главарей – мнят себя антрепренерами, не понимая, что ими просто играют совсем иные силы. Но антреприза предполагает уничтожение и вас, и всей вашей семьи – и документы, сие доказывающее, вы вскоре получите. Ну а тот, кому предполагают дать вашу роль после вашего уничтожения, превратит Россию в колонию уже не де-факто, а де-юре. Буду честен: мне судьба ваша совершенно безразлична. Вы, возможно, и удивитесь, но император Николай II для меня всего лишь исторический персонаж. Столь же реальный как, скажем, Людовик Четырнадцатый, или Юлий Цезарь – и столь же мертвый. Вы просто еще про это не знаете, вот и ходите, дышите… но это лишь иллюзия жизни, поскольку роль написана и утверждена.

– То есть вы меня убьете?

– Уточняю сказанное: через несколько минут вас придут убивать заговорщики. Причем для демонстрации того, что русским царям запрещается принимать во внимание мнение германских принцесс, убивать будут не только вас, но и вашу супругу… а так же детей. В принципе, меня и такой вариант мог бы устроить: после злодейского убийства царской семьи я преступникам страшно отомщу – поверьте, сил у меня хватит. Но в этом случае в стране начнется настоящая гражданская война – просто потому, что мстить я буду и членам дома Романовых, которые участвуют в заговоре. Войну эту я тоже выиграю, однако она принесет мне лишние убытки… Иными словами, мне вся пьеса не нравится, поэтому я решил ее переписать – и именно это дает вам шанс все же от иллюзии вернуться к жизни. Вам и вашей семье – если вы совершите сейчас верный выбор.

– Вы рассуждаете, словно…

– Бездушная машина. Или расчетливый бизнесмен, что почти одно и то же. Но еще я патриот России, и считаю, что заговор, цареубийство – самое худшее, что сейчас с Россией может случиться. Это, конечно, лишь мое личное мнение, и вы можете с ним не согласиться. Но для вас основная проблема заключается в том, что сейчас вы с ситуацией справиться не в состоянии. Ведь мои девочки просто вошли во дворец, нам вообще никто не мешал. Ждали, правда, не нас – но ждали, а сейчас придут другие, как раз ожидаемые. И у меня к вам будет простое предложение: поскольку мне не нравится вся эта затея, я могу вам помочь остаться в живых. Не просто сохранить сейчас вам и вашей семье жизнь, а обезопасить ее на обозримый период. Правда, для этого мне понадобятся соответствующие полномочия… скажем, полномочия канцлера Империи, а вам придется на некоторое время покинуть столицу – в смысле перебраться в по-настоящему безопасное место. Последнее – по вашему желанию, но должен предупредить, что проект вашего уничтожения не ограничивается сегодняшней попыткой… и я даже не про выстрел с "Орла" говорю: мне известно еще о трех способах вашей ликвидации… и я не могу сказать, о скольких мне еще неизвестно. Ну а документы, подтверждающие уже сказанное, сюда доставят где-то через полчаса.

– Я вас узнал, вы тот самый сказочник, который…

– Который умеет сказки сделать былью. Но речь-то не обо мне сейчас, мы обсуждаем вашу жизнь – точнее, решаем… вы решаете, жить вам или бесславно умереть. Мне выгоднее, если вы останетесь в живых, но для меня это всего лишь вопрос денег. Вам… вы, конечно, тоже предпочли бы не умирать, но спасти вас сейчас могу лишь я, и дело остается за малым: вы сами должны решить, стоят ли ваши жизни той компенсации, которую я желаю получить за ваше спасение. Откровенно говоря, мои потери даже в случае вашей бесславной смерти будут невелики с учетом затрат в ином случае, но, как говорится, курочка по зернышку клюет.

– Именно бесславной?

– Именно так. Заговорщики везут с собой ваш манифест об отречении, более того, они и едут к вам по вашему же приглашению – документ у них имеется, фальшивый, конечно же. Вы отрекаетесь, а затем убиваете всю свою семью и себя самого, вероятно в душевном расстройстве – так что вас даже похоронят за оградой. Причем вы отрекаетесь в любом случае – живой или уже мертвый, да и самоубиваетесь независимо от того, отречетесь ли вы на самом деле или умрете до отречения.

– Но если я, предположим… на мгновение предположим, отрекусь, то зачем мне умирать?

– В назидание вашим преемникам. Но мне, как я уже говорил, это не нравится. Точнее, не нравится ваш преемник – любой из намеченных преемников, так что составленный ими манифест в любом случае опубликован не будет, и заговорщики всяко получат заслуженную награду. В виде петли на шею – но от народного мстителя или от уполномоченного Императором государственного чиновника – решать именно вам. Поэтому я заготовил указ о назначении меня канцлером, и вы можете его подписать прямо сейчас – точнее, после приезда обещанных гостей. Или не подписать – тогда я скромно удалюсь, и только после вашего убийства начну мстить коварным злодеям. Кстати, не желаете, чтобы мои девушки привели сюда вашу семью? Как человек сильный и очевидно храбрый, вы, скорее всего, сможете задержать их убийство на пару минут. Вряд ли больше – а убивать эти не умеют, мучить будут… но тем не менее… Причем прошу учесть, что наказывать я буду – вне зависимости от вашего решения – всех причастных к заговору, в том числе и Великих князей, потому что если их оставить в покое, то вас все равно убьют, разве что неделей позже.

– Мальчиков кровавых в глазах не боитесь?

– Нет. Ведь вас убивать буду не я, я даже не увижу, как вас убивают. А месть за злодейски убитого императора – не убийство, но кара. Тем не менее все же мне будет вас немного жалко, и именно поэтому я здесь. А от вас зависит, останусь ли я в истории эдаким Кромвелем или же наоборот герцогом Ришелье.

– Вас только это беспокоит?

– Меня это вообще не беспокоит. Но вот эти девочки – и еще двадцать шесть тысяч вооруженных до зубов девочек, а так же более семидесяти тысяч вооруженных мальчиков – вы их сможете увидеть, если захотите – в случае "Кромвеля" будут вынуждены перебить миллион-другой отечественных же идиотов. И сделают это с легкостью, ведь всю армию Куроки раскурочил, извините за невольный каламбур, всего лишь один батальон охраны моего рудника при небольшой помощи корейских рудокопов. А японский флот с сорока тысячами войск десанта на дно отправил мой же спецотряд числом вообще в двадцать четыре человека. Но мне не хочется возлагать грех братоубийства на их юные души…

– Красиво говорите. Но почему-то я не могу вам поверить…

– А мне и не надо верить. Минут через пять приедут… доказательства, и вы сможете сами убедиться. А пока… немного времени еще есть, вы пока почитайте – тут немного, всего-то полстранички. Должны же вы знать, что будете подписывать… или не будете.

Николай взял протянутую ему бумагу, бегло просмотрел, положил ее на стол и с каким-то любопытством посмотрел на меня:

– Даже так?

Я усмехнулся:

– Я же дворянин второй части… Заговорщики намереваются продать Россию. Я бы купил, денег хватит – но я не покупаю ворованное. И грабежом не занимаюсь…

Через неплотно прикрытую дверь послышался звук далекого выстрела, а через минуту-другую в кабинет вошел Нольде:

– Государь, к вам приехала делегация с просьбой об аудиенции… то есть просили…

Дверь снова распахнулась и Даница, втолкнув в кабинет Михаила Ивановича Драгомирова, протянула мне бумажку:

– Вот манифест об отречении Николая Александровича. Господин генерал, подтвердите, что эту бумагу вы привезли… не лично, конечно.

Старик посмотрел исподлобья на императора:

– Да, и я лично участвовал в ее написании.

– А вот список прибывших, вы просили составить… извините на некрасивый почерк, в перчатках писать не очень удобно…

Император выхватил листок у Даницы и, бросившись в столу, стал торопливо сравнивать его с переданным мною. А через минуту буквально простонал:

– Неужели в России не осталось людей, преданных Державе?

– Преданных Державе – полно, вот только они перестали видеть в вас ее олицетворение. А потому многие из них и поддались британскому обману. Ну что, вы позволите мне разобраться, кто из них подлец, а кто обманут? Например Михаил Иванович не знал, что вас будут убивать, так что…

– Что? Да… наверное, вы правы. Сколько времени вам потребуется, чтобы разобраться?

– Сразу не скажу, но надеюсь закончить до завершения этой войны. Победного завершения, я надеюсь, ведь для провала заговора нужно японцев не просто победить, а разгромить, причем самым унизительным для врагов способом.

– Ну что же… где ваш проект указа? Надеюсь, этих… подлецов вы повесите?

После того, как Николай подписал предложенную ему бумагу, я "вспомнил":

– Кстати, Николай Александрович, вы же хотели посмотреть чем я буду побеждать японцев? Сегодня в одиннадцать в Петербурге состоится военный парад… мы там окажемся как раз к началу. А с этой "делегацией"…с ними есть кому разобраться. Пойдемте, Николай Александрович. И не волнуйтесь: мои девочки за вашей семьей присмотрят…

С Императором, бароном Нольде, Даницей и Лизой мы ехали в моем "парадном" броневике – и встретили по дороге три уже совсем непарадных. Они стояли у дороги рядом со спиленной – судя по следам, из пушки Дальберга – здоровенной липой, а на обочине лежали солдаты в гвардейской форме. И один офицер тоже лежал – полковник, хотя солдатиков едва на роту набралось бы. Правда полковник лежал как-то… частично – но подбежавший мальчик в форме пятой школы быстро ситуацию прояснил:

– Они ко дворцу шли, когда мы приказали им остановиться, офицер велел по нам стрелять… ну мы просто первыми успели. Как вы и велели, пока солдаты не стреляют – только командиров.

– Даже гвардия? – как бы все еще не веря в случившееся, меланхолично произнес царь. Ну что же, полковником меньше… надо возместить утрату. Кто у вас этим отрядом командует?

Вопрос Николая мальчик вряд ли услышал, но доклад закончил "по форме":

– Докладывал командир роты БТР курсант артиллерийского имени лейтенанта графа Толстого Льва Николаевича училища Семенов.

– Полковник Семенов, поздравляю вас заслуженным званием…

Николай, конечно, просто погорячился, но этого парень точно уже не услышал: как только доклад закончился, я нажал педаль газа и мы поехали дальше. Однако эта нелепая поспешность лишь подтвердила, что Николай "проникся" – точнее, испугался – всерьез и неприятных неожиданностей он не учинит. По крайней мере сегодня не учинит.

Далее мы ехали молча. Ну, мне было и говорить пока не о чем, а царь старался быстренько прочитать переданные ему бумаги. Немного погодя я сообщил по рации, что "минут через пятнадцать будем на месте" – и парад начался.

Невский проспект – он длинный, даже от Знаменской площади до Зимнего за полчаса пройти его не так просто. А уж строевым шагом, причем сбивая ритм на каждом мосту – дело и вовсе утомительное. Я бы, наверное, не смог – и уж точно не смог бы под музыку шаг сбивать на мостах. Но то я, а то люди, которые почти три года тренировались в "габаритно-весовом макете Петербурга"…

Не зря, очень не зря я поменял и все осветительные столбы на проспекте. И теперь в основании каждого столба, в тумбе, из которой столб, собственно, и торчал, была спрятана очень неплохая акустическая система. Шесть динамиков от "пищалки" до "баса", фазоинвертор, сабвуфер – что еще нужно для полного счастья? Разве что приличный усилитель – но и тут я сделал что смог. Так что в половине одиннадцатого петербуржцы – те, которых нелегкая занесла на Невский – получили незабываемые впечатления. Сначала от раздающейся неизвестно откуда музыке, ну а затем…

То есть сначала раздался привычный уже почти каждому петербуржцу довольно мерзкий писк, которым обычно извещал о своем скорейшем прибытии "дорогоочистительный трамвай". Современные транспортные средства очень быстро и обильно унаваживали улицы, и поэтому дважды в день по трамвайному маршруту отправлялся снабженный мощными насосами "грузовой трамвай" с четырьмя прицепами-цистернами с водой. Навоз смывался в устроенную при "модернизации" Невского ливневую канализацию (а затем совершенно неэкологично утекал в Мойку и Фонтанку), а прохожие и проезжие, не желающие быть окаченными разлетающейся навозной жижей, научились очень быстро при звуке пищалки скрываться в переулках или за витринами магазинов. Но на этот раз поливалкой дело не ограничилось.

От Николаевского вокзала под звуки "Марша авиаторов" по свежевымытой мостовой пошел "линейный" батальон. Оставляя через каждые пять метров по одному вооруженному карабином бойцу справа и слева проспекта. Темп был задан высокий, и уже через десять минут батальон перешел Аничков мост – и музыка поменялась на "Марш артиллеристов". Именно под него наша небольшая колонна подъехала к Зимнему со стороны реки, а еще через десять минут мы с Императором уже стояли на балконе и озирали пока еще пустующую площадь. Недолго озирали: вместе с голосом Анны Петровны, возвестившим, что "на Дворцовую площадь выходят курсанты пехотного училища имени светлейшего князя Суворова" на указанной площади появилась первая "батальонная" коробочка. Собственно, отличий от парадов, проходивших еженедельно в моем городке, было немного: во-первых, ребята теперь были приодеты в специально пошитую черную парадную форму, а во-вторых, в руках они держали карабины имени меня.

За ними промаршировали "курсанты артиллерийского училища имени капитана Раевского" в темно-синих мундирах, потом – "курсанты училища войск специального назначения имени Дениса Давыдова" в ярко-зеленых…

– Я кажется понял, откуда еще ваше имя мне знакомо – повернулся ко мне Николай. – Это ведь ваша дочь в кричаще-безвкусном наряде встречала меня поместье, выстроенном на манер столицы?

– Ну а чего вы еще ждали от владелицы немаленького города? Чтобы она главу государства встречала, одевшись в рванье тысяч за тридцать-пятьдесят? А вкус – это дело наживное, со временем появится.

Николай посмотрел на очередной – вроде уже восьмой – батальон, входящий на площадь в снежно-белых мундирах "военно-речного флота".

– И вы собираетесь защищать свою власть с этими детьми?

– Вы, Николай Александрович, уже в своем вопросе ошиблись, причем дважды. Я защищаю не свою власть, а Россию. И смогу ее защитить, причем даже если бы у меня кроме этих, как вы говорите, детей никого больше не было. Судите сами: всю вашу охрану, коей насчитывается пять сотен человек, полностью нейтрализовали пять дюжин даже не мальчишек, а девочек. И им было сложнее: изначально ставилась задача никого не убить и даже не искалечить. Они – справились и с этим, а если бы стояла задача охрану уничтожить, то и дюжины девочек было бы достаточно. Сотня мальчиков, которых вы еще не видели, полностью нейтрализовали – на всякий случай, есть подозрения что и там причастные к заговору есть – полк вашей охраны в казармах и, появись такая нужда, уничтожили бы там всех до единого. Я уже упоминал, какими силами были уничтожены японские армии: фактически, подготовленный мною солдат легко справляется с тысячью японских, а ваш – подчеркиваю, именно ваш – генерал Стессель побоялся выступить с целой армией даже против единственного японского полка. Впрочем, недолго ему еще небо коптить: каждый за содеянное им получит в соответствии с пользой, нанесенной Отечеству.

– Тогда зачем вам я? Почему вы запросили должность канцлера лишь на месяц?

– Не на месяц, а до конца войны, но это я во избежание дальнейших недоразумений повторяю. Честно говоря, лично мне вы – как Николай Александрович Романов – ни зачем не нужны: вы мне не друг, не родственник даже. Но России – как Император – вы нужны, и не постараться вас спасти, имея к тому возможность, было бы преступлением против Державы… Потом расскажу, смотрите: сейчас пойдут как раз девочки. Обратите внимание: в руках у них – это такие маленькие пулеметы. И, если понадобится, то один лишь этот девичий батальон полностью уничтожит весь столичный гарнизон. А заодно – и все находящиеся в столице войска вообще. Четыреста пятьдесят пулеметов – это страшная сила, поверьте…

Жалко, конечно, что одеть девочек "под китаянок" не получилось: ну, не доросло еще "общественное мнение" до мини-юбок. Так что девочки шли в длинных мундирах до середины бедра, снизу – в широких брючках на две трети голени, и в высоких снежно-белых сапожках со шнуровкой. Для "красоты" сапожки сделаны были на небольшом, но заметном каблуке, а все шнуры – и аксельбанты, и на сапогах – были вообще "золотыми", и для меня выглядело это несколько аляписто. Но все равно смотрелось это по нынешним временам довольно смело – и красиво. Тем более что и цвета мундиров Камилла подбирала поярче – алый, небесно-голубой, изумрудно-зеленый – так что все три "девичьих" батальона на императора произвели сильное впечатление.

За последним – шестнадцатым по счету – батальоном на площадь заехали шесть моих броневиков. С четырьмя прицепленными к задним машинам здоровенными пушками, калибром по полметра и стволами длиной метров по двенадцать. Бутафорскими, конечно – но сделанными "как настоящие", а народ любит зрелища…

Кстати, наступило время объявить стране, что теперь правит – временно, конечно – канцлер. Собственно, Николай мне для этого в живом виде в столице и понадобился: все видели, что он сам канцлера назначил, значит волноваться незачем… Впрочем, Николай и сам горел желанием "поделиться с народом наболевшим": Линоров подъехал ко дворцу когда мы уже садились в броневик и передал папку с расшифровками стенограмм переговоров "заговорщиков", так что по дороге у царя было время почитать, что о нем думают некоторые персонажи. Да и список персонажей слегка расширился…

– Как эта дама говорит так громко, что ее по всей площади слышно?

– Не только, ее по всему Невскому слышно. Говорите прямо сюда, голос не напрягайте – вас и так весь Петербург услышит…

В своей речи перед выстроившимися на площади батальонными "коробочками" Николай сообщил о "неуспешном" заговоре, о том, что он, желая избежать предвзятости в расследовании, временно передает всю полноту власти в стране канцлеру, а затем – неожиданно для меня, но очень удачно для моих задумок – сообщил:

– Следы заговора ведут в Английский клуб. Конечно, лишь отдельные мерзавцы в этом клубе посмели посягнуть на жизнь Императора и его семьи, но помощь прочих членов будет необходима. Посему членам Клуба не рекомендуется покидать столицу, а все его члены, в столице отсутствующие, должны будут в трехдневный срок вернуться домой. Те, кто не имеет возможности сделать это по дальности потребной поездки, должны будут отметиться у губернаторов удаленных губерний либо в российских посольствах и сообщить о дате своего прибытия в столицу. Все же, указа не выполнившие, будут считаться заговорщиками, объявлены вне закона, а имущество их перейдет в собственность казны…

Обратно в Гатчину император отправился в сопровождении Лизы: Даница просто отказалась оставлять меня "одного в машине с заговорщиками". То, что "заговорщик" был всего один (специально захваченный мною на парад) и весьма немолодой, на ее мнение нисколько не повлияло. Вообще-то это был уже другой бронетранспортер, не "парадный", а вполне себе "боевой", и в нем были относительно удобные сиденья спереди и не очень удобные скамейки сзади, но весьма пожилому генералу на передние сиденья было залезть трудно – туда вход был только через верхний люк. Так что я решил, что выпендриваться перед стариком не стоит и подсел к Драгомирову:

– Ну что, Михаил Иванович, не повезло вам сегодня?

– Издеваться изволите?

– Нет, сочувствую. Но вы ведь сами виноваты: в ваши-то годы, а как маленький повелись на английские подначки. Вы думаете, что сами решили императора сменить, а на деле всего лишь исполняете британский план. Англичанке, видите ли, не нравится, что Япония от России сплошные поражения в войне имеет. Но вы особо-то не переживайте, обмануть любого можно… вот ознакомитесь с результатами расследования, подумаете – и ошибку свои исправите. Искупите.

– Что с нами сделают? Расстреляют?

– Вообще-то Николай Александрович, узнав о заговоре вашем, имел намерение повесить. Но поскольку решения теперь принимает не он, то – нет. Если людей казнить за ошибки, то мало кто и до десяти лет доживет. Вашим же личным искуплением будет, я думаю, составление новых наставлений для армии – ведь кто, кроме вас, сможет это лучше сделать? Но не сейчас, сначала вам просто отдохнуть нужно, успокоиться. Опять же, изучить опыт победоносной войны. А то, небось, все вы переволновались сегодня, тем более что и дело ваше не выгорело.

– Победоносной?!

– Конечно, Михаил Иванович, победоносной. Не позднее чем через месяц мы эту войну закончим, Японию вгоним в каменный век – и изучить подобный опыт будет весьма полезно. В особенности учитывая, что эта война – далеко не последняя, к моему глубокому сожалению.

– Возможно, возможно… А вы вообще кто?

– Вы что, не слышали, что Николай Александрович народу сообщил? Насчет передачи всей полноты власти на время войны канцлеру Империи?

– Слышал… только он имя канцлера не назвал.

– Да, видимо он упустил это. Но это исправимо: канцлером Николай Александрович назначил меня.

– Вас?!

– А что, не похож?

– Но вы же… сколько вам лет?

– По бумагам уже двадцать семь…

– По бумагам? – не удержался Драгомиров от ехидного вопроса.

– Да, а по опыту – так уж скоро под сотню будет, так что опыта для такой работы у меня хватит…

Михаил Иванович скептически взглянул на меня, но от очередной ехидной реплики воздержался. Хотя может просто его внимание привлекло другое:

– А куда мы едем? – бронещитки на окнах были откинуты и он заметил, что броневик свернули с гатчинского шоссе на проселок.

– Ну не в Петропавловку же вас по казематам распихивать. У меня тут именье небольшое, несколько дней поживете на природе, а девочки вам помогут природу эту досрочно не покинуть. Подышите свежим воздухом, почитаете свежую литературу… материалы расследования вам завтра утром доставят. Подумаете – а затем поговорим уже серьезно. В одном вы правы: власть в стране нужно менять. Но неправы в другом: менять нужно не личность, а всю систему. И вы – в числе прочих – мне в этом поможете.

– Я не…

– Вы не спешите. Еще раз: завтра утром вам доставят материалы расследования. А насчет всего остального мы поговорим позже – хотя, откровенно говоря, я почти уверен, что вы и сами разберетесь что к чему.

– Под пистолетами этой девушки?

– Кстати, Даница, а что за стрельба там была?

– А они арестовываться не захотели, вот я генералу тому и влепила по ушам. То есть рядом с ушами.

– Какому генералу?

– Морскому… Бирилеву, вот, – "группа захвата" за неделю получила портреты "заговорщиков" и Даница, как и все остальные девочки, их тщательно изучила.

– А если бы промахнулась?

– Кто, я?! – возмутилась девушка. Но, подумав, решила возмущение свое оставить при себе: в жизни всякое бывает. – Ну вы же сами сказали, что он дурак и его не жалко…

– А я, стало быть, не дурак – усмехнулся Драгомиров. – Арестовываться-то я не захотел – сообщил он мне с несколько кривоватой улыбкой.

– Есть разница, – подтвердил я. – Вас всего лишь обманули, а тот искренне Россию британцам продать хотел. И вы – лучший специалист по тактике, я читал ваши статьи. Конечно, они немного устарели… я сделал их устаревшими, оружие изменилось. Но вы, с новым вооружением ознакомившись, лучше всех найдете ему верное применение. Все, приехали, Михаил Иванович. Несколько дней вы поживете здесь, а я пока займусь другими делами.

Да, теперь дел у меня будет много, а времени – мало. Так что стоит поспешить – и я, высадив из бронетранспортера водителя, сам сел за руль. Все же опыта в управлении тяжелыми машинами у меня побольше будет. А опыта в управлении… но это дело наживное. И я, надеюсь, его уже нажил.

Глава 25

Станислав Густавович сидел в небольшой таверне и вдумчиво поглощал незамысловатый обед, когда к нему за столик сел высокий довольно молодой мужчина и, немного помявшись, спросил – неожиданно по-русски – не имеет ли он честь видеть господина Струмилло-Петрашкевича. А получив утвердительный кивок – Станислав Густавович в этот момент пережевывал бифштекс – встал и, щелкнув каблуками, представился:

– Специальный агент Рамзай, барон Рамзай.

– Очень приятно – ответил Станислав Густавович, хотя по лицу его и слепой мог бы прочесть, что никакого приятствия в появлении неожиданного соседа по столу он не видит, – чем обязан?

– Я являюсь адъютантом императора и приехал в Лондон специально для встречи с вами. Мою личность вам могут удостоверить в русском посольстве, если вы не удовлетворитесь этими документами – с этими словами "специальный агент" протянул ему несколько бумаг. – Ну а когда вы не будете иметь каких-либо сомнений, мне поручено передать вам личное письмо канцлера.

– В посольство я с вами всяко не пойду – усмехнулся Струмилло-Петрашкевич, – поскольку бежал из ссылки и там меня скорее всего ожидает арест, так что давайте считать что я вам верю.

– В таком случае я бы посоветовал вам все же сначала с документами ознакомиться – улыбнулся странный собеседник.

Станислав Густавович развернул бумаги и с удивлением увидел сначала выписанное на бланке Императорской канцелярии удостоверение личного адъютанта Николая II – впрочем, зачем бы иначе визитеру столь странно представляться? А вторая бумага оказалась указом – за подписью канцлера Империи – гласящим, что отныне Российская Империя не считает его, Струмилло-Петрашкевича Станислава Густавовича, беглым преступником поскольку с него сняты все обвинения и приговор отменен. Присутствовала на бумаге и подпись – впрочем, подписи канцлера он никогда не видел и не мог сказать, похожа она на подлинную она или нет. А ещё была печать – тоже ранее не виданная вживую, но по описанию – именно Большая Государственная. Самое же удивительное, что на указе – снизу в углу – имелась странная приписка: "С указом ознакомлен" – и за ней стояли подпись посла Империи в Британии Александра Константиновича Бенкендорфа и печать посольства.

– И что же от меня требуется канцлеру? – веселым голосом поинтересовался Станислав Густавович: почему-то его рассмешила мысль, что за ним – простым недоучившимся студентом – прислали целого царского адъютанта.

– Насколько я знаю, вам предлагается некая должность в службе канцлера, но в детали я не посвящен. Думаю, они изложены в письме – и с этими словами барон протянул Станиславу Густавовичу небольшой конверт.

– Когда от меня ждут ответа?

– Мне поручено ждать сколько угодно, но я бы советовал не тянуть время. Специально назначенное судно для вашего путешествия в Петербург уже ждет.

– Мне что, и отдельное судно выделили? – удивился Станислав Густавович, вскрывая конверт. Но оказалось, что он еще не удивился: настоящее удивление он испытал, прочтя написанное на небольшом листе бумаги с типографской шапкой "Канцлер Российской Империи":

"Уважаемый Станислав Густавович,

Искренне считая ваши знания и опыт крайне полезными делу развития России, убедительно прошу посетить меня в ближайшее время с целью детального обсуждения предлагаемой Вам работы. В случае Вашего несогласия принять оную Вам будет выплачена компенсация потраченных времени и сил в сумме тысячи фунтов и предоставлено судно для возвращения в Британию или же любое удобное для Вас место на Земле.

Однако льщу себя надеждой, что предложенная Вам работа окажется для Вас крайне привлекательной и вы предложение мое примете. В этом случае Вам будет предоставлено достойное жилье, оклад министра и все, что вы сочтете необходимым для комфортной жизни и успешной работы.

В любом случае Ваша личная безопасность и неприкосновенность гарантируется.

С уважением,

Александр Волков"

Да, доктор Парвус нашел ему в Лондоне работу неплохую и весьма высокооплачиваемую – за обработку статистических данных по германской промышленности Станислав Густавович получал по семь фунтов в неделю. Неплохо – но русские министры получают раз в десять больше… и даже не в деньгах дело: ему стало очень интересно, что же собирается предложить этот неожиданно возникший канцлер.

Правда, некоторое сомнение у Станислава Густавовича возникло, когда обещанное судно – ждавшее его, ко всему прочему, прямо в Лондоне – оказалось небольшим, и, похоже, вообще рыбацким корабликом, но передумывать ему не захотелось и он с некоторой грустью (и определенным сомнением в душе) наблюдал, как вдоль бортов густо дымившего суденышка проплывали берега Темзы. Но – когда кораблик, доплыв, наконец, до моря, вдруг как-то резко перестал пускать клубы дыма и, странно загудев, помчался по волнам со скоростью локомотива чуть ли не выпрыгивая из воды – и сомнения, и грусть испарились. Осталось лишь любопытство – но и оно, судя по убегающим назад бурунам, окажется недолгим…

Конечно, врать нехорошо – ведь "заговорщики" реальных планов на убийство Николая все же не строили. Да, довольно многие были бы не против подобного хода событий, а парочка вообще именно смерть императора в виду и имела – что, собственно, и дало возможность дать царю "доказательства грядущего злодейства", но… Впрочем, я рассматривал свой блеф как "ложь во спасение" – подразумевая все же спасение Державы – и муками совести не терзался. Все правильно сделал. И очень вовремя.

"Дворцовый антипереворот" получился удачным: практически никто не пострадал. Детишки-то в "трамвайном городке" не только (и не столько) для парада были собраны, я был готов и небольшую революцию учинить – но получилось обойтись одним парадом.

Когда в город каждый день приезжает по паре десятков тысяч человек, незаметно завезти еще семь тысяч за две недели довольно несложно – но теперь их требовалось как-то получше устроить: назад детей (а с моей колокольни и в шестнадцать-семнадцать лет они все равно были именно детьми) с автоматами в руках отправлять было все же рановато. Да и кое-что другое тоже требовало и внимания, и определенных усилий. Да, кое-что…

Дел впереди вырисовывалась такая масса, что становилось страшно – но понятно, что если стараться делать все их сразу, то в результате не получится ничего. И поэтому начал я с самого неотложного. Девятого мая уже после обеда все столичные газеты напечатали "экстренный номер" с царёвым манифестом, а я тихо и спокойно сидел себе в трамвайном парке, набираясь сил. То есть…

Все же, несмотря на многократно прожитые годы, в душе у меня что-то еще осталось от того студента, который – до знакомства с адской машиной Фёдорова – любил и одеться получше, и в компании друзей блеснуть… ну, если не интеллектом, то хотя бы новым анекдотом. По крайней мере насчет нового анекдота у меня вышло в этот раз неплохо: в Брюсселе сразу парочка газет в вечерних выпусках поделилась с читателями информацией, что русский царь поставил канцлером "главного заборостроителя" страны и задавались вопросом, не собираюсь ли я всю Россию теперь забором огородить?

Впрочем, утром никто шутку не продолжил: все газеты – вслед за петербургскими и московскими – сообщили о высадке русского десанта на Йессо. Причем "Берлинское время" так же рассказало ("от собственного корреспондента в Токио"), что в процессе этого десантирования с адмиралом Того случилась летальная неприятность.

"Свободной прессе", как я убедился лишний раз, верить нельзя ни в чем: даже если они сообщат, что дважды два равно четырем, то и здесь обязательно чего-нибудь переврут. Ведь во время высадки отрядов Юрьева в Отару этот самый адмирал спокойно сидел себе на своем броненосце "Микаса" около островов Эллиот и ни о чем плохом даже не думал. А может быть и думал – но после того, как от десятикилограммовой кумулятивной бомбы сдетонировал боезапас броненосца, уточнить этот вопрос стало не у кого.

Вообще-то никто не собирался топить японские броненосцы, с "Микасой" это совершенно случайно вышло. Зато с остальными собравшимися в районе островов японскими кораблями все вышло правильно: специальная "вакуумная" бомба (не зря Бенсон мучился над их изготовлением и испытаниями), пробив палубу, выжигала все под этой палубой в двух-трех отсеках и даже если машинное отделение оставалось относительно целым, управлять машинами становилось просто некому. С крейсерами и броненосцами было сложнее: у этих кораблей палубы бронированными были, так что на них просто бросали "канистры" с окисью этилена – и кораблики уже сами всасывали аэрозоль через воздухозаборники котлов, а потом сами же и взрывали себе машинное отделение. Миноноскам вполне хватало и пары-тройки бомбочек по два с половиной кило, транспортам – это уж как повезет… но когда до аэродрома в Дальнем всего полчаса лету, то не повезло практически никому, так что покинуть не очень гостеприимный архипелаг удалось только трем или четырем излишне шустрым миноносцам.

Десант же проходил очень далеко от японского флота. Все мои три десятка переехавших на Дальний Восток рыболовецких суденышка еще в апреле потихоньку переместились в бухту Владимира – откуда до Отару было-то всего десять часов полного хода. И как раз через эти десять часов в японском населенном пункте с двумя тысячами жителей внезапно сошли на берег три тысячи сердитых русских дяденек с автоматическими карабинами, пулеметами, минометами, даже с японскими пушками "Арисака" – и с шестьюдесятью тракторами. А кроме них на берег сошли и шесть сотен трудолюбивых корейских лесорубов, причем с бензопилами и топорами – и через день в Отару уже стоял причал, к которому и приличному судну пристать не стыдно было.

Правда русских солдат тут высадилось уже почти пять с половиной тысяч – а вот совершенно японского города Саппоро не стало. То есть вообще: "злые русские" подъехали на своих тракторах поближе, поставили свои минометы – и за сорок минут город просто раздолбили в пыль. Поскольку били "волной", начав с ближнего пригорода и медленно увеличивая дальность стрельбы, большая часть народу успела убежать. Как и из городка Исикири, но там даже обстреливать ничего особо не пришлось, народ и так все понял – стоило только туда прибыть парочке-другой тракторов с бронетележками и стрельнуть несколько раз очередями из автоматических дюймовок по разным административным (по крайней мере на вид) домикам.

Травин мне все по радио рассказал в красках – особо подчеркнув, что у нас потерь не было совсем. Так что на работу я поехал в настроении достаточно приподнятом, и даже не особо волнуясь по поводу предстоящего разговора. Конечно, всякое может случиться – но я надеялся, что за "предыдущие попадания" я все же неплохо успел узнать будущего собеседника. Да и детали предстоящего разговора за время пути можно еще раз обдумать…

Но все же Петербург – город небольшой, тут даже "далеко" ехать недолго выходит, поэтому на место мы приехали уже через пятнадцать минут. Так что, глубоко вздохнув, я поднялся в знакомый кабинет, где мне предстояло заняться делом. Не вообще, а самым неотложным…

Хозяин кабинета поднял на меня недоуменный взгляд: видимо, не привык, чтобы к нему народ вот так толпами шастал, без доклада. Конечно, секретарю о нашем приходе доложить "помешала" Даница, делающая, как я понял, сейчас ему замечание о некотором служебном несоответствии – но вообще-то это бардак. Который придется срочно пресекать – но это мы успеем, а пока займемся делом.

– Доброе утро, Вячеслав Константинович, я тут познакомиться зашел, а заодно и вопросы некоторые, отлагательств не терпящие, обсудить. Познакомиться раньше случая не представилось, но сейчас уж никуда не деться. Меня зовут Александр Владимирович Волков, я канцлером Империи со вчерашнего дня работаю, ну а вас мне представлять не надо. Еще раз прошу простить за вторжение: дел невпроворот, голова кругом идет… я к вам, собственно, по двум вопросам неотложным и по нескольким тоже важным, но не столь срочным. Первый из неотложных: Вячеслав Константинович, расследованием покушения на Императора можете свое ведомство не затруднять, у меня есть уже своя служба, которое этим делом очень плотно и займется. Поясню сразу: не от недоверия к вам, а исключительно в интересах дела. Некоторые… многие заговорщики – лица высокопоставленные, есть из числа даже Великих Князей, и вас… ваших сотрудников к ним и близко не подпустят – так что пока будет так. Второй вопрос из срочных: позвольте представить вам вот этих юных дам, с которыми вам теперь придется работать долго и, надеюсь, плодотворно: Елена Федосеевна Савельева, секретарь-стенографистка, и Наталья Демьяновна Зотова, пишбарышня.

– И… и зачем…

– Леночка у нас чемпион курса по стрельбе из пистолета, у любого армейского офицера пулей оружие из рук выбьет раньше, чем тот его для выстрела поднять успеет. А Наташа, которая хотя и стреляет куда как лучше офицеров российских, но все же хуже Леночки, тоже чемпион курса, но уже по силовому задержанию подозрительных лиц. То есть сможет скрутить любого злодея и доставить его в состоянии, не препятствующем дальнейшим с задержанным беседам, в место, где уже ваши сотрудники возжелают эту беседу провести. Курс они закончили в первой школе телохранителей, и теперь вам придется смириться с тем, что хранить они в обозримом будущем будут именно ваше тело: у нас есть достоверные сведения, что вас собираются убить, причем в самое ближайшее время. Поскольку же ваша безвременная кончина нанесет серьезный ущерб безопасности России, я этого допустить не могу. Да, пока что даже в ретирадник вам одному ходить не выйдет, но там вас будут сопровождать все же уже юноши, их будет уже шестеро, сменами работать будут, чуть позже Наташа вам их представит.

– Вы это серьезно?!

– Николай Александрович тоже поначалу решил, что у меня это шутки дурацкие… но я, к сожалению, не шучу. И еще: по городу вы пока будете перемешаться исключительно в автомобиле, специально для вас сделанном – он сейчас уже ждет вас во дворе, девушки управлять им умеют. Кстати, там, в приемной, не из тех ли офицер, кто к вам через посредничество Великого Князя Константина въехал? Их тех? Лиза, будь добра, передай Данице что офицера мы забираем с собой, потом повоспитываем у него служебное рвение… и последнее. Вячеслав Константинович, вот дела, которые необходимо закрыть в самое ближайшее время.

– Удивительно… – отметил хозяин кабинета, проглядев короткий список на первой странице – почти по всем я собирался докладывать Императору на следующей неделе…

– Император в отпуске. Так что если уже есть что докладывать, расскажете мне завтра. А если по каким делам потребуется помощь – обращайтесь в любое время. То есть вообще в любое: девушки знают, как меня найти. А сейчас перейдем к прочим делам.

– Каким? – Вячеслав Константинович положил папку на стол, но продолжал глядеть на меня.

– В папке как раз собраны дела, которыми будет необходимо заняться в первую очередь – я взял папку, раскрыл, пролистал. – Дела старые, но именно сейчас возникла острая необходимость их окончательно закрыть. Например, убийство Сипягина…

– Но насчет него вроде все исполнено…

– Собственно убийство да, расследовано. Но нужно учесть и другие аспекты дела. Вот тут, посмотрите: две нелегальные газетенки спорят, членом какой партии был убийца, причем каждая доказывает, что он был членом именно их партии. То есть обе партии фактически поддерживают идеи преступника – следовательно, они сами преступны.

Фон Плеве просмотрел две вырезки, на секунду задумался:

– Вероятно, в этом вы правы, но что мы можем тут сделать? Это же всего лишь слова.

– Я тоже так думаю, а еще думаю, что слова эти плохие. Ну а так как император передал мне практически всю полноту самодержавной власти… я же теперь тиран? Тиран, и вдобавок самодур, а посему далее вы найдете списки известных нам членов этих партий, и подписанный мною указ от сегодняшнего дня о том, что всех перечисленных членов партии социал-революционеров и партии социал-демократов надлежит арестовать. При попытках избежать ареста оружие следует применять не задумываясь, а если арестовываемые сами применят оружие – уничтожать без размышлений. Только вот если кто в эти списки не входит – их не трогать, даже если сии лица вам лично поклялись, что они в партии эти входят и против Державы злоумышляют. А вот тех, кто в списках – поголовно…

– Сурово… – хмыкнул Вячеслав Константинович.

– Это не мы суровы, это жизнь нынче такая. Посмотрите еще раз материалы полтавского дела, сами поймете, что это еще очень нежный подход к ним. Но это – дела текущие, вы и без меня с ними разберетесь. А главный вопрос, с которым я к вам пришел – это вопрос о реорганизации министерства.

– И чем вам нынешнее не угодило?

– Вячеслав Константинович, вы тут сидите каждый день хорошо если не до полуночи и все же всех дел переделать не успеваете. Посему, мне кажется, было бы полезно на разные категории дел создать отдельные департаменты.

– Извините, не понял…

– Ну вот народ, допустим, водку пьянствует и безобразия нарушает, ворует и друг друга режет потихоньку – это как раз и есть забота полиции, которой будет управлять департамент, скажем, полицейский.

Министр недоуменно поглядел на меня, слегка нахмурился, но быстро сообразил и широко улыбнулся:

– Весьма образно, и очень метко. Видать не зря вы в Америке одним из самых популярных детективных писателей считаетесь.

Интересно, когда он успел это уточнить? Впрочем, у него должность такая, и должности Вячеслав Константинович соответствует полностью…

– А если другой народ заговоры против Державы чинит и грабежами да убийствами под политической маской промышляет, то это уже дело, скорее, жандармерии…

– И это верно.

– Другие у соотечественников по карманам не шарят, а тянут прямо из казны. А тут требуется и подход другой, и навыки иные – так пусть делами такими занимается департамент, скажем, по борьбе с хищениями государственной собственности. У меня есть неплохой специалист в этой области, но он уже стар и к тому же один. Однако опыт он передать сможет – было бы кому.

– Пожалуй, вы правы…

– Еще – шпионов иностранных требуется нейтрализовать…

– Так сразу?

– Да не убивать, а именно нейтрализовать как информационный источник врага. Пусть передает хозяевам своим не то, что мы в секрете держим, а то, что для них мы сами и придумаем…

Вячеслав Константинович снова хмыкнул, в глазах его появилась заинтересованность, но он промолчал и изобразил лицом и фигурой, что "внимательно слушает".

– Еще – в связи с разгулом так называемого "революционного террора" – потребуется особая служба охраны государственных чиновников. Исполнителей я вам предоставлю, человек триста… нет, не только девочек, конечно. Но вот руководить такой службой, назовем ее "вневедомственной охраной", должен человек… скажем, ответственный и в то же время не стесняющийся обучаться и у рядовых своих работников. Вы на досуге подумайте о том, кто бы смог такой службой руководить.

– Хорошо, я подумаю… даже, пожалуй, сейчас уже смогу порекомендовать. Но сначала с ним поговорю. Как прикажете исполнять? И в какие сроки?

– Это – лишь общие идеи, лежащие, так сказать, на поверхности. Требуется их проработать, составить предложения по структуре обновленного министерства… и еще раз обдумать уместность моих предложений вообще. Так что это все рассматривайте все же не как приказ, а как пожелание: специалистом в этих делах все же вы являетесь, а не я. Моя же работа в этом деле – все, что вам для деятельности вашей потребуется, обеспечить… А вот это телефон – я показал на средних размеров металлический "чемодан", который Наташа тут же поставила министру на стол – он для прямой связи со мной. Со мною связаться по нему можно в любое время и по любому вопросу, который вы сочтете нужным обсудить. Повторю: в любое время и по любому вопросу. Телефон радийный, работает от электричества, сейчас девушки его подключат. Покажут, как им пользоваться, но в любом случае они будут все время с вами и при необходимости помогут конечно. Да, когда планы реорганизации составлять будете, о финансах особо не думайте: денег будет столько, сколько потребуется – но, понятно, только на дело. Ничего не забыл? Было очень приятно с вами познакомиться и, надеюсь на долгое и плодотворное сотрудничество. А сейчас вынужден откланяться: война. Нужно ее срочно заканчивать, безоговорочной победой.

Насчет "безоговорочной победы" я не шутил: когда одну и ту же войну удается провоевать уже трижды, в четвертый раз даже генерал вроде того же Стесселя ее бы не проиграл. Но ему не повезло, у него она впервые случилась. Это только у меня она в четвертый раз идет, и раз уж все недостатки японской стороны мне известны, не воспользоваться ими было бы вовсе глупо. Ну я и воспользовался – точнее, не я, а подробно проинструктированный уже полковник (приказы я утром подписал) Юрьев и подполковник Травин.

Но японцев воевать – это сейчас именно их дело, а я уж займусь делами своими, которых вообще невпроворот. Когда-то в какой-то книжке я видел забавную картинку: сидят на Луне два астронавта, один другому говорит: "Ну вот мы здесь. Ну и что?" И теперь я этих астронавтов очень хорошо понял: сижу я во главе России – ну и что? В моей, так сказать, легитимности ни у кого нет ни малейших сомнений, ведь Император объявил, что "вся власть на смутный период" передается мне – но что мне с этой "легитимности"? Некоторое время я могу притворяться главным и даже поиздавать указы какие-нибудь, и какие-то из них кто-то может и исполнять будет, но власть в стране – это все же нечто иное. Делать, что я говорю, будет нынешняя "элита", для которой я – непонятно как возникшая козявка, и делать они будут то, что я говорю, лишь в том случае, если они с произносимым мною будут согласны. Так что первой моей задачей было "получить согласие" у тех, кто на самом деле управлял страной – но пока я был уверен лишь в одном человеке – министре внутренних дел. Да и то, скорее верил в то, что он согласится – а пока всего лишь попросил его делать то, что он и без меня делал. Ну да, помощь ему пообещал любую, охрану обеспечил. А заодно выпросил (то есть попросил "срочно командировать в распоряжение Канцлера") жандармского полковника Малинина из Тамбова. Насколько я помнил из "прошлых жизней", этот офицер в расследованиях менее всего обращал внимание на чины и титулы подозреваемых и в то же время умудрялся проводить их столь элегантно, что сами подозреваемые, даже знающие о своей вине, и не догадывались и том, что "их разрабатывает жандармерия".

А именно "разрабатывать" нужно было довольно многих весьма влиятельных людей, причем разрабатывать очень качественно, чтобы и император указы об их наказании подписал без тени сомнений, и – главное – чтобы "общество" эти указы приняло с пониманием. Сейчас я и сам указы подписывать право имею, но для "тех, кто правит" я вообще еще никто. Так что задача номер один – привлечь на свою сторону хотя бы некоторую часть "общества". И начать проще всего с приближенных царя. То есть проще, если не учитывать, что таких "приближенных" несколько сотен, если не тысяч – но даже дорога в десять тысяч ли начинается с одного маленького шага…

Из всех приближенных императорской семьи я относительно неплохо знал (в прошлом) двоих – тех, кого давно тому назад обучал вождению царского микроавтобуса. Два молодых остзейских барона, Николаю лично преданы абсолютно, только что не молятся на него – ну, по крайней мере на людях. И для начала мне очень пригодится один из них – Генрих Рихардович Рамзай. Нужно срочно съездить на туманный Альбион – и кто как не один из царских адъютантов лучше всего справится с этой задачей? Его в русском посольстве в Лондоне в лицо знают, именно как царского адъютанта – и появление Рамзая в Лондоне сделает меня легитимным хотя бы в глазах Бенкендорфа. А это – уже полезно, в особенности учитывая, сколько России теперь придется с англичанами бодаться…

Пока "на моей стороне" имеется фон Плеве, Бенкендорф скоро там окажется… и всё, других "сторонников" пока что не просматривается. Так что пока – пока авторитет мой не укрепит победа над японцами – нужно сидеть тихонько и никого особо не беспокоить. Спокойно заниматься текучкой и формировать новую команду. Очень странную команду, а потому нужно для начала всех их собрать – что само по себе весьма не просто. Знать бы – ну, хоть "в прошлый раз" – что придется заново все переделывать, так ух как бы я изучил кто к кому какие нежные чувства питает! Но хорошо быть таким же умным вчера, как теща завтра, так что придется крутиться с тем что есть и все планы корректировать буквально на лету. Хотя в одном я был уверен практически наверняка…

В одной из прошлых жизней де Фонтане откопал в Париже очень интересную информацию. Тогда ему, правда, просто повезло: человек, прямой доступ к этой информации имеющий, очень любил родную дочь – умирающую от пневмонии, а у Андрея с собой оказался тетрациклин. Ожидать, что у француза снова серьезно заболеет дочь, было бы наивно, но когда точно знаешь, к кому подойти и как поговорить, то задача все же имеет решение. Все дело в сумме – а с суммой у Андрея Павловича проблем сейчас не было. Так что если посадить Председателя комитета министров, то правящие ширнармассы меня (по крайней мере в этом) единодушно поддержат. Но тогда про наворованные им более чем сто пятьдесят миллионов франков золотом можно будет забыть: Ротшильды вполне могут сделать морду кирпичом и заявить, что никаких денег они для этого господина не хранят. Сумму-то узнать было несложно, понятие "банковской тайны" было еще весьма расплывчатым. Но как вытащить эти деньги без Витте, было непонятно. То есть варианты были – но "громкие", а мне пока требовалась тишина…

И поддержка. Причем очень быстро, пока остающиеся в силе Романовы меня не сожрали. То есть они меня всяко не сожрут – есть куда убежать, но что при этом станет со страной – даже думать страшно. Но все равно "верным ленинцем" я не буду, да и думал я уже довольно много. Осталось только… как бы это поточнее сформулировать? Ах да: осталось лишь начать приступать к планированию победы всего хорошего над всем плохим.

И начинать нужно будет именно с плохого, в смысле все плохое вытащить на свет божий так, чтобы все это плохое смогли увидеть с плохой стороны. Нет, опять не так: нужно формально определить, что является плохим, и определить так, чтобы даже у самих плохишей это определение не вызывало отторжения.

– Ну и зачем тебе этот дурацкий указ? – поинтересовалась Камилла после того, как я продиктовал секретарше текст. – Воровать нехорошо, а хорошо не воровать… Написал бы проще, "Сим приказываю: не лги, не убий, не укради" и подпись – Канцлер. Народ проникся бы…

Да, жена довольно быстро освоила "язык мужа". Да и не только она: в городке детишки иногда такое выдавали, что я с трудом отгонял ощущение, будто вернулся в родной XXI век. Зато меня они понимали – и это сильно упрощало работу. По крайней мере мои просьбы (или приказы) ими воспринимались правильно…

Для работы – ну и для временного проживания – я снял гостиницу "Англия". Почти целиком: все же трамвайный парк был не лучшим местом для размещения… восьми тысяч человек. Перекантоваться кое-как – можно, а долго жить – это издевательство над народом. Ну и над собой тоже, к тому же канцлеру и вовсе там жить несолидно, и уж тем более – работать, так что половина гостиниц столицы встретила новых жильцов. А в "Англии" и комнат было немало, и ресторан неплохой. Девочек-то кормить надо – именно девочек, поскольку в "Англии" был поселен "батальон полевой полиции". Во-первых, четыреста пятьдесят автоматов дают какую-то защиту от "случайных народных волнений", а во-вторых с точки зрения простых обывателей я не выгляжу в этом случае параноиком. Ну а с точки зрения "не простых"…

Большинство из них наверняка даже не догадаются, что в случае чего их пристрелят примерно через полсекунды. Потому что это большинство и не пристрелят, ну а кому не повезет – тем будет уже все равно. Зато мне работать спокойно можно, и я работал – главным образом в одном из "кабинетов" гостиничного ресторана. А верная жена обычно сидела рядом и ехидно комментировала мои труды. Причем я сам ее об этом попросил: женщина она умная, и мне важно было понять, как другие воспримут то, что я собираюсь делать.

– Так я и написал по сути дела указ о том, что воровать – с точки зрения закона – нехорошо. Как ты понимаешь, с указом не согласятся – по крайней мере публично – исключительно клинические идиоты, а таких все же очень мало. Зато теперь у полиции будет вполне законное право всех, кто этот указ нарушает, арестовывать. Вот послушай еще раз: "оскорбление и унижение воинов Русской Армии, не жалеющих своих жизней в борьбе с коварным врагом, считается преступлением, предусмотренным в статье сто восьмой Уголовного уложения Российской Империи".

– Ну и что?

– Галя – я обратился ко все еще сидящей у соседнего стола секретарше, – вот тебя, как служащую военной полиции, оскорбляет такая заметка: "По сообщениям британских газет, русские солдаты зверски изгоняют мирных японцев из их домов"?

– Еще как оскорбляют! – улыбнулась девушка. – Ведь мы всего лишь защищаем их жизни от случайных пуль криворуких японцев в уличных боях!

– А почему ты свой указ предваряешь словами "Считаю необходимым напомнить подданным Империи, что…"?

– Закон-то действует много лет, и народ его нарушает. Уже нарушает – поэтому завтра, после опубликования этого указа, вся редакция "Востока" заслуженно отправится обдумывать свое поведение в места не столь отдаленные. Как и редакция "Петербургского листка", и никто не сможет заявить, что это "произвол нового канцлера".

– Пожалуй, ты прав. А не столь отдаленные – это куда?

– Ну не в Сибирь же их ссылать!

– А Антоневич жаловался, что на Кивде людей не хватает…

– Хорошо что напомнила. Кстати, ты не знаешь, где он? Мне Саша нужен буквально вчера…

– В Воронеже. Позвать?

– Да, сделай доброе дело. Галя, отдай указ в машбюро, пусть сегодня же отправят копии во все столичные газеты. А затем передай текст в Москву, пусть тоже везде напечатают, ну а я пока – увидев, как занавес "кабинета" откинулся и в проеме возникла девушка в красном мундире из числа несущих охрану отеля – я, похоже, займусь приемом гостей…

Глава 26

Лавр Дмитриевич пребывал в чувствах весьма смятенных. Когда царь ни с того, ни с сего фактически передает власть кому-то другому, а сам устраняется от дел – это наводит на мысль, что Императору просто возжелалось сделать нечто, с императорским достоинством не гармонирующее, и этот некто поставлен на роль козла отпущения. Но если есть козел, то наверняка будет и грех, на козла возлагаемый, причем грех в масштабах всей страны – а это радости не доставляет. Но гораздо меньше радости возникает, когда сей "козел" требует срочно прибыть в столицу именно ему – простому московскому профессору, причем делает это столь настойчиво, что присылает специальный литерный поезд.

Единственное, что не дало профессору окончательно впасть в панику – это число таких "внезапно приглашенных": в поезде, кроме него, оказались еще с дюжину известных ученых. И человек сорок – гораздо менее известных, по крайней мере сам Лавр Дмитриевич никого из них не знал. Хотя, судя по всему, эти "неизвестные" все же были друг с другом неплохо знакомы: к едущим в соседнем купе двум молодым людям постоянно заходили гости из других вагонов поезда и обсуждали какие-то строительные вопросы. По крайней мере в разговорах постоянно мелькала фраза "объемы производства цемента"…

В столице поезд встречали, судя по всему, как раз участники парада, о котором писали все московские газеты – очень молодые юноши в ярких мундирах. А затем его посадили в удивительный экипаж, названный "автобусом", и привезли сюда. Проводили в кабинет ресторана – и вот тут Лавр Дмитриевич окончательно перестал понимать что-либо: сидящий в кабинете молодой – лет двадцати пяти, не более – господин сообщил, что он-то и является новым канцлером империи. Затем предложил не стесняться в выборе блюд на завтрак, порекомендовал кое-что – причем рекомендовал именно то, что Лавр Дмитриевич всегда предпочитал. И, пока профессор завтракал, довольно бегло рассказал о волнующих его, канцлера, проблемах. Не обо всех, конечно, лишь о связанных с его, Лавра Дмитриевича, работой.

А затем сообщил, чего он ожидает от профессора кафедры мостостроения Императорского Московского инженерного училища ведомства путей сообщения. И когда он этого ждет…

Когда Петр, который работал царем и был Первым, строил новую столицу, то у него была внятная цель: стать "поближе к Европе". И в этом он преуспел – вот только и Европе, да и большей части России на это было плевать. Совсем плевать: тот же Наполеон пошел Москву захватывать, не обратив внимание на какую-то там "столицу" на окраине Империи. Именно потому и "не обратил", что Петербург так и остался на окраине. Провинция-с…

С моей точки зрения у Петербурга в роли столицы было три серьезных недостатка. Но, как в том случае с тем же Наполеоном, "во-первых, у нас нет пушек" уже достаточно. Петербург был "транспортно недоступен": из почти любого русского губернского города – Прибалтику и Польшу не считаем – туда можно было добраться исключительно через Москву, а это минимум лишний день пути. Надо будет эту проблему тоже решить – ну, чуть позже, а пока приходилось тащить нужных людей именно сюда, в гостиницу "Англия" на Исаакиевской площади.

И первым "притащился" Генрих Осипович Графтио. Очень кстати он оказался в Петербурге, а Африканыч приехал еще вчера. Так что, когда Генрих Осипович вошел в "кабинет", я предложил ему подкрепиться, и, пока он просматривал ресторанное меню, попросил "дежурную секретаршу":

– Таня, принесите мне папку двадцать семь и пошлите автобус за господином Ивановым.

Секретариат у меня был существенно обновлен: оказалось, что "быстрописание" – не такое уж и чудо, почти любого человека научить можно. А Дина, во-первых, была все же дурой и за языком следить ей было очень трудно, а во-вторых, она успела "найти свое счастье" в городке и вышла замуж за кого-то из новых техников.

Африканыч приехал минут через пятнадцать – в Петербург я его вызвал заранее, а автобусу-то от парка ехать минут пять, так что Генрих Осипович даже заскучать не успел. А потом ему скучать и вовсе не пришлось:

– Ну что, приступим к делу – начал я, когда вошел Африканыч, – Генрих Осипович, у меня к вам будет небольшая просьба. Даже несколько, но начнем с самой мелкой: я бы попросил вас быстро-быстро выстроить гидроэлектростанции на реках Волхов и Свирь. И начать, думаю, стоит с Волхова.

– У меня уже имеется проект такой станции – очень довольным голосом ответил тот, – практически готовый, разве что заказы на генераторы разместить потребуется и можно уже и приступать к строительству.

– Я в курсе, Генрих Осипович, но придется вам делать новый проект. Потому что на станции будет стоять не четырнадцать, только пять генераторов…

– Но Волхов может обеспечить до шестидесяти тысяч киловатт, и даже больше! – горячо возразил мне гидростроитель. И хорошо, что не поинтересовался, откуда мне известны детали его уже сделанного проекта, а сразу же бросился его "защищать": – В смысле электричества он может дать столько же, сколько, скажем, четыре трамвайных…

– Потенциал Волхова – больше девяноста мегаватт, почти сто – поэтому вам предстоит поставить четыре агрегата по двадцать четыре мегаватта и один – в качестве резервного на случай перегрузки и для собственных нужд станции – на два. Генераторы для нее как раз Нил Африканович и спроектирует и выстроит…

– Саш, генераторы-то я построю, а вот редукторы к ним кто сделает? Ведь передать такую мощность…

– Африканыч, я сказал "спроектирует": никаких редукторов не будет. Будет турбина на семьдесят пять оборотов в минуту, и тебе придется под нее изготовить генератор на сорок пар полюсов. Причем с вертикальной осью.

– Ты с ума сошел! Какого же он будет размера?

– Какого надо, такого и будет, сам размер определишь. Ты еще учти что сама турбина будет диаметром метров семь, в смысле по лопастям.

– Извините – Графтио выглядел несколько ошарашенным: он все же был не в курсе, что я с самого начала "по английской традиции" с большинством инженеров в директивном порядке перешел на "ты" и не понимал, как можно столь "грубо" разговаривать с самим канцлером, но инженер в нем победил "верноподданного" – а подробнее о турбине можно будет узнать? Я просто не знаю, кто такого размера турбины Френсиса выделывает, а для проектирования нужно иметь описание турбин, чертежи, схемы установки…

– Все будет, Генрих Осипович, все будет. Кстати, сами турбины будут поворотно-лопастные, они на малых перепадах КПД выше имеют и более адаптивны к нагрузке – а у нас напор всего одиннадцать метров. Изготовлю их я, и спроектирую, если потребуется, тоже я.

– Какие, извините? Поворотно…

Ну вот, опять поспешил терминами с народом поделиться. Такие турбины-то вроде еще не изобрели! Ну да ладно, сам "изобрету", причем "уже давно".

– Чуть погодя, Генрих Осипович, чуть погодя. Африканыч, при работе имей в виду, что на Свири будет две станции, и на одной встанут шесть таких же агрегатов. А на другой, если успеешь, хорошо бы поставить четыре агрегата по сорок. Турбины будут одинаковые, просто на Свири напор на одной станции побольше будет, метров, если я не путаю, четырнадцать, и расход воды заметно выше… в общем, закладывайся на два варианта обмоток.

– Ну, как скажешь. А когда?

– Интересный вопрос. Кстати, вас, Генрих Осипович, он тоже касается. Сейчас уже май, так что… ледоход на Волхове чаще в апреле, так вот в апреле станцию нужно будет и пустить. В апреле пятого года. На Свири работы побольше, там гидрорежимы посложнее и грунты опять же, так что нижнюю нужно будет пустить в апреле шестого года, а верхнюю – когда получится. Надеюсь, не позднее зимы, тоже шестого – ну а там по обстоятельствам смотреть будем.

– За год выстроить такую станцию? – удивился Графтио.

– Я бы сказал месяцев за семь, потому что лето у вас уйдет на переработку проекта, да и точные параметры машин хорошо если в августе мы вам сообщим. К тому же раньше всяко начать не выйдет: сначала потребуется цементный завод выстроить – плотину-то бетонную ставить придется, а издалека цемент возить дороговато. Но все это выполнимо, так что приступайте. Нил, вам всяко вместе поработать придется, так что сделай доброе дело, расскажи Генриху Осиповичу про систему финансирования строительства, чтобы он не дергался по мелочам. Договорились?

– Ладно – ненадолго задумавшись, пробасил Африканыч. – А ты мне инженеров еще дашь? Один я такие генераторы год проектировать буду.

– Сам бери. Где – это уже не мой вопрос, я тут канцлер или отдел кадров?

Африканыч посмотрел на меня с любопытством:

– Так ты что, на самом деле теперь канцлером работаешь? Мне Оля что-то говорила, но я думал, что это обычная бабья сплетня…

– Вот за что я всех вас люблю, так это за трудовой энтузиазм: кроме работы ничем не интересуетесь! Да, я канцлер, ну и что? Генераторы-то сделаешь?

– Теперь придется: ты ведь, если что, теперь и в Сибирь сослать не поленишься? – Да, чувство юмора у Нила совсем не атрофировалось, а чувство чинопочитания вообще не родилось.

– В Сибирь – без проблем. Если Оля попросит, то сошлю – но только тогда. Ладно, иди – я обратил внимание на торчащую из-за занавески физиономию охранницы. – Оле привет большой передавай, а у меня, похоже, уже следующие гости. Извините, Генрих Осипович, на сегодня мы закончим – но если что, обращайтесь без стеснения. Нил Африканович вам все объяснит, а пока вынужден попрощаться.

Следующим из приглашенных специалистов оказался только что приехавший из Москвы Лавр Дмитриевич Проскуряков. Я попросил его сразу ко мне привезти – ну девочки и расстарались: прямо с поезда ко мне доставили. Вид у профессора был несколько ошарашенный – он явно не понимал, зачем его столь срочно вытащили "к канцлеру", ну а когда я представился, уровень ошарашенности у него еще повысился: явно не ожидал он увидеть на этом посту столь… столь юную персону. Но времени его успокаивать у меня не было, так что пришлось ошарашивать его и дальше.

С Проскуряковым я был хорошо знаком в позапрошлый, если не путаю, раз: он – в числе прочих преподавателей "железнодорожного института" – строил мне дороги в Новороссийск и Мурманск. Точнее – мосты на этих дорогах, и я прекрасно помнил, что его считали лучшим мостостроителем России. А Россия – она родная и широка, много в ней всякого – в том числе, как все знают, и рек. Через которые дороги без мостов проложить крайне затруднительно. А дороги в России, как известно, составляют ровно половину отечественных бед, и так как число бед я собрался резко сократить, то мостов мне потребуется очень много. Проблемой было лишь то, что потребуется их мне куда как больше, чем имеется в наличии мостостроителей. Поэтому решать проблему придется строго "административно-силовым методом":

– Я очень рад, что вы приехали – хотя и понимаю, что вам это пока особой радости не доставило. Но время сейчас такое: дел – много, а людей, кто дела делать может – мало. Так что приходится спешить и иногда на чувства людей особого внимания не обращать. Надеюсь, вы меня простите, а теперь собственно к делам и перейдем. Лично к вам у меня три дела, точнее – три предложения, которые, как я надеюсь, вы примете.

– Я принимаю ваши извинения, а насчет предложений – не обещаю: у меня сейчас в работе сразу два моста на Московской дороге…

– Их, я думаю, и ваши студенты доделать смогут, при участии других преподавателей кафедры. Даже не доделать, а переделать: нынешние проекты не годятся, я чуть позже расскажу почему. Впрочем, возможно, и даже скорее всего, нынешней вашей работе мои предложения не только не помешают, а даже напротив, поспособствуют. Мне нужны именно мосты.

– И именно на Московской окружной дороге? – удивился Лавр Дмитриевич.

– Не только. Первое мое предложение заключается в том, что вы сделаете проекты типовых пролетных строений железнодорожных мостов.

– Каких мостов именно?

– Железнодорожных – не удержался от улыбки я. – И типовых. Стандартные пролеты, которые будет делать специально выстроенный завод. Пролет на двадцать пять метров, пролет на сорок метров, на шестьдесят, семьдесят пять, сто, сто двадцать пять и сто пятьдесят метров. Для поездов с нагрузкой до двадцати двух тонн на ось, и на сто сорок тонн на двадцать пять метров дороги.

– Для тяжелых паровозов? Американского типа?

– Нет, именно для товарных эшелонов. С вагонами общим весом до девяносто тонн, с полным весом эшелона до пяти тысяч тонн.

– Это где же…

– Это очень скоро много где. А первым делом – если говорить о самых больших пролетных строениях – на мосту через Амур в Хабаровске.

– В подарок японцам? – не удержался от усмешки Проскуряков.

– Я гляжу, московские газеты совсем за новостями не следят. Японцы через месяц уже капитулируют, а мост строить – года два потребуется. Но – потребуется, а для проектирования такого непростого сооружения я, кроме вас, инженеров просто не найду.

– Предложения действительно интересные… а третье какое?

– А третье вовсе не срочное, но думать о нем можно начинать уже сейчас. Россия – она большая, рек да оврагов в ней много, а мостов потребуется еще больше. Причем не только железнодорожных, так что я думаю через год-другой было бы полезно создать отдельный проектный институт, только подобными работами и занимающийся. Институту потребуется грамотный руководитель – причем грамотный не хозяйственник, а именно инженер – и вы могли бы таким стать. А еще институту потребуются уже десятки инженеров – не сразу, но потребуются. И посему я бы вас попросил в обозримые сроки – скажем, к новому учебному году – составить предложения по резкому увеличению числа обучающихся в вашем институте. На вашей кафедре, но я с удовольствием изучу и предложения со всех других кафедр.

– Ну что же, подумать можно… – в голосе Проскурякова прозвучала нотка "привычного разочарования". Да, я еще "в той жизни" сталкивался: предложений от руководства института властям было немало, чего не скажешь о реакции этих властей.

– Лавр Дмитриевич, лично я получаю удовольствие не от чтения веселых записок. Если вы не в курсе, то сообщаю: я в писателях числюсь и сам много сказок написать успел – но исключительно из-за гонораров. А удовольствие я получаю делая сказку былью. Николай Павлович сказал, что в Росси две беды – дураки и дороги, и я надеюсь, что со второй вы мне поможете справиться. Ну а с первой… первой придется заниматься мне. Кстати, летом я намереваюсь начать строительство трех больших дорог, – я протянул Проскурякову толстую папку – здесь детально описано какие. К работе на летнее время приглашаются все преподаватели и студенты института, тут написано на каких условиях. Не сочтите за труд, сообщите всем в институте об этом. А о предложениях моих подумайте пока, когда надумаете – обратитесь в трамвайное управление в Москве, они будут в курсе и помогут со мной связаться. А теперь извините, вынужден на этом закончить разговор: мне тут подсказывают, что господин Прянишников уже подъехал… а замечания, точнее особые требования по мостам вам к вечеру принесут.

– Хорошо, я подумаю… хотя, пожалуй, и соглашусь сделать то, что вы просите. Мне только потребуется небольшое время, чтобы кое-что подсчитать…

– Безусловно, но вы можете особо и не спешить. Сами понимаете, сначала в любом случае нужно будет выстроить сам мостостроительный завод, а это все же тоже некоторого времени требует. Вам приготовлен номер здесь, отдохните пока. Обратный поезд для вас отправляется в полночь, а если вы пожелаете погулять по Петербургу, в театры там зайти или просто в рестораны – без стеснения, скажите только любой девушке в синем мундире, какую здесь встретите – она все организует. Все расходы государство берет на себя: вы теперь человек государственный. И еще раз – спасибо, что приехали.

Ужинали мы в этот долгий день вместе с папашей Мюллером – по прибытии в столицу он сначала внимательно изучил оставленное ему в трамвайном парке задание и почти весь день его обдумывал. Так что в "Англию" он приехал с уже готовыми планами, и, буквально горя от нетерпения, поделился ими еще не выйдя из-за стола:

– Я прочитал твои предложения, и хочу сказать, что если тебе надо быстро запустить этот завод в Чудово, то лучше всего мельницы заказать в Линце. Вот только Татьяна Ивановна говорит, что денег нет, так что…

– Твой братец двоюродный оплатит, так что заказывай. Время – деньги.

– Время, которое у нас есть – это деньги, которых у нас нет. Забавно…

– А время, которого у нас нет – это деньги, которых нет и уже никогда не будет. У Отто есть деньги, причем именно мои деньги. Заказывай.

– А у него этих денег… твоих денег, много? Я бы заказал тогда и погрузчики, и еще кое-что – и тогда запущу печи уже в июле, самое позднее в августе. Причем все пять.

– Заказывай.

Вечером, когда мы уже ложились, Камилла внезапно задала вопрос:

– Саш, вот ты сказал, что у Шеллинга много именно твоих денег. Твоих, а тратить ты их собираешься, как я поняла, на строительство казенного завода. Ты пойми, мне не жалко, я просто хочу понять почему.

– Потому что, солнышко ты мое ненаглядное, сейчас и казенный завод – тоже мой. Наш. Все, что мы выстроим, будет наше. Моё, твое, Машки, Степана, девочек наших. Катино всё будет, Вовино. Папаши Мюллера, Африканыча и Оли Ивановой, Васи Никанорова… каждого нашего рабочего, каждого колхозника. Солнышко, мы отныне отвечаем за всю страну – потому что вся Россия теперь наша. И не потому, что мы теперь ей владеем, а потому что мы за нее отвечаем.

– А тебе не страшно отвечать за всю Россию?

– Очень. А тебе?

– Мне страшно только за тебя. Но ты все равно ведь справишься, а я тебе всем, чем смогу – помогу. И не только я…

– Я знаю. И ты поможешь, и папаша Мюллер, и Африканыч, и все, кто в городках наших работает… помощников уже много. Так что бояться нечего – просто я еще не привык. Но мы все равно победим – хотя бы потому, что деваться нам просто уже некуда.

– А когда война закончится?

Глава 27

Николай Александрович Романов нажал большую клавишу, торчащую первой на передней стенке деревянного ящика, и над ней в за выпуклым стеклышком зажглась кривоватая оранжевая цифра "1". После переезда в этот странный городок – переезда вынужденного – он пристрастился к этому немудреному (хотя ранее и совершенно недоступному) времяпрепровождению, и с определенным удовольствием слушал иногда и не вполне понятные ему "передачи".

Сам переезд он решил считать платой за спасение жизней его семьи, а проживание в заштатном городишке – необходимым, хотя и временным, неудобством: война-то в любом случае когда-то закончится и канцлер будет обязан вернуть ему временно отобранную – самому-то себе врать не пристало, именно отобранную – власть над страной. А если он, как и пообещал, японцев победит, то безусловно в заслугу сие деяние будет поставлено законному правителю. Впрочем, он уже почти победил…

Но пока иных дел у императора не было, он считал полезным отдыхать и набираться сил. Слушая, например, "передачи".

Из ящика донесся бой часов: оставленный при царе барон Нольде уже разузнал, что звук сей копирует бой курантов Спасской башни Московского кремля, но ничего про механизм, столь точно имитирующий бой московских часов, вызнать не сумел. На вопросы, которые тот задавал в студии, ему давался лишь ответ, что это-де "запись", а сам Николай идти спрашивать счел ниже своего достоинства.

Впрочем, ему это было уже и не очень интересно – куда как меньше, чем передаваемые сейчас "новости". Как раз сегодня – весьма интересные:

"С вами Анна Иконникова, передаем последние новости. Сегодня, в полдень по времени Владивостока или в пять утра по Московскому времени, в японском местечке Осю граф Николай Павлович Игнатьев подписал мирный договор с военным министром Японии маршалом Оямой. По договору Россия выводит свои войска с острова Хонсю, возвращая его целиком Японской империи, остров Йессо, который японцы иначе называют Хоккайдо, и все острова к северу от него переходят России, а остров Цусима, захваченный бригадой генерала Хона Гёнхо, передается Корее. Под управление России так же передается остров Формоза, с которого Япония вывезет всех своих людей в течении месяца, отвод же русской армии с Хонсю начнется на следующий день после того, как последний японец покинет Формозу, и завершится в две недели. По условиям договора все японские военные корабли передаются России, которая обязуется их не использовать для нужд своего военного флота или передавать враждебным Японии странам, и Япония теряет право на строительство или покупку новых военных кораблей сроком на десять лет. Так же Россия получит от Японии известную контрибуцию, покрывающую ее расходы на войну и возмещающую иные ущербы.

Из источников, близких к осведомленным, стало известно, что Британия собирается объявить о непризнании мирного договора Японии и России. На что Александр Владимирович в шутку заметил, что народу в Британии меньше чем в Японии, зато кораблей, которые нам могут пригодиться, гораздо больше. От комментариев канцлер отказался, заявив, что официально он мнения Британии не узнал.

Теперь о новостях российских. В Полтаве завершился суд по делу о хлебных бунтах тысяча девятьсот второго года. Судебное присутствие сочло выводы следствия о виновности одесских хлеботорговцев Гельфанда и Бронштейна в подстрекательстве к бунту полностью доказанными, так же были приняты как доказанные факты скупки краденного хлеба французской компанией Дрейфуса. Подстрекатели осуждены на десять лет каторжных работ, пятьдесят два исполнителя и чуть более восьмидесяти соучастников приговорены к ссылке. Французская хлеботорговая компания Дрейфуса, скупавшая краденое, приговорена к выплате штрафов в двенадцать миллионов четыреста тридцать две тысячи рублей, а в качестве временной меры, гарантирующей возмещение ущерба и штрафных выплат суд приговорил все оплаченные французами хлебные контракты перевести в пользу государства и арестовать все прочие активы Дрейфуса на территории России…"

Император замер: ведь эта французская компания обеспечивала как бы не треть хлебной торговли за границу! Что-то этот молодой человек явно недопонимает…

"… В ходе судебного заседания было рассмотрено ещё четырнадцать эпизодов подстрекательства к бунтам. Суд счел доказанным факт, что подстрекательства во всех случаях велись через партию еврейских националистов "Бунд", в связи с чем счел необходимым отправить канцлеру на утверждение постановление о признании "Бунда" террористической организацией. Канцлер сообщил что указы по результатам расследования и суда по Полтавским бунтам будут опубликованы не позднее конца месяца".

Николай Александрович задумался. И было над чем: похоже, этот внезапный канцлер затеял долгую игру – непонятно какую, но явно рассчитанную на месяцы, если не годы. И играть он собирается явно сам…

От Саппоро до Асахикавы – больше ста километров. То есть, если очень поспешить, то марш-бросок из пункта А в пункт Б за три для совершить можно. Но это если сапог не жалко – а если жалко, то можно проехать это расстояние на тракторах часиков за пять и накрыть из минометов выстроившиеся поротно японские войска, приготовившиеся этот марш-бросок осуществить. Ну а так как кроме резервного полка в Асахикаве больше японских войск на острове не было совсем, то далее на острове русская уже армия (указ о зачислении всего моего "ополчения" скопом в состав армии был подписан еще в первый день моего "канцлерства"), могла резвиться как угодно.

Резко пополненная армия: "во исполнение контракта" были мобилизованы – в так называемые "войска самообороны" – чуть более двадцати пяти тысяч крестьян-переселенцев, в задачу которых входило не воевать с японской армией, а "поддерживать порядок" на Йессо. К началу "тайфуна" почти все они были собраны в Никольске-Уссурийском, а после высадки первого десанта все они были посажены на заранее запасенные "десантные плавсредства" и перевезены на остров.

Матти Ярвинен очень удачно польстился на предложенную ему зарплату и в Никольске строил именно свои рыбачьи траулеры. Со стальным каркасом и обшивкой уже из лиственницы. Ульф Дальберг тоже не отклонил предложение приятеля – и эти два скандинава успели выстроить своих корабликов почти три сотни. Мотор, правда, использовался тракторный "калоризационный", тридцатисильный (по два мотора на судно), и скорость у суденышка была в районе узлов десяти – но на этих десяти узлах за двое суток каждое перевозило на Йессо по три десятка человек с ружьями. И с припасами для них на пару месяцев.

Ни малейшего противодействия всем этим перемещениям тучи корабликов по морю со стороны японцев не было: они все же сообразили, что попадает им "откуда-то с неба" и попрятали остатки своего флота по портам. Вдобавок они и далеко не сразу узнали, что на Хоккайдо "что-то пошло не так": телеграфные линии, что вели от Саппоро и Асахикавы, были перерезаны первым делом, а когда беженцы оттуда добрались, наконец, до Томакомая и Хакодате, их встретили уже патрули "самооборонцев".

Ну а четырнадцатого мая утром в Хакодате вошел совершенно американский пароход с гордым названием "Freedom" и выгрузил – на единственном подходящем для этой цели причале на всем острове – заботливо приобретенные Чертом Бариссоном семнадцатисантиметровые пушки Круппа. Восемь штук, две из которых уже к вечеру были поставлены на горе, возвышающейся рядом с городом на прикрывающем бухту полуострове. Это – на всякий случай, если вдруг японцам придет в голову десантироваться в порту, а для береговой обороны были завезены совсем другие пушки. Стальные пушки "Арисака", взятые в качестве трофеев на подходах к Анджу. Ну и сотня тракторов, которые могли эти пушки быстренько подвезти к нужному месту.

Но это так, на всякий случай приготовились. Пресловутая "японская военщина" совершила одну серьезную – а для данной реальности и вовсе фатальную – ошибку в деле пропаганды. Японцы всерьез готовились к завоеванию Сибири, на севере Хонсю они в прошлом году даже учения проводили по ее захвату. Смешные, конечно: две роты, тренировавшиеся преодолевать заснеженные горные перевалы, безо всяких русских умудрились погибнуть в полном составе…

Ошибка же заключалась в том, что никто даже не рассматривал возможности "войны на своей территории". В принципе не рассматривал. Поэтому на Йессо японского сопротивления русские войска практически и не встретили. Даже со стороны выгоняемых жителей: все же вдоль дорог быстро ставились "полевые кухни" и там каждому проходящему через десяток верст пути выдавали порцию еды. Не ахти какой, но для большинства японцев даже миска риса с куском вареной рыбы была редким лакомством: хотя минтай и не был такой уж редкостью, но рис у них был "пищей богатых", простой народ перебивался пшеном. Но у меня во Владивостоке запаса пшена просто не было, а рис был еще прошлой осенью закуплен в Китае. Не то, чтобы мне его было деть больше некуда, но и мирным жителям геноцид устраивать не хотелось, не говоря уж о том, что голодный житель может быстро стать и не очень мирным. С другой стороны, кормить их слишком долго тоже не очень хотелось, так что…

Шестнадцатого мая три десятка сорокатонных "рыбаков" неторопливо вошли в бухту Аомори. С тремя тысячами "злобных гэйдзинов". Расстреляв из автоматических "дюймовочек" всё, что хотя бы теоретически могло выстрелить с японской стороны и причесав сам город длинными очередями, кораблики высадили десант и солдаты, выгнав всех, кто уцелел, город сожгли. Только город, не порт – и в него множество мелких суденышек начали массово переправлять скопившихся на Йессо японцев.

А прибывший в этот самый порт через день" Фридом" – правда, уже рейсом из Владивостока – доставил несколько сот тонн красивых чугунных капелек с перышками, тысячу "добровольцев" из отряда Гёнхо и сотню лошадей. Погрузившись на которых, одни корейцы быстренько прокатились на пару десятков километров и нехорошо поступили с бывшим (отныне) городишком Хиросаки. А прочие – погрузившись уже на доставленные трактора, проехались на целых полста километров в противоположную сторону и так же поступили и с городом Хатинохи. Даже еще хуже, в Хатинохи сожгли не только город, но и порт. Сопротивление японцев при этом было буквально символическим: на севере острова войска оставались лишь вспомогательными, артиллерии у них не было, а их однозарядные винтовки (из которых половина солдат даже стрелять толком не умела) против автоматических карабинов и пулеметов не котировались. А мои минометы эти винтовки вообще не замечали…

Север Хонсю – это сплошные горы, между которыми встречаются долины. Долины, соединенные друг с другом горными, понятное дело, дорогами. По которым перевезенные с Йессо "охранные войска" неторопливо гнали мирных японцев на юг. А в Корее на юг гнал уже немирных японцев Гёнхо, срочно назначенный генералом именно русской армии. Точнее, он не столько гнал, сколько просто уничтожал – и тут японская воинская дисциплина опять сыграла против японской армии. Солдат японцы селили в казармах – не постоянных, временных, под которые они забирали какие-то дома, из которых сами корейцы при этом выгонялись. Понятно, что вокруг домов ставились какие-то ограды, около них дежурили часовые – но главное, что войска японцев были отделены от мирного корейского населения. Везде – и в городах, и в деревушках. Ну и когда в деревушку или тем более в город приезжали крестьяне на повозках с продуктами, то на крестьян этих и внимания особо никто не обращал. А когда эти крестьяне доставали из повозок небольшие и очень короткоствольные предметы, было уже поздно.

Была у меня идея внедрения подствольных гранатометов, но она так идеей и осталась. Но вместо подствольника – который просто некуда было ставить – появилось забавное "ружье" со стволом длиной около фута и калибром в сорок миллиметров. Которое успешно плевалось гранатой в четверть кило на расстояние до полутораста метров. После небольшого обучения практически любой солдат легко мог стрелять из этого гранатомета со скоростью до десяти выстрелов в минуту, а хорошо обученный – даже попадать гранатой в цель. Так что в деревнях – где обычно японцы ставили "гарнизон" из одного-двух взводов, редко роты – четыре человека с такими "ружьями" в вечернее время могли без проблем сделать большинству отдыхающих от дневных забот воинов Аматерасу этот отдых вечным. Ну а чтобы самим не отправиться в страну вечной охоты, они на работу прибывали в сопровождении парочки с пулеметом и еще четырех человек с автоматами: автомат Лизы Антиповой я еще в прошлый раз вылизал до идеала, так что наладить их выпуск в этой жизни большого труда не составило. Правда, в "неидеальном" варианте – без азотирования и хромирования стволов изнутри, и с фрезерованной коробкой, но мне и нужно-то было их немного. Совсем немного, тысяч двадцать пять…

Для войны с Японией их пока было прислано около десяти тысяч, на большее просто патронов не хватало: народ бурно радовался "пулеметной" плотности огня и этих самых патронов особо не жалел, а у меня их в Хабаровске изготавливала только одна роторная линия. Вторая должна была заработать уже скоро – но хорошо бы к ее пуску эту войну вообще закончить.

Ну она, собственно, и закончилась – после того, как Гёнхо на присланных ему в Пусан трех сотнях маленьких траулеров высадил почти десятитысячный десант на Цусиму. На которой – к удивлению корейцев – японских солдат вообще не оказалось. Ни одного – а поэтому через несколько дней там вообще японцев больше не осталось: корейцы всех их просто выгнали.

Впрочем "после" не значит "вследствие"…

Гёнхо при захвате Цусимы никто не препятствовал. Большая часть японского флота прочно сидела на отмелях у островов Эллиота, еще некоторая – в портах. Причем те суда, что задержались в портах северных, тоже большей частью сидели на грунте: после взятия Акиты – случившегося еще двадцать седьмого мая – в Ниигате и Тагадзё любой корабль оставался целым не более суток. По-2 (в моей версии) с двумя сотнями килограммов бомб имел паспортную дальность полета шестьсот километров, и если он где-то в полвторого ночи взлетал, то перед рассветом можно было, внимательно осмотревшись, бомбу кинуть прямо в пароходную трубу. Ну, не совсем в трубу, но мимо корабля пилоты чаще всего не промахивались – хотя бы потому, что все судовые огни японцы зажигали в соответствии с правилами стоянки в портах. Или не японцы – кто их там в темноте разберет-то? Тем более, что никто и разбирать не собирался, поскольку в первый же день канцлерства я официально объявил, что все японские острова с двенадцатимильной зоной вокруг, а так же Желтое и Японское моря целиком объявляются зоной военных действий – и кто не спрятался, тот сам себе злобный буратина.

Владивосток – город очень интересный, в особенности если его рассматривать с гендерной точки зрения. Из тридцати с небольшим тысяч населения в городе женщин было около четырех тысяч, зато молодых мужчин репродуктивного возраста – почти двадцать тысяч. То есть было в городе двадцать тысяч молодых мужчин, но из тех шестнадцати, что ходили в шинелях и фуражках, двенадцать тысяч город внезапно покинули. Приказ, передающий весь гарнизон Владивостока в "оперативное подчинение" полковнику Юрьеву, совсем уж проигнорировать местные власти не посмели (тем более, что войска этого внезапного полковника явно были в состоянии показать Кузькину мать не только японцам), и восемь тысяч русских солдат отправились на Йессо и Хонсю. Не воевать, конечно – чего они там навоюют-то? А разгружать с кораблей всякое.

Всякого-то было очень много. Один "рыбак" за один рейс привозил вроде и немного – всего сорок тонн. Но сорок тонн – это тысяча двести ящиков с минами, по два пуда весом каждый. Или много ящиков еще с чем-нибудь очень нужным: с патронами, консервами, мылом, одеждой… или мешки, или бочки – и все это требовалось разгрузить очень быстро. Потому что причалов было немного, а "рыбаки" приходили по пятнадцать штук в сутки. И добро бы одни "рыбаки" – раз в неделю в Хакодате приходил огромный "Freedom" с несколькими тысячами уже тонн разных грузов, а небольшие шхуны и прочие баркасы с фелюгами вообще шастали без перерывов.

Еще четыре тысячи солдат разбрелись, чтобы помогать мужикам грузить на корабли то, что сгружали первые восемь тысяч. На базы, устроенные в той же бухте Владимира, в бухте Ольга, или в заливе Анива на Сахалине – трактора ведь ту же нефть жрали как не в себя.

Но жрали с пользой: куда бы не направлялась японская армия, ее всегда встречали несколько тысяч высыпающихся "с неба" мин. Подвезти миномет и пяток ящиков с минами для трактора – тьфу, а куда везти – об этом сильно заранее скажет висящий где-то в двух-трех километрах сверху летчик-наблюдатель. Поскольку тракторов (ну и минометов) было достаточно, у японцев потихоньку начало складываться впечатление, что русские завезли на остров десятки тысяч пушек – а такие мысли отрицательно сказываются на моральном облике солдат Императора. И не только солдат.

Мирное население успело понять (по рассказам тех же беженцев, многие из которых успели пережить локальный апокалипсис по нескольку раз), что когда на окраине населенного пункта начинаются многочисленные взрывы, то нужно немедленно все бросать и бежать. Причем бежать строго на юг. Но перед началом забега можно еще успеть быстро-быстро собрать все, что хочется попробовать унести: огонь на дома переносился обычно минут через пятнадцать после начала обстрела в деревнях и маленьких городках, а в городах побольше могли и полчаса подождать. Но бежать просто необходимо: все знали, что русские вообще в атаку не ходят, не превратив все перед собой в перепаханное поле. Ну и потом не ходят (потому что атаковать уже некого), а просто перемещаются немного южнее…

Но еще практически все знали, что с русскими можно договориться. Не о сохранении домов, но все же…

Половина японцев слышала о великом подвиге Хиденори Такаку – начальнике полиции города Мориока. Он, прочтя передаваемые каждой группе беженцев листовки, после начала обстрела вышел с красным флагом (с белым мы решили не рисковать, вдруг кто из солдат "увидит" на полотнище красный круг и попрется в атаку) к русским позициям – и договорился! То есть договорился, что население из города все же уйдет, в течение не получаса, а трех часов, но уйдет. Трех – потому что в городе был госпиталь, откуда множество раненых японских солдат быстрее просто не увезти. Правда после этого русские город все же снесут – но не весь! Русские пообещали не ломать храм Хоон-Дзи и не трогать стоящие в нем шестьсот священных статуй. И даже согласились на то, что в храме останется дюжина монахов…

Вероятнее всего, именно поэтому десятого июня с красным флагом линию условного фронта пересек Ояма Ивао – маршал Японии, министр армии и автор плана войны с Россией.

Думаю, что японскому маршалу никакого дела не было ни до храма Хоон-Дзи, ни до Мориоки. Вот только перед рассветом девятого мичман Фомин, выкинув со своего самолета все, без чего он мог лететь и взяв вторым пилотом не мичмана Гордеева, а своего десятилетнего сына и запихнув каким-то особо извращенным способом внутрь фюзеляжа специально изготовленную жестяную емкость на триста литров, высыпал на окраину Токио две сотни "противопехотных" бомб по два с половиной кило каждая. Мальчишка героически ручным насосом перекачивал бензин из жестяного довеска в бак самолета, сам мичман, как-то маневрируя мощностью двигателя и переходя фактически на планирование везде, где только было можно, обратно до поляны, изображающей полевой аэродром, дотянул. И не был разорван на куски командиром летного отряда капитаном Яковлевым (быстро я мичмана в звании повысил, но заслуженно) только потому, что на всех шести дорогах, через которые могли пройти на север японцы, уже вышли их парламентеры с красными флагами, о чем сам Яковлев уже знал. Причем два их них были полковниками, а четыре – вовсе генералами. И все они в один голос предложили "не сжигать Токио до переговоров с маршалом Оямой"…

Ну а когда сам Ояма приехал, то как раз донеслись вести и о том, что Цусима теперь является частью Кореи…

Одиннадцатого прибывший на Дальний Восток по моей просьбе Николай Павлович Игнатьев начал переговоры о мире, а двенадцатого "Осюйский мир" был подписан – переговоры проходили в крошечном городке с названием Осю. Игнатьев блефовал настолько филигранно, что даже я бы ему поверил – но дипломату-то вовсе незачем знать, что снарядов и мин у России не хватит даже чтобы до Токио дойти – так что, возможно, он и сам верил в то, что говорил. Нет, я думаю, что до Токио русская армия все же дошла бы – лет через несколько, да и то если бы никто японцам больше помогать не стал. Однако факты были просты и весомы: русская армия выгнала с нажитых мест почти три миллиона человек (а выгонялись все японцы с занимаемых территорий, кроме разве что тех монахов в Мориоке), японская армия потеряла только убитыми больше ста тысяч человек – это на Хонсю, в Корее их потери были еще больше. И за все это время японцы русскую армию так и не увидели кроме как в бинокли…

Ультиматум Игнатьева японцы приняли, после чего Николай Павлович отправился в Пекин. А мы с женой – в свой городок, проведать детей: все же больше месяца их не видели. Да и в связи с окончанием войны у меня появилось дело к одному человеку, вот уже почти месяц занимавшему квартиру в "Зимнем Дворце" второго городка. К Романову Николаю Александровичу.

Глава 28

Генри Роджерс в этот теплый полдень собрался прочитать присланный Сэмом только что напечатанный рассказ. Честно говоря, рассказ Сэм ему уже сам читал, еще на прошлой неделе – но текст на бумаге позволяет лучше заметить какие-то, на первый взгляд может и незначительные, детали и поэтому Генри предпочитал неторопливо пролистать – как, например, в этот раз – газету и подумать над каждый абзацем. Рассказы Сэма того стоили…

Но насладиться ему не удалось: лишь только он уселся поудобнее в кресле, вошел дворецкий и, протягивая поднос, доложил:

– К вам приехал мистер Бариссон, Демиан Бариссон. Просит принять по важному делу.

Генри взял с подноса карточку. То есть то, что Бариссон называл своей визитной карточкой, задумчиво покрутил ее в руках…

– Проси, приведи сюда, в кабинет.

Про "визитные карточки" книготорговца ходили легенды. Правда обычные золотые карточки – по слухам, сделанные из двадцатки – были всего лишь одним из дешевых, как считал сам Генри, способом пустить пыль в глаза. Но, по тем же слухам, те, кому Чёрт присылал именно такую карточку – золотую пластину толщиной в четверть дюйма с набранными из ярко-оранжевых сапфиров именем (просто именем, без фамилии) – обычно за год удваивали свое состояние.

– Что же, есть возможность проверить слух – подумал Генри. Правда, более глубоко обдумать эту мысль он не успел – в кабинет вошел владелец золотой безделушки:

– Добрый день, мистер Роджерс, я тут шел мимо вашего дома и подумал, что имеет смысл зайти к вам и познакомиться.

– Прогуливались из самого Балтимора?

– Да, что-то засиделся я за столом. А еще мой – и, как понимаю, и ваш тоже – хороший приятель попросил передать вам вот это письмо.

"Дорогой Генри, если ты читаешь это письмо, то, вероятно, уже в курсе что я нашел новую работу. Работа интересная, но мне очень пригодилась бы твоя помощь. Я знаю тебя как доброго христианина, у которого чужие страдания вызывают яростное желание оказать помощь страждущим, а поэтому я бы попросил сделать мне небольшой подарок…" – прочитал Роджерс.

– Да уж, приятель у меня действительно хорош… вы знаете, о чем это письмо?

– Должен признаться, что знаю. Он просит о небольшом подарке, и я бы на вашем месте с радостью и восторгом сделал его. Но если вам сейчас несколько затруднительно немного помочь нашему приятелю, я готов оплатить его каприз.

– Вы готовы оплатить всю сумму? – Генри изобразил на лице удивление, быстро пробежав глазами до конца страницы.

– Да, и готов выписать чек прямо сейчас. Но на вашем месте я бы дочитал и вторую страницу: свое я и так получу, а вот вы…

На несколько минут воцарилось молчание: Генри Роджерс, хотя и читал довольно быстро, очень не сразу понял, что же хотел сказать это "хороший приятель" в своем письме. Точнее говоря, написанное он понял – но разум отказывался принимать написанное всерьез. Но постепенно кое-что из написанного стало до него доходить:

– Почему мне?

– Он сказал, что с островитянами можете справиться только вы.

– Но сроки…

– У моего злейшего конкурента мистера Истмана пара дюжин сухогрузов по десять тысяч тонн будет простаивать еще месяц – ну, если их никто не захочет зафрахтовать, конечно, что маловероятно.

– Мне будет довольно трудно договариваться с акционерами…

– Мистер Роджерс, вы слышали когда-нибудь, что тем, у кого есть моя сапфировая карточка, Торговый банк Бариссона дает беспроцентный кредит на год?

– По слухам, до ста тысяч…

– Вам я могу дать кредит на всю сумму на срок до пяти лет под три с половиной процента – а это, согласитесь, тоже практически бесплатно. Ведь если не считать прибыли, то этого должно хватить? И в любом случае в убытке Ю-Эс Стил не останется.

– Мне надо подумать…

– Безусловно, мистер Роджерс, безусловно. Вот вам моя карточка – Бариссон протянул уже бумажную – если вы согласны с просьбой нашего приятеля, пошлите по этому адресу телеграмму со словом "благотворительность", если же вы предпочтете заключить контракт со мной, за деньги – со словом "признательность". Ну а если нет… как писал уже ваш друг мистер Клеменс, раз в жизни Фортуна стучится в дверь каждого человека, но человек в это время нередко сидит в ближайшей пивной и никакого стука не слышит. Будем считать, что вы предпочли пиво.

– Вы знаете, Черт, я все же предпочту благотворительность – внезапно произнес Роджерс, уже в спину покидающего кабинет Бариссона. – И чертовски рад, что случай познакомил меня с вами.

Тот обернулся, широко улыбнулся:

– Я тоже чертовски рад познакомиться именно с Адской гончей. Кстати, мой чек на кредит у вас на столе, но мне уже действительно пора идти. Чтобы много зарабатывать приходится много бегать, причем даже сидя в кресле. Но, надеюсь, вскоре мы все же сможем увидеться и просто поговорить никуда не спеша. Я слышал, что и так бывает, и хочется когда-нибудь попробовать…

Когда Черт ушел, Роджерс еще раз взял в руки тяжелую золотую пластину. И, почувствовав пальцами неровность на обратной стороне, он перевернул ее и с некоторым удивлением прочитал выгравированную надпись:

Baltimore 666-666

Any day, anytime

Just for holder

Война закончилась в июне, но закончилась она практически без меня – ну чего я реально-то понимаю в военном искусстве? Так что пока солдаты, офицеры и генералы громили японцев, я занимался совсем другими, совершенно не героическими делами. И дел этих было много…

Понятно, что самому всех этих дел не переделать – но для некоторых исполнители были уже "заготовлены". Правда, этих некоторых найти иногда получалось довольно непросто, взять хотя бы Вениамина Горянина. Удивительный инженер, мнение о котором у меня сложилось еще пару жизней назад: "может сделать всё, но не хочет". Он ведь на самом деле мог разработать все, что угодно – но единственным интересом в его жизни было коллекционирование каких-то средневековых миниатюр. Собственно и за работу он брался только когда какую-то интересную миниатюру ему удавалось найти и требовались деньги для ее приобретения.

В этой жизни поиском нужных людей у меня занялся Аркаша Мельников – сын царицынского предводителя дворянства. Юноша гимназию окончил средненько, однако все же не последним и положенными языками овладел – то есть мог как-то объясняться с французами и германцами. А еще овладел и неположенными: оказавшись восторженным почитателем рыцарских романов, он самостоятельно изучил испанский (чтобы прочесть в подлиннике "Дон Кихота") и английский (ради Вальтера Скотта). Ну а я "осуществил" его мечту "своими глазами увидеть места, где все это происходило" – и Аркаша с радостью мотался по Европам в поиске нужных мне людей. Горянина он разыскал в Гренобле, где тот торговался с местным музеем по поводу приобретения некоего манускрипта. Вероятно, инженер уже совершенно достал смотрителей этого музея и те (вероятно, чтобы настырный русский просто отстал) назвали Горянину совершенно неподъемную цену.

Аркаша мне об этом сообщил в телеграмме, а через день вместе с выкупленной у музея рукописью и инженером Горяниным в качестве "бесплатного бонуса" выехал в Петербург, где я с инженером и пообщался. Вениамин Александрович выслушал условия, при выполнении которых он манускрипт получит в собственность (в качестве премии за выполненную работу)… Ну а в том, что "премию" он получит, не сомневались ни я, ни он сам. "Особые условия" же его вообще не взволновали – по сравнению с обретаемой миниатюрой для него они казались незначащей мелочью.

Ну а Слава Петрашкевич практически не изменился с нашей предыдущей встречи. Ну, слегка, конечно, "помолодел", однако других существенных отличий я не увидел. И даже во время нашей первой встречи девятнадцатого мая он – в отличие от большинства прочих, с кем мне пришлось разговаривать – ни малейшей робости или настороженности не демонстрировал. Разве что немного удивился, увидев за столом в кабинете канцлера – еще в "Англии" – практически ровесника…

– Могу я поинтересоваться, чем обязан вашему вниманию? – спросил он первым делом после взаимного представления.

– Поинтересоваться можете, но я сохраню интригу.

– То есть? – удивленно поинтересовался Слава.

– То есть не скажу – засмеялся я. – Господин Петрашкевич, чтобы вы не начали задавать более идиотские вопросы, я очень вкратце ознакомлю вас с теми задачами, которые предстоит решить мне, а затем, когда вы представите их масштаб, обрисую ваше место в общей картине. Годится?

– Что – годится? А… да.

Я протянул ему довольно пухлую папку:

– Здесь эти задачи расписаны более подробно, но прежде чем вы займетесь чтением, я пройдусь по верхам. Это – план развития отечественной промышленности примерно на десять лет. И за эти десять лет нам нужно достичь производства стали и чугуна по тридцать миллионов тонн, то есть увеличить производство по сравнению с нынешним в десять раз. Производство зерна довести до не менее чем ста пятидесяти миллионов тонн, то есть в два с хвостиком раза больше нынешнего. Выстроить нужно будет с полсотни крупных машиностроительных заводов, сотни полторы помельче, но выпускающих высокоточную продукцию. С полсотни крупных химических заводов, прочего всякого фигову тучу… очень много в смысле, и проложить примерно тридцать тысяч километров магистральных железных дорог. Для всего выстроенного нужно будет подготовить рабочих, обучить их, обеспечить жильем, медицинским обслуживанием, я уже не говорю об одежде и обуви. Это я пока только по крупным проектам прошелся, но там обязательно всплывет раз в двадцать больше мелких, вспомогательных – и вы, Станислав Густавович, именно вы определите каких именно, затем мне все эти планы свяжете в единую систему, подсчитаете, откуда брать ресурсы и сколько их потребуется – в общем, придумаете, как эти планы воплотить. Понятно, что не в одиночку: наберете специалистов, распределите между ними задачи… разработаете методики расчетов…

Слава попытался осмыслить услышанное, но, похоже, пока картинка в голову ему не вмещалась – ведь великого волшебника, который мог взмахнуть своей палочкой и все описанное как-то устроить, на картине не было.

– А почему вы хотите поручить эту работу мне? – произнес он, скорее всего для того чтобы просто не молчать.

– Потому что все это строить будет такой же шалопай как и вы – господин Антоневич, я с ним вас чуть попозже сегодня познакомлю… надеюсь, что познакомлю. Потому что этот разгильдяй даже к канцлеру вовремя приехать не может, гад! Зато строит он все быстро, часто даже быстрее задуманного – правда, из-за того сметы постоянно превышает. Вы ему сможете объяснить, в чем он не прав, а мне просто некогда будет.

– Почему…

– Потому что я буду ругаться лишь с вами. Не может же канцлер ругаться со всеми – всех много, а канцлер один. Так что я для ругани выбрал вас, а уж вы ее далее по нисходящей сами спускать будете. Да, там, в папке, уже отмечено то, что уже строится. Это тоже нужно будет как-то в общую картину вставить… – дверь в кабинет распахнулась и вошел Саша Антоневич. – Станислав Густавович, знакомьтесь: господин Антоневич, Александр… Саш, извини, как тебя по отчеству? А то никогда не знал и вдруг забыл.

– Можешь называть меня просто "господин Антоневич" или даже проще: "мой господин". На худой конец "ваше превосходительство"… чего, точно не знал? Андреевич я. А почему задержался: папаше Мюллеру на цементный завод уголь нужен, по карте Ламанского вот тут на Мсте уголь есть… село Белое называется. Я к чему: раз уж ты канцлер, то напиши указ о принудительном выкупе земли на нужды державы. Село нищее, народу много а земли мало, ее никто продавать не хочет.

– Вот ведь сволочи, да? Других мест для шахт не нашел?

– Я на всякий случай спросил. Тогда подписывай выделение казенной земли вот здесь, тут и глина огнеупорная неглубоко, и уголь под ней – правда, чуть поглубже, чем в Белом. Мне потребуется четыреста тысяч на следующей неделе и два эшелона цемента.

– Уголь с Мсты нам без надобности, у него зольность за сорок процентов, для цемента не годится, а для химии калужский и тульский дешевле встанут.

– Слушай, канцлер, ты это жене своей расскажи. А мне дай денег и прикажи Мюллеру цемент выделить – он меня уже послал… к тебе послал.

– Я же сказал: не годится уголь!

– А жена твоя говорит, что годится – если цементную печь газом топить. Мюллер с ней согласился, газовый завод ему Луховицкий уже строить там приготовился, так что подписывай указ, давай деньги и не спорь.

– Ладно, землю бери – сказал я, подписывая бумагу, – передай в секретариат, пусть нормально указ оформят. А зачем тебе столько денег на одну шахту?

– Я же говорю: огнеупорная глина. Завод огнеупоров ставить буду, лишним всяко не окажется. А завод – это рабочий городок, школа, больница. Ты же мне врачей бесплатных не дашь, им платить нужно. Учителей – тоже. А мне, если с этим считать, сколько летом городов строить? Пять?

– Я восемь насчитал, но ладно, сам разберешься. Учителей дам, а с врачами… где брать думаешь?

– Козицинских ждать не могу, по университетам с сотню набрал.

– С Женского медицинского еще человек десять минимум набери – жены рабочих к мужчинам в гинекологию не пойдут. Скажешь Лениной, что я велел тебе выделить полмиллиона…

– Извините, господин канцлер, вы все вопросы таким манером решаете? – вмешался в нашу беседу Слава.

– Нет, что вы! Обычно мы просто деремся, а сейчас Саша, видимо, вас застеснялся…

– Я тогда пожалуй приму ваше предложение.

– Думаете, что меня побьете? Договорились, вы приняты, и сразу предложу еще кое-что. Видите ли, я рос и воспитывался в дикой Австралии, а там отчеств нет, все друг друга или по имени, или "уважаемый сэр, не будете ли вы так любезны пройти в задницу". Поэтому у меня обычно с соратниками общение на "ты", вас это устроит?

– Вполне, господин… Александр?

– Саша, так короче, а времени у нас лишнего нет. Сейчас секретарь покажет ваш номер – временно поживете тут, а потом… я бы попросил черновой вариант планов подготовить недели через две. Ваше сиятельство, господин Антоневич, ты еще здесь? Найди на шахты и огнеупорный завод кого-нибудь другого, а завтра поедешь строить завод в Старом Осколе. Кузьмина захватишь… на ужин приходи, уточню задачу. А сейчас – валите отсюда, мне еще страной поуправлять немного надо.

Управлять было весело. Коковцев, министр финансов, примчался ко мне девятнадцатого мая сразу после обеда и принялся убеждать в том, что строительство ГЭС на Волхове необходимо отложить – по крайней мере на несколько лет.

– Александр Владимирович! Боюсь, что вы совершили ошибку, и необходимо отменить ваш указ о строительстве электрической станции на Волхове, поскольку бюджет просто не справится со строительством. Я уже не говорю о грядущих убытках, но в любом случае денег на строительство выделить не могу.

– Ну почему же вы говорите об убытках?

– Я посмотрел проект господина Графтио, в нем указано, что станция выйдет в шестьдесят миллионов. Я должен официально заявить, что в бюджете просто нет таких денег, и если строительство все же начнется, то все потраченные деньги не дадут никакого результата: станцию-то достроить не выйдет из-за нехватки средств! То есть много лет мы будет вынуждены просто вкладывать деньги хотя бы для того, чтобы уже выстроенное не разрушилось само по себе, а когда все же станция будет закончена, то производимое ею электричество не найдет сбыта…

– Понятно. То есть как раз непонятно: почему вы, Владимир Николаевич, даже указ о моем назначении не прочли?

– Даже если бы и захотел, не смог бы не прочесть! В любой газете…

– Владимир Николаевич, вы же профессиональный бюрократ – а делаете вид, что не знаете чем манифест отличается от указа. Поясню: манифест – это, скажем, декларация о намерениях. А указ – это закон, подлежащий точному исполнению. Который, кстати, каждому министру – в том числе и вам лично – был под роспись вручен.

– Ах, вот вы о чем… Ну да, конверт я тот не вскрыл, но разве в нем что-то отличное от?…

– В указе Император конкретизировал… в смысле, подробно расписал то, что мне можно делать и что нельзя.

– То есть, я понимаю, в работу министерства финансов вам дозволяется…

– Все же почитайте, как к себе вернетесь – меньше будет подобных недоразумений. А пока, чтобы время не терять, расскажу о четвертном пункте указа: все действия, предпринимаемые Канцелярией, проводятся без любого вида финансирования, кредитования или предоставления любого вида финансовых гарантий со стороны бюджета Державы, прямого или косвенного. Так что вы, Владимир Николаевич, не волнуйтесь. Я знаю, что в бюджете денег нет, но на строительство это из бюджета ни копейки и не прошу. На электростанцию я уж сам как-нибудь денег наскребу, у меня, думаю, хватит. И со сбытом все решаемо: поставлю отпускную цену в четыре копейки за киловатт, и сбыт сразу появится.

– Но ведь такая цена… зачем вам-то такие деньги вкладывать?

– Такая цена обеспечит полную окупаемость станции менее чем за пять лет. Прибыль больше двадцати процентов годовых – разве это не выгодно? А если посчитать, сколько угля она нам сэкономит! Сейчас уголь британский мы по двадцать две копейки за пуд закупаем? А за год станция позволит сэкономить угля более двенадцати миллионов пудов, то есть два с четвертью миллиона рублей. Немного, конечно – но ведь в бюджете лишних денег нет, а курочка по зернышку, как известно… впрочем, вы правы: в бюджете у нас просто дыра какая-то, денег ни на что не хватает, а с электричества от станции они появятся нескоро. Поэтому мы с вами доходы государственные должны как-то увеличить. Я подумаю, как это сделать. Но пока я думаю, что волноваться за прибыли торговцев углем, причем торговцев британских, не входит в обязанности министра финансов России… – вдруг мне пришла в голову одна мысль, старая, которую я думать начинал лет так…

– Тем не менее, должен признать, вы правы в одном: слишком много денег из бюджета тратится вообще неизвестно на что. Так что я вас попрошу при случае очень убедительно разъяснить нашим академикам, что если в июне, скажем, Дмитрий Иванович Менделеев не станет академиком, государству будет незачем давать Академии хоть копейку. Вы подготовьте на всякий случай указ, я подпишу…

Да, волноваться за прибыли иностранцев в обязанности министра не входит, зато входит в мои. Двадцать шестого мая в газетах был опубликован указ о введении экспортных пошлин на нефть в размере полтинника за пуд и на светлые нефтепродукты в размере семидесяти пяти копеек. А экспорт мазута запрещался полностью.

Слава зашел ко мне двадцать восьмого. То есть он и раньше захаживал: некоторые вопросы в моей тетрадке были изложены не очень понятно, причем даже для меня – я же просто записывал "желаемое" по разделам экономики, о которых знал лишь то, что они есть, и вместе мы пытались разобраться, что же из этих "пожеланий" на самом деле имеет смысл учитывать. Но двадцать восьмого он впервые зашел не с вопросом, а с предложением, причем срочным:

– Александр Владимирович, я должен сказать, что вы, вероятно, делаете огромную ошибку.

– Присаживайтесь, уважаемый господин Струмилло-Петрашкевич Станислав Густавович, ваш визит очень важен для нас и мы с огромным вниманием и интересом выслушаем ваши, как я понимаю, бесценные замечания. Не желаете ли чаю? Или предпочитаете кофе? В такую погоду так хорошо посидеть у самовара… где-нибудь на даче, в беседке под раскидистой липой…

– Я серьезно… – вид у Славы был очень смущенный.

– А если серьезно, то давай, как договорились, по имени.

– Я постараюсь… Саша, ты делаешь огромную глупость.

– Это уже слышал, а теперь изложи детали.

– Эта экспортная пошлина на нефть…

– Стоп. Понял. А теперь почитай вот это – я протянул ему тоненькую папку.

– Что это?

– А ты неграмотный?

– Честно говоря, я не совсем понял – негромко произнес Слава пару минут спустя. – Ведь это…

– Интересно, как тебя англичане на работе-то держали? Ладно, перевожу с английского…

– Я знаю английский!

– Перевожу с английского на экономический: Юнайтед Стейтс Стил строит мне металлургический завод по выпуску миллиона двухсот тысяч тонн стали в год. Причем строит она его безвозмездно, то есть даром.

– Почему…

– Потому что председатель совета директоров ЮС Стил Генри Роджерс является председателем совета директоров Стандард Ойл, которая – сразу после введения мною пошлин на нефть – приберет к рукам европейский рынок и заработает на нем за год примерно пятьдесят миллионов долларов. Завод – это взятка мне за введение этих пошлин.

– Но тогда мы в Европе этих пятидесяти миллионов сами-то не получим.

– Мы бы и не получили, максимум, что нам светило – миллионов пятьдесят, но рублей. То есть даже чуть меньше, чем стоит этот завод – да и то, деньги бы ушли как раз Ротшильдам с Нобелями, а нам ничего бы из них не перепало. А если бы мы даже их ограбили, то сами бы завод строили года два, а Роджерс его поставит за девять месяцев – то есть мы просто за деньги, которые не украдет у России Ротшильд, строим завод себе. Который за наши деньги нам вообще никто бы строить даже не взялся. Мало того, Генри присылает две тысячи человек, которые на этом заводе целый год будут работать, причем две тысячи квалифицированных рускоговорящих рабочих. Ну а как сделать, чтобы они не захотели через год вернуться обратно в Америку – это моя забота. Поверь, не вернутся…

– Но рынки-то мы потеряем!

– Ротшильд рынок потеряет. Но об этом пусть у него голова и болит. Главное же – нам этот рынок сейчас вообще не нужен, у нас внутри страны нефти не хватает. Точнее, нефтепродуктов не хватает. Заводы Ротшильда, Нобеля и Манташьянца встанут, они с экспорта кормятся, внутренний рынок для них невыгоден. Кто останется, Лианозов? Он хорошо если Москву с Питером керосином насытит, да и то вряд ли – он к переработке нефти только еще приступает. Мои заводы сейчас керосином для ламп страну напоят, но нам же хлебушек растить надо, причем растить много – а это трактора. Которым топлива нужно в разы, на порядки больше чем всем керосиновым лампам страны. Поэтому мы цену внутри страны на керосин опустим, нефть проклятым капиталистам станет добывать вовсе невыгодно, и мы – то есть государство – все это дело заберем себе и все доходы с нефти пойдут только нам.

– Интересно… монополизируем отрасль, а затем цены поднимем и…

– Я тебе говорил, что ты идиот? Нет? Это правильно, что не говорил, потому что ты у нас умный. Вот только мусора в голове у тебя еще лишку. Посему сообщаю: нам нужно нефтяное топливо для тракторов. Чтобы выращивать много зерна. Чтобы в стране больше не было голода. Чтобы меньшее число крестьян могло всю страну прокормить. Чтобы те, кто остается без работы в деревне, шел в город и становился рабочим, чтобы строить трактора, которые будут пахать больше полей чтобы было больше зерна – так понятно?

– А что, у крестьян есть деньги на покупку тракторов?

– Слава, я сказал, что собираюсь продавать трактора крестьянам?

– Нет, но…

– Я организую машинно-тракторные станции, которые будут крестьянам оказывать услуги по вспашке полей, по посеву, по уборке и вывозу урожая – за что крестьяне будут расплачиваться зерном, причем после того, как соберут этот самый урожай. Богатый урожай, поэтому государство зерна получит много. Запасет часть на случай неурожая, рабочих в городах накормит… если что останется – в другие страны продаст, но важно не это. Важно то, что керосин, топливо для тракторов мы сами употребим. Вопрос: зачем нам увеличивать цену на это самое топливо? Чтобы больше денег перекладывать из правого кармана в левый?

– Крестьяне не захотят делиться урожаем, потому что никто не знает, какой он будет.

– Сразу все – точно не захотят. Но на всех у меня и тракторов нет. Поэтому обслуживать эти самые МТС будут только крестьян передовых, объединенных в колхозы – съездишь скоро ко мне на Волгу, посмотришь, что это такое. Пока новых тракторов понаделаем – народ поймет, что лучше отдать часть большого урожая, чем рыдать над маленьким. Умные – поймут, а дураки нам и нафиг не нужны.

– Думаешь, сработает?

– Знаю. Еще вопросы на сегодня есть?

– Нет… то есть… слушай, но ведь ты Антоневича услал металлический завод строить, нет? Мне завод в Старом Осколе из плана снимать теперь? – он кивнул на контракт с Роджерсом.

– Роджерс другой завод будет строить, в Череповце.

– Это где? Под Вологдой что ли? Там же вроде нет ни угля, ни руды…

– Нету. Но завод будет строиться именно здесь. Я самодур или как? А руду и уголь мы туда привезем.

– Откуда? На чем?!

– На поезде привезем. А откуда… об этом я еще и не подумал… давай посмотрим – и я подошел к висящей на стене карте России. Уголь, я думаю, лучше всего будет возить вот отсюда – я ткнул пальцем в верховьях Воркуты, – а руду… сколько тут до Воркуты километров-то? Тысячи полторы? Значит руду будем добывать вот тут – и палец уткнулся где-то в районе Костомукши. Честно говоря, я довольно долго вспоминал это карельское название, но не вспомнил бы, если на карте его не увидел – давно еще, тогда же и записал, чтобы не забыть.

– На санном поезде? – не преминул съехидничать Слава.

– Нет, по железной дороге. Придется выстроить.

– Завод, ты говоришь, Роджерс построит к весне… а тут, выходит, чугунки тысячи три верст нужно. И когда ты ее думаешь выстроить? И, что интереснее, на чем завод будет работать до того, как мы железные дороги запустим?

– Ну, сроки ты сам назвал: до следующей весны дорога должна быть построена. А тебе придется вот еще о чем подумать: для дороги потребуются вагоны, локомотивы – которые я тоже не собираюсь закупать за границей. Где бы их нам тогда взять?

– Сначала нужно откуда-то взять рельсы. На три тысячи километров… каким рельсом дорогу класть думаешь? Как на других твоих дорогах американским тридцатишестифунтовым? Это же полтораста тысяч тонн, их-то ты где взять собираешься? Даже если их у Роджерса заказывать, то разве что через год столько получим! – да, считать в уме Слава умел быстро. Только сейчас он посчитал что-то неверно.

– Дорога будет двухпутная, там же ежегодно возить минимум по семь миллионов тонн, так что рельсов потребуется вдвое больше. Но рельсы у меня уже есть, этим не заморачивайся. А вот насчет вагонов… поговори с Ильей Архангельским, у него есть очень дельные мысли по этому поводу. И с Антоневичем тоже – заводы-то ему поднимать. Но это не к спеху, можешь хоть целую неделю думать, а вот планы по машиностроению ты мне обещал уже сделать. Сделал?

– Я просчитал начерно два десятка заводов – те, которые уже начинают строиться, но, должен предупредить, у меня цифра довольно сильно не сходятся с указанными вами… тобой.

– Ну, они и не должны, наверное, сходиться: я указал сколько хочу потратить, а ты считал сколько нужно. Давай так сделаем: через неделю у меня назначено совещание, ты к нему принеси все что уже успеешь сделать, а после совещания все заинтересованные лица сядут и внесут свои уточнения по планам. Видишь ли, любой план изначально суть описание светлой и высокой мечты, но суровая реальность мечту не только опустит на землю грешную, так еще и грязью измажет. А на совещании я как раз и соберу тех, кто в этой грязи на земле и работает…

Через час после того, как Слава покинул мой кабинет, приехал Вячеслав Константинович. Вид у него был ну очень сердитый, однако после разговора со мной он немного повеселел. Ну как повеселел: встречающие его в коридоре старались сделаться невидимыми и просочиться сквозь стену, однако на душе у него стало гораздо спокойнее.

И у меня – тоже. Вызвав дежурную секретаршу, я отдал ей для перепечатки и рассылки в газеты очередную бумажку. Очередной, но давно уже обдуманный и заготовленный указ…

Глава 29

Сид Бессон еще утром был весел и доволен жизнью, и до самого обеда – пока управляемый им локомотив шустро бежал по рельсам с тремя вагончиками, заполненных пассажирами – радостное настроение его не покидало. Конечно, до "настоящего машиниста" Сид не дотягивал: те-то годами учились, а Сид всего-то и окончил двухмесячные курсы. Но и локомотив Сида на паровоз был похож только разве что наличием колес: крохотная тележка с нефтяным мотором в полсотни лошадиных сил даже окрашена была в веселый желто-оранжевый цвет, настоящим паровозам не присущий. Поэтому и зарплата его тоже "не дотягивала", однако раз компания предоставляла бесплатное жилье и топливо на зиму, пятнадцати долларов в неделю вполне хватало. Тем более, что время от времени выплачивались и премии: Сид за последние полгода три раза приносил домой по лишней двадцатке "за соблюдение графика движения" и один раз сто долларов за очередные "двадцать пять тысяч миль без поломок". Вообще-то ежедневно Сид проезжал чуть больше двухсот миль, и двести пятьдесят долларов "за сто тысяч миль без поломок" он надеялся получить уже осенью. Да, такая работа для парня двадцати трех лет от роду – мечта…

Компания "Steel Trail", в которой работал Сид, строила железные дороги. Что было не удивительно, сейчас железные дороги строили буквально все. Настолько все, что говорили, будто нельзя в Америке найти хоть один городок, до которого от железной дороги будет больше десяти миль. Однако как раз "Стальная тропа" такие города находила, причем многими десятками – и ликвидировала "нарушение". Правда, дороги были узкоколейными, зато прокладывались иногда даже не за месяцы, а вовсе за недели – и, по мнению и самого Сида, и большинства его сослуживцев, скоро от любого городка до железной дороги будет не более четверти часа пешего хода.

То есть такое мнение было у Сида еще утром, а вечером, когда его поезд вернулся в Сент-Джозеф, оно резко изменилось. Причем еще до того, как Сид зашел в контору отметиться: на грузовой площадке он заметил целую толпу китайцев. Нет, вроде поговаривали, что компания собирается тянуть новую линию на Канзас-Сити, но Сиду стало как-то тревожно: в отличие от прошлого раза китайцы были не в форме компании.

И предчувствия его не обманули: Ник Эндрю – начальник станции – встретил его очень грустной физиономией:

– Сид, у меня неважные новости: Steel Trail закрывается. Вообще закрывается, а все имущество, как я вычитал из этого письма – он указал рукой на лежащую на столе бумагу – уже продано. Так что работать будешь до конца недели, до конца следующей придется и дом освободить: дома они тоже продали. А весь персонал будет с понедельника уволен… впрочем, можешь считать себя счастливчиком: покупатель предлагает поработать у него. Правда, в другом месте, но переезд они берут на себя. Предлагают контракт на три года, лично я его уже подписал. Тебе интересно?

– А какие условия?

– Могло быть и хуже. Примерно десять долларов в неделю, опять бесплатное жилье, но еще бесплатное лечение тебя самого и всей семьи. Первый год работа на строительстве новой дороги, после этого – уже по твоему выбору или на другой стройке, или на выстроенной дороге. Там еще перечень на полстраницы за что дают премии, но это ты и сам прочитаешь: контракт тебе домой выслан. Только учти: или ты его подписываешь завтра, или можешь пустить его на самокрутки.

– А если почта задержится?

– Не задержится, его тебе Чарли домой отнес. Извини, но приказ был контракты разослать каждому именно домой, а не вручать здесь: видимо, не хотят, чтобы на работе обсуждали, да и предложили контракты не всем. И вот еще что сказать хочу: в контракте этого не написано, но там все раза в два дешевле. Вдобавок сотрудники компании еще и скидку имеют в двадцать процентов. Так что за год долларов триста точно накопить сможешь. Так что давай, иди домой, читай и думай, только молча.

– А другие что думают?

– Другие? Я же тебе говорю: счастливчик. Контракты предложили только мне, тебе и Питу Хейрайну. Ты понял, о чем я?

– Кажется да…

Встреча с царем прошла… в общем-то результат меня порадовал, хотя началась она забавно: царь, видите ли, услышал по трансляции об окончании войны и сам возжелал срочно поговорить. Очевидно, по поводу награждения меня каким-нибудь орденом и отправки меня же в ссылку куда-нибудь в Туруханский край за невежливое с императорской персоной обращение. Начал он, естественно, с ордена:

– Должен признаться, Александр Владимирович, что удивлен – но обещание вы свое сдержали почти точно: прошел месяц и два дня, а Япония подписала капитуляцию. Такие деяние безусловно заслуживают самых высоких наград…

– Полнота власти, дарованная мне императорским указом, позволяет мне и самому себя наградить как угодно – но дикарей-то победить было нетрудно.

– Полнота власти, переданная на время войны…

– А в манифесте такого не говорится, да и не в этом дело. Во-первых, согласно подписанного договора война закончится все же в августе… в конце, скорее всего, августа. А во вторых… Капитуляция Японии – это вовсе не конец войны. Это, боюсь, всего лишь ее начало. Вы же слышали: Британия вроде как намерена "не признать итоги войны и принять свои меры". Что понятно: островитяне намеревались получить с этой войны большие прибыли, а в результате потеряли более двухсот миллионов фунтов.

– При чем здесь Британия?

– При том, что войну эту против России Британия и вела, руками японцев, но именно Британия. И вот она окончание нашей войны с японцами, видите ли, признавать не хочет…

– Закономерный результат, когда за дело берутся дилетанты. Вы взялись "побеждать" ничего не понимая в политике…

– Вынужден вас разочаровать. Именно понимая политику, я успел предотвратить ваше… свержение. И я даже знаю, кто конкретно в той же Британии принимал решения о перевороте и превращении России в колонию. Но для Державы сейчас главное то, что я знаю, кто вне Британии считает, что у англичан и так колоний явный излишек, и кто этими колониями с удовольствием с островитянами поделится. Но вообще-то я пришел обсудить совсем иной вопрос: к моему стыду, данное вам обещание мною выполнено все же не было – я достал толстую парку с бумагами и положил на стол.

– Что это?

– Обещанные заключения расследований неудавшейся попытки пере… вашего смещения.

– То есть, как я понимаю, вы расследование закончили?

– Именно случившуюся попытку – да, закончил. Но я говорил, что мне известно еще о нескольких планах вашего устранения – а вот по ним результатов пока нет. Даже не так… – я слегка задумался, пытаясь подобрать выражения, которые бы Николай понял правильно, но царь мое молчание понял по-своему:

– Вы не хотите об этом говорить?

– Как раз очень даже хочу. Следователи кое-что обнаружили, более того, сейчас нам доподлинно известно уже о четырех планах покушений. Причем два – совершенно бандитские, но пока исполнителей я не в состоянии обнаружить, хотя и знаю, кто именно должен будет этим заниматься. А еще два – мы взяли под наблюдение как раз исполнителей, а вот откуда они получат взрывчатку, оружие и приказ – этого мы пока не знаем. Как пока не знаем и всех сообщников. Предполагаем – а наверное знать мы пока этого не можем – что покушение случится в первую же неделю после вашего возвращения в столицу – а из-за подписания мирного договора вашего возвращения все уже ждут. Я, конечно, предоставлю самую лучшую охрану, но гарантировать полную безопасность пока не могу.

– Но возвратиться мне просто необходимо, ведь вся страна этого ждет…

– Безусловно… – мне "вдруг пришла в голову идея", над которой я раздумывал практически с момента "назначения" на должность канцлера:

– Но, мне кажется, можно и отложить возвращение. В прошлом году наводнение же Петербург изрядно подпортило…

– Но, насколько я знаю, все уже починено.

– Да, конечно – ну а вдруг новое наводнение случится? Я это к чему вспомнил: Пульман почти сорок лет назад целиком Чикаго поднял на восемь футов – и теперь в городе болот нет. Если сейчас – на японскую контрибуцию – поднять дома в Петербурге на девять – двенадцать футов, то никакие наводнения столице больше страшны не будут. А начинать нужно… Император своим примером покажет пользу этих работ, и если начать с Зимнего дворца, Адмиралтейства… до зимы там будет просто негде жить…

– А вы успеете до зимы?

– Британцам сейчас просто необходимо провести несколько, скажем, акций устрашения. Вас не будет – выберут кого-то другого, и мы все заговоры точно раскроем.

– Я спрашивал про подъем домов.

– Янки подняли половину города за полгода, а техника у них была сорок лет назад куда как хуже нынешней. Деньги у нас… у меня на это есть, люди… землекопов найти несложно. Будете встречать Рождество в Зимнем на шесть футов выше, чем прошлое… хотя вы правы, дворец – не доходный дом, поднимать непросто, можем не успеть.

– Но Рождество можно будет встретить в Гатчине? Да и в Петербурге – вы же не все дворцы сразу поднимать станете?

– Петербург всяко не подойдет: Васильевский остров нужно будет поднять уже на двенадцать футов, и где министрам разным работать? Не селить же их в Императорском дворце? А до Гатчины нынешние морские пушки уже достают…

– Вы тоже работаете… в "Англии" ведь?

– В Москву перееду. То есть переведу Канцелярию туда… и самые нужные министерства тоже. Вячеслава Константиновича попрошу пока переехать… И, на случай неприятностей с британцами, армию подготовить надо. Японцев-то воевать несложно, а с Британией…

– То есть, выходит, вы и далее собираетесь Державой управлять…

– Отнюдь. Я всего лишь Державу защищаю, и стараюсь сделать так, чтобы далее она сама себя смогла от кого угодно защитить. Ведь только тогда мои капиталы окажутся защищенными: я же говорил вам, что движут мною интересы корыстные. Но раз уж моя корысть идет на пользу Державе…

– Вы все же редкостный нахал. Но тут вы правы: ваша корысть России полезна. И если вы насовсем переедете в Москву…

– Чуть погодя, все же к переезду нужно многое подготовить. А пока – есть еще одна небольшая проблема, финансовая.

– Вы же утверждали, что ни копейки…

– Не у меня, у России: уже в этом году только по зарубежным кредитам нужно будет отдать полмиллиарда. И я знаю, где их взять – но дарить я столько не готов. Тем не менее мне кажется, что мы с Коковцевым сможем решить, как все проделать без ущерба для Державы и без потерь для меня.

– Вы, гляжу, хотите все проблемы сразу решать. Не надорветесь?

– Опять повторю: мне нужна сильная Россия – чтобы защищать мои капиталы. Но положение сейчас у страны тяжелое – и в военном, и в политическом, и в финансовом смысле. Поэтому я готов стать – временно, конечно – скажем, кризисным управляющим. И вложить изрядно своих средств в свою же защиту. Вас такое положение дел устроит?

Такой "откровенный" разговор с царем я смог себе позволить только потому, что твердо знал: жандармерия и полиция (в лице Вячеслава Константиновича) сейчас уже меня полностью поддержит. После того, как я именными указами фактически "разрушил все министерство" (по словам фон Плеве), переведя почти сорок человек из него, причем некоторых даже "с повышением в звании", на другую работу. Например, на должность "краевого начальника жандармского управления" в быстро учрежденный Камчатский край…

Но как только Вячеслав Константинович узнал от меня о новых местах службы "повышенных в звании", наше взаимопонимание стало полным: ведь из министерства я убрал многочисленных любовников Великого Князя Константина Константиновича и теперь министр мог на освободившиеся должности набрать профессионалов. Великий Князь почему-то предпочитал заталкивать своим… влиянием данных граждан именно в Министерство внутренних дел, и некомпетентность в самом министерстве просто зашкаливала – а теперь появилась возможность работу наладить.

В принципе, и у других власть предержащих мое назначение особых возражений не встретило. Все же "дворянин Второй части книги" – это и в самом деле "лучшая кандидатура для непредвзятого расследования": не зря же Петр именно "служивых дворян" поставил впереди титулованных (то есть Пятой части) и сразу за Первой частью (то есть за прямыми родственниками царя). А как раз на "родственников" и "титулованных" в подобной ситуации положиться невозможно, так что выбор становится небогат. И "вполне естественно", что "выбран" был тот, кто себя успел проявить, к тому же тот, у кого не было никаких деловых или личных связей в кругах нынешней элиты – то есть "человек, непредвзятый по определению". А то, что он и в прочих областях себя "проявляет", так может это и неплохо? Но это лишь время покажет – время, которое я все же получил.

Поэтому и указ "О розничной торговле" никакого противодействия или даже "морального неприятия" не вызвал. В общем-то, подобные указы уже несколько губернаторов для своих губерний вводили, я же их "обобщил" на всю Державу и "слегка расширил". Простой указ: отныне скупка товаров в розничной торговле для целей перепродажи признавалась уголовным преступлением по всей России. Ну и, в "расширение" ранее принятых местных указов, теперь это касалось всех товаров, а не исключительно продуктов. Вроде бы мелочь, но впереди "голодный год" – и спекуляция продуктами может привести к печальным последствиям. А "не продуктами" – это чтобы лишних слов в Указе не писать. А какая от "расширения" получится польза, я себе уже четко представлял – в отличие от большинства нынешнего населения…

Кроме разговора с императором за несколько дней, проведенных в городке, я успел обсудить кучу технических вопросов с инженерами, а Камилла составила вместе с Суворовой очень агрессивный, я бы сказал, план "химизации народного хозяйства". Причем производство минеральных удобрений (по которому уже через пять лет Россия была должна превзойти все остальные страны вместе взятые) было в этом плане где-то на третьем-четвертом месте. А задачу более первоочередную Ольга Александровна обещала решить в ближайшее время – то есть сразу после того, как она вообще поймет что собственно я у нее попросил. Вообще-то я попросил ее решить "в течение ближайших лет пяти", но когда не то что путь решения, но и постановка задачи неясна, то лучше начать пораньше. И почему-то мне казалось, что Суворова справится…

Еще одно "царицынское дело" было сделано и поздновато, и совершенно волюнтаристски – я официально "закрыл" американское издательство: объяснил пайщикам, что мне теперь книги писать станет некогда. Думал, что они возмущаться станут, но "партнеры" довольно легко согласились продать мне свои паи по начальной цене в тысячу рублей за каждый. Ведь издательство и вправду в основном с моих книжек кормилось: немногочисленные, но все же случавшиеся попытки протолкнуть на заокеанский рынок других отечественных писателей закончились полным провалом. То есть "сыграли" только Антоний Погорельский и Гоголь – так что мои доводы оказались поняты и приняты, тем более каждый из пайщиков успел уже не по одному миллиону "заработать". Времени встреча заняла немного, но "авторитет канцлера" по крайней мере в Царицыне среди местной элиты заметно вырос: ведь что мне стоило просто издательство обанкротить и никаких денег не платить. Ну а то, что Бариссон это издательство давно желает выкупить за гораздо более солидную сумму – так мне он об этом пока ничего не говорил (поскольку и сам об этом не подозревал).

И таких "мелких" дел в Поволжье набралось дня на четыре работы с рассвета и до заката. Но хотя эти дни мы были загружены часов по четырнадцать в сутки, для меня по крайней мере это казалось отдыхом: я занимался тем, что умел и любил делать. А по возвращении в Петербург пришлось заниматься уже "тем, чем надо". Причем – с самого начала того, что надо – с новой системы управления страной. Для создания которой собственно и было собрано совещание.

Участники совещания расселись вокруг длинного стола, составленного из нескольких принесенных из ресторана "предметов мебели". За прошедшие с моего "вселения" недели из "Англии" уехали все прочие постояльцы (хотя некоторых пришлось и "поторопить"), так что никаких проблем с перестановками мебели не было. С самой мебелью были: роскошная меблировка гостиницы плохо подходила для создания деловой обстановки – но я особо по этому поводу не переживал, поскольку народ собрался неприхотливый. Однако настолько "разный", что с недоумением друг на друга поглядывал и в разговоры вступать не спешил: некоторые из них друг друга знали, но большинство с прочими встретились впервые.

Когда все расселись, я начал совещание краткой речью. Ничего специально выдумывать не стал: зачем, если все уже придумано до нас?

– Итак, господа, я пригласил вас для того, чтобы вы лучше поняли, в каком положении мы все находимся. Мы – это Россия, ну и вместе с ней все собравшиеся тоже, конечно. Возможно, ничего нового я и не скажу, но сказать, произнести вслух это я считаю необходимым: мы отстали от передовых стран на пятьдесят-сто лет, и с каждым днем отстаем все больше. Мы должны пробежать это расстояние в десять лет. Либо мы сделаем это, либо нас сожрут. Сожрут с потрохами и какашками. Какашек я жалеть не собираюсь конечно, но вот потроха мои мне очень дороги. Надеюсь, и каждому из вас свои потроха небезразличны, а потому мы обязаны бежать.

Собравшиеся внимательно смотрели в мою сторону. Именно в сторону: в глаза мне смотрели лишь Вячеслав Константинович и Слава Петрашкевич, причем первый – с любопытством, а второй – с ехидной улыбкой. Ню-ню, подумал я, сейчас мы улыбочку-то эту сотрем…

– Понятно, что изрядная часть сидящих здесь обременена годами и к резвому бегу не приспособлена. Но от вас это и не требуется: мудрость, с годами пришедшая, поможет вам указывать направление тем, кто побежит. Задачи России выглядят очень просто: в течение десяти следующих лет в сельском хозяйстве увеличивать выпуск товарной продукции на восемь-девять процентов, а в промышленности – на двадцать пять процентов. Ежегодно.

Теперь все глаза смотрели прямо мне в лицо – но на большинстве лиц появились и саркастические улыбки. Ну что же, продолжим…

– Это – минимальные показатели, которых необходимо достичь, и сразу скажу – их можно достичь даже без каких-либо сверхусилий. Я уже проделал такое, но должен предупредить сразу: то, что я сделал в своем, хоть и большом по размеру, поместье, просто повторить в масштабах всей России не получится. Потому что я делал все это не один, фактически это делали другие люди, а я лишь указывал направление движения. Но один указывать направление целой стране я не смогу, поэтому и прошу вашей помощи.

Часть улыбок пропала: люди начали прикидывать, на какое место во власти они смогут претендовать. Ну и, почти наверняка, что они смогут из этого извлечь для себя…

– И тут возникает одна серьезная проблема – продолжил я. – Как инженер я прекрасно знаю, что любая машина двигается в нужном направлении если ей управлять. Уберите машиниста – и локомотив либо взорвется, либо остановится, либо сойдет с рельсов. Государственная машина – она гораздо сложнее любого паровоза, но существующие механизмы управления не позволяют управлять ей с требуемой точностью и с нужной скоростью. Представьте, что на рельсах лежит бревно, но тормоз на поезде находится лишь во втором вагоне – и какой толк будет от того, что машинист это бревно заметит? Поэтому механизмы управление Империей нужно изменить – и мы сейчас этим и займемся.

– Мы сейчас будем менять порядок управления державой? – с сомнением в голосе поинтересовался Коковцев. – Но ведь у нас есть огромное количество обязательств и дел, определенно задуманных для исполнения при нынешнем порядке…

– Владимир Николаевич, мы не будем ломать старую систему. Мы будем рядом создавать новую, и постепенно, по мере появления новых задач, будем их запускать уже в новой системе. По счастью, старая система столь мала, что новая очень скоро поглотит ее и никто этого даже не заметит. Как не заметят – не должны пока заметить – и самого факта рождения новой системы.

– Вы хотите все поменять, и думаете, что сможете проделать это незаметно?

– Нет, я не думаю, я это знаю. Собственно, именно это знание и привело меня на пост, который я теперь занимаю. Мы обсуждали это с Николаем Александровичем, и он был вынужден признать, что та система управления, которую я использую – незаметно для окружающих использую – в своих поместьях, и позволила мне стать тем, кто я есть. Мои заводы сейчас производят четверть чугуна и стали России, у меня на заводах работает больше половины промышленных рабочих державы. Мои электростанции вырабатывают три четверти электричества в стране – хоть кто-то обратил на это особое внимание?

– Четверть стали? Три четверти электричества? И кому же вы все это продаете?

– В том-то и отличие именно моей системы, что я никому все это не продаю. Все производимое потребляется внутри моего хозяйства, и оно из-за этого растет очень быстро, оставляя изрядные ресурсы для, скажем, тех средств, которыми была разгромлена японская армия.

– Ну, если пускать это на оружие… Но как вы в этой своей системе незаметно, как вы говорите, поглотите существующую, ведь существующая-то и обеспечивает все, что в державе нынче…

– Один пример – пресек я попытку министра финансов договорить – в начале следующего года в России производство стали и чугуна уже увеличится вдвое по сравнению с нынешним количеством. Что позволит уже и остающиеся в "старой системе" мощности потихоньку, и – главное – без ущерба экономики страны, переводить под управление новым структурам.

– Извините, я не совсем понял – спросил Владимир Николаевич, – вы говорите, что через год производство чугуна вырастет на сто восемьдесят миллионов пудов?

– Ну, да, примерно… точнее, на двести миллионов.

– Что-то я не слышал о строительстве сорока заводов, сравнимых, скажем, с "Урал-Волгой" или Донецко-Юрьевским – сарказм буквально выплескивался из его интонации.

– Вы правы, но никто столько строить и не будет. Американская стальная компания начала мне строить один завод, но производящий столько же, сколько семнадцать "Урал-Волг", а еще один завод, уже в двадцать "Урал-Волг", я строю сам. Еще четыре или пять заводов, лишь немного превосходящих завод ДЮМО, сейчас строит моя дочь, а дальневосточный завод в Хинганске – который и теперь выплавляет вдвое против завода ДЮМО – уже осенью утроит производство.

– Но где нам взять столько денег на подобные строительства?! – в голосе министра финансов прозвучало отчаяние, вызванное очевидной моей "бестолковостью". – Ведь мы не можем забывать, что до зимы Россия должна только по займам выплатить Франции, Германии и Англии почти пятьсот миллионов!

– Владимир Николаевич, вы, вероятно, не очень внимательно меня слушали. Я сказал "мне выстроит", "я сам выстрою", "моя дочь выстроит" – это означает, что строительство будет идти за мой счет – что, кстати, было важнейшей частью моей договоренности с Николаем Александровичем. Ну и за счет моей дочери. А насчет займов… не волнуйтесь, я решу и проблемы с кредиторами. Но этот мы с вами обсудим чуть позже, по завершении этого собрания.

– Боюсь… ну ладно.

– Ну а теперь вернемся к теме собрания: так как по данным британских ученых в любой управляющей системе один человек может эффективно управлять не более чем семью подчиненными, то новая структура управления будет выстроена в виде пирамиды, где каждый начальник будет спускать шкуру не более чем с семи человек. Ну а поскольку на вершине пирамиды буду сидеть я – не как Александр Волков, а как функционер под названием "канцлер" – то сейчас именно я раскрою вам интригу и сообщу, кого, как и за что мне придется тиранить.

– Мне кажется, что это стало напоминать балаган – Ламздорф встал и повернулся к выходу.

– Да, Владимир Николаевич, но вы должны сделать мне скидку на то, что я во-первых не дипломат и этикету, тем более придворному, просто не обучен, а во-вторых на то, что я волнуюсь, наверное, больше вас всех вместе взятых и просто пытаюсь сам себя немного отвлечь от собственного страха. Возможно, не лучшим образом, но у меня, к сожалению, воспитание австралийское, то есть почти что каторжное. Так что сядьте и спокойно слушайте дальше, тем более что охрана вас все равно никуда не выпустит: мы все же не в игрушки играем, а решаем судьбу России. Здесь и сейчас решаем. И вам лично, кстати, предстоит сделать очень много такого, о чем пока вы еще не догадываетесь.

Министр иностранных дел внимательно поглядел на меня, затем посмотрел на дверь, у которой спокойно стояли две девушки в темно-зеленых мундирах… несколько секунд поколебавшись, сел, причем стараясь не выражать даже мимикой своего отношения к моим словам. У него почти получилось: дипломат ведь опытнейший!

– По договоренности с Императором новая система будет создаваться при Канцелярии. И создаваться она будет в некотором роде по образцу старой, но все же и с изрядными отличиями, и сейчас я вкратце об этом расскажу. Поскольку основной задачей Канцелярии будет построение новой экономической основы державы, первой структурой в ней станет заниматься служба, именуемая Государственным экономическим комитетом. Председателем комитета я назначаю сам себя – пока назначаю, просто сейчас подходящей кандидатуры не вижу. Это совсем не значит, что я разбираюсь в этих вопросах лучше всех, просто именно сейчас нет никого, знакомого с планами построения – да, фактически построения заново – этой новой экономики России. Комитет будет управлять несколькими министерствами, и соответствующие министры будут постоянными членами комитета. А точнее, министерство финансов и пять новых министерств: министерство сельского хозяйства, которое возглавит Александр Платонович Энгельгардт, министерство тяжелого машиностроения, министерство легкого машиностроения, министерство путей сообщения и министерство труда и социальной политики, которое возглавит профессор Янжул Иван Иванович.

Янжул посмотрел на меня заинтересованным взглядом, но промолчал. Александр же Платонович, как-то хмыкнув, попытался уточнить:

– Но ведь… Александр Владимирович, насколько я знаю, министерство сельского хозяйства уже существует… как, впрочем, и министерство путей сообщения.

– Да. Но я же уже сказал, что создается именно новая структура управления. Это будет новое сельское хозяйство и новые пути сообщения. Хотя министерство финансов останется старое, и будет находиться все же не в подчинении, а скорее в сотрудничестве с Комитетом. С вами же я планирую встретиться и обсудить задачи нового министерства завтра, в полдень. Что же до еще трех министров, кандидатуры пока не определены, вакансии будут заполнены в течение недели-двух.

– Понятно… – пробормотал Энгельгардт, хотя было видно, что он лишь окончательно перестал понимать о чем идет речь.

– Собственно, на этом мои обязанности и заканчиваются, но для того, чтобы задуманное выполнить, потребуется содействие и иных уже существующих министерств. Поскольку враги России не будут спокойно смотреть, как страна набирает экономическую силу, в ближайшее время следует ожидать увеличение противодействия нам на всех фронтах. Как на военных, так и на политических. И в первую очередь враги постараются задействовать так называемую оппозицию, то есть всякие якобы социалистические партии и прочую шелу… прочие враждебные правительству силы внутри страны, включая вульгарных бандитов. Посему, рассмотрев предложения уважаемого Вячеслава Константиновича, я учреждаю Комитет государственной безопасности, который он и возглавит. В состав комитета войдут министерство внутренних дел – нынешнее министерство, но уже под руководством Бориса Владимировича Штюрмера, жандармерия – но уже как отдельная служба, которую возглавит Виктор Вильгельмович фон Валь, а так же две новых службы: исполнения наказаний, возглавляемая Александром Семеновичем Стишинским, и служба внешней разведки, вакансия пока не заполнена.

Стишинский поднялся, явно собираясь что-то спросить:

– Мне кажется, что разведочное отделение или наша служба…

– Александр Семенович, чуть позже – но спасибо, что напомнили. Еще в составе комитета будет отдельное управление контрразведки, и сегодня вечером мы с вами согласуем его состав. Постарайтесь пригласить на вечернее совещание полковника Лаврова из нынешнего Главного штаба и, пожалуй, господина Мануйлова… Давайте соберемся сегодня в шесть, а пока продолжим. Комитет госбезопасности, или, проще говоря, КГБ будет заниматься делами, скажем, мирными: усмирять бандитов, уничтожать врагов России… в индивидуальном порядке. Но текущая война, инспирированная, как нам теперь совершенно точно известно, британцами и частично американцами – это лишь начало. Эту войну мы выиграем, мы уже ее выигрываем – но она покажет врагам не только силу, но и многочисленные слабости нашей армии. Устранять которые, причем в ускоренном порядке, будет Государственный комитет обороны. Возглавить который придется генерал-лейтенанту Иванову Николаю Иудовичу…

– Осмелюсь уточнить, генерал-майору – подал голос Иванов.

– Николай Иудович, спасибо, но я все же не ошибся. Я же тиран и сатрап, согласно указа императора, а потому подписал указ о присвоении вам звания еще вчера вечером. Просто, поскольку вам пришлось ехать так далеко, фельдкурьер, видимо, разминулся с вами. Тем не менее примите поздравления… и довольно тяжелую ношу. В Госкомитет обороны входят министерство обороны, министерство оборонной промышленности, а так же министерство военного образования. Опять подчеркну, это будут совершенно новые министерства, выполняющие новые функции. Как и новый Генеральный штаб, так же входящий в этот комитет.

– Военного образования?

Мне пришла в голову забавная мысль – наверное, от постоянно испытываемого страха проговориться. Вроде бы должен привыкнуть за почти семьдесят лет в этом времени, а притащенные из "прошлого будущего" слова так и просились на язык…

– Конечно. Ведь Канцелярией будет создаваться новая армия, механизированная, обеспеченная самой современной техникой. И офицерам, да и солдатам придется всю эту технику изучать и осваивать. То есть усиленно обучаться работе с новой техникой – а чему и как, как раз новое министерство и определит. Собственно, поэтому и армию новую стоило бы по-новому назвать, например… На флоте ведь технический персонал даже форму носит другую? С красной выпушкой? А тут вся армия должна состоять из краснокантников… поэтому вам предстоит создать, причем почти что на пустом месте, новую, Красную армию. А какова она будет… основой Красной армии станут те части, которые сейчас громят японцев. Но это ведь всего несколько полков, а потребуются многочисленные дивизии хорошо обученных солдат и офицеров. Чему обученных – это вам и расскажет, надеюсь, Михаил Иванович Драгомиров, который пока – за неимением более молодой кандидатуры – министерство военного образования и возглавит. Я понимаю, дорогой Михаил Иванович, возраст дает знать… но, надеюсь, вы быстро подготовите себе достойную замену.

– Ну, если так… – бывший "заговорщик", по-моему, еще не полностью поверил в столь крутой поворот в собственной судьбе.

– В оговоренных условиях, – продолжил я, – особую важность приобретает дипломатия, поэтому господину Ламздорфу придется возглавить не только МИД, но и Госкомитет по иностранным делам. В который, кроме его родного министерства, войдет министерство внешней торговли и – пока – министерство по управлению зарубежной собственностью державы. Я говорю "пока" по той причине, что еще два министерства, чья необходимость находится под сомнением, возможно войдут в комитет позднее. А возможно и не войдут.

Ламздорф еще раз внимательно посмотрел на меня, кивнул и уселся в кресле поудобнее.

– Все вышеперечисленное – это власть исполнительная. А теперь перейдем к законодательной – не в части юридической, а лишь в части экономической. Все, что мы собираемся выстроить, потребует изрядных расходов, но затем обеспечит и немалые доходы. Эти доходы мы также будем пускать на дальнейшее строительство задуманного, а вот когда и какие доходы мы получим и куда будет необходимо их пустить для скорейшего достижения наших целей, будет определять Государственный комитет экономического планирования, или, иначе, Госплан – который у нас возглавит Станислав Густавович Струмилло-Петрашкевич. Рассчитывать же доходы придется на основании цен на выпускаемую продукцию, причем цен не стихийно формирующихся на свободных рынках, а рассчитанных на основании экономических законов – и этими расчетами займется Государственный комитет по ценообразованию, Госкомцен. Кандидатура на должность руководителя этого комитета у меня на примете есть, но… в общем, пока ее объявлять не буду, сначала нужно кандидатуру эту уговорить. Пока – всё, теперь задавайте ваши вопросы.

– У меня один вопрос… – поднялся Иван Иванович. – Вы назвали министерство, кое мне предлагается возглавить, министерством труда и… и социальной защиты. Должен ли я понимать это как…

– Дорогой Иван Иванович, уж вы-то лучше всех должны знать, что Николай Александрович, вслед за Бисмарком, кстати, в планах своих имел преобразование государства в социалистическое… Тихо! – гул голосов, причем голосов возмущенных, помешал мне продолжить. – Да, это, пожалуй, всех касается. Именно социалистическое, просто последователи оплачиваемых Ротшильдами бородатых немцев исказили начальный смысл этого слова. Но сам Император по ряду причин не смог сколь либо существенно продвинуться в этом направлении, и – вероятно видя мои успехи – поручил уже мне выполнить задуманное. Еще раз, господа: социализм – это совсем не марксистские бредни, это вовсе не революция, о которой так мечтают различные враги Отечества. Вам сейчас раздадут одну довольно интересную книгу – я кивнул и сидящие в сторонке секретари встали и положили перед каждым из присутствующих по увесистому томику. – Это – дневники Карлоса Антонио Лопеса, который выстроил в Парагвае социалистическое государство еще шестьдесят лет назад. Самое процветающее государство Америки, между прочим. Только маленькое – и его уничтожили, поскольку оно самим своим существованием угрожало богатству британских и американских банкиров. Почитайте, и вы совершенно иначе будете относиться к самому слову "социализм". Причем убежден, что после прочтения каждый из вас приложит все силы, чтобы социализм – такой, правильный социализм – был в России построен в кратчайшие сроки. Станислав Густавович, помолчите – по крайней мере до того, как прочтете эти дневники. А затем мы с вами очень тесно пообщаемся, все обсудим… Еще вопросы?

– Я все же хотел бы уточнить насчет выплат по займам…

– После совещания. Еще вопросы? Нет? Тогда, господа, на этом сегодня закончим. С завтрашнего дня я проведу встречи уже с министрами, по комитетам в основном, ну а если у кого-то возникнут срочные вопросы – просто телефонируйте в секретариат, мы согласуем встречу. Только одна просьба: по телефону вы тему разговора не сообщайте – телефонный разговор легко подслушать, а как я уже сказал, враги не дремлют и всегда готовы к пакостям. Просто представьтесь и, если получится, сообщите, сколько примерно времени разговор может занять. А так как и в дальнейшем постоянная координация работы всех министерств будет нужна, то будет создан общий, причем постоянно действующий орган под наименованием, скажем… Верховный Совет, да, членами которого станут все министры и, конечно же, председатели Госкомитетов. И я с благодарностью приму ваши идеи по организации его эффективной работы. А на сегодня мы, я думаю, закончим, благодарю всех за то, что пришли на совещание.

– Разве это было совещанием? – негромко высказал свой скептицизм Вячеславу Константиновичу Штюрмер, но я услышал.

– Да, господа, это было именно совещание, но лишь первая его часть. Вы узнали о стоящих перед нами задачах, и мне очень важно мнение каждого о том, как эти задачи можно решить. Всем важно, но прежде чем мнение изложить, его требуется обдумать, чем вы и займетесь. Кстати, и спасибо Борису Владимировичу за то, что напомнил: если по какому-либо вопросу, внешне касающегося лишь одного из комитетов или министерства, потребуются консультации других комитетов, прошу заранее дать знать, чтобы все нужные люди были приглашены.

Штюрмер, оглянувшись, довольно заулыбался, но продолжать не стал, и вскоре мы остались в зале вдвоем с Коковцевым – если не считать секретарей и охраны.

– Александр Владимирович, вы извините, конечно, но мне кажется, что вы не совсем хорошо понимаете проблемы, коими обременен российский бюджет. И затевать новые, непроверенные, но весьма дорогие проекты – не выйдет ли в результате один лишь убыток?

– Почему непроверенные? Я у себя в поместье проверил. Конечно, масштабы поместья и Державы несопоставимы, но даже если у нас выйдет всего лишь дважды выстроить такие же "поместья", как мое – и тогда уже экономика России вырастет вдвое. А казенные доходы – как бы уже и не вчетверо!

– То есть вы, затевая ваши преобразования, сразу закладываете рост доходов бюджета? Но каким образом…

– Ну, доходы в бюджет сразу не вырастут, а вот расходы – расходы мы безусловно сократим. Причем значительно сократим.

– И как? Какие статьи вы оставите без денег?

– Владимир Николаевич, если я не ошибаюсь, более четверти державного бюджета идет на железные дороги. И даже больше – на армию. С армией… ладно, это будет отдельный разговор, после окончания войны. А с железной дорогой – мы просто сократим расходы на выплату жалования. Скажем, если их сократить вдвое…

– Александр Владимирович, вы, верно, не в курсе, что и при нынешних жалованиях железнодорожники бунтуют каждый месяц. А уж если им меньше денег платить, то я вообще не представляю, что будет…

– Но вы ведь не будете отрицать, что рабочим – тем же железнодорожникам, например – деньги вообще не нужны?

– То есть?

– Им нужны товары, которые они на жалование свое приобретают. Продукты, одежда, обувь. Крыша над головой, и при случае чтобы было на что заболевшего излечить.

– И как вы собираетесь им это дать без денег? Или мы будем каждого рабочего спрашивать, что его душеньке сегодня угодно будет?

– Ну я же сразу сказал: мы будем работать на основе полученного в моих поместьях опыта. А там у меня, между прочим, никто особо денег и не получает. То есть получают, но не рубли и копейки, или, не приведи господь, гульдены какие-нибудь с фунтами, а мои же собственные внутренние "расчетные деньги". На которые они без ограничений могут покупать провиант – в моих же колхозах выращенный, обувь покупать, одежду – на моих же фабриках изготовленную. Мебель, лекарства… что там еще человеку нужно? Главное, чтобы при таких расчетах товара собственного было больше, чем всем рабочим платится таких денег – а у меня его значительно больше. И вот если мы введем такую же форму расчетов на железной дороге…

– То железнодорожники тут же и взбунтуются. Потому как в лавке тот же товар может оказаться дешевле. И непременно окажется! А мы получим забастовку – это в лучшем случае.

– Нет, не будет железнодорожник бунтовать. Потому как в любой момент он сможет поменять такие расчетные деньги Канцелярии на державные без каких-либо ограничений.

– И зачем же тогда…

– Но менять не будет потому что наши товары будут как раз и ценой дешевле, и качеством лучше. Почему так случится – вы сами увидите, может быть и не сразу, но через пару-то месяцев точно. И уже в этом году только на жаловании на железных дорогах мы сэкономим в бюджете миллионов… тут у меня уже посчитано было… ага, вот: не менее девяноста двух миллионов. А на следующий год мы там же сэкономим, в самом плохом раскладе, уже поболее ста сорока миллионов.

– Интересно… а при хорошем раскладе тогда сколько?

– При хорошем? – вопрос этот меня развеселил, но только потому что ответ я знал и выглядел он… – При хорошем уже более трехсот миллионов.

– Из двухсот семидесяти миллионов все расходов на пути сообщения мы только на заработной плате сэкономим триста? Да вы, видать, волшебник!

– Я не волшебник, я только учусь. Видите ли, для продаж упомянутых необходимых товаров мне придется выстроить свои специальные лавки, только за расчетные деньги и торгующие. Но пускать в них я буду не одних железнодорожников: если у кого-то еще расчетные деньги заведутся, то почему бы и им не закупаться там же? А так как у меня будет все дешевле, то и рабочие, скажем, казенных заводов попросят им оклады расчетными деньгами выдавать. И промышленники иные – опять-таки под давлением своих рабочих – захотят товар в казну продавать за них же. Ну а казна будет за товары со стороны платить меньше – причем даже и в расчетных деньгах меньше. Но мы еще тарифы – не все, а исключительно оплачиваемые в расчетных деньгах – слегка уменьшим, и дорога при понижении тарифов даст прибыли куда как больше, чем нынче. Причем не столько прямых, сколько косвенных – чтобы возить товары дешевле промышленники будут казне их продавать еще дешевле: им же возить много нужно, а казне далеко не все они продавать станут.

– Ну если так считать… А у вас будет товаров, рабочим нужных, на триста миллионов?

– На триста будет. У меня одного хлеба на столько наберется, другое дело что железнодорожники столько не съедят. Так что экономию эту мы направим на постройку новых фабрик, которые товара такого больше сделать смогут. И новых дорог, по которым товар будет дешевле привезен в магазины. И на обучение новых рабочих, которые будут на этих новых дорогах работать…

– Вашими устами бы, да мед пить. Однако, сдается мне, вы сию сказку былью быстро не сделаете. Потому лишь, что всю экономию эту придется нам отдать в проценты по кредитам зарубежным, и уже замечательно будет, если денег сбереженных на проценты лишь и хватит.

– Ну уж нет, Владимир Николаевич. Экономию мы найдем и у себя куда потратить. А проценты – я оплачу эти проценты, найду денег. А чтобы мне обидно не было, на эти деньги я в казне сам закуплю чего-нибудь… то есть мы с Николаем Александровичем уже договорились что именно. И, кстати… пока мы выплаты не начали, озаботьтесь пожалуйста конвертацией облигаций железнодорожных займов в срочные облигации. А всё залоговое золото вывезите обратно в Россию. Денег – бумажек иностранных – я вам на такое дело дам сколько понадобится. А заодно по тем же каналам, что и раньше, закупите за границей золота для процентных платежей. С запасом закупите, якобы на два года сразу.

– Понятно. Жаль…

– Что жаль?

– Думал, что хоть в этот год с бюджетом получше выйдет. Вы, Александр Владимирович, очевидно не представляете о чем просите. А только в этот год нам нужно будет по процентам выплатить триста миллионов, еще двести примерно – по основным суммам кредитов. И на следующий год не меньше – а таких выплат небось даже Рокфеллер совершить не сможет.

– Но я-то не Рокфеллер, Волков моя фамилия. У меня есть деньги для таких выплат, и на многое иное есть. Так что я попрошу вас… а вы можете посчитать сколько кредитов мы досрочно выплатить сможем без затрат излишних, в этом же году выплатить?

– Посчитать-то нетрудно, до завтра можно все до копейки высчитать, да что толку? Там же на миллиарды счет пойдет. И зачем проводить досрочные выплаты, ведь денег всяко на них не найти. Или вы скажете, что у вас опять денег хватит?

– Нет, сейчас скорее всего не хватит. Но я знаю где их взять… и вы мне их взять и поможете.

– Я готов помочь, но как? У меня-то денег и вовсе нет. То есть, я хотел сказать…

– Я понял. Но если вы, Владимир Николаевич, вдруг из лучшего министра финансов за последние сто лет, пекущемся лишь о благополучии Державы, станете вдруг беспринципным и жадным мздоимцем, заботящемся более о своем кармане… Помолчите минутку, дослушайте! Если вдруг просочится слух, что Император поставил канцлером молодого пройдоху чтобы под этим соусом отказаться от финансовых обязательств… а вы, как ответственный в том числе и за внешние платежи, за определенную мзду готовы будете вне очереди произвести определенные по таким обязательством выплаты… Скажем, процентов за пять от суммы выплат… Пять процентов от семи с лишним миллиардов – это сумма более чем достойная, не так ли?

– Мне кажется…

– Погодите. не обязательно, чтобы все сразу потребовали свои деньги назад, но ведь у вас есть какие-то не очень формальные знакомства в той же Франции?

– Имеются.

– Тогда вопрос: сколько мы должны, скажем, конкретно Лионскому Кредиту? Я имею полную сумму непогашенных долгов, без будущих процентов?

– Я могу уточнить, ну а навскидку что-то около ста семидесяти миллионов.

– Давайте сначала договоримся так: я попробую до конца месяца обеспечить им острейшую нужду в наличности, а когда они обратятся к вам на предмет досрочного возврата займа, попробуйте вытребовать десятипроцентный дисконт по сумме – за досрочность, конечно, может даже и поболее – для начала. Торговаться начните со ста пятидесяти… а соглашайтесь на сто шестьдесят пять в выплаты, из которых пять миллионов золотом непосредственно в ваш карман.

– Александр Владимирович!

– Для нас главное – создать прецедент, и если все получится, то на долге мы сэкономим миллионов… да больше полумиллиарда выходит! С Лионским кредитом получится – и вы уже тайный советник. А пойдет волна дальше – и первого класса вам будет маловато…

– А как вы собираетесь Лионскому кредиту нужду в наличности устроить? Да еще так быстро?

– Очень просто: сниму деньги со своих счетов, чтобы уже вы смогли по кредитам расплатиться и золото закупить. Причем наличными выдать и попрошу.

– То есть у вас… Ясно… Золото в казну по описи сдавать?

– Ни в коем случае: сами знаете, у нас агентов британских целый клуб в Петербурге, пронюхают – все насмарку будет. Я вам покажу куда складывать, это в подвале нынешнего императорского дворца на Волге.

– Разумно. Но… боязно, и все же репутация, знаете ли…

– Есть риск, но вы подумайте, сколько заводов, дорог на эти деньги выстроить получится! И мне нужно, чтобы все эти заводы, все эти дороги работали на Россию, а не на обогащение разных Ротшильдов и Ллойдов с Барклаями. В этом году Россия должна только по процентам, говорите, триста миллионов – в это шесть таких же металлических заводов, как тот, что мне строит ЮС Стил. Шесть! А один такой завод в год только стали производит на тридцать миллионов рублей, и полностью окупается за два года. Мы не можем, мы не имеем права швыряться такими деньгами! В общем, так: завтра, раз уж вы сами назвали такой срок, вы мне предоставите список займов, которые можно погасить сразу без дополнительных переговоров. По всем прочим вашей важнейшей задачей будет продумать способы досрочного погашения – именно способы, деньги я уже сам изыскивать буду. Кроме германского займа – с ними я договорюсь сам, да и отсрочка первого платежа на пять лет у нас всяко остается. И снова напомню: все железнодорожные займы конвертируйте в срочные облигации и как можно быстрее верните в Россию залоговое золото по этим кредитам. Необходимая сумма во франках вам будет предоставлена в любой момент, вы только постарайтесь назвать ее хотя бы за сутки до начала выплат.

Коковцев окинул меня взором, легкая улыбка появилась на его лице:

– Мне кажется, я теперь понимаю почему император поставил канцлером именно вас. И я думаю, что с вами было бы легко работать – Владимир Николаевич широко улыбнулся, но вдруг улыбка его погасла: – Но когда вы оплатите долги… и мне жаль, что это будет недолго.

– Я тоже рад, что мы нашли общий язык. А Николай Александрович видимо мало знаком с русскими пословицами…

– Какими?

– Например, про то, кто заказывает музыку. Так что не волнуйтесь, вместе нам еще работать и работать. Кстати, давайте-ка быстро обсудим, как казне все эти суммы от меня получить…

Да, поволновался я на этом совещании изрядно. Зато после него всё сразу вдруг стало хорошо. Ну не всё, однако нашелся повод обрести душевное равновесие: после обеда ко мне прибыл человек, о котором упомянул Вячеслав Константинович пару недель назад. Обычный человек, участковый пристав из Новороссийска. То есть я знал, что он – пристав, а так – в кабинет зашел скромный мужчина средних лет, в неновом, но вполне приличном сюртуке…

– Здравия желаю, ваше сиятельство!

– Здравствуйте, Аристарх Иванович, если не ошибаюсь?

– Так точно, ваше сиятельство!

– Аристарх Иванович, дело мое некоторым образом все же частное, да и человек я не военный, так что давайте все же по имени-отчеству, и орать в кабинете не стоит. Ну а я вас с нетерпением слушаю…

– Тут это… Александр Владимирович… я по поводу человечка этого… в общем, подозрение имею, не его ли вы разыскиваете? – и мне на стол легла небольшая фотография. С которой смотрело очень знакомое лицо…

– Именно его, и где же вы его нашли?

– Тут ведь дело-то какое… я его не совсем нашел. Позвольте полюбопытствовать, для какой надобности вы его разыскиваете? Я чего интересуюсь – человек он… не совсем законопослушный, да.

– В свое время он оказал мне, сам того скорее всего не зная, хорошую услугу, и я хотел бы его отблагодарить. Но раз такое дело… в чем его незаконопослушность выражается?

– Зовут его Панталеон Мекионис, из греков, стало быть. Известен был как контрабандист, однако доказательствов прямых не имелось, ловок был, шельма, не ловили его ни разу. Аккурат пять лет назад сильно он с сотоварищами своими повздорил, до смертоубийства дело дошло, хотя, по чести, я бы его в том винить не стал. Но и тут доказательствов не имеется, слухи одни – впрочем, человечек, мне о том поведавший, неправды ни разу еще не сказывал вроде. И по тем же слухам обитается нынче Мекионис сей в Ейске, но под каким именем, то мне неведомо.

– А как же вы догадались, что я именно его ищу?

– Да облик с написанным схож, фамилиё его созвучно получилось, опять же по руку поломатую в циркуляре упомянуто. Я рапорт господину фон Плеве и написал, а он сказал что в личность разве что вы его опознать и можете… прислал меня.

– Вы мне действительно оказали огромную услугу, огромное вам спасибо! Так что поздравляю вас помощником станового пристава… нет, становым приставом, и подумайте, не желали бы вы должность эту исполнять в Москве? Это не приказ, предложение… Даница… извини, Лиза! Фотографию размножить, подумай, кто поедет в Ейск и этого… Мекиониса мне привезет. Ко мне во второй городок, причем вежливо… несмотря на то, что он и отстреливаться может. Сама не едешь, Даницу не трогать тоже. Господин Мекионис нужен мне… недели через две, живой и здоровый. Обязательно живой и здоровый…

Глава 30

Дмитрий Николаевич никак не ожидал случившейся реакции на его письмо. То есть письмо он написал по просьбе канцлера – но то, что сам он приедет специально в Москву исключительно ради того, чтобы обсудить некоторые детали…

– Итак, вы написали, что в качестве азотного удобрения полезнее использовать не аммиачную селитру, а карбамид, так?

– Безусловно, в мочевине азота по весу больше, да и выделяемый углекислый газ на пользу растениям идет. Немного, но все же… Но позвольте спросить: в каких же размерах вы намереваетесь устраивать коксовое производство чтобы аммиак на удобрения пускать?

– Аммиака я вам дам сколько пожелаете, это-то как раз не проблема… А вот насчет удобрений, уже калийных, вопрос: лучше калийная селитра или можно один хлористый калий использовать?

– Я думаю, и то, и другое равно хорошо. Или равно плохо: имея в виду, что оба вещества легко из почв вымываются, использовать их нужно в довольно ограниченные сроки и количества потребуется рассчитывать весьма точно. В запас на несколько лет, как мне представляется, калийными солями почвы удобрить вряд ли успешно выйдет.

– Я немного не о том: ведь хлористый калий привносит в землю много хлора, а из-за них солонцы… ведь все нижнее Поволжье из-за избытка соли в почве урожаи дает крайне низкие даже в удачный год.

– Удивительно, что вы об этом спрашиваете… Я имею в виду удивительно то, что как раз в последние два года я как раз этот вопрос и изучал. Дело не в избытке хлора, а в избытке, напротив, натрия. Опыты показали, что если добавить в засоленную почву простой гипс, то натрий свяжется, высвободив взамен кальций – и это плодородие изрядно увеличивает. Конечно, на десятину потребуется до семисот пудов, но гипс недорог, а прибавку той же пшеницы с засоленной десятины получить возможно с дюжины пудов и до, вероятно, пудов уже пятидесяти – если соли очень много изначально было, но тут уж и от погоды сильно зависит. Причем, как мне представляется, подобная прибавка обеспечится на несколько лет. Те анализы состава почв, что были проделаны, показывают что минимум лет на пять можно безусловно рассчитывать…

– То есть хлор, вы говорите, не мешает?

– Опыты показывают, что разве что в весьма малой мере…

– Понятно. Я просто вот о чем подумал: есть… можно сделать довольно неплохое удобрение, обработав морские водоросли соляной кислотой. Водорослей можно получить во множестве, кислота – тоже не проблема. Но почему-то работает оно замечательно и прибавку урожая дает чуть ли не двойную только на огородах. Я как раз думал, что хлор мешает…

– Что на огородах – это понятно. Натрий – он способствует уплотнению почв, что корням растений развиваться хорошо мешает. А на огородах-то землю огородники рыхлят постоянно, там уплотнение это меньше сказывается.

– Ладно, с этим разобрались. Теперь по главным вопросам: вы написали, что для работы предлагаемого института крайне желательно учредить и опытные станции в районах с различными почвами…

– И в различном климате: сами понимаете, ведь где-то дождей много и химические вещества водой вымываются, где-то наоборот…

– И я о том же. Поэтому я хочу предложить вам следующее: станцию в Среднем Поволжье вам лучше сразу закладывать в Княгинине, так всяко будет лесной институт ставиться. Вы ведь с Георгием Николаевичем Высоцким знакомы? Он будет этот институт возглавлять, вы с ним поговорите о совместной работе. Черноземную станцию лучше, думаю, под Воронежем организовать, я вам написал, с кем связаться, чтобы там все подготовили. Нечерноземную… даже, пожалуй, две нечерноземных заложить сразу: на Смоленщине и на Псковщине. Отдельно подумайте о станции на Вологодчине, и, безусловно, нельзя без внимания оставлять и Приамурье, Сибирь, казахс… киргизские степи тоже. Но это – уже чуть позже, сейчас же вы постарайтесь уже до зимы подобрать людей, кто первые четыре станции возглавить сможет.

– Людей подобрать… людей, мне кажется, найти-то несложно. И даже за год-два известные результаты получить выйдет. Но где нам сами-то удобрения взять, чтобы хоть мало-мальски заметную пользу увидеть?

– Ну вот вы насчет гипса мне интересную новость сообщили, а гипса у нас много. Еще, слышал, в Германии известкованием почв увлекаются, с большой пользой, кстати…

– Я знаю, и даже написал по этой части работу…

– Но вот это поначалу и используем. А все прочее… У меня сейчас работают две неплохие шахты, того же хлористого калия добывается… да, пока немного, в год примерно двести тысяч тонн – но через пару лет и два, и три миллиона тонн добывать станем. Столько же, думаю, фосфоритов разных в вашем распоряжении будет, да и той же мочевины, думаю, не меньше произведем. Собственно поэтому ваши опытные станции пусть все же агрономы возглавят: они станут придумывать как удобрения с наибольшей пользой применять. А вот вы – вы как раз займетесь выдумыванием того, как эти удобрения изготовить самым дешевым – в условиях России самым дешевым – способом. Поэтому до осени получайте на разграбление химические факультеты: всех выпускников, которых в свой институт сманить сможете, забирайте. А чтобы сманивать было сподручнее, до зимы рядом с вашим институтом я поставлю дом квартир так на пятьдесят…

– Рядом с каким институтом? Вы имеете в виду университет?

– Я имею в виду Научно-исследовательский Институт химических удобрений. Если я не путаю, Дриттенпрейс сейчас строит здание института за Серпуховской заставой.

Да, у этого канцлера все получается как-то… неожиданно. И – приятно, что не говори. А с другой стороны, если говорить лишь о пользе для России… он, теперь уже профессор Прянишников, приложит все силы, чтобы пользы получилось как можно больше.

Еще до завершения войны мне пришлось работать часов по четырнадцать-шестнадцать в сутки. Бесконечные совещания с утра и до позднего вечера: даже если какая-то задача была исполнителю кристально ясна, оказывалось, что для ее решения не хватает очень много всякого разного кой-чего, взять которое было неоткуда. Но это было самым простым, потому что чаще сами задачи были настолько общи и расплывчаты, что непонятно было вообще, как за ее решение браться. Я уже буквально возненавидел ресторан гостиницы "Англия", но лишь одна встреча прошла вне его стен: к Николаю Павловичу – Игнатьеву, конечно же – я ездил в гости сам. Во-первых, он все же давно уже древний старик, ему нелегко мотаться по городу, а во-вторых, разговор был более чем специфический, и мне очень хотелось, чтобы на него не давила "официальность" разговора.

Игнатьева я уломал возглавить переговоры с японцами – пообещав ему оплатить все долги "чтобы не было способа давить на представителя России". А на самом деле – просто чтобы сделать старику приятное: заслужил. Но все же пришлось ему и "мелкую гадость" устроить – после отъезда (на царском поезде!) делегации во Владивосток издал указ, запрещающий кому-либо в стране вступать с графом в любые коммерческие сделки. Виртуоз на дипломатическом поле, он почему-то был наивен до изумления в этой самой коммерции: графа обманывали все его партнеры…

Но вот война закончилась – и шестнадцати часов стало уже не хватать. Хорошо еще, что от одного казака из учителей первой школы я узнал про "волчий сон": способ выспаться не за восемь часов, а всего минут за сорок. Правда, так продержаться можно максимум неделю – но если по воскресеньям все же отсыпаться…

Если отсыпаться, то выспавшись, можно рассказать Косте Забелину как сделать шестицилиндровый оппозитник объемом в девять литров и весом в сто восемьдесят килограмм, выдающий почти триста сил. А рекомендованный Фаворским Владимир Николаевич Ипатьев предложил для этого мотора бензин, который не вскипал при понижении давления. И даже рассказал, как его довольно массово делать – и рассказал не мне, а уже своим ученикам, которые занялись проектированием соответствующего завода…

Но с моторами, и даже с химией все было если не просто, то хотя бы предсказуемо и понятно. Да и занимались всем этим совсем другие люди, а для меня самым тяжелым делом было "по результатам совещаний" писать различные указы. То есть сами-то по себе указы писались легко, поднаторел я в правильном сложении букв в слова, а слов в осмысленные фразы. Но ведь от указов требовалось, чтобы народ их правильно понял…

Опять же деньги. Оказывается, пятьсот миллионов рублей – это очень много. Пятьсот миллионов именно наличных денег. В той же Америке Джон Дэвисон Рокфеллер давно уже не был самым богатеньким буратиной (о чем он, правда, пока не догадывался). Он даже в первую пятерку не входил, а самым толстым денежным мешком был Бэзил Истман, он же – Василий Филиппович Истомин, владелец сети из многих тысяч небольших магазинчиков сети "Севен-Иллевен". Я про такую что-то с детстве слышал, так сеть называлась потому что магазины работали с семи утра до одиннадцати вечера – и предложил такую же организовать. Для рабочего люда – очень удобно, да и цены там были некусачие, так что народ ими активно пользовался. Если же учесть, что магазинчиков было уже чуть меньше тридцати тысяч – практически в каждом городе такой имелся и часто даже не один, то содрать с рабочего доллара три цента чистого дохода получалось более чем успешно, причем доллар ежедневно там тратило больше пяти миллионов человек. Полтораста тысяч прибыли в сутки – это заметно больше пятидесяти миллионов в год, причем миллионов, получаемых на простой перепродаже чужих продуктов. Уже неплохой бизнес… но мистер Истман еще был владельцем оптовой сети, занимавшейся поставками непродуктовых товаров на Восточном побережье, с которых он так же получал жалких три процента – и это увеличивало доходы вдвое. Еще почти двадцать миллионов в год ему приносили фасовочные фабрики, на которых фасовались соль, сахар, крупа разная: народ очень быстро привык к удобству приобретения расфасованных продуктов, и "не замечал" пары центов, добавляемых к их цене при упаковке в стандартный бумажный пакетик.

Но все это давало даже меньше половины общей прибыли корпорации, а большая часть приходилась на импортные операции. У янки была жесткая таможенная защита "отечественного производителя": все, что в стране делалось или выращивалось, облагалось изрядными пошлинами. Почти все, зато то, что не росло или не делалось, пошлинами облагалось минимальными – а чаще и вовсе не облагалось. Так что импорт бананов был весьма прибыльным делом, а вот импорт, скажем, апельсинов – убыточным.

Истман умудрялся за гроши закупать французские вина, испанскую мебель, итальянскую обувь, а так же всякие прочие лес, пеньку и мед вместе с огромным числом иных материальных ценностей – и очень дешево оптом продавал все это, буквально не отходя от пирса. Пошлина-то на ввозимые Истманом товары платилась с таможенной стоимости, а Василий Филиппович всегда имел безупречные доказательства цен на ввозимое. Так что даже при большой наценке его товары были дешевле практически любых конкурентов… до идеи транснациональных корпораций и трансфертных цен американская таможня еще не доросла.

Так что капитал Василия Филипповича был уже гораздо больше миллиарда, проблема заключалась в том, что капитал – это вовсе не деньги. Это – тридцать тысяч магазинов, это несколько сотен огромных складов, несколько десятков океанских судов, тысячи миль железных дорог, а еще это – запасы товаров… и все вместе это стоит гораздо больше миллиарда, но из этого капитала можно было вытащить наличными деньгами всего лишь тысяч двести долларов в сутки. Ну, двести пятьдесят: Истомин поднапрягся и полмиллиона рублей мне ежесуточно делал. Но пятьсот миллионов такими темпами можно набрать года за три…

Ладно, кроме Истомина за океаном героически трудились еще четверо миллиардеров и с дюжину торговцев, таковыми грозивших стать в ближайшем будущем. Вот только миллиардерами они были лишь "номинальными" – успев скупить за гроши за время кризиса много всякого разного. Очень полезного, но – неликвидного, то есть того, что быстро и дорого продать ну никак не выйдет. Ибо некому – да и не нужно это все продавать: именно на этом "неликвиде" сейчас там крутилась "моя" сетевая торговля.

По прикидкам, сейчас примерно половина жителей Заокеании тем или иным образом свои три цента в сутки оставляла в широко расставленных сетях, что составляло полтора миллиона долларов прибыли. Тоже ежесуточной, так что нужную сумму можно было за полгода набрать. Но вот как ее выплатить кредиторам России? Не технически, а чтобы все эти кредиторы так и не поняли, что денежки к ним пришли совсем из другого места…

– А какая разница, поймут они или нет? – поинтересовалась Камилла: жена была полностью в курсе структуры моей "торговой империи". Хотя бы потому, что в соответствии с заготовленными на крайний случай документами была наследницей всей этой сети. Ну и о текущих проблемах тоже знала – не буду же я от жены скрывать причины, по которым на людей скоро бросаться начну. Мы, после того как я "озадачил" членов новенького Верховного Совета, быстренько уехали в практически родной городок, поскольку пока основная "отечественная кормушка" именно в нем и находилась. Но как правильно распорядиться "кормом", я пока представлял с трудом.

– Кредиторам-то разницы никакой, но в этом случае в Америке быстро сообразят, что крупнейшие торговые сети полностью контролируются Россией, с которой у них очень натянутые отношения. И я в таком случае даже не удивился бы, если они просто конфискуют все "в пользу государства"…

– Но ведь все эти сети тебе денег должны за разные товары и по лицензиям…

– Борис Титыч и так наизнанку выворачивается, чтобы эти гроши мне сюда выплатить…

– Вот уж гроши! – усмехнулась Камилла. – В подвале у тебя сколько уже золота запасено?

– Солнце мое, в масштабах Державы и сто миллионов долларов – гроши. Другое дело, что государство нищее, так что и эти деньги лишними не будут. Но мы сейчас говорим не об этом, а о сети, которая может приносить стране по паре миллиардов рублей в год. Ну ладно, хотя бы по миллиарду, но и это удвоит бюджет страны – а если их отберут…

– Саш, ты, как я давно поняла – великолепный инженер. И даже, должна признать, довольно неплохой химик. Еще – судя по этим твоим сетям торговым – купец из тебя тоже вышел не самый бестолковый, но! В банковском деле ты не разбираешься совсем, и не спорь! Татьяна Ивановна так думает, и радуется, что ты в ее дела не лезешь. Сергей Игнатьевич давеча говорил, что ты в коммерции российской нисколько не разбираешься, и это хорошо – потому что ты придумываешь новые способы с деньгами управляться и получаешь с этого огромные выгоды. Но здесь новые твои придумки ничего не дадут, так как платить-то придется через старые банки старым кредиторам. Так что тебе совет полезный дать может только человек, кто в делах банковских разбирается очень хорошо. И остается лишь решить, кто из наших банкиров никому про всю твою сеть ничего не скажет.

– И у тебя есть кого предложить?

– Есть. Но я не предложу, ты у меня и сам умный…

Самому быть умному хорошо. А еще лучше, когда и жена у самого очень даже не дура, так что пришедшая на ужин Мышка меня не удивила. Ну да, с Камиллой они решали какие-то "детские" вопросы, вдобавок Мышке нужно было отъехать в Москву на несколько дней и она договаривалась с Зоей насчет "присмотреть за ребенком" – но все это, в принципе, много времени не потребовало. Так что когда мы уселись за стол, все вопросы были уже решены. А Мышка все же была главой моего "внутреннего" банка, да и в "прошлых жизнях" с этим делом у нее все было великолепно. И еще…

В самой первой моей здешней жизни Мышка сумела мне доказать, что дело для нее значит больше, чем что-либо иное. Ведь когда вы с ней случайно "объяснились в нелюбви", единственное, о чем она попросила – не отбирать у нее работу. И во второй, да и в третьей жизни она ни разу не дала даже повода заподозрить ее в нелояльности компании – и мне, как работодателю. Так что, скорее всего, верить ей можно полностью – ну а уж если ей не верить, то людям вообще верить будет нельзя…

– Мария Иннокентьевна, – начал я, – у меня к вам будет небольшая просьба. Сам я в делах именно банковских разбираюсь не очень, а у меня возникла небольшая проблема. Видите ли, мне нужно оплатить кое-какие счета во Франции, Бельгии, Британии…

– Скажите какие, я оплачу, у нас в банке сейчас деньги есть.

– Большие счета, столько у вас нету. Но у меня есть деньги в Америке…

– Думаю, американские банки легко вашу проблему решат. Сейчас даже переводы между странами выполняются весьма быстро – я точно знаю, поскольку все ваши гонорары как раз мне и поступают через банк Моргана.

– Это так, но мне в данном случае важно, чтобы никто не догадался, что деньги на оплату счетов поступили именно из Америки.

– Пусть переведут мне, и оплата пройдет уже с нашего банка.

– Извините, я не очень понятно объяснил. Нельзя допустить, чтобы хоть кто-то узнал, что такие суммы приходят ко мне из Америки.

– Какие, позвольте полюбопытствовать?

– Четверть миллиарда долларов. И нужно придумать способ сделать так, чтобы никто не понял, что деньги из США вообще куда-то переводятся…

– Боюсь, это уже будет невозможно. Хотя бы потому, что о переводе будет знать банк…

– Банк тоже мой.

– И имею в виду, американский банк, который будет переводить деньги…

– Я тоже. Чтобы было проще, давайте я быстренько расскажу вам все – все то, о чем никто, кроме нас троих, здесь присутствующих, знать не должен.

– Хорошо… обещаю, никто знать не будет.

– В Америке есть несколько… четырнадцать крупных торговых компаний, принадлежащих мне. Эти компании имеют прибыль… ежедневную прибыль примерно в полтора миллиона долларов, и будут ее давать ровно до тех пор, пока кто-нибудь не узнает, что они на самом деле не американские, а русские. Эти компании все дела ведут через три так же принадлежащих мне банка, поэтому американцы даже и не подозревают, какие суммы в них обращаются и какие прибыли при этом возникают. Большая часть этих прибылей тратится на приобретение всяких полезных для России вещей, но сейчас – в силу того, что управление державой возложено на мои плечи, возникла необходимость оплатить проценты по кредитам, взятым Россией в Европе, и оплатить так, чтобы ни у кого и мысли не возникло, что деньги поступили из Америки.

– А европейский банк, который деньги получит из Америки? Раз наш банк напрямую получить пока не может… – нет, все же Мышка – прелесть, ведь даже не поинтересовалась почему долги Империи я собираюсь оплачивать из своих средств и думала лишь о способе проделать такой трюк.

– Ну, у меня есть приличный банк в Германии…

– А платить во Францию и Бельгию? А там есть отделения вашего германского банка?

– В основном – да. Отделения есть во Франции, бельгийцы же могут и из Франции деньги получить.

– Тогда все можно сделать довольно просто. Пусть ваш германский банк с вашими американскими договорится о кросс-кредитах в местных деньгах. Французам сейчас, так как вы Дрейфуса с нашего зернового рынка убрали, потребуется много долларов – чтобы купить зерно на Чикагской бирже хотя бы. Тогда в германском банке окажутся франки, которые французы отдадут взамен взятых в Америке долларов, и ими ваши платежи можно будет провести через любой уже французский банк. А чтобы эти деньги были нашими… то есть вашими, кросс-кредитный договор я заключу с этим же германским банком и в рамках его поручу провести платеж.

– Ладно, я понял, что французам доллары могут быть полезны… но ведь они могут и франками заплатить?

– Янки берут только в долларах или золотом, но чаще не монетами, а в слитках – и на обмене денег зерноторговцы потеряют больше. Германский банк пусть не берет комиссию за обмен, только обычный ссудный процент – так что зачем кросс-кредит, всем будет понятно.

– Это зачем он немцам. А американским банкам зачем?

– Ну… – Мышка задумалась, но очень ненадолго: – Все же знают, что Россия должна много денег отдать по займам, а зерно с продаж снято – значит, много прочих русских товаров пойдет в Европе за бесценок. На этом можно неплохо заработать… а еще больше заработать, если эти же товары в России же рублями и оплачивать, так что предложение уже нам от немцев на кросс-кредит в европейских валютах тоже будет всем понятно.

– А нам он зачем? – я поглядел на Мышку с любопытством.

– Нам? Ну вам же нужны французские деньги для оплаты кредитов… причем если вы еще успеете в Чикаго скупить кукурузные контракты, то потом их же перепродадите французам с небольшим наваром… еще проценты по ссудам… плюс, если я заключу с немцами договор на кросс-кредит в нашей расчетной внутренней валюте, у нас будет гарантия продаж за границу товаров на полмиллиарда рублей. Причем, при текущих ставках кредитов в Европе, мы процентную маржу снимем дважды и выиграем более семи процентов. А германский банк по моему поручению оплатит все долги и тоже выиграет три процента. И американские банки тоже… то есть если вы говорите, пятьсот миллионов… у германца будет достаточно договора с янки на один миллиард марок.

– Признаться, я детали не очень понял, но если вы так говорите… Мария Иннокентьевна, не сочтите за труд подготовить все документы, все договоры между всеми этими банками. Хотя я не совсем понял – у нас в расчетном банке что, на самом деле есть полмиллиарда рублей?

– Конечно нет, но ведь это расчетные рубли! Их же, если не считать той мелочи, что ходит в наличном обороте у рабочих, вообще физически нет, это всего лишь единица учета. Условная, и я могу таких условных денег ввести в расчет сколько угодно. Главное, чтобы те, кто берет такие кредиты, не потребовал за эти деньги поставку еще не произведенных товаров, потому что деньги будут по дебетовым статьям проходить. Но вы же, раз исходные американские доллары ваши и есть, не потребуете сами от себя невыполнимого?

– Понятно. Спасибо, Мария Иннокентьевна, вы очень всем нам помогли. И я, лишний раз убедившись в вашем профессионализме, хочу предложить вам новую работу.

– Я не…

– Прощу вас, дослушайте. Насколько я понимаю, сейчас основная часть вашей работы состоит в том, что вы – пользуясь этими условными единицами счета, определяете внутренние цены на производимые нашей компанией товары…

– Ну, можно и так сказать.

– Сейчас у меня компания несколько выросла… внезапно выросла до размера всей России. Я прошу вас заняться тем же самым, но уже в рамках всей страны. Мне не нужно, чтобы вы завтра уже определили цены на все, что делается в Империи, но мне нужно, чтобы кто-то, это делать умеющий, определял цены на то, что будет делаться на всех новых заводах, которые сейчас будут строиться. И я, честно признаюсь, иной кандидатуры для такой работы и не представляю.

Мышка аж покраснела от удовольствия:

– Я, конечно, буду стараться…

– Вот и отлично. Камилла, рад представить тебе нового члена нашей замечательной команды: Мария Иннокентьевна Луховицкая, председатель Госкомитета по ценообразованию.

Мышка – скорее машинально, чем осознанно – кивнула, но тут же напряглась – видимо представив себе объемы работ, и взглядом "испуганной мышки" окинула нас с Камиллой:

– Какого комитета?

– Государственного. По ценообразованию. Не волнуйтесь, Мария Иннокентьевна, я знаю, что вы справитесь. Не в одиночку, конечно, я в самое ближайшее время – сразу, как вы с переводами платежей по кредитам закончите – расскажу вам, чем вы будете заниматься и какой я вижу структуру этого комитета, затем мы все обсудим…

– А с Леночкой пока Зоя посидит – улыбнулась Камилла. – Саша, у тебя, помнится, еще какие-то срочные дела были? Так иди, займись ими, а мы еще чайку попьем…

Вечером, когда мы уже ложились, Камилла как бы вскользь заметила:

– Кстати, Маша верно сказала: если эти сделки не прикрыть поставками, то через полгода-год вся эта махинация всплывет. С точки зрения закона никаких нарушений в них, конечно, нет – но другое хуже: на той стороне Атлантики очень многие сообразят, какие деньги дают твои сети, и конкуренты как грибы расти начнут. А одними бритвами и бусами такие суммы не покрываются…

– Камилла, а ты кофе любишь? – мне вдруг в голову пришла совершенно неожиданная идея.

– Лучше чай, и лучше все же не на ночь глядя.

– А я не об этом. Средний американец выпивает в месяц фунт кофе. В смысле, в пересчете на зерна. Если ему предложить кофе, который не нужно молоть, заваривать, а просто кинуть ложку порошка в воду и тут же пить, то ему этот кофе можно будет впарить вдвое дороже. Но тут одна проблема: если испарять готовый кофе, то всякие ароматические вещества тоже испарятся…

– Легколетучие фракции? Ну поймай их в морозильном фильтре и пихни обратно в твой порошок.

– Испаряются-то они вместе с водой…

– Тьфу на тебя! Завтра я проведу эксперимент, сделаю анализы все и составлю тебе температурную схему ректификатора, который отделит воду от ароматических веществ. Спать будем?

– Будем. Я вот думаю, а синтезировать эти вещества не проще получится?

– У кого-то осталось слишком много сил… но это поправимо. А все прочее – завтра!

Глава 31

Пять месяцев – это срок небольшой, но когда делать нечего, время тянется долго. И мучительно – если заранее знаешь, что нечего и пытаться что-то сделать. Пять месяцев назад Иосиф, впервые войдя в новенькую избу, как-то сразу осознал, что ему ничего сделать не дадут: хотя ему и приходилось драться, вид двух дерущихся девчонок поверг его в состояние, близкое к панике.

Девочки дрались яростно и самозабвенно: на зашедшего гостя даже внимания не обратили. А третья, которая его в гости и пригласила, неожиданно крикнула "Стоп!" и – к величайшему удивлению Иосифа – начала объяснять дерущимся, что они делали неправильно. Самая маленькая выслушала замечания, а затем – видимо раздосадованная поучениями – подошла к столу, на котором зачем-то были сложены стопкой кирпичи, и ударом руки один из них разбила. Ударом голой руки – и Иосифу, в свете ранее сделанных предупреждений, стало немного тоскливо.

Совсем тоскливо стало, когда на Пасху несколько пьяных мужиков пошли "инородок бить". Старик-казак с женой в церковь ушли, оставив девочек в доме одних – но через пару минут стало ясно, почему он за своих воспитанниц не боялся: три девочки пинками выкатили на улицу пятерых взрослых (хотя и подвыпивших) мужчин. А Марфа – хозяйка дома, где Иосиф снимал угол, божилась, что девчонки даже не запыхались…

Иосиф уже почти смирился с тем, что забытая Богом Новая Уда будет ему домом и следующие три года, когда в конце мая старшая (или просто самая большая) девочка – Иосиф имени ее так и не узнал – зашла к нему и спокойно сообщила:

– Собирайся, за тобой приехали.

– Кто?

– Сейчас я. Собирайся, через час едем.

Через час он действительно покинул Новую Уду – причем околоточный даже честь отдал на прощание. Не ему, а все же, наверное, поручику гвардии, ехавшему рядом с повозкой верхами. А в повозке рядом с Иосифом сидели три безымянные девочки…

Неделей позже эта пятерка села в поезд в Иркутске, причем все пятеро ехали в одном вагоне первого класса. Но поразило Иосифа не это, а то что в вагоне целую неделю кроме них никого больше не было до самой Самары, где они сошли с поезда и дальше добирались по Волге, на каком-то странном катере. Который привез их в город… еще более странный.

Иосифа поселили в небольшой, но очень уютной квартире. Небольшой, но все же раза в три больше той, которую они снимали с Костой в Батуме, да еще в квартире была ванная комната и ватерклозет. И все было подготовлено для приема гостя: в комнате в небольшом шкафчике рядом с кроватью лежало два комплекта постельного белья, в платяном шкафу – два парусиновых костюма (непривычного покроя, но весьма удобные в носке) и три мужских сорочки правильного размера (вот почему девочки его в дороге измеряли!), в небольшом комоде лежало несколько смен нижнего белья (хотя и довольно необычного), в ванной комнате висели полотенца – причем даже по виду дорогие, мягкие и пушистые (сопровождающий назвал их "махровыми")! На комоде в комнате нашелся и большой – на фунт, не меньше – хьюмидор с папиросным табаком и несколько коробок с гильзами, правда сопровождающий его мальчик сообщил, что табак в городе вообще не продается и когда этот подойдет к концу, нужно будет особо запросить в городской управе – но пока и этого хватит.

Кухня – хотя и довольно маленькая – тоже имелась, и в шкафчике, удивительным образом подвешенном над стоящими вдоль стен тумбочками, нашлись три тарелки и фаянсовая кружка, а в одной из тумбочек нашлись две кастрюли и сковорода. И все прочее, для еды необходимое – впрочем, богатство это не использовались: мальчик, показывавший Иосифу как пользоваться газом, ватерклозетом и ванной, перед уходом оставил ему двадцать с лишним рублей денег… тоже каких-то необычных денег – и, судя по здешним ценам, это было очень немало. По крайней мере в разместившейся на углу дома харчевне с названием "Забегаловка № 9" всего за четыре копейки делали огромный бутерброд из небольшого, на полфунта, батона под названием "сайка", в который пихали (на выбор) ветчину, кусок курицы или говяжью котлету, обильно украшенные различной зеленью с каким-нибудь из четырех соусов, а в соседнем доме обнаружилось весьма приличное и очень недорогое кафе под названием "Столовая № 7", где можно было пообедать за гривенник – причем выбор блюд был как в ресторане средней руки и в котором даже делали хачапури! И подавали их под удивительным названием "грузинские хачапури", хотя какие еще-то могут быть? В прачечной, что размещалась в подвале, можно было постираться с помощью хитрых машин, причем и вовсе бесплатно – а всего за копейку работающая там женщина готова была и выгладить любую вещь, причем в утюг даже не нужно было угли сыпать – он работал от электричества!

Вообще на электричестве здесь почти все работало: в квартире везде были лампы электрические, в комнате из электрической же коробки играла музыка и рассказывали разные новости, да и машины, что одежду стирали, тоже были электрические. И фонари на улицах, горящие удивительным рыжим светом…

Но странен город был не этим, и даже не восхитительными трамваями, проезд на которых был вообще бесплатным. Казалось, что город населяют дети. Детей было просто невероятно много, причем детей каких-то важных, солидных… ну, чаще всего. Нет, взрослые тоже в городе встречались – но вот они-то тут казались большими детьми: на улицах часто шутили, смеялись… не все. Иосиф даже ущипнул себя больно, когда ужиная в "Шашлычной" в городском парке, он увидел сидящего за соседним столом самого императора с царицей и двумя маленькими девочками – видимо дочерьми. Но от щипка те не исчезли, а подошедшая к соседнему столику девушка-прислужница поинтересовалась у сидящих:

– Ваши императорские величества будут как обычно? Сегодня привезли прекрасный кагор из Массандры, не желаете продегустировать? А их императорские высочества могут оценить мандариновый сок газированный – новое изобретение Анастасии Петровны…

Да, царь собственной персоной – при том, что все соседи Иосифа по дому были, как он с удивлением узнал, простыми рабочими. Наверное, все же не совсем простыми: почти все они после работы еще успевали ходить в какие-то "вечерние школы", радуясь, что "летом в школах всего два урока, а не четыре, как остальной год". Да и вряд ли простой рабочий (к тому же совсем молодой, детей еще вроде ни у кого в доме не было) может снимать с женой квартиру с двумя комнатами. Но в городе, как соседи говорили, у всех рабочих было жилье не хуже: даже неженатые парни и девицы делили такую же, как у Иосифа, квартиру максимум на двоих-троих.

Еще в городе было несколько театров, множество людей – и детей, и взрослых – играли в разные спортивные игры на специальных "спортивных площадках", и Иосиф с удовольствием несколько раз присоединялся к командам городошников или играл в странную игру с мячом, называемую "волейбол". Не то, чтобы он очень любил подобные занятия – просто иных дел у него не находилось. Две недели на Иосифа в городе, казалось, никто и внимания не обращал, но однажды все та же безымянная девочка встретила его на улице и снова безо всяких предисловий сообщила:

– Пойдем, тебя ждут.

Через десять минут Иосиф оказался в довольно большом кабинете дома, стоящего у торца проходящего через город канала. И молодой парень, сидящий в кабинете за письменным столом, поздоровавшись и предложив сесть, поинтересовался:

– Говорят, вы пользуетесь популярностью среди рабочих, вам даже кличку дали "учитель". И чему же вы их учите?

Иосиф не скрыл усмешки:

– Учу бороться за свои права, а вам это не нравится?

– Вы марксист, если я правильно понимаю?

– Да. Я марксист и не собираюсь этого скрывать.

– Ага, писаюсь в постель, но горжусь этим… Поскольку вы храбры, вы идёте впереди других. Но так как не знаете, куда идёте, вы ведете тех же рабочих прямиком в ад. Вам не кажется, что прежде чем учить других, следует выучиться самому?

– Я достаточно изучил того же Маркса, чтобы…

– Вам. Нужно. Сначала. Выучиться. Самому. Чтобы получить моральное право вести людей за собой, нужно сначала учиться. Как там… учиться, учиться и учиться социализму настоящим образом. Для начала почитайте вот это, а через неделю поговорим уже о деле – и с этими словами молодой человек протянул Иосифу книжку в красном и как бы не кожаном переплете. На котором золотом сияли тисненые буквы названия: "Экономические проблемы социализма"…

Возня с царем – мера для меня была вынужденная: проще было Николая заставить подписать отречение. Однако даже должность канцлера – вовсе не кольцо всевластия какое-то. Это всего лишь формальный повод притворяться "самым главным". Указы какие-нибудь поиздавать, в свою пользу конечно, слегка порулить убогой государственной копеечкой – и всё. Потому что государство работает по своим правилам, и правила эти устанавливает вовсе не "самый главный", а – по взаимному согласию – те, кто этого "главного" окружает. Ведь указы можно и проигнорировать, копеечку потратить немного иначе – и никакой канцлер с этим ничего поделать не сможет. Чтобы повернуть государственную машину, нужно – назовем это словами из моего "прошлого будущего" – согласие элит. Вот только с элитами этими в России неважно…

Пока элитные ширнармассы искренне убеждены, что "канцлер действует по поручению Императора, воплощая императорские планы за которые его потом закопают в тихом уголке", особого сопротивления "элит" не будет. Ну да, кое-кто побрыкается – но без энтузиазма, формально. Ведь войну-то этот канцлер вроде выиграл… причем методами, за которые с царем "зарубежные лидеры" точно бы здороваться бы перестали, но царь-то тут как раз ни при чем, в отпуске царь был. Да, недоглядел – но и такое бывает, зато потом он вернется и ка-ак взгреет зарвавшегося заместителя!

А что Нобелей с Ротшильдами канцлер на нефтяном рынке завалил, так и вовсе понятно: так на его месте поступил бы каждый. Керосина-то в стране меньше не стало, вдобавок и подешевел керосин, что неплохо – ну а то, что это теперь не нобелевский, а канцлеровский керосин, должно волновать лишь Нобелей и Ротшильдов. Опять же, французскому хлеботорговцу плохо канцлер сделал, но ведь теперь крестьяне сто раз подумают прежде чем бунтовать и землевладельцев грабить, так что опять вышло даже лучше чем было. Впрочем, пока вообще о том, что этот канцлер творит, можно особо и не думать: вот закончится война…

Игнатьев договор о мире подписал правильный, согласно ему война не закончилась. Она юридически закончится в тот момент, когда последний русский солдат на последнем судне покинет гостеприимный берег острова Хонсю. То есть где-то ближе к концу августа.

И поэтому до середины августа мне нужно было собрать в единую команду новую элиту Державы…

Чисто теоретически ядро этой "новой элиты" уже сформировалось. Коковцев плотоядно облизывался, глядя на растущее число нулей в бюджете и золотых слитков в хранилище, фон Плеве занимался формированием новых полицейских структур и подразделений, Ламздорф предвкушал дипломатические победы под прикрытием неведомой, а от того еще более страшной "Красной армии". Вдобавок я, запустив (с мелкими "улучшениями") разработанный еще пять лет назад проект приведения в порядок Тихвинской водной системы, обрел некоторый авторитет в Инженерном совете МПС. На самом деле я просто перенаправил "сэкономленное на железных дорогах" на иные проекты, но все же очень не все сэкономленное… Конечно, эти ребята сразу же вывалили на меня целую гору "еще более эффективных" проектов, буквально требующих немедленного финансирования – но после некоторого числа "уточняющих вопросов" они всерьез занялись качественной этих проектов проработкой в явной надежде на осыпание их пряниками в ближайшем будущем. Все почему-то именно пряников от меня и ждали…

Даже генералы, протиравшие в Маньчжурии и на Ляодуне штаны, сверлили дырочки в мундирах под будущие ордена, а адмиралы мысленно делили корабли бывшего японского флота. И все, практически без исключения все чиновники, как гражданские, так и военные, хоть как-то связанные с Дальним Востоком, запасались кошельками повместительнее.

Ну насчет кошельков – это они, безусловно, погорячились, однако пусть пока остаются в неведении относительно своего светлого будущего. А я займусь светлым настоящим.

Специфика заокеанского торгового бизнеса заключалась в том, что денег он приносил много, однако потратить эти деньги на что-то нужное – России нужное – раньше возможности особой не было. Ну, потратил бы я миллиард-другой на станки, оборудование, на ценное сырье и материалы – и куда бы это все я дел? Вот взять хотя бы рельсы…

Рельс, купленный за двадцать долларов (то есть за сорок рублей) у того же, скажем, Карнеги, при въезде в Россию – пока пост канцлера был вакантным – сразу дорожал на тридцать рублей: пошлина таможенная. Понятно, то пошлина защищает отечественного производителя. Вот только защищает она его если он, производитель этот, есть. А если его нет, то пошлина вдвое увеличивает прибыли иностранцев, под такового производителя маскирующегося. Если же рельсов нужна не одна тонна, за эти двадцать долларов приобретенная, а много-много этих тонн, потребных, скажем, для чугунки от Мурманска и Костомукши до Воркуты, да еще с заходом в Череповец, то тут проявляется еще одна проблема: рельсов, крепежа всякого для них и прочего железа нужно миллион тонн. А столько даже янки быстро не сделают…

Истомин – давно еще – предложил очень забавное решение проблемы: рельсы закупать "по возможности", но вместо отправки их в Россию задорого, строить с их помощью железные дороги в Америке – задешево. Причем дороги узкоколейные и вообще временные. Проблем тут было всего лишь две: железных дорог в США и так был изрядный избыток – раз, и два – как потом все это богатство перевезти куда надо.

Когда правительство США стало отдавать железнодорожникам (причем бесплатно) землю полосой по десять миль в стороны от пути, дороги бросились строить все. А если государство за каждую построенную милю еще и дотацию выдает от двадцати до пятидесяти тысяч долларов…

По некоторым дорогам поезда – причем из пары вагонов – вообще ходили раз в неделю. Но – ходили, стране требовались "действующие" дороги. А бросать дорогу пока еще не вся полученная нахаляву земля продана, невыгодно.

Поэтому в США даже поговорка была, что от любого места до железной дороги не более десяти миль – но тем не менее Истомин нашел местечко для почти двенадцати тысяч миль своих узкоколеек. По которым бегали практически "игрушечные" поезда, влекомые игрушечными же "локомотивами": самобеглыми тележками с калоризационными моторами сил по сорок-пятьдесят. Пользы от этих дорог было гораздо меньше чем вреда, разве что быстрее доставлялись некоторые продукты к сетевым складам и упаковочным фабрикам – и в целом бизнес прибыли не давал. Так что когда мистер Истман решил от явно убыточного актива (на узкоколейки государственные субсидии не полагались) избавиться, никто и не удивился. Немного странным показалось то, что у Истмана были заранее подготовлены платформы, перевозящие целиком восьмидесятифутовые звенья рельсов вместе со шпалами, ну так они вообще-то для строительства этих дорог изначально вроде бы предназначались. А то, что Истман все свои узкоколейки тридцатидвухфунтовым рельсом протянул, так тоже понятно: самый массовый типоразмер в стране.

Также никто не удивился тому, что свои дороги Истман продал в Россию: он изначально проложил их с шириной колеи в семьсот пятьдесят миллиметров (что давало при постройке экономию почти в четверть при закупке шпал), но традиционная американская "узкоколейка" имела ширину в три фута, поэтому ни сама дорога, ни вагоны с локомотивами с нее в принципе в США никого заинтересовать не могли…

Вместе со шпалами секция узкоколейки весила около трех тонн. Километр пути – сто двадцать тонн. В каждый сухогруз, которых во флоте Истмана было чуть больше трех десятков, влезало почти восемьдесят километров дороги. За один рейс все вместе они могли перевезти две с половиной тысячи километров одноколейки, причем почти четверть – даже в неразобранном виде. А что, очень удобно: разгрузил где-нибудь на Мурмане на дебаркадер двадцать верст готовых рельсов со шпалами, погрузил их на привезенные из Америки вместе с рельсами платформы – и знай кидай секции в грязь по направлению на юг. С помощью изготовленного Ильей путеукладчика кидай, по десять секций в час. Или с помощью двух сотен мужиков с той же скоростью… Лето же, заполярье – так что выходит аж по шесть километров в день. А ведь можно еще и в Кандалакше разгрузиться, в Кеми… А еще можно – перегрузив с океанских сухогрузов секции на баржи – их перетащить в Ладогу, или даже – пока на Свири никаких плотин нет – в Онегу…

За месяц тысяча километров узкоколейки соединилась в единую дорогу. Нормальную, с разъездами, станциями, локомотивными и вагонными депо и прочим хозяйством, сляпанным из горбыля на скорую руку. С деревянными, причем чаще выстроенными даже из неошкуренных бревен мостами, с узкими – с вагона не сойти – и сомнительной надежности насыпями в довольно многочисленных болотах – но по дороге можно было уже ездить и возить разные грузы: те же рельсы, шпалы… даже землю для насыпей или щебень для балласта.

Кроме грузовых вагонов и платформ американские "игрушечные" локомотивы таскали и американские пассажирские вагончики – и в них русские мужики ездили на работу: углублять углубления, насыпать насыпи, ставить мосты. Лето: тепло, светло и мухи не кусают. Последнее – потому что Камилла "вскрыв" формулу завалявшегося в моем рюкзачке флакона Дэты, начала производство диэтилтолуамида в относительно промышленных масштабах. "Вскрывать" было просто: это слово там было написано. Труднее было придумать, как написанное превратить в реальное вещество, но Камилла справилась…

Началось и строительство дороги в сторону Воркуты. В тот же Котлас рельсы – с перегрузкой на баржи – доставить и через Архангельск несложно. С Печорой было сложнее, но оказалось, что какой-то норвежец выстроил на реке в сотне верст от устья лесопильный заводик, причем туда и вполне морские суда доплыть по реке могли. Так что из "местных" досок настругали дебаркадеров, барж опять же. И потихоньку рельсы потащились к тем местам, где строящаяся дорога будет пересекать Ижму и Печору. Если два лета подряд нанимать железнодорожных инженеров для прокладки трассы будущих дорог, то на третье лето эти дороги, оказывается, можно начинать строить. Если есть рельсы.

И, конечно же, если люди есть, которые строительством и займутся.

Это строительство – по предложению министра путей сообщений Хилкова – возглавил Александр Иванович Урсати. Железнодорожник знатный: ведь именно он начал строительство Великого Сибирского пути, да и проект большей его части сам составил – так что его назначение особых споров не вызвало. Но все же строить дороги и управлять ими – занятия совершенно разные с точки зрения опыта и навыков работы, однако Александр Иванович и сам это хорошо понимал, так что сам он в основном управлял новым строительством, а прочими вопросами он поставил заниматься именно специалистов-транспортников. Где он их брал – его забота, я в "кадровые вопросы" не вмешивался. Мне важен был только результат – а вот как раз он получался (с моей точки зрения) правильный. И – своевременный.

Чтобы за лето выстроить железную дорогу – не узкоколейку, а нормальную дорогу широкой колеи – нужно всего примерно сто человек с лопатами и кувалдами. На каждый километр этой дороги нужно. На мурманскую дорогу людей получилось навербовать в Псковской губернии – там народу всегда было лишку, и за рубль в сутки при кормежке "за счет казны" желающих поработать оказалось достаточно. Даже с избытком – но вот избыток весь ушел на участок существующей дороги от Званки до Вологды. На участок от Вологды до Котласа удалось местных мужиков набрать в помощь направленным туда солдатикам. А вот дальше – народу уже сильно не хватало. Я, конечно, подписал новый указ…

Указы – это вещь очень полезная. Но лишь в том случае, если есть люди, которые указ этот выполнять будут. По счастью, такой человек нашелся – собственно, мы этот указ вместе с ним и готовили. Александр Семенович Стишинский, после нескольких весьма непростых с ним бесед, задачами своей новой службы проникся и, проявив недюжинные организаторские способности, менее чем за месяц создал не просто управляющий аппарат, но и заполнил практически полностью все возникшие вакансии. Контингент он свой знал хорошо (прежде в должности замминистра МВД он возглавлял "крестьянский отдел") и поэтому прекрасно понимал, кем эти самые вакансии заполнять. Войны вроде в ближайшем будущем новой не ожидалось, поэтому направить пару тысяч казаков "в глубокий тыл" проблемы не представляло. Ну под присмотром этих казаков туда же направились и крестьяне, осужденные за бунты…?

Бунтов все же было немного, да и массовостью они – благодаря заботам Вячеслава Константиновича – несколько лет уже не отличались, так что "бунтовщиков" на Печору отправилось всего тысяч двадцать. Причем добровольно отправились: осужденным на выбор предлагалось либо полгода исправительных работ, либо "по всей строгости закона"… И еще несколько тысяч человек отправились в Припечорье по другому указу.

Простому такому указу, под названием "О смягчении наказаний за агитацию и пропаганду, направленную против государственного строя". По этому указу теперь всякие социалисты и анархисты по тюрьмам не отправлялись, а исключительно в ссылку. Правда, теперь побег из ссылки признавался уже уголовным преступлением, за которое – независимо от обстоятельств и причин побега – полагалась минимум каторга. Ну а места ссылки теперь определял не суд, а исключительно "Служба исполнения наказаний". И Александр Семенович (с подачи Александра уже Ивановича) решил, что незачем народ ссылать в далекую Сибирь – и в Европейской части много вполне приятных мест. Например, Северный Урал, а еще лучше – тоже Урал, но уже Полярный…

В принципе было несложно и добровольцев побольше набрать, но на воркутинскую трассу их нужно было не просто доставить, а еще и кормить-поить и обувать-одевать, от комаров оберегать – и даже если с кормом и одежей больших проблем не возникало, недостающие проблемы тут же обеспечивала доставка всего потребного на место потребления. Так что добровольцы в основном логистикой и занимались – и дурака валять им не приходилось. Печора – она далеко, и на прокорм каждой тысячи человек, занятых на строительстве дороги, нужно найти еще почти пятьсот для подвоза "расходных материалов". Поэтому в планах этого года стояла лишь узкоколейка, по которой прокорм будет доставляться строителям в следующем сезоне. Ну а до конца лета придется ограничиться полновесной дорогой до Ухты: я подумал, что если город с таким названием был раньше, то наверняка он стоял в месте впадения одноименной речки в Ижму – где как раз и намечено было возвести мост. А так как сейчас там тоже начал подниматься городок, то пусть он так и называется.

С названиями-то все просто… а где брать уголь для завода, который будет зимой уже достроен? Впрочем, одно местечко я знал – и отозванный из Порт-Артура адмирал Макаров (не повезло ему в этот раз подорваться на мине) с тремя тысячами моряков с балтийских экипажей и двумя тысячами поморов, нанятых на стройку, отправились осваивать Грумант. Формально Грумант пока "ничей", ну а кто первым встал – того и тапки. И отобрать наши русские тапки будет очень непросто…

Но пока вроде никто за наши северные тапки покушаться не собирался, а вот остаться без этих тапок где-нибудь на юге было не просто, а очень просто. Вот взять, к примеру, хотя бы один Батум… Все, что я раньше про Батум знал, заключалось в том, что это город в Грузии, на побережье. И что вроде бы там Сталин начал свою революционную деятельность. Став канцлером, узнал чуть побольше: да, начинал. На заводе как раз Манташьянца, ну и завод Ротшильда краем зацепил. У армянина в городе был завод по производству тары – ящиков и жестяных банок, а у Ротшильдов – нефтяной, гнавший керосин для заграницы. Да и Манташьянц банки не просто так делал, а для вывозимого керосина как раз, так что мой указ о пошлинах на нефть и нефтепродукты… в общем, заводы закроют. А народ там горячий, два года назад солдат камнями закидали и получили в ответ пятнадцать трупов – когда солдаты отстреливаться начали. Но тогда всего-то триста с чем-то человек у Ротшильда уволили, так что если уволят всех, то мало не покажется никому.

Не покажется, если просто на все это свысока посматривать и поплевывать. Поэтому еще до указа в Батум поехал Васильев с группой обучавшихся у него "юных техников" и приступил к строительству всякого разного. Для начала – жилых домов для рабочих, заводика нового… судостроительного, чтобы на Черном море суда каботажного плавания строить. Потом посмотрим, что там еще можно будет поставить, но это – потом. Потому что большую часть уволенных рабочих пришлось (или удалось – с какой стороны посмотреть) пристроить на совсем другую работу.

Вот что меня больше всего поражало все эти годы начала века, так это отсутствие в России топлива. Да, мне "раньше" уголь аж из Австралии возить пришлось, чтобы хоть как-то перебиться: если и были свои месторождения, то с них уголь разве что на арбах возить пришлось бы. И дом кирпичный выстроить было несложно, а много домов – уже фигу: чтобы нажечь много кирпича, нужно много топлива. Угля, газа, даже мазут в принципе годился бы – а нету.

Я даже подсчитал, что деревянные дома в России строить оказывалось энергетически невыгодно: из бревен, потребных для строительства одного дома, можно нажечь угля, достаточного для обжига кирпичей из которых можно три таких же дома выстроить – да и цемента на эти три дома сделать. Но это конечно если есть печи кирпичные и цементные, да…

Но в Грузии и Армении, причем довольно близко от уже существующих дорог железных, был вовсе не кирпич, а туф – вполне годный для строительства. В Грузии нашлось пара мест с хорошим, хотя и темно-серым туфом, а про армянский розовый разве что глухой не слышал. И если его там напилить, то оказывается дома из него даже в Батуме будут вдвое дешевле кирпичных. В смысле, сами коробки, без отделки конечно. А пилится туф легко, но чтобы его было на стройках много, нужно чтобы его много народу пилило – вот большую часть уволенных на пилку камня и отправили. Там в принципе все не очень далеко, так что работа по две недели в карьере и неделю дома народу понравилась. Если цистерны с нефтью больше из Баку в Батум возить не нужно, то можно возить из Тифлиса в Батум камень. И в другой конец этой же дороги, в Баку – тоже, а если уже в Баку туфовые блоки погрузить на баржи, то туф дешевле кирпича окажется не только в Астрахани или Царицыне, но и в Москве – хотя на Москву у меня были совсем другие планы, да и избытка барж не наблюдалось.

Вообще-то планов у меня было такое громадьё, что буквально времени поесть нормально не было: через день после приезда в городок провел совещание с несколькими губернаторами по поводу перспектив развития. Дмитрия Гавриловича Арсеньева удалось упросить снова возглавить Пермскую губернию и там все казалось простым, а новому астраханскому губернатору Громбчевскому пришлось долго объяснять, что, собственно, от губернаторов нынче требуется. В принципе Бронислав Людвигович руководителем был неплохим, но уж слишком генерал-майором, а народ – это совсем не солдаты, которым можно приказать и они все сами сделают. С другой стороны, если ему верно задачу поставить, он ее выполнит – вот только кто бы меня научил задачи ставить исключительно верно? Хорошо, что Арсеньев дал кучу полезных советов…

Но и Громбчевский сильно помог в части "формирования новой элиты": при обсуждении какого-то вопроса он порекомендовал своего старого приятеля генерала Вогака на должность начальника службы внешней разведки КГБ. Не то чтобы прямо так и рекомендовал, но довольно подробно рассказал, чем Константин Ипполитович занимался и каких успехов добился – ну а уж запросить личное дело и подробно его изучить канцлеру несложно. Вот только опять время все это отнимает немало, да и мозги все время в напряжении – и кое-что я просто выпустил из виду.

Так что когда спустя неделю я встретил на улице Байру – внучку Байгала, то очень удивился. В прошлой жизни я им много задолжал, так что в этой нашел и уговорил отдать Байру учиться. Понятно, что отправил ее в первую школу – но затем, когда потребовался человек, которому можно очень сильно довериться, да еще с определенными навыками человек – попросил ее с двумя подругами присмотреть за одной интересной личностью. Точнее, поберечь эту личность, не привлекая излишнего внимания…

– Байра, а почему ты здесь? – спросил я и только потом вспомнил.

– Ну вы же просили привезти этого господина сюда… Он уже две недели в городке, даже чуть больше.

– Вот за что я вас всех так люблю, так это за точное исполнение сказанного. Сказал привезти – привезла, не сказал доложить – не доложила. Извини, это я пошутил… Ладно, приведи его ко мне.

– Когда?

– Да через час и приведи, я как раз домой вернусь.

И через час молодой и очень ссыльный революционер Иосиф Джугашвили сидел передо мной в кабинете. Я уже успел внимательно прочитать его "дело", и у меня возникло очень много вопросов к "будущему руководителю СССР", который пока успел отметиться лишь в Батуми:

– Иосиф Виссарионович, я немного ознакомился с вашим делом, и, думаю, цели ваши понимаю. Но вот средства… скажите, зачем вы подняли рабочих на демонстрацию?

– Их права были нарушены, а каждый человек может и должен за них бороться.

– Ну, допустим… вы, я знаю, шли в первых рядах этих демонстрантов. Ладно, по молодости вы не сообразили, что если швырять камни в солдат, то те скорее всего в ответ стрелять начнут. А так как психологию люмпенизированной толпы вы не изучали, то и догадаться, что камни полетят обязательно, вы не могли. Ровно как и того, что солдаты обязательно начнут в толпу стрелять. Не для того, чтобы именно рабочих поубивать, а чтобы самим не оказаться убитыми. Но руководили-то толпой люмпенов вы! Руководили, не учтя, что и толпа для подобных действий негодная, и лозунги, под которыми вы ее вели, деструктивные.

– Какие, извините?

– Деструк… в смысле, они никаких проблем не решают, зато порождают проблемы куда как более серьезные. Они, собственно, их и породили. Это – ваш просчет, и на вашей совести пятнадцать погубленных жизней… но важно не это. На моей – признаюсь откровенно – за сотню тысяч уже будет, хотя и японцев, которые сами виноваты. И не японцев, кстати, тоже немало. Но я-то с совестью своей в ладах, потому что защищал страну. А вы? Какую пользу получили рабочие от ваших жертв? За что вы их – да, того совершенно не желая – повели на смерть?

– За лучшую жизнь…

– Так, понятно… за большую зарплату. Но каков смысл тех ваших требований?

– А большая зарплата не улучшит жизнь рабочих?

– Угу, Маркса начитались… хотя откуда? Наслушались пересказов бредней о светлом будущем… Ладно, в двух словах пока поясню. Если рабочие просто будут получать больше денег, лучше они жить не станут. Скажите, в Батуми торговцы выкидывали в море непроданные продукты?

– А… а зачем?

– В Америке выкидывали, чтобы цены не упали. Но в Батуми – точно нет. Потому что ВСЕ продукты рабочие ПОКУПАЛИ. На все полученные деньги. Если у них денег станет больше, продуктов от этого не станет больше, а они просто станут дороже. Причем – смею вас заверить – они станут дороже настолько, что рабочие станут жить еще хуже. Вы просто пока не понимаете, как работает экономика.

– Но Маркс писал…

– Маркса Людвиг Фейербах выгнал из своих учеников за непонимание материализма. И Маркс писал свои книжонки по заказу и за плату, получаемую от Ротшильдов.

– Неправда, ему на жизнь давал Энгельс!

– А Энгельс откуда брал деньги? Подумайте сами, как немецкий журналист, получающий гонорары за статейки в малоизвестной американской газетке, мог заработать достаточно, чтобы купить в Англии три дома, причем в самых дорогих районах?

– Энгельс сам был промышленником…

– Ошибаетесь: промышленником, причем успешным, был Фридрих Энгельс, но не журналист, а отец этого журналиста. И он сыну после шестнадцатилетия не давал ни пфеннига. Дома, женщин, того же Маркса Энгельс покупал на деньги, полученные от американских банкиров из клана Ротшильдов. За то, что своим так называемым коммунизмом он – вместе с Марксом, конечно – подрывал и разрушал идеологию социализма. Видите ли, шестьдесят лет назад в Парагвае уже было социалистическое государство, и его опыт показал, что распространись социализм дальше – и от могущества банкиров останется один пшик. Парагвай был уничтожен, причем вместе со всем населением! Но нужно было уничтожить и его идеологические основы, чем эта сладкая парочка и занялась за мелкие подачки. Вам учиться надо, учиться не этой белиберде, а социализму. Вот, возьмите, почитайте – я протянул Иосифу Джугашвили только что напечатанную книжку, которую я написал как учебник для моих школ. – Вы человек несомненно умный, в основах, думаю, разберетесь. А через неделю поговорим еще…

Последнюю фразу я произнес, глядя на входящую в кабинет жену. Камилла посмотрела на сидящего передо мной человека, потом на меня:

– Молодой человек, вы особо не расстраивайтесь, Саша ругается только с теми, кого уважает. И… я вас раньше вроде не встречала…

– Иосиф Джугашвили.

– Очень приятно, Камилла… но нет, вы давно здесь у нас?

– Пару недель…

– А образование у вас какое?

– Тифлисская семинария, а…

– Видите ли, Саша немного странно пишет научные работы, просто он писатель, сказки сочиняет разные… вы лучше вместе с этой книжкой возьмите и дневники Лопеса. Саша, у тебя тут есть?

– Здесь – нет.

– Иосиф, вы можете их найти в городской библиотеке, знаете, где?

– Нет.

– На Главной улице, в Аничковом дворце, вход со двора. Там вывеска есть, ну или спросите кого угодно на улице, вам покажут.

– А как в нее записаться? Ведь у меня тут нет документов…

– Просто скажите, что Саша прислал.

– Саша? Александр…

– Александр Волков. – Я уже успокоился, и, скорчив печальную физиономию, уточнил: – Канцлер Империи…

Глава 32

Николай Михайлович с плохо скрываемым презрением взглянул на сидящего перед ним техника. Гражданского:

– Вы просто не хотите понять, что у меня всего лишь бригада, а не армия. Задание ваше выполнить не выйдет при всем старании, и ваши бумажки я иначе как филькиной грамотой и не назову!

– Я знаю, что бригада. Но ведь с новобранцами это уже двенадцать тысяч человек? Почему же невыполнимо?

– А вы на самом деле думаете, что… ладно, двенадцать тысяч солдат могут выстроить за лето шесть тысяч домов? Больше шести тысяч! И это – в глухой степи, от реки до шестидесяти верст пути!

– Собственно, для этого сначала и запланирована постройка узкоколеек. Как только дороги появятся, будет безразлично, шестьдесят там верст или одна-две…

– Да, прежде чем начать придуманную вами стройку нужно еще и четыреста верст чугунки проложить. Вы хоть представляете, что это такое? Вы когда-нибудь строили деревню в глухой степи?

– Деревню не строил… – Николай Михайлович хотел было сказать "Ага!" и смешать гражданского с грязью, но не успел – и про себя тому порадовался, ибо гражданский продолжил:

– Город строил. Даже два города, как раз в глухой степи. На сто тысяч жителей каждый. За год нужно было выстроить… Выстроили, хотя у нас и рабочих было тысяч пятнадцать всего, да из них более десяти вообще мальчишки были, лет от четырнадцати до шестнадцати. Пятеро нас было, техников, и ничего – справились. Здесь все будет гораздо проще. Вот смотрите: трудозатраты на один дом составляют сорок восемь человеко-дней. Если считать не саперов, а голодных слабосильных мужиков. Еще четыре дня – сарай, он же хлев… то есть даже если по такой норме рассчитывать, то как раз в срок укладываетесь. А если учесть, что провианта фронтовая норма устанавливается в бригаде, а саперы все же не косорукие крестьяне, то можно время выкроить и на узкоколейку. Мы, кстати, в тот год ее проложили… если с периметром считать… двести сорок верст, из которых двести в тот же год переложили на пять верст от прежних мест. Точнее не мы, там другие инженеры строили… двое их было.

– Константин Константинович, с расчетами вашими я, пожалуй, даже и согласился бы – насчет города техник вроде не врал, и уважения к шпаку у генерала существенно прибавилось, – но они-то верны будут если все в срок на место доставлено будет. А такого в России, сами знаете, не бывает.

– Как раз сам знаю, что бывает. Я вам больше скажу: не только все, что в планах указано, будет в нужную минуту под руками, но и многое, что мы и предвидеть сейчас не можем, окажется на месте в нужный момент.

– А это как?

– Тут же не только наша… ваша стройка намечена. Две дороги железные, заводы… если я верно слышал, четыре разных – если только крупные считать. Опять же в городе жилья для рабочих будет строиться немало, так что и по технике, и по материалам потребным сразу делается запас. Но главное, есть специальный план, так и называется "План предотвращения чрезвычайных ситуаций", в котором предусмотрено что делать на случай наводнений, пожаров, даже землетрясений и набега воинственных кочевников… Не удивлюсь, если там есть расчет и на случай появление в степи нашей броненосцев Ройял Неви – слегка пошутил Константин Константинович. – И по планам этим и люди специальные выделены, и машины, и имущество запасное различное, так что если что не так пойдет – все потребное уже рядом, только руку протяни. А если иметь в виду, что бригаде еще и трактора с людьми придаются…

– Будем считать, что вы меня убедили. Обещать не буду, но постараюсь все выстроить в срок. Одно непонятно: зачем в этих деревнях – генерал сделал ударение на последнем слове – ставить башни водонапорные и водопроводные станции?

– Я не знаю. Но вот что скажу: когда города его мы в степи поднимали… он заранее предупредил: вы год проклинать будете день, когда со мной познакомились, а потом будете гордиться всю жизнь тем, что за год этот город выстроите. Мы не знали, зачем строим эти города, и да, проклинали – ибо работа была адова. Но теперь – да, гордимся. Из-за городов этих от голодной смерти спаслись – мы считали потом – куда как больше полумиллиона человек. Да, не мы их спасали, но всяко каждому из нас пятерых удалось помочь ста тысячам… нет, каждый из нас помог ему спасти сто тысяч. И теперь если он говорит "нужно так", я не сомневаюсь, что именно так и нужно. А почему – потом узнаю…

– Ну что же, потом так потом. Когда, вы говорите, закончить нужно? К пятнадцатому августа? Думаю, что успею…

– Хорошо быть владычицей морскою, чтобы жить в окияне-море, чтоб служила мне Золотая рыбка и была у меня на посылках – сообщила мне любимая после того, как Иосиф покинул кабинет. – А фрау канцелярин быть плохо, хочется кого-нибудь послать, а некого…

– И некуда. Но ты, в отличие от прочих, можешь попросить мужа, и он любого пошлет в… куда ты скажешь. Буду тебе сам золотой рыбкой.

– Это хорошо… Золотая рыбка, пошли моего мужа домой! А то совсем он нас, несчастных, забросил…

– Хорошо, сейчас… Ты извини, солнце мое, мне буквально на полчаса тут осталось…

– Ошибаешься. Машка утром уехала в Воронеж, просила тебе напомнить что сегодня "Полдень" с тобой будет. А до этого полудня, между прочим, пятнадцать минут осталось, так что сразу скажи: мне снова напомнить через десять минут или все же тебе и одного напоминания хватит?

Я посмотрел на лежащие на столе бумаги:

– Да, пожалуй поработаю после передачи. И после обеда, чтобы два раза не ходить. А зачем дочь наша в Воронеж поехала?

– Зачем, зачем… Я теперь знаю, почему ты Векшиных удочерил: они в работе все такие же бешеные как и ты сам. У Машки что-то на строительстве металлического завода не заладилось, так она с самого ранья на "Хиус" прыгнула и умчалась. Нет чтобы как нормальный человек на поезде ехать!

– Так на "Хиусе" же быстрее…

– Ага! А мне теперь в Вятку пешком идти, да?

– Стесняюсь спросить, а зачем тебе в Вятку?

– Ну, теперь я знаю почему ты и меня замуж взял… Можно я твой "Хиус" заберу? Надеюсь, сказку детям рассказать у тебя время найдется – Камилла подошла и поцеловала меня в щеку. – Я только одного понять не могу: Катерина твою сказку про мишку этого уже наизусть знает, меня поправляет если я неправильно рассказываю – но готова слушать ее каждый день.

– Им не сказка нужна, а мы рядом… ладно, бери. Стой, на нем же Машка уехала!

– Так с завода тебе сегодня новый прислали, ты же сам просил еще два сделать. Ладно, беги в студию, а я поеду. Завтра к вечеру надеюсь вернуться.

Камилла даже обеда дожидаться не стала – умчалась. А я – я полчаса рассказывал народу о стоящих перед страной проблемах и как я эти проблемы собираюсь решать – при его, народа, самой деятельной помощи, конечно. Потом – три часа провел на моторном заводе, где делался прототип дизельного мотора для тракторов, затем – "работал с документами": до одурения вчитывался в формулировки приговора Полтавского суда по делу о крестьянском бунте второго года и пытался подготовить соответствующий указ. После этого с Мышкой и Славой мы "придумывали" новую финансовую систему – и лишь присутствие женщины предотвратило мордобой. А после ужина, почитав свежие (относительно) столичные газеты, пошел укладывать детей. То есть ложились-то они уже сами, я им только сказку на ночь рассказывал – как и всегда, когда сам я дома ночевал.

Сказку про мишку-колобка (когда-то еще в детстве прочитанную, досталась мне по наследству от бабушки забавная книжка с картинками) я рассказывал детям на ночь уже года два – то есть сначала Катерине рассказывал, а теперь уже и Вове. Вообще-то содержание давней книжки я помнил более чем приблизительно, но детям и на самом деле важнее было не что рассказывается, а кто рассказывает. И они – даже Вовка – могли и сами ее наизусть повторить, но если я был дома и сказку на ночь им не рассказывал, дети просто не засыпали.

А когда рассказывал – засыпали, причем иногда даже быстрее меня. Забавно: у Камиллы дети требовали сказку рассказывать дословно, а я часто рассказывал ее совсем "не по канону", и детей это не беспокоило. Причем даже тогда, когда я успевал заснуть до того, как заканчивал рассказ – случалось и такое. Но тогда через некоторое время Камилла или Зоя аккуратно меня будили и отправляли спать уже в супружескую постель – или же работать дальше. Уж больно много чем нужно было заниматься, времени особо разоспаться давно уже не было, по моим прикидкам – уже лет шесть: в этой жизни я если и высыпался, то только пока парализованный лежал. Но последнее время даже и спать особо не хотелось. Точнее – не засыпалось никак, мозги не хотели отключаться.

И это еще до того, как решил "взять власть в свои руки". А уж теперь…

Так, мишка наш вышел на поляну с грибами… Власть – это только в сказках стал "царем" и сразу все стало хорошо. А на самом деле даже возложи я себе на голову корону – и что изменится? В стране куча различных группировок, у каждой свои интересы, свои сторонники и свои методы взаимодействия с "властью". Ну вот был у нас Император – и что? Он ведь очень не хотел воевать с Японией (а, практически, с Англией) – и смог он войну предотвратить? А до того ведь явно не желал он, вводя "золотой стандарт", госдолг росчерком пера увеличить в полтора раза – его хоть спросили, что он думает по этому поводу?

Грибов на поляне много, а свободных лап у медведей только две… Да, некоторое знание нынешних раскладов и персоналий мне определенную фору уже дало: тот же Вячеслав Константинович в должности Председателя КГБ мои начинания поддержит. Ну, в определенной степени поддержит, как и Ламздорф. То есть небольшое прикрытие со стороны политиков и силовиков создать удалось – но ведь еще есть армия, флот опять же, а еще куча торгашей и помещиков. Сам я с этой шайкой – точнее, с этими многочисленными шайками – справиться не могу. И что делать? Мишка думал недолго: сорвал маленькую сухую ёлочку, мелкие веточки пообломал, а на все крупные нанизал грибы.

И единственный выход – натравить их друг на друга: пусть займутся взаимоуничтожением пока "моя элита" не окрепнет настолько, что сможет всех тех, кто останется, задавить. Проблема пока в том, что "моих" еще очень мало, так что первейшей задачей является "перетягивание элит" на свою сторону. Ведь у каждого из них есть хотя бы одна мечта, цель – что угодно, которую – при верном подборе размера глобуса – под определенном угле зрения можно будет считать натянутой на какую-нибудь из моих задач. Ну, почти у каждого… а начинать давить нужно будет как раз с этих "почти", благо известны они все поименно. Мама Барбара обняла и поцеловала Мишку, и он отправился в берлогу спать. Закрыл глазки и подумал: "Был бы человек хороший, а статья найдется"! На самом деле ее, статью в смысле, по-хорошему надо самому написать, да так, чтобы все остальные ее горячо поддержали… нет, чтобы ее горячо поддержали даже те, кого потом по этой статье будут отправлять на шахты Воркуты и Груманта – но это не очень-то и сложно.

Всё, вроде заснули. Точно заснули, а теперь аккуратненько дверь прикроем… наверняка Дарья в кухне оставила несколько пирожков в корзине… Что? Уже четвертый час?! Да, с Мишкой этим действительно сладко спится. Ладно, зато утром мозги будут свежие, а эту новую мысль нужно обдумать повнимательнее.

Утро действительно оказалось вечера гораздо мудренее. Правда Катюша поинтересовалась: "а вредная элита – это грибы такие поганые? И зачем тогда их сажать?", но в целом вопросов по вчерашней сказке не было – даже у меня. А с завтрака и до обеда я занимался законотворчеством. Что хорошо в абсолютной монархии – так это отсутствие бюрократии в этом деле: законотворец в стране один (ну, путь и "временно исполняющий обязанности царя"), какой закон нужен – тот и принял. Плохо другое: захочешь посоветоваться с умными людьми – а фигу, все только головой кивают и восхваляют мудрость этого самого И.О. Так что думать приходится не только над смыслом закона в целом, но и над каждым словом, а то набегут "интерпретаторы", и исполнят закон в точнейшем с соответствии с его буквой так, что потом сам не поймешь, смеяться тут нужно или плакать. То есть я-то посмеюсь, а вот сколько народу заплачет…

Но с этим законом я точно знал перечень будущих плакальщиков. Потому что закон был прост, незатейлив и доступен для самых убогих умишек. Ну что может быть проще, чем "Все люди равны" – но пока еще публиковать такой закон рановато – даже если и удастся Николая уговорить его подписать. Во-первых, нужно еще и еще раз подумать над каждым словом, а во вторых… Во-вторых сам по себе этот закон, без довольно длинного списка других, даже внешне вроде бы и не связанных ни с этим, ни вообще друг с другом, работать не будет. А чтобы закон, нет, все эти "не связанные законы", заработали, нужно сделать так, чтобы люди стали в состоянии их хотя бы понять, а этого за день не добиться. И за год тоже – однако если очень постараться, годика через два они придутся весьма к месту. Да, два года – это довольно много, но за два года можно столько всего натворить!

К вечеру следующего дня вернулась не Камилла, а Машка. Ее позвали как "ведущего специалиста по стеклу" – потому что некоторые сильно творческие отечественные инженеры сначала творили, а только потом начинали думать о том, что они натворили. Металлургический-то завод – ну, по крайней мере в "начальной стадии" – штука очень простая и строится быстро. Всех-то и делов, что из готовых деталей (выпущенных на "унитазном заводе") собрать охлаждающую оболочку домны… ладно, шести домен, а затем к ним подвести кучу труб. Например, от кислородного цеха. Сварщиков у меня было уже достаточно, а в Воронеж варить стальные кожухи печей и всю обвязку поехала Васька со своей бригадой – дел вообще на неделю. Однако все мы знаем, что железо ржавеет…

Инженер Алексей Петров, направленный на строительство в Воронеже, проявил ум и сообразительность выстроив подсобное производство, на котором трубы кислородопроводов были покрыты эмалью. Причем – для простоты – изнутри и снаружи. Эмалированная кастрюля-то не ржавеет! Ну а про то, что сухой кислород (а из криогенной установки кислород выходит абсолютно сухой) на железо практически не действует, ему, вероятно, забыли сказать, так что Васька, когда ей поднесли для сварки полностью покрытую эмалью трубу, произнесла… Машка не сказала, что. А затем Василиса дочь нашу и вызвала – чтобы та помогла исправить положение.

– В общем, трубы новые пришлось заказывать, но это не очень страшно, Васька сказала что наверстает. Зато теперь там будет цех, чтобы ванны эмалированные выделывать. У нас осталось немножко денежек? Мне нужны мельницы, чтобы самим эмаль делать: получится втрое дешевле чем покупать ее.

– Дочь наша, ты же прекрасно знаешь, что все деньги сейчас распределяет Слава.

– Жалко, если самим мельницы делать, то раньше зимы не получится, а с немецкими я думала уже в августе производство пустить.

– Американские подойдут? Посмотри в каталогах, привезем…

Две небольших мельницы для помола эмали, ценой тысяч в пятнадцать обе. Правда, долларов, но ведь все равно гроши! Вот только грошей этих в разных местах требовалось столько…

А еще нужны были и вовсе не гроши. Я даже не имел в виду затраты на уже возводимые заводы, фабрики и электростанции с дорогами. Суворова очень быстро решила "первую часть" поставленной ей "задачи на будущее", и оказалось, что получить чистое железо (химически чистое) очень несложно. Там всего-то нужен угарный газ и водород. Правда, все это нужно использовать в платиновых реакторах, платиновых же перегонных кубах… А так как мне железа такого нужно будет много (да и не только железа), я решил в Ветлуге – строго "для конспирации" – поставить профильный завод. Причем с профильным же институтом (Ольга Александровна для него и химиков успела найти). Вот только завод с институтом (и с городком для размещения всех причастных) выйдут пожалуй даже подороже той платины – но и это оказалось лишь крошечной суммой в общем объеме "потребных затрат"…

Камилла вернулась еще через два дня, и настрой у нее оказался самый что ни на есть "боевой":

– Саш, у меня небольшая проблема. Только очень большая…

– Что там в Вятке плохого?

– В Вятке? Ничего, просто резиновая пропитка для деревянных подкладок под рельсы не годится… то есть она не пропитывает дерево, а сверху пленкой тонкой его покрывает. Так что подкладки будут целиком резиновые, и решали вопрос как удвоить производство спирта – а новый цех по выпуску стирола они своими силами поставят.

– И как?

– Что – как?

– Производство спирта удвоить?

– А… никак. То есть пока никак, кислоты-то нет. То есть… я как раз спросить хотела: у тебя нет на примете месторождения серы? Я бы серной кислоты побольше сделала, и на спирт ее хватило бы, и на удобрения. Причем на удобрения кислоты нужно еще больше: у Балаково гипса с фосфатами море, но гипс кроме как на солончаках в поля сыпать нельзя, а суперфосфат делать – кислоты нужно море еще и поглубже. Все это просто, осталось только узнать, где взять море серы – Камилла улыбнулась, но улыбка получилась не очень-то и веселой.

– Море серы, говоришь?

Вообще-то я знал, где этой серы очень много. Случайно знал: когда-то прочитал, что десять процентов серы в мире делал один-единственный завод, и делал он ее из газа. То есть во времена моего детства делал десять процентов, а если с нынешним временем сравнивать, то раз в много больше всего мирового производства. А находился этот завод рядом с поселком с веселым названием "Аксарай". Собственно, я название и запомнил потому что народ на форуме тогда спорить стал: все были согласны, что слово "ак" означает белый, а вот насчет "сарая" мнения сильно разделились. То есть перевод-то все вроде бы знали, но предпочитали понимать его в "русском" значении. А я, сильно порадованный "форумными интертрепациями" названия, на карту и глянул…

То есть "где много серы" – я знал. А еще я помнил, что до нее – чуть больше четырех километров. Причем – вглубь…

– Камилла, а тебе сероводород не подойдет?

– Сероводород? Наверное, даже лучше серы будет.

– А ты его из смеси с метаном, пропаном, бутаном выделить сможешь?

Камилла с любопытством посмотрела на меня:

– Ты знаешь, где есть сероводород с метаном и бутаном? А где? И много?

– Много… не очень, давай посчитаем. Здесь, прямо под нами, есть природный газ. Роджерс говорит, что сероводорода в природном газе примерно полтора-два, а то и три процента, пусть будет два. Глубина месторождения – около двух километров, значит давление – атмосфер триста… – я делал вид, что считаю, но на самом деле просто вспоминал то, что удалось выяснить "раньше". – Через дюймовый вентиль я тебе вытащу кубометров сто… тысяч, естественно, в сутки, значит получится две тысячи кубометров чистого сероводорода. Три тонны серы.

– Мало.

– Но в год это уже тысяча тонн!

– Это четыре с половиной тысячи тонн кислоты. Металлический завод в Воронеже за неделю больше даст. Мало…

– Давай так договоримся: ты придумаешь как из газа вытащить хотя бы эту тысячу тонн серы. Я построю завод, который… ладно, я несколько скважин пробурю, пять для начала – и мы попробуем добыть пять тысяч тонн серы. А если получится – обещаю, через пять лет самое позднее я пробурю скважину, из которой пойдет не два, а тридцать процентов сероводорода. Сто пятьдесят тонн серы в сутки – столько тебя устроит?

Камилла улыбнулась – на этот раз как-то очень уж весело, внимательно на меня посмотрела. Честно говоря, я не понял причин столь резкой смены настроения, пока жена, не рассмеявшись, наконец, голос, не открыла мне эту причину:

– Саш, мы с тобой просто уникальная семья! Чтобы я не грустила, ты мне предлагаешь газ с ароматом тухлых яиц, а я возмущаюсь, что мало предлагаешь… Ладно, я придумаю, как разделить газ с сероводородом. А через пять лет… нет, через три года! Вот, ты мне дашь тридцать процентов. А почему сразу тридцать не предлагаешь?

– Там уже больше четырех километров в глубину. Шестьсот атмосфер… и я пока не знаю, из чего трубы в скважине делать. Газ-то не сухой, а сероводородная кислота хоть и слабая…

– Да не оправдывайся ты! Можно и через пять лет, я пока не спешу.

– Ладно не буду оправдываться. – Я вдруг вспомнил, как лет уже… сорок? очень давно тому назад Линоров, привезший с Итурупа рениевую руду, вскользь заметил, что на острове есть огромное месторождение серы, такое огромное, что гору, покрытую слоем серы, уже с моря видно. – Я лучше привезу тебе серу. Ведь японцы-то Курилы нам уже отдали, а на Итурупе серы сколько хочешь. Но ты все равно придумай как газ очищать…

Сера на Итурупе – это, конечно, хорошо, но ведь ее довезти тоже денег стоит. Да и время… все же плохо быть канцлером: останешься и без денег, и без времени. Хотя, с другой стороны, есть возможность залезть и в государственный карман. Нет, не то, чтобы мне не хватало – но моих денег на всю страну всяко не хватит. А главное – не хватит людей, которым нужно будет платить зарплату. Но в Империи-то есть очень немало людей вполне работоспособного возраста, которые так и просят, чтобы их куда-то работать отправили – причем исключительно за прокорм работать.

Если ехать от Павлодара на юго-запад, то за рекой ничего, кроме голой степи, там не видно. То есть не было видно – до нынешней весны. Но весной картина внезапно поменялась: хоть и с небольшим опозданием, но степь эту начали пахать почти две тысячи тракторов, которые за десять суток успели вспахать и засеять чуть больше двухсот тысяч гектаров той самой пресловутой "целины". Места пахоты были размечены заранее (большей частью на картах, конечно, но привязку к местности тоже в общих чертах сделали), точно так же и машины, и топливо, и семена, и – главное – люди были заранее завезены. Не ближний свет – но уже началось строительство дорог от Ново-Николаевска до Барнаула, а от Барнаула уже до Павлодара… а пока – все завезли по реке от Омска. И – вспахали, благо на собственно пахоту народу потребовалось меньше пяти тысяч человек.

Но одно дело вспахать, а другое – урожай собрать и сохранить. Опять же, нынче год хороший – с точки зрения погоды, а такой в степи раз года в три случается, остальное-то время – практически засуха. Так что пятьдесят тысяч солдатиков, отложив винтовки и вооружившись лопатами и кайлами, отправились на Иртыш рыть канавы – это не считая тридцати тысяч, на строящихся там железных дорогах занятых. Канав требовалось много, на шестьдесят километров к югу от Иртыша их нужно было прорыть штук двадцать. Причем именно канав, а не каналов – для водопроводных труб: как очень ехидно заметил Николай Петрович, взявшийся за строительство тамошней водопроводной системы, "поднимать воду на тридцать аршин без трубы сподручнее уж бочками водовозными".

Еще там генерал Николенко – по словам того же Драгомирова лучший сапер Империи – быстро-быстро строил восемьдесят четыре деревни для крестьян. Именно для простых нынешних крестьян, потому что там же строилось и шестнадцать деревень для механизаторов – как базы для машинно-тракторных станций. Васильев мне рассказал, что поначалу саперный генерал ругался страшно, но потом пообещал деревни вообще досрочно поставить. И это хорошо… вот только где быстренько взять тридцать тысяч крестьян для заселения этих деревень? Причем трудолюбивых крестьян: трубы-то там в землю не от скуки закапывались. И обязательно добровольцев.

Впрочем, пока крестьян найти несложно: в одном только Княгининском уезде совершенно безземельных крестьян было больше полутора тысяч семей, а уездов таких в стране… так что пару губерний слегка причесать – и наберутся крестьяне. Но это пока, а потом где народ брать? Колхозы-то только начали всерьез строиться… ладно, про потом и думать потом буду. А сейчас надо воду в степь доставить, чтобы нынешние переселенцы стали примером жизненного успеха.

Да, конечно, не все эти тыщщи верст трубопроводов сразу требуется выстроить. Хочется, конечно – но уж как получится. А пока нужно довести трубы хотя бы до строящихся там уже деревень… провести через все деревни – то есть хотя бы штук десять этих самых труб проложить. Что уже гораздо проще – но… Без "но" ведь сейчас в России ничего не обходится: трубы нужно сделать. Из глины, что упрощает. И обжечь – а для этого требуется топливо. Уголь – тот самый, которого либо нет, либо "на арбе возить"…

Впрочем, как раз здесь с углем проблем не было: разорившееся в прошлом году акционерное общество "Воскресенское", добывающее уголь в Экибастузе, было вовремя выкуплено всего за три миллиона рублей вместе с шахтами, баржами, пароходами и железной дорогой. Которая как раз почти к Павлодару и вела – вот только дальше уголь возить было не на чем. То есть летом можно по Иртышу, но сколько там этого лета? Так что место для "покорения целины" было выбрано не случайно, да и все "запасы к посевной" как раз на причалах и складах "Воскресенского" и хранились.

Но опять – даже с железной дорогой в сто верст "общество" было совершенно "локальным" источником столь нужного топлива, да и годилось оно только "для тепла" – для металлургии уголек был совершенно неподходящий. Так что деваться просто некуда, и полста тысяч воинов направились на прокладку дороги от Юрги на Кузнецк. Сначала – хотя бы до деревни Кольчугино, где уже работает шахта. Плохо работает, потому как возить уголек за пятьсот верст по великой реке Ине (шириной метров двадцать и глубиной в полтора – если в омуте измерять) в большом количестве не получается, а на месте его просто девать некуда. Ладно, получится – хоть узкоколейку до зимы положить выйдет, уже легче – однако у Истомина рельсов не бездонная бочка… И, кстати, Кузнецк – там же в моем прошлом Новокузнецк где-то рядом был? С большим металлургическим комбинатом, а значит там и руда где-то неподалеку должна быть? Вот только ее найти еще надо – а я, как на грех, даже примерно не представлял где ее искать. Но искать надо, и поэтому любой студент, окончивший второй курс геологических факультетов, мог этим летом легко заработать с полтысячи рублей. Просто за то, что отправится "в поле" что-нибудь искать. А уж если найдет – премии я пообещал разные, зависящие как от того, что найдут, а в большей степени от того, сколько найдут.

Должны найти. А пока находить требовалось только мне, и находить деньги. Много денег – но чаще все же то, что за деньги можно купить. Если продадут…

Гдава 33

Панталеон Панайотович оглядел комнату, в которую его втолкнули сопровождающие, и тяжело вздохнул. Он совершенно не понимал, почему он тут оказался – хотя и как он тут оказался, он помнил лишь урывками.

Всего несколько дней назад (и обидно сознавать, что даже неизвестно, сколько точно) он шел по ставшему уже почти родным Ейску. Внимание его привлекла стоящая на улице новенькая белая карета без лошадей – говорили, что врачебная, "Скорая помощь" называется. Слышать он о ней слышал, а увидел в первый раз – но тут же и понял, что говорил народ именно о ней: белый фургон на толстенных каучуковых колесах, с нарисованным на манер швейцарского флага крестом красным. И огромными окнами спереди…

Но долго смотреть на новое чудо техники ему не довелось: проходящие мимо две совсем еще юные девушки, бурно о чем-то спорящие, начали вдруг толкаться и одна, покачнувшись, стукнулась Панталеону в бок, да так неудачно, что тот от боли даже вскрикнуть не смог – так и осел на дорогу. То есть он подумал тогда, что случайно стукнулась, потому как девицы переполошились, на помощь звать стали…

Помощь пришла немедленно – из той же кареты "Скорой помощи", куда два дюжих молодца Панталеона и затолкали. Предварительно уложив – к чести сказать, очень аккуратно – на вытащенные из кареты же носилки. И лишь в карете он понял, что все это было неспроста – когда полный господин проговорил, обращаясь к стоящей у двери кареты девушке:

– Молодец, Вера, на "отлично" сработано. А теперь этот господин у нас немного поспит…

Проснулся Панталеон Панайотович уже в какой-то комнате, даже, скорее, небольшой квартирке. Вот только окно в ней не открывалось, да и стекло было какое-то… нестеклянно-теплое. И – как контрабандист в отставке очень быстро уяснил – очень, очень прочное. За одной дверью в комнате был ватерклозет, и даже ванна там размещалась, а за другой… Когда вошедшая девочка – новая, не из тех, что встретились ему в Ейске – вошла с подносом, уставленным всякой едой, он попытался узнать и это – но тут же понял, что даже ему – еще не старому морскому разбойнику – лучше сидеть спокойно: когда он лишь попытался, оттолкнув ее, выскочить за дверь, девочка так его пнула, что всякое желание снова попытаться выйти исчезло – а девица даже поднос не уронила. Поставила его на столик, пожелала приятного аппетита…

А через пару часов два уже парня "проводили" его сюда – на два этажа выше. Слегка подтолкнули, когда он задержался у двери, и закрыли эту дверь снаружи.

Ну да, комната как комната, пустая – то есть в ней никого не было. Панталеон так и стоял у входа, когда на противоположной стене открылась другая – замаскированная под книжные полки – дверь и вошедший молодой человек, с улыбкой посмотрел на стоящего у двери грека, и, садясь за стол, ехидно предложил:

– Может, все же сядете? Чего стены-то подпирать…

Уже усаживаясь в стоящее перед столом кресло Панталеон вдруг сообразил, что вошедший обратился к нему на испанском…

– Итак, – сказал молодой человек, как бы продолжая разговор, – мы имеем тут господина Муранова Пантелея Петровича, или Мекиониса Панталеона Панайотовича, холостого, сорока одного года от роду. Господин Мекионис владеет, если мне не изменяет память, шестью европейскими языками, так?

– Так. Не считая русского.

– Скажите, а имя Мухонина Петра Пантелеевича вам знакомо?

Бывший контрабандист понял, что тут его подноготную знают, очевидно, весьма неплохо:

– Знакомо. Но у меня документ сей украли, если не забыл, году еще так в первом, так что это не я…

– У вас, да украли?! Не смешите меня… но мне не это интересно. Вы ведь убили Костаса Хиотиса, причем со всей его бандой… за что? Мне интересна именно ваша точка зрения.

– Он…

– Я примерно знаю историю, мне важно знать то, что именно вы думаете по этому поводу.

– А если бы вашу сестру продали туркам?

– Вы знаете кому точно?

– А вам-то зачем?

– Тех, кто покупает православных девочек, нужно наказывать…

– Я их тоже наказал… жалко, не всех именно я успел.

– А паспорт на имя Мухонина у вас точно украли?

– Какое вам дело? И кто вы вообще такой?!

– Ну украли, так украли… новый выпишут. Мне просто указ лень переписывать. А зовут меня Александр Волков. Я сейчас в России канцлером работаю. Итак, Петр Пантелеевич Мухонин, мне говорили, что вы неплохо разбираетесь в морской контрабанде, но самих контрабандистов вы не любите. И это хорошо… Не согласитесь ли вы поработать начальником морской пограничной службы России на Черном море?

– Начальником чего?

– Пограничной морской службы. Мне надо, чтобы максимум через год ни одна фелюга не прошла в наши порты мимо таможни, а все потребное для достижения такого результата я вам предоставлю. Что вы будете делать с самими контрабандистами, мне неинтересно. Только тушки их дохлые на берег не тащите…

Когда государство начинает заботиться о развитии собственной промышленности, то эта промышленность как правило начинает развиваться. А когда руководитель такого государства в эту промышленность вкладывает очень много своих личных средств, то промышленность развивается очень быстро – и вскоре начинает искать потребителей произведенного не только внутри, но и вне границ этого государства. И если речь идет исключительно об экономическом интересе, то потребителя найти в принципе не очень-то и сложно. Ну а если потребитель сам к такой промышленности с заказами приходит…

Это я вовсе не про Россию: многие миллионы, даже сотни миллионов денег в развитие своей промышленности направлял король Бельгии. И, понятное дело, он был заинтересован в сбыте произведенного на своих заводах. То есть формально эти заводы были даже не совсем его личными, но…

Поскольку Бельгия сейчас была самой быстроразвивающейся промышленной державой Европы, а конкуренция на "мировых рынках" все же изрядно мешала ей развиваться еще быстрее, то от "парочки крупных заказов" бельгийцы не отказались. Понимая, что в любом случае на русском рынке (по крайней мере в этом сегменте) им ничего не светит, а так появлялся серьезный шанс и сразу подзаработать, и в дальнейшем на поставках запчастей и обслуживании станков еще денежек поднять немало…

Бельгийцы строили сразу два вагоностроительных завода – причем контракты подписали сразу после того, как казна разорвала все контракты с бельгийско-французским "Верхневолжским заводом железнодорожных материалов". Разорвала по простой причине: все железные дороги, для которых завод строил вагоны, внезапно перестали быть "казенными", а новый владелец этих дорог – хотя и взял на себя обязательства по прежним контрактам – новые заключать не пожелал. И не потому, что вагонов в стране оказалось лишку, а потому, что тверские вагоны оказались – по мнению этого владельца – "слишком дорогими и технологически отсталыми". Ну да, Пульман вон уже второй десяток лет строит цельнометаллические вагоны, так что деревянный пассажирский вагон для меня уже стал явной архаикой. Да и товарный "нормальный вагон" меня устраивать уже перестал. Да, на большинстве дорог другие пока и ездить-то не могут, но это лишь пока. А вагоны, которые мне потребуются, уже спроектированы (причем отечественными инженерами) и только новых заводов и ждут, чтобы массово побежать по рельсам. Я полгода и со старыми вагонами как-то перебьюсь. Полгода потому, что Бельгия – на самом деле нынче "технологический лидер Европы", хотя и маленький – раз уж обещала заводы через полгода пустить, то пустит. Ну а мне – пока вагонов хватит. Пока хватит.

А в отдельных областях "технологическими лидерами" были другие (и тоже не очень большие) страны. Например, в части тех же подшипников лидером была Швеция, да и кое-что другое там тоже делали иногда даже лучше "мировых лидеров". Может и не лучше, но и не хуже, зато заметно дешевле. Например, девятимегаваттные генераторы для гидростанций у них стоили процентов на пятнадцать дешевле, чем у Сименса и на треть дешевле американских. Правда, шведы и делали их дольше – но для меня это было совершенно не критично, главным было то, что они контракты на изготовление генераторов подписали. И работать по этим контрактам шведской "Асе" предстояло лет семь с полной загрузкой…

В последний день июня совершенно внезапно случилось… спонтанное такое совещание случилось. Как говорится, ничто не предвещало, и тут опять – хотя, если быть честным до конца, для совещания причина была очень веской: Игнатьев подписал с Цыси очень интересное соглашение.

Вообще-то "вдовствующая императрица" была дамочкой весьма мерзкой. В том числе и с точки зрения любого дипломата: договариваться с ней о чем-либо было практически бесполезно, потому что она с легкостью необыкновенной отказывалась от любых договоров, нарушала любые обещания… единственное, чем можно было вынудить ее хоть как-то выполнять принятые ей же самой обязательства – грубая сила. Причем наголову превосходящая и вдобавок непосредственно угрожающая ее бренному телу. И это при том, что – если не обращать внимания на некоторую технологическую отсталость – армия императрицы сама была силой весьма значительной. В целом, отправляясь на Восток, Николай Павлович был настроен весьма оптимистично по поводу Японии и более чем пессимистично насчет Китая. В приватной беседе он даже сказал, что "если бы Цыси была в то время у власти, нам за Приморье пришлось бы и повоевать изрядно" – имея в виду "время" подписания договора о передаче России Приморья.

Но у меня были некоторые основания надеяться, что Игнатьеву удастся с китайцами договориться, более того, я даже рассчитывал, что она сама предложит России то, что я считал на данный момент необходимым – и, честно говоря, даже к моему изумлению, все так и случилось: Цыси в обмен на Формозу предложила передать уже всю Манчжурию в аренду России на сорок девять лет, признать независимость Монголии – причем вместе с Нэй-Мэнгу (то есть Внутренней Монголией), а в довесок окончательно согласилась Урянхайский край считать неотъемлемой частью России. И все это Цыси предложила вообще сама!

Просто я-то рассчитывал на меньшее – когда инструктировал двух смышленых парнишек из свиты графа. То есть им я как раз вышеуказанное и перечислил, но думал, что Цыси торговаться будет, про Туву и Монголию умолчит… Не умолчала.

Давно, когда я поменял китайцам "Слезу Будды" на шкурки баргузинов, название камня я, что называется, взял с потолка. Но потом – в разговорах с Байрой, с другими калмыками, я узнал, что у них "слеза Будды" – вовсе не просто красивое название. Оказывается, "слез" должно быть девять, и тот, у кого соберутся все девять, получит вечную жизнь… то есть если в момент смерти у него будет девять "слезинок", то человек не умрет, а станет бодисатвой – ну а то, что бодисатвы вечны, все и так знают. Вот только есть одно ограничение: "слезы" не должны быть ворованными или полученными каким-либо иным нечестным способом. Мне уже позже Байра объяснила, что для буддиста "получить честным образом" в данном случае означает "дать все что попросят не торгуясь" – а тут "давать" явно было за что.

Восемь "слезинок" тоже дают кучу всяких плюшек: ум, талант, личное счастье, богатство… но только девять дарует еще и бессмертие. Не то чтобы так уж и даруют: достаться они могут лишь тем, кто к должности бодисатвы своими деяниями на Земле уже подготовился – но и "подготовленным" шанс предоставляется не часто. И об этом, оказывается, любой буддист знает – но в глубине души этот буддист подозревает, что "слезы" хранятся на небесах и смертному их получить не суждено. Были уверены, однако весть о том, что Цыси одну "слезинку" получила, в ширнармассы просочилась. Ну а я "просочил" туда и слух, что "у канцлера все так легко получается, потому что у него осталось восемь слезинок". Не сразу просочил, а лишь после того, как Машка эти восемь смогла сделать. Мы с ней сделали.

Исходили из того, что "раз однажды получилось, должно получиться снова". Долго думали, как камешек испекся в первый раз и что мешает повторить – и пришли к выводу, что затравку в кристаллизаторе нужно двигать не просто очень медленно, а еще и дергать туда-сюда – то есть вертикальную вибрацию учинить чтобы "по краям нарастало": сапфиры-то я предложил сразу из расплава вытягивать, а не так как поначалу Новиков делал "по Вернейлю", брызгая расплавом окиси алюминия через водородную горелку. Потому что если ровно вытягивать, как раз тонкая палочка и выходила… Попробовали – получилось. Вот только пользы от этого было немного, все равно никому такие булыганы не то что не продать, а даже показывать нельзя.

Но если правильно их подать…

Один – первый из "опытных" сапфиров – был совершенно прозрачный. Один – красный, потому что рубин – то есть с атомами хрома. Затем – оранжевый, с тщательно подобранной смесью железа и хрома, затем – желтый, с никелем. Желто-зеленый – с железом, совсем зеленый с кобальтом, синезеленый, темно-синий – железо с титаном и, наконец, фиолетовый – его последним удалось получить, причем практически случайно: Машка хапнула для очередного эксперимента окись ванадия, которую Камилла прикупила для сернокислого производства. Ну а затем все эти камешки были огранены по той же самой схеме, что и первая "слеза" – и спрятаны в темный уголок.

Ну а когда появилась идея эти камешки "выгодно продать", то – после "шлифовки" легенды со знакомым по "саранчевой войне" гелюном – мальчишки-"стажеры" из миссии Игнатьева, удостоверившись, что их комната тщательно прослушивается, "поделились сокровенным": что первый камень мне достался "нечестно", потому что англичанину, который камень продавал, я пообещал много денег, но тот потонул в море оплаты не дождавшись, а обратно камень можно "честно" заполучить не раньше чем через пятьдесят пять лет. Так что если мне в обмен на Фромозу предложат (список прилагается), включая аренду Маньчжурии, то я готов на оставшиеся сорок девять лет даже камни отдать. С возвратом, конечно, но именно через сорок девять лет и ни днем раньше.

Цыси, вероятно, прикинула, что годы ее уже к концу подходят, деяния ее вполне должности соответствуют, а второго шанса на "вечную жизнь" уже не будет, и вот… Хотя внешне – для любого "внешнего наблюдателя" то есть – вдовствующая императрица Китая поменяла Формозу в вечное владение на "кратковременную аренду" малозаселенной территории. А для меня главным было то, что появилась довольно большая и вполне себе плодородная – по сравнению с большей частью сибирских владений Империи – земля. Почти незаселенная – а ведь крестьянам буквально пахать уже нечего становится. И, раз уж появилась возможность, нужно придумать какую-то внятную программу этих земель заселения и освоения, и сообразил это не один я. Вот только контингент-то в городке собрался специфический…

Понятно, что сразу после сообщения о договоре с Китаем в "Последних новостях" ко мне прибежал Слава, как раз занятый изучением "колхозов": все же он-то очень неплохо соображал, какие из договора вырастут задачи – и какие появятся проблемы. Мышка тоже пришла – но она вроде как "поинтересоваться, какую продукцию планируется получать из Маньчжурии": очевидно же, что эта "новая территория" изначально будет формироваться "под новую экономику". Зашли Классон и Красин – в городок они приехали буквально на днях, и их уже я вызвал на предмет "строительства новых электростанций в новых промышленных центрах", а у них вопросы появились насчет необходимости строить электростанции и там. Профессор Чижевский зашел просто так, то есть не совсем просто так, а договориться по поводу новой лаборатории на Оскольском металлургическом заводе, но появился он тоже "вовремя". Прикинув состав собравшихся, я попросил уж заодно и Иосифа Виссарионовича пригласить – подумал, что в такой компании "без марксизма" разговор точно не выйдет, но, к моему удивлению, сначала к теплой компании присоединился дед, который, по моим прикидкам, вообще-то должен быть где-то в районе Мурмана, а затем – уже к удивлению всех собравшихся – в гостиную, где все собрались, вошел Александр Семенович Стишинский. Вообще-то человеком он был "непубличным", ширнармассам особо в лицо неизвестным – но присутствующие его уже знали. Все знали, за исключением разве что "электриков" и Дарьи – которая уже притащила здоровенную корзину с пирогами, самовар ведерный и мой любимый заварочный чайник литра на четыре размером. После чего скромно уселась в уголке и приготовилась слушать: по-моему, не только в доме, но и во всем городке не было никого, более осведомленного во всем происходящем. Хорошо, что рассказывала она об этом происходящем только мне, Камилле и Машке, да и то лишь если ее очень настойчиво мы спрашивать начинали.

Минут через десять, когда пришел, наконец, и "юный революционер", я предложил "считать собрание начавшимся", а еще через пару минут, с размаху хлопнув тяжелой папкой с бумагами по столу, из-за чего на несколько секунд настала тишина, дополнил свое предложение:

– Господа, если все будут орать одновременно, толку не будет. Поэтому повестка дня у нас упрощается: я вкратце расскажу о текущих проблемах, а затем вы – строго по очереди – будете задавать вопросы. Или же отвечать на них – но опять-таки по одному. Кому говорить – буду определять я, во-первых, на правах хозяина дома, а во-вторых, как старший по должности. Договорились? У кого-то есть вопросы по повестке?

Вопросы, судя по всему, были, так что я, грохнув папкой еще раз, сообщил:

– Я понял. В смысле понял, что пока вам вопросы задавать бесполезно, и начну с моего доклада. Благо, он будет довольно коротким. Совсем коротким: получение Маньчжурии в аренду от нас не требует принятия каких-либо срочных мер. Россия ее получает на сорок девять лет, и если мы что-то придумаем не сейчас, а, скажем, через полгода, то ничего от этого не изменится. То есть возможно даже лучше получится – хотя бы потому, что делать мы что-то будем уже обдуманно, а не впопыхах. Так, Станислав Густавович, вы что-то хотите спросить? Мы слушаем.

– Саш… то есть Александр Владимирович, но ведь нам нужно будет разместить там дополнительные войска какие-то, для них потребуется выстроить жилье… в смысле, казармы там и прочее…

– Зачем там дополнительные войска? Мы разве собираемся воевать с Китаем? Единственное, что там нужно будет строить – это новые села и деревни для русских крестьян, которые захотят туда переехать. Причем строить потребуется заранее, чтобы крестьяне переехать сами захотели – но сейчас пахать уже поздно, а урожай собирать рано. Так что если этот вопрос поднять осенью, то поздно не будет. И тем более не будет, поскольку сначала нужно во-первых понять, сколько народу мы туда сможем реально перевезти – не говоря уже о том, чтобы разобраться, сколько вообще там их разместить можно. А во-вторых, нужно будет четко спланировать потребности переселяемого народа в тягле, живом и механическом, в орудиях труда, в скотине и посевном материале. Так что нужно рассчитывать на то, что почти год в Маньчжурии нам и делать ничего не надо будет, а потому и обсуждать тут, мне кажется, нечего.

Мышка что-то черкнула в своем блокноте, а Стишинский вопросительно поглядел на меня.

– Александр Семенович?

– Да, я просто хочу уточнить: ссыльных в Маньчжурию, как я понимаю, отправлять не будем?

– Да, им там делать тоже нечего. Хотя… давайте это обсудим после собрания.

– А можно мне спросить? – поинтересовался Леонид Борисович. – Как раз по поводу ссыльных.

– Пожалуйста, слушаю вас.

– Я по поводу ссыльных…

– Я понял, а что конкретно вас интересует?

– Насколько стало известно, вашим указом большинству из них изменено место отбывания ссылки, и некоторые из моих знакомых этим весьма недовольны…

– Леонид Борисович, ссылка – это наказание за нарушение закона. Наказание за преступления против народа, а вовсе не отдых на природе. И государство определяет, как именно наказывать преступников. Мое мнение заключается в том, что превращать наказание в каникулы на природе будет неправильно, ведь в таком случае наказанные не смогут осознать свою вину и исправиться.

– Вы считаете тех, кто борется за права простого народа, преступниками? – Иосиф Виссарионович мои слова принял, вероятно, слишком близко к сердцу.

– Вовсе нет, я считаю преступниками тех, кто прикрываясь громкой фразеологией о защите прав народа, делает этому народу лишь хуже. Точнее даже не так…

– Прикрываясь?!

– Дослушайте все же. Преступники – это те, кто использует, причем сознательно, такую фразеологию для достижения личных выгод или…

– То есть для вас я ищу личных выгод?

– … или заставляет других им эти выгоды предоставлять. С помощью обмана, запугивания… а вы – всего лишь одна из жертв подобных преступников. Откровенно говоря, тут собрались большей частью именно жертвы…

Мышка с ужасом смотрела на вскочивших и пытающихся переорать друг друга мужчин, Дарья, забившись в самый уголок, символизировала собой "единство и борьбу противоположностей": ей тоже было страшновато, но любопытство пересиливало. Стишинский, вероятно не раз видевший подобное на заседаниях Госсовета, спокойно оглядывал возмущенных моими словами мужчин, Слава сидел молча, но было видно, что ему тоже очень хочется вставить слово. Еще дед сидел, тихонько посмеиваясь про себя. А Иосиф Виссарионович внешне спокойно ждал своей очереди высказаться. Но пока такую возможность я ему предоставлять не собирался:

– Тихо! – проорал я так, что все невольно замолчали. – Поскольку я знаю взгляды всех собравшихся, причем взгляды, многие из которых я просто не могу разделить, прежде чем продолжить я вынужден попросить всех определиться с терминологией – иначе мы минимум до конца дня будем тут сидеть и слушать взаимные упреки, если так можно назвать этот базар. Итак, за исключением господина Стишинского, капитана Волкова и присутствующих здесь дам все собравшиеся считают себя последователями Маркса, я верно понимаю?

– Близко к истине – тихо проговорил Слава.

– То есть вы признаете себя идиотами и жертвами обмана, и я поясню, почему. Тихо! Даница, убери пистолет и чтобы больше я его никогда в этой комнате не видел! И прошу учесть: все, здесь сейчас собравшиеся, являются людьми не просто хорошими, а замечательными, от которых зависит будущее всей нашей страны. Просто они этого пока не совсем понимают, однако я им объясню все без стрельбы. Быстро объясню, но пока я объясняю, они посидят молча.

– Я прослежу, Александр Владимирович.

– Даница, ножами тоже не маши, и вообще, никакого оружия…

Даница, возникшая в комнате, как всегда, ниоткуда, что-то тихонько прорычала в ответ, но ее всё равно все расслышали в установившейся тишине:

– Хорошо, я прослежу без оружия.

– Итак, как обещал, быстро объясню, почему все присутствующие здесь марксисты являются жертвами обмана. Иосиф Виссарионович, вы, если мне память не изменяет, в Батуме от лица рабочих требовали прибавки в оплате, так? Ответьте мне, из каких средств эта прибавка должна была выплачиваться?

– Из прибылей капиталистов…

– А откуда – если судить по Марксу – эта прибыль берется? Господа марксисты, мы ведем сейчас теоретическую дискуссию, кто в состоянии ответить?

– Капиталист отбирает прибавочную стоимость у рабочих – с видом учителя, объясняющего материал двоечнику, ответил Красин.

– То есть прибыль капиталиста является награбленным имуществом, так?

– Ну, если рассуждать строго в теоретическом плане, то безусловно.

– Таким образом, требование увеличить зарплату является требованием поделиться награбленным. Или я что-то не понимаю?

– Конечно не понимаешь! – тут уже вскипел Слава. – Ведь капиталист грабит как раз рабочего, и требование поднять зарплату – это, если хочешь, есть требование вернуть отнятое у самого рабочего!

– Вот тут-то, как говорил один мой знакомый, собака и порылась. То есть ты искренне убежден, что капиталист стоит с кистенем у ворот завода и грабит собственных рабочих?

– Саш, ты ничего не понимаешь в экономике…

– Конечно. И именно поэтому у меня денег хватает, чтобы оплатить долги всей России. А понимал бы – жевал бы сухую корочку… Ну почему как марксист, так идиот?

– Александр! – дед, похоже, рассердился не на шутку. – То, что ты стал большим начальником, все же не дает тебе права обижать приличных людей! Ты же Волков!

– Извини, дед, я погорячился и был совершенно не прав, обижая ни в чем не повинных идиотов. Но я просто не нашел иного слова, чтобы назвать людей, при вступлении в свою марксистскую партию проходящих более чем странный ритуал: специально обученный человек бьет их с размаху дубинкой по голове.

– Зачем? – дед на самом деле изрядно удивился.

– Вы, Александр Владимирович, как писатель известный, могли бы и посмешнее сказку придумать – холодно прокомментировал мои слова Красин, но я его проигнорировал:

– Им говорят, чтобы почувствовать как плохо живется народу, но на самом деле – чтобы мозги отбить! Дед, они искренне считают Энгельса экономистом!

– Не понял причин твоего сарказма – дед, судя по всему, действительно пытался понять, почему эти слова вызвали приступ смеха у Славы. Ну да, Струмилло-Петрашкевич успел прочитать некоторые документы…

– Видишь ли, у марксистов есть три… две иконы: собственно сам Маркс, который написал много запутанных слов и непонятных выражений, и его якобы друг Энгельс, которого марксисты как раз считают теоретиком экономики. Но этот великий экономист в реальной экономике имел лишь одно достижение: получив в наследство старшую долю в процветающей компании, оцениваемой миллионами, он менее чем за год довел ее до банкротства и продал свою долю партнеру за полторы тысячи марок.

– Ну, разориться-то каждый шанс имеет…

– Только партнер его отца, долю выкупивший, через три месяца снова сделал компанию процветающей и она – компания эта – процветает и по сию пору. Учиться у человека, который на практике показал, что сам он ничего делать не умеет – это… я не могу представить, что человек, дубиной по башке не ударенный, на это способен. Но марксисты – они повторяют за Энгельсом тупые заклинания, сами не понимая произносимого. Это как Вовка после Катькиного пересказа "Пиратов" кричал "Рубить брамселя, точить якоря, надуть надфиля"…

Дед рассмеялся:

– Про надфиля я еще не слышал. Но – понял. И чего тогда ты этих марксистов держишь?

– Чаще погостить приезжай, еще и не такого услышишь. А этих конкретно держу потому что в своем деле они весьма талантливы. Да и думать все же умеют – видать, им-то дубиной по голове не досталось. И марксистами они стали по ошибке, ведь русский человек и марксист – это вообще извращение какое-то…

– И в чем вы видите извращение? – Леонид Борисович явно был нацелен на "выяснение отношений". Ну да, очень уж Красин был щепетилен в отношении чести…

– Согласно Марксу и Энгельсу, все русские народы должны быть на девяносто процентов уничтожены. Чтобы освободить место для цивилизованных британцев и германцев. А оставшиеся в живых русские должны стать рабами цивилизованных господ.

– Тоже выдумали?

Я достал заранее приготовленную бумажку и зачитал:

– "Кронштадт и Петербург необходимо уничтожить. Русские не только не являются славянами, но даже не принадлежат к индо-европейской расе. Они пришельцы, которых надо выгнать обратно за Днепр" – это письмо Энгельса, причем еще не самое людоедское. Можете посмотреть оригинал, канцлерский архив, собрание с кодом "Маркс, Энгельс, оригиналы", раздел "работы по русскому вопросу".

– Вы лж… это вы неправду говорите! – столь эмоционального выступления Джугашвили я даже не ожидал. Сейчас не ожидал, но в целом что-то подобное предвидел – и ответ уже подготовил:

– Поскольку сейчас идеями Маркса некоторые круги на Западе пытаются развратить нашу молодежь, я собрал почти все оригинальные документы, связанные с этой сладкой парочкой. Скажу сразу: за потраченные на эту коллекцию деньги можно было выстроить пару тракторных заводов. Однако я искренне убежден, что идеология может быть куда как разрушительнее, чем созидательная мощь десятка таких заводов – если идеология ложная. И более созидательна, чем сто таких заводов, если идеология верная. Поэтому я и потратил эти средства – чтобы убедить в лживости марксизма вас, людей, кто создаст в России идеологию уже верную. Я понимаю даже причины ваших заблуждений, ведь не ошибается лишь тот, кто ничего не делает. Однако упорствуют в своих заблуждениях лишь клинические идиоты. К коим ни одного из вас я отнести не могу. Леонид Борисович, ведь, положа руку на сердце, вы же понимаете, что сидящие в Швейцарии так называемые "лидеры большевиков" – это сборище малообразованных пустобрехов?

– Я так не… А вы хотите сказать, что в экономике разбираетесь лучше Энгельса?

– Энгельс процветающую компанию разорил меньше чем за год. Я приехал в Россию буквально без копейки денег шесть лет назад и сейчас служу канцлером России.

– И при чем здесь экономика?

– При том, что пост я получил не за красивые глаза. Пользуясь определенными привилегиями – да, сословными, но фактически доступными тысячам людей – я выстроил у себя в поместьях правильную экономику. Где на фабриках и заводах работает почти триста тысяч человек. И чуть меньше ста тысяч трудится в полях. Так вот, эти триста тысяч рабочих – даже если не учитывать, что половина из них вообще еще дети – смогли своим трудом выплатить долги всей России в текущем году, а остальные сто пятьдесят миллионов населения – не смогли. Сто тысяч крестьян в моей экономике легко прокормят пару миллионов человек… Ну, не то чтобы совсем легко… но моя экономика – работает в разы, на порядки эффективнее, чем старая. Потому что я понимаю, как она работает, и с высоты этого понимания я уверенно говорю: Энгельс вместе с Марксом – мошенники.

– То, что ты талантливый делец, вовсе не делает их мошенниками – ну никакого почтения к чинам у Славы Петрашкевича! Однако мозги у него работают получше иного компьютера, в них просто входные данные правильные загрузить нужно…

– Слава, основа марксизма – теория прибавочной стоимости. И вот тебе простой вопрос: рабочая сила, по твоему Марксу, является рыночным товаром, так?

– Так.

– И покупает ее капиталист по рыночной же стоимости, так?

– Так.

– Вот я капиталист. Я купил кожу за рубль. Купил труд рабочего за рубль, рабочий сделал мне ботинки, которые обошлись мне в два рубля. Где я ограбил рабочего?

– Ну… а какая рыночная стоимость ботинок?

– Еще раз: я купил кожу и труд, получил ботинки за два рубля. По рыночной стоимости кожи и труда. Сколько стоят ботинки?

– Два рубля – тихо сказала Мышка, не совсем понимая, о чем идет разговор. Понятно, она-то марксову теорию не изучала…

– Рыночная стоимость ботинок определяется не тем, сколько лично ты потратил, а сколько… каковы общественные затраты на производство любых ботинок.

– Слава, вот ты умный человек, а пытаешься изображать из себя идиота. Поясняю: кожа для ботинок на рынке – я сделал ударение на слове "рынок" – стоит рубль. Изготовление ботинок на том же рынке стоит рубль. Рыночная стоимость всего необходимого для изготовления пары башмаков равна двум рублям. Любой капиталист… вообще любой человек купив кожу у кого угодно и наняв любых умелых рабочих получает ботинки за два рубля. Сколько стоят ботинки?

– Если общественные затраты составляют два рубля, то…

– А в любой лавке на рынке ботинки стоят три рубля. Какова же эта твоя рыночная стоимость? Что молчишь? Тогда скажи мне, откуда я беру прибавочную стоимость?

Дед с огромным интересом посмотрел сначала на меня, а затем на Славу. Молча, зато в разговор вступил Красин:

– Если рыночная стоимость составляет три рубля, то вы отнимаете ее у рабочего, которому платите рубль.

– Спасибо, Леонид Борисович. А теперь основной вопрос современности: когда, в какой момент я отбираю эту самую прибавочную стоимость? И, главное, у кого ее я отбираю?

– У рабочего, когда вы платите ему за работу рубль при рыночной стоимости в три…

– К сожалению, комплимент, который я выдал Станиславу Густавовичу, вынужден и вам адресовать. Вот я капиталист, купил кожу, купил труд. Потратил два рубля. У меня нет двух рублей, но есть ботинки. Ценой ровно в два рубля. Кого я ограбил и когда?

– Но если на рынке ботинки продадутся за три…

– А если не продадутся? Но вы говорите, что я уже ограбил рабочего на рубль. А если у меня их купят за два с полтиной? А если я смогу продать их не за три, а за пять рублей? Так когда и на сколько я ограбил рабочего?

– Если средняя рыночная цена пары ботинок…

– Остановитесь здесь. Вы, марксисты, страдаете одним изъяном головного мозга: религия – а марксизм иначе, чем религией и назвать нельзя – запрещает вам думать. Маркс сказал, что прибавочная стоимость возникает в производстве – и для вас это стало догмой. Которую даже обсуждать – ересь, а уж усомниться в ней – преступление перед человечеством. И это при том, что вы сами же сейчас сказали самое главное: прибыль капиталиста, то есть прибавочная стоимость возникает лишь тогда, когда капиталист продает вещь. Продает по цене дороже, чем она ему досталась – причем неважно каким путем досталась. И грабит он при этом не рабочего, который эту вещь сделал, а покупателя! Я вам более скажу, рабочий – который так же продает свой труд по так называемой "рыночной цене", тоже получает свою прибавочную стоимость. То есть ему капиталист тоже переплачивает, и я – если вы захотите – могу это легко доказать, а грабит рабочего как раз продавец товара, и грабит когда продает этому рабочему товар дороже стоимости. Вся теория Маркса направлена на то, чтобы спрятать грабительскую сущность существующей торговли, рыночной торговли. И пуще всего, чтобы спрятать самую гнусную форму этой торговли – торговлю деньгами, которые Маркс, чтобы гнусность эту скрыть, обозвал неким "особым товаром" – то есть осознанно искажал уже всем тогда известную концепцию. Иначе говоря, врал за деньги, а это – смысл мошенничества.

– Ну если так рассуждать…

– А как иначе-то? Повторять за Ульяновым заклинание "теория Маркса всесильна, потому что верна, а верна она потому что всесильна"? Вы же люди образованные, про аристотелеву логику знаете. Теория, противоречащая самой себе, ложная по определению. Ее нужно отмести и искать теорию правильную. В особенности, если вы собираетесь на основе этой теории управлять государством.

– Государством управляете вы…

– Я не управляю. Я всего лишь пытаюсь создать систему, позволяющей России выбраться из той глубочайшей задницы, в которую ее торговцы деньгами загнали. А вот вы мне поможете эту систему построить – но для этого каждый из вас должен овладеть верной теорией, точно знать, что такое деньги. Для господ марксистов сразу уточню: это вовсе не некий мифический "особый товар", это нечто совсем иное.

– И вы знаете, что такое деньги?

– Я – знаю. Причем знаю точно. – Глубоко вздохнув, я продолжил тихим голосом – все замолчали и все равно слышно было каждому. – И на основании этого знания у себя я все и выстроил. Но это – практика, причем ограниченная по времени и территории. А чтобы выстроить то же самое во всей стране, нужна теория, причем понятная всему народу теория. Которую мы с вами все же попытаемся разработать. Но для начала вам все же нужно понять основу основ – что же такое деньги.

– Вот вы, говорите, знаете. А в Европе, в Америке что же – никто так и не додумался?

– Почему? Давно уже додумались, там и так давно это известно. Просто те, кто это понимает, прилагает огромные усилия для того, чтобы другие этого не поняли – так непонимающих грабить проще. Вы читали дневники Лопеса? Я вам каждому давал… ну, понятно, зачем нам читать какого-то древнего идальго? Те, кто понимает в Европе и Америке, уничтожили целую страну. Убили всех ее жителей, которые тоже уже поняли. Их было просто найти, понимающих: они с оружием в руках страну защищали. Все, кто понимал из простых людей – страну защищали. Мужчины, женщины, дети – все. И их всех убили. Всех – и мужчин, и женщин, и детей. Потому что страна была маленькой. Россия – гораздо больше, и если все встанут на ее защиту, то Россию победить и уничтожить не получится – а все встанут если будут понимать, что они защищают…

Мне вдруг пришла в голову забавная мысль, и я, не удержавшись, захихикал. Это настолько не вязалось с пафосом предыдущей фразы, что почти все на меня уставились с недоумением.

– Извините, просто выходит, что я вас всех беру в заложники, ведь любого, про кого станет известно, что он понял, враги попытаются убить – просто для того, чтобы понявший не рассказал об этом еще не понявшим. И первым убьют того, кто побежит им раскрывать эту великую тайну… Наверное, кое-кому все же лучше остаться в неведении – я посмотрел на Мышку.

Та несколько секунд непонимающе глядела на мою посерьезневшую физиономию, а затем, улыбнувшись, ответила на невысказанную просьбу:

– Я останусь. Все равно я уже знаю… да в городке сейчас почти любой знает. Даже если сам этого еще не понял. Продолжайте, Александр Владимирович, я остаюсь.

– Внучек, а не в мой ли адрес твоя сентенция? – тихонько высказал назревающую обиду дед. – Или ты думаешь, что среди Волковых ты один такой смелый?

– Извини, дед, уж в тебе-то я ни секунды не сомневался.

Дарья вжалась в стенку и лишь тихонько мотала головой – понятно, ее теперь и пинками не выгонишь. Даница сделала вид, что ее происходящее вообще не касается, но настолько демонстративно, что ни один из мужчин просто не решился "выглядеть трусливее девчонки".

– Ну что же, господа, тогда начнем? И обещаю: нет, не через десять, но через двадцать-двадцать пять лет уж точно Россия станет самой могучей и, что даже важнее, самой счастливой страной. Но начинать мы будем пока с планов на первые десять лет. Какие будут предложения?

Иосиф Виссарионович встал… нет, просто не могу этого молодого парня просто по имени называть, не получается… подошел ко мне, положил на стол тоненькую книжку в красной обложке с золотыми буквами:

– Я прочитал вашу книгу. Камилла Григорьевна сказала, что вы писатель, сказочник… я и сказки ваши прочитал, и приключения… сказки у вас получаются складными, но потому что это сказки и вы их сразу пишете для простого народа. А тут вы написали… как бы вернее сказать… для людей образованных. А простые люди этого не поймут. Надо иначе писать, чтобы простой народ понял… извините, я не могу верных слов подобрать…

– Ну конечно, тут же женщины, дети – усмехнулся я. – Шучу. Но, как сами понимаете, других слов у меня для вас нет. Но раз вы написанное поняли и, похоже, в целом с написанным согласны, то и займитесь выбором правильных слов сами. Напишите книжку именно для народа. Если у вас будут любые вопросы по этой теме – для вас я доступен всегда. За месяц справитесь?

– Я постараюсь, но…

– Вот и договорились. А сейчас займемся все же делом: у нас всего десять лет, каждая минута на счету. Дарья, тут пироги закончились, да и самовар остыл… Александр Семенович, давайте пройдем в кабинет, решим ваши вопросы, а Мария Иннокентьевна расскажет пока оставшимся мужчинам, что же такое деньги и как ими пользоваться. Мужчинам! Даница, здесь мужчины – это люди, которые в брюках…

Глава 34

Модест Модестович, стоя на палубе небольшого, но очень шустрого кораблика, входящего в устье реки, радовался – и в то же время волновался. Конечно, когда идея рядового, будем честными хотя бы перед самим собой, дипломата принимается властями как важнейшее дело международной политики, это очень приятно. Но если с момента возникновения идеи до попытки ее воплощения проходит восемь лет… Мир меняется, и меняется стремительно, и то, что казалось простым тогда, сегодня может стать невозможным.

Впрочем, канцлер верно сказал, что меняется только мир, а люди остаются все такими же – и задуманное еще восемь лет назад им, Модестом Модестовичем, дело уже сделано. Сделано… сделан лишь самый первый шаг. Важный, в чем-то, как верно использовал это слово канцер, определяющий – но теперь предстоит столько работы!

Причем работа будет непростой, не зря ему теперь положен штат помощников. Интересно только, какой? Предыдущие годы всю работу Модест Модестович исполнял вообще в одиночку, даже без секретаря, а теперь что ему собирается предложить Канцлер? Хотелось бы кроме уже назначенного секретаря получить в штат еще человек пять хотя бы. Ведь, даже не потратив денег свыше оговоренного, Модест Модестович – чем он был несказанно горд – получил все, о чем просил канцлер – а ведь он просил "попробовать хотя бы один из этих трех вариантов". А теперь работать предстоит по всем трем сразу – и как справиться? Впрочем, канцлер – человек явно разумный, с ним можно договариваться. Тем более, раз уже потрачены такие деньжищи…

Когда кораблик мягко ткнулся в причал Дворцовой пристани, Модест Модестович окончательно решил просить утверждения штата в десять человек: вшестером тоже можно было бы справиться с делами, а вдруг кто заболеет? Или просто по делам отлучится?

Но просить не пришлось. Капитан шустрого кораблика – совсем еще мальчишка, но, по слухам, воспитанник самого канцлера – депешу об успехе миссии отправил еще из Амстердама, так что канцлер к его встрече успел подготовиться. И, когда Модест Модестович вошел в его кабинет, все "подготовленное" и выложил:

– Здравствуйте, господин генерал-губернатор! Поздравляю вас с выдающимся успехом и позвольте вам представить ваших новых сотрудников. Подполковник Грачевский, командир батальона охраны. Капитан Свидерский, командир строительного батальона. Капитан Рудаков, Евгений Яковлевич – капитан второго ранга, командир крейсера "Илья Муромец", флагмана вашего флота.

– Флота? "Илья Муромец"?

– Бывший "Касуга", его очередь на распил только через год подойдет, пусть пока покрасуется… а с ним шесть миноносок, для солидности. Надворный советник Лялин, Николай Евстратович, начальник вашего секретариата.

– Начальник секретариата? Зачем?

– Ну не будете же вы сами управлять всей этой толпой секретарей в две дюжины человек! А этот юноша – Миханов Прохор Николаевич, начальник службы связи. С остальными… с остальными начальниками ваших служб вы, думаю, познакомитесь уже в дороге, а сейчас… господа, я думаю, что вы можете быть пока свободны… сейчас, дорогой Модест Модестович, обсудим ваши первоочередные задачи. Итак, с чего вам следует начать…

В свое время Рикардо первым догадался, что деньги – это всего лишь абстрактная единица измерения овеществленного человеческого труда. А Лопес уточнил, что деньги наличные – мера счета не любого труда, а затраченного на производство того, что людям нужно. Главным идейным достижением "парагвайского диктатора" было то, что он сообразил: для стабильности финансовой системы нужно, чтобы этих наличных денег в обороте было столько же, сколько имеется доступных товаров. Ну, ему с этим было просто: основными товарами в то время была одежда, еда… немного оружия и порох он просто отнес к "необходимым затратам" на производство той же еды – а у меня даже с едой было не ахти как.

Еще Лопес, причем ссылаясь на работы Годскина, пришел к удивительному выводу: денежный оборот суть система деперсонализированного учета прав каждого работяги на долю в общественном богатстве. Но так как деньги – это мера "еще не потребленной доли", то – по Лопесу – при покупке какого-либо товара уплаченная сумма должны "исчезнуть" из оборота – ну, на манер ракушечных "денег" каури. И снова "возникнуть", когда появится новый товар.

Исходя их этого, сделал вывод Лопес, самой правильной системой будет такая, когда эмитент денег будет одновременно и производителем, и продавцом всех товаров в системе. Продал товар – спрятал денежку в сундук. Произвели ему рабочие новый товар – выдал им денежку. И все счастливы – поэтому-то Лопес все в Парагвае себе и пригреб. Все фабрики, заводы, фермы – и сам считал, сколько чего произведено и сколько за это выдать своим гражданам денег. Просто было считать, ведь у него была и страна небольшая. К тому же – монополия внешней торговли, то есть деньги бесконтрольно тоже не утекали из страны…

То есть пока он жив был, не утекали, и страна жила спокойно…

Июнь тысяча девятьсот четвертого закончился тоже спокойно. В смысле, спокойно в моем городке. Да и в прочих городах России было… ну, не то чтобы совсем спокойно – обыкновенно было. Да и в деревнях и селах: летом у селян дел много, а те, у кого дел как-то не образовалось, могли это дело легко найти в других местах.

Слава принес первые наброски плана на следующие десять лет, хорошие такие наброски. Вот только он почему-то решил, что если у меня есть средства для выплаты внешних долгов, то найдется еще мешок, причем очень немаленький, с деньгами, которые можно просто вытащить оттуда и на всякое нужное потратить. Чтобы он планы составлял более или менее оптимальные, я ему – в очень общих чертах – рассказал о некоторых "внешних источниках" финансов, но, видимо, он не совсем понял, что я имел в виду под "рыночной стоимостью"… Однако я твердо знал, что поймет. Было дело…

Одним из первых пунктов плана было строительство тракторного завода, и местом для такого строительства был выбран Павлодар. Да, не близко… а сейчас туда даже железной дороги еще нет. Однако Павлодар оказался пока единственным городом во всей России, страдающий от энергетический избыточности. Причем страдающий в самом прямом смысле этого слова: шахта в Экибастузе, железная дорога, речной порт привлекли значительное число работящего населения, но отсутствие сбыта этого угля в сколь-нибудь заметных количествах и изолированность местной железной дороги от общей сети поставило это население на грань выживания по причине "неполной занятости" и, соответственно, более чем неполной зарплаты. Поэтому найти рабочих на строительство поселков и водопроводов в степи было просто, и даже на высадку деревьев вдоль прокладываемых дорог претендентов было с избытком – но заставлять, скажем, машиниста копать ямы слишком расточительно. В особенности когда квалифицированных рабочих по любой специальности приходится поштучно из-за границы выписывать.

Классон и Красин отправились в Павлодар строить новую "мощную" электростанцию, только не вместе, а порознь. Потому что Леонид Борисович поехал туда сильно кружным путем, с заездом в Америку – американцы уже давно придумали машины для загрузки угля в топки, для паровозов, такие же стояли на электростанции в Ушумуне. Но там именно паровозные топки и стояли, причем американские, а теперь задачей Красина было купить не загрузчики, а лицензию на них. Ну и, при возможности, сманить тех, кто загрузчики у нас изготовить сможет: все же не два генератора по двадцать мегаватт, а целых пять на станции будет – где лишних денег найти на полсотни углезагрузчиков? А моя идея насчет использования угольной пыли пока что одобрения у электриков не получила. Мне на сам факт "одобрения" и наплевать бы, в конце концов я инженерам зарплату плачу – и немаленькую, так что можно было бы и просто приказать – но конструкцию такой системы я не знал, а пока придумают, пока отработают, пока изготовят – слишком много времени пройдет. Да и топки-то котлов нужно будет заново проектировать, а времени нет – так что пока пусть американская конструкция уголек в "старую" топку подкидывает, но строго за русские деньги: на моих заводах такие механизмы, по прикидкам, вчетверо дешевле сделают.

Причем за деньги даже "советские" – и название такое вовсе не я придумал. В "новой системе управления" центральной исполнительной властью был принят Совет Министров Канцелярии, и он – по предложению Мышки (а на самом деле все же с моей подачи) – ввел для расчетов с нанимаемыми на государственные стройки рабочими специальное "кредитные деньги" – не обеспеченные золотом, а предназначенные исключительно для покупки "товаров народного потребления" в государственных же магазинах: слава богу, министры согласились с тезисом, что рабочим деньги нужны именно для покупки ТНП. На банкнотах в рубль, три, пять и десять рублей была надпись "Кредитный билет Совета Министров"…

Новые деньги были введены не "от балды", а исходя из уточненных тезисов древнего парагвайца: количество денег в обороте должно соответствовать не каким-то "запасам золота" или иностранной валюты, а именно количеству доступных людям товаров. Которые как раз люди и будут производить – правда, не все, а только работающие на предприятиях "канцелярии".

Только вот под такие деньги нужно некоторое количество уже имеющихся товаров… бритвы-то по пятнадцать рублей рабочие точно не бросятся в драку покупать. И ювелирка на ажиотажный спрос рассчитывать не может, народу нужны товары простые: керосин, мануфактура… продукты конечно же. С продуктами вроде было пока неплохо – пока. Опять же, урожай, "в прошлый раз" закупленный французами, в казне останется, керосин у меня тоже в достатке делается. Насчет мыла и спичек – тут посложнее, но благодаря небольшой помощи Камиллы тесть в Воронеже мыльный завод отгрохал побольше казанского, к тому же уже начал потихоньку делать и стиральный порошок из коксового газа, а со спичками… Спички делать я пока не стал, их и без меня делали – так что я просто отдал Юре Луховицкому одну их "китайских Зиппо", рассказал что в ней и как, а дальше он сам и с Ольгой Александровной договорился насчет "кремешков" с редкими землями, сам у Чаева станки заказал, сам их поставил в уголке своего завода – и теперь пять тысяч зажигалок в сутки можно было пускать в продажу. В смысле, не все отправлять за кордон, а часть и в России продавать, тем же крестьянам. А чтобы лишний раз крестьянина не грабить, вместе с зажигалкой давать им листовки с пояснением как самому сделать "кремень" из пирита при необходимости.

Это было хорошо, вот только медь для латуни нужно было покупать за границей, и цинк, кстати, тоже. И свинец – для пуль, кабельных оболочек и грузил: в стране простого железа не хватало, а уж с металлами цветными был полный… в общем, непорядок. А должен быть порядок, для чего срочно нужен еще один указ, например о госмонополии внешней торговли. Нужен, но опять издавать его рановато: не так поймут. Ну да ладно, я знал одно месторождение поблизости, свинцово-цинковое. Небольшое, неудобное, но совершенно "свободное": очень давно "по случаю" я изучил гуглокарту Южной Осетии и обратил внимание на крошечный городок с крошечной же гидроэлектростанцией. В горах – и там как раз и располагался "свинцово-цинковый комбинат". В городке с населением тысячи, если память не подводит, в две с половиной…

Насчет населения уверенности у меня не было, но вот с местом память не подвела. То есть почти не подвела: я ткнул пальцем в три места на карте – там изгиб реки характерный мне запомнился, но в горах реки все гнутые. И в одном из ткнутых мест руду нашли: три студента-геолога туда отправились, но повезло, естественно, лишь одному. Оказывается, польза от изучения программирования и в начале двадцатого века тоже немалая: месторождение мне запомнилось тем, что располагалось оно недалеко от Джавы…

Конечно же, тут же в Цхинвале и Гори набрали народ – и строительство уже даже началось. Не "комбината", понятное дело – пока лишь дороги к будущему "промышленному гиганту", потому что сейчас до него из Цхинвала можно было разве что верхом на осле доехать, а свинец – он тяжелый, на ослах не навозишься. И если получится выстроить дорогу хотя бы за год, то это уже будет огромный успех – потому что грамотных инженеров-дорожников в стране не было. То есть железнодорожники были, а вот специалистов по дорогам простым и тем более горным…

Дома же случилось одно важное событие: Мария Петровна, собираясь расширять производство натриевых ламп, нашла владеющего технологией изготовления сапфиров инженера. Поскольку в стране избытка таких специалистов не оказалось, то нашелся Андрей Новиков. Я теперь окончательно убедился, что у каждого есть своя, свыше назначенная, половинка: дочь наша снова влюбилась. Или опять влюбилась? Неважно, важнее что вроде бы взаимно… Только вот в этой жизни все казалось гораздо сложнее: кто такая Мария Петровна знал каждый человек в городке – и Андрей в неведении не остался, но пока никаких конструктивных мыслей у меня по этому поводу не появилось. Ладно, пока есть возможность, "изолируем" Андрея от прочих женщин, а там – уж что получится. То есть придумаю, как их оженить…

Просто сейчас думать стало совсем некогда, надо было срочно начинать решать проблему с флотом. С военно-морским, сколь ни странно. Вообще-то победа в войне с японцами подняла волну ожиданий среди военных моряков: народ бросился "делить" трофеи, пока что в мечтах. И вдруг мечты эти с хрустальным звоном разлетелись на мелкие осколки – и ситуация назревала очень конфликтная. В смысле, волнения уже начались – в мыслях, потому что пока лишь "слухи просочились". А когда новость из разряда слухов перейдет в разряд именно новостей, флотоводцы точно бузу поднимут – ну, если заранее мер никаких не предпринять.

Николай Ильич Курапов за неделю до этого закончил строительство во Владивостоке нового дока. Понятное дело, торжества какие-то на местном уровне были устроены, все же второй док в порту. А ещё самый большой док на всем Дальнем Востоке – в него любой броненосец легко помещался… где-нибудь в уголке. А затем в док торжественно втащили трофейные "Чин-Иен" и "Ниссин". Ладно, трофейный китаец был старенький, А "Ниссин"-то всего два года как построен! И когда с китайского броненосца поснимали пушки и начали его резать на металл, даже "флотоводцы" местные восприняли это нормально. Но вот когда резать начали крейсер…

Семь тысяч тонн стали – это, как ни крути, сто километров рельсов, полста верст дороги. Две эти железяки – уже половина трассы на Кивду. А если все трофеи на рельсы пустить, то и до Нерюнгри дорога дотянется. Рельсопрокатный завод Роджерс мне выстроил, а со сталелитейным пришлось большей частью самому стараться. Постарались конечно, но всю сталь, которую сейчас выплавлял Хинганский завод за год, рельсопрокатный мог прокатать за месяц – а вот если сталь просто переплавлять в электропечах, или даже в обычных вагранках, к которым добавить горячее кислородное дутье… Но как это объяснить мореманам?

Однако России-то весь этот флот не нужен, совсем не нужен! Ладно, с миноносцев можно машины поснимать и поставить их на сухогрузы какие-нибудь, а все эти броненосцы и крейсера – на них ведь просто некому служить. Те же, скажем, капитаны, которые мечтают об адмиральских погонах – они что, их в одиночку обслуживать будут? Я тихонько порадовался, что Макаров сейчас на Груманте – вот уж он-то бы поднял бучу! А там он окажется самым "довольным": во-первых, англичане успели достроить для России третий ледокол, а во вторых снятые с первых же переданных России крейсеров пушки уже приехали в Мурманск и ждут не дождутся пока их поставят в качестве береговых орудий на угольном острове – резиденции, между прочим, штаба Северного флота. Небольшого пока: два крейсера ("Аврора" и "Изумруд"), скоро и броненосец появится (Николай лично вывел "Потемкина" из Черного моря). А новый Флот – это…

Береговые батареи там строил контр-адмирал Семенов. Дедам я звания присвоил заслуженно, пахали они во славу России как карлы наемные. Женжурист, правда, получив полковника за проект Волго-Донского канала, принимать звание генерал-майора через месяц отказался. Впрочем, я все равно присвоил, пояснив, что "иначе на Иртыше вас никто слушаться не будет". А вот дед отказался от повышения наотрез, даже пообещал смертельно обидеться. Ну да ладно, он, вроде бы, пока на здоровье не жалуется… думаю, что сумею его убедить в том, что командиром военно-морского училища должен быть все же адмирал.

Но это – мечты о будущем. Настоящее же времени на мечты практически и не оставляло.

Первого июля утром ко мне прибежал довольный, хотя и сильно запыхавшийся Степка. И поставил передо мной… электрический девайс. Точно электрический: на боковой стенке металлического, крашеного молотковой эмалью ящика, виднелся гальванометр.

– Доброе утро! А что это за прибор, которым ты собрался хвастаться?

– Это батарейка!

– Какая батарейка? – удивился я. Ящик был не сильно маленький, судя по тому, с каким пыхтением Степка его тащил, довольно тяжелым – на батарейку не был похож совсем.

– Это батарейка для радио! – в голосе Степана звучала величайшая гордость. – Она заряжается от ветра!

– И внутри у нее аккумулятор?

– Там можно ставить до сорока штук… ну, которые Ольга Александровна делает.

Ольге Александровне моя бритва, похоже, покоя не давала. То есть ей, как химику, было очень интересно узнать, как в бритве электричество хранится. Свинцовый аккумулятор она видела, но во-первых, в бритве явно не было серной кислоты, а во-вторых, уронив ее на ногу человек не попадал сразу в больницу с многочисленными переломами. В общем, когда мне окончательно надоело рассказывать ей о том, чего я и не знал никогда, я просто отдал один из аккумуляторов от дрели. Ну а она его изучила и сумела повторить.

Вообще-то никель-кадмиевые аккумуляторы были изобретены еще в прошлом веке, но куча "мелких мелочей" не позволила им стать популярными. Ольга Александровна после дотошного изучения "образца" добавила туда литий, что увеличило емкость, инженеры из ее лаборатории смогли повторить герметичный корпус… Ну а я, вспомнив, что такие батарейки обладают "памятью" при неполном разряде, в общих чертах рассказал Степану о принципах использования этого накопителя электричества. Очень нужного в одном важном деле – и он, правда провозившись почти год, все сделал.

– А зачем тут сорок батареек?

– А это если ветер редко. Для работы радио хватает двенадцати элементов в сутки… в день. А если на следующий день ветра нет, то для этого ставится двадцать элементов, их уже хватает. Если ветра совсем нет, то можно, конечно, и ручку крутить – он передернулся, видимо вспомнив, как ему самому приходилось работать "зарядником". Но проще иметь второй комплект…

Хитрый прибор, который придумал приемный сын, был ламповым контроллером зарядки аккумуляторов от ветрогенератора. Во-первых, контроллер не давал заряжать непустые батареи, во-вторых, хотя напряжение на генераторе и гуляло в широких пределах, на заряднике оно было практически стабильным. Ну и последний штрих – это включаемая отдельной кнопкой функция полного разряда и заряда батареи в случаях, если по каким-то причинам батарея все же "запомнила" недоразряд. Ну и прямое питание "внешнего потребителя" – то есть радиоприемника – при достаточном ветре…

– И сколько такой прибор у нас стоит?

– Саш, даже если не считать элементы, то дорого, почти тридцать семь рублей. Без генератора – но ты же сказал, что главное его сделать…

– Ты все правильно сделал. Приемник, хоть и стоит семь рублей, без этой штуки в селе работать не будет, а нам нужно, чтобы такой приемник работал в каждой деревне. Твой завод сколько таких зарядников делать сможет?

– Считай, что нисколько. Учебное производство седьмой школы – там девочки только гальванометры собирают, по десятку в день. Больше-то их пока не нужно! Сам прибор – то есть электрическую схему – у меня собрать человек пять, наверное, смогут, а наладить… я могу и Петя Ефимов, всё. А еще корпус… мне его знакомые ребята с трамвайного завода сделали, один всего.

– Так, с зарядником понятно. А с генератором?

– Динамки делают в школе в Симбирске, в городке нашем. Они могут сколько угодно делать, у них все есть, только провода не хватает. А пропеллеры мне на мебельной фабрике делают, но их-то хоть их полена строгать можно…

– Ясно. Значит так: за неделю постарайся посчитать, сколько чего нужно чтобы выстроить и запустить фабрику по выпуску гальванометров, это раз. Два – вечером придешь, прикинем схему производства прибора на конвейере. Три – сам не справишься, попроси Иконникова, пусть он с другими инженерами поговорит, чтобы тоже за неделю прикинули что нужно для завода, на котором корпуса для зарядников делать. И последнее: сколько радиоприемников ты сейчас делать можешь?

– Для трансляции?

– Нет, именно для радио.

– Думаю, в месяц и две тысячи сможем, или даже две с половиной. Ну две точно сможем…

– Антоневича ты поймать не сможешь, он занят сильно… попробуй с Юрой Луховицким поговорить. Нам нужно выпускать минимум по десять тысяч приемников в месяц. Только учти: заводы будем ставить в других городах. Ничего не забыл?

– Вроде ничего. Только ты тогда сам скажи Ольге Александровне, что нам будет нужно много батареек.

– Скажу… а сколько она сейчас делает?

– Ну, когда я прошу сделать быстро, то двадцать штук она через неделю отдает…

– Степан! Из тебя вырастает – прямо на глазах вырастает – очень неплохой, я бы даже сказал хороший радиоинженер. Радиоконструктор – но… Пока все задания, что я выдать успел, отменяются. Будет время – поговори с сестрой, она тебе лучше расскажет, как устроено современное производство. А я тоже подумаю, чем смогу помочь тебе в его наладке. Договорились? Давай, через неделю жду с планами.

Планы – это хорошо. Правильные планы – вообще замечательно. Вот только для производства небольших динамо-машинок есть все: и умелые руки, и станки, и… Всё есть, вот только провода не хватает. Медного…

А в стране, между прочим, бродит по рукам миллиард медных копеек. Три с небольшим грамма каждая – немного. А в сумме – три тысячи тонн. Тоже немного… Интересно, а сколько меди Петр собрал из церковных колоколов? Да, что-то мысли в голову приходят… странные. Когда ничего нет, то только и остается, что странные мысли в голове ворочать. А ведь я знаю, где этой меди чуть больше, чем дофига! Точнее, знал, но забыл, а теперь опять вспомнил! И сейчас это место точно никому не принадлежит… то есть государственная собственность. И называется это место Джезказган.

То есть будет называться, а есть у него какое-то название сейчас?

Однако долго раздумывать на эту тему у меня не вышло. Ламздорф свою зарплату получал отнюдь не за красивые глазки, дело он знал и болел за него. Кстати, он мне "напомнил" о предложении некоего Бакунина – не анархиста, а дипломата, бывшего еще консулом в Батавии – которое тот сделал Николаю, в смысле, царю. Царю предложение не понравилось, а мне – так наоборот, поэтому консул Бакунин был срочно отозван из Копенгагена и послан – после краткого инструктажа – в Амстердам, но уже в роли Чрезвычайного Посла. Ламздорф своих людей конечно же тиранит, но результат поездки меня более чем порадовал, хотя Модест Модестович и оставил у голландцев денег (моих, между прочим, денег) полтора миллиона, и не рублей, а фунтов! Но деньги-то еще найти можно…

Однако Владимир Николаевич не ограничился рассказами об идеях своих подчиненных, он и сам рук не покладал – и выполнил самую важную на сегодняшний момент работу просто на отлично, так что пришлось буквально "все бросать и бежать покупать велосипед". То есть не сразу покупать, сначала поторговаться, конечно: Владимир Николаевич договорился о моей встрече с господином Бернгардом фон Бюловым, тоже занимавшим должность канцлера, но в Германии. Конечно, поговорить с коллегой – оно всегда полезно, однако обычно встречи такого уровня имеют в виду подписание заранее согласованных документов – и как раз с этой частью Ламздорф справился просто блестяще. Хотя задачка была из разряда "практически невыполнимых".

Еще Александр Третий начал с немцами активную "таможенную войну", так что торговля между странами была более чем скромной. То есть торговали очень много чем, и торговали много – вот только по моим прикидкам объем ее составлял хорошо если треть от возможного – в смысле, от возможного с моей стороны. И я предложил германцам подумать насчет "зоны свободной торговли", то есть о взаимном снятии таможенных пошлин. Немцам-то это было очень выгодно, ведь в России только кос, лопат и граблей германских даже с высокими пошлинами продавались миллионы ежегодно, а если учесть, что даже простые часы-ходики у нас имелись в продаже только немецкого производства…

А Россия могла немцам предложить лён, пеньку и мёд. Ну, еще керосин – времена-то нынче иные наступили, железный конь приходит на смену… деревянному – в общем, Ламздорф немцев уговорил. Хотя, честно говоря, они и сами очень хотели "уговориться" – в особенности, после того, как был пущен слух, что завод в Череповце американский стальной монстр строит в качестве взятки за беспошлинный экспорт рельсов, а сколько этих рельсов ввозилось – легко мог узнать любой. И в результате в крошечном приграничном городке Врешине был подписан "Врешинский таможенный договор" сроком, правда, на пять лет. Городок выбрал я: уж не знаю, что об этом подумал фон Бюлов, но мне он запомнился прекрасной гостиницей, в которой мы останавливались на ночь перед "Гонкой века" – и в которой я впервые выяснил, что Васька не обычная неграмотная деревенская девица, а свободно владеет немецким. В "прошлой жизни" правда выяснил. Хозяину гостиницы наш визит – уже нынешний – запомнился гораздо сильнее: на следующий день над входом висела новая, сияющая электрическими огнями (если не путаю, то двумя сразу) кованая вывеска "Канцлер-палас", я ее еще увидеть успел.

Договор был простым: на пять лет снимались все таможенные пошлины на станки и машины, металл в слитках и изделиях, изделия из стекла и керамики, продукцию сельского хозяйства и рыбу в любом виде, а так же на живую скотину и птицу – правда, при соответствующем ветеринарном контроле. Поэтому первый, кого я увидел в Зимнем дворце – теперь используемым как "временная резиденция Канцлера" – был Коковцев. Министр финансов подал мне прошение об отставке:

– Александр Владимирович, в сложившихся условиях я не имею более возможности управлять финансами Империи!

– И почему же, Владимир Николаевич, позвольте вас спросить? Что произошло?

– Этот ваш таможенный договор с Германией… бюджет России потеряет как бы не четверть поступлений!

– То есть четверть бюджета, вы хотите сказать, поступала с таможенных пошлин на германской границе?

– Ну на германской не четверть… просто сейчас многие купцы вместо товаров из иных стран предпочтут германские, и простые расчеты показывают, что сбор пошлин снизится на три четверти как минимум. Если же учесть, что платежи эти собирались исключительно золотом, это…

– Подождите, Владимир Николаевич, подождите. Я понимаю, получение золота в казну – это весьма важно. Но кто нам теперь запретит получать это золото непосредственно в Германии, продавая наши товары? Причем товары, производимые предприятиями государственными. По моим расчетам, поступление золота из Германии превысит все недоборы с таможенных пошлин.

– И что мы собираемся продавать в Германию? Зерно, которое не смогли продать во Францию? – да, когда "царское величие" на Коковцева не давило, он мог быть весьма саркастичен.

– Ну давайте посчитаем. Торговый оборот с Германией, точнее наш экспорт туда составляет сейчас около двухсот миллионов рублей, с которых казна выручает хорошо если миллион и его считать для простоты не будем. Импорт же превышает триста миллионов и платежи в казну выходят около восьмидесяти, так?

– Примерно так, а общие таможенные сборы превышают двести пятьдесят миллионов! Которые мы потеряем!

– Да. Потеряем. Если не считать того, что таможня собирала деньги, с наших же покупателей и полученные: ведь это наш, русский, покупатель платит за товар цену, пошлину эту включающую. Что мы получим взамен? Возьмем мою механическую бритву, которую отныне я смогу продавать немцам по сорок марок. Фон Бюлов, вероятно, не посчитал заранее, сколько немцев хотят такую бритву купить – а я посчитал. Германия в состоянии купить этих бритв миллионов десять, не меньше. Да, я столько им сразу поставить не смогу, но только в этом году я смогу продать им чуть меньше миллиона этих забавных машинок: завод уже переведен на круглосуточную работу и здесь сомнений в успехе нет. Сорок миллионов марок Россия получит только с одного-единственного товара. Восемнадцать миллионов рублей – можно считать, что семь процентов… нет, столько за полгода же, а в год выходит, что процентов пятнадцать якобы потерь мы уже отбили. Если мы найдем таких товаров еще шесть, то уже будем в прибыли.

– И где мы их найдем?

– Да, это дело непростое… но два миллиона складных зонтов немцам тоже придется купить, никуда они не денутся – а это еще миллионов двенадцать. Стекла всякого я им продам миллионов уже на тридцать, я про бытовые товары говорю, стаканы там, графины-кувшины, оконное стекло… бижутерии столько же. Две трети уже закрыты. Ну а остальное будем добивать уже продуктами. Не зерном – зерно слишком дешево, а продукцией животноводства. Мясом, птицей, яйцами и маслом – это гораздо выгоднее.

– И мы найдем столько продуктов?

– Найдем, Владимир Николаевич, найдем. Не сразу, конечно – я улыбнулся, поскольку одну "великую тайну" на самом деле сумел сохранить в секрете. – Но где-то с середины сентября, думаю, размеры наших поставок продуктов в Германию вас смогут приятно удивить. Так что я вас очень попрошу заявление об отставке забрать обратно и немного подождать – тем более что увидеть, как все это теперь будет работать, вы сможете уже на этой неделе. Пока я с Бернгардтом пил шампанское, отмечая наше достижение в торговой политике, мои сотрудники подписали торговых договоров на семьдесят миллионов марок – и это лишь начало…

Псковская губерния бедна полезными ископаемыми. Если не считать глины и песка, то их и вовсе нет… ну, гипс еще есть. И – всё. А народу в ней живет много – при том, что земля очень бедная, и не только ископаемыми, а вообще. То есть урожаи здесь порой ниже, чем в какой-нибудь засушливой Самарской губернии. Если мне память не изменяет, то это единственная губерния в России с отрицательным приростом населения, причем еще с середины прошлого века отрицательным. Нет, дети рождаются как и везде, но народ из губернии бежит, и жителей тут становится все меньше и меньше. А земля – все хуже и хуже – ее, земличку-то, даже под залежь оставить не могут, мало ее, вот урожаи и падают год от года. Хотя того же торфа в губернии – завались. А ещё завались ценнейшего сапропеля – но как его крестьянину-то добыть? Достают потихоньку, но разве что в огороды…

Но глины – много. И торфа тоже много. Можно этот торф как топливо использовать – вот только жалко: каждый знает, что торф – это удобрение. Хреновое, правда: кислотность высокая, калия и фосфора почти нет. Азота тоже нет… ничего нет. То есть есть, конечно же, однако чтобы фосфора, калия и азота в достатке обеспечить, нужно один торф и использовать – да и то не хватит. Но в торфе – поскольку он, по сути, растительные остатки, много недосгнившей целлюлозы. И если взять, скажем, тонну торфа да вскипятить в кислоте… в общем, из тонны торфа получается кормовых дрожжей почти что четверть тонны. Это если в раствор гидролизного сахара чуток азота добавить, еще кое-чего по мелочи. Но добавлять-то мне никто не запрещает! То есть не мне, Камилле – и жена быстро-быстро начала ставить там гидролизные заводы по переработке именно торфа. Рабочих рук в губернии много, есть кому торф добывать. И известь – там ее хватит, нужно-то ее совсем чуть-чуть.

Заводы работали на соляной кислоте – ее получалось почти целиком рекуперировать, так что много возить не потребуется. И заводы были уже почти готовы, не хватало лишь насосов, которые хлороводород качать будут в рекуператорах – и тут вдруг раз! – и торговля с Германией без ограничений и началась. Германцы-то ух как обрадовались: сразу здоровенный заказ на насосы кислотопрочные! Да, дорогие, но тем лучше – доходу больше! А то, что насосы надо быстро уже поставить – так не проблема, наймем побольше рабочих, пусть круглые сутки пашут на благо Рейха…

Первые три гидролизных завода заработали в середине августа. В конце – стали выдавать по двадцать пять тонн гранулированных сухих дрожжей, кормовых, конечно же. Обваленных в известковой муке. И эти гранулы с огромной скоростью стали поглощать леггорны, выведенные на фермах в моих колхозах. Леггорн чем хорош: в возрасте четырех месяцев курица начинает нести яйца. Может нести диетические, а может и вполне себе нормальные – если эту курицу от петухов не изолировать. За полгода курица сносит полтораста яиц, а двадцать тысяч кур сносят яиц уже три миллиона – из которых в инкубаторах можно вывести минимум миллиона полтора несушек. Которые через четыре месяца начнут нести миллион с четвертью яиц в сутки…

Четыре месяца у меня истекали как раз во второй декаде сентября. Правда новые фабрики корма обеспечивали лишь на триста пятьдесят тысяч кур – остальные просо пока употребляли, но до Нового года будут запушены ещё четыре фабрики, да и уже готовые заводы производство доведут до проектных полусотни тонн, так что еще и кур тут не хватит весь добываемый торф сожрать. То есть хватит: по тому же плану кур на фермах должно быть три миллиона. И столько же не на фермах: любой крестьянин имел право "взять в аренду" десяток-другой кур, правда на довольно специфических условиях, но в целом для крестьянина выгодных: получая на каждую курицу два с половиной фунта дрожжевого корма в неделю (бесплатно) он должен был отдать за год полторы сотни диетических яиц… и всё. Не совсем все, он оставшиеся яйца может продать в заготовительную контору по полкопейки – но если сам пожелает.

Крестьянину – выгодно, потому что через год он может делать с курицей что захочет. То есть он ее, безусловно, просто съест. Может захочет на рынке продать, но все равно съест: на рынке ее никто покупать не будет, так как несушку с фермы через год "работы" тоже забьют на мясо и продадут в магазине – очень недорого продадут, как и петушков-бройлеров, так что на рынок за курами никто уже не пойдет. Еще ему останется сотня яиц с каждой курицы – он, конечно, столько не съест если у него этих кур хотя бы десяток, тоже продаст – в контору, так что еще и денег заработает… немного, но все одно хорошо.

Мне – в смысле, государству – тоже выгодно. Цыпленок из инкубатора мне обходится в копейку, даже меньше, так что отдать крестьянину кур – затрат хорошо если на гривенник. Курице в неделю килограмма корма маловато, крестьянин еще из своих запасов обязательно добавит с полкило – для казны небольшая, но экономия. Корм – с учетом всех затрат – обходится копейки две за килограмм, так что одно "арендное" яйцо встанет мне чуть меньше копейки. В копейку, если его уложить в упаковку на три десятка яиц, в которых эти яйца отправляются в далекую Германию. Там они за эту же копейку и продавались, то есть вроде как прибыли никакой…

Два миллиона яиц – это двадцать тысяч рублей золотом. Вроде немного – но это только за день, а в год это больше семи миллионов. В масштабах государства все равно вроде бы немного, а в масштабах нищей Псковщины – по семь рублей совершенно дополнительного товарного продукта на крестьянское рыло, включая младенцев и стариков – и увеличение личных доходов крестьян на треть. Ну и птицефермы столько же добавят – уже есть на что посмотреть и в бюджете: как-никак, а пятнадцать миллионов – уже заметная сумма. Если же учесть, что Германия в состоянии сожрать ежедневно яиц не два, а минимум десять миллионов по такой цене, а кроме нищей Псковщины есть еще нищая Смоленщина, нищая Новгородчина, нищие Витебщина, Минщина и Могилевщина – половина валютных поступлений, "потерянных" с отменой таможенных пошлин, с легкостью возвращается симпатичными белыми курочками. Это даже если их затем не считать уже "в убойном весе" – и получается, что несет эта курочка яички вовсе даже не простые, а именно золотые.

Вот только чтобы яички перевести в "мировой стандарт", нужно во-первых, изрядно потратиться, а во-вторых изрядно потрудиться. Камилла, по собственному почину взявшаяся читать курс по управлению гидролизными установками будущим сменным мастерам строящихся заводов, даже рассказала нашим детям сказку про Курочку Рябу с забавными, не входящими в каноническую версию, деталями:

– И склевала Курочка Ряба в тот день корма гранулированного двести двадцать грамм, на изготовление которого ушло дрожжей сто пятьдесят, муки кукурузной двадцать четыре, муки рыбной или костяной шестнадцать грамм, травяной тридцать, и утеряно при рекуперации кислоты соляной сорокапятипроцентной три грамма…

– Счастье мое, тебе все же наверное отдохнуть стоит, а то того и гляди начнешь Катьку с Вовкой запугивать технологиями получения какого-нибудь тетраметилдиаминотрифенилметана – решил я перед сном слегка "развеять" явно перетрудившуюся жену. Ну чтобы ей ночью химические кошмары не снились, а то она дерется в таких случаях больно…

– Тетраметилдиамино… это что?

– Вообще-то это краситель такой, если мне склероз не изменяет, пищевой. Зелененький такой…

– …диаминотрифенил… метан… если взять диметиланилин и… бензойный альдегид, да, доокислить и затем дегидратировать… само дегидратируется при растворении в кислоте какой-нибудь, то…

– Камилла, я знаю, что ты у меня гений. Однако ночью люди занимаются не оргсинтезом, а сном. Вот мы сейчас им и займемся, причем активно.

Глава 35

Джеральд Фишер любил путешествия. И особенно он любил путешествия, которые ему оплачивал работодатель, причем вовсе не из меркантильности: хотя оклад и гонорары за статьи позволяли и самому с комфортом перемешаться по миру, частые командировки обычно гарантировали и очень интересные знакомства.

Но и сами по себе поездки его радовали: Джеральд любил смотреть на степенно рассекаемые лайнерами морские волны и неторопливо проплывающие за окнами вагонов пейзажи. В особенности – пейзажи новые, ранее невиданные. Однако предыдущая поездка – в далекий русский Порт-Артур – его расстроила: пока она готовилась война уже прекратилась и никуда плыть не потребовалось. И поэтому когда Адольф – так фамильярно называли хозяина коллеги Джеральда, за глаза конечно – снова предложил отправиться в Россию, хотя и на другой ее конец, Джеральд согласился сразу, невзирая на то, что спутником его был назначен Марк, парень занудливый и недалекий, но знающий русский язык.

Вот только сама поездка сильно отличалась от всех прочих. Во-первых, обычным образом удалось лишь пересечь Атлантику – то есть через океан переплыть на обычном пароходе. А уже начиная с Роттердама путешествие стало очень необычным.

Во-первых, их с Марком встретили уже в порту, и прямо от трапа трансатлантического лайнера повезли на крошечный кораблик, украшенный здоровенным золотым двуглавым орлом. Здесь необычным Джеральду показался лишь размер этого кораблика, более заслуживающего названия "катер", но когда суденышко со скоростью трансконтинентального экспресса помчалось по волнам, Джеральд понял, что попал в настоящее приключение. А уж когда он познакомился с экипажем… первый репортаж, под названием "Пятнадцатилетний капитан", Джеральд отправил в газету еще не сойдя с кораблика: этот самый капитан, Ник Гераскин, сообщил что суденышко-то почтовое и обратно в Роттердам отправится через пару часов.

Ну а встреча с канцлером России, ради которой мистер Окс и отправил Джеральда за океан, оказалась еще более удивительной. Журналист знал, что канцлером в этой стране почему-то был назначен очень популярный в родной Америке писатель, автор нескольких десятков детских и не очень детских книжек. Но он и представить себе не мог, что писателю, чьи книжки с удовольствием читали не только обе дочери Джеральда, но и он сам с женой, окажется лет…

– Двадцать семь – сообщил канцлер в ответ на этот вопрос. – Если вас интересуют подробности, вы спросите в секретариате брошюру с моей биографией, а сейчас, думаю, не стоит тратить на это драгоценное время. Вы же не за этим приехали?

– Нет, вы правы. Наших читателей и это интересует, конечно, но гораздо более им интересно как Россия победила так быстро японскую армию…

– Бросьте, мистер Фишер, им это тоже не очень интересно. Читателям интересно лишь то, сколько они, читатели, смогут получить денег торгуя с Россией и вообще стоит ли им этим заниматься. У вас же не таблоид какой-то, а солидное издание для солидных людей… давайте уж между собой, акул, так сказать, пера, не притворяться.

– Как вы сказали? Акул пера? Я могу использовать это высказывание?

– Да пожалуйста, сколько угодно! Можете считать это подарком от профессионала профессионалу. Тем не менее перейдем к делу, а дело у нас довольно непростое. Поэтому я предлагаю сделать следующим образом: сегодня я вам рассказываю, что считаю нужным донести до вашего читателя, а завтра вы, подумав над моим рассказом, уже начнете задавать вопросы – на которые я, безусловно, дам вам полные и исчерпывающие ответы. Вас такой формат общения устроит?

– Да, конечно…

– Договорились. Итак, приступим. Прежде всего считаю необходимым сообщить, что, как вы уже вероятно знаете, на министра внутренних дел господина фон Плеве некие так называемые социалисты устроили покушение. Неудачное, конечно, поскольку их идеология несовместима со здравым смыслом, но оно породило ряд серьезных проблем. В частности, я должен сообщить, что более половины из числа задержанных боевиков оказались евреями…

– Я сам…

– Мистер Фишер, я знаю с кем говорю. И именно поэтому я считаю столь необходимым изложить свою точку зрения именно вам и мистеру Оксу. Бандиты могут иметь любую национальность и любую веру, но они, став именно бандитами, лишь позорят свой народ и свою веру. При покушении на министра сам он не пострадал, но погибло пятеро совершенно посторонних людей, из которых двое детей, более двух десятков ранены, и минимум двое из пострадавших – тоже детей – останутся инвалидами на всю жизнь. А если учесть, что иудеи в России и так не пользуются особой любовью…

– И мне кажется, что чувство это взаимно, ведь евреев российские законы изрядно притесняют в правах…

– Вот, почитайте – канцлер, покопавшись в ящике стола, протянул Джеральду лист бумаги. – Тут немного…

– Что это?

– Это – всего лишь указ, который был бы издан еще две недели назад. Но, как сами понимаете, народ понял бы его выход тогда совершенно неверно. И, что важнее, неверно поняли бы бандиты. Все бандиты, независимо от исповедуемой религии. Вы согласны?

– Вероятно да…

– Ну так вот, именно поэтому – и именно для того, чтобы выход этого указа был понят жителями России правильно, я вынужден пойти на некоторые весьма, скажем, непопулярные меры. Делая упор на том, что осужденные – бандиты, а вовсе не на том, какой веры они придерживаются. Поэтому после завершения всех судебных дел по этому случаю выход вот этого указа будет понят правильно всеми. Но и вы должны понимать: если об этом указе публика узнает до его выхода, то он никогда не будет подписан.

– Я… я понимаю.

– Отлично, я рад, что мы верно поняли друг друга. А теперь я вам расскажу о том, какие выгоды могут получить ваши читатели от торговли с Россией. Прошедшая война показала, что есть у нас и некоторые, скажем, недостатки, а получаемая от японцев контрибуция дала возможность часть этих недостатков исправить. Как вы знаете, Россия уже приобрела в США миллион тонн рельсов – и это даже не полностью закрывает потребности текущего года. А ведь все строящиеся дороги нуждаются в вагонах, локомотивах, станках для ремонта всего этого – и у России сейчас есть деньги для того, чтобы сразу оплатить такие поставки. Да, я знаю, что те же станки зачастую в Европе заметно дешевле американских, но объемы закупок дают нам надежды на получение оптовых скидок, а номенклатура обеспечит Америке производство по крайней мере запасных частей к покупаемым станкам на долгие годы вперед…

Да, канцлер оказался действительно "акулой пера". Дал Джеральду материалов достаточно чтобы и о командировке очень неплохо отчитаться, выдав действительно серьезную статью – или даже, лучше, цикл статей. И чтобы чуть позже макнуть мордой в грязь всех конкурентов – а Адольф Саймон таких удач своих репортеров не забывает. Что же до предложенного канцлером на следующий день интервью с самим Императором – это вообще мечта и вершина карьеры любого журналиста!

И да, русский канцлер очень хорошо разбирается в том, как делать новости. Одна его фраза про аквариум чего стоит! Жалко, что использовать ее сейчас не получится, но может быть позже…

А утром, когда Марк прочитал Джеральду свежий номер петербургской газеты и они уже собрались бежать на телеграф, за ними снова приехал странный автомобиль и канцлер сделал самое удивительное за эту командировку предложение:

– Я думаю, что вам удобнее будет продиктовать свою статью по телефону. И дешевле обойдется, и быстрее, и никто ничего не переврет…

– По телефону? Но как?

– Мне кажется, что как раз это вам будет совершенно неинтересно – ответил тот, протягивая трубку новомодного аппарата, стоящего у него на столе. – Вы готовы диктовать?

Много всякого разного есть в России, людей только чтобы это всякое многое на пользу обратить, не хватает. То есть людей-то тоже много, просто, как говорится, "народ не тот". И даже не так: народу всякого тоже много, образованных маловато. Зато тех, кто может таскать, копать и месить – в достатке. Ну, хоть так, для начала и это можно на пользу повернуть.

По крайней мере я повернуть постарался, и уже в конце мая на объявленный мною конкурс откликнулось сразу с полсотни архитекторов и просто "техников"-строителей. Причем откликнулись не на словах, а принесли мне с полсотни разных архитектурных проектов. Проектов учебных зданий для разнообразных институтов и – поскольку конкурс был "комплексный" – проекты жилых зданий для преподавательского состава и студенческих общежитий. Вот только я ожидания всех этих архитекторов бессовестно обманул: вместо рассмотрения всех этих проектов и присуждения первого места "победителю" я просто разослал "творцов" воплощать придуманное в разные губернские города. Губерний-то в стране больше пятидесяти, так что… в смысле, семь особо экзотических проектов я все же отклонил и с началом лета началось и строительство сорока пяти институтов "разного профиля". Какого конкретно, я и сам в общем-то не знал: профиль назначу по результатам других конкурсов. Конкурсов свидетельств об окончании реальных училищ: я объявил, что "стране нужны инженеры, врачи и ученые" и предложил выпускникам реальных училищ, закончивших их с первого по четвертый год, "записываться на интересующие их специальности". В принципе, подавать заявления могли и закончившие реальные училища раньше, но им места в институтах не гарантировались. Предполагалось, что тысяч десять "запишутся", и я надеялся, что большей частью запишутся "на инженеров", но и врачи тоже нужны, и химики – за которых Камилла стала усиленно агитировать в прессе, и разнообразные геологи, гидрологи, еще куча специалистов, чьи названия я даже и не знал никогда – так что "пока" был определен профиль всего двух десятков различных инженерных институтов, двух химических и трех медицинских. А вот остальные – их специализация определится числом желающих получить соответствующее высшее образование.

Чтобы дать народу стимул к учебе, было объявлено, что будущие студенты будут обеспечены жильем, питанием и денежной стипендией в размере тридцати рублей в месяц. Но и учиться потребуют с них изо всех сил – так что лет через пять образованный люд пойдет косяком. А пока… пока специалистов сильно не хватало. Впрочем, сейчас очень многого не хватало. Например, меди.

Оказывается, про Джезказган все давно и без меня знают. Ну, не совсем все, но в Горном департаменте нашлись отдельные люди, которые знали. Директор этого департамента, Николай Александрович Иосса, с изрядной долей раздражения мне про это рассказал. По счастью, раздражение его вызвал не мой вопрос, а текущее положение дел в этом самом Джезказгане:

– Извините, сразу не сообразил, что вы с акцентом британским его назвали, и я на литеру "д" искал. Жезказган, что у киргизов так и означает "место, где добывают медь", лет уж больше сотни описан неплохо. Вот только никто там меди никакой не добывает: земли отданы были еще промышленнику Рязанову, пятьдесят лет уж как отданы, но он так добычу и не начал. А место знатное: там и медь есть, и свинца неподалеку весьма изрядно имеется…

– Раз Рязанов работу не начал, значит Департамент ваш сам этим заняться сможет, а уж финансы и техническую поддержку я обеспечу.

– Александр Владимирович, но земли-то наследникам Рязанова принадлежат, как же мы работы начнем?

– Как? Сейчас подумаю… у вас бумажки листочка чистого не найдется?

Ручка у меня была своя – постарался, сделал. Для себя, любимого, для жены опять же – писанины много, а ручкой с золотым пером да с пипеткой писать и удобнее, и быстрее. Опять же детишкам в школе тоже писанины много – хотя им можно и с обычным стальным… не совсем обычным, нержавеющим, но все равно стальным пером, и без иридиевого наконечника. А если учесть, сколько у меня детишек… не моих, в городках моих… кстати, раз уж все это запатентовано, хорошо бы эти ручки тоже массово на экспорт пустить, но это позже, а сейчас…

– Вот, теперь можно работы начинать: по сегодняшнему указу все земли, отданные промышленникам в концессии подлежат безвозмездному возврату в казну если пять лет на них работы по добыче не начаты. Нынешним летом уже поздновато будет медеплавильный завод начинать строить, так что пока я попрошу железнодорожников разметить туда дорогу. Ну а весной – начнем и медь на пользу России добывать. А получится, то и свинец лишним не будет. Кстати, у вас карта тамошних мест есть?

– Конечно, приготовил, чтобы вам показать где Жезказган искомый расположен.

Знакомые места… по карте знакомые. Когда-то, лет так семьдесят назад, я думал, что "скоро здесь встанет город и рудник", но тогда "скоро" не вышло. А сейчас – просто необходимо, чтобы "скоро" уложилось максимум в пару лет:

– И еще, Николай Александрович… вот тут, в ста двадцати верстах от озера Тенгиз, следующей весной тоже будем строить рудник. Добывать бокситы и свинец. Но мне потребуются геологи, которые здесь это найдут…

Иосса посмотрел на меня с недоумением.

– Мне сообщил один из геологов, которых я посылал… в письме сообщил. Но сам он не вернулся, заболел и… карты тоже пропали, так что нужно будет просто найти то, что там точно есть, я расскажу вашим геологам все, что знаю. И они найдут, я уверен – просто надо найти уже следующим летом. Обязательно надо…

Так, и откуда дорогу вести? Чтобы медь плавить, нужен уголь. Чтобы ее рафинировать, нужно электричество, а для электростанции… в общем, дорогу нужно вести с Экибастуза. Заодно решится и проблема со стройматериалами: глины в степи много, и вокруг Павлодара уже строились три довольно больших кирпичных завода. Жалко только, что уголек экибастузский для металлургии не очень подходит…

Вероятно, последнюю фразу я произнес вслух, и тут же этому порадовался:

– Если вы решите дорогу с Экибастуза тянуть, то практически по пути есть замечательный уголь, для металлургии весьма пригодный. Коксующийся, зольность довольно невысокая, и неглубоко… правда разведки точной проведено не было, так что запасы сказать не могу. Однако есть признаки, что там его довольно много. Давно, откровенно говоря, хотел назначить экспедицию для подробной разведки, но средств, знаете ли, не хватает. Но если вы собираетесь дорогу там железную строить, то надо будет экспедицию все же назначить, вполне возможно, что польза от нее получится немалая.

Так, а ведь действительно, в Казахстане-то был хороший уголёк. Вот только где? Где, где… Да, когда я был еще маленький – и то ответ уже знал. Его тогда каждый человек, русским языком владеющий, не просто знал, но и постоянно провозглашал…

– Спасибо огромное, Николай Александрович! Вы даже не представляете, как вы мне помогли! Даже не мне, всей России!

– Спасибо за столь лестную оценку моих стараний – старик, ведь было ему уже шестьдесят все же – даже несколько смутился. – Вот если в самом деле отыщутся здесь изрядные запасы, и качеством они образцам найденным не уступят…

– Средства на экспедицию, на все экспедиции вы получите, это я вам обещаю. Но вы мне уже достаточно рассказали на сегодня, так что пойду уже. Да, прошу вас подготовить сметы по всем изысканиям и отправить ко мне в канцелярию. И еще раз – огромное вам спасибо!

Горный департамент – вот ведь кладезь информации! Информации, о которой я, наверное, и не подозревал… да, страной управлять – это не войнушку выиграть, тут нужны знания, много знаний. Которые давно уже есть, только почему-то не используются как должно. Интересно, сколько еще таких "открытий чудных" таится в темных уголках нашей необъятной бюрократической машины? И, главное, как их оттуда достать? Нет, главное – как их потом с пользой применить?

Но опять – все это именно потом. Потому что сейчас нужно решать совсем другие проблемы. Осень на дворе, осень тысяча девятьсот четвертого года. Ну да, войну с Японией получилось удачно выиграть, однако лучше от этого пока что стало лишь тем, кто на этой войне не был убит или ранен. Урожай от этого особо не вырос, рабочие лучше не зажили, всякая интеллигенция головой думать не начала. Ладно, с урожаем – понятно, есть некоторый запасец зерна. Рабочие – ну они десятилетия терпели, потерпят еще годик. А вот насчет интеллигенции…

Все же до чего спокойный и рассудительный человек сел в кресло Председателя КГБ! Другой бы на месте Вячеслава Константиновича буянить бы начал, массовые репрессии учинять – а фон Плеве лишь позвонил мне по прямому телефону, сдержанно поблагодарил "за хорошую выучку девушек ваших", да поинтересовался, не сочту ли я возможным наградить Елену Федосеевну и Наталью Демьяновну каким-никаким орденом…

Это после того, как во время покушения на Вячеслава Константиновича Лена одному бомбисту, который уже приготовился свою бомбу кинуть, прострелила руку, а второму – ожидавшего результата попытки метрах в семидесяти далее по улице – голову. А Наташа – не зря все же бывшая "чемпионом школы по силовому задержанию" – в одиночку скрутила еще троих террористов, которые вроде бы готовили "отход" бомбошвырятелей. Ну как скрутила – одну дамочку на самом деле скрутила, а двум другим, мужеска полу, коленки прострелила – как учили. На мой прямой вопрос "почему стреляла именно в них", ответила просто:

– А на всей улице только они вели себя неправильно…

Действительно, "хорошая выучка"…

Что там в моем самом прошлом будущем говорили насчет площади Тяньаньмэнь? Несколько сот (или тысяч, в зависимости от личных пристрастий говорившего) жертв сберегли миллионы жизней и сделали Китай второй экономикой мира.

Думаю, что это верно, но смысл "Тянаньмэньского побоища" от такой интерпретации событий полностью искажается. Да, там сколько-то народу поубивали – но тем самым власть показала, что с пустобрехами она будет договариваться с помощью оружия. А пустобрехи – они в массе своей трусливы. И на ту же площадь поперлись лишь потому, что решили, что и власть столь же труслива, как и они, и побоится "мирового общественного мнения".

Я – не побоюсь, потому что в противном случае о Россию будут вытирать ноги все, кому не лень. Вот только бы вспомнить все, что я знал… За первые сутки, выпив с полведра крепкого кофе, я вспомнил – примерно вспомнил – пяток имен и пару адресов. После чего просто вызвал в Петербург Камиллу и Ястребцева – врача, которому я полностью доверял, и два дня просто отдыхал. А когда Александр Александрович приехал, изложил ему свою просьбу…

Да, кокаин, оказывается, на самом деле прочищает мозги. Ненадолго, потом начинается всякие бред и галлюцинации, но мне хватило времени "вспомнить всё". То есть вспомнить то, что когда-то знал, и затем хватило мозгов, чтобы отделить воспоминания от бреда. Ну а потом все было делом техники…

Не техники – людей, с техникой пока еще было неважно. Но с людьми было всё нормально. Машка когда-то говорила, что ученики первой школы все – то есть с первого класса до выпускников – меня буквально боготворят. Да, совсем не зря я с детишками этими несколько лет почти ежедневно проводил уроки. Я не учил их азбуке, не рассказывал таблицу умножения. Я им – совсем еще детям – рассказывал, каким я вижу справедливый мир. И как собираюсь его построить. И, главное, что для его построения нужно сделать…

Два класса – выпускницы прошлого и нынешнего года – молча выслушали задачу, которую я перед ними поставил. Пятьдесят девочек глубоко вздохнули, но просьбу "выйти из строя тем, кто работу сделать не сможет" единодушно проигнорировали.

Покушение на фон Плеве произошло двадцатого сентября. Второго октября поездом из Берлина в Петербург прибыл Мойша Гоц – идеолог "Боевой организации эсэров", а приехать ему помогла группа из девяти девочек. Хорошо так помогла, Мойша понял, что он уже не в Берлине лишь к моменту первого допроса. Но осознать свое положение он смог лишь еще через сутки, когда смесь мескалина и скополамина окончательно выветрился из его головы и прочих частей тела.

А четырнадцатого октября группа курсисток Смольного института, поехавших в Лозанну на экскурсию, в ужасе эту экскурсию прервала и в панике бросилась штурмовать кассы вокзала, чтобы купить обратные билеты. Еще бы: приехали в приличный европейский город, а в первую же ночь там, причем буквально в соседнем с гостиницей доме, поднялась стрельба, взрывы всякие случились, и утренние газеты хором сообщили о насильственной смерти чуть ли не трех десятков опять же русских, в этой самой Лозанне временно пребывающих. То есть пребывавших, конечно…

Железнодорожные служащие с огромным трудом успокоили визжащих девиц, для чего им пришлось прицепить к поезду, отправляющемуся на Берлин, дополнительный вагон с назначением в Варшаву. В который испуганные девочки никого даже не впускали до пересечения границы с Российской Империей, что было понятно. Мне понятно: все же эсэровские боевики прошли неплохую подготовку и Антонина Матвеева словила две пули в незащищенную бронежилетом ногу. Правда Николай Николаевич Батенков – добрый доктор из жандармского управления, прекрасно сыгравший роль "сопровождающего от родительского комитета" – сказал, что за месяц все должно зажить. А вот у боевой организации эсэров уже ничто не заживет.

Двадцатого октября газеты опубликовали текст "антитеррористического" указа, который доводил до сведения заинтересованных лиц, что все террористы, как принимавшие участие в любой террористической акции, так и помогавшие в ее осуществлении делами или советами, подлежат смертной казни без права помилования. А прямые родственники этих террористов, включая родителей, дедов с бабками, братьев и сестер с супругами при наличии таковых, а так же супруги и дети террористов при их наличии лишаются всех прав, имущество, им принадлежащее, передается в казну, а сами эти родственники отправляются в ссылку пожизненно – или даже на каторгу, в зависимости от степени причастия к безобразиям. При попытке же имущество продать, переписать или иным способом передать третьим лицам эти самые третьи лица вместе с родственниками, перечисляемыми в указе, подлежать такому же наказанию.

А любые попытки оправдать террористов приравниваются к прямому соучастию со всеми вытекающими (конечно же юридическими, и абсолютно законными) последствиями…

Николай подписал указ безо всяких сомнений. То есть поначалу он начал было нести какую-то "либерастическую" пургу, что-то насчет человеческой жизни там – но как только я напомнил, что речь идет о его собственной жизни, то лишь вздохнул тяжело и подписал.

Камилла все же гений: за неполную неделю синтезировать тиопентал натрия на основе моих глючных воспоминаний – это научный подвиг. А одновременно ещё из ванилина произвести мескалин… Собственно, в своем кокаиновом бреду я только название "мескалин" случайно вспомнил, однако оказывается его нашли и изучили немцы какие-то семь лет назад – понятно, что для любимой это "было давно известное вещество". Ну а по окончании бреда мне хватило мозгов вспомнить, что пентотал натрия – вовсе не "наркотик правды", а мгновенное снотворное для хирургии – тоже штука полезная, в будущем когда-нибудь. Что же до скополамина – он оказался "популярным обезболивающим" в современной "цивилизованной" акушерии… но Гоц, хотя рожать ему пришлось не ребенка, а правду, под скополамином родил ее во всех подробностях. Все адреса, псевдонимы – сдал всю свою банду. Которую – не считая уничтоженных в Лозанне – всю и повесили в Петропавловской крепости двадцать второго октября.

Газеты посвятили этому событию буквально пару строк: ну, террористов повесили, так им и надо. Я имею в виду газеты отечественные. Британские и американские (почти все британские и некоторые американские) хай подняли изрядный, обвиняя – не меня лично, а Россию целиком – в антисемитизме, поскольку три четверти "незаконно репрессированных" оказались евреями. Вот только в США этот хай продолжался всего неделю: после того, как одновременно четырнадцать крупнейших рекламодателей перестали давать рекламу в изданиях, хай поднявших, газетчики почему-то быстро мнение свое поменяли. Что, впрочем, не сильно им помогло: "Нью Йорк Геральд" вместе со своим вечерним выпуском "Нью Йорк Дейли Телеграф" закрылись еще до Рождества, так как рекламодателей у газет просто не осталось. Просто потому, что многочисленным мелким торговцам вдруг позвонили (или даже гонцов прислали) из оптовых компаний и предупредили, что рекламирующие там свои товары будут искать поставщиков в других местах. А другая массовая газета, The Sun, сочла за лучшее "срочно извиниться" – перепечатав посвященную России передовицу из "Нью Йорк Таймс" – и выжила…

С "Нью Йорк Таймс" все получилось просто. Ну, не совсем просто, однако ее владелец – Адольф Окс – несмотря на то что сам был евреем, "антисемитскую волну" не просто поднимать не стал, а наоборот осудил. Грамотно осудил – одновременно очень сильно потеснив на газетном рынке своих конкурентов Пулитцера и Херста. Среди белых американцев отношение к евреям было разве что чуть-чуть лучше, чем к неграм, и евреи (в особенности богатые) это учитывали. Но, оказалось, не все… Про Пулитцера я вроде слышал, а про Херста… оказалось, тоже слышал – его Сэм Клеменс упоминал как одного из своих прежних издателей.

"Нью Йорк Таймс" – газета респектабельная, "для людей, которые принимают решения", и я заранее – сразу после покушения на фон Плеве – послал Оксу письмо. Еще я послал письма и Генри Роджерсу, и Сэму Клеменсу – но им это были "просто письма" с некоторыми пояснениями относительно моих ближайших планов, а Оксу – приглашение. Сам он, конечно же, в Россию не поехал, но прислал парочку приличных (во всех смыслах этого слова) журналистов, с которыми я долго – целых два дня – беседовал о разном, а затем они еще и с царем поговорили…

Марк Твен по старой памяти послал письмо-статью Херсту, а тот – по старой памяти опять же – опубликовал ее в своем "Нью Йорк Джорнал". Опубликовал, но немного поздновато – через день после передовицы в "Таймс". А Окс свое "видение ситуации" подал в воскресном выпуске от тридцатого октября – по "новому стилю", и подал правильно: бандит должен быть наказан, и наказан по всей строгости закона, причем независимо от религиозных убеждений. А арестованные в России бандиты вообще позорят еврейский народ.

Правда, от разговора с журналистом, которого прислал Окс, у меня осталось впечатление несколько странное: с чувством юмора у этого парня, пожалуй, не очень чтобы очень. В последнюю встречу, когда я предложил ему – исключительно для быстроты доставки информации Оксу – продиктовать статью по телефону, он успел спросить, что я думаю по поводу "бойни в Лозанне".

– Лично меня она очень расстроила. Ведь почти все там погибшие были, вне всякого сомнения, государственными преступниками и заслуживали сурового наказания. Но совсем не такого. Знаете, я специально построил аквариум размером с небольшой бассейн, мне уже пираний везут с Амазонки – ну и чем мне теперь этих милых рыбок кормить?

– Пираний?!

– Да, знаете, эти милые рыбки съедают быка, переходящего реку, быстрее чем бык поймет что его съедают… да шучу я, шучу, конечно. А если серьезно… все равно расстроен. Наказание должен определять суд, а не какие-то "товарищи по партии".

– Вы думаете, что это были…

– Ну, сейчас-то уже скрывать смысла нет: Азеф был нашим осведомителем. Точнее осведомителем российской полиции, и, вероятно, это стало известно тем, кто это совершил.

– И я могу об этом написать?

– Почему нет? Пишите… кстати, не хотите прямо сейчас продиктовать свою статью в газету?

– Как продиктовать?

– По телефону. Если я не ошибаюсь, у мистера Окса в кабинете стоит такой же телефон, и всегда сидит стенографистка. Вы готовы?

– Да, я собирался идти на телеграф чтобы статью отослать… а как возможно отсюда, из Петербурга, телефонировать в Нью-Йорк?

– Мистер Фишер, вы же пишите статьи о политике, а не о технике. Поверьте, вы вовсе не хотите узнать о том, как работает телефон. Лично я в этом точно уверен. Диктуйте, вам никто тут не помешает, секретари английским не владеют, так что конкурентам ваши мысли не продадут – поскольку я заранее собирался связать его с Оксом, встреча происходила в секретарской комнате, которую я тут же и покинул. Не знаю, о чем уж он говорил со своим шефом – действительно не знаю, мне это было просто неинтересно – но статья получилась правильная, мне ее Борис Титыч вечером прочитал.

Людям верить надо, точнее, людям надо доверять – и тогда все получится правильно. Конечно, "доверять, но проверять", однако этот американец остался в полной уверенности, что Николай отдыхает у меня "в поместье", превосходящем по комфорту лучшие курорты мира, и что я всего лишь выполняю не очень приятную работу по его распоряжению…

Все же Николай – он царь, Самодержец, так сказать, Всея Руси – поэтому почти ежедневно я ему "докладывал о проделанной работе" и коротко, но, надеюсь, доходчиво объяснял, что будет дальше если делать все правильно. И что будет, если делать неправильно. Николай был законченным англофилом – но разгром Японии убедил и его в том, что в случае войны я и британский флот пущу на дно меньше чем за сутки, и войны он этой категорически не желал. Да и в результате попытки его свержения любви к Британии у него все же поубавилось.

Я, впрочем, войны не желал тоже. А еще меньше я желал внутренней бузы, но, похоже, тактика "тотального запугивания интеллигенции" сработала. Этих общечеловеков подкосила даже не демонстративно жестокая расправа с террористами, в то, что "властительница их дум" Британия на политическом уровне согласилась, что все сделано законным образом. Дело в том, что в число "членов семей изменников Родины" попал и известный чаеторговец Высоцкий – который, в соответствии с новым законом, был отправлен на каторгу (как финансист террористической группы), а все его имущество было передано в казенное управление. Для управления которым даже специальная компания – государственная – была учреждена, под простым названием "Русский чай". Вот только в собственности Высоцкого были и изрядные чайные плантации на Цейлоне, а недовольные всем происходившим британцы среди прочего всего заявили, что "не признают насильственное лишение собственности Российской Империей" данного конкретного землевладельца. Причем со списком того, что они собираются "не признавать", ко мне прибыл лично Посол ее Королевского Величества сэр Чарльз Гардинг:

– Ваша светлость, мне поручено передать Вам ноту правительства Ее Величества…

– Добрый день, барон. Надеюсь, вы уже освоились в нашей столице? Здесь в принципе неплохо, хотя климат, признаться, отвратительный. И, должен сказать, я много о вас наслышан, много хорошего мне рассказали. Я бы – не будь этой тяжелой работы – с огромным удовольствием предложил бы вам свою дружбу… Хотя черт с ней с работой, я предлагаю вам дружбу. Как человек, надеюсь, достойный человеку достойному вне всяких сомнений. И уже по дружески прошу, чтобы не тратить много времени на совершенно формальную – а потому неискреннюю – вежливость, вкратце сначала рассказать, что же правительство Ее Величества желает донести до внимания канцлера Российской Империи. В общих чертах, конечно.

– Боюсь, что содержание ноты не сможет стать темой дружеской беседы…

– Да бросьте, барон! Мы же не изнеженные девицы и спокойно можем обсуждать даже военные действия где-нибудь в Афганистане или Африке. Обсуждать, причем дружески обсуждать можно всё. К тому же дружеский разговор имеет одно веское преимущество: если по каким-то причинам мы не сойдемся во взглядах по любому вопросу, мы просто разойдемся, оставшись каждый при своем мнении и даже может быть будем пару дней обижаться друг на друга – и все. А язык нот – он обычно подразумевает принятие ответных мер, причем чаще всего более суровых – а так и до войны недалеко. Я же никоим образом на конфронтацию и войну не нацелен, так что… наверное, мне некоторое время стоит побыть официально в неведении о содержании этого документа. Официально, но если неофициально – позвольте я угадаю? Ваше правительство недовольно результатами войны с Японией?

– Мирный договор, подписанный без участия…

– Барон! Извините, что перебил Вас, но никакого мирного договора не было. Была договор о полной и безоговорочной капитуляции, причем на условиях, диктуемых победителем. Японцы напали на Россию, Россия их победила и вправе делать с ними все, что угодно России.

– Однако подобные договора затрагивают в том числе и интересы Британии, поэтому правительство Ее величества считает себя вправе потребовать защиты своих интересов.

– И это все?

– Не совсем. Еще правительство считает невозможным признать некие права на собственность, присвоенную Россией незаконным образом.

– А, еще и это… Господин барон, как частное лицо частному лицу скажите, если бы этот чаеторговец просто продал бы свои плантации – по законам России продал – другому человеку, тоже российскому подданному, Британия признала бы смену права собственности?

– Безусловно!

– А если бы он проиграл эти плантации в карты?

– Конечно – усмехнулся посол, – карты – это законно.

– Ну а если бы он заложил их в банк и не смог расплатиться?

– Но вы же не будете отрицать, что перечисляете совершенно законные способы смены собственника?

– Не буду. Только вот и эта смена собственника законна, поскольку проведена с полным соблюдением закона. Закона Российской Империи, и теперь плантации являются собственностью России. Они же денег стоят, а, как говорил, если мне не изменяет память, Бисмарк, русские всегда приходят за своими деньгами. Видите ли, Россия признает законы Британии ровно до тех пор, пока Британия признает законы России. А если учесть, что у подданных Короны в России собственности несколько больше, чем какая-то чайная плантация…

– То есть вы собираетесь…

– Я ничего не собираюсь. И, извините, раз уж вы пытаетесь высказать некое утверждение… Я, конечно, не дипломат, но думаю, что искусство дипломатии состоит не столько в том, чтобы правильно отвечать на вопросы, сколько в том, чтобы их правильно задавать.

– И какие же вопросы нужно задать? – улыбнулся, изображая любопытство, Гардинг.

– Вы же умный человек, не чета идиотам из Ройял Нэви… Вы можете задать себе например такой вопрос: "Почему Россия разбирает трофейные корабли на металл вместо того чтобы увеличить свой флот".

– И почему? – на этот раз ему уже не потребовалось любопытство "изображать".

– Вообще-то вы должны были этот вопрос задать тем самым туповатым флотоводцам, но я попробую представить ваш внутренний ответ на подобный вопрос. Например, потому, что флот сейчас стал совершенно бесполезен. Настолько бесполезен, что рельсы, которые можно выделать из этого металла, стоят дороже броненосцев и крейсеров. А уж после вашего вопроса туповатые, но исполнительные моряки должны бегом бежать к своим японским друзьям и расспрашивать немногих выживших моряков уже японских о том, что же случилось с их кораблями.

– Вы назвали их туповатыми?

– Вы их тоже так назовете. По крайней мере если они не зададут себе самого главного вопроса: на каком расстоянии от Токио находились обстреливающие японскую столицу ближайшие батареи? А уж если они сами смогут выяснить, что две сотни снарядов при этом легли в одну линейку, отклонившись от прямой разве что футов на пять, то и я буду готов взять свои слова обратно. Так что я думаю, вы мудро поступили, решив сначала просто познакомиться со мной, установить дружеские отношения, и лишь потом передавать мне ноту вашего правительства. Но если ваше правительство все же решит мне ее передать, то я всегда буду рад с вами встретиться снова. Ну а если окажется, что я совершенно не угадал, что в ней написано… думаю, пока Балтика забита льдами, на дорогу в Лондон и обратно потребуется недели две. Сколько на дорогу до Японии – не знаю, однако мне кажется, что некоторые вопросы лучше задавать лично, а не по телеграфу… так что месяца через полтора вас будет ждать лучший российский портвейн. Поверьте, ничем не уступающий португальскому, даже лучше…

Глава 36

Лавр Дмитриевич мечтательно улыбался, глядя в окно на проносящийся мимо поезда пейзаж. Было чему радоваться, ведь на новом двухсотверстном пути от такой же новой станции Кочкома Мурманской дороги до деревни Костомукша (у которой удивительным образом было найдено огромное месторождение железной руды) все шестнадцать мостов были поставлены по его проекту. По его проектам, ведь десять были однопролетные по двадцать пять метров, три – пятидесятиметровые и один с пролетом в семьдесят пять метров. Ну, в шестьдесят пять, у семидесятипятиметрового "типового" полета просто "отрезали" оконечные секции – но все шестнадцать мостов были поставлены вообще менее чем за два месяца! И ставили их (ну, кроме разве что самого большого) студенты-четверокурсники! Да, опоры на мостах были немного разными, но сверху-то это и не видно.

Еще один "типовой" мост – на этот раз двухпролетный – поставят уже зимой, и поставят другие инженеры, но опять же пролеты будут "те самые", типовые, конструкции профессора Проскурякова. Да и промежуточную опору зимой поставят по его способу, отработанному еще на Енисее, вымораживая место под кессон – собственно, поэтому-то зимой мост и ставить будут. Но на этой дороге, как и на строящейся Мурманской, все уже понятно и со строительством легко справится любой грамотный инженер. А вот грядущая работа…

Построить мосты через Двину, Ижму и Печору – это для мостостроителя задача вроде бы и не особо сложная. Да, интересная – поскольку тут уже пятидесятиметровым пролетом не отделаешься, но и особых сложностей не предполагающая. Однако предложенный канцлером (чисто умозрительно, конечно) способ установки мостовых опор без кессонов – это следовало очень хорошо обдумать. Просчитать. И, скорее всего, опробовать в новом проекте. Обязательно опробовать!

И вовсе даже не потому, что канцлер сказал, что "если не получится, то выстроим рядом по-старому" и пообещал никаких наказаний не накладывать или даже неудовольствия не выражать. Что понятно, он же и сам инженер не из последних, ему тоже интересно посмотреть что получится… Но ведь если получится, то можно будет столько новых мостов поставить даже там, где прежде никто и не брался!

Так что будет чем заняться, причем приступать к занятию можно прямо сейчас. И с этой мыслью Лавр Дмитриевич отвернулся от окна, открыл большую записную книжку и углубился в расчеты.

Камилла, которой я в лицах и красках пересказал беседу с британским послом, слегка улыбнулась, а затем спросила:

– Ты думаешь, что британцы испугаются?

– Конечно же нет. Но они растеряются, как растерялся Гардинг, попытаются проверить рассказанное мной. Потеряют минимум полтора месяца, а то и больше.

– А тебе это зачем?

– Видишь ли, я же на самом-то деле знаю, что было в той ноте. Они ее слишком громко обсуждали, и до меня эхо донеслось, спасибо Евгению Алексеевичу… Британцы, резко недовольные результатом войны, предложили вернуть Японии Йессо с выплатой ущерба за сожженные города, а в противном случае пообещали блокировать все суда под флагом России. Фактически – это форма войны, а тут у них как бы возникает шанс эту войну и проиграть, причем позорно проиграть.

– То есть ты их все же решил взять на испуг.

– Да нет же! Слова – они слова и есть, британцы все же не идиоты, словами их не испугать. Но их очень смутило другое: я ведь действительно разбираю на металл новейшие японские броненосцы и крейсера. Причем начал-то именно с самых новых, вдобавок британской же постройки и совершенно неповрежденных. То есть они видят, что мне эти бронированные монстры на самом деле не нужны, и это их теперь заставит задуматься. Сообразить, что у России просто нет денег на их содержание и что мне сейчас на самом деле простые рельсы важнее – это как раз они не смогут, ведь вроде бы ясно, что если тот же крейсер даже продать, то на вырученные деньги можно рельсов закупить много больше, чем получится из кораблей.

– А кстати, почему бы их действительно не продать? У нас что, денег избыток?

– Ну, начнем с того, что наплыва покупателей я не вижу. Может быть, получится парочку продать куда-то в Южную Америку, с большой скидкой, те же миноносцы тоже могут кому-нибудь пригодиться, если совсем дешево отдавать. Но большинство кораблей никто не купит, а то, что мы их продаём, испортит легенду о бесполезности флота. Вот и выходит, что в виде металла от кораблей пользы больше, ведь на их переплавке и прокатке мы не только рельсы получаем, а ещё и обучаем людей. Сейчас в Хинганске на рельсопрокатном рабочих вчетверо больше необходимого, но весной, когда будет достроен завод в Череповце, у нас будут готовы люди, которые умеют работать на американском прокатном стане. А миноносцы… металла с них кот наплакал, но машины пригодятся для судов уже грузовых, а нам на Восток много чего возить придется.

– А по рельсам возить?

– Вот и я про это же говорю. Худосочные пока нынешние рельсы, новые ставить надо – а их сначала нужно сделать. Кстати, Стишинский пообещал для тебя серы возить сколько угодно, но опять-таки кораблями. Так что можешь думать, где тебе будет удобнее завод по выделке кислоты ставить неподалеку от порта какого-нибудь. Сейчас солдатики на Итурупе уже поселок ставить начали, а через месяц и продукция пойдет: надо же каторжанам где-то работать, пользу людям наносить – почему бы не там?

– Спасибо. Но мне кажется, с каторжанами ты все же погорячился. Нет, я читала протоколы их допросов, на самом деле там половину просто вешать надо – но вчера вот Анна Петровна в новостях говорила, какие гадости про тебя в Америке пишут… кстати, тебе не кажется, что иностранцы задумаются, как мы здесь, в Поволжье, новости из Америки узнаем через час?

– Так они уже знают, что по телефону. Только не знают, по чьему, и долго еще знать не будут.

С телефонами получилось очень неплохо. Изя Голдберг, он же Изяслав Михайлович Золотарев – самый молодой из когорты новых миллиардеров – занялся не только торговлей чужими товарами. Довольно быстро смекнув, что мои телефоны с номеронабирателем будут хорошо и с выгодой продаваться только если будет много автоматических телефонных станций, он с головой окунулся в этот бизнес. Что было просто – патент-то на АТС и импульсный номеронабиратель я купил вместе с заводом.

Но и патент, и АТС так бы и оставались забавными игрушками, если бы я не предложил Золотареву использовать полосовые фильтры для передачи многих разговоров по одной паре проводов. Девайс по сути примитивный, а пользы от него очень много: стоимость подключения нового номера к телефонной станции у Голдберга сократилась почти впятеро по сравнению с конкурентами. Понятно, что для работы такой системы потребовалась и более "серьезная" электроника, но получилось – хотя, откровенно говоря, через одно заднее неприличное место – извращнуться и обойтись практически без электронных ламп. То есть на телефонной станции все же стояли усилители, но сами аппараты трогать практически не пришлось – так что у него получилось довольно быстро захватить изрядную часть рынка, в основном в мелких городишках.

А через некоторое время он, причем совершенно самостоятельно (хотя и не лично, а силами нанятых в компанию инженеров), придумал машину, которая не просто отсчитывает секунды разговора, но и по его прекращению печатает счет. С таким прибором он уже смог экономично – без участия операторов – и очень точно организовать и междугороднюю связь, что привело к довольно быстрому распространению "прогрессивной технологии" и в крупных городах. Изяслав Михайлович в каждом новом городе учреждал и новую компанию, так что понять, какая из них успела протянуть кабель до России, представлялось почти невозможным. Да это никого особо и не интересовало: нынешние телефонные технологии обеспечивали хорошо если дюжину разговоров по одной паре, но только на короткие дистанции, а если русский писатель за свои деньги протянул через океан всего один провод… В том, что кабель идет именно ко мне, ни у кого сомнений не было – просто никто пока даже и не догадывался, что через океан можно поговорить и без проводов. Поэтому не было и сомнений в малой надежности и экономической бесполезности подобной "игрушки"…

Правда, чтобы "говорить без проводов", пришлось эти самые "секретные провода" протянуть из Балтимора аж в Нью-Йорк: там, на крыше "Кони-Айленд Отеля" вышло очень удобно разместить антенный комплекс. Именно комплекс, поскольку несколько антенн, расположенных на расстоянии до полутора километров друг от друга, позволяли нивелировать эффект "плавания волны" – то есть дифракционного этой волны рассеивания. И связь оказывалась очень качественной, а во что она обходилась… главное, с моей точки зрения она окупалась.

Для меня самым полезным в деятельности корпорации Золотарева было наличие у него "Кабельной фабрики Голдберга", которая ничего не производила, а обеспечивала американским сырьем уже мой завод, в России. Такая схема позволяла не платить таможенных пошлин в США – ведь медь и свинец всего лишь "временно вывозились" на переработку а в результате кабель Голдбергу обходился вдвое дешевле "родного американского", и кроме того такая схема обеспечивала определенные "излишки" цветных металлов, в России малодоступных. Вдобавок американские рабочие вели обучение уже рабочих отечественных, так что даже если не считать тех янки, кто решил "пока остаться в России", кабельный был уже полностью укомплектован своими кадрами.

Завод успевал делать ежесуточно (не считая той продукции что отправлялось обратно в Штаты) по шесть километров "магистрального" кабеля типа ТЗГ, причем "стопарника", и так же ежесуточно другие рабочие успевали его закапывать в землю. То есть летом закапывали, к зиме подобное развлечение было приостановлено – зато наступит весна, народ возьмется за кирки и лопаты… А пока что качественная телефонная связь было лишь между моими городками, Саратовом, Воронежем и Москвой – "по пути" захватывая Липецк, Тулу и Калугу. И это, сколь ни странно, довольно сильно мешало мне "проводить верную индустриальную политику": инженеры почему-то почти единодушно желали новые заводы ставить в городах с хорошей связью. Причем не потому, что без телефонов они жить не могли, а потому что по этому же кабелю передавались на городские трансляционные станции и "Последние новости" с музыкой…

Но приходилось их огорчать: городов в России много, а заводов – мало, так зачем же заводы кучками-то ставить? Впрочем, даже если и по паре заводов в одном городе строить, проблем возникало выше крыши.

Машка, решив после совершенно случайного разговора (я, вспомнив о "прошлом будущем", проговорился о пользе рубинов в часовой промышленности) решила как раз часами и камнями для них заняться поплотнее. Для "экспериментов" у нее материала хватало: сапфир или лейкосапфир – он, конечно, не рубин, но для каких-нибудь ходиков даже голубой или вовсе прозрачный осколок намного перекрывает требуемые параметры. Понятно, что "экспериментальное производство" она устроила в городке, и даже немного в этом деле преуспела: ребятишки из восьмой школы ежедневно выпускали по паре очень неплохих ходиков, хотя и без кукушки. Но будущую семейную жизнь дочь наша видела отнюдь не здесь, и пожелания свои она высказать не преминула. История – они идет все же не по кругу, а по спирали, и семейное гнездышко Машка решила в этот развить не в Звенигороде, а в Можайске. Тоже на Москве-реке, и тоже в городке с населением в несколько тысяч, разве что при железной дороге. Но оно и понятно, с автотранспортом у меня еще дело особо не налажено.

– Маш, я понимаю, что дело это нужное, но ничего пока не выйдет.

– Почему не выйдет?! Мешков мне проект завода составил уже, и станки делают… на первом механическом, я договорилась, мне бесплатно их делают.

– Все равно выйдет не бесплатно, но это пустяки. А рабочий городок? В Можайске народу сколько? Меньше четырех тысяч? А у тебя одних рабочих полторы тысячи намечается, где их селить?

– А Федя Чернов мне и городок придумал!

– Допустим. Городок на тысячу квартир, где-то так? Проект можно увидеть?

– На полторы тысячи. Вот, смотри, я все приготовила!

– Так, трехэтажки, тридцать шесть квартир в каждой… да, хороший проект, Феде нужно за него премию дать. И школа, и больница, и даже детские сады – замечательный проект! Вот только есть одна проблема: каждая квартира – это стали разной тонны три…

– Я со своего завода возьму.

– Ладно, арматуру ты возьмешь, а трубы? Я уже не говорю про килограмм десять цинка для этих труб – а без него тоже нельзя, без него трубы заржавеют и дома без воды и отопления останутся. А без тепла зимой не прожить – ну и где мы этот цинк возьмем? Я бы купил – но ведь не продает никто! Сейчас на строительство городков идут те трубы, что я три года назад для орошения закупал, и больше их нет. Вообще нет, и взять негде, пока сами свой цинк добывать не начнем.

– И что же делать? – Машка чуть не заплакала.

– Пока – ничего. Ждать. И, наверное, думать о будущем…

Насчет "думать" – это у нее всегда пожалуйста. А насчет ждать… Строительство завода и рабочего городка в Можайске началось в середине ноября, потому что дочь наша проблему с цинком решила. Нет, она его ниоткуда не получила – все оказалось даже страшнее, чем я мог предположить: она начала трубы для водопроводов делать эмалированные. Ну, некоторый "опыт" у нее уже был – то есть был человек, который уже это проделывал, хотя и с трубами большего диаметра. А кого Машка еще успела подрядить на свой проект, я сам с трудом представлял. Ну, Камилла "придумала" уплотнитель для свинчивающихся труб, полиэтиленовый – но это было, в общем-то, нетрудно. Васька – она вместе с инженерами, занимающимися в том числе и преподаванием в моем "Технологическом институте", отработала машину, которая эти трубы сваривала из листовой стали. По сути, сварочный автомат, который трубу варил обычной стальной проволокой: додумалась флюс на согнутую заготовку сыпать перед точкой сварки. Федя Чернов тоже был припахан более чем плотно, он даже мне жаловался, что Машка заставляет его техников в строительных чертежах указывать длину этих самых труб с точностью до миллиметра…

Да, такой водопровод выходил раза в два дороже, чем из оцинкованных труб, но зато проблема цинка исчезает и сроки строительства сокращаются. Это во-первых, а во-вторых – выходило бы дороже, если бы я все для стройки нужное покупал, а так – кто знает? Наверное, кроме Мышки никто.

А чуть раньше, еще седьмого ноября тысяча девятьсот четвертого года у меня – как и у всей страны – был выходной: я все же продавил указ о запрете работы по воскресеньям везде, где это было допустимо по технологии и не касалось здоровья и жизни людей. А восьмого – восьмого произошло "самое важное совещание". В принципе, обычное, просто результат оказался настолько неожиданным…

Народ собрался в Петербурге, в Зимнем дворце – ну не было у меня другого места для таких совещаний еще. Правда и Зимний сейчас был не лучшим местом для совещаний – его уже начали окапывать для последующего подъема – но "Англия" вообще уже "висела в воздухе" на двух сотнях домкратов и в нее просто войти было невозможно. Цель совещания была простой и предсказуемой: обсуждение итогов года предыдущего (точнее, "летнего периода", когда все стройки шли) и планов на новый. Итоги были пока не очень впечатляющими – хотя с какой стороны смотреть. Железную дорогу до Мурманска и в Костомукшу выстроили полностью, а в сторону Воркуты протянули ее до того места, которое я решил именовать городом Ухтой. То есть протянули полностью нормальную дорогу широкой колеи, а дальше – за рекой Ижмой и уже до самых строящихся шахт – тянулась узкоколейка. Правда, дороги – что "широкая", что узкоколейная – были однопутными, да и большинство мостов на дорогах были временными, деревянными, ну так это лишь начало…

Впрочем, на девятьсот четвертый год это было и "концом": иных особых достижений не случилось. Роджерс правда завод в Череповце строил воистину ударными темпами, американцев на стройку прибыло больше четырех тысяч человек – но пока ничего до конца доведено не было. Как и в Старом Осколе, хотя там уже команда Саши Антоневича вообще чудеса трудового героизма демонстрировала. Героизм – героизмом, а если нет колошниковых колпаков, которые в Германии делались, то даже поднятая до самого верха домна представляет собой лишь странную железную башню…

Другие достижения были… незаметны они были. Лавр Дмитриевич разработал проекты "типовых" пролетов для железнодорожных мостов, и в Котласе заработал "Завод по производству мостовых конструкций". Заработал он правда тоже "не очень заметно", пока что эти самые "конструкции" изготавливались для небольших мостов – ну а кому интересны эти мосты длиной метров по двадцать-тридцать? Но вот через довольно многие мелкие речки и овраги на дороге в Костомукшу мосты были собраны из конструкций именно этого завода. Правда пока сталь на завод шла из Германии.

Еще одно достижения лично я посчитал грандиозным – еще бы, к нему я шел… да, если посчитать все вместе, то почти семьдесят лет. Но кроме меня, похоже, вообще никто не впечатлился – ну подумаешь, делов-то куча, стальные колеса для вагонов. То есть стальные колеса уже в природе были, но были они литые – и, поскольку требовали изрядной механической обработки – дорогие. Для паровозов такие уже использовали, а для вагонов оказывалось слишком дорого. Но если сделать стальные колеса подешевле…

С колесами Илья все же придумал, причем сначала с трамвайными, и он их не отливать стал, а ковать. На довольно небольшом паровом молоте – но у него-то и колеса небольшие были. Чтобы трамваи тише ездили, между бандажом и собственно колесом была резиновая вставка, а само колесо маленьким, в два фута, так что двадцатитонного молота Илье для трамваев хватило. Когда же потребовалось много узкоколейных вагончиков для перевозки того же балласта на строительстве дорог, Илья отковал и полное колесо – на узкоколейке колеса тоже двухфутовые были. А теперь Илья занялся вагонами уже полноразмерными…

Когда за океаном возникает много денег, которые некуда потратить, самое глупое дело их просто копить. Потому что у кого-то (в банке том же) может оказаться слишком длинный язык и окружающие буржуи обязательно заинтересуются, откуда дровишки. Поэтому денежки Чёрт Бариссон тратил более чем интенсивно, а вот результаты трат уже копил. На складах в Монтевидео копил, и накопил много интересного. Например, самый дорогой в мире токарный станок со станиной, позволяющий обрабатывать заготовки длиной до шестидесяти двух футов и диаметром до шести футов. С точностью до сотых миллиметра – и, понятное дело, такой станок – сделанный по специальному заказу – просто не мог стоить дешевле миллиона долларов. На самом деле он стоил много дороже, но он такой один всего и был, а вот прочих станков там складировались многие тысячи. Ну, тысячи тех, что попроще, а паровых молотов на пятьсот с чем-то тонн было всего три. И один из этих трех теперь мерно ковал вагонные колеса со скоростью двадцать штук в час…

Пара сотен других станков была перевезена в старинный город Ряжск, где я решил поставить новый завод по выпуску локомотивов. Очень нужный завод: ведь во всей России паровозы могли делать только восемь заводов, а даже в скромной по размерам Бельгии таких заводов было уже четырнадцать. Правда и они сейчас делали паровозы для России, ведь их самый массовый паровоз (по параметрам сравнимый с "основным" русским – то есть с "овечкой", причем по большей части этих параметров отечественную машину превосходящий) стоил на четверть дешевле и, насколько я помнил их прошлых жизней, был гораздо надежнее и дешевле в эксплуатации. Так что не заказать там пару сотен локомотивов было бы просто глупо – ведь практически все "отечественные" изготовители паровозов принадлежали все рано иностранцам и деньги за паровозы в любом случае уходили за границу. Но это – пока, и "достижением" я считал то, что завод уже строился.

Еще из достижений можно было бы отметить Машкин трубный завод, но он тоже был практически "незаметным": производство только началось, все трубы шли на одну-единственную стройку, да и тех не хватало пока… Генрих Осипович почти выстроил здание электростанции на Волхове и начал уже и плотину возводить, но там все было еще "незаметнее", поскольку ни турбин, ни генераторов готово не было. Волхов – река вообще весьма специфическая, течение у нее круглый год практически ровное, и – пока вода шла через выстроенный первым аварийный водоспуск – кроме собственно стройки на реке ничего еще не поменялось.

Так что "внешне" дела в России выглядели не очень впечатляюще: усилий прикладывается много, а результаты крайне невелики. И естественно на заседании Совета министров возник традиционный вопрос, даже два: кто виноват и что делать. Нет, все же один, поскольку насчет виноватого у собравшихся особых сомнений не было. Да и со вторым вопросом было несколько неясно, но большинство собравшихся были уверены, что неясно это лишь одному мне:

– Я думаю, – начал выступление Коковцев, – что столь невеликие результаты за прошедший год обусловлены двумя причинами. Во-первых, изрядная часть свободных средств из казны ушла на выплату по кредитам, и не меньшие суммы вообще никак пока не использованы. Я имею в виду закупленное для будущих выплат золото. А если бы мы вместо этого закупили нужные нам товары… Шведы ведь предлагали для устройства электрической станции на Волхове закупить у них электрические машины, и…

– Подождите, Владимир Николаевич, подождите. При чем здесь шведы?

– Господин Графтио говорит, что сейчас у него почти все готово, дело лишь за машинами…

– Я думаю, что "почти" – это не значит, что готово. Когда он будет совсем готов, машины будут. Наши машины, и будут они готовы этой весной. А шведы, между прочим, на выделку машин запрашивают полтора года, то есть даже оплати мы машины еще той весной, то они были бы доступны лишь следующей осенью. Так что отказавшись здесь от шведского предложения, мы мало того что сэкономили кучу денег, так еще и больше полугода по срокам выигрываем.

Коковцев что-то недовольно буркнул, но я большую часть разобрал, и мне стало несколько даже обидно. Не за себя, а за то, что другие, возможно, не расслышали:

– Владимир Николаевич, я вас попрошу повторить то же самое, но громко, чтобы все услышали.

– Вы настаиваете? Хорошо, я повторю: машины у Иванова выходят вдвое дороже шведских, но вам это даже выгоднее. И, должен сказать, что мне это не нравится, можете меня увольнять от должности.

– Надеюсь, все услышали господина министра финансов? А теперь постараюсь объяснить, в чем он ошибся. И я даже не буду упоминать о том, что за машины эти я плачу из своего собственного кармана, что делает вашу реплику о выгоде несколько странной, здесь важно другое. Во-первых, рабочие на заводе Иванова получают расчет исключительно советскими деньгами, а потому казне эти выплаты вообще никакого урона не наносят. А во-вторых, генераторы, которые выделывает Нил Африканович, втрое мощнее шведских, и их потребуется всего четыре, а не двенадцать.

– Тогда я хочу спросить – на меня с большим интересом поглядел Стишинский – если такие работы казне урону не несут, почему при этом мы не нанимаем на работы больше народу? Сейчас, по оценкам министерства внутренних дел, на грани бунтов находится более трех миллионов крестьян, сотни тысяч рабочих. Если их нанять на работы, то вероятность бунтов изрядно уменьшится, а работы пойдут быстрее…

– Бесплатно-то работать они не будут, а в стране денег нет. Уточню: золото, что ушло в запасы – это не деньги.

– Ну как не деньги? Худо-бедно, а закуплено золота на триста с изрядным походом миллионов рублей, и мы могли бы под это золото тех же советских денег выпустить… – снова начал гнуть свою линию Коковцев.

– Золото – это не деньги. Так, чувствую, у нас некоторое недопонимание, так что придется пояснить. Деньги – это всего лишь некоторая мера измерения человеческого труда, потраченного на производство товаров. Причем товаров, которые население жаждет купить: пищу, одежду, мыло, спички, керосин и так далее. И если денег, хотя бы даже золотых, будет больше, чем на них можно купить товаров по нынешним ценам, товара выпуск новых денег не прибавит – и тогда все станет дорожать до тех пор, пока стоимость всех товаров не сравняется с количеством денег. Нам этого не нужно, потому что подорожание – прямой путь к новым бунтам. Отсюда вывод: количество денег в обороте, советских денег в данном случае, должно соответствовать не какому-то там золотому запасу, а количеству доступных товаров. Причем – снова подчеркну – товаров, которое покупает население, причем товаров из числа выделываемых на заводах Канцелярии…

– Это-то всем и так понятно…

– Я вижу, что далеко не всем. Но я еще не закончил. Деньги – наличные деньги, которым можно платить зарплату рабочим, крестьянам, всем прочим – они должны соответствовать объемам товаров, назовем их так, потребительских. Но стране нужны и товары иные: оружие для армии, рельсы те же, корабли…

– Так есть же промышленники!

– Железные дороги Россия уже в откуп отдавала, и что? Пришлось большей частью их обратно в казну выкупать, причем много дороже, чем потрачено на их строительство. Но я не об этом. Платить зарплату требуется и железнодорожникам, и тем, кто катает рельсы, и тем, что выделывает оружие – но сами-то эти рабочие товаров не создают, и что делать?

– И что делать? – эхом повторил Коковцев.

– Думать надо. И, подумав, понять, что крестьянин, который хлеб растит, рабочий, который одежду шьет, в зарплату получать должен меньше, чем стоят выделанные им товары. Впрочем, он меньше и получает – хотя это всего лишь видимость недополучения: просто в затраты на производство потребительских товаров мы должны включать и затраты на производство всего необходимого уже государству. Вопрос лишь в том, насколько меньше стоимости произведенного получает рабочий, делающий потребительский товар, и сколько должен получать рабочий, делающий товар иной, те же рельсы или машины. Понятно, что по справедливости за равный труд рабочие должны получать одинаково – и из этого проистекает простое правило: во сколько раз отличается производство непотребительских товаров от потребительских, во столько же раз рабочий должен получать меньше, чем стоит этот товар. Если нам нужно рельсов на цену в пять раз больше, чем, скажем, хлеба, то зарплата рабочего должна составлять одну шестую от цены произведенного хлеба, а пять шестых пойдут изготовителям рельс. Но, учитывая, что на зарплату рабочий должен сам кормиться и семью свою кормить, мы получаем самую маленькую цифру возможной зарплаты – и отсюда автоматически вычисляем, сколько "нетоварных" работ вроде строительства заводов или дорог мы в состоянии вести. Выплачивая эту самую маленькую зарплату.

– И получается чистый грабеж – усмехнулся Владимир Николаевич.

– Грабеж получается не при таком расчете, ведь и сейчас это правило неявно всеми исполняется. Но рабочий получает еще меньше, потому что промышленник часть и себе в прибыль забирает – а вот это-то и есть грабеж.

– А вы против прибыли?

– Я? Как капиталист, за семь лет укравший зарубежной торговлей немалые деньги, позволяющие сейчас нам закупать там машины и прочие товары – конечно же нет! Но как канцлер Российской империи – категорически против того, чтобы другие крали своей торговлей у меня. Но в любом случае деньги сами по себе ничего не решают, решают товары, которые можно на эти деньги купить. Вячеслав Константинович не даст соврать: в одном Петербурге сейчас бастовать готова хорошо если не сотня тысяч рабочих, хотя многим из них зарплату за последний год повысили. А готовы они потому, что зарплаты им на жизнь нормальную не хватает – потому что цены выросли гораздо быстрее, чем им зарплату повышали. Дураки, прости господи, конечно: ведь если им зарплаты снова поднимут, то цены еще быстрее вырастут: продуктов в городе всяко не прибавится. Но пока рабочий этого понять не может – однако мы-то люди грамотные, мы просто обязаны это понимать!

– Допустим, мы поняли – подал голос до этого тихо сидевший фон Плеве, – и каким образом понимание это поможет предотвратить забастовки?

– Предотвратить? Да никаким образом не поможет. Более того, в самое ближайшее время мы дадим рабочим еще больше поводов для забастовок. И нашей задачей будет не предотвратить их и даже не подавить, а направить недовольство рабочих в направлении, приносящем Державе максимальную пользу. То есть – на создание тех денег, которыми будет оплачиваться наше будущее.

Глава 37

Сепп Лафитт в Порхов приехал в этом году уже во второй раз. Первый раз он приехал в этот городок, больше напоминающий небольшое село, в начале лета – после того, как его компания подписала контракт на строительство здесь вагонного завода, и руководил разметкой строительной площадки будущего завода. Собственно, контракт и стал причиной, по которой бельгийский инженер вот уже на полгода переселился в Россию. Правда большую часть времени строительства он провел в другом месте – в ужасном городишке с не менее ужасным названием "Бузулук", где поднимался второй завод, возводимый по этому же контракту, и, вероятно, поэтому изменения в Порхове повергли его в изумление. Собственно, и в Бузулуке – где завод так же строили бельгийские рабочие – русские успели тоже много чего понастроить, но там все это было как-то не очень заметно. И потому, что изменения наблюдались каждый день, и потому, что Бузулук и в самом начале стройки был уже именно городом. Одноэтажным большей частью, застроенный классическими русскими избами – но все же городом, а Порхов…

Заводы в обеих городах строились почти одинаковые, так что на стройплощадке ничего удивительного не увидел. Но вот то, что возникло вокруг, вызывало искреннее изумление.

Хотя несколько кварталов довольно красивых трехэтажных домов (подобным выстроенным и в Бузулуке) удивили лишь тем, что здесь улицы уже были вымощены каменными плитами. Впрочем, камень, очевидно, где-то поблизости исстари добывался: в городке из него были выстроены и многочисленные церкви, и довольно древняя крепость – но все же сколько же русские на это потратили сил и денег?

Рядом с железнодорожной станцией русские успели построить электростанцию. Не очень большую, но – по словам Ферле Баюка, руководившего строительством этого завода – главным назначением этой электростанции было снабжение новых домов теплом, а большую часть электричества на завод будут подавать с гидростанции, которую русские успели построить на местной реке – на которой вчера утром шведы запустили первый генератор. И обещали через две недели – как раз к пуску завода – запустить и второй, после чего мощность станции составит почти тысячу восемьсот киловатт!

Ларс Сьёберг – руководивший установкой генераторов швед – сказал, что русские собираются там и сами поставить два генератора, правда поменьше, на две сотни киловатт каждый, причем его-то удивило то, что эти генераторы русские ставят исключительно "чтобы ночью река не пересыхала": днем воды в реке едва хватит чтобы большие генераторы работали, а ночью на освещение в городе и двух маленьких достаточно – но и вода в реке не перекроется, и на следующий рабочий день ее в запруде поднакопится.

Но это все же проблемы электриков, а Сеппа удивило здесь в основном то, что сама гидростанция, выглядевшая как дворец, была выстроена всего-то за пять месяцев. Причем – как и новые дома – целиком "из местных материалов": в паре километров от города был уже, оказывается, выстроен и небольшой цементный завод.

Да, русский канцлер – который вагонные заводы и заказывал – явно денег на строительство не жалел. Хотя – если принимать во внимание три новых железных дороги, которые тоже он строил очень быстро – вагонов ему понадобится очень много и оба завода скоро окупятся. И Бузулукский, на котором будут строиться вагоны товарные, и этот – где будут выпускаться и вагоны пассажирские. Окупятся – но понять, зачем на обеих заводах в сборочных цехах требовалось поставить дорогущие пятидесятитонные мостовые краны вместо обычных двенадцатитонных, инженер Лафетт так и не понял…

Оказывается, в "России, которую мы потеряли", было довольно много людей, способных сделать что-то для Державы полезное – вот только система власти это делать им не позволяла. Ну и общая нищета страны – то есть отсутствие денег на творение этого полезного. Ну а если людям просто разрешить делать то, что они сами считают полезным… точнее, объяснить им, что в данный момент таким полезным является и выделить определенные средства…

Я – выделил. Поскольку железные дороги теперь практически на бюджет не давили, часть "сэкономленного" я разрешил губернаторам тратить на устройство производств того, что – по их мнению – в подведомственных губерниях больше всего потребно но не имеется в достаточном количестве. И результаты проявились почти сразу, но оказались несколько странными.

Во многих губерниях – но, к моему сожалению, далеко не во всех – руководство радостно приступило к творению всякого полезного, причем творить они стали сообразно собственному разумению. Не в смысле, творили что в голову взбредет, а разумно и творчески изыскивали способы достижения нужного результата. А особенности мне понравилась деятельность нынешнего Орловского губернатора Константина Александровича Балясного. Я всего лишь попросил его "всячески посодействовать" в строительстве нового завода в Карачеве – и в результате завод был полностью выстроен уже к концу сентября. Почти полностью.

Учитывая, что подразумевался не только собственно завод, но и вся инфраструктура включая рабочий городок с домами, больницей, школами и всем прочим, это было выдающееся достижение. Мне сказали, что сам губернатор минимум раз в неделю стройку лично проверял, но это было лишь внешним проявлением "содействия". Главное, Константин Александрович организовал снабжение этой стройки основной рабочей силой – разнорабочими, причем весьма своеобразным способом.

Еще в самом начале своей работы в должности губернатора он озаботился проблемой нищенства в губернии: по его мнению "слишком много людей, не желающие работать исключительно по своей лени и привычке к праздности, изрядно мешают развитию губернии". Конечно, среди нищих было немало и тех, кто просто в силу жизненных обстоятельств потерял источники средств существования, но как раз таким постановление губернатора лишь на пользу пошло: Балясный приказал полиции всех нищих задерживать и отправлять на стройку завода. Причем привезенных сразу направляли в санпропускник, где их мыли в бане и (что было личной инициативой губернатора, хотя средства для ее осуществления он у меня запросил) прививали от оспы. Ну а затем этот контингент направлялся на стройку таскать, копать, месить, трамбовать – и за эту работу им платили зарплату. Всего по губернии на стройку было направлено более двадцати тысяч "обездоленных", за которым внимательно наблюдали как специально выделенные полицейские, так и расквартированные в губернии солдатики.

В общем, оценка Балясного "трудовых резервов" была в большей степени совершенно верной: хотя разнорабочие своими руками ставили весьма комфортабельное по нынешним временам жилье и даже успели убедиться, что там селятся именно рабочие завода, а губернатор при заводе и школу открыл для обучения будущего персонала, учиться – с целью в дальнейшем "влиться в ряды пролетариата" из орловских нищих возжелало даже чуть меньше тысячи человек, а все прочие – после того, как полиция перестала их охранять, куда-то разбежались.

Ну, разбежались и разбежались, зато в Карачеве остались два неплохих и довольно современных кирпичных завода, а в Ливнах – верстах в двух от города – небольшой цементный завод. Выстроенный по проекту Мюллера (тот самый, "печь на сто тонн в сутки"), но там все было выстроено и изготовлено силами орловских заводов и мастерских, причем "из средств губернии".

Но больше всего меня удивил генерал Ставровский – губернатор Уральской области. Вот уж не знаю, сам придумал или кто-то ему подсказал, но он, причем на базе локомотивного депо, устроил фабрику по выпуску… весов "системы Беранже". В общем-то довольно простые по конструкции, но в них было несколько прецизионных узлов – однако или Ставровский был в курсе квалификации рабочих депо, или просто смог извне привлечь рабочих требуемой квалификации, но весы оказались и по качеству хорошие. Я похожие весы в магазинах видел, они как правило были с фигурной литой станиной или, в крайнем случае, станина таким литьем хотя бы украшалась. Но Константин Николаевич был простым (ну, не очень простым, но все же) генералом и всякие завитушки его лишь раздражали: весы опирались на простую раму, согнутую из стального листа в полторы линии, причем концы листа соединялись довольно грубой кузнечной сваркой. Так же по-простому, в кузнице, были сделаны и подставки под весовые чашки, и даже носики "уточек"-указателей равновесия по-простому молотком из железной полосы были скручены. Но в результате довольно точные – практически до грамма – весы "губернский завод" стал продавать по три рубля и, как похвастался Константин Николаевич, губерния с каждых получала "по полтора рубля чистого доходу". Ну да, мне похвастался, поскольку этому "заводу" я отгрузил шесть американских станков и одну паровую машину. Еще из британских "заводских", которые поснимал со своих барж но не успел переплавить…

Да, на базе депо Ставровский лишь "попробовал", а теперь уже достаточно большой завод строил специально по выпуску весов – а финансировало строительство уже запущенное производство (ну, хоть частично финансировало: в депо успевали изготовить по сотне весов в день). Хороший почин: в России весы для розничной торговли "вообще" делали два небольших завода в Царстве Польском, причем, как мне сказали, "плохие" – не по качеству, а устаревшие, "системы Роберваля" (что бы это ни значило), да и стоили они в районе червонца.

Радовали меня местные власти: хоть и потихоньку, но творили они пресловутое "импортозамещение". Но пока помалу и глубоко в провинции, а относительно столицы…

С моей точки зрения у Петербурга в роли столицы было три серьезных недостатка. И вторым, причем очень существенным, недостатком "северной столицы" был удивительный "кастовый снобизм" тутошнего населения. Ладно дворяне – их тараканов все же воспитывали много поколений подряд. Но даже простой люд…

Рабочие, например, чётко себя делили на "заводских" и "фабричных". "Заводские" – это "элита", а "фабричные" – это "лапотное сословие". И "фабричные" почти ни при каких условиях не могли стать "заводскими": последние были из "потомственных горожан" и, что было важнее, все имели какое-то относительно приличное образование, а первые являлись неграмотными мужиками, перебравшимися в город "заработать". Не очень надолго, и домой они через несколько лет возвращались такими же нищими, какими в город и приехали. Если вообще возвращались, а чаще так до смерти и работали за нищенскую зарплату, поскольку даже "возвращаться" им было некуда…

В Гапоновском "Собрании фабрично-заводских рабочих" как раз "заводских"-то и не было: во-первых, у них был уже собственный профсоюз – "Общество взаимопомощи рабочих", куда "фабричных" просто не принимали, а во-вторых то, что в самом названии гапоновского "Союза" "фабричных" поставили перед "заводскими", воспринималось гегемонами как оскорбление. И даже забастовки они устраивали по отдельности, выдвигая принципиально разные требования. То есть совсем разные: "заводские" как правило требовали уволить, например, мастера, который одного из них матом обругал, а "фабричные" – исключительно насчет "платите больше". Теоретически и "заводские" могли повышения зарплаты попросить, но делали это как правило без забастовок. Что и понятно: "заводские" получали минимум полсотни в месяц, а чаще в районе сотни и даже больше, и каждый день забастовки – это три-пять рублей убытка. "Фабричные" же, работающие за зарплату в районе рубля в день и даже меньше, теряли немного – а в случае успеха могли повысить свое "благосостояние" уже процентов на пятнадцать-двадцать. Ну а если учесть, что на всю столицу "заводских" едва насчитывалось с пару тысяч, а остальные были как раз "фабричными"…

Третьим "недостатком" Петербурга была очень своеобразная преступность "культурной столицы". В отличие, скажем, от Москвы (да и любого другого крупного города) откровенного бандитизма в городе было как бы и немного. Но вот "мелкое хулиганство" буквально зашкаливало – и в результате число убийств в городе раза в четыре превышало число убийств в Москве. А число изнасилований – как бы не на порядок.

Ну, по части "третьего недостатка" я все же этот самый порядок навести постарался, и результат удивил меня самого. В смысле, удивил меня, а порядок навели как раз привезенные "на парад" девочки и мальчики. Очень просто навели: поскольку банды "хулиганов" – которые даже в официальных сводках так и именовались – вызывающе использовали своеобразную "форму", то мои "гости города" сначала отловили по несколько человек из этих банд, затем их внимательно расспросили о местопребывании прочих подельников – и таким нехитрым образом буквально за несколько дней выловили практически всех "хулиганов" в городе. Причем очень быстро "хулиганы" поняли, что на предложения "сдать оружие и поднять руки" нужно отвечать быстро и крайне неагрессивно: при любой попытке неподчинения мои ребятишки сразу начинали стрелять. Если просто "не слушались" – стреляли из "резинострела", а вот если получивший такое предложение пытался достать нож… Два года почти ежедневного обучения стрельбе дают очень неплохие результаты.

Заодно резко сократились ряды профессиональных нищих: ведь это ясным днем он на паперти стоит, а ночью… Через места гнездовий этих "профессионалов" в вечернее время даже здоровый мужик не мог пройти без риска для жизни – ну а теперь этих "гнездовий" не стало. Довольно мирно не стало: обитатели их переехали на Печору, чуть выше впадения в нее речки Кожвы – так как раз быстро-быстро строился мост Воркутинской дороги и требовалось много рабочих рук. Конечно, питерские попрошайки заниматься полезным трудом не рвались, но на Печоре подавать им было некому, а бесплатно никто никого там не кормил. К тому же специально обученные казаки следили за тем, чтобы контингент особо не разбегался (ну, летом следил), а зимой покинуть место назначения было вообще весьма рискованно.

Примерно половина "хулиганов" тоже там же зарабатывало себе на хлеб насущный, а вторая половина… Вся эта братия на редкость труслива и с удовольствием делилась со следователями проделками "одноклубников". Причем "мои" мальчики их даже и не били особо, разве что пару раз при задержании по ребрам пнули. Но вот несколько особо выдающихся побирушек, с реальными увечьями вроде утраченных пальцев или выбитых в пьяных драках глаз с удовольствием (из-за усиленного пайка страдальцам) изображали "жертв режима", после созерцания которых (обильно политых кетчупом) "принципиальные нарушители общественного порядка" резко становились на сторону закона – в части "сообщения о случившихся безобразиях". Так что около тысячи "хулиганов" пополнили контингент мест уже серьезного заключения – впрочем, и там нанося посильную пользу обществу.

Однако и полтораста с лишним тысяч "фабричных" представляли собой довольно гремучую смесь, к тому же уже заметное сокращение традиционной розничной торговли в городе выставило на улицу немало народу: торговцам стало ненужно столько приказчиков. Если учесть, что этого "сословия" в Петербурге насчитывалось слегка за сотню тысяч, а мои магазины успели отъесть уже чуть больше десяти процентов торгового оборота…

Пока что "отъедал" я главным образом продуктовую торговлю, еще более главным – торговлю хлебом. То есть "хлебо-булочными изделиями", не зерном – но, учитывая, что в рационе нынешнего рабочего "изделия из хлеба и була" составляли более чем девяносто процентов, а через магазины Канцелярии в городе продавалось уже почти две трети этого самого хлеба…

Тысяча девятьсот четвертый в плане урожайности оказался годом невыдающимся, причем невыдающимся ни в какую сторону. Урожай был собран средненький, но вот зерна в "закромах Родины" очутилось заметно больше, чем в любой из годов предыдущих. Просто потому, что очень много в эти самых закрома попало из неотправленного французам, да и с Павлодарской целины собрали довольно прилично. Так что обеспечить в Петербурге эти самые "девяносто процентов рациона" оказалось несложно, и тем более несложно, что полмиллиарда рублей зарубежным кредиторам я отдал не от щедрот души. Их вообще отдал Коковцев, хотя отдал и полученное от меня. Но полученное строго в обмен на некоторое количество казенных железных дорог. Уже существующих – и вот по ним доставить тот же хлеб из Ростова или Одессы в Петербург стало очень просто. Так что "угрозы голода" в городе не было, а бастовать "фабричные" желали в общем-то "по привычке": а вдруг получится выбить прибавку?

Вот только от меня они никакой прибавки могли не ждать – не за что. То есть настолько не за что, что наш славный Император (правда, после довольно долгих споров) выпустил новый указ. Простой такой: владельцам железных дорог отныне больше не вменялось в обязанность покупать подвижный состав у "отечественного производителя". И даже рельсы, как и всякое прочее железо, отныне допускалось закупать за границей, причем на все, железными дорогами там закупаемое, снимались таможенные пошлины. Правда, с одним небольшим ограничением: все такие закупки железные дороги были обязаны делать "за свой счет".

Проще говоря, железным дорогам разрешалось тратить на закупку всего им нужного деньги из полученной ими прибыли, а не вырученное с размещения займов там или от выпуска новых акций. Не запрещалось и деньги совладельцев на это тратить, однако таковые приобретения воспрещалось включать в основной капитал железнодорожных компаний. Понятно, что такой закон широкие массы железнодорожных владельцев приняли на ура – ну, пока не посчитали эти самые прибыли…

Вообще-то управлять страной, точнее ее экономикой – дело несложное. То есть относительно несложное. Правда при условии, что эта экономика во-первых есть, а во-вторых подчиняется если уж не экономическим законам, то хотя бы законам элементарной логики. Для меня же главной проблемой стало полное отсутствие всякого присутствия второго условия, поскольку насчет первого условия у меня изначально сомнений не было. Но если как решить первую задачу, я представлял довольно неплохо, то как разобраться со второй…

За исключением весьма небольшого количества казенных заводов практически все производства, связанные с металлом, принадлежали – частично или, чаще, полностью – иностранцам. А правительство, назначенное Николаем (и его родственниками), для казенных нужд раньше все необходимое закупало у "отечественного производителя" – при том, что тот же самый товар, изготавливаемый на принадлежащих тем же иностранцам заводах, но расположенных за границей, стоил существенно дешевле. Самым "удивительным" для меня было то, что даже если что-то и закупалось в зарубежье, то закупалось оно там "по внутренним российским ценам", то есть сильно дороже чем ту же продукцию иностранцы продавали у себя дома.

Кроме этого, цари (начиная уже с Александра II) при постройке иностранцами заводов в России почему-то щедро "гарантировали минимальную прибыль" иностранным "инвесторам", выплачивая им весьма немалые деньги даже в том случае, если их продукция никому не была нужна. И часто – вероятно, чтобы не платить деньги ни за что – эту самую продукцию массово закупало "для казенных нужд" если таковая продукция все же имелась. А вот, скажем, частные железные дороги деньги как раз получали "за просто так", причем очень немаленькие деньги.

Понятно, что в результате все – то есть совсем все – предприятия "иностранных инвесторов" оказывались убыточными. По бумагам, понятное дело, поскольку всегда находилась куча способов резко "увеличить расходы" – хотя бы поднять зарплаты тому же "совету директоров". И если в такой "совет" входили всякие великие князья, родственники, друзья или просто доверенные люди, то "расходов" становилось слишком много для "эффективной прибыльной работы". Однако раз уж "государство гарантировало минимальный уровень рентабельности", то чем больше расходов – тем больше получается дотаций из казны…

Результат – финансовый, для Державы – оказался совершенно объяснимым: казна тратила гораздо больше денег, чем получала и долги постоянно росли. Однако и росли они настолько странно, что пришлось даже несколько "усовершенствовать" государственную финансовую отчетность. Мне Коковцев в деталях объяснил более чем своеобразный способ подведения баланса бюджета: внешние долги России записывались общей суммой, в которую однако не включались опять же государственные (или государством гарантированные) долги по железным дорогам. И на конец тысяча девятьсот четвертого года "общий государственный долг" составил чуть меньше пяти миллиардов рублей (если учесть кредит от Баха), а записываемый отдельной строкой (и далеко не на первой странице) долг по железным дорогам слегка превысил три миллиарда двести миллионов.

Причем каждый год железнодорожный долг лишь увеличивался. В общем-то, это было понятно: казна только за паровозы ежегодно переплачивала "отечественному производителю" больше десяти миллионов, за вагоны – уже больше тридцати. А на одной лишь Великой Сибирской дороге в качестве дотаций по тарифу выплаты превышали пятьдесят миллионов.

Чтобы уж совсем печальную картину как-то скрасить, платежи зарубежным держателям облигаций русских железных дорог (которые в сумме составили сто тридцать миллионов) включались не в убытки, а в "капитальные затраты", что как бы "увеличивало" стоимость этих дорог. Уже интересно… однако суммы привлекаемых займов включались уже в "доходы" дорог, однако не включались в "прибыли". Понятно, что постоянно выпускающие облигации частные дороги на бумаге имели "доходы, превышающие расходы", но – как и государственные – оказывались в результате убыточными и требовали выплат из казны.

Указ Николая вроде бы позволил расходы снизить, ведь заграничные паровозы, вагоны, рельсы даже со старыми пошлинами оказывались дешевле "отечественных". А раз уж Россия "гарантировала прибыль", то нужно было всего лишь дождаться конца года, когда из казны польется мощный поток "недополученной прибыли"…

Я давно уже был в курсе того, что почти все заводы "с зарубежным капиталом" вообще строились в расчете на казенные заказы, причем с учетом получения таковых с использованием "неформальных договоренностей". И большая часть таких "договоренностей" была именно неформальной, то есть аннулировать эти заказы юридически проблем не представляло. Правда, с некоторыми "зарубежными совладельцами" были заключены договора с очень серьезными "государственными гарантиями", но мы же живем не в какой-нибудь "демократической республике", а в совершенно самодержавной стране…

В которой появился Департамент по борьбе с хищениями государственной собственности. Ну я его для начала и натравил на "самый большой механический завод России"…

Сергей Игнатьевич по моей просьбе "снова" провел аудит завода – благо предлог был самый что ни на есть веский: как раз "казенный заказ". Причем заказ сорванный: из-за очередной забастовки завод задержал поставку сразу десяти паровозов. Ну и пары дюжин вагонов, но изготавливаемых по "спецзаказу канцелярии" – для перевозки арестантов. Конечно, это еще "не повод", но такая задержка дала возможность проверить все прочие казенные заказы – а так как завод после смерти Николая Ивановича Путилова вообще ни один заказ вовремя не исполнил…

Отчет Водянинова подоспел как раз к Рождеству. Очень интересный отчет.

На заводе работало чуть меньше двенадцати тысяч человек. Это только "кадровый состав", ежедневно там трудилось еще около пяти тысяч поденщиков. А по моим расчетам, основанных как на данных Сергея Игнатьевича, так и нынешнем опыте (и моем, и зарубежном) даже семи тысяч человек там хватит с избытком. Ну это если правильно работу организовать, конечно.

Правда, семь тысяч потребуется если делать ровно столько, сколько завод выпускает сейчас – но ведь хотя завод и "самый большой в стране", делает он всякого разного куда как меньше, чем Державе потребно. И, опять же, делает он это слишком дорого. И не только потому, что воруют…

Хотя да, воровали везде. Сергей Игнатьевич ревизию проделал исключительно дотошно, затем доложил мне о ее результатах, и мне особенно запомнилась одна часть его доклада:

– Вот, по вагонной мастерской: на один нормальный вагон идет до шести сотен вагонных болтов. Каждый болт по сметам поступает из механических мастерских, по цене в шесть с четвертью копеек, или в восемь с половиной копеек с шайбой и гайкой. По бумагам же болты с гайками закупаются по той же цене с заводов Шнейдера, под предлогом перегруженности механических мастерских, однако при работах используются болты германского производства, кои Шнейдером закупаются для нужд Путиловского завода по цене в четыреста восемьдесят шесть рублей за метрическую тонну, что показывает цену болта с шайбой и гайкой менее чем в копейку. Таким образом, сумма покраж для одного вагона составляет сорок пять рублей и семнадцать копеек. То есть лишь на вагонных болтах последние три года казна переплатила свыше четырехсот восьмидесяти тысяч.

– А кроме болтов еще что-то есть?

– Всего по вагонному лишь производству украдено за три года наверное шесть с половиной миллионов и, пока без твердых доказательств, еще чуть менее полутора миллионов.

– А последнее – это как?

– Для примера если, лес для постройки закупался по цене, заметно превышающей предложения прочих поставщиков. Причем у компании, лесных дач не имеющей. Нынче офицеры департамента ее как раз и проверяют, но есть подозрение, что там была простая перепродажа леса от промышленника, предложившего цену как раз наименьшую. Опять же, имеются свидетельства, что через свою пристань завод ввозил германское железо беспошлинно, и бандажную сталь, показанную как собственной выделки. Да вы не волнуйтесь, месяца не пройдет как все доказательства изыщем.

– Я-то не волнуюсь, но как с покражами этими бороться, пока не представляю.

– Весьма просто. Вот смотрите, общий итог выходит весьма интересным: всего за три года правление завода украло – по предварительным расчетам, конечно – сорок пять миллионов рублей.

– И кому до этого есть дело?

– Покраденное можно было бы и в прибыли Общества записать…

– И?

– Считая участие Императора в акционерном капитале, он лишь по дивидендам недополучил за каждый год из трех последних лет почти по миллиону рублей…

К Рождеству Император почтил своим визитом Петербург. Ну, в принципе я ему что-то такое пообещал – насчет "Рождества в обновленном Зимнем", однако удалось Николая уговорить сначала самому посмотреть что в столице творится, и он приехал двадцатого. Один – имея ввиду все же праздник провести в кругу семьи вне зависимости от результатов "инспекции". Которая, по сути, свелась к быстрому осмотру "великой стройки" и недолгому, но весьма эмоциональному разговору со мной:

– Вы же говорили, что к Рождеству все будет закончено!

– Говорил. Точнее, говорил, что постараюсь закончить, однако я еще, оказывается, не совсем привык к особенностям российского климата. Точнее, не учел того, что намывать грунт зимой в Петербурге совершенно невозможно. Чикаго-то подобных морозов не знает, да и Императорский дворец все же не какой-нибудь доходный дом.

– Вы не ожидали, что зимой в России случаются морозы? – вопрос Николая был буквально пропитан сарказмом.

– Опорная плита под дворцом уже отлита, грунт намывать можно будет уже, думаю, с середины апреля… в мае работу с дворцом закончим. Тогда же и Дворцовую площадь, Сенат и все остальное завершим… а в июне, думаю, и коммуникации все новые проведем. Я говорю о водопроводе, канализации, водяном отоплении, опять же электрическое освещение по-человечески сделаем. А не привык я к особенностям климата торгового: потребную для работ арматуру, заказанную на Путиловском с поставкой в две недели я ждал почти два месяца. А трубы, которые должны были поступить еще в сентябре, хорошо если к весне будут поставлены.

– И что вы собираетесь предпринять?

– Я – ничего. В смысле, с Путиловским заводом ничего: все потребное для завершения стройки я уже заказал на собственных заводах. А вот Сенатская комиссия, по представлению Департамента по борьбе с хищениями государственной собственности уже аннулировала все казенные заказы заводу и намерено передать дело в суд: согласно результатам проверки за три года только с казенных контрактов украдено столько же, сколько сам завод и стоит. Иными словами, только из положенных вам лично дивидендов украдено было три миллиона. И это, мне кажется, далеко не окончательная сумма. Кстати, Вячеслав Константинович написал представление о присвоении звания полковника начальнику сего Департамента, и я полностью его в этом поддерживаю. Полковнику куда как проще проверять иные товарищества, в том числе где и ваше участие имеется – а по прикидкам там украдено как бы не в разы больше.

– Этот начальник департамента далеко? Я думаю завтра обратно в… в ваш город выехать.

Сергею Игнатьевичу звание подполковника присвоил фон Плеве, снова призвав того на службу – своей властью присвоил, уточнив стоящие перед департаментом задачи. Но далее продвинуть его по карьерной лестнице права не имел. В России разница между подполковником и полковником даже больше, чем разница между полковником и генерал-полковником – просто потому что звание полковника присваивает лично Император и исключительно при личной аудиенции, то есть любой полковник в стране был "лично знаком с Императором". Обычно, конечно, аудиенция назначается сразу для группы товарищей, но для Водянинова Николай сделал исключение. И не потому, что Сергей Игнатьевич был человеком уникальным, а потому, что он раскрыл систему хищения (причем весьма в изрядных объемах) фактически из царского личного кармана. И когда Николай узнал, что из этого кармана ушлые людишки тащили почти по миллиону в год – и на эти же деньги организовывали смещение Николая с трона… Ну а на то, что они же тащили из казны многие десятки миллионов, так это мелочи, царского внимание не достойные.

Все же Водянинов был исключительно профессиональным ревизором: он прекрасно знал не только, как вскрывать хищения, но и как и кому отчеты "правильно" подать. И – почему. Просто потому, что если лично царь решает кого-то наказать, то это одно – а если это хочет сделать какой-то там канцлер…

Ну и, вдобавок ко всему, если решает "лично Император", то все делается быстро. Императорский указ о том, что все предприятия, исполняющие казенные заказы, лишаются всех государственных гарантий до завершения "полной инспекции их денежных дел Департаментом…" был опубликован на следующий день – и даже Водянинов не смог сказать, сколько таковых предприятий вылетит в трубу. А вот сколько при этом денег сэкономит Держава – Коковцев подсчитал уже через пару дней.

Да, в случае, если что-то касалось императора лично (точнее, его личного кармана), он решения мог принимать очень быстро. Быстро, но бестолково – однако я уже к таким поворотам событий в России успел привыкнуть и даже успел заранее прикинуть, как и из получившегося бардака извлечь определенную пользу. Не для себя, конечно, я же "для Державы" стараюсь. Однако одно дело прикинуть, и совсем другое – сделать. Однако вариант "не делать ничего" я отметал: уже три раза видел, чем это оборачивается. И увидеть такое же в четвертый раз не желал…

Глава 38

Федька Тетёркин, ученик с инструментального производства Путиловского завода, сюда попал, можно сказать, случайно. То есть и на двор случайно, да и вообще на завод.

Отец Федьки был человеком, можно сказать, вполне зажиточным: лесником Новгородского лесничества. Но именно что "был": когда прежнего лесничего перевели в Валдай, отец очень некстати сломал ногу – и новый лесничий на участок взял лесника нового. Что было понятно: отец теперь даже ходил едва, по лесу скакать ему стало точно невмоготу – но кормиться стало семье сильно труднее. Отец, правда, как и встарь, делал ложки деревянные, которые на рынке хорошо продавались – и семье с голоду пропасть не грозило, но и прежний достаток закончился. А потому отправили родители Федьку в отцовой сестре, тетке Анне, что вышла замуж за мастера с Путиловского завода. А тот и пристроил племянника на завод учеником.

Конечно, платили мальчишке копейки, но выходило и их не все тратить: тетка жила в Волынкиной деревне, что на дороге их Петербурга к заводу, и Федька почти все свободное время трудился на огороде – так что прокорм выходил почти бесплатным и почти половину получки выходило родителям оставлять. Но это пока выходило отцу копейки отправлять, а вот выучится Федька, станет токарем – тогда уж заживем!

Но это – если уж очень сильно повезет. Перед Рождеством прошел слух, что казна у завода ничего более покупать не собирается и денег, чтобы рабочим платить, уж не будет. Правда Юрген – мастер инструментального цеха – сказал, что инструмент-то всяко много кому нужен будет и это производство не закроют – но немцу-то хорошо, его даже если и выгонят, то всяко оклад за полгода выплатят, по контракту. А вот русских рабочих…

В понедельник рабочим объявили, что канцлер все заказы с завода снял и теперь рабочих поувольняют, завтра скажут кого. То есть уже сказали: с вагонного производства, с паровозного. Опять же литейных цех вроде закрывать собирались и рельсопрокатный. Про инструментальный не говорили, но инструмент-то там для закрываемых цехов делали – так что Федька переживал сильно. И немцы, видя, что у русских рабочих дело всяко из рук валится, отпустили их на двор, где будут объявлять об увольнениях.

Вот ученик Тетеркин и оказался на дворе у вагонного цеха. Только с краю толпы, у самых ворот: во дворе-то мужики все здоровые, не приведи Господь затопчут. Пока что, правда, стояли спокойно: из правления еще никто не пришел, так что люди просто ждали. И – дождались.

Федька даже порадовался, что у самых ворот примостился. Потому как ворота эти открылись и на двор въехала машина о шести колесах, а за ней – два больших автобуса. Автобусы Федька уже видел, но издали, а машину, вроде на которой полицейские канцлеровские ездили, раньше видал только на картинке в газете. А теперь ее даже рукой пощупать можно!

Из машины вылезло полдюжины девиц в красных полушубках, про них Федька уже знал, что из военной полиции. Но всего шесть, точно значит не разгонять рабочих: их-то на дворе уже тысяч семь собралось. И затем из той же машины вылез молодой господин в пальто с воротником меховым, оглядел собравшихся – и зачем-то полез на верх этой машины. Из автобусов тоже народу повылазило немало, какие-то ящики достали и стали их веревками как-то связывать, а одна девица протянула господину в пальто железное яйцо на веревке.

Господин этот начал прямо в яйцо говорить, и так громко, что, поди, на всем дворе слышно было. Потом какая-то уж совсем мелкая девочка из военной полиции "уронила" мордой в снег здоровенного грузчика со столярного производства – его Федька и раньше знал: тот из Старой Руссы на ярмарки в Новгород завсегда приезжал, стенка на стенку драться. Но это тоже оказалось не интересно: господин это снова говорить стал, и тут-то Федька и сообразил, что господин этот не иначе как сам канцлер, а потом…

Спустя два часа Федька, вернувшись в цех, робко подошел к мастеру и спросил:

– Герр Юрген, а чтобы как вы работу делать, сколько учиться нужно?

Указ Николая от снятии госгарантий доходов был очень даже своевременным… в определенной степени. В очень определенной…

Заплатив полмиллиарда, я сумел уменьшить госдолг на двести миллионов. На два с половиной процента. Правда, Владимир Николаевич с Лионским кредитом очень качественно сработал, еще по мелочи Бах в Британии и Бельгии поскупал русских облигаций, так что пять процентов долгов удалось закрыть. Вывернувшись наизнанку и выплатив уже восемьсот миллионов закрыть пять процентов – так что дополнительная экономия почти ста двадцати миллионов по новому указу Николая была хоть и небольшой, но все же отдушиной в напряженном бюджете Державы.

Результат не заставил себя ждать, и результат получился в полном соответствии с предсказанием Славы: частные дороги полностью отменили все заказы на подвижной состав, рельсы… вообще на все. Точнее, в России все заказы были отменены: даже простой товарный вагон, и даже с учетом уже отмененных пошлин на их импорт, был минимум на двадцать процентов дешевле самого дешевого отечественного. А рельсы оказались вдвое дороже даже германских – тоже не самых дешевых в Европе, не говоря уже об американских. Вот только у зарубежных промышленников резкого роста заказов тоже не произошло, потому что все – то есть абсолютно все – отечественные железные дороги были глубоко убыточными.

Вообще-то в России железные дороги давно уже работали по принципу финансовой пирамиды: дивиденды держателям акций выплачивались с выручки от новых облигационных займов, которые, в свою очередь, брались для расширения этих самых дорог. Понятно, что постройка этих новых дорог обходилась в разы больше, чем где-либо еще в мире, причем этот принцип распространялся и на дороги казенные, причем как бы даже не в большей степени: на свежевыстроенной дороге Бологое-Полоцк сметная цена километра получилась в районе ста двадцати тысяч – и это на однопутной дороге…

И если считать "бумажную капитализацию" казенных дорог, то за полмиллиарда я "купил" дорог на три с четвертью миллиарда рублей. Если считать по тому, сколько бы я сам потратил при постройке этих дорог, то выходило в районе полутора миллиардов, ну чуть больше полутора. Но Николай, во время нашего разговора "о финансах" эту "покупку" с энтузиазмом поддержал, поскольку был в курсе, на чем казна несла самые большие расходы, ведь на них ежегодно уходило из казны больше четверти миллиарда, которые отныне предстоит тратить мне. Коковцев – он вообще разве что не плясать бросился от счастья, но, похоже, на этом список осчастливленных заканчивался. А вот список пострадавших…

Уже с начала декабря в стране начали гаситься домны и мартены, ведь в России почти половина всей выплавляемой стали (и процентов шестьдесят пять чугуна) шли на обслуживание старых и постройку новых железных дорог. Ну а я принципиально это добро для своей новой собственности не закупал: рельсы мне Истомин поставит или я сам в Хинганске наделаю, а все прочее – его тоже из-за кордона привозить вдвое дешевле. Если, конечно, не считать еще более дешевую продукцию заводов уже моих собственных – но ее-то пока маловато было.

А с конца декабря стали останавливаться и паровозные заводы, и вагоностроительные… правда, нашлись в России люди сообразительные. Правление акционерного общества Брянского рельсопрокатного, железоделательного, сталелитейного и механического заводов запросило личной встречи, на которой предложили выкупить акции общества по номиналу. Не все, а принадлежащие отечественным держателям, то есть примерно на девять миллионов из двенадцати. Оно и понятно: Азовско-Донской банк владел акциями примерно на пять миллионов, а Русско-Китайский – чуть меньше чем на четыре.

Ну, я же не зверь какой, снимать последние штаны с уважаемых акционеров – ведь заставлять уважаемых господ шастать по улицам с голым задом просто неприлично. Поэтому предложил им продать акции казне за половину номинала при условии, что Азовско-Донской банк вернет Госбанку ссуду, выданную в качестве гарантии по облигациям Брянских заводов. Почему-то Поляков – основной владелец банка – отказался от моего щедрого предложения… ну, сам виноват.

Однако меня все же не финансовые игрища волновали, ведь только в Петербурге без работы могли оказаться больше двухсот тысяч человек… В Бежице работало чуть больше семи тысяч человек, но с ними лично я ни малейших проблем не видел: неподалеку, в Карачеве, за осень был полностью укомплектован оборудованием новенький "станкостроительный" завод. Очень большой, и там почти всех рабочих из Бежицы можно трудоустроить. Правда завод на самом деле никаких станков не делал, а выстроен был для перевода станков американских на электрическую тягу – но если на складах в Монтевидео этих станков запасено на полтора миллиарда долларов… Собственно, на Карачевском заводе "всерьез" были выстроены только четыре цеха, на которых сами электромоторы делались и коробки смены передач. А прочие цеха были практически кое-как приспособленными землебитными сараями – но и в них работать вполне можно, за деньги работать. А в аналогичных трехэтажных домах, выстроенных по аналогии с моими самыми первыми домами для голодных детишек – и жить. С удобствами, кстати, каких в Бежицких домах у рабочих точно не было. Да и у тамошних инженеров – тоже…

Однако в таких, относительно небольших, городах и проблемы выходили небольшими, относительно легко решаемыми. А вот в Петербурге…

Четвертого января тысяча девятьсот пятого года руководство сообщило рабочим Путиловского, что канцлер "отверг их вполне разумные предложения" срочно заказать для казенных нужд паровозы, вагоны, рельсы, фигову тучу прочего всякого разного кой-чего, а потому большая часть рабочих будет немедленно уволена. И предложило с претензиями рабочим обращаться непосредственно к канцлеру…

Пятого с утра, в сопровождении шести девушек из "личной охраны" и двух автобусов с разнообразными "техническими специалистами" я приехал на завод. Народ – очевидно помня "мои" методы работы с забастовщиками, на улицы не попер и собрался на большом дворе возле механического цеха. Меня там, в общем-то, никто не ждал – ждали "оглашения списка счастливчиков". А, учитывая, что рабочие-иностранцы практически все имели контракты на несколько лет, осчастливиться предстояло большинству русских рабочих…

Пока "технические специалисты" разбирались со своей аппаратурой, я вылез из броневика и осмотрелся. Толпа тихо гудела, явной агрессии вроде бы не проявляя. Хотя в лицо-то меня ширнармассы и не знали, а так – мало ли что за барин какой приехал…

Ну и хорошо. Зима, легкий морозец, снежок… грязный. Броневик. Я не удержался, залез наверх. И подумал, что либо это сказки, либо старик Крупский был экстремалом: стоять-то на броневике в пальто еще можно, а вот толкать речуги – крайне неудобно и опасно. Но раз уж забрался…

Взяв в руки микрофон ("техники" уже закончили с аппаратурой), я обратился к рабочим. Меня, судя по всему, сначала приняли за очередного "агитатора": несмотря на довольно жесткую опеку, разные "социалисты" народ в столице мутили довольно часто и рабочие даже успели к ним слегка привыкнуть. То есть не бросались им сразу морды быть – поскольку результаты того, к чему эти агитаторы призывали, многие весной почувствовали на своей шкуре. Но и внимания особо не обращали: собака лает – ветер носит. Однако уже через несколько секунд гул толпы стих и рабочие стали прислушиваться. Просто потому, что произносимое мною мало смахивало на привычную "агитацию":

– Доброго всем утра, хотя причина, по которой все вы здесь собрались, особой радости и не доставляет. С другой стороны, собрались вы все тут из-за того, что большей частью вы неграмотные и газет не читали, да к тому же и работать толком не умеете…

Вот как раз после этих слов народ замолчал и стал подтягиваться поближе к броневику. Но все же держа дистанцию, ближе метров пятнадцати не подходя: пока город чистили от хулиганов и нищих, очень многие успели увидеть (а еще больше народу услышало), что "девичья полиция" сначала стреляет, а потом смотрит в кого – и что "пулеметы у них по дюжине человек одной пулей прошивают". Не пробивают, конечно – но результаты плотных очередей из десятка стволов, продемонстрированных при зачистке парочки "малин", породил весьма интересные легенды.

– … и из-за этого вы все и остаетесь без работы. Но я пришел не для того, чтобы ругать рукожопых дармоедов, а для того, чтобы рассказать почему вы вдруг попали в такую задницу и посоветовать, как из нее выбраться.

Напор толпы на впередистоящих несколько ослаб, люди стали все же слушать, что я говорю, и я продолжил:

– Казна отменила все заказы заводу на паровозы, вагоны, рельсы… вообще на все, что вы делаете. И отменила по простой причине: поскольку хорошо вы работать не умеете, все, что вы делаете, получается слишком дорогим. Вот взять к примеру паровоз, ту же "овечку": путиловский паровоз завод хочет продавать за сорок восемь тысяч рублей. И какой идиот будет такой паровоз покупать, если тот же паровоз с Сормовского завода предлагается за сорок одну тысячу, а с Брянского завода – вообще по тридцать девять? На тех заводах паровоз делает меньше рабочих, и делают они его быстрее – потому что работать умеют. Нормальный вагон с Брянского завода идет по две с небольшим тысячи, а с Путиловского – просят уже почти три. Путиловский рельс идет по два рубля за пуд, а брянский – по полтора. С вашего завода все выходит слишком дорого, и выходит так потому что вы хорошо работать так и не научились!

– Это мы работать хорошо не умеем? – раздался возмущенный голос из толпы.

– Не умеете. Вы вообще ничего нормально делать не умеете. Работать не умеете, даже за свои права бороться – и то не умеете! Стоите тут как бараны и ждете, пока придет мясник и отведет вас на бойню…

– Это мы и драться не умеем?

Даница, стоящая сбоку от броневика, достала пистолеты, Лиза просто напряглась, а шестерка "официальных охранниц" положила руки на приклады автоматов. Даже если толпа на меня попрет, девочкам хватит времени, чтобы ее задержать… ну, хотя бы на те секунд пятнадцать, которые требуются для приведения пушек броневика в "рабочее положение". Но мне "кровавое месиво" устраивать не хотелось: рабочих в стране и так не хватает.

– Кто там драчун такой? Выйди, я посмотрю на тебя. Бить не буду, просто посмотрю…

Из толпы вышел гориллообразный мужик:

– Ну смотри, господин хороший, нам не жалко. И бить меня ты точно не будешь, меня еще никто побить не смог.

– А если кто сможет?

– Да я и не против буду, пусть кто попробует…

Я отодвинул микрофон подальше и прикрыл щели в его корпусе рукой:

– Аленушка! Сможешь мужичонку мордой в снег положить? Только не калечь его, а то придется его за мой счет лечить…

Алена Никитина – "третий раз" уже работающая у меня телохранителем – просто кинула сильного, но неповоротливого бойца мордой в снег и скрутила ему руку болевым приемом. Даже не кинула, он и сам упал. Девочке было уже семнадцать, но маленькая Алёнушка ростом и на четырнадцать с трудом тянула, а рядом с человеком-гориллой казалась и вовсе крошкой…

Ну я же с раннего детства знал карате, дзю-до и дзю-после, ушу и много других страшных слов – поэтому для тренировок в первой школе постарался найти и тренеров соответствующих. Пару китайцев удалось найти, несколько монголов – но именно девочек особенно тщательно тренировала пожилая кореянка, в детстве изучившая в Японии "великое женское искусство" под названием "таи сабаки". Это искусство не боя, а уверток и финтов всяких, позволяющее избегать ударов и захватов, ну а как врага скрутить – это "искусство" было позаимствовано у марсельской полиции, натренированной на портовые драки – и именно Алёна по этой части добилась самых заметных успехов, очень быстро и точно лупя противника в болевые точки. От таких ударов, наносимых кованым носком ботинка, человек не то что драться – дышать забывает, поэтому у кулачного бойца против нее шансов просто не было.

– Драться вы тоже не умеете, но я-то про иное говорил. Не умеете вы отстаивать свои права, но – поскольку работать вы тоже не умеете, вам и прав-то особо не положено. Вот когда работать толком научитесь…

– Ошибаешься, господин хороший, уж в работе-то путиловец любого за пояс заткнет!

– И вы сможете мне это показать? Давайте посмотрим: выбирайте лучшего токаря и пусть он против меня работу сделает, десять вагонных болтов. Он быстрее – закуплю у завода паровозы. Моя победа будет… я вам расскажу, что вам дальше делать.

Честно говоря, я ничем особым не рисковал: в механическом цехе вагонного производства станки стояли довольно новые, шнейдеровские. Очень дорогие (Шнейдер их просто никому другому и продать не мог из-за этого). С одной "приятной новинкой" – реверсивным ходом – который, насколько я знал, никто и никогда не применял. Документация-то к станку была на французском, и ее даже немецкие рабочие прочитать не могли. Да если бы и могли – везде (кроме России) болты-то делались на патентованных болторезных станках, так что даже во Франции реверсивный ход, специально для выделки болтов и задуманный, не применялся. И на Путиловском не применялся: тут болты точили только если привезенных из Германии не хватало…

А еще я просто знал, как сделать сразу пять обычных болтов не меняя и не переставляя прут заготовки: на этом станке задняя бабка легко передвигалась по станине. Вообще-то именно этот станок "в прошлой жизни" Чаев взял в качестве прототипа нашего уже массового токарного станка, и довольно долго убеждал меня, что его фрикционная передача лучше "моей" зубчатой. Не убедил, но на станке я уже поработать немного успел.

В принципе, я и так знал, что рабочий – он в массе своей неграмотен. Но даже представить себе не мог, насколько неграмотен. Да, выбранный из числа рабочих мастер работать умел. Точить первый болт он начал даже раньше меня – но я сразу поставил в суппорт четыре резца, накернил центр в длинном пруте заготовки, упер его в конус бабки – и за два прохода двумя резцами выточил заготовки всех десяти болтов: оказывается, вагонные – они всего-то два дюйма длиной. А затем по очереди, на прямой и обратной подаче прошелся черновой и чистовой плашками, поснимал фаски третьим резцом, готовый болт отделял четвертым – отрезным, и уложился меньше чем в десять минут на всё. Когда последний, десятый болт упал в поддон, заводской мастер приступил к нарезке резьбы на третьем болте: он их делал строго по одному и даже резьбу нарезал специально заточенным резцом…

Пока я "трудился", в цех успели перетащить и динамики с усилителем, а автобус с аппаратурой на крыше сюда еще раньше меня заехал. Так что я по лесенке забрался на ту же крышу и снова взялся за микрофон: обещал же "рассказать, что дальше делать". Но работяга, с которым я соревновался, с моей победой "не согласился" и, подойдя, прокричал снизу:

– А ты, барин, нечестно победил, у тебя-то ведь и инструмент особый припасен был…

– Залезай сюда, чтобы всем слышно было что ты говоришь. Вот, теперь просто повторяй что мне снизу кричал, да не кричи – и так все услышат…

Похоже, народу слова опытного рабочего легли на душу: как же, какой-то "барин" – и в работе обошел лучшего токаря завода, ну а если сделано это нечестно, то вроде и ущерба рабочим понтам нет. Ну что же…

– Ты сколько болтов сделал? Давай их все сюда. Вот тебе гайки, накручивай до упора на каждый болт…

Когда на станке просто нет автоматического хода и резьбу приходится резать "на глаз", многое зависит от опыта. Опыт все же у мужика был, но глаз оказался не совсем уж "алмазом": на одном болте гайка едва довинтилась до половины, а еще на два вообще "не пошла". То есть ключом их довернуть было бы и возможно, а вот руками – фигу. Ну кто бы сомневался… Затем он навинтил гайки на все десять моих болтов, и опять недовольно пробурчал:

– Дык у меня-то струмента специалошного не было…

– А у меня был. Потому что мастерство заключается не в том, чтобы негодным инструментов сделать плохо, а в том, чтобы без годного инструмента вообще не делать. Но для этого нужно знать, какой инструмент для какой работы нужен, а для этого учиться надо. Скажу просто: сейчас на казенных заводах огромная потребность в рабочих. Огромная, то есть прямо сегодня заводам требуется рабочих тысяч двести пятьдесят. Но нету столько, и полстолька нету. Поэтому при заводах всех нынче открыты десятки заводских училищ, где из неумех вроде вас на несколько месяцев делают рабочих уже умелых. Обучение – за счет казны, на три месяца предоставляется бесплатное жилье. Еще раз повторю: рабочих потребуется много, очень много. Ну а все остальное зависит только от вас самих. Так что совет я вам дам простой: получите сегодня-завтра расчет здесь – идите в государственную контору по найму, от вас ближайшая у Нарвских ворот. Работа, конечно, не в столице будет, но с переездом казна тоже поможет, и жилье будет приличное, и на хлеб заработаете. Если, повторю, работать научитесь. Подумайте над этим.

Как нынче было модно писать во всяких пьесах, народ безмолвствовал. Впрочем, может и на самом деле задумались. Чем-то мне эти озадаченные работяги напомнили мне Катеньку: дочка, как, впрочем, и все маленькие дети, тоже периодически высказывала определенные "требования", а на ответ "подумай, почему этого нельзя" ничтоже сумняшеся отвечала "думать трудно". Работягам тоже "думать трудно", но только они-то давно уже не дети. И думать им уже пора, так что слегка помочь им в этом деле было бы полезно и для них самих. Ну, чем смог – помог. А дальше пусть все же думают сами, а я закончил и даже спустился с крыши автобуса. Но, слезая с крыши автобуса, кое-что вспомнил и, снова взяв микрофон из рук техника, добавил:

– Только особо долго раздумывать не советую. Заказы закончились не у одного Путиловского: бельгийский паровоз такого же типа стоит уже двадцать семь тысяч, и бельгийские рабочие их уже для России делают. Как и вагоны по цене меньше тысячи… а американский рельс стоит шестьдесят две копейки. И еще: в казенных конторах тех, кто беспорядки устраивает, на работу принимать не станут. Вообще не станут, ни здесь, ни где-либо еще в Империи.

После этих слов работяги точно задумались. И, подозреваю, что многие уже сделали определенные выводы. По крайней мере "заводские" пролетарии должны были осознать, что где-то они пролетают – правда еще не совсем понятно как. "Фабричные" – довольно многим из них становится доступным "социальный лифт", но опять-таки не совсем понятно, каковы критерии в этот лифт вхождения. Но это потому, что я пока показал народу кнут. Причем – не только путиловцам: моя речь транслировалась через все громкоговорители, расставленные на трамвайных столбах по большей части города.

Но одним кнутом народ в "светлое будущее" не загнать, поэтому после того, как я закончил, эти же громкоговорители – переключенные с моей "мобильной" рации на телефонную линию – голосом Анны Петровны оповестил всех, кто от динамиков далеко отойти не успел:

– Указом Совета Министров вводится высший знак отличия за доблестный труд во имя России: Орден Трудового Красного Знамени. Описание знака Ордена будет дано завтра в газетах, награждаться им будут подданные России и иностранцы, своим трудом внесшие значительный вклад процветание Империи и ее поданных. Орденским знаком за номером один награждается директор Горного департамента господин Иосса Николай Александрович. Под руководством Николая Александровича и при его непосредственном участии за два месяца открыто крупное месторождение ценнейшего коксующегося угля, что позволит в разы увеличить производство чугуна и стали, а так же выработку электрической энергии. Так же орденами награждаются переехавшие в Россию из Америки начальник дистанции узкоколейной дороги Николай Николаевич Андреев и машинисты Сидор Васильевич Бессонов и Петр Петрович Харин, придумавшие способ перевозки по узкой колее на шестьсот километров угля с Воркуты по тысяче тонн ежесуточно, и инженер Никита Аверьянович Константинов, под чьим руководством менее чем за месяц были разработаны вагоны-думпкары для перевозки угля грузоподъемностью по двадцать тонн. Всего орденом награждены двадцать четыре человека, полный список награжденных так же будет опубликован в газетах…

Орден я сам нарисовал, по памяти. Конечно, вспомнить, как он выглядел "семьдесят лет назад-вперед", было очень непросто, поэтому я и не мучился особо. Сверху – знамя, вокруг – шестеренка, а в середине на щите… я помнил, что там было что-то "индустриальное", поэтому как раз середина у меня делалась для каждого награжденного отдельно: за "геологию" на щите помещалась условная шахта с терриконом, для металлургов – домна, для награждаемых "за энергетику" – гидроэлектростанция (причем именно Волховская – уж больно красивую станцию Графтио спроектировал), а "американским" машинистам я отдельно паровоз нарисовал. Понятно, что на всякий случай был нарисован и трактор, и корабль… За "искусство" награждать будут с кистью и палитрой на щите, литераторам приготовил щит с книжкой. Сложнее было с науками разными, и когда я мучительно (вслух, дома еще) размышлял, что поместить на щит для химиков, Камилла очень узнаваемо нарисовала дохлого таракана лапками кверху…

Ладно, в конце-то концов на Монетном Дворе есть свои художники, пусть они и думают. У меня своих забот хватает. Страну счастливой делать – это, безусловно, полезно. Но для этого нужно столько всякого разного! Ладно, про батарейки я все понял: Ольга Александровна очень популярно мне объяснила, что без кадмия она их делать не умеет, а кадмий добывается из цинковой руды. У немцев добывается, у французов всяких, у американцев – а в России нет, потому что цинк в России практически не добывается. Поэтому пока отечественный цинк массово не пойдет, пусть я радуюсь, что она мне батарейки для бритвы новые сделала. Я, собственно, и радуюсь, а вот что делать с массовыми радиоприемниками?

Идей была куча – после того, как я объявил конкурс на способ запитывания приемников в деревнях, идеи эти посыпались как из рога изобилия. По-моему, даже какая-то девочка-первоклассница прислала "свой проект" (скорее, все же, ее отца или старшего брата-инженера), с динамкой, вращаемой приводом от игрушки-"Дюймовочки". Зубчатая рейка на пружинке, маховичок… это был проект самой маленькой и дешевенькой системы электропитания, жалко что она даже лампочку от карманного фонарика толком не запитает. Самый дорогой проект предусматривал параллельное обеспечение электричеством вообще всей деревни на базе двадцатикиловаттного турбогенератора – осталось только турбину разработать и в производство запустить. Ну и генератор тоже… Впрочем, были и вполне достойные проекты, главным образом на основе мини-ГЭС, но речки-то есть далеко не везде. Так что оставался лишь "старый добрый дизель"…

Вот дизелем я как раз и занялся. Самым простым – одноцилиндровым, я уже такой делал, для минитрактора, хотя и "в прошлой жизни". Конечно, пришлось привлечь для изготовления прототипа Олю Миронову, зато прототип получилось изготовить меньше чем за месяц. Ну и муженек этой уникальной работницы токарного искусства потрудился на славу, изготавливая крошечный генератор на пять пар полюсов – зато агрегат мощностью в два киловатта вышел на загляденье! Компактный, легкий (Васька тут руки и голову приложила, делая алюминиевый радиатор), надежный: мотор крутился на шестистах оборотах, втрое меньше бывшего "тракторного", и на него можно было смело давать гарантию лет на пять непрерывной работы…

Вот только один генератор, выпускаемый раз в три недели, никому нужен не был. Очень недешевенький он получился: ручная работа, практически шестнадцатый век… ну, девятнадцатый, индустриальным двадцатым тут и не пахло. Африканыч по поводу агрегата высказался прямо:

– Саш, я тут прикинул: чтобы сам генератор делать за приемлемую цену, нужно минимум с полсотни станков специальных заказывать. У Евгения Ивановича, конечно – иностранцы нужных не делают, я уже посмотрел. То есть пневмомолоты для штамповки и вырубки можно и Арнстовские, но оснастку всяко свою придется… тебе сколько нужно?

– Станков?

– Нет, генераторов этих.

– Тысяч шестьдесят, в год конечно.

– Жалко, я думал еще один цех просто поставить, но на десять тысяч. А так завод придется новый строить. Опять же моторы эти – для них тоже завод будет нужен.

– Давай так договоримся: я завод выстрою, будет он и моторы, и генераторы делать. В… в Урюпинской выстрою, станица большая, пусть будет теперь городом Урюпинском. А ты у себя на заводе срочно учи рабочих, посмотри, кого можно будет туда отправить главным инженером. С Олей поговори: там же не только генераторы, но и моторы… может двух главных инженеров готовить?

– Саш, я тебе инженера отдам, а ты директора ищи, пусть моторами директор занимается. Рабочих… вообще-то выпуск в училище у меня в мае, но если поспешить, то, пожалуй, в конце марта я тебе сотню человек выдам. И старых пару десятков отдам, на время, конечно, чтобы работу наладить, только больше не проси – самому не хватает.

Урюпинск – точнее, пока еще станицу Урюпинскую – я выбрал в качестве места нового строительства неспроста. Станица-то на Хопре стоит, и довольно недалеко от Машкиного "плавучего металлургического завода". Где буквально на месте копают руду… а руда та – кременистый железняк. То есть ржавчина с кварцем. В принципе, можно такую и сразу в печку кидать, но если сначала кварц отделить, то получается все гораздо экономичнее – и металлурги, дочерью нашей привлеченные, эту проблему решили. Поставили обогатительный комплекс, который в качестве "отхода" выдавал кучу мелкого кварцевого песка. А рядом домна выдавала еще и кучу шлака – известкового большей частью, который после помола превращался в плохонький, но цемент. И "бережливая" Машка наладила выпуск из песка и этого хренового цемента строительных блоков. Фундамент из которых вряд ли строить можно – блоки на фабрике делались пустотелые, облегченные, да и цемент был слабоват – но для строительства деревенских домов такие очень хорошо шли. Да и стены цехов из них тоже получатся, причем очень дешевые стены. И дома для рабочих сильно дешевле выйдут – в смысле стены этих домов. А вот все остальное – но все остальное всяко в любом месте придется с нуля поднимать.

Однако завод построить – не проблема, а теперь и рабочих для него найти проблема не очень большая. А вот из чего делать те же моторы? Я уже не говорю о корпусах генераторов – "модельный" был сделан в силуминовом корпусе. Мотор я тоже имел в виду делать алюминиевый, чтобы не перегревался, а всего на один агрегат алюминия требовалось с полсотни килограмм. Всего за год – три тысячи тонн, по мне, так это немного… десять процентов мирового производства. А купить удалось пока что около тысячи тонн, и больше никто уже не продаст – им самим нужно.

Понятно, что нужно алюминий самим добывать, вон Волховскую ГЭС Графтио выстроит, и тут же добывать по пять тонн в час. Только нужно ЛЭП протянуть от станции до строящегося алюминиевого завода, и для этого нужно много проводов, алюминиевых – и как тут быть? В особенности, если учитывать, что основа современной индустрии пока уголь, не нефть – и чтобы этот уголь добывать в приличных объемах, нужны отбойные молотки – на которые пока весь алюминий и тратился… Наверное, я бы долго еще думал, как выскочить из заколдованного круга, но помогла Камилла. Понятно, что она алюминий схимичить не могла, но рассказать все Мышке смогла без проблем. Та наябедничала мужу…

– Александр Владимирович, ты все время хочешь сделать чтобы было идеально, а идеально не получится – сообщил удивленному мне Юра Луховицкий. На "ты" он перешел без особых проблем, а вот называть меня по имени так и не научился, и к этому я давно уже привык. Но Юра, конструктор-перфекционист мне говорит, что не нужно добиваться совершенства – это было ну о-очень странно.

– И какие будут предложения? – сварливым голосом поинтересовался я у него.

– Я тут посчитал уже… Поскольку мотор будет работать все время на низких оборотах, то и чугунный цилиндр даже летом особо перегреваться не будет. Картер – ему все равно, его можно хоть деревянный делать, он не греется. То есть деревянный, конечно, нельзя…

– Да я понял.

– Ну а если делать цилиндр и головку из чугуна, причем можно даже из обычного белого чугуна – прочности хватит с большим запасом – то вполне хватит на таких оборотах и радиатора не медного или алюминиевого, а стального. Лучше, конечно, из нержавеющей стали делать, но и ее немного понадобится: если использовать водомасляный теплообменник, то хватит вполне одного радиатора весом, по моим прикидкам, чуть больше пяти килограмм.

– Юра, ты гений! Остался, правда, один вопрос: как варить нержавейку?

– Не нужно варить, нужно паять. Медным припоем, но его на радиатор уйдет не больше фунта… даже меньше четверти фунта, я думаю. И Нилу Африкановичу нужно сказать, пусть генератор перепроектирует, стальной корпус и дешевле выйдет, и делать его проще получится…

– Стальное литье – проще?

– Не нужно литье, можно штамповкой обойтись. Да, размером он, конечно, больше будет, но это же не внутрь автомобиля пихать?

Ну, собственно, да, габариты значения не имеют. А цена – имеет, и если генератор получится весом не в семьдесят килограмм, а в полтораста, то его же все равно никто никуда таскать не будет. Правда мотор, конечно, придется заново перепроектировать, да и завод для его производства – тоже. Но это все вполне выполнимо, и в одном Юра совершенно прав: нужно делать так, как можно сделать сейчас, а не так, как можно будет сделать лет через десять. Потом переделаю – если понадобится, а пока…

Пока впереди было первое "лето новых возможностей". И нужно было возможности эти не упустить.

Глава 39

Владимир Анатольевич, не удержавшись, подошел к Владимиру Николаевичу и задал уже довольно давно мучивший его вопрос:

– Господин министр, скажите мне, если это не тайна великая, правда ли, что канцлер наш казенные заводы из своих средств строит?

Балы во дворце княгини Юсуповой от того и пользовались славой и уважением, что встретить на них можно было самых высокопоставленных лиц, и в неформальной обстановке решить множество важных вопросов, но по обычаю этим гости старались не злоупотреблять. То есть настолько не злоупотреблять, что практически все, что не касалось собственно бала, принималось "высокими договаривающимися сторонами" как дела архиважнейшие – ведь ерунду-то какую можно было и в конторе порешать. Поэтому визави Владимира Анатольевича внимательно его оглядел, несколько секунд подумал над ответом, вероятно пытаясь сообразить, что на самом деле хочет узнать у него собеседник, и, придя к какому-то выводу, счел возможным сказать несколько более, чем подразумевалось вопросом:

– Видите ли, юридически казенная собственность на строящиеся заводы не оговаривается, как и на дороги, станции электрические, многое другое. Но для управления всем этим канцлер выстраивает отдельное, совершенно новое правительство, которое безусловно является казенным. Я лично думаю, что создание именно нового правительства и даже новых денег, коими это правительство оплачивает все начинания канцлера, есть мера вынужденная – исключительно по той причине, что размеры новых строительств уже превышают все прежние казенные имущества. Но если же ограничиться простым ответом на ваш вопрос, то да, все новые строительства оплачиваются, прямо или косвенно, из личных средств канцлера.

– А дочь его… она тоже в строительствах участвует?

– И дочь… приемная, старшая то есть, и сын его, и супруга…

О новых строительствах слухов было много, и все они сводились к тому, что Россия еще никогда столько сразу не строила. Поэтому у Владимира Анатольевича просто невольно вырвалось:

– Все? Это же какие там суммы!

Ответ Коковцева поразил своей… нет, не неуместностью, скорее отстраненностью, столь неприсущей разговорам у Зинаиды Николаевны:

– Думаю, вам лучше этого не знать. Я лишь скажу, что уже сейчас Совет министров Канцелярии оперирует с суммами, превышающими прошлогодний бюджет Державы. Предваряя ваш следующий вопрос, скажу сразу: я не могу сказать какими именно, как министр финансов я отвечаю лишь за доходы и расходы в обычной, старой части бюджета. Где доходы странным образом несколько выросли, а расходы изрядно уменьшились, поскольку канцлер большую часть расходов тоже перевел на себя. Однако, генерал, надеюсь что слова мои не покинут этого уютного особняка…

Владимир Анатольевич понял, что ему и так сообщили больше, чем следовало бы, так что, хотя у него и были еще вопросы, задавать их не стал:

– Безусловно, огромное вам спасибо, Владимир Николаевич!

Утром следующего дня Владимир Анатольевич еще раз обдумал сказанное Коковцевым накануне, и результат размышлений его в целом удовлетворил. Интерес к финансовым операциям канцлера возник у Владимира Анатольевича пару недель назад, после беседы с этим… молодым человеком. Беседы весьма интересной, хотя поначалу изрядно генерала и напугавшей. Почти напугавший – ведь приглашение к Канцлеру ему принесла "девушка в белом".

Свет довольно быстро привык к некоторым причудам канцлера, одной из которых было "личный секретариат", состоящий исключительно из довольно молодых девиц. А когда две такие девицы, приставленные к Вячеславу Константиновичу, весьма изрядно расправились с целой бандой террористов, еще и зауважал их. Своеобразно, но да – зауважал. Но – главное – очень скоро все заметили, что если приглашение от канцлера приносила девушка в мундире красного цвета (поговаривали, из его личной охраны), то дело не терпело ни малейшего отлагательства, но вполне могло окончиться каким-либо наказанием для вызванного – или же, напротив, изрядной наградой, но реже. Если же мундир был синим, то есть девица служила в охране канцелярии, то можно было и не посещать канцлера – однако запрашиваемые тем документы следовало приготовить весьма спешно. Ну а если мундир был белым, то есть формой собственно канцелярии, то дело было неспешным, а канцлеру скорее всего требовался некий совет от человека опытного. Так что с визитом Владимир Анатольевич поехал в настроении уверенном – но вот вернулся он весьма озадаченным.

Да, вопрос был, скорее, "личного свойства", и пожилой генерал первое время пребывал более в удивлении, насколько этот юноша трепетно относится к достоинству собеседников. Но затем, многократно повторяя про себя разговор, на первый план перетекла именно поднятая канцлером проблема, и вот уже недели две генерала мучил вопрос, а соотнесется ли с его достоинством напрашивающееся решение? Но вот ответ министра финансов, полученный на рождественском балу у княгини Юсуповой, все поставил на свои места.

Владимир Анатольевич вызвал адъютанта и распорядился:

– Узнай, когда господин канцлер сможет меня принять. По известному ему вопросу…

Как порой мало нужно человеку для полного счастья! Я как-то заметил, что Даница, и без того избытком эмоций на лице не одаренная, стала выглядеть совсем уж… мрачно стала выглядеть. На вопрос – заданный Лизе – я получил ответ, что к Данице попытался посвататься Николай Николаевич Батенков, но получил полный отлуп. Странно, вроде бы у них какая-то взаимная симпатия уже возникла…

На прямой вопрос уже Даница ответила честно:

– Вы же меня, Александр Владимирович, не для того учили, чтобы я замуж сбежала. Мне положено рядом с вами быть, а если замуж выйти, то нужно рядом с мужем. Вместе не получается… Доктор – он человек хороший, но у него и работа своя, и живет он в Петербурге, а за женой по местам разным он ездить не станет, ему работать надо. Это только вы всех за так кормите…

Ну уж вовсе не "за так", но какие-то резоны в словах Даницы были. Так что через пару дней, после разговора с Вячеславом Константиновичем, я в своем "кабинете" ждал нового сотрудника.

– Скажите, Александр Владимирович, что за нужда привела вас к подобной просьбе?

– Видите ли, Николай Николаевич, работа у меня нервная, каждый день кто-то зуб на меня точить начинает. Девушки от таких зубастых защитить нас, конечно же, стараются, но гарантии-то нет!

– Как это нет! – возмутилась стоящая у дверей Лиза. – Защитим, жизни не пожалеем, а защитим!

– Ну, во-первых, я и сам могу просто поскользнуться и упасть, а во-вторых, уважаемый доктор, они насчет жизни всерьез говорят. Сами небось помните Тоню Матвееву: если бы не ваша помощь, то осталась бы она инвалидом. Так что доктор в команде очень даже нужен. Вы согласны?

– Э… с высказыванием вашим, скорее согласен, а с предложением…

– Лиза, радость моя, сменщицу пока пригласи! Где она?

– Да тут же, за дверью – засмеялась Лиза. Сейчас позову…

– Даница, верная моя защитница! Отвечай честно и без лукавства! Вот Николай Николаевич к нам в команду на работу просится, ты за него замуж пойдешь?

– Да… то есть он с нами работать будет?

– Вот и все, благословляю вас, дети мои… друзья мои и защитники. А теперь чтобы сорок восемь суток я вас не видел: отправляетесь в отпуск. Лиза, проследи…

Но мало для счастья нужно не только юным девочкам и добрым докторам. Братья Рейнсдорфы получили по заводу в управление – и были счастливы, хотя заводы еще только строились. Степан Андреевич, еще только узнав, что ему предстоит делать, продемонстрировал незаурядные ум и сообразительность, сразу предложив отправить с дюжину человек "на учебу" в Америку, а его братец, внимательно ознакомившись со списком станков, которыми предполагалось оснастить пушечный завод, задал один-единственный вопрос:

– Александр Владимирович, вы предполагаете лейнировать орудия полевых калибров?

Поэтому когда я выдал ему чертежи пушек, которые заводу предстоит выпускать, он и не удивился особо. Удивился чуть позже, поняв, что это, собственно, и не чертежи, а эскизы, и пушки-то ему самому придется спроектировать…

А Степана Андреевича пришлось свозить в мой городок, показать моторостроительный завод – но мне кажется, что он до конца так и не поверил, что у янки нам в этой части учиться пока нечему. Зато идея профтехучилищ ему очень пришлась по душе, и у меня возникли смутные подозрения, что в Ярославле этих училищ скоро будет больше, чем цехов на заводе…

Однако для братьев это счастье было, скажем, технологическим. Конечно, делать любимую работу в свое удовольствие – счастье. Но пока Рейнсдорфы работу еще не полюбили – просто потому, что они пока ее еще и делать не начали. А вот одному человеку мне очень хотелось подкинуть работенку по-настоящему любимую, причем я заранее знал, что человек с ней справится прекрасно и будет добавки просить. Но – что в данный момент мне было гораздо важнее – сам факт того, что человек этот "работает на канцлера", авторитет канцлера не просто поднимает, а делает практически абсолютным.

А канцлеру без авторитета никак нельзя, потому что ему приходится делать такие вещи, которые вызывают довольно резкое неприятие в народных массах. Не широких – широким массам на канцлера вообще пока плевать, а в тех массах, которые власть, собственно, и осуществляют и которые это осуществление обеспечивают. И мне было сейчас крайне важно, чтобы "осуществляющие" верно "проводили линию партии" среди "обеспечивающих".

И я очень жалел, что пока – надеюсь, что именно "пока" – мне было просто нечем "человечка" заинтересовать. Просто некогда было – но стараясь "приблизиться" к этому человеку я попутно обрастал другими единомышленниками. То есть скорее всего "попутчиками", но пока они льют воду на мою мельницу, буду их холить и лелеять.

Странным образом мне удалось добиться полного согласия с московским Градоначальником. То есть я имел в виду такое согласие обеспечить любыми средствами, включая его, градоначальника, замену – тем более что жалко его не было бы потому что градоначальник этот умудрялся испортить все, что делал сам. То есть не совсем испортить, но сделать далеко не лучшим образом и – чаще всего – слишком поздно. Однако моя инициатива насчет переноса "функциональной" столицы в Москву получила полную и безоговорочную поддержку со стороны Сергея Александровича. Причем даже не потому, что возвращение первой столице именно столичных функций повышала влияние Великого Князя – он и так этим самым Великим Князем был, между прочим родным дядей самого царя. А разговор наш случился еще в июле четвертого года, когда я окончательно решил, что из Петербурга страной управлять слишком неудобно.

Сергей Александрович встретил тогда меня, мягко говоря, довольно неприветливо. Что было естественно: неизвестно откуда-то появился некий хрен с горы, которому почему-то племянник передал всю полноту власти – и очень непонятно, что этому хрену в голову взбредет. Хотя в Петербурге вроде бы никаких резких действий он не совершил, но в Москву-то зачем приперся? Так что с первых же слов я "поспешил развеять недоумение":

– Сергей Александрович, есть мнение, и не только мое, что Первопрестольной нужно вернуть столичный лоск. Ну и столичный статус, и я, собственно, об этом с вами и хотел бы поговорить.

– Столичный статус? Но Москва и так столица…

– Столица, не спорю. Только почему-то про то, что Москва и есть изначальная столица Империи, в России вспоминают лишь в дни коронаций. А это нужно поменять, для чего сначала предполагается перенести именно в Москву Канцелярию, самого канцлера и новые министерства. Канцелярию предполагается разместить в Кремле, и я бы попросил вас Кремль от всего канцелярии ненужного в кратчайшие сроки освободить…

– То есть? Освободить от чего?

– Я список приготовил, то есть список того, что там может пока остаться, а все прочее нужно из Кремля убрать. Но, вообще говоря, этого мало, ведь и новые министерства, как я сказал, в Москве располагаться будут. И опять-таки есть мнение, что разместить их нужно будет от Кремля поблизости… а у вас, как я погляжу, поблизости только какие-то трущобы. Вот их мы и снесем, а на месте этом возведем комплекс правительственных зданий.

– Это вы о чем?

– О Зарядье, конечно. Сами подумайте: резиденция Императора, канцелярия – и рядом трущобы. Непорядок получается. Опять же – с реки на Васильевскую площадь посмотреть – и что мы видим? Самый красивый храм России? Нет, его мы не видим, потому что его загораживает какая-то синагога. Снова непорядок…

– И как вы предполагаете все это убрать? Ведь вой подымется до небес…

– Пусть поднимается. А убрать – просто наймем… вы наймете рабочих с кирками и ломами, они всю эту рухлядь снесут…

– Боюсь, вы, Александр Владимирович, не понимаете о чем говорите. Должен сообщить, что более половины проживающих в Зарядье – евреи, и когда их первый раз выселяли, меня и так иностранные газеты заклеймили…

– Антисемитом, слыхал. Но, к своему стыду, должен признаться, что мировая скорбь в глазах еврейского народа меня не волнует. У меня есть задача: сделать из Москвы столицу, и я – заметьте, я, не вы – ее выполняю в меру своего разумения.

– Боюсь, вы неверно поняли сию задачу. Я вынужден буду сообщить Николаю…

– Я думаю, не стоит расстраивать Императора. Ведь если вы ему на меня пожалуетесь, то это будет намеком на некомпетентность Его Величества, назначившего меня канцлером. К тому же семья Императора сейчас сильно занята отдыхом, а ему придется отдых прервать и отменять мои указы… до того, как отменять их будет уже поздно. Ну а если я что-то, по молодости и неопытности, сделаю не так – пусть Император меня и накажет. Потом.

Великий Князь на несколько секунд задумался над моими словами. Затем на лице его расплылась улыбка:

– Ну Николя, ну хитер! Однако самое неприятное он предлагает сделать мне…

– Да при чем тут вы! В конце-то концов, сейчас я тут сатрап! И указы издаю я – а вы же, не имея возможности указ не исполнить, всего лишь подчинились грубой – и, вероятно, тупой – силе. Ну а дабы не случилось каких неприятностей, я вам предлагаю воспользоваться личной охраной. Вы знаете, мои девушки занимаются этим делом весьма неплохо, Вячеслав Константинович соврать не даст.

– Ну разве что так… А казна деньги на такое выделит, или мне их городских средств прикажете изыскивать?

– Не думаю, что в Московской казне лишние деньги найдутся. Да и дело, как вы сами понимаете, государственное. Зато потом… вот, посмотрите, что выйти должно – одна из сопровождающих меня девушек достала из тубуса проект. На этот раз я специально попросил сделать его "в цвете, с каждым листиком" – и получилось очень неплохо.

– Да, выглядит довольно привлекательно. Конечно же, сам я категорически этого не одобряю… Вы позволите в некотором обществе ваши проекты покритиковать?

– Можно даже матом, в претензии не буду – усмехнулся я. Похоже, острая нелюбовь Сергея Александровича к евреям таким чудным образом привела к взаимопониманию. – Ну а насчет охраны…

– Спасибо, мне кажется, это просто несолидно будет. Вы-то человек молодой – улыбнулся в ответ московский градоначальник, – а мне уже и неприлично будет за девиц прятаться.

В целом Сергей Александрович был прав: вой поднялся. Но как поднялся, так и утих: выселением обитателей Зарядья занялись вернувшиеся с Дальнего Востока войска. Мои войска – имеющие опыт изгнания с насиженных мест трех с лишним миллионов японцев. Что же до финансовой стороны вопроса, то мероприятие оказалось на редкость "экономным", причем об экономии этой позаботился еще император Александр. Который – позже, после воцарения следующего царя с этим же именем – стал называться Александром Первым. В принципе, и сейчас земля во многих городах под застройку выделялась на таких же условиях: сначала платишь за землю мелкую копеечку, а затем, после застройки, лет так через несколько – еще рублик. После пожара тысяча восемьсот двенадцатого года копеечка была очень мелкой, а срок окончательной расплаты сдвигался на двадцать пять лет. И оказалось, что не расплатился с казной ни один из домовладельцев! Все "забыли", но Сергей Александрович, когда потребовалось – вспомнил. Правда я сильно подозреваю, что "вспомнить" ему помогла буйная фантазия – но полной уверенности у меня в этом все же не было, тем более что никто документов об оплате земли не предоставил.

К октябрю населения в Зарядье не осталось. С треть – разъехалась по разным стройкам, для чего вербовщики в Мытном доме работали чуть не круглосуточно. С четверть – поехали копать полезные ископаемые на Нерчинских рудниках: начальник московской полиции Дмитрий Федорович Трепов счел, что если из дома в полицию кто-то стрелял из револьвера, то пусть жильцы дома сами ищут среди себя виновного. В нерчинских рудниках ищут, в перерывах между работой. Меня же несколько напряг тот момент в докладе Трепова, что у арестованных жителей Зарядья было конфисковано более тысячи пистолетов – но я легкомысленно особого внимания на это не обратил, оружие-то в магазинах свободно продавалось. Не до того было, других забот хватало, а потом просто забыл. Ну а прочие тамошние жители сами куда-то рассосались, и там теперь властвовал Федя Чернов: его я попросил выстроить "дом правительства" по проекту… то есть по картинке, которую я ему нарисовал. Ну вспомнил юность…

Однако возвращение столицы в Москву у меня было на втором плане, на первом было создание обстановки спокойствия в стране. Все же зима девятьсот пятого – время массовых бунтов, первой русской революции как бы. На самом-то деле ничего особенного не происходило, просто – насколько я помнил историю – как раз этой зимой железнодорожники решили права покачать, и в городах стало существенно более голодно. В прошлых каких-то жизнях, а сейчас дороги массово строились, для них столь же массово обучался персонал – ну а где его обучать как не на уже выстроенных? Рабочие – то есть настоящие рабочие – радовались прибавке к зарплате, которая выплачивалась за обучение новичков, поденщики разные тоже радовались – они как раз в "новички" и устремились в надежде на светлое будущее, из запасов "сэкономленного" на торговле с французами зерна было произведено пополнение продуктовых магазинов.

"Канцелярских" магазинов, точнее канцлерских, быстро устраиваемых по всей стране на основе накопленного (мною в "прошлых жизнях") опыта. С крупами, мукой и хлебом в этих магазинах было всегда хорошо (и очень дешево), зимой и рыба мороженная не переводилась. Вот правда с бананами и мандаринами было неважно – то есть их просто не было, но народ их в магазинах-то и не искал… В целом, с "хлебом" было неплохо.

Оставались "зрелища", и вот по поводу из у меня не было ни малейших расхождений с Ильичом. С тем, который стоял в моем светлом детстве на каждой вокзальной площади России: важнейшим из искусств для неграмотного народа является кино. Насчет цирка – с этим, он, конечно же, погорячился – мне только цирка с конями и не хватало… но про кино он очень верно подметил. Поэтому я к этому вопросу отнесся более чем серьезно, причем давно уже.

Главным "киноделом" у меня стала, сколь ни странно, Ольга Александровна. То есть вовсе даже не странно – она же по собственной инициативе придумала фотолитографию (правда, сказав потом, что "лишь постаралась улучшить технологии князя Бориса Голицына") в производстве сеток для механических бритв. Затем придумала "спецплёнку" для флюорографии. Ну а после я ее попросил заняться и обычными фотоэмульсиями. Когда есть такая замечательная вещь, как лавсан – в смысле полиэтилентерефталат – то с основой для фотопленок проблем нет. И с основами для кинопленок – тоже нет. Кинопленка просто длиннее… то есть ее просто резать не надо на мелкие кусочки.

А состав эмульсии для покрытия пленки Ольга Александровна придумала какой-то очень непростой, зато он "работал" одинаково по всему видимому спектру. Для "домашней" фотографии эта пленка не годилась, красный свет ее тоже засвечивал – но у меня возникла очень интересная идея. И в результате группа инженеров-энтузиастов изготовила довольно компактную (в рамках задачи компактную) камеру, которая снимала фильм через один объектив сразу на три пленки – через три светофильтра. Единственное, что я про эту хитрую технику понял, так это то, что световой луч делится на три с использованием бипризм Френеля, но как это происходит, я не понял – да мне это и не надо было. Главное – получалось три цветоотделенных негатива, шестнадцатимиллиметровых – я просто вспомнил этот размер, увидев его в каталоге "Истмен Кодак" и решил, что "проверенное временем" решение менять не стоит.

Далее к развлечению подключилась Камилла, придумавшая какие-то хитрые способы окрашивания этих негативов в разные цвета. Процесс чрезвычайно хитрый, я даже вникать не пытался – но на пленке вместо серебра в эмульсии появлялись какие-то уже органические красители. Я предложил после изготовления таких позитивов просто склеивать вместе три пленки и показывать результат через обычный кинопроектор, но если бы каждый энтузиаст, который мне высказал свое "фе", в меня плюнул, то я бы утонул.

Оказывается, еще в тысяча восемьсот пятьдесят втором году какой-то британец придумал какую-то "хромовую желатину", с помощью которой можно получать толщину желатинового слоя пропорциональную засветке – как раз ее-то Камилла и воссоздала. А потом кто-то придумал, как с этого слоя, впитывающего краску пропорционально толщине желатины, делать цветные отпечатки на обычном желатиновом слое. Краски для такой печати разработала опять Камилла (точнее, она придумала, как проще и дешевле делать те, которые и раньше в процессе применялись), бешеные энтузиасты изготовили машину, которая буквально с микронной точностью переносила краску с цветоотделенных негативов на общий позитив – медленно, примерно кадр за три секунды, но при копировании-то особо спешить не нужно, да и в машине одновременно печаталось кадров по двадцать.

Оставался последний шаг – и его сделал уже я. То есть как сделал: Степану рассказал, что я по этому поводу думаю. В соревнование по "изобретению самого чувствительного фотоэлемента" включились, по-моему, все сотрудники институтов Елены Андреевны и Ольги Александровны. По крайней мере Камилла выписывала такие вещества, о существовании которых я вообще не подозревал. То есть таблицу Менделеева я как-то еще помнил, но вот что эти химики называли некоторым словами, я даже примерно представить не мог. Но меньше всего я мог себе представить, что представление Менделеева на Орден Трудового и Красного мне принесет княжна Белозерская:

– Александр, вы просто обязаны наградить Дмитрия Ивановича!

– Я даже и не сомневаюсь, но за что конкретно?

– За таблицу химических элементов, конечно! Мы же по ней высчитали, как сделать фотоэлемент для вашего кинематографа!

Ага, кинематограф – он конечно же мой. Тогда уж и таблица Менделеева – тоже в чем-то моя… Только вот меньше всего понятно, как по таблице этой фотоэлементы делать. Хотя… В институте у Ольги Александровны таблица, конечно же, висела на самом видном месте. И даже не висела – одна стена представляла собой мозаику, таблицу эту изображавшую. Однако картинка, которую сам Дмитрий Иванович нарисовал, на украшение стен по мне не очень тянула, и я ее слегка подправил. То есть добавил именно "художественной выразительности": в каждой клеточке был нарисован атом этого элемента, с орбитами электронов. Протоны изображались рубинами, нейтроны – бесцветными сапфирами, электроны – голубыми и зелеными, для различения "валентных" и прочих. И для двух элементов я подписал еще кое-что: циферки три и девять десятых у цезия и двенадцать и одна у ксенона. Это то немногое, что я помнил еще с института: энергия ионизации. А помнил эти два значения потому что у цезия она, если я не путаю, самая маленькая, а ксенон вроде бы считался основным "топливом" электрореактивных двигателей…

Главное – у них все получилось. Звук, конечно, был не очень – как ни старались, но на шестнадцатимиллиметровой пленке верхней границей было пять с половиной килогерц, выше "не пускал" ореол, появляющийся на пленке при копировании. На тридцати пяти миллиметрах тоже "теплого лампового" не вышло – восемь килогерц, но тут уже аппаратура записи лучше сделать не давала. Однако у других и такого не было, так что…

В конце февраля в Зарядье, в стилобате первого "правительственного" здания, открылся одноименный (а какой же еще-то!) кинотеатр. Закрывший, кстати, все остальные аналогичные заведения города – просто потому, что в кинотеатре "Зарядье" фильмы показывали а: со звуком, б: сеанс длился час, а не пять минут, и в: перед собственно фильмом показывали киножурнал "Хроники событий". Пока был готов лишь первый выпуск, но толпы народа осаждали кассы лишь для того, чтобы посмотреть хотя бы сам журнал, который сам по себе (и всего за пятачок) отдельно крутился в "малом зале". Большой зал там был мест на пятьсот, малый – всего на четыреста пятьдесят… но журнал-то был вообще цветной! Причем половину журнала составлял сюжет под названием "Канцлер против рукожопов" – его нарезали из того, что "юные киножурналисты" наснимали на Путиловском заводе. Правда сам сюжет все же именовался "против амбисинистров", но он был звуковой – и народ использовал прозвучавшее из моих уст определение как более понятное. Сколько сил и изобретательности ушло на то, чтобы с шестнадцатимиллиметровой пленки все переснять на тридцать пять миллиметров, я даже представить боюсь, но оно того стоило.

Собственно фильмов показывалось всего два: снятый на пленку спектакль театра Корша "Тетка Чарлея" Брендона Томаса (урезанный по времени до пятидесяти пяти минут, с "моими" правками и под "правильным" названием "Здравствуйте, я ваша тетя", да и снятый в специально выстроенной "киношной" декорации) и "Как важно быть серьезным" Уальда – этот фильм был снят "кинолюбителями" моего городка – и мне показалось, что "любители" играли куда как лучше "профессионалов". А может и не показалось, ведь первые-то лучше знали, на что способна кинокамера.

Ну а то, что каждый кинопроектор, которых в "Зарядье" было три, стоил чуть дороже самого зала, в котором сидели зрители – кого это волнует? Правда инженеры, которые эти проекторы делали, уверяли, что "очень скоро" цена производства снизится, и агрегат будет стоить в производстве не больше десяти тысяч… Степан тем временем разработал и запустил в производство усилитель к "маленькому" проектору для шестнадцати миллиметров, а под изготовление самих проекторов был уже выстроен целый завод – в крошечном Плесе. Даже два завода: еще один – для производства оптики – Машка строила в деревне Лыткарино, которую я забрал у генерала Барятинского. Оптическое стекло для державы – штука очень полезная, а где еще есть подходящий песочек – никто мне сказать не мог. Да и лыткаринский, насколько я понял, стал известен лишь при советской власти (потому что на моей памяти "в прошлых прошлых" про него никто не знал), а мне ждать было нельзя, так что пришлось приготовиться наступать на гланды власти предержащей, причем персонально власть явно передержавшим…

Лыткарино, вместе с центральной деревней, входило в майорат Барятинских, причем майорат этот был утвержден Николаем – нынешним царем – всего лишь в тысяча девятьсот первом. А майорат – штука неделимая и неотчуждаемая, даже за долги, и даже за долги перед казной. И передаваемая по наследству старшему в роду, коим стал после смерти последнего дяди генерал Владимир Анатольевич. Генерал достойнейший – вся грудь в орденах, вдобавок сейчас он был включен в Свиту, состоял при вдовствующей Императрице – в общем, стоял на верхних ступеньках Власти. И ссора с ним (и его уже братьями – тоже людьми не последними) была бы более чем некстати. В принципе, я был не против, чтобы заслуженный генерал, вдобавок возраста уже пенсионного, жил в довольстве и достатке, но в майорат этот входило еще тридцать тысяч десятин в Курской губернии, которых ему – да и всей семье Барятинских – на прокорм хватит. Но к курским десятинам Николай добавил и чуть меньше тысячи подмосковных…

Откровенно говоря, сам я забыл о важности оптического производства, но дочь наша мне быстро напомнила, подготовив проект нужного завода. Завод-то выстроить можно, а вот как насчет сырья для него? Не зная, как решить проблему, я пригласил самого генерала – может быть вдвоем что-то придумаем. В конце-то концов, он из Свиты, все тонкости протокола знает, а я – буквально ведь "с каторги в Россию прибыл". И да, оказалось, что с протоколом у меня действительно некоторые проблемы… впрочем, и с секретариатом – тоже.

Когда я попросил генерала позвать, сидящая (постоянно сидящая) там Марша мою просьбу записала, продиктовала машинисткам и, вручая бумагу дежурной девочке-курьеру, задание "уточнила":

– В белом мундире поедешь.

Вообще-то в этот день дежурили девочки из "полевой полиции", в красных мундирах, но порученка, как я заметил, сначала пошла переодеваться, и я поинтересовался у стенографистки:

– Марша, чем тебе мундир курьера не понравился?

– Мне понравился, только, Александр Владимирович, у народа уже поверье сложилось, что от цвета мундира курьера зависит важность и срочность письма. Ну и степень уважения к адресату – и мы стараемся соответствовать ожиданиям.

– Мы? Кто "мы"?

– Кто ваше поручение записывает.

– Но стенографистка у меня в основном ты…

– Значит, в основном я стараюсь. Ну и девочки тоже, они меня специально спрашивают в чем лучше ехать.

– Понятно… кто везет, на том и едут. Тогда назначаю тебя старшей по секретариату, раз уж ты и без того им управляешь.

– Я не управляю!

– Теперь – управляешь. Записывай приказ…

Пока я "выяснял отношения" с Маршей, Барятинский успел приехать: видно, "белый мундир" такой скорости поспособствовал. Да и в коляске "курьерского" мотоцикла многим хотелось прокатиться, а тут и случай представился. Что, впрочем, отношения ко мне – по крайней мере у этого посетителя – не меняло.

– Здравствуйте, ваше высокопревосходительство, чем обязан вашему вниманию? – пожилой генерал, хотя и старался скрыть некоторую ко мне неприязнь, все же тоном ее выдал.

– Здравствуйте, ваше превосходительство, присаживайтесь. Владимир Анатольевич, я, как человек сугубо гражданский, предпочитаю обращаться тоже по-граждански, по имени-отчеству. А так как дело у меня к вам, некоторым образом, не совсем официальное, то и вас попрошу – пока не будет твердых заверенных доказательств что я превосхожу вас… ну хотя бы длинной детородного органа – ко мне подобным же образом обращаться. У вас нет возражений?

Генерал все равно в душе остается юным поручиком. Так что Владимир Анатольевич, усмехнувшись, предложение принял.

– Ну а теперь перейдем к делу. Видите ли, Владимир Анатольевич, мне срочно потребовалось ваше поместье Петровское, точнее – деревня Лыткарино…

– Ничего не выйдет, майорат-с! – в голос генерала вернулись нотки презрительности.

– Ну с майоратом… нет, все же не мне лично, России. А майорат – что майорат? Это дело, как мы оба знаем, легко поправимо.

– За пресечением рода по мужской линии? – теперь в голосе звучал не испуг, но готовность к жесткой обороне.

– Да упаси Господь! Можно исключить земли и по неотложной государственной потребности, но проблема в том, что к прекращению майората имеется не две, а три причины, и третья – за действия, несовместимые с достоинством… я могу объяснять как угодно, указ издать нужный, но все равно найдется какая-нибудь скотина, что начнет вас обвинять в предательстве России. Я таких шустрых хоть повесить могу, но имя ваше уже запачкано будет, а я этого ну никак не желаю. Однако Лыткарино мне нужно безусловно.

– И какова же причина столь сильной потребности?

– Не поверите – песок. Простой песок, вот только во всей России другого такого песка пока не нашли, а мне он нужен уже сейчас.

– Золотой, что ли?

– Был бы золотой, я бы за ваше семейство лишь порадовался. Обычный, речной – но единственно годный для выделки оптического стекла.

– Так копайте его в поместье, никто слова не скажет… бесплатно копайте!

– Видите ли, дорогой Владимир Анатольевич, в вас у меня нет сомнений ни малейших, но… оптическое стекло – материал стратегический, не мне вам, генералу, об этом рассказывать. Проблема не в вас… Племянники ваши предпочитают Италию России, а все мы не вечны, к сожалению. Италия же – верный союзник… скажем, наших потенциальных противников. И ничего дурного о родне вашей не думая, скажу прямо: существует шантаж, подкуп, угрозы, подделка бумаг, наконец… так что Лыткарино должно быть в собственности Державы и без права продажи его кому бы то ни было.

– И как скоро вы собираетесь завод начинать строить? Есть ли на это деньги в казне, ведь я слышал, что оптические заводы весьма недешевы?

– В казне? Откуда в казне деньги? Стыдно сказать: даже украсть нечего! Впору Коковцева и всю его шатию по трамваям посылать!

– Зачем по трамваям?

– Мелочь по карманам у пассажиров тырить – иных-то твердых доходов нынче в Державе и не найти. А вот выстроим заводы, денежки заведутся в избытке, тогда будет не стыдно и покражами заняться – улыбнулся я. – Так что завод этот весной дочь моя строить начнет, а деньги… продаст побольше своих побрякушек, наскребет на заводик-то…

В целом разошлись мы довольно мирно. И через пару недель, перед самым Новым годом, генерал сам напросился на аудиенцию, и передал мне просьбу на высочайшее имя (царя, естественно) исключить из майората Лыткарино и принять его в дар Российской Державе (без права передачи любому частному лицу) вместе с возводимым за счет Барятинских заводом…

– Дорогой вы мой Владимир Анатольевич, я вам так благодарен за то, что смогли разрешить возникшую передо мною проблему, огромное вам спасибо! Вот только… Мне кажется, что одного поместья более чем достаточно, завод ведь стоить будет немало…

– Александр Владимирович, если даже дочь канцлера свои украшения на пользу России закладывает, то можем ли мы, Барятинские, остаться в стороне?

Да, я-то имел в виду продукцию сапфирового заводика, а он как-то не совсем верно мою реплику интерпретировал…

– Я вам безумно признателен, и от лица всей России приношу огромную благодарность. Однако…

Барятинские – богатейшие курские помещики. Тридцать с лишним тысяч десятин, опять же оклады генеральские… годового доходу у семейства – тысяч за сто. Но вот кто бы им сказал, что современный оптический завод стоит подороже иного металлургического? Ну, из тех металлургических, что до меня в России строились. Обобрать помещиков я еще успею, а как сделать, чтобы генерал от своего предложения насчет завода отказался, не потеряв лица?

– Владимир Анатольевич, все же должен вам прямо сказать: я буду только рад, если вы примите участие в строительстве завода. Но, как уже канцлер, просто вынужден просить вас ограничиться небольшой суммой участия, тысяч в сто?

Небольшая тень сомнения пробежала по лицу генерала.

– Нет, даже это будет слишком. Видите ли, я убежден, что ваш благородный порыв готовы будут поддержать десятки, сотни людей, однако столь значительный денежный вклад в процветание России многих может просто отпугнуть, они решать отказаться от участия, сочтя свои возможности слишком ничтожными. Давайте все же ограничимся, скажем, двадцатью пятью тысячами?

– Я как-то об этой стороне дела не подумал – на лице генерала проступило облегчение. – Но, возможно, и полста тысяч не покажутся суммой страшной? Ведь это от всей фамилии…

Черт бы побрал вас, таких благородных! Ну и как вас потом грабить? А ведь придется…

Но – потом. А сейчас… сейчас нужные люди на нужных местах делали свои очень нужные дела и у меня появилось, наконец, время подумать над тем, что делать дальше. В Петербурге – после разбирательств с путиловцами – мне делать было особо нечего, а Москве… да, народ в главном был абсолютно прав: Москва не сразу строилась – так что мы с Камиллой вернулись на берега Волги. Опять же, к царю поближе: пусть народ искренне считает что я там мудрые руководящие указания впитываю. А я тем временем займусь-ка тем, что умел делать лучше всего: автомобилями. Точнее, моторами. Очень стране моторы нужны – так почему бы и нет?

Глава 40

Проводив гостей, Зинаида Николаевна села на кресло в малой гостиной, напротив любимого мужа. Детей дома не было, прислуга тоже куда-то попряталась…

– Что не так, дорогая? Я же вижу, тебе понравилось его предложение…

– Феликс, во-первых, он ведь нисколько не шутил. Да, льстил безбожно, но все равно говорил совершенно серьезно. И… Феликс, если ты еще не понял, то спешу тебе сообщить: у нас новый самодержец. Николая он привез только чтобы публика узнала о том, что император приезжал, но ему и это не особенно важно. Наверное, все же важно, но совсем для другого: вероятнее всего ему пока зачем-то нужно, чтобы эта публика думала что у нас все по-прежнему…

– И зачем ему это? Думаешь, что он…

– Если публика будет уверена, что все, что он делает, делается если не с указания, то с одобрения Императора… который сам не хочет этим заниматься. Он ведь действительно сильно успел и англичанам насолить, и…

– А ты думаешь, что Николай…

– Вот уж мнение Николая его ни капли не интересует. Или ты думаешь, что Николай пошел бы против Британии?

– Возможно, что ты и права. Но ты же приняла его предложение?

– Во-первых, тебе же ясно намекнули, что нужно перебираться в Москву: к лету тут будет просто негде жить. А во-вторых, мне просто интересно будет этим заниматься. Так что сейчас надо понять, что мы за это получим…

– Шесть тысяч жалования?

Зинаида Николаевна опять открыла подаренную коробочку:

– Если жалование за пару лет преподносят в подарок лишь за то, чтобы я предложение выслушала… интересно, что ему на самом деле от меня нужно?

– От тебя, счастье мое, ему ничего не нужно – усмехнулся супруг. – Ему просто нужно, чтобы знать его поддержала, а если с ним у тебя дела будут…

– Пожалуй, ты прав… нет. Ему нужно, чтобы знать просто не мешала. Не бунтовала – хотя с любыми бунтами, мне кажется, эти его девочки легко справятся. Но главное – чтобы именно не мешала. И еще – он просто будет уничтожать тех, кто ему мешает, и Николай это уже понял.

– Ты думаешь?

– Николай даже не собирается возвращаться в Петербург. Ладно Зимний… перед Рождеством и из Гатчины увезли множество картин… все портреты Императоров в их числе. И почти всю библиотеку… В этом поместье, где он нынче "гостит", что, вообще книг нет? Хотя у этого… похоже, что у него с культурой если и есть что общее, так это буква "К" в фамилии. Один его французский чего стоит: рязанский акцент просто ухо режет.

– Колониальный британский.

– Что?

– Акцент колониальный британский, мне французы говорили. Он разговаривает так, как французский аристократ, выросший в Квебеке. А еще он говорит на двух германских, на хохдойче и эльзасском, свободно говорит на корейском и, по слухам, на мандаринском диалекте китайского. Про английский я и не говорю, а еще он свободно говорит на трех испанских языках…

– Знает три слова, хочешь сказать?

– Нет. Ты же помнишь ту вечеринку в испанском посольстве…

– На которую ты ходил без меня?

– Офицерское же собрание было, без дам. Посол восхищался тем, что кастельяно у него как будто он родился в Эскориале, и он свободно цитирует Лопе да Вегу на староиспанском. При том, что он прекрасно говорит и на латиньос, и на портуньол – это два диалекта, на которых говорят в Латинской Америке. Которые от испанского испанского отличаются больше чем великорусский от белорусского наречия. А про это… По словам Николая, с тем, что было вначале, и сравнить невозможно. К тому же сказки его…

– Сказки весьма плебейские, но, пожалуй, что-то в них все же есть. Кстати, я давно в Москве не была… а ты знаешь, где этот Чеховский комбинат, который он мне пообещал?

Конечно, с раздачей орденов в январе я несколько поспешил. Иосса ведь месторождения-то "открыл" пока лишь в архивах своего департамента – но ведь и сделал он уже достаточно, чтобы быть отмеченным. И чтобы самому об этом узнать, ведь лет-то ему уже немало. Да и "американские железнодорожники" только лишь "творчески переосмыслили" свой опыт пропуска многих "поездов" по американской "игрушечной" дороге – впрочем, благодаря их "переосмыслению" уже сама дорога на Воркуту строилась с нужной для массовых перевозок структурой. Узкоколейка – это, конечно, все же железная дорога, только ездить по ней быстрее километров тридцати в час невозможно, а мне требовалось гонять в обе сторону по однопутной узкоколейке десятки поездов ежедневно. Так что тоже – заслужили. И Илья Архангельский заслужил: хотя его новый "электровоз" кормился сразу от четырех генераторов с "газовскими" бензиновыми моторами, стало чем таскать эшелоны по двадцать тяжелых думпкаров. Так что плевать, что овеществление того, за что ордена были розданы, произойдет лишь летом – оно произойдет! А пока происходило кое-что иное, причем весьма для меня радостное.

Первого апреля тысяча девятьсот пятого года радости были полные… много было радости. Специально никто вроде не подгадывал, но именно первого запустили сразу две домны в Череповце, а в Старом Осколе Саша Антоневич пустил уже первый мартен. У меня было подозрение, что там Саша всех на уши ставил исключительно с целью успеть раньше Роджерса – и в этом он некоторым образом преуспел. Правда домна там пока работала одна, и ни один из четырех прокатных станов был не готов, но сталь завод выдаст раньше чем Череповецкий. В слитках, для обработки не самых удобных, но раньше.

Все же интересно: несмотря на откровенную гонку, да и на то, что почти все машины для завода в Осколе были закуплены у "Бетлехем стил" (конкуренция – штука все же очень полезная!), завод получался заметно дешевле Череповецкого. То есть когда строительство полностью закончится, то ценой они вроде бы и сравняются, но Оскольский будет на четверть мощнее…

Минимум на четверть: пока что Череповецкий завод было "кормить" нечем. В Костомукше, конечно же, сразу обогатительный завод рядом с карьером ставили, но пока он делал в сутки тонн сто окатышей – так что пришлось срочно тянуть железную дорогу от Рыбинска к Череповцу чтобы возить руду с юга. Тянули узкоколейку, хотя и двухпутную, мосты ставили тоже деревянные, "временные"… к концу мая должны уже закончить.

Однако самым большим поводом для радости стал пуск первого генератора Волховской ГЭС. И, одновременно – поскольку электричество нужно было сразу же тратить – Запорожского алюминиевого завода. Небольшого, все же пока со станции можно взять лишь двадцать четыре мегаватта… двадцать пять, с учетом "служебного" генератора (Африканыч предложил Графтио поставить два мегаваттных, которые он наметил выпускать большой серией, и первый их них тоже был принят в работу) – но если пересчитать в алюминий… Вообще-то американцы на тонну алюминия тратили больше тридцати мегаватт-часов. Но если знать маленькие хитрости – которые я узнал еще в "первом попадании" – то можно тратить всего шестнадцать, а если все сделать совсем правильно – то и четырнадцать. Правда, когда я инженерам об этих хитростях говорил, меня чуть ли не в лицо называли сумасшедшим неучем, но я настоял, по принципу "хозяин-барин" настоял, и народ с интересом ждал, что же из всего этого получится. А ведь получится: если через одну ванну пропускать ток не в тридцать-сорок, как сейчас, а в двести пятьдесят килоампер… я еще неплохо помнил, как это получилось сделать давно тому назад: ведь алюминий был тогда главной моей "кормушкой".

Так что чему радоваться – было. Но было и чему печалиться: первого апреля мы в последний раз собрались в столовой, из окна которой открывался прекрасный вид на городок и канал. Я вдруг вспомнил, как разглядывал этот пейзаж со слегка забетонированной длинной ямой без воды, с торчащими вместо мостов арматуринами, с котлованами на месте будущих домов. А сейчас водная гладь обрамлялась красивыми и уже довольно высокими деревьями, растущими на широких газонах, по заасфальтированным улицам гуляли люди и бегали трамваи… неизвестно, когда получится увидеть все это в следующий раз. Мы уезжали – в Москву, в старую новую столицу.

И уезжали не все: Степан оставался, ведь ему и доучиваться нужно было, и заводом руководить – да, теперь у него был свой собственный завод – Векшинский завод радиоприборов. Второй городок получил, наконец, свое имя – Векшин. А первый – первый так и остался безымянным, поскольку я, как сатрап и тиран, официально запретил называть его "Волковым".

А Машка уезжала, но не с нами, потому что уезжала в Можайск. Замужней дамой: тесная совместная работа с Андреем не оставила ему никаких шансов избежать брачных уз. Ну да до Москвы там недалеко, можно в гости ездить. Да и Машке до Лыткарина добираться… нет, далековато. Похоже, строящийся Оптический институт обойдется без нее.

А вот Векшину придется теперь обходиться без нас. Впрочем, тут все уже так налажено, что проблем быть не должно – управление и городом, и окрестными колхозами вылизано, народ и сам знает, чем нужно заниматься. Понятно, что руководители нужны – но они тоже давно уже есть: всем городским хозяйством, например, давно уже руководил Кузька, и у него это получалось очень неплохо. В Векшине получалось, а вот что творится в стране…

Нам с Камиллой, ну и Машке было очень интересно, что будет после пятого. Третьего мне предстояло побывать в столице старой, а пятого – пятого уже в Москве, в кинотеатре "Зарядье", состоится премьера нового фильма. Художественного и цветного.

С фильмом история получилась интересная. Еще в октябре я случайно, по какому-то неважному делу, зашел в местный "мариинский театр", где располагалась музыкальная школа, и услышал звуки репетиции школьного оркестра. Музыка была очень знакомая, и у меня в голове сами собой всплыли слова этой песни… немножко удивило то, что ребята ее играли слишком быстро и немного иначе заканчивали куплет. То есть совсем иначе, и я даже было сунулся сказать им об ошибке, но тут до меня дошло, что это я скорее всего ошибся. Но поскольку в дверь я уже вошел, то всего лишь поинтересовался, а что это они такое играли. Оказалось – Моцарт, "Маленькая ночная серенада"…

Вообще-то, если не считать почти полутора сотен тысяч крестьянских детишек, население городков состояло из людей грамотных, большей частью с образованием минимум гимназическим, да и инженеров, врачей и прочих лиц, окончивших уже университеты и институты, сильно за тысячу набиралось. С семьями – и все эти люди периодически скучали. Да, в консерватории еженедельно концерты всякие случались, опять же театральные труппы со всей страны приглашались. Но смотреть все это и слушать конечно же хорошо, но хочется и самим чего-то сделать. И народ – делал, благо все же не круглосуточно люди работали, свободное время имелось. Так что любительских театральных коллективов самозародилось только в Векшине три, и в один иногда ходила "блистать" Машка. И как раз в этот же день она поделилась проблемой:

– Саш, может ты поможешь: мы сейчас решили новую пьесу ставить, только выбрать никак не можем. Все они какие-то… напиши нам пьесу, а?

– И про что вам пьесу нужно написать?

– Да про что хочешь, главное, чтобы была веселая.

– А чем вам не нравится, например, Бомарше? Возьмите "Женитьбу Фигаро" и ставьте. Не знаю как зрителям, а вам точно смешно будет.

– Ты чему ребенка учишь? – неожиданно возмутилась Камилла. – Ты бы еще посоветовал этого, нижегородского трагика… Горького ставить: такое же занудство и скукота.

– Почему занудство? Или я что-то забыл? У нас есть в библиотеке "Женитьба"?

"Женитьбу" мне принесли – Машка с Камиллой постарались – еще до ужина, в результате чего ужин состоялся без меня. Не то чтобы я сюжетом увлекся, увлекли меня поиски хоть одной знакомой фразы в этой пьесе. По крайней мере я смог понять одно: тот, с детства знакомый мне перевод еще никто не сделал, в нынешнем "переводе" переврали все, что только можно, включая даже имена персонажей. Хорошо еще, что дамы притащили мне вместе с переводом и оригинал.

Ну, предки! Ну, лентяи! Полиэтилен или капрон в девятнадцатом веке изобрести у них усердия хватило, а вот классику нормально перевести на русский – так их нет! И это при том, что каждый второй гимназист минимум три языка знает, а каждый первый – вообще четыре! Ладно, в конце-то концов, писатель я или нет? Да, тот, "классический" – по крайней мере для меня классический – перевод я не помню. Но если учесть, сколько я "переводил самого себя"… Да и дочь наша на меня надеется, нехорошо будет, если ее ожидания я не оправдаю.

Следующие недели две все свободное время я потихоньку писал русские слова и предложения. Ну а раз уж перевода все равно нет, то почему бы и не выпендриться? Выпендрился: мой "перевод" был написан в стихах. Наверное потому, что все, что я действительно вспомнил, было заключительной песенкой под названием "Водевиль". То есть её так сам Бомарше назвал, правда он написал больше, чем я помнил… впрочем и мне удалось вспомнить только три куплета, да и то с купюрами. Но невспомненное сам дописал, благо оригинал имелся и было понятно о чем там речь идет. Я, собственно, с конца и начал, ну а дальше все само как-то в рифму пошло.

Самодеятельность чем хороша: там все очень быстро делается. Машкина труппа – где дочь наша изображала Сюзанну – пьесу поставила недели за три. Не ахти уж как замечательно, но я посмотрел. И именно во время спектакля до меня дошло, что теперь в этом мире все будет совсем не так, как было бы без моего тут появления. У царя опять ведь дочка родилась, пятая… А еще может оказаться, что теперь вообще не родится и тот, кто переводил знакомый мне вариант, и актеры, которые играли. И страна окажется без этого, хоть и небольшого, но очень заметного кусочка собственной, именно русской, культуры. Очень этой культуре нужного кусочка…

Честно говоря, мне стало страшно: ведь теперь мир не увидит улыбки Гагарина, не замрет в восхищении перед Ириной Родниной. Николай Носов не напишет "Незнайку", и не родятся бессмертные строки гениальной Юнны Мориц "Тело, впернутое в воду, выпирает на свободу силой выпертой воды телом, впернутым туды"…

Конечно, мой перевод правильнее было бы назвать словом "вирши", причем используя его в самом ироничном смысле – но он был всяко не хуже имеющегося. И если сделать его более распространенным, то ведь должен же найтись человек, который скажет "я могу сделать лучше" и сделает! Но на предложение снять фильм труппа ответила почти единодушным отказом: одно дело "изображать" перед родственниками и приятелями, и совсем другое – перед всей страной. Однако я уже "закусил удила"…

В России было много разных театров, вот только актеров приличных было маловато. Да та же Ермолова… может быть, для тех, кто слаще морковки ничего не ел, сойдет, но я-то видел, как играют настоящие артисты! Впрочем, если эту "богему" правильно пнуть в верном направлении… Для себя я сделал простой вывод: более-менее годная драматическая школа была лишь в Малом театре. Так что в первый же визит в Москву я его быстренько посетил – там как раз давали "Горе от ума". Ну что сказать, "актеры" Машкиной любительской труппы не сыграли бы лучше. Впрочем, и сильно хуже не сыграли бы, но своим-то инженерам и учителям я деньги не за кривляние на сцене платил.

Озвученные суммы заставили выбранных мной актеров сильно задуматься, а когда уже их начальство радостно согласилось предоставить им "творческий отпуск"… Ну а то, что театр получил от меня "откупных" больше, чем его месячная выручка, я решил никому особо не рассказывать. Зачем?

Я где-то читал, что для знаменитого спектакля "моего старого будущего" декорации делались на основе мельхиоровых сахарниц. У меня с сахарницами было неважно, так что пришлось взять подстаканники. Мебель Васька сварила из арматурной проволоки, костюмы (по моим эскизам) сшила Дарья. На механическом заводе изготовили выдвижные пандусы, школьный оркестр (все же эту консерваторию у меня язык не поворачивался называть по другому, наверное из-за возраста "консервантов") денно и нощно репетировал пьесы Моцарта. А институт Ольги Александровны во главе с ней самой вообще перешел чуть ли не на круглосуточный режим работы: кинопленка тратилась многими километрами. Да если бы только кинопленка – сама Ольга Александровна была в числе трех человек, согласившихся принять "бремя всероссийской славы" на свои нежные плечи: у нее в пьесе была роль Марселины, и она была единственной, к чьей игре у меня не возникло ни малейших претензий. Да, наверное для того, чтобы столь блестяще сыграть в этой комедии, нужно было потерять четырех детей в младенчестве… И опять же: Пельцер, безусловно, актриса гениальная, но в пьесе Марселине "слегка за сорок", а не "немножко за шестьдесят"…

Графиню Розину играла Елена Андреевна, и у нее поначалу получилась подлинная графиня… а требовалась все же комедийная, хотя и не смешная. Но воспитание княжеское… Сталин, вроде бы, когда-то говорил, что "нужно быть княгиней чтобы хорошо сыграть крестьянку". Это он про Любовь Орлову говорил, но та-то вроде и не княгиней была, а Елена Андреевна – княжна, и ей хватило буквально пары "советов".

Ну а третьей "провинциальной актрисой" была исполнительница роли Фаншетты Васька, в образ попавшая просто идеально. Впрочем, все же удалось уговорить и других "провинциалов" отыграть в массовке, и с ними было совсем просто. А вот с актерами Малого театра…

На роль Фигаро я выбрал парня с простой фамилией Ленин, Лиза Садовская изображала Сюзанну – и вот им объяснить, чего я хочу от них получить, было очень непросто. Они же "лучше знают, как играть"! Однако результата все же удалось добиться, правда самым неожиданным образом. Времени-то сидеть на репетициях у меня не было, поэтому я утром рассказывал, что хочу увидеть, они репетировали, "кинолюбители" все это снимали, а я вечером смотрел что получилось… и начинал выть от бессилия. И продолжал бы выть дальше, но Степан, на этих репетициях постоянно присутствующий в качестве "оператора звукозаписи", как-то сообщил "приглашенным звездам", сколько стоит "бездарно истраченная пленка"…

Так что в конце января получился, на мой взгляд, удобоваримый продукт. Затем две недели шли съемки (снимали уже на "трехцветную" камеру полного формата, а не на "репортерскую" черно-белую – то есть однопленочную, как на репетициях). Март почти целиком ушел на монтаж, озвучание…

Со звуком Степан особенно постарался. Мы все же сделали прошлым летом пленочный магнитофон, а для хорошего звучания фильма он решил и на кинопленку магнитные дорожки нанести. Имея в виду записывать туда только порезанные оптикой высокочастотные диапазоны – но в результате решил при наличии магнитной записи оптическую звуковую систему в проекторе просто не включать. Сам проектор в результате всех его модернизаций весить стал полтора центнера, но…

Третьего апреля во дворце княгини Юсуповой состоялся "закрытый показ" фильма. В очень "узком кругу" – кроме меня с женой и семейства Юсуповых присутствовали лишь Император с супругой. Четвертого газеты сообщили, что царь "кинофильм одобрил", а пятого в "Зарядье" состоялась премьера.

Каюсь, я поступил нехорошо. То есть хорошо, но по нынешним понятиям невежливо. Даже не так: было бы гораздо вежливее с моей стороны заранее обратиться к Юсуповой, нижайше просить об аудиенции, получить ее (может быть). Однако есть некоторые вещи, которые канцлер себе позволить просто не может. Например, получить отказ в этой аудиенции – так что я всего лишь отправил письмо (вежливое) с просьбой (очень вежливой) отменить все, что намечено княгиней на третье апреля и принять меня с императором – то есть Императора и меня, конечно же. И с кучей тяжелого оборудования.

Зинаида Николаевна, в отличие от меня, женщиной была исключительно вежливой, и сообщила, что для нее наш визит будет огромной радостью. А когда мы с Камиллой и Машкой завалились во дворец, очень вежливо поздоровалась и поинтересовалась, чем она может быть полезна господину канцлеру. Именно "господину" – не "превосходительству" какому-нибудь, ведь Юсуповы-то в знатности рода царям не уступят. А насчет канцлера есть сильные сомнения…

– Прежде всего, Зинаида Николаевна, прошу принять нашу самую искреннюю благодарность за то, что смогли выкроить для нас время. Позвольте представить вам мою супругу Камиллу Григорьевну и приемную, но горячо любимую дочь нашу Марию Петровну.

– Очень рада знакомству с самой известной благотворительницей России – улыбнулась, причем, похоже, совершенно искренне, княгиня, поклонившись Машке, – И весьма рада знакомству с вами, Камилла Григорьевна: мне очень много говорили о ваших научных открытиях…

Забавно: Камилла немного смутилась от столь малой похвалы, ну а Машка вся просто расцвела от удовольствия и вся из себя цветущая и преподнесла княгине Юсуповой "скромный подарок". Примерно такое же колье, что ей на свадьбу в очередной раз было сделано, только с голубыми сапфирами. Похожие "ошейники" – правда раза в два поменьше и с камешками помельче – за океаном продавались тысяч по двадцать долларов, но княгиня – она всего лишь поблагодарила. Хотя и был заметно – если очень внимательно следить на ее лицом – что она поражена до глубины души.

– А теперь я перейду к сути нашего столь внезапного визита. Видите ли, император выразил желание посмотреть новый кинофильм. И мне показалось, что без вашего участия такой просмотр будет… неполноценным. Мне весьма важно мнение о фильме человека, в искусстве разбирающегося, а кроме вас, кто еще сможет дать правильную оценку?

Льстил я, конечно, безбожно – на просмотре дома я уже видел, как на фильм реагировали даже снимавшиеся в нем актеры. Садовская – та просто расплакалась, и вся в слезах стала жаловаться (Машке), что я "специально решил погубить ее карьеру, показав что даже любительница из провинции играет лучше". Машка рассказала мне, и я велел передать актрисе, что она дура набитая, а эта роль уже сделала ее самой известной актрисой Державы, да еще и лучшей актрисой. Ну Машке-то что – передала…

Ленин высказал свое мнение уже непосредственно мне:

– Очень жаль, что производство кинематографа столь дорого. Я только теперь увидел, что я играл неверно, и сейчас смог бы сделать это куда как лучше…

– Сделаете. В следующем фильме, так что не расстраивайтесь.

А Остужев, уже сыгравший того же Альмавиву в собственной постановке Малого театра, высказался просто:

– А знаете, Александр Владимирович, вы ведь просто убили театр. По крайней мере наш спектакль уже умер…

– Вы не правы, Александр Алексеевич, и вы сами это знаете. А ваш спектакль… Я надеюсь, что найдется действительно талантливый переводчик, который сможет перевести Бомарше – и тогда вы поставите новый спектакль. На который публика ломиться будет, поскольку он наверняка превзойдет этот фильм. А кинематограф – вовсе не крышка гроба для театра. Это всего лишь ступенька, которая поможет театру подняться выше.

– Вы так думаете?

– Я знаю. А еще кино – это ступенька для народа, поднявшись на которую простые люди начнут понимать театр.

Последние слова я повторил и Зинаиде Николаевне Юсуповой – после того как она выплеснула на нас порцию восторгов:

– Это так необычно! И просто великолепно! А чей использован перевод?

– Мой.

– Замечательный перевод, необычный… правда, мне казалось, что…

– Что Бомарше писал прозой? Вам не казалось, это на меня что-то накатило.

– Тогда просто обязана сказать, что в стихах пьеса заиграла иными гранями и…

– Каких стихах, Зинаида Николаевна? Это всего лишь весьма бездарные вирши, и я сам это прекрасно понимаю. Честно говоря, когда я все это писал, меня не оставляла мечта, что найдется кто-то, кто потом сделает русский перевод Бомарше так, что будет не стыдно перед автором.

Юсупова вдруг тепло улыбнулась:

– Я вижу, вы искренни в этом. Но тем не менее скажу, что у вас все же получилось великолепное зрелище, и вы можете гордиться тем, что дали театру буквально новую жизнь. А перевод…

– Зинаида Николаевна, вы – в отличие от нас – очень хорошо знакомы и с литераторами, и с театралами… искусство – оно живет в вас. И вы… Я прошу вас занять должность министра культуры.

– Министра чего? – рассмеялась княгиня.

– Министра культуры. Стать человеком, который выберет лучшее, что имеет человечество, и даст это лучшее нашему народу. Причем всему народу, а не только знати.

– И вы думаете, я смогу разобраться в том, что нужно простому люду?

– Один мой хороший знакомый сказал: "Чтобы хорошо сыграть крестьянку, нужно родиться княгиней". Розину в фильме играла урожденная Белозерская…

– Да, пожалуй вы правы. И – Марселина?

– Я тем более уверен сейчас, что лучше вас в искусстве, в культуре вообще никто не понимает. Нет, не княгиня, но потомственная дворянка, Суворова Ольга Александровна.

– Нам, женщинам из хороших родов, только и остается, как творить искусство, жаль что немногие это понимают. Спасибо, Александр Владимирович, за то, что хоть вы поняли это. Но почему вы обратились ко мне? Княжна Белозерская, мне кажется, искусство понимает великолепно, и даже госпожа Суворова…

– Елена Андреевна творит еще кое-что, она директор и научный руководитель института радиофизики. А Ольга Александровна руководит исследовательским институтом органической химии…

– Уели, Александр Владимирович, как есть уели! Я только хочу теперь задать один вопрос: говорят, что вы свои новые министерства намерены разместить в Москве?

– Это верно. Но поскольку Феликс Феликсович всяко является адъютантом Сергея Александровича…

– Министерство культуры… надо же! А чем оно будет заниматься?

– Вы будете определять, какие фильмы нужно снимать для народа, какие книги печатать… что преподавать в школах по классам русского языка и литературы.

– Книги и без этого печатают. Мне что, предстоит стать главным цензором?

– Зачем? Пусть печатают то что печатают, а вы будете определять, что будет издавать уже само государство. И как издавать. Чтобы, эх-эх, пришло то времечко, когда мужик Белинского и Гоголя с базара понесет.

– И у государства хватит денег заказывать это в нынешних издательствах? Или вы думаете принуждать их издавать то, что я, допустим, выберу?

– Зачем? Я вам для книгоиздания выделю… да хоть Чеховский полиграфический комбинат! И книг государство – то есть Министерство культуры – будет выпускать поболее, чем все нынешние книгоиздатели. Ну а вам предстоит определять, каких…

– Забавное предложение, уж чем-чем, а книгоизданием-то я никогда и не занималась. Но вы знаете, мне сама затея нравится. А кроме книг что мне нужно будет делать?

– Боюсь, что дел будет немало. Вот взять того же Бомарше: полная ведь бездарность – как мошенник, и помер в нищете. А ведь драматург-то он от Бога был, но на достойную жизнь пером заработать не сумел и занялся делом, в котором не смыслил. И задачей министерства в том числе будет и создание условий, чтобы те, кто творит культуру, кошельки по карманам зевак не воровали. Но и чтобы бездари к кормушке такой не приникли тоже – а тут, сами понимаете, человек требуется с безупречным вкусом.

– Даже так? Спасибо за комплимент, но это было бы и в самом деле интересно. Я принимаю ваше предложение, но с условием: если почувствую, что не справляюсь, подаю в отставку и вы от того обижаться не будете.

– Не буду, это я вам точно обещаю – потому что уверен, что вы справитесь. И тем более буду рад пригласить вас в Москву, где послезавтра состоится публичная премьера фильма. Кому же, как не министру культуры, его представить публике?

Вечером, когда "канцлерский поезд" уже нес нас в Москву, Машка поинтересовалась:

– Саш, ну зачем ты ее так хвалил? Камилле-то, небось, обидно было.

– Дочь наша, работа у меня такая – людям в лицо врать. А Камилла у меня умница и красавица. Ты тоже красавица, но еще не совсем умница, и не знаешь, как жена моя любимая, что княгиню Юсупову крестьяне в Архангельском называют за глаза не иначе как "барыня малахольная", а в южных поместьях батраки ее именуют исключительно матерно.

– А почему в Архангельском иначе?

– А там место отдыха, работать крестьян особо не заставляют. Ладно, спать иди, завтра небось с утра в Можайск помчишься…

Камилла задала другой вопрос:

– Зачем тебе Зинаида Николаевна?

– Вся та шушера, что мнит себя "высшим обществом", теперь некоторое время будет неистово одобрять любые действия канцлера. Жаль, что недолго, но потом уже поздно будет…

– А когда она уйдет?

– Она не уйдет. Первый в мире министр культуры… первая в мире женщина-министр – нет, не уйдет. Впрочем, культуру в России она поднимет, у этой дамы хватка железная.

– Ну тебе виднее. В Москву в восемь приедем? Спи уже, доктора говорят, мне нельзя!

– Врут.

– Мне не врут, спи!

Глава 41

Александр Львович с любопытством оглядел комнату. Очень интересную: хотя на первый взгляд обстановка выглядела не просто бедно, а вызывающе примитивной, сама комната казалась гармоничной и… удобной в своем назначении. То есть о ее назначении Александр Львович мог пока лишь догадываться, но скорее всего он не ошибался. И не ошибался он, вероятно, и в том, где расположена эта комната… вот только он не имел ни малейшего понятия о том, как он сюда попал.

И вообще, последнее, что он с уверенностью помнил – это кафе в Лозанне, куда он зашел перекусить после очередной, причем весьма бурной, встречи с "коллегами". Он еще обратил внимание на двух весьма молодых дам – очевидно, провинциалок, которые все время хихикали, довольно громко обсуждая названия из винной карты. А следующим, причем не очень четким, воспоминанием был уже небольшой, но довольно приличный номер… в отеле? Вероятно, да: горничная, убирающая в комнате, осуждающе бурчала по поводу постояльцев, успевающих "так набраться уже с утра". Тогда Александр Львович решил притвориться спящим – но проснулся совсем уже в другой комнате. Где – под внимательным присмотром двух молодых людей в странных мундирах, привел себя в порядок и откуда затем прошествовал уже сюда. В комнату, где за каким-то простецким письменным столом сидел молодой человек и что-то писал.

А когда он оторвался от письма и поднял голову, гостю почти сразу стало очень страшно, хотя хозяин комнаты вовсе не походил на чудовище. Наоборот, с улыбкой на лице и явно получая удовольствие от ситуации, он спросил:

– Ну что, Израиль Лазаревич, допрыгались?

– Вы, вероятно, меня с кем-то спутали… – ответ прозвучал неуверенно и оттого, наверное, показался молодому человеку смешным. По крайней мере он рассмеялся уже в голос:

– Вас, господин Гельфанд, я ни с кем не путаю. То есть возможно я и мог бы ошибиться, но вот люди, которые вас ко мне пригласили – они не ошибаются никогда.

– Это называется пригласили? – Александр Львович так удивился, что слова эти у него совершенно автоматически.

– Если бы я попросил вас доставить, то вы сейчас лежали бы вон там на резиновом коврике…

– На резиновом?

– Да. Не люблю, знаете ли, пачкать пол экскрементами тех, кто их в себе сдержать не может. Я вас пригласил, и пригласил, чтобы сделать простое предложение. Причем думать вы можете сколько угодно, вас – после нашей беседы – доставят куда вы захотите. Обратно в Лозанну… или на вокзал, если вы пожелаете куда-то ехать самостоятельно.

– Обязательно уехать?

– Да, России вы больше не нужны. Совсем. У вас будет трое суток чтобы Россию покинуть, возможно навсегда.

– То есть возможно?

– Единственная альтернатива – я попрошу вас доставить. В противном случае вас пристрелят еще на границе… впрочем, это потом. Сначала я излагаю свое предложение: вы вообще забываете, что существует Россия… и Османская империя, кстати, тоже. Да, и в этом случае вы продолжите свою спокойную и размеренную жизнь.

– А при чем тут османы?

– Вам-то что за печаль? Допустим, у меня на османов другие планы…

– Другие, чем у…

– Вообще другие. Так понятнее?

– Ну… да, ладно, но как я могу забыть страну, в которой родился?

– Не моя забота как. Но если не забудете, то в следующий раз вы сюда приедете уже не ко мне. Знаете, у меня лучшая в мире медицина… но чтобы она оставалась и далее лучшей, врачам все время нужно придумывать новые методы лечения людей, новые лекарства. Они, конечно, все сначала проверяют на животных – на мышах там, кроликах – но наконец наступает время проверить все это на реальных пациентах, на людях. У меня есть один очень хороший врач, занимается способами приживления оторванных на войне или в аварии конечностей… испанец, знаете ли, учился он у иезуитов…

– Я уже забыл даже как называются эти страны.

– Какие?

– Какие?! А… Извините, не помню… о чем мы сейчас говорили?

– Даница! Наш гость едет обратно! Вас до Лозанны проводить?

– До вокзала будет достаточно. Правда, боюсь, что у меня с собой не хватит на билеты…

– Даница! Проводи доктора Парвуса на вокзал. И по пути зайди в бухгалтерию: оформи ему командировку, пусть получит суточные и на проезд. По первому классу.

– Спасибо, господин… канцлер? Я не забуду вашу любезность.

– Не забудете что?

– Извините, господин… жаль, что нас не представили. А особенно жаль, что нам так и не довелось встретиться…

– Мне тоже. Доктор… один испанский доктор говорил, что оторванную руку он может приживить обратно с вероятностью почти в пятьдесят процентов. Любопытно было бы посмотреть – но не судьба. Скорее всего, и не увижу никогда такого чуда…

В Москве, в Зарядье стройка развернулась совсем нешуточная, и – поскольку мы временно именно в одном из новых домов и разместились – я это прочувствовал каждой клеточкой своего организма. И носовыми, и ушными, и всеми прочими: непрерывные караваны разных телег, движущихся к Зарядью и с нескольких железнодорожных станций, и из ближних (и дальних) деревень с утра насыщали окружающую действительность грохотом колес (и воплями возниц) куда как надоедливее пресловутых перфораторов… правда уже к обеду шум сильно стихал, и гасился он могучими ароматами навоза – в котором, собственно, колеса телег и начинали тихо чавкать. Что же касается поднимаемой пыли, то почему-то навоз поднятию пыли не препятствовал, но сам испускал какой-то желтоватый туман, так что уже часам к одиннадцати я чувствовал себя искупавшимся в дерьме. И не только я – так что Камиллу пришлось отправить обратно в Векшин (московские гостиницы меня и ее не удовлетворяли наличием мелкой кровососущей живности).

"Правительственный квартал" в Зарядье строил Федя Чернов, и строил быстро: по крайней мере "гостиница Канцелярии" (в стилобате которой кинотеатр и разместился) была не только полностью выстроена, но и целиком отделана. Но она была всего лишь пятиэтажной (а кинотеатр размещался, почитай, вообще в ее подвале), а другие домики я нарисовал гораздо более высокими. Так что Федя в основном занимался исследованиями на тему "сделать бетон более прочным", а все остальное пустил на самотек. То есть логистику стройматериалов пустил, и вышло грустно, грязно и вонюче, что осложняло жизнь очень многим людям.

Чтобы сделать полегче жизнь уже Феди Чернова, я постарался направить на стройку все доступные грузовики. Вот только доступных было маловато – и мне пришлось отдельно озаботиться этой проблемой. По счастью, как раз Чижевский, назначенный ректором строящегося в Осколе Института стали и сплавов, а пока подбирающий для него кадры в Москве, принес мне просьбу младшего брата (работающего в Брянском Арсенале) посодействовать (материально, конечно) улучшению жизни наемных рабочих заведения. Ну, брата этого я вызвал в Москву тоже – и через неделю он оправился обратно в Брянск строить сразу три автозавода. То есть не в самом Брянске, а в трех городках соседней – Черниговской – губернии, но все же рядом с Брянском. Потому что уже в Брянске для этих трех заводов Чижевский-младший приступил к строительству моторного завода. Ну а дочь наша направила туда же команду своих можайских стеклоделов ставить новый стеклозавод.

В тех краях я предполагал выпускать классические "буханки" (что само по себе было новым словом в автомобилестроении, ибо "буханка" становилась первым в мире автомобилем с несущим кузовом), а так же грузовичков на базе УАЗ-451. Грузовички, конечно, должны получиться все равно рамными, но тоже "новым словом": половину выпуска я планировал сделать седельными тягачами. Да, такой потянет хорошо если три тонны груза – но мне сойдет. Потому что грузов возить много, а арзамасский завод много машин всяко не сделает. Просто потому, что сколько их не делай – все мало будет. Но это все выстроится не скоро, а пока навалились новые проблемы. Впрочем, проблемы ожидаемые, хотя менее неприятными они от этого не стали.

А вот вредно не слушать моих умных советов, для здоровья, оказывается, вредно: седьмого апреля произошло покушение на Великого Князя Сергея Александровича, категорически отказавшегося от предложенных телохранительниц. Зоя Дворникова, командир "группы прикрытия", оправдывалась:

– Ну не могли мы его закрыть, Александр Владимирыч, не могли! Он же, гадина такая, из толпы бомбу бросал, за людей, сволочь, спрятался!

– Зоя, я никого, кроме самого Сергея Александровича, в ошибках не виню. Вы вообще молодцы, что банду эту живьем взяли. Что господин Трепов по поводу допросов сказал?

– Мне вслух повторить? – мрачно поинтересовалась девушка.

– Своими словами, конечно.

– Если не считать того, за что он потом извинился, то ничего. Нет, он еще поблагодарил доктора Батенкова…

Валь и Штюрмер приехали в Москву уже восьмого, а девятого Виктор Вильгельмович пришел ко мне с "докладом о расследовании". Правда, он больше не докладывал, а спрашивал:

– Александр Владимирович, не знаю, знакомы ли вы с протоколом допроса бомбиста…

– Знаком. Но, думаю, пусть расследованием займется господин Штюрмер, и, надеюсь, он быстро найдет какие-то бытовые причины преступления. Ревность там, или месть за близких…

– Зачем?!

– А затем, что иначе нам придется посадить тысяч сто, ведь по закону теперь родственники террористов тоже на каторгу должны отправиться. А у Стишинского пока столько сажать некуда.

– Мы что же, должны будет сделать вид, что в России все хорошо?

– Виктор Вильгельмович, ваша служба тоже проведет это расследование, но спокойно, тихо, без малейшей огласки. И так же тихо, по одному, арестует все это бешеное кубло. Места им на Груманте и в Воркуте хватит, к тому же Николай Александрович, директор Горного департамента, хочет в Нерчинском округе свинца побольше подобывать, еще чего-то…

Вячеслав Константинович приехал еще через день – но он давно уже планировал перебраться в Москву, куда, собственно, и весь Комитет переезжал. И, понятно, тоже "захотел об этом поговорить":

– Да, Александр Владимирович, в чем-чем, а в этом вы были правы: с вами страшно интересно работать. Вот только жить с вами просто страшно…

– Боюсь, Вячеслав Константинович, что жить и без меня было бы страшновато. Зато со мною, когда мы точно знаем кто именно жизнь нашу портит, это можно будет исправить. Кстати, как там Петр Николаевич?

– Согласился. Сейчас в дела вникает, с полковником вашим… Линоровым. И просил у вас поинтересоваться, зачем вы его выбрали, а не Линорова на должность поставили? Полковник-то с делами уже знаком, и опыт есть…

– Встретимся – объясню ему – обрадовался я новости. – Но вам скажу: Евгений Алексеевич пока просто молод, связей не имеет. Ему просто будет сложнее народ на службу подбирать.

Петра Николаевича Дурново я предложил на должность начальника Службы вневедомственной охраны – задачи которой были существенно расширены по сравнению с "изначальным вариантом". Сначала думал назначить как раз Линорова, но, подумав, мнение изменил. Все же у Дурново опыта работы в МВД уже много, и он очень неплохо знаком с его сотрудниками. Вдобавок, в МВД у него был определенный авторитет, люди ему доверяли – так что подобрать командиров для тех же будущих "вохров" у Петра Николаевича лучше получится. И, главное, быстрее…

– Я еще вот что спросить хотел, уже из-за Сергея Александровича… – продолжил фон Плеве. – Сам видел, как вы барышень выдрессировали, так может подобную школу и в Комитете учредить? Тайную, и тихонько пару сотен таких умелых мальчиков в год для наших дел готовить. Если вы так тысячи детей выучили, то уж сотни сверху еще возможно? Вы учителей же дадите?

Тут я рассмеялся уже в открытую:

– Вячеслав Константинович, признаюсь вам: таких, как Лена и Наташа, у меня во всем отряде охраны вряд ли пара дюжин найдется. А прочие… да, мундиры красивые носить умеют, и стрелять не хуже армейских офицеров могут. И всё, от них польза больше моральная: если рядом с кем-то девушка в красном или черном мундире ходит, то террорист просто испугается. Может быть испугается – но и это уже полезно. А профессионалов готовить – детей отбирать надо. У меня с сотни тысяч вот пара дюжин девушек и столько же юношей нашлось. Так что для ваших пары сотен нужно всю Россию школами застроить и в них уже талантливых отбирать.

– Обидно…

– Что – обидно?

– Что не получается. Всю Россию в школах разве внуки мои увидят…

– И вы увидите. Помните, что я говорил? У нас всего есть десять лет, и год уже, почитай, прошел.

– А много ли за год мы успели сделать?

– А что, не видно? Но пока то, что не видно – это хорошо. В середине мая соберемся отдельно, чтобы итоги года обсудить…

И обсуждать предстояло многое. Всего-то две недели как из Векшина "насовсем" уехал, и снова пришлось туда отправляться. Живьем, поскольку разговор предстоял "на высшем уровне". С царем. Который, кроме всего прочего, имел быть и Великим Князем Финляндским. А специфика Финляндии заключалась в том, что юридически ее главой являлся лично русский царь, но юрисдикция Российской Империи на нее как бы и не распространялась. Финны трактовали положение это просто: Финляндия – отдельная страна, у которой с соседом просто глава один и тот же. Но на соседа все равно плевать…

Однако разговор пошел не о Финляндии – сначала пошел:

– Добрый день, Николай Александрович, я приехал попросить вас срочно выпустить вот этот указ – я протянул Императору бумагу.

– А почему бы вам его не выпустить под своим именем – сварливо поинтересовался тот.

– А потому, что как раз этот указ должны издать лично вы. И даже не как глава России, а как глава рода Романовых. Я-то Великим князьям не указ вообще, и вот Сергей Александрович отказался принять от меня подготовленную охрану. Прошу обратить внимание: фон Плеве две охранницы спасли от смерти когда террорист уже бомбу начал бросать – потому что пять лет этому делу обучались. Причем с детства, когда обучение проще идет. Не откажись Сергей Александрович – и не случилось бы несчастья. Так что прошу вас приказать всем членам императорской семьи в вопросах безопасности, личной безопасности я имею в виду, беспрекословно выполнять распоряжения канцлера.

– Вас так волнует безопасность моей семьи?

– А вы всё считаете, что я вас сюда пригласил из каприза? Возможно вы и не поверите, но пока здесь для вас – единственное безопасное место. Даже через периметр чужие не пройдут без специальной подготовки, а в город и с подготовкой не войдут. Ну а где еще вы найдете в России место, куда не пройдут вражеские убийцы? Сергея Александровича, между прочим, в Кремле ранили. Так что, если вы хотите чтобы безопасность вашей семьи была хоть как-то обеспечена, указ этот необходим. Причем публиковать его я не собираюсь, доставят только лично каждому из тех, кого он касается.

– Ну хорошо, где подписать? На сегодня все?

– Да, пожалуй… Хотя… Откровенно говоря, я думал следующий вопрос отложить на лето, но время поджимает: расследование покушения показало, что враги Империи нашли-таки место для невозбранной подготовки к преступлениям. Бумаги-то мне быстро подготовят, но сначала все же давайте обсудим вот что. Финляндия слишком уж зарвалась, в Гельсингфорсе открыто съезды антироссийские устраивают, так что пора уже финнам объяснить, кто в доме хозяин. Для начала вам, как Великому князю Финляндскому, стоит, думаю, подписать с нынешним формальным руководителем уже России – то есть со мной – договор о передаче обратно в полное подчинение Империи Выборгской губернии. Воспитательный момент договора будет значителен: один император ее дал, имея в виду дружбу и уважение взаимное укрепить. А поскольку уважение практически потерялось а дружба и не возникла даже, то отданное другой император обратно забрал.

– Вам в Финляндии бунта захотелось?

– Ну, если они захотят побунтовать, то все даже проще будет. Но – не захотят.

– И почему же?

– Вячеслав Константинович все же не зря был министром – статс-секретарем. Он реальную ситуацию хорошо знает, мы этот вопрос уже обсудили. К тому же – на всякий случай, конечно – он и возможными недовольствами уже озаботился, подготовил людей – двадцать тысяч человек военизированной полиции. Они при нужде за порядком проследят…

– А что дальше? Я спрашиваю только про Финляндию сейчас…

– Пока ничего, а годика через два, когда народ созреет, все губернии княжества в российскую юрисдикцию переведем. Вы переведете, по горячим просьбам народов, Финляндию населяющих.

– И вы знаете, как заставить их просить об этом?

– Зачем заставлять? Сами попросятся.

Николай помолчал, но довольно быстро сарказм, демонстрированный не только голосом, но и позой, и в выражении лица, развеялся.

– Давайте ваш договор. Я одного понять не могу: власть вы ведь фактически узурпировали и возвращать мне ее точно не собираетесь. Сами же сказали, что я буду последним Императором России… Может вам сразу потребовать от меня отречения?

– Во-первых, я уже объяснил, почему вам предназначено самой судьбой стать именно последним императором: не будет у вас здоровых наследников мужского пола, а братьев-дядей-племянников никто не потерпит. Но во-вторых, рано вам еще отрекаться. Вот лет через десять, когда народы России будут на вас молиться – тогда уже…

– Народы молиться будут? – в голосе Николая прозвучала грустная усмешка.

– Будут-будут. Я позабочусь…

Сменивший Вячеслава Константиновича на посту Министра-статс-секретаря по делам Великого княжества Финляндского Эдуард Андреевич Эрштрем примчался в Москву на следующий день после публикации Договора. Выслушав его возмущенную речь, я вежливо поинтересовался, считает ли он на самом деле что Император или я внезапно передумаем, и если нет, то зачем он вообще приехал. Ну а если да – то не стоит ли ему с врачами поговорить на предмет срочной необходимости поправки душевного здоровья. Ну а в крайнем случае – если он все понимает, но приехал исключительно "по долгу службы", то пусть сначала эту службу исполнит и в следующий раз приедет не один, а с "группой заинтересованных товарищей", состоящей из членов финского Сейма. Желательно – в полном составе.

Наверное, я слишком много и "слишком громко" думал о Финляндии, потому что – совершенно неожиданно для меня – даже Дарья вдруг поинтересовалась:

– Александр Владимирыч, ну что вы об этих чухонцах-то так беспокоитесь? Чай, не помрут они без вашего пригляда-то!

Ну, в общем-то да, не помрут. Однако – чтобы не помер кто-то еще, за отдельными гражданами на территории Герцогства просто необходимо приглядывать очень внимательно…

Дарья тоже в Москву переехала – ну кто же о девочках-то еще позаботится? Настя, Таня, Оля – девочки уже, конечно, большие, но все же еще не взрослые. Оля тоже с нами уехала: я объяснил Евдокии, что дочери ее учиться надо, в институте, и лучше всего в Москве – и там же к институту и готовиться. Потому что хотя в городке институты и имеются, но с профессорами конкретно у Козицына пока не очень. Да и наших маленьких обиходить Дарья все больше помогала, потому что Зоя в Москву не поехала: нашла все-таки нового мужа в Векшине. В этом плане город получился удачным – для одиноких дам: по каким-то таинственным причинам мужское население в городе превалировало. Тайна такая была, покрытая, естественно, мраком: в университетах да институтах избытка студенток не было, а выпускники чаще всего прямо с институтской скамьи в город попадали, в основном холостыми еще. Так что молодым женщинам здесь было легко обратить на себя внимание. Да и не очень молодым – тоже: Ольга Александровна, похоже, тоже скоро фамилию сменит…

Но это – когда еще будет, а апрель уже много чем порадовал – я о промышленных достижениях. И не очень промышленных – тоже. Когда я "предложил" Зинаиде Николаевне Чеховский полиграфический комбинат, я почему-то забыл, что это только полиэтилен с капроном в девятнадцатом веке придумали, а город Чехов – еще нет, не говоря уже об этом комбинате. Вот сколько лет живу, можно сказать, в прошлом – но иногда память так и норовит подсунуть на язык что-то "не от мира сего". С другой стороны, это же память мне услужливо подсунула перед мысленным взором расписание электричек Курского вокзала и висевшую в вагоне этой электрички схему пригородной зоны. Сопоставление которых с нынешней картой подсказало, что невыстроенный город наверняка находится у современной станции Лопасня – как раз между Столбовой и – запомнившейся мне своим удивительным названием – станцией "Шарапова охота".

Правда, дальше стало хуже: я-то думал, что там писатель Чехов жил, или хотя бы в гости приезжал – а сейчас он как раз помер и в честь него можно будет назвать всё… Так нет, Антон Павлович разве что мимо проезжал – на поезде, конечно, когда у него слетела шляпа. Однако с другой стороны – все же помер, типографию в честь него назвать будет вполне прилично – а по типографии и городок будет потом назвать не стыдно. Ну а разобраться, где эту типографию взять, мне очень быстро и доступно помог Чёрт Бариссон. На прямой вопрос, у кого бы он посоветовал купить в Америке типографское оборудование для огромного комбината, он сначала спросил о предполагаемых объемах продукции, а затем ответил очень кратко:

– Не ваше это дело, просто скажите, куда машины отправлять!

Телефон через океан – удобная штука! Правда, потом я уже узнал, что кроме собственно типографии Борис Титыч отправил и оборудование завода по производству типографских машин, но… Ладно, тоже лишним не будет, тем более что Бариссон этот завод отправил сразу и со всем персоналом: набрал русскоязычных американцев.

Одной заботой меньше, но существенно меньше этих забот не стало. И не только у меня.

Федя Чернов очень плотно занялся исследованиями по повышению прочности бетона: почему-то он решил, что ее маловато будет для постройки "Дома правительства". То есть поначалу он так решил, но пока не получил точные расчеты от инженеров, успел добиться довольно интересных результатов своих исследований. Например, оказалось, что при добавлении в раствор кварцевой пыли бетон упрочняется процентов на двадцать (поскольку пористость его снижается сильно) и при этом цемента требуется даже меньше. То есть треть цемента можно заменять этой самой пылью, правда ее сначала намолоть нужно. Он-то одну шаровую мельницу на помол песка успел себе поставить и гордо мне результат продемонстрировал. Ладно, пусть "Дом правительства" будет попрочнее (там, по расчетам, запас прочности и так минимум пятикратный получался, пусть семикратный окажется), но вот кварцевая пыль мне кое-что напомнила – и я поставил Иоссе еще одну задачку. Ну да, финансирование Горного департамента опять увеличить пришлось, но ведь на дело!

Впрочем, денежки "на будущее" не только Иосса потреблял. Камилла – в очередной раз "вынужденно отлученная" от лабораторий, "усилием воли" и силами химиков из Московского университета решила проблему быстрого получения материи. Которая вовсе не то, что можно было бы подумать любому человеку из двадцать первого века, а всего лишь ткань из матёрки. Которая, в свою очередь – волокна конопли, которая не cannabis, а hemp, то есть конопля посевная, а не индийская. Ну а матёрка – это женские растения этой самой конопли, которые в отличие от мужских (именуемых посконью) дают в принципе очень нежные и мягкие волокна, так что материя – она куда как лучше даже льняных тканей.

Вот только чтобы из матёрки это волокно получить, стебли конопли вымачивают в проточной речной воде целых три года! Впрочем, из поскони – столько же: пока костра разложится под воздействием каких-то грибков или микробов, пока вода ее вымоет – годы пролетают. А если взять эту самую костру и положить ее под зоркий глаз химика, то окажется, что вся эта костра – ни что иное, как смесь каких-то полисахаров и лигнина. Которые очень даже известно как разлагать, растворять и удалять, причем волокна лубяные при этом не повреждая. За неделю вместо трех лет, а если учесть что волокна с гектара конопля дает хоть и вдвое-втрое меньше, чем хлопок, но растет она где угодно…

Причем Камилла занялась материей исключительно из "шкурного интереса": оказывается, у Вовки пеленки были из нее сделаны и они оказались очень хорошими – но запас "по наследству" ушел к кому-то из знакомых, а новые купить почему-то не вышло. Жена выяснила почему – "сезон", оказывается, еще не наступил, вот и придумала метод "ускорения наступления" этого самого сезона. Да, мы как-то уже привыкли жить по принципу "если тебе нужно что-то хорошее, сделай это сам". Автомобиль, трактор, трамвай, пеленки… город… страну.

И мне осталось лишь порадоваться, что Камилла научилась, наконец, передавать воплощение этих дел другим людям: новенький "Завод конопляного волокна" строиться-то начал аж в Чердыни, где население поколениями эту коноплю выращивало. Урожаи там правда были невысокие – все же северная часть Пермской губернии, зато качество материи оттуда было высочайшим. А порадовавшись, попытался внести в пелёнкостроение и я свою мелкую долю: наслушавшись жалоб жены на низкие урожаи в Чердыни, вдруг вспомнил очень странную (и потому осевшую в памяти) фишку: если до цветения конопляные поля "удобрять" карбидом кальция, то и волокна в матёрке становится на треть больше, и урожай чуть не вдвое вырастает. Конечно, при озвучивании "лайфхака" Камилле назвать меня "дебилом" помешала лишь природная вежливость… но сотню тонн карбида она все же в Чердынь послала.

А меня послал Генрих Осипович. После нашего разговора с Императором Николай все же решил заняться делом. Самым благородным: раздачей "пряников" заслуженным товарищам. И первым под раздачу попал как раз инженер Графтио: все же за год он выстроил и запустил "самую мощную в Европе" электростанцию. Я ему за это орден "Трудового Красного Знамени" вручил, так что с орденами самодержец опоздал. Но своеобразного чувства юмора не потерял, и Генрих Осипович получил титул барона. Очень смешно, да… просто Николай попросил меня вручить Графтио грамоту о присвоении титула, а с ней прислал еще одну, которую вручить предстояло после запуска первого агрегата уже на Нижней Свирской ГЭС. Гидростроитель наш первую станцию на Свири собрался пустить уже осенью – и вот репортеры изойдут на мыло, пытаясь передать в газеты новость об "очередной великом достижении графа Графтио"!

По мне – так заслужил, но уж не зазнался ли? Когда я попросил – всего лишь очень вежливо попросил – быстренько спроектировать еще три-четыре станции, Генрих Осипович меня послал в известном каждому соотечественнику направлении. И добро бы один послал! Африканыч, к нему примкнувший, не поленился в Москву приехать, чтобы не по телефону, а в лицо высказать то, что он подумал:

– Саш, вот смотрю я на тебя и думаю: на вид совершенно нормальный человек, умный даже, арифметику наверное в школе учил. За год железных дорог вон сколько проложил, заводов очень нужных понастроил. Урожаи, говорят, у тебя тоже в колхозах отменные… Так почему же, когда ты мне задания выдумываешь, у тебя голова отключается? Или головы у тебя только на дороги и новые заводы хватает, а про те, что уже работают, мозгов думать не остается? Я могу выстроить в год шесть больших генераторов для гидравлических станций. Шесть! К следующей весне я закончу делать четыре для Волхова и восемь для Свири, как ты и просил. Если очень рабочие постараются, они сделают еще один, ну два… А ты просишь еще сразу пятнадцать штук!

– Заметь, прошу, а не требую. Но прошу очень настойчиво…

– А если я на просьбу не отзовусь, то поеду рубать уголек куда-нибудь на Сахалин?

– Я же тебе уже говорил: Оля попросит – и подальше сошлю. Она, кстати, как?

– Как и Камилла… зачем тебе еще пятнадцать генераторов?

– Мне больше нужно, но эти пятнадцать исключительно важны для политики. Ну и для добычи электричества тоже, конечно. Тебе чего не хватает для выполнения такого заказа? Металл есть?

– Есть. И инженеры – тоже есть, а вот рабочих, сам знаешь, нет. И места для выделки машин нет.

– Понятно. В июне выпуск в училищах Векшина и первого городка, набери ребят сколько нужно. Там больше десяти тысяч выпускается, тебе хватит только лучших выбрать. Еще… знаешь, я бы отдельно фиников набирать начал…

– Кого? Каких фиников?

– Финнов, они народ в общем грамотный. А жизнь у них… как и везде в деревнях, так что молодых сотню-другую ты бы взял на обучение – много они, конечно, не наработают, но всяко помощь в таскании тяжелого металла, а у нас будет народ, кто потом на электростанциях работать сможет. Деньги на это я выделю… что еще? Ах да, цеха тебе новые нужны. Значит так… Я попрошу Федю Чернова тебе помочь, но требования к цехам ты сам подготовь. Исходя из того, что через пару лет в этих новых цехах будешь делать генераторы мегаватт на семьдесят-девяносто.

– На сколько?!

– Это пока, а лет через пять… нет, лет через десять в серию пойдут генераторы по сто двадцать мегаватт, а там, глядишь, и до двухсотпятидесятимегаваттных дойдем. Но, сам понимаешь, для них мы новые цеха выстроим. А сейчас вот так. И… как ты смотришь на то, чтобы постройку генераторов для угольных станций потихоньку на новый завод переводить?

– На какой такой завод? – с подозрением в голосе поинтересовался Африканыч.

– На который ты построишь для этого. Ты-то сейчас любой генератор построишь, я и не сомневаюсь, но опять же и места нет, и рабочих дергать приходится.

– И где строить предлагаешь? У тебя, я знаю, идефикс заводы ставить в каких-нибудь заштатных городишках, что и на карте не найти…

– Ну раз тебе заштатный городок по нраву, предлагаю… Котельнич предлагаю.

– Это где еще?

– Не доплывая до Вятки. Там хорошо, дорога железная уже есть, депо паровозное строится…

– Издеваешься?

– Нил, нам нужен еще один завод, как минимум еще один. Не сию секунду, но ты уже не справляешься, а дальше только хуже будет. Так что пока ищи людей, кто начнет дома для рабочих строить, водопровод, канализацию, сам знаешь – а осенью ты подготовь требования к проекту нового завода. За зиму проект составят, ты уточнишь что потребуется – и вперед. Не спеша, но без перерывов.

– Понятно… Симбирский завод увеличивать уже не нужно?

– Как это не нужно? Я от пятнадцати новых генераторов не отказывался! А заодно и институт там построй, проектный, чтобы любые генераторы побыстрее придумывать. Ты у меня все равно самым главным по генераторам останешься, так что без института будет просто несолидно.

– Тьфу на тебя! Ладно, уговорил – попробую сделать. Но не обещаю, учти!

– А ты и не обещай, ты сделай. Оле привет передавай, скажи – пусть пироги печет, я к вам в гости в первых числах июня нагряну. Нет, просто в гости, к тебе и Оле…

Да уж, сколько сил и нервов приходится тратить на постройку электростанций на Вуоксе! А строить их надо – да и не только их…

Но в конце апреля случилась еще одна немного нервная работенка. Валь раскопал кое-что по поводу покушения на Сергея Александровича, и я попросил пригласить ко мне одного человека – не непосредственного виновника, но пособника, хотя и косвенного, этого и нескольких других (по счастью не состоявшихся) убийств. Батенков все же и на самом деле врачом был более чем неплохим, но – в отличие от Ястребцева – отличал пациентов от подследственных. Поэтому приехавший в Москву – нечувственно для себя благодаря странной смеси опиатов и скополамина – доктор Парвус смог проникнуться достижениями российской медицины и согласился с моими доводами о том, что иногда контрреволюция выгоднее революции. Как в России, так и у османов. Турция-то, доведись ей возникнуть, может и аннулировать концессии по добыче хромовой руды…

Глава 42

Владимир Петрович от визита ничего хорошего не ждал. Плохого тоже не ждал, ему было в общем-то все равно, просто не хотелось терять день на никому не нужное свидание с канцлером. Даже не так: просто чувствовал он себя не лучшим образом, а потому ни малейшего приятствия во встрече с этим странным человеком он не видел. А канцлер действительно человеком был очень странным: про него говорили… многое говорили. Но – императору виднее, кого на такую должность ставить.

Именно по этой причине князь Урусов, войдя в кабинет, даже не постарался сделать вид, что ему встреча приятна, а напротив, постарался продемонстрировать, что ему – все же князю – приходится снисходить к простому дворянину, пусть и поставленному на важный пост. Это было нетрудно, ещё в бытность вице-губернатором ему легко удавалось одним движением бровей ввергать в уныние многочисленных просителей – но канцлер, похоже, его усилий не оценил:

– Добрый день, Владимир Петрович, рад, что вы откликнулись на мою просьбу и сочли возможным придти. Но и я, со своей стороны, постараюсь нашу встречу сделать максимально приятной и не утомительной. Хочу вам предложить занять пост администратора Правительственного квартала.

– Извините?

– Ну вы же видели, что тут строится. Куча зданий, для проживания и для работы, вскоре тут разместится множество министерств, других правительственных учреждений. Соответственно появятся и всякие организации, все это обслуживающие, и нужен человек, который всем этим будет управлять. Мне кажется, что с вашим опытом это будет не очень трудно…

– И чем обязан такой честью? – В вопрос Владимир Петрович постарался вложить максимум сакразма – но, похоже, опять не преуспел.

– А мне ваша дочь, младшая, очень нравится…

Сказано это было таким тоном… оскорбительным, наверное: так обычно обсуждают покупки в лавке – мол, вот этот твид мне по нраву. Вдобавок все знали, что канцлер в общем-то женат, но окружают его почему-то в большинстве молодые девицы… так что князь Урусов уже приготовился дать гневную отповедь наглецу, однако последующие слова сразу напомнили еще об одной черте канцлера, причем черте, часто высмеиваемой в обществе: выросший чуть ли не на каторге… то есть в каторжной Австралии канцлер часто в слова свои вкладывал смысл иной, нежели большинство из произносящих то же самое:

– Девушка умная, наблюдательная, талантливая в науках. И, что немаловажно, не боится принимать решения и отвечать за них. Я думаю, что если позволить ей обучение… скажем, в Технилище, то из нее получится инженер. Неважный, правда, инженер, но инженерные знания уже позволят ей стать уже очень хорошим директором какого-нибудь высокотехнологичного завода или, скорее всего, занять пост ректора технического университета. Управлять людьми она уже умеет, осталось только знаний поднабрать.

– Технилища?

– Да… в смысле, Императорского технического училища – улыбнулся канцлер. – Ваша дочь весьма талантлива, и было бы глупо таким талантом пренебрегать.

– Спасибо… но при чем тут моя дочь? Я о вашем предложении…

– При том, что… Видите ли, у вас, уважаемый Владимир Петрович, здоровье-то не сказать чтобы богатырское. И в отставку вы подали, поскольку с сердцем у вас неважно, болит часто. Так что если вы мое предложение не примете, то года через два, если не раньше, Екатерина Владимировна – как и Варвара Васильевна, кстати, тоже – переживет тяжелую утрату, что может сильно помешать ей занять достойное место в отечественной науке. Ну а предлагаемая вам должность предполагает, кроме всего прочего, и медицинское обслуживание в Правительственной медслужбе. Лучшей, смею заверить, в мире. Гарантирующей – мне, не вам гарантирующей – что обслуживаемые ей люди в пятьдесят лет из-за приступа сердечного не помрут. Вдобавок, вы же Урусов. Кроме вас и Юсуповых кто еще одним именем своим отметает даже тень сомнения в благородстве и честности? И кого еще мне ставить во главе одной из самых секретных служб империи? Так что, Ваше сиятельство, еще раз прошу вас занять предложенный пост. Вы нужны России, причем живой и здоровый. И таковой же нужны своей семье.

– Я… благодарю за доверие. И вы… вы правы, сердце у меня иногда побаливает, да… Когда мне нужно будет приступать к работе?

– Скоро. Вот пройдете медицинское обследование – и сразу. А пока – вот вам приказ о вашем зачислении в штат, обратитесь к дежурному секретарю, вас проводят. И – спасибо!

Девятого мая тысяча девятьсот пятого года были опубликованы давно готовившиеся указы. Как же – годовщина "спасения царя от заговорщиков", праздник – ну как тут без указов-то? Однако указы пришлось в этот раз мне подписывать самостоятельно: Император опять "ушел в отпуск".

К концу апреля Зимний дворец подняли на пару метров (как и здание Главного штаба) – но Дворцовая площадь все еще представляла собой "классическую стройку" и жить во дворце было бы крайне неудобно. А в Гатчину император ехать не пожелал, поскольку "можно корабельной пушкой достать" и на зиму переехал с семьей в Ливадию. Ну а после покушения на Сергея Александровича быстренько вернулся в Векшин – и делами государства заниматься не стал, сказав, что "раз у меня все получается, то пусть я и дальше сам всем занимаюсь". Испугался – в особенности узнав, что наш генерал-адмирал "таинственно исчез" в Париже. То есть "исчез"-то он не очень таинственно: прихватив около двадцати миллионов рублей, выделенных на заказы во Франции кораблей, он – на купленном на эти же деньги пароходе – перебрался аж в Аргентину, где, вероятно, решил отсидеться в период "охоты на цареву родню" в приобретенном поместье. Но об это знало весьма небольшое количество людей, в число которых Император пока не входил…

Но так как дата для указов оказалась самой что ни на есть подходящей, я просто лишний раз царя напрягать не стал. Мне же проще – спорить об указах ни с кем не нужно.

Вячеслав Константинович за день ввел в своем комитете "режим чрезвычайного положения", Иванов отдал приказ об отмене всех отпусков в частях Красной Армии – в общем, все приготовились… к чему? Оба "силовых" ведомства приготовились бунты пресекать, но вот против чего народ бунтовать будет – тут мнения разделились. Больше того, с "природой грядущего бунта" даже Штюрмер и Валь не достигли взаимопонимания – а все потому, что указов было сразу три.

Первый указ был о "равенстве всех подданных Империи в правах и обязанностях", гласящий, что отныне запрещена любая форма дискриминации по национальному, языковому или религиозному принципу. И одним из мелких подпунктов указа была отмена пресловутой "черты оседлости" – в связи с чем Борис Владимирович Штюрмер ожидал многочисленных выступлений "притесняемого еврейского народа". Обоснованно ожидал – уж больно много привилегий "притесняемый народ" терял. Понятно, что не весь "народ", а наиболее "уважаемые" его представители, но в деньгах это были очень немаленькие миллионы: по подсчетам Бориса Владимировича только цеховики – и только на цеховых "членских взносах" – пролетали миллионов на пятьдесят в год. А гильдейские купцы могли приступать к подсчетам убытков в размере уже сотен миллионов.

Валь же, раскопавший заговор, ставивший целью отторжение от России Новороссии и части Малороссии и создания на этих территориях еврейского государства, видел в отмене "черты" утрату заговорщиками поддержки в еврейских ширнармассах – а потому опасался массовых бунтов среди упомянутых элементов, тем более что вооруженные отряды "отторженцев" были уже сформированы и даже довольно неплохо вооружены. Сам "заговор" был, конечно, относительно несерьезный, но вот запасы оружия для его воплощения впечатляли.

Второй указ был "о земле", и Николай Иудович был убежден, что без армии поднявшиеся крестьянские волнения успокоить точно не получится. Указ, конечно, полностью отменял все выкупные платежи – но взамен вводился налог на пользование этой землей, причем "натуральный" – то есть нынешний владелец земли был обязан с каждой десятины сдавать государству заранее определенное количестве зерна или сена. Скажу честно: размеры налога высчитывали лучшие – ну из тех, кого найти в России получилось – специалисты по сельскому хозяйству, и прямо в тексте указа определялись не только размеры налога, но и качество взимаемого продукта, а так же "штрафные санкции" к неплательщикам. И если "в денежном выражении" новый налог был вдвое меньше прежнего, то в качестве штрафа предусматривалась всего одна мера – полная и окончательная конфискация земли в случае, если неполный расчет по налогу повторяется хотя бы трижды в течение пяти лет – ну, или если налог просто не платится два года подряд. А в прежние годы больше половины крестьян поземельный налог вообще не платили – по принципу "потом больше должен буду, все равно не отдам никогда" – и очень, очень многим новое положение точно придется не по нраву.

Довеском к натуральному налогу шел запрет – абсолютный запрет – на свободную продажу земли и сдачу ее в аренду в любой форме, что очень сильно било по "городским помещикам". А добивал эту шатию пункт, по которому земли, заложенные в банках, надлежало выкупить в течение года – иначе земля эта просто переходила в собственность государства. Конечно, при этом многие банки просто теряли залог – но это было уже проблемой самих банков: по законам Российской Империи частные банки вообще не имели права выдавать кредиты под залог земли! То есть явно нигде таких слов не было, однако запрещалось принимать в залог "имущества, обремененные иными обязательствами" – а земля (кроме "неделимых и непередаваемых" майоратов) была именно "отягощена" поземельным налогом. Нет, я и раньше знал, что юрист – это трактователь закона в пользу работодателя, но что нынешние вообще законов не знают… Нет, все же, скорее, знают – просто банкиры пребывали в убеждении, что на них никто не наедет. Ну, попребывали – и будя, Виктор Вильгельмович неплохо подготовил свои кадры к воспитательной работе среди "состоятельных горожан".

То есть двумя указами я наступил на горло националистам всех мастей и землевладельцам, попутно зацепив и некоторую часть банкиров. Промышленников и купцов я пока решил оставить – хотя и не из человеколюбия, мне было просто интересно уконтрапупить их "по Лопесу", так что пусть пока поживут… поэтому третий указ был в некотором роде "нейтральным" – то есть касался вообще всех. Указ "О всеобщей воинской обязанности" гласил, что все подданные мужского пола, не достигшие на девятое мая тысяча девятьсот пятого года возраста двадцати пяти лет, обязаны пройти "военное обучение". Дворяне, крестьяне, мещане, даже священники – все. Ну а выбор формы этого "обучения", равно как и сроков оного, эти подданные могли выбирать сами – из небольшого предложенного списка.

Вячеслав Константинович наибольших волнений ожидал именно из-за этого указа, хотя и являлся самым горячим его сторонником. Ведь для неграмотных в "списке альтернатив" имелся лишь один пункт: двухгодичный "курс молодого бойца", включающий главным образом начальное обучение грамоте…

Все волновались – кроме меня. Не то, чтобы я думал, что "все обойдется" – просто не до того было. Ведь делать-то нужно было столько! И радовало, что работа моя уже начала приносить плоды. И хотя до "полной победы разума над силами природы" было далеко, но все же…

Вообще-то "всеобщая воинская" пока только декларировалась, а "обязательной" ее предполагалось ввести через шесть лет. Просто потому, что будущих "вояк" нужно было хотя бы одеть – а пока просто не во что. То есть пока что намечался "некоторый прогресс" в зимней одежде – поскольку Васяткин, получив изрядное финансирование, приступил к строительству сразу нескольких довольно крупных фабрик по выделке искусственного меха, и по крайней мере шапок скоро будет из чего нашить. Еще вырисовывались перспективы обеспечения новой армии бельем: по инициативе мастера трикотажного цеха Эдуарда Толстова инженеры обратили внимание на язычковые иглы для вязальных машин, рассыпающихся через сотню тысяч петель и разработали машины для их выделки. Приглашенный через Иванова из Линца инженер Мартин Немец (фамилия у него была такая… чешская) в основном разработал – и он же возглавил завод по их изготовлению, причем завод почему-то был выстроен в Цареве (ну не захотел я явного иностранца в городки свои пускать). А затем он же занялся придумыванием швейных машин, которые могут нормально получающийся трикотаж шить: обычные "зингеровские" с этим делом справлялись очень плохо. Хороший инженер оказался, теперь и иглы ресурс получили даже больше миллиона циклов, и шить майки и трусы стало гораздо проще. А теперь завод и игл выпускал десятками тысяч в день, и машин швейных просто по десятку, так что через пару-тройку лет армия без белья не окажется. Ну а если чего не хватит… за границей закуплю, деньги найдутся. Вот только почему-то все это ожидалось в будущем, причем не самом близком. Тем не менее все чаще это "далекое будущее" оказывалось уже в прошлом, и это радовало.

Еще в прошлом году я – довольно честно обрисовав перспективы предприятия акционерам – выкупил целиком "Московское акционерное общество вагоностроительного завода". Долгов у завода было без малого шесть миллионов – перед самими акционерами главным образом, и я предложил им либо денежки выручить, либо распроститься с самой надеждой на их возврат. Мне буржуи немедленно поверили – и вовсе не потому, что я канцлером работал. А просто потому, что после оплаты российских долгов в прошлом году две трети казенных железных дорог в европейской части страны стали снова частными, и на этот раз – моими. К тому же я выкупил соседнее с заводом имение Перлова, где всяко собирался развивать вагоностроение, ну а в виде "расширения" имеющегося завода или "независимо от" – предложил решать кредиторам.

Насчет персонала завода… сначала я попросил Васю Никанорова посмотреть кто там кто. И рассказ его меня не удивил: в том, что нынешнего директора рабочие, мягко говоря, недолюбливают, я и не сомневался, рабочие всегда и почти везде такие. Вася, правда, сказал что "поляк суров, но и сам работает, и всех заставляет", а вот рабочих в большинстве охарактеризовал как бездельников и… в общем, применил термин из знаменитого киножурнала. Я затем поговорил с этим директором – Станиславом Лабунским, обсудил пути развития производства… в общем, зря я на питерских "фабричных" бочку катил, необразованный гегемон везде одинаков. Ну а то, что Лабунский и о жилье для рабочих заботился, и о обслуживании медицинском, и детишек их старался обучить… ладно, нынешних гегемонов быстро сделаем "меньшинством" на заводе, а за порядком – ну и за выполнением программы вагоностроения – проследит новый директор завода. Он же – старый, четыре года назад ушедший как раз с Путиловского…

Время летит невероятно быстро: казалось, только на днях я с "марксистами" обсуждал перспективы развития страны – а уже два огромных металлургических завода вовсю плавят чугун и сталь, рельсы катают в таких количествах, что импортировать их уже не приходится. В Павлодаре заработали два блока (из пяти) электростанции, а тракторный завод уже выпустил первый гусеничный трактор. Из Осетии поступил первый отечественный цинк… ну, почти "первый" – если Дальний Восток не считать, а из Кольчугино (не из Подмосковья, а с "открываемого" Кузбасса) на Транссиб пришел в самом деле первый поезд с углем. Иосиф Виссарионович, правда, книжку пока не написал – похоже, с моим пониманием социализма он еще не сжился, но строить этот самый социализм уже начал, получив должность начальника постройки мелиоративного комплекса в Колхиде. В Батуми уже вовсю выращивали рассаду мандаринов – правда, пока это были какие-то местные лимоны: оказывается, мандарины как раз на эти лимоны прививать нужно, так что когда "эвкалипты выпьют колхидские болота", там будет что сажать…

Хорошо на юге! Да и на севере тоже погоды стоят замечательные – это я испытал на собственной шкуре. В крошечной деревушке Яаскис, расположенной у нижнего окончания Иматринского водопада. В этой деревушке, правда, был недавно выстроен отель, в котором вся деревня поместиться может – для богатеньких туристов из Санкт-Петербурга, но я в него не попал. Потому что прямо из салона "Хиуса" попал в еще более недавно выстроенное здание – огромный арочный ангар, в котором предполагалось разместить ремонтные мастерские. Пока ангар был пуст – почти пуст, если не считать расставленных в нем пары сотен кресел и трибуны на поставленном у дальней стенки ангара помосте. А в креслах этих разместились члены финского Сейма, которых Эрштрем срочно собрал на "внеочередную выездную сессию".

Еще в ангаре стояла странная (по нынешним временам) стеклянная кабинка: все же я финский язык почему-то так и не выучил, а финны, насколько я успел узнать, в основном именно на нем и разговаривают. Понятно, что члены Сейма и русский знали поголовно, но сейчас-то точно найдется кто-то, по-русски разговаривать "брезгающий", ведь Россия "на Финляндию покусилась". Так что я приготовил себе маленький наушник, даже, скорее, "вушник", а в будку посадил одетую, понятно, в белую "канцелярскую" форму девочку. Звали ее, кстати, Кейса Лассила, была она дочкой судового мастера Олли Лассила из Турку, работавшего на волжской верфи последние лет пять, и прекрасно знала с детства как финский, так и шведский языки. Русский теперь она тоже знала – и поэтому стала самой юной работницей моего секретариата: лет ей было, по-моему, хорошо если четырнадцать, а "официально работала" девочка у меня уже года два, главным образом переводчиком со шведского. Понятно, что в свободное от школы время…

Но и молодость имеет свои преимущества: у детей взгляд на мир незашоренный, да и чинопочитание еще не выросло – так что она мне по дороге в Яаскис многое рассказала про финский народ и его менталитет. Настолько много, что я несколько поменял свои намерения в отношении предстоящего "заседания Сейма".

А на "внеочередное заседание" собрались абсолютно все члены этого Сейма: возвращение Выборгской губернии в юрисдикцию России финские руководящие кадры напрягло и даже, некоторым образом, возмутило. Ведь почти сто лет жили по своим (ну ладно, по старым шведским) законам, и тут на тебе! Вдобавок по Договору этому половина членов Сейма без работы окажется! И, соответственно, без жалования весьма немаленького. Безобразие, одним словом – и именно это, правда завернув возмущение в красивые слова, с десяток выступивших "народных представителей" мне и высказали. В общем, ничего для меня неожиданного, но вот того, что я им сообщил, они явно не ожидали:

– Господа, я очень внимательно вас всех выслушал, а теперь прошу столь же внимательно выслушать и меня. Император Александр передал Великому Княжеству территории Выборгской губернии в надежде на то, что Финляндия, пользуясь предоставленными ей привилегиями – отмечу, очень существенными привилегиями – сделает жизнь финского народа счастливой. Но оказалось, что вы привилегиями воспользоваться не сумели, жизнь народа стала не лучше, а хуже, и потому Император Николай решил эти привилегии, пока лишь вместе с Выборгской губернией, забрать обратно.

– С чего вы решили, что жизнь стала хуже? – возмущенно спросил кто-то.

– А вот с чего. В прошлом году из Великого княжества только в Америку выехало больше сорока тысяч человек. Сорок тысяч финнов, которые ради простого выживания решились на забвение финского языка, финской культуры. А неумолимая статистика говорит, что Родину покидает лишь один человек из дюжины желающих ее покинуть: ну просто денег не могут остальные на дорогу найти. Еще больше пятидесяти пяти тысяч покинули Княжество, переехав в Россию, почти пять – убежали в Швецию, Германию, в другие страны. Всего за один год из Финляндии убежало больше ста тысяч человек – а это значит, что в любой момент убежать готово больше миллиона. Каждый третий финн уже не желает здесь больше жить – это ли не свидетельство вашего фиаско?

– Это неправда!

– Правда. Вы можете, например, создать комиссию – за ваш счет, конечно, я за это платить не буду – и проверить почти полста тысяч заявлений от выехавших в Россию финнов, в которых они просят, в полном соответствии с условиями контрактов, перевезти туда же и их семьи. Отмечу: перевезти в Сибирь, на Дальний Восток, куда угодно – только бы подальше от родной Финляндии. Ну так вот, – я повысил голос, потому что даже через микрофон я с трудом мог переорать шум в зале, – мне это очень не нравится. Я имею в виду, мне не нравится идея вывозить двести пятьдесят тысяч финнов, просто потому что для меня это слишком дорого.

– И вы решили перевезти Россию в Финляндию? – раздался ехидный голос.

– Зачем? Финляндия – это часть России. Часть, принадлежащая России по праву завоевателя, если вы забыли. Я просто решил сделать ее более привлекательной для самих финнов. Но так как я предпочитаю работать в Российской юрисдикции, ту часть, которую я буду делать привлекательной в первую очередь, я в эту юрисдикцию и перевел.

– И это сделает ее привлекательной? – поинтересовался тот же голос.

– Ее сделают привлекательной новые заводы, на которых желающие сейчас уехать люди смогут найти работу. Но для заводов нужна энергия, и поэтому здесь, на Вуоксе, вон на том водопаде, будут выстроены электростанции.

– А без русской юрисдикции их выстроить нельзя?

– Я был бы не против, если бы вы построили их без меня…

– А мы построим!

– Да? Отсюда до Саймы падение Вуоксы составляет тридцать метров, это – если нет желания затопить половину уездов Йоутсен и Яаски – две плотины, две электростанции. Каждая обойдется, если брать для прикидок стоимость станций на Волхове или Свири, миллионов по пятьдесят рублей. По сто тридцать пять миллионов марок. Ниже нужно еще пару таких же станций поставить, но их пока можно даже не считать. У Великого Княжества есть в бюджете лишних двести семьдесят миллионов? Даже больше, ведь чтобы эти станции поставить, нужно Сайменский канал перестроить, а то в него не влезают даже речные трамвайчики, что по Волге ходят – а для строительства нужно привезти очень много чего. На расширение канала нужно еще миллионов сто – рублей… сколько лет Княжество будет копить полмиллиарда марок?

– А сколько лет все это собираетесь строить вы? Уж не быстрее ли у нас самих получится?

– Канал будет реконструирован к следующей весне. Две электростанции здесь полностью заработают через два года – строительство уже началось и мы, кстати, заседаем в ремонтной мастерской, где будут чинить строительные машины. А для отдыха вам отведены домики, в которых будут жить те, кто эти станции и построит. Отмечу, кстати, что и мастерскую, и домики эти выстроили русские рабочие. И выстроили их за три недели… Русские – потому что финнов, к сожалению, просто не удалось найти: немного в окрестностях вас тут живет… пока. Так что вы сами если что-то и сможете здесь построить, то лет через двадцать, а за это время половина страны уедет.

– Половина страны еще быстрее уедет сейчас, и быстрее всего уедут молодые парни, которых вы попытаетесь принудить к службе в вашей армии…

– Судя по числу финских офицеров и унтеров-финнов именно в русской армии, для многих это представляется лучшим выбором, нежели служба в армии Княжества. Но я вообще на эту тему спорить не собираюсь: меня заботит сохранение не Княжества как такового, а финского народа, финской культуры – которая, вашими стараниями, исчезает на глазах.

– Да что вы вообще знаете о нашей культуре? – вопрос был задан по-фински, но Кейса перевела и я ответил – и выглядело это как будто я понял спрашивающего сам: все же "вушник" был почти незаметен, а девочка переключать микрофоны в своей будке хорошо научилась:

– Вся нынешняя финская культура существует благодаря России. Шведы вам запрещали не то что на финском языке детей учить, а даже между собой разговаривать. Сейчас у вас появилась "Калевала" – потому что именно в России Лённорт смог отучиться в университете, а затем из российского бюджета он получал достаточно приличную зарплату, чтобы хватило и на путешествия по стране. Россия оплатила создание системы именно финских школ, и каждый грамотный финн получил от России денег на обучение в разы больше, чем любой российский крестьянин или рабочий. Поэтому в Княжестве народ поголовно грамотный – но что теперь? Да, читать сельскохозяйственные календари каждый финн в состоянии, но культуры-то в княжестве нет! Нет финской музыки, нет финской литературы – вообще ничего!

– Вы, похоже, о финской литературе знаете меньше гимназиста какого. Про последний роман финского писателя в России даже в провинциальных газетах пишут, причем жалуются на малость тиража, а его в переводе на русский поболее ста тысяч напечатано!

– Какой последний роман? Я действительно о таком не слыхал…

– "Одолжить спички"! Маркс теперь пообещал его в приложении к "Ниве" напечатать…

– Маркс перебьется, конечно… – но договорить фразу я не успел. В зале раздался хохот – очень громкий хохот, потому что Кейса не успела микрофон свой даже выключить. Собравшиеся с недоумением уставились на сидящую в стеклянной будке девочку, буквально бьющуюся в истерике…

– Кейса! Кейса!!! – обратился к ней я, в надежде, что мой крик через микрофон все же достигнет ее ушей. Вроде помогло, по крайней мере хохот прекратился:

– Извините, Александр Владимирович, не удержалась…

Но "финские законодатели" продолжали пялиться на нее, и я, хмыкнув, решил "рассеять недоумение":

– Ладно уж, расскажи им…

Все, что я знал о Финляндии раньше – это то, что там родился и вырос Матти Ярвинен: мне до нее раньше как-то дела не было совсем. Но в этой жизни, когда Олли приехал на работу в Царицын, что-то в голове всплыло – я и спросил – все же у мастера, не какого-то чернорабочего – не слышал ли о писателе по имени Майю Лассила. Может родственник какой… Ответ рабочего меня очень удивил: во-первых, оказалось, что имя Майю – сугубо женское, а во-вторых "в Финляндии нет женщины по имени Майю Лассила". Вообще нет и быть не может!

Вообще-то Лассила – это крошечная деревенька в пяти верстах от Гельсингфорса, и все в ней носят такую фамилию. Но других финнов с такой фамилией нет и быть не может, поскольку других деревень с таким названием нет, а сам Олли – первый мужчина из всей деревни, кто ее покинул. Жен всех своих односельчан он знает, а вышедшие замуж уроженки деревушки носят, естественно, другие фамилии.

Несложное расследование показало, что Олли совершенно прав – и потому написать книжку "За спичками" мне не возбраняется. Ну я и написал…

Вообще-то очень давно бабушка мне сказала – когда я нашел у нее эту очень старую книжку – что "в России книгу Лассилы народ любит за то, что в ней играют Леонов и Невинный". Я поначалу не понял… но книжка показалась мне действительно… скажем, не очень хорошей. "Тупой и еще тупее" – это лайт-версия творения неведомого финского автора: в книжке тупые все персонажи до единого. А вот в фильме – нет, и я – по молодости – потратил несколько дней, сравнивая книгу с фильмом, пытаясь понять что же советский режиссер поменял. Уже во взрослом состоянии – и лишь после рассказов "о родине" Кейсы – я понял что: акценты немного иные. Фильм – он пропитан симпатией к героям, а в книжке автор над ними издевается. Так что я "написал" именно пересказ фильма… ну а на финский язык книжку перевела как раз Кейса.

– Извините, господа, я просто не удержалась… эту книгу написал господин канцлер, на русском написал, а на финский ее я перевела, поэтому там стоит именно моя фамилия. Господин канцлер так велел…

– Вот так, господа – если вы о финской культуре хотите поговорить. Кстати, обратите внимание: читатели – финские читатели – тоже ведь ни на секунду не усомнились в том, что герой книги может собраться и уехать в Америку. Потому что сами готовы так сделать в любой момент… Но это мелочи, вы собрались здесь, чтобы сказать мне о вашем несогласии с Договором о возврате Выборгской губернии и чтобы сообщить, что Сейм-де не утвердит договор. То есть вы думаете, что собрались за этим. Однако это не так: вы собрались, чтобы услышать следующее: Великое Княжество Финляндское не оправдало надежд как расширенная политическая и экономическая единица в составе Империи, поэтому решение о его увеличении отменяется, на что согласие Сейма не требуется поскольку это и было решением одного лишь русского царя. Отныне Выборгская губерния вновь становится неотъемлемой частью России. Причем уже навсегда.

Я оглядел враз замолчавших собравшихся, и добавил, хотя первоначально и не собирался:

– Напоминаю, что в соответствии с тем же указом о передачи губернии в Россию и в остальном княжестве вводится российское уголовное законодательство… Но это я так, чтобы самому не забыть, напомнил, а отдельно хочу сообщить о том, что в указе в явном виде не написано, хотя и подразумевается: сейчас открывается множество вакансий на должности городских глав и прочих чиновников, но должен предупредить: чем работать на этих должностях плохо, лучше вообще не работать. За воровство в России теперь отправляют на каторгу невзирая на титулы, за саботаж – тоже, ну и тех, кто за работу берется, но не справляется, по головке опять же не гладят. Зато те, кто работает хорошо… Матти Ярвинен, четыре года назад закончивший институт в Гетеборге, сейчас директор крупнейшего во всей Азии судостроительного завода во Владивостоке. Там – потому что в Великом Княжестве такой завод выстроить не получалось. А теперь-то, по Выборгской губернии по крайней мере, препятствий нет… На этом последнее заседание финского Сейма текущего созыва заканчивается, вместе с полномочиями членов, представлявших Выборгщину. Сейчас мы все с часик отдохнем, пообедаем – ресторан гостиницы уже ждет вас. Там вы можете обсудить новое положение, а после обеда и до шести вечера я могу ответить на вопросы – если такие возникнут.

Вопросов возникло сразу несколько – не у Сейма, члены которого поспешили разъехаться, благо приехавших в пяти километрах от Яаскиса на Сайме ждали два пароходика, идущих к Вильманстраду. Вопросы возникли у меня: ведь народу-то в новой русской губернии довольно много, и нужно как-то их в общую экономику интегрировать – а это порождало кучу мелких, но не очень просто решаемых проблем. Но об этом задумался не только я, поэтому Эрштрем, который приехал из Петербурга со мной, задал вполне естественный вопрос:

– Александр Владимирович, а что делать с деньгами? Ведь в новой губернии у народа рублей почти и нет, марки в ходу.

– Да, непростой вопрос вы задаете, Эдуард Андреевич. Однако ответ на него гораздо проще, чем может показаться на первый взгляд.

– И каков же этот ответ? – через минуту снова подал голос и.о. статс-секретаря теперь уже половины Финляндии, наконец сообразивший, что я продолжать не собираюсь.

– Народ обирать, конечно, мы не будем: люди работали чтобы прокормиться, и прокорм мы им сохраним. И каждому крестьянскому хозяйству, каждой семье горожан мы некоторую сумму в марках на рубли поменяем. Скажем, марок по триста.

– Но ведь это весьма незначительная сумма!

– Но ведь наличными-то никто много денег не хранит – а большие суммы и средства на счетах пусть банки меняют. На рубли, или на золото – золото мы тоже обменивать будем без ограничений.

– Но у банков нет столько золота или рублей!

– Но это уже их проблема, не моя. Великое Княжество гарантировало золотой стандарт латинской системы, а по гарантиям отвечать надо. Не обменяют – банкиров повесим, так что, думаю, после того, как повесим парочку, остальные сразу же изыщут средства.

– Но где они изыщут?

– У американцев есть замечательная пословица по этому поводу: проблемы индейцев шерифа не беспокоят. Но хорошо что вы напомнили: нынче же отправлю полицию проследить, чтобы эти банкиры не сбежали за границу.

– Вы с ума сошли…

– Пока еще нет. Финляндия, по крайней мере последние десять лет, тянула из России по пятьдесят-семьдесят миллионов рублей, причем это лишь прямые платежи из бюджета. Пора отдавать взятое… кстати, хорошо, что напомнили: дотаций княжеству из бюджета России тоже больше не будет.

В Выборге я проводил Эрштрема на пароход до Петербурга – проследив, чтобы он насчет полиции никому на берегу рассказать не успел, а сам отправился туда же на том же "Хиусе", на котором ехал на "заседание". Пароход – он медленный, а время – оно не ждет. Дел – причем дел исключительно срочных – много…

Глава 43

Мордух Вульфович с любопытством оглядывался, шагая по улицам небольшого, но на первый взгляд весьма ухоженного городка. И настроение его потихоньку улучшалось – хотя еще вчера жизнь ему казалось бесповоротно испорченной. И не только вчера – все три недели, проведенных в крошечной каюте огромного парохода он пытался придумать выход из положения, но ничего путного в голову не лезло.

А все Мойша! Свояк оказался отъявленным социалистом, и Мордух – по указу "о борьбе с терроризмом" – оказался виновным. Всего лишь в том, что родственнику в трудную минуту денег дал… Ну да, дал для этих его "социалистических" дел, но кто об этом знал? И кто мог донести?! Правда сам Мордух Вульфович почему-то не помнил, что происходило два дня после ареста… совсем не помнил. Но ведь его не били, не пытали – да и укол ему поставили, как сообщил следователь, успокаивающий… Впрочем, суду хватило и подписанного Мойшей протокола, выписку из которого Мордух лично в руках держал. Подпись точно была Мойшина, так что зря братья теперь с Мордухом знаться не хотят: он ведь лишь подтвердил сказанное Мойшей. Но это пока не хотят, но куда они денутся? Сюда-то в соседних каютах добирались…

Да уж… Как там этот выскочка написал в какой-то из своих книг? "Будьте осторожны со своими желаниями – они имеют свойство сбываться"? Всего-то полгода назад преуспевающий адвокат Поузнер, глазея на "крестины" этого лайнера, выходящего из дока Адмиралтейской верфи, мечтал о том, что когда-нибудь может и получится отправиться на нем в путешествие. А сегодня был счастлив, что путешествие это закончилось – ну кто же знал, что в белоснежное брюхо этого чудовища запихивается сразу шесть тысяч человек на манер сардин в банке! И ведь эта стерва – жена выскочки – наверняка знала, что за судно она освящает: уж больно злобная у нее улыбочка тогда была.

Но путешествие все же закончилось, и – хотя ссыльных с их шестой палубы и продержали на борту лишние сутки – он был свободен. Относительно свободен, но город есть город, и достойное место найти тут будет, очевидно, несложно. И ему, и младшему брату – вон, Соломон уже старается идти поближе к нему. Среднего, правда, поблизости не видно, но не потеряется: на прощание всем выдали какую-то запечатанную в целлулоид карточку и по полтиннику денег на каждого человека, но предупредили, что потерявшихся полиция до места доведет, однако возьмет за это четвертак. А Александр деньги транжирить не будет…

Да, интересно, а далеко еще идти? Чемодан уже начал оттягивать руку, а носильщиков на пристани не нашлось – впрочем, неизвестно, какие тут цены, так что можно потерпеть. А чуть позже, когда получится вернуться в Европу, забранное в казну имущество будет отсудить несложно, ведь у Мордуха столько хороших знакомых в британских банках! Да этого выскочку вообще мы по миру пустим! Ой, что это?

Провожающий группу пассажиров (шестая палуба, кормовой коридор "С", чуть больше двухсот двадцати человек) махнул рукой в сторону какой-то хижины и произнес:

– Ваша дома. Вапроса у коменданта. Приятна устроиться.

Ну точно, папуас какой-то!

Хижина… нет, даже хижиной строение назвать было нельзя: покрытый какими-то пальмовыми листьями навес, на высоте в пару аршин помост, стенки из сетки… стены из москитной сетки! И – все! Вышедший навстречу вновьприбывшим неопрятный мужчина как-то брезгливо оглядел стоящих перед ним людей:

– В доме можно сложить свои вещи и там вы будете спать. Здесь – он махнул рукой на другой навес, под которым находился длинный стол – вас будут кормить. Три дня, утром и вечером – сегодня не считается, после этого вы должны вещи забрать и уехать. Куда – не мое дело, работы у нас много, место ищите сами. Вода – бесплатно, пить только из того бака. Сырую воду не пейте – лечить вас никто не будет. Ретирадники вон там. Самые важные законы: за продажу спиртного местным – смертная казнь. За воровство – хоть на копейку – каторга, срок от стоимости покраденного зависит, самое малое – месяц. Местного на рынке объегорить – все одно считается покража. Воровать не советую, на каторге больше трех месяцев не живут. Хотя вы и месяц вряд ли протянете. Да, азартные игры тоже запрещены, а за "три колокольчика" и "три листика" особо оговорена пожизненная каторга. Все. Подробнее – прочитаете сами в книжке, на почте продается за пять копеек, называется "Кодекс", советую купить. Почта – это синий дом рядом с портом. Рядом, большой белый дом – это биржа труда, работу там искать можете. Жилье вместе с работой дадут. Еще вопросы есть?

– А вино тут продают? И сколько стоит? – Мордух не зря был адвокатом, с людьми ладить – это не только профессия, но и призвание.

– Про вино не знаю, а ром есть. В таверне у мэрии – две копейки рюмка. Но если кто сильно пьяный, полиция в вытрезвиловку забирает, а услуга платная, четвертак с носа.

– Я просто подумал насчет пропустить по рюмочке… заодно и просто поговорить о тутошней жизни. Я угощаю.

– Это можно. Вещи кладите, располагайтесь. Кормить будут в пять пополудни… ну что, в таверну?

Три рюмки и даже свиная отбивная (всего-то за пятак) – очень немного, чтобы узнать буквально все об этой забытом Богом месте. Узнать, что работы на островах хватит всем, но нужны лишь простые рабочие или крестьяне. Узнать, что сюда кроме русских кораблей заходят только китайские торговцы – но они пассажиров не берут ни за какие деньги. Узнать, что даже если получится на лодке добраться до соседних островов, голландцы с радостью (и за приличную премию) вернут беглеца обратно, причем сразу на каторгу. Узнать, что сюда невозможно перевести деньги из-за границы, да и письма за границу отправить тоже нельзя. Узнать, что практически невозможно организовать и собственное дело. Узнать, что ты тут уже навсегда…

Комендант хижины давно ушел к себе, а Мордух все сидел в таверне, пытаясь осмыслить вываленную ему информацию. Так и не придя ни к каким выводам, он встал и отправился "домой" – как раз в тот момент, когда над портом раздался пароходный гудок и огромное судно – целых сто сорок метров длиной – плавно отвалив от причала, отправилось в обратный путь – в Россию. И Мордух с тоской поглядел на сияющие в лучах заходящего солнца бронзовые буквы на корме, как он когда-то думал, "плавучего дворца": Sebastian PEREIRA.

Ожидаемых бунтов не случилось. То есть массовых бунтов не случилось, а с теми, что все же попытались начаться, мне удалось быстро справиться "своими силами". В некотором роде "попытавшиеся" даже на пользу пошли: и до ширнармасс дошло, наконец, что теперь власть церемониться не собирается вообще.

По "национальному вопросу" произошло две неприятности. Первая – в Двинске – когда местные евреи напали на Крестный ход во время празднования Вознесения Господня. Не понравилось им – составляющим большинство жителей этого небольшого городка – сугубо христианское мероприятие. Причем настолько не понравилось, что в "колонну демонстрантов" не только стреляли, но и кидали бомбы.

Правда, нападавшие не учли одной мелочи: к "стихийным" бунтам я начал готовиться уже год назад. В том же Двинске – как и практически в любом другом городе Империи – был выстроен "канцлерский" магазин, причем – как в любом относительно крупном городе – даже не один. Но если промтоварные магазины особой неприязни у местных торговцев не вызывали в связи со скудостью товарной номенклатуры, то продуктовые приходилось усиленно охранять, для чего при магазинах размещалась охрана. В Двинске магазины охраняло народу вроде бы немного, всего одно отделение. Но отделение солдат, прошедших Японию, и уже через пятнадцать минут после начала "безобразий" десять молодых ребят, одетых в бронежилеты и шлемы-"сферы", прибыли на место событий. А затем из гранатометов накидали гранат в те окна, из которых велась стрельба.

Конечно, гранаты было не боевыми, а специальные "противобезобразные". С хлорацетофеноном в основном, ну и несколько штук было брошено гранат "шумосветовых". Если грамм десять простого бездымного пороха смешать в пластиковой гранате с двадцатью пятью граммами алюминиевой пудры…

В общем, большую часть "безобразников" получилось взять живыми и практически невредимыми, ну а дальше… скополамин, зараза, дорогой все же! Однако эффективный, хотя ширнармассы этого еще не поняли.

Второй "бунт" случился в Одессе, в результате мелкой драки на базаре. Правда по результатам драки получилось несколько трупов: судя по всему, банды из "отрядов самообороны" просто ждали повода и решили взять базар под свой контроль. Но тоже не получилось: в большом портовом городе и охрана была получше. Однако бандиты поначалу даже с полицией в перестрелку вступить не побоялись, имея значительное численное и огневое преимуществе. Но если "Браунинг М1" и превосходит полицейский "Бульдог", то против автомата он уже котируется слабовато, а против крупнокалиберного пулемета на бронетранспортере он не канает даже через стены дома, куда спрятались остатки банды…

Ну а так как ожидающие безобразий отряды Красной Армии города быстренько оцепили, а затем и прошлись со сплошной проверкой… Камилла приготовила очень полезный химикалий, смесь какой-то органики с серной кислотой. Однопроцентной, так что если руку после нее быстро вымыть с мылом, то страшного ничего не случается. Однако если обладатель этой руки в последние сутки-двое стрелял из чего-то, заправленного бездымным порохом, то рука сразу синела – после чего синерукие граждане быстренько отправлялись на дополнительную проверку. Часть из них после проверки продолжила путь до виселицы, но большинство все же пополнило ряды шахтеров – на Груманте, в Воркуте или на Нерческих рудниках. Ну а многочисленная родня "невинно репрессированных"…

Когда еще только готовился "Указ о борьбе с терроризмом", Камилла задала мне простой вопрос:

– Ну хорошо, вот ты сошлешь всех их родственников в какую-нибудь Сибирь. И что?

– А что – что?

– А то что в ссылке этой останутся разве что безногие инвалиды. Все остальные спокойно убегут обратно, причем убегут обозленные и пополнят ряды тех самых террористов, с которыми ты бороться собрался.

– Не убегут…

– Ага! Ты специально сто тысяч полицейских заведешь, которые будут проверять всех, кто приехал на поезде в столицу, или на телеге приехал, или вообще пешком пришел. И еще столько же заведешь, которые будут следить за теми, кто паспорта выдает – чтобы эти ссыльные новый паспорт на чужое имя не купили. И полстолька – чтобы следить за теми, кто следит…

– И что ты предлагаешь?

– Я? Я ничего не предлагаю. Канцлер у нас ты, это твоя обязанность – предлагать.

– Ну, в целом ты права… однако ты же – жена канцлера, и твоя обязанность следить за тем, чтобы никто не подумал, что муж твой – полный болван. Ты и так следишь… но пока как-то пассивно, поактивнее надо, поактивнее!

– Я бы вообще их из страны высылала, но ведь за границей все будут знать, что это родственники террористов, кто их примет-то?

– Знаешь, в чем счастье мужчины? В умной жене! Сейчас-то их никто не примет, конечно, но если постараться…

Честно говоря, я подумывал о каком-нибудь Уругвае. Еще и власти Гаити с удовольствием продали бы Тортугу – я приценивался, исключительно с "туристическо-пиратскими" целями: думал там тематический курорт по мотивам "моих" пиратских книжек устроить. Но тут как раз Ламздорф ознакомил меня с предложениями бывшего консула в Батавии – то есть где в "моем старом будущем" разместилась Джакарта.

А пока это была голландская колония, что создавало проблемы как для местных султанатов, так и для самих голландцев – которые даже предлагали России совместное управление Явой! Ну, голландцы так хотели получить дополнительную защиту от жадных англичан, поэтому обращение с этой просьбой к Николаю II было обречено на провал… но я-то ведь не царь! Так что Модест Модестович Бакунин (кстати, родственник "того самого", чего сильно стеснялся) отправился в Гаагу (почему-то у голландцев столица – Амстердам, а король со всем правительством живет именно в Гааге), сжимая в потном кулачке мелкую денежку – а через месяц вернулся без денежек, но с договором "О дружбе и взаимной защите" между Королевством Нидерланды и Российской Империей. Правда, про денежки в Договоре не было ни слова…

Зато были слова о том, что Россия – исключительно в знак дружбы с Голландией – будет оказывать помощь в процветании небольшого свежесозданного на территории Нидерландской Малайзии государства Арафур, включающего в себя три архипелага Арафурского моря.

Конкретно – острова Тенимбер, острова Кеи и острова Арру. Три таких немаленьких архипелага… никому нафиг не нужные. Полезных ископаемых нет, ценных деревьев уже нет, ничего нет… населены малайцами и негритосами (последнее слово, к моему некоторому удивлению, было строго научным и обозначало чернокожих азиатов). Всего – пятнадцать тысяч квадратных километров никому не нужной земли, на которой живет тысяч пятьдесят папуасов всяких.

То есть папуасов-то было двадцать тысяч – жителей архипелага Тенимбер. Но так как папуасов "открыл" Миклухо-Маклай, голландцы сделали вид, что "Россия и должна о них заботиться" – невзирая на то, что Николай Николаевич папуасов "открывал" в Новой Гвинее, на немецкие деньги и для Германии. Ну а остальные архипелаги… я-то просто Модесту Модестовичу указал на те, которые голландцы вроде уже собрались продавать, а он "на всякий случай взял все". Причем – бесплатно взял. Потому что…

Голландия – третья колониальная держава мира – была в отношении промышленного развития на задворках цивилизации. Петр Первый у них учился судостроению – и научился. Вот только в России судостроение с тех пор хоть как-то развивалось, а в Голландии – оставалось на месте. Крупнейшие верфи там до сих пор строили деревянные океанские парусники! А самый большой выстроенный в Голландии гражданский пароход был длиной в полсотни метров и машина на нем имела мощность сил так в триста… Это-то понятно: колониальные товары давали много денег, на которые все нужное просто покупалось за границей. Однако правительство понимало, что при нынешних раскладах колонии у них кто угодно отнимет – и всеми силами старались промышленность поднять, а колонии защитить. Появление "русской территории" в голландской Малайзии существенно прикрывало оставшиеся колонии от англичан, а вырученные денежки помогали двигать промышленность.

Причем денежки-то мне пришлось тратить именно "на развитие голландской промышленности", размещая там кучу малонужных заказов. Не то, чтобы совсем не нужных – но платить сейчас за пароходы, которые будут построены лет через пять – после того, как верфи модернизируют – было не лучшим вложением средств. Правда, краски корабельные голландцы делали очень хорошие, и в России они завод по выпуску таких же выстроят… опять же, долевое участие в оловянных рудниках… а все прочее – ладно, буду считать это именно "платой за территорию". На которую и отправятся "нежелательные подданные" – на судах под голландским флагом, кстати, что тоже было частью Договора: компания "Арафуразее ферфор" – что в переводе с голландского означало "Арафурский морской транспорт" – была зарегистрирована в Амстердаме.

Уже отправились: по результатам расследования в список террористических организаций была добавлена и "еврейская самооборона" – курируемая Бундом этническая банда, насчитывающая больше двадцати тысяч активных членов, которой было "предначертано" стать и основой армии "независимой еврейской республики". Правда сотрудники Валя пока ее только "разрабатывали" и в теплые края отправили в основном народ из Двинска и Одессы – добавив их к числу "переселенцев" из числа дашнаков, польских и латышских националистов…

Кстати, по результатам этих "разборок" я четко выяснил – для себя – разницу между "пистолетом" и "револьвером". Не техническую, это-то я знал. А вот то, что в Москве у бывших обитателей Зарядья изымали в основном пистолеты…

Пистолет – он более плоский, а магазин у него как правило более емкий. Но пистолет – он сильно дороже револьвера, так что приобретали их люди, предполагающие оружие активно применять с максимальной эффективностью. То есть офицеры – которым разрешалось пользоваться купленным за свой счет оружием. И – бандиты. Не все бандиты, но вот "этнические банды" в городах пользовались почти исключительно "Браунингами".

Забавное наблюдение… впрочем, до этой мысли я не сам дошел, мне все же Вячеслав Константинович подсказал, я лишь только подписал "секретный указ", по которому владельцы этих самых "Браунингов" из числа простых обывателей незаметно подвергались дополнительной проверке – и оказалось, что большинство из них тоже срочно нуждалось в смене места жительства: на теплом юге и без пистолета жить неплохо.

Работы на юге много, переселенцы найдут чем прокормиться: Камилла уже отправила туда специалистов закладывать плантации масличных пальм, а я с ними послал и небольшую группу ботаников из Московского университета "сообразить по месту" насчет разных тропических фруктов – они-то точно лишними не будут. Ну и поизучать, можно ли там выращивать китайское тунговое дерево: у китайцев масла мало, а мне для электрификации его нужно много. Но это – все же планы на светлое будущее, а темное прошлое все еще сильно цеплялось за ноги и о-очень мешало двигаться вперед. Ну казалось бы: тебя не трогают, так не мешай – но "власть имущие" на уровне подсознания чувствовали, как власть эта уменьшается и всеми силами старались процесс затормозить. Мне еще с промышленниками и купцами бодаться предстоит – но если не укротить многочисленное чиновничество, то бодаться будет бесполезно. Потому что жалует, как известно, царь, а вот не милует, что характерно, псарь – а псари, если их на место не поставить, за денежку малую просрут любые реформы.

Уже в начале июня "с мест" прозвучали сигналы о саботаже чиновниками поручений правительства. Причем гадили-то по мелочи, но и из мелочей может набраться критическая масса. Если "великие стройки" обходились без особых эксцессов – поскольку местные знали, что ими руководят "лица, вхожие к канцлеру", то стройки попроще саботировались внаглую. Вроде как гадить на строительстве, скажем, вагоностроительного завода нехорошо, а вот на строительстве заводика уже консервного – сам Бог велел, и это если вообще не замечать проблем с постройкой обычных продуктовых или промтоварных магазинов.

Пока я обдумывал "контрмеры", по мою душу снова прибыл господин Иосса – не просто так прибыл, а с просьбой "что-то предпринять против покупки Кыштымского горного округа иностранцами". Николай Александрович все же настоящим патриотом был, продажа недр "зарубежному инвестору" была ему как нож в сердце. Ну а просьбу первого кавалера Ордена Красного Знамени проигнорировать неприлично – так что директор Горного департамента ушел домой счастливый. Но изрядно обалдевший: я буквально на его глазах составил указ о том, что округ целиком забирается в казну, прогоревшие владельцы "остаются должны банку" всю сумму кредита – впрочем казна, со своей стороны, обязуется вернуть ту часть украденных денег, которые удастся у расхитителей отобрать – но не более размера кредита.

Последнее было важно: насколько я помнил, у директора Кыштымских заводов британскоподданного Эванса на счетах в этой самой Британии скопилось чуть больше миллиона фунтов – а долги общества составляли всего треть этой суммы. Лишняя денежка в казне – она не лишняя, так что Александру Эвансу пришлось вернуть не то что каждый фунт – каждый пенсик. Поначалу он возвращать наворованное конечно же не хотел, но мнение свое поменял сразу после того, как по приговору суда (ведь все должно быть исключительно по закону) управляющего Кыштымским округом Карпинского просто повесили. Ну а так как с момента ареста "подозреваемых" до исполнения приговора прошла всего лишь неделя, и суд уже приготовился переключиться на самого Эванса, то британскоподданному пришлось срочно пойти на сотрудничество с администрацией. Память у него хорошая была, наизусть все номера счетов помнил… и все денежки перевел… нет, конечно, не в Россию – британские банки этого бы сделать не позволили. Но вот из одного британского банка в другой британский же перевести – почему бы и нет? Ведь не просто так, а в качестве платы за акции очень солидного акционерного общества. То, что он эти акции потом подарит… уже подарил кому-то еще – это дело уже британских банкиров не касается. То есть касается, просто воспрепятствовать этому у банкиров не выйдет: акционерное общество-то ведь вовсе американское…

"Colonial Trade Bank of Glasgow" был куплен Людвигом Бахом еще полтора года назад. Банк – крошечный, дышащий на ладан. Но – "с историей", все же основан-то он был еще чуть ли не во времена короля Артура. Ну, может не совсем Артура, но Петр Первый наш его уже застал. Вот только кроме "истории" у банка ничего не было… ах нет, еще был небольшой домик, в котором банк, собственно, и размещался. Когда Людвиг этот банк покупал, там числилось всего два десятка клиентов, два клерка и меньше десяти тысяч фунтов вкладов. Но потом дела у банка резко пошли в гору – хотя новых клиентов удалось привлечь совсем немного. По сути дела – одного клиента, но какого! Австралийская компания "Australian Iron Ore and Coal Company" – которую совершенно случайно учредил проходящий мимо Австралии американец с простым американским именем Рудольф и с простой американской фамилией Абель. Правда сам американец был не очень простым, а очень непростым: мало того, что в детстве его звали Алексеем Беловым, так он еще и в своей американской Америке производил чуть ли не половину рыбных консервов, а продавал (правда оптом) процентов восемьдесят уже консервов любых. Причем – не только в Америке, британцы тоже быстро залюбили красивые (и недорогие!) банки с готовой жратвой.

Всякие "Зеленые горошки" и "Сардины в масле" некоторый приток фунтов ему обеспечивали, а отток…

В "прошлой жизни" я успел узнать, что руда в Австралии не только в пустыне водится. Примерно в тех же краях железная руда в ассортименте валяется буквально на берегу моря: там два острова на северо-западе просто целиком из этой руды и состоят. Поэтому мистер Абель за весьма умеренную копеечку (полмиллиона фунтов, с потом и кровью вырванных из глоток… из цепких лапок голодающих бриттов в обмен за затолканное им в глотки) на эти два островка получил лицензию, разрешающую там руду добывать сколько влезет. Ну а места в Квинсленде, где угольные карьеры копать нужно, он просто так купил занедорого: земли в Австралии много, стоит она приемлемо…

После чего британские инженеры и рабочие (при помощи австралийских коллег) быстро-быстро начали строить сразу три металлургических завода. Один – в сотне километров от островков, в бухте с забавным названием "Залив Бедствия" – Disaster Bay. Ну, если в шторм к берегу на лодочке, или даже на шхуне парусной попытаться добраться – понятно что будет. Но к берегу плыли не утлые лодчонки, а стальные рудовозы и угольщики, так что будущее завода выглядело вполне прилично. Второй заводик строился на противоположном конце Австралии, в городишке с названием Гладстон – которому "повезло" оказаться прямо напротив принадлежащего Абелю угольного месторождения. Очень удобно так оказалось строить: корабли в одну сторону возят уголь, в другую – руду, все счастливы…

Третий завод строился на острове Ямдена в Арафуре – туда и из Гладстона, и с острова Кокату – который первым стал сравниваться с уровнем моря – было плыть примерно одинаково. И, что не говори, формально-то Арафур как бы голландский, а это хоть и "задворки мира" (как и Австралия собственно), но задворки мира приличного – не какая-то там Россия…

Так что строили быстро, в Гладстоне уже и рельсопрокатный стан заработал – выдавая рельсов больше, чем вся Австралия пока могла потребить. Очень дешевых рельсов – и хреновых, потому как сталь не легированная. Но – очень-очень дешевых и много. Домна производительностью в четыреста тонн чугуна в сутки плюс парочка конвертеров… ладно, две домны и пять конвертеров – и рельсов стране больше уже не надо. А вот куда девать чугун с остальных шести домен? Это только в Гладстоне…

Кстати, все это строительство Алеша Белов по собственной инициативе затеял, я узнал о нем когда "результат попёр". Не сказать, чтобы новое знание меня сильно расстроило, однако проблем для решения некоторое количество оно обеспечило…

Если совсем грубо, то на тонну чугуна нужно две тонны руды и прочего всего плюс тонна же угля. Три тонны – и получается одна тонна чугуна. Я в далекой-далекой юности совершенно случайно узнал (из ютуба, клип попался про выжигание древесного угля в Бразилии – зеленые писы выложили про уничтожение амазонских эвкалиптовых лесов: какой удар для бразильской экологии!), что в США чуть ли не четверть стали в начале двадцать первого века выплавлялось из бразильского чугуна. Хренового, а потому очень дешевого. Бразильцы растят эвкалипты, жгут их на уголь, плавят в примитивных домнах чугун – и янки возят втрое меньше всякого, чтобы сделать у себя хорошую сталь. Ну еще и свою природу не загаживают, но это уже мелочи.

От австралийских этих месторождений до Владивостока четыре тысячи миль, и в обратный путь судам порожняком гнать приходится. Ну а на месте они в оба конца с грузом идут, да еще вдвое ближе – всяко выгоднее выходит. Так что в Усть-Луге – сразу после начала разборки японского флота – Березин начал варить быстренько балкеры, тысяч так на пятнадцать тонн суденышки. С двиглом от миноносца – тысяч в шесть лошадок каждый – такая лоханка на пятнадцати узлах за неделю маршрут между заводами в Австралии проходит. Пока на линии бегало четыре подобных суденышка, но и домен работало еще только две в Гладстоне и всего одна в Дизастер-Бее, но Сергей Сергеевич, поставив уже шесть стапелей, грозился балкеров по паре штук в месяц выдавать – ну, пока машины от миноносцев не закончатся. Маразм, конечно: таскать машины со старых кораблей через полмира, а затем корабли обратно гнать. Но иначе пока не получалось…

На очередном заседании "промышленного" комитета мне пришлось поделиться с народом ценнейшей информацией о том, что где-то через месяц-другой у нас ожидаются "внеплановые" поступления нескольких тысяч тонн чугуна ежесуточно – на предмет подумать, куда их можно будет с наибольшим толком применить. И конечно же тут же с критикой вылез Слава Петрашкевич:

– Александр Владимирович, я чего-то не пойму: вы промышленность в России развиваете или в Австралии с этой, как ее, Аруфурой? Вы в Череповце хитростью шесть домен подняли, в Старом Осколе Антоневич, из порток выпрыгивая, восемь ставит за год – а у вас, оказывается, за границей за полгода таких же печей уже двадцать четыре поднято…

– Слава, недоумение твое понимаю. Но иначе нельзя…

– Почему?

– А нет, чтобы сразу дослушать! Нельзя потому, что во-первых в России их никто строить не стал бы. А во-вторых, даже если бы я их тут умудрился построить, то их нечем топить, в них нечего плавить и на них некому работать. В том же Череповце домн-то уже поставлено шесть, а работают только три поскольку для них руды нет, да и Антоневич в Осколе четвертую запустил наизнанку вывернувшись! Ну а в Хинганск случайно завезли шесть двадцатитонных конвертеров – не иначе, как корабли в море заблудились и во Владивосток вместо Гладстона попали – так что там теперь есть на чём чугун в сталь переплавлять. Вагранки выстроить – дело недолгое, это не домны, и народ обученный там уже есть. Мало, но с горем пополам работать смогут. Поэтому повторяю вопрос: куда девать девять тысяч тонн чугуна в сутки? Извините, мозги уже плохо соображают. Вопрос такой: как успеть за оставшиеся три месяца подготовить переработку чугуна в нужные нам – позарез нужные – изделия.

– А рассказать нам об этом хотя бы полгода назад ты не мог?

– Если бы мог, то рассказал. Я сам узнал об этом позавчера… хотя да, моя ошибка. Может быть вы и не поверите, но я всего лишь человек и могу ошибаться. Более того, я постоянно ошибаюсь, но вот вы все и нужны, чтобы ошибки мои исправлять. Желательно до того, как эти ошибки начинают воплощаться и портить всем жизнь. Итак, девять тысяч тонн раз, девять тысяч тонн два…

Глава 44

Фрол Журавин сидел, млея на солнышке, рядом с учителем и смотрел на Панду. То есть все видели, что он смотрел, прищурясь на ярком свету – но на самом деле Фрол больше слушал. Хотя и посмотреть было на что.

Панда встала у места встречи Сырой Панды и Сухой Панды еще в Азовской губернии, а вот церковь в ней поднялась уже в Наместничестве. Да так и стояла, вот уж полтораста лет, все более склоняясь в сырой землице. Чинили ее не единожды, конечно, крышу последний раз дубовым лемехом покрыли… при Николае Павловиче дело было, так что службы вот уже седьмой год шли в небольшой часовенке. Разговоры о постройке новой церкви тоже велись уж почитай лет десять – и Фрол, как староста, знал это как бы не лучше всех, но хотелось-то уж каменную, на века – а оно дело не дешевое. Правда, обчество уж поболе десяти тыщь собрало, церковь-то не токмо для села, для всей, почитай, округи, но денег все одно не хватало, и мужики мыслили этой зимой в работы податься – чтобы собрать еще шесть тыщь, потребных для того, чтобы хоть подклеть каменную поставить пока.

Так и стояла Панда, славная церквой, святым духом не падающей. Ну еще трактиром: село все же на тракте лежало, что между Кирсановым и Борисоглебском, без трактира-то тут как же? Хотя нынче трактира-то и не стало.

Осенью прошлой казаков отряд приехал, с ними два городских из губернии – и отыскали в трактире самогона ведер пять. Трактирщика с собой забрали, с домочадцами конечно, а охранять дом поставили трех солдатиков. Тихо те жили, никого не трогали – да и в селе никто на служивых зла не держал: трактир-то – он всяко для проезжих был, чай проезжих много было. Ну а жители Панды в трактир не ходили: там-то вино денег стоит. А какой хрестьянин будет за деньги самогон покупать, тем более что трактирщик его вообще на навозе настаивал?

А по весне приехала в Панду артель немалая, за четыре дня трактир навовсе разобрали, и на месте него фундамент выстроили, раза в три поболее того трактира. И на том фундаменте, только с краю, домишко невеликий поставили, каменный, из больших серых кирпичей. Кирпичи эти по реке привезли – Сырую Панду-то летом хоть и перепрыгнуть почти в любом месте можно, весной она разливается саженей на тридцать. Вот тут-то четыре больших (мальчишки говорят и вовсе железных) лодки с кирпичами и приплыли. Весной-то река выходит вовсе не маленькая, лодки эти, бают, аж до Караваина плавали…

С артельщиками как раз батюшка и договорился – причем никто понять не мог, как именно, но они взялись за десять тыщь церковь целиком поставить. А в домик приехали учителя – сказали, что будет теперь тут школа. Только учителей-то двое приехали, муж и жена, молодые еще совсем… Баба, понятно, по хозяйству суетится, а парень – он в одиночку стал школу ту дальше строить. Смешно причем: из теса ящик такой ставит, землей его набивает и стучит, пока земля не ствердеет. Фрол прикинул, что учитель школу свою хорошо если года за три подымет…

Перед домом артель еще два столба вкопала, и учитель на них какие-то жестяные колокола привесил. А от них веревки в дом протянул – и теперь кажен вечер с колоколов этих музыка играет или люди всякое рассказывают. А по воскресеньям, в четыре пополудни, любимый Фролов сказ идет, называется "Сельский час". Там много крестьянину нужного говорят, так что вроде оно и отдых, а получается польза. Вот и сейчас баба какая-то интересное вещает:

– Сегодня завершилось подведение итогов первого этапа конкурса механизаторов. Сто победителей получат в награду, как и было объявлено, мопеды, или, по желанию, могут взять деньгами сто десять рублей. Но я думаю, денег никто взять не захочет – баба засмеялась – потому что сам мопед в магазине на десять рублей дороже стоит. А сейчас мы побеседуем с двумя победителями первого этапа: с самым молодым победителем Петром Алабухиным и женщиной-механизатором Павлой Гавриловой. Петр, как ты в тринадцать лет сумел взрослых мужиков победить? На маленьком тракторе вспахать триста двадцать гектаров?

Фрол с сомнением покрутил головой, затем повернулся к сидящему рядом на лавке учителю:

– А триста двадцать гектаров – это сколько?

– Чуть меньше трехсот десятин.

– Поди брешет парень, что один столько землицы поднял?

– Почему брешет? Плуг о шести лемехах, трактор их тянет как лошадь рысью по дороге идет… и там же проверяли, кто сколько сделал.

– Не брешет, значит…

А мальчишка из колокола рассказывал, как за работу он получил – всего за две неполных недели получил! – полтораста целковых:

– А еще в покос рублей сто будет, не меньше. И пшенички будет пудов двести, урожай-то хороший растет. Я раньше хотел на мотоциклу заработать, а теперь ее за так получу!

– И чего, это каждый механизатор такие деньжищи получает с мотоциклой? – поинтересовался Фрол у учителя.

– Нет, мотоцикл он в награду получил, как лучший. А в деньгах – да, в пахоту-то с гектара тракторист как раз полтину и получает, да зерна с урожая больше полупуда с десятины… от урожая, конечно зависит, но полпуда точно получает, если не засуха конечно.

– А что, учитель, на механизатора-то долго учиться?

– После школы – год.

– А вот если я, к примеру, в механизаторы пойду?

– Нет, Фрол, не возьмут тебя учиться на механизатора. Тут сызмальства надо осваивать, взрослый же мужик, Александр Владмирыч говорит, хоть десять лет учись – все одно трактор сломает. А трактор – машина многих тыщь стоит, так что в механизаторы только после школы берут, я слышал теперь только после семилетки.

– Так мальцу-то тому сколько, тринадцать вроде? А он, говорит, второй год уже в механизаторах.

– Так в школу-то с семи лет теперь берут, а он может и раньше учиться пошел… а раньше в механизаторы и с четырьмя классами брали, или ежели кто по ускоренной программе выучился. А сейчас уже только после семилетки, но всяко в пятнадцать лет уже можно механизатором стать.

– А ты какую школу строишь? Эту семилетку?

– Пока четырехлетку. Ну а кто хорошо учиться будет, поедет в уезд, в семилетке доучиваться. Хотя, если тут желающих много будет, можно и эту школу потом семилеткой сделать…

– А детишек учить когда начнешь?

– А как дострою… ежели успею до октября, так в этом году, а нет – со следующего сентября только…

– Не достроишь. А чего один-то корячишься? Нанял бы артель какую – вон артельщики тебе как споро основание-то выстроили! А церкву всего-то за месяц подняли!

– Церковь-то они за деньги ставили. А школу… на основание денег в казне хватило, а на прочее нет. Школы-то нынче по всей Россиюшке ставятся, в каждой деревне – где деньжищь-то найти? В уезде окна, двери уже готовые лежат для школ, опять же печи чугунные чтобы всю школу сразу топить – но там уж кто первый стены подымет, их и заберет: законом-то сказано за три года школы в деревнях устроить, так что кто опоздает – ждать может и год, и два. В Булыклею, вон, учителем Степан Овсянин с тремя братьями поехал, так говорят он уже в августе все достроит.

– С семи лет, говоришь… Егорке моему как раз семь стукнет… а землю эту долго набивать?

Сидящие поодаль мужики напряженно вслушивались в разговор, ведь у каждого второго сыны были возрасту подходящего.

– Да чего там долгого? В городке за день стену на аршин подымали, а то и на два – но там народу много работало…

Фрол поглядел на почти уже законченную колокольню новой церквухи, на артельщика, вешающего на купол золотые лемеха:

– Учитель, а как думаешь, церкву золотом когда крыть закончат?

И, выслушав ответ, заключил:

– Ну и пусть едриттитана, все одно золотой купол. Но мы, пожалуй, школу-то раньше подымем, так?

Собравшиеся на площадке у школы мужики дружно закивали…

Тысяча девятьсот шестой начался как обычно. То есть примерно так, как он начинался раньше… ну, в смысле "вообще". А в частности – пришло время помирать датскому королю. Помирал он каждый раз от старости – ну не придумали пока еще лекарства от этой болезни. Но даты, если я не ошибался, были каждый раз разные – что понятно, мир-то меняется и даже незначительные мелочи в таком деле могут оказать существенное влияние.

Мне до датского короля было дело лишь одно: все-таки дед Николая. Но когда я царю намекнул, что стоило бы съездить, тот окатил меня презрением и сообщил, что ехать на похороны до смерти – хамство, а после – просто поздно уже. Ну, вообще-то да…

Вторую половину января я проводил в Петрозаводске. После того, как был, наконец, сделан (в который уже раз!) мотор ЯМЗ-238, я, догнав его мощность до почти четырех сотен сил, попросил сделать военный вариант "Хиуса", с этим мотором вместо турбины. Ну инженеры и расстарались… саму машину строили в Петрозаводске, на новенькой верфи – ее выстроили для сборки барж, нужных для подвозки материалов Свирским электростанциям. И когда "военный Хиус" закончили, меня пригласили ее оценить…

Ну каждому же понятно: военный – значит из брони. Тяжелый. Поэтому моторов нужно минимум два. Но моторы могут сломаться, поэтому каждому нужен запасной, "в горячем резерве". Опять же солдаты поодиночке не воюют, так что аппарат должен роту перевозить, ну на худой конец полуроту… Получился агрегат, способный эту полуроту перевезти со скоростью под сотню километров в час. На тысячу с лишним километров – потому что топлива в баки можно залить две с половинной тонны разом. Можно и больше – в навесные баки, кораблик и так летать может. Потому что стальная броня все же оказалась тяжеловата, и сделали кораблик алюминиевым. Ну а раз кораблик без брони, то он уже не совсем военный – и почему бы тогда в нем не устроить салон для Канцлера? А то он, бедняжка, мучается в маленьком "Хиусе"…

Ну пока что "салон" отличался от внутренностей танка (который в танкере, а не на гусеницах) лишь наличием четырех иллюминаторов и мебелью: два привинченных к полу кресла с обивкой из сафьяна, диван (аналогичный), столик типа журнального и возле него уже четыре кресла, но обитые бархатом. Красным, а сафьян был светло-бежевый на диване и зеленый на креслах… В общем, судостроители узнали много оригинальных идиоматических выражений и получили совет "два мотора снять, сделать обычное почтово-пассажирское судно и дурью более не маяться". Но – на уже следующих машинах.

Они, вероятно, знали о моем расположении к Кольке Гераськину и пригласили "капитаном-испытателем" именно его. Хотя – вполне возможно, что пригласили потому, что Коля был единственным "доступным" капитаном "Хиуса" – ну, давно когда-то он "Хиусом" командовал. А сейчас Финский залив замерз, его "почтовое судно" отдыхало. В общем, Коля выпросил у меня новенький кораблик в качестве своего почтовика – чтобы зимой не простаивать. Ну, не ломать же его – я согласился, и теперь Коля его потихоньку обкатывал и осваивал.

Утром собирался назад в Москву отправиться, но в четыре меня разбудили:

– Александр Владимирович, там Алексеев телефонирует, из Копенгагена. Срочно, говорит…

– Александр Владимирович, извините что ночью, но вы просили сразу сообщать. Кристиан девятый при смерти, врачи вроде говорят, что следующую ночь он уже не переживет…

Полковника Алексеева – военного агента России в Копенгагене – я просил сообщать об ухудшении здоровья короля еще в конце прошлого года – имея в виду с Николаем на похороны ехать. Но тот отказался, а я забыл просьбу отменить. Ну не поедет Николай, да и черт с ним. Однако Кристиан-то кому лишь в далеком детстве виданный дедушка, а кому-то – и отец…

– Коля, проснись. Вопрос простой: от Петербурга до Копенгагена этот новый кораблик доплывет?

– Долетит! А когда?

– Я спрашиваю, не сломается?

– А чего ему ломаться? Я уже верст тысячи с три на нем пробежал, до Готланда ходил, претензиев не имею…

– Ладно, до Петербурга быстро долетим?

– Три часа, я уже ходил.

– Тогда жду тебя на борту.

– А чего меня ждать-то? Пойдем! Сейчас только ботинки надену…

Конечно, врываться в полвосьмого утра к императрице, хоть и вдовствующей – невежливо. Но я решил все же не обращать внимания на испепеляющий взгляд Марии Федоровны: все же царица, пепельницами в меня кидаться не будет.

– Могу я поинтересоваться, что за нужда заставляет вас столь бесцеремонно…

– Извините, ваше величество, но дело ждать не может ни минуты. Вынужден сообщить, с прискорбием вынужден, что по словам врачей ваш отец вряд ли переживет следующую ночь. Но мы можем уже вечером – если отправимся прямо сейчас – оказаться в Копенгагене. Судно, конечно, военного назначения, особого комфорта обещать не могу, но к восьми мы почти наверняка доберемся. И даже к семи, если считать по датскому времени.

– Да, мне говорили, что вы невежа и хам, а теперь я в этом убедилась лично. Спасибо, господин канцлер… дайте мне минут десять собраться. У вас там… без особого комфорта, переодеться-то будет где?

Половину Невского уже успели поднять вслед за домами и даже заново заасфальтировать, так что до Дворцовой пристани доехать оказалось просто и быстро. Когда мы – меньше чем через полчаса после моего визита во дворец Марии Федоровны – отплыли (или отлетели), она поднялась в кабину и взволнованно меня спросила:

– А мы успеем?

Но ответил ей Колька:

– Ветер попутный вроде, сильный. Еще раньше прибудем. Дядь Саш, ты по волне рулить не сможешь, так что рули сейчас – тут льда часа на два, а я пока посплю зачуток.

Обратно в салон вдовствующая императрица ушла в глубокой задумчивости…

Мы успели, больше того, Кристиан прожил еще три дня. И, как мне потом сказали, очень радовался приезду дочери. То есть она мне это и сказала – потом, так как я сразу же домой отправился: дел все же невпроворот. Коля еще раз, уже неспешно, слетал в Копенгаген, привез императрицу обратно… вернувшись в Петербург уже потомственным дворянином. Ну а мне досталась особая приязнь этой милой старушки.

Газеты событие массово осветили – то есть и смерть датского монарха отметили, и то, что вдовствующая императрица отца перед кончиной посетить успела. Ну и то, что "вся Россия скорбит и выражает сочувствие", конечно же. Поэтому крошечный указик мой проскочил на этом фоне вообще незамеченным. Указ о процедуре банкротства предприятий…

Однако все хорошее когда-нибудь заканчивается. Впрочем, заканчивается когда-нибудь и все плохое, но хорошего-то жалко!

Хорошее начало заканчиваться, что естественно, в Америке. Когда в большинстве городов имеются лишь магазины нескольких торговых сетей, то обязательно кто-то задумается почему оно так – и додумается ведь, что сети, получающие копеечные прибыли с каждого покупателя, с многих миллионов покупателей загребают уже совсем не копейки. А туда, где лежит много денежек, обязательно набегает много разных человечков с лопатами – с целью эти денежки загрести.

В Детройте какой-то ушлый мужик по фамилии Кресге открыл сразу десяток магазинчиков, торгующих всякой мелочевкой – по пять и по десять центов. И заметно подкосил бизнес "почти миллиардера" по имени Билл Гейтс. Василий Васильевич Воротов как раз держал сети магазинов "Nickel Tree" и "Dime Splendour", но Крегсе почти сразу переплюнул "моего" мультимиллионера ассортиментом. Даже не так: у Гейтса постоянно было в продаже порядка полутора тысяч разных "мелочей", причем каждая из них была всегда – но ассортимент практически не менялся. А Кресге торговал большей частью товарами случайными, но вероятно именно из-за этого у него все время было "что-то новенькое". Поэтому покупатель к нему тянулся, денежек приносил немало – и Крегсе начал активно свои магазинчики и в других городах открывать.

Вообще-то подобных магазинчиков и без этого мужичка было множество, на них мои сети внимания не обращали – и вполне заслуженно. Вот только Кресге, открыв сразу сеть, получил возможность брать товары у поставщиков крупными партиями, с существенными скидками – и на него внимания не обращать стало уже невозможно.

Вдобавок и фермеры, поставляющие сетям продукты, составляли довольно незначительную часть американского крестьянства, и не сподобившиеся прильнуть к сетевым оптовикам начали – практически на одной интуиции – организовывать свои собственные "оптово-сбытовые" компании. Пока процессом руководила только интуиция, особых успехов они не достигли, но стоило этим заинтересоваться серьезным бизнесменам…

Понятно, что "серьезные" пошли по пути примитивного демпинга, и оплачивать демпинговые скидки пришлось как раз "неосчастливленным фермерам" – но "процесс пошел". Пока – потихоньку: "мои" оптовики в очередном квартальном отчете показали снижение объемов продаж где-то на полпроцента всего. Но я, опыт в подобных делах уже получивший и чего-то подобного постоянно ожидавший, в этих цифрах смог заметить весьма специфическую тенденцию: "независимые" розничные торговцы снизили закупки у "моих" оптовиков уже почти на четыре процента. Тоже вроде немного – но ведь они-то эти четыре процента товаров стали брать в каком-то другом месте, а пошли они на такую подлость (по отношению к моему карману) потому, что в этом "другом" месте они то же самое получали дешевле. И это при том, что у "моих" оптовиков прибыль составляла всего три с половиной процента, цены снижать уже просто некуда…

Вообще-то подобный торговый бизнес хорошо работает лишь до тех пор, пока никто толком не понимает как именно он работает. А когда ширнармассы проникаются сутью процесса, на рынок выходит его невидимая рука, причем держащая грязную метлу – и выметает с него тех, кто не желает пачкаться. Конечно, мои сети могли додавить поставщиков и заставить их снизить цены. Часть поставщиков при этом разорилась бы, часть – придавила бы тех, кто на них работает. Но при этом во-первых возникают существенные репутационные издержки… и хрен бы с ней, репутацией – но это приводит к снижению количества поставщиков, падению ассортимента, сокращению продаж – в общем, выжить сети в таких условиях можно, но прибылей несколько лет не будет точно. А вот убытки – просто на поддержание сети в рабочем состоянии – будут неизбежными, так что при подобных наездах лучше – по крайней мере для меня – с бизнеса быстренько соскакивать.

Жалко… однако планы "соскока" были давно уже подготовлены. "Почти миллиардер" Гейтс провел молниеносную операцию, продав все шесть с лишним тысяч магазинчиков сети (и выручив за это почти пятнадцать миллионов долларов). Магазины были куплены управляющими этих заведений, причем от покупки не отказался ни один из них. Оно и понятно: один магазинчик сети "Пятицентового дерева" в день продавал всякой мелочи долларов на полтораста, и каких-нибудь полторы тысячи, которые приходилось платить за "точку", могли окупиться даже при доходности около трех процентов меньше чем за год. Конечно, в разных местах продажи сильно отличались – но и цены магазинчиков соответствовали продажам. "Десятицентовая роскошь" держала средние обороты уже под три сотни – а при продаже магазины отдавались "с контрактом от оптовика", так что прибыли казались гарантированными. А если еще и ассортимент расширить…

Пятнадцать миллионов – немного, однако новые владельцы – по тому же "контракту от оптовика" – обязывались товаров продать уже тысяч на тридцать-пятьдесят за год, да и просто уже имеющиеся товары оплатить в размере тысяч по десять каждый, так что реально к следующему лету я со сделки должен был получить чистой прибыли больше ста двадцати миллионов – поскольку торговались в основном все же российские изделия. Жалко было лишь то, что прибыль эту я и так бы получил – если бы не "невидимая рука с метлой"…

Истману было соскакивать труднее, но процедура тоже была отработана – теоретически, конечно же. "Севен-Иллевен" была преобразована в акционерное общество – "для привлечения нового капитала под расширение деятельности". И теперь Истомин потихоньку сливал свою долю акций через биржи – благо, Нью-Йоркская фондовая биржа уже три года как работать начала.

Оптовые компании были быстренько разделены на много мелких, каждая из которых занималась теперь лишь одной группой товаров одном-двух штатах, и они-то уже продавались целиком – как правило, местным "финансовым воротилам". Но этот процесс шел потихоньку, я – посоветовавшись с номинальными владельцами – пришел к выводу, что хорошо если лет за пять получится все распродать. Но в любом случае до конца года ожидалось с Америки вытащить где-то под миллиард долларов, причем вытащить было удобнее всего в виде разных станков, так что в конечном итоге это было российской индустриализации в плюс.

В минус было другое: сколько денег в станки не вкладывай, сами они работать не будут. А людей, которые на них могли бы работать, просто уже не было. Коля Скоробогатов, например, уже выстроил в Коврове новенький экскаваторный завод – но пока смог найти для него десятка два рабочих, способных хотя бы тот же болт на станке выточить, да и то в основном из числа выпускников моих школ. Так что пока он занимался вовсе не производством землекопалок, а обучением – прямо на заводе – новых рабочих из числа переманенных с соседней ткацкой фабрики Треумова. Хорошо еще, что "в этот раз" ковровские власти против меня переть побоялись: завод изначально ставился как "принадлежащий канцлеру". Тем не менее работать было там пока некому…

Вот железные дороги строить легко и удобно: нанял мужиков с лопатами, они земли нарыли, насыпи отсыпали. Потом другие мужики – с ломами и кайлами – накрошили щебня, подушку насыпали. Намесили бетона, шпалы отлили… нет, еще не отлили, хотя цемента вроде бы хватает. Но не хватает арматуры, тех же анкеров и клемм – их же рабочие на работе сделать должны… ладно, костылей накуем, шпалы деревянные пока поставим – и ура! Дорога готова!

Красивая такая дорога, рельсы блестят… некоторое время. А потом ржаветь начинают, ведь если по рельсам никто не ездит… Но – не ездит, потому что локомотивов нет, вагонов нет, машинистов – и тех нет. Локомотивы не сделали – некому и негде. Вагоны – по той же причине. И машинистов не выучили, потому что нет людей достаточно грамотных, чтобы быстро выучиться. Нет!

В стране – больше тридцати миллионов детишек вполне себе школьного возраста, из которых в городах хорошо если миллион. А остальные – в деревнях, аулах, кишлаках и прочих вёсках. И даже если там школ понастроить, то учиться они не пойдут. То есть одну зиму-то поучатся, чтобы буквы разбирать и копейки до рубля верно складывать – а потом учиться не будут, так как крестьяне их к другим делам постараются пристроить. И добро бы навоз таскать – хоть урожаи бы поднимали, так нет. Будут лебеду молоть, "в кусочки" отправятся…

И это – если школы построить. А сколько же их строить-то нужно?

Ладно, в стране ежегодно рождается пять миллионов детишек. Опять ладно, вычтем пока тех, кто до школы не доживет – останется три миллиона. В класс – человек тридцать надо, то есть… сто тысяч первых классов. А это – сто тысяч учителей… если всего-то четыре класса держать, то уже четыреста тысяч только преподавательского состава. В деревнях школы большие строить не для кого, вот и выходит – сто тысяч школ. Ладно, сейчас двадцать шесть тысяч кое-как где-то по избам распиханы… семьдесят пять тысяч.

От мысли строить школы "в стиле баракко" я отказался сразу: выстроить их недорого, а вот потом содержать в рабочем состоянии – сплошное разорение выйдет. Тем более что Валентин Павлович предложил неплохой такой проект землебитного здания, по цене от барака почти не отличающегося. Зато – "с перспективой развития": позже можно будет довольно легко здание "поднять" до двух этажей, а при необходимости и лишь немного посложнее – то и до трех. Вдобавок школа получалась именно "типовой", стандартной – со стандартными же дверями, окнами, отопительными системами – и только за счет изготовления всего нужного в заводских условиях стоимость всей столярки снижалась раза в три. Но опять же: для постройки всего этого нужно было где-то изыскать на разовые работы миллиона два человек…

Эти проблемы настолько плотно сидели в голове, что я не удержался и пожаловался Димке. То есть Дмитрию Васильевичу, приехавшему в супругой в Москву, и не то чтобы именно пожаловался… То есть в столицу как раз супруга и пожаловала, а Димка ее сопровождал.

Мне кажется, что Димка положил глаз на Павлу еще до моего появления: в этот раз он ее сам "выкупил" у отца-алкоголика сразу после того, как получил должность председателя колхоза. Ну а то, что Павла буквально "с рождения тянулась к тракторам"… Девочка была не забитая, как большинство нынешних деревенских баб, потому что отец ее не "забивал" – ему просто некогда было. И она очень быстро сообразила, что богатенький господин к ее супругу испытывает особую благодарность. В городках и так каждый ребенок знал, что к господину Волкову можно обращаться с любым вопросом – но все же "блюли дистанцию" и обращались по самым важным делам. Ну а Павла, вероятно, просто все дела считала "самыми важными".

В "колхозе номер один", где Димка председательствовал, она работать не стала – сразу пошла трактористкой на МТС. А там же "соцсоревнование", с "ценными призами"… Так что именно Павла первой получала новейшие трактора, на заводах именно ее трактора использовались для проверки всяческих улучшений – вот и сейчас она приехала "к Александру Владимирычу" чтобы в посевную заполучить новенький Павлодарский трактор, но не простой, а с восьмицилиндровым мотором на восемьдесят сил. То есть трактор у нее уже был – обычный, шестидесятисильный, но на моторном уже сделали целых два мотора на восемьдесят – и Павла отправилась в Москву чтобы я приказал ей один из них поставить.

Ну, для Димки у меня время всегда есть, так что посидели, пирогов Дарьиных умяли немало. Заодно Павле объяснили, что новый мотор просто в старый трактор не влезет, путь ждет пока и сам трактор новый сделают – а сейчас "пусть соревнуется честно". Это была уже довольно старая шутка, так как ни я, ни Димка, ни даже сама Павла не сомневались в ее очередной уже победе. Настолько, что в личный зачет ее результаты даже не вносились, а в бригадном соревновании результат бригады Павлы подсчитывался за вычетом ее личных достижений. Так что ей хоть "Кировец" давай – на соревнование это не влияло…

– Ну что, Павла, снова готовить мопеды на всю бригаду?

– Готовьте, в этот год снова мы выиграем.

– Мне не жалко, но зачем твоим трактористам столько мопедов? Третий год, небось, с призами?

– Год-то третий, а люди в бригаде опять все новые. Вы же их все время забираете…

– И где же ты каждый год опять таких учеников находишь? Я не знаю, как детишек просто в школы ходить заставить…

– А чё так? В школе-то, поди, хорошо…

– Детишкам, может, и хорошо, а вот родители им иные занятия находят. Не хотят, чтобы их дети в школе время теряли…

– Ну дык это, в Лапте-то все знают, что Павла в бригаду лучших школьников забирает. Там Мишка как раз учительствует, говорит, что мужики-то сынов своих, да и дочек тоже, за плохую учебу вожжами так охаживают, что те порой днями в школе стоя учатся, поскольку сесть не могут – поделился ценной информацией Димка. – Все же знают, сколько механизатор получает.

– Мишка? Ему же лет-то всего четырнадцать, какой из него учитель?

– Это он про брата моего – как-то неуверенно уточнила Павла.

– Я понял, старший… Или это Васе четырнадцать, а Мишке уже сколько тогда?

– Мишке четырнадцать… просто в Лапте учитель один на школу, а школьников много стало, вот он и попросил парней из вашей седьмой школы помочь. Они раз в неделю туда ездят, в первых и вторых классах учат. А Васька тоже хотел, но мал еще… да и отец его не пускает.

– А что, кстати, Глеб Петрович сейчас делает? Пить-то бросил?

– А он нынче в шестом колхозе, коневодческом. И не пьет боле, помогло ваше леченье, спасибо… Александр Владимирыч, а вы в самом деле про всех в городках всё знаете и помните?

Эту легенду я уже слышал, мне Машка рассказала. А всё – качественная работа секретариата: перед каждой "встречей с народом" они собирали всю информацию о посетителе и мне вкратце излагали. Вот детишки легенду и придумали – а что до Павлы, то всю семейку "выкупленной сестры" я еще в первый раз очень хорошо запомнил. Особенно Мишку, за героизм: когда пьяный шорник принимался отпрысков колотить, он – а тогда ему лет семь было – всегда собой младшего брата закрывал.

Что же до "моего лечения" – мне лет еще пять назад Африканыч пожаловался, что как рабочий мастерства поднакопит, денег станет "много" получать – так сразу пьянствовать начинает. Ну а я вдруг вспомнил про полезный гриб-навозник, поделился воспоминанием с Ястребцевым – и тот, проведя опрос бабок-травниц и учинив "клинические исследования", проблему враз решил. На заводах-то рабочие у меня в столовых кормились, и в обед им немного навозников и подкладывали – как раз пару дней перед зарплатой. В общем, пить народ резко переставал, ну а когда Димка на тестя пожаловался – отправил его как раз к Александру Александровичу… В целом, способ оказался настолько могучим, что у моей "медицины" теперь был отдельный "навозниковый колхоз": небольшая ферма где-то в Нижегородской губернии, занимающаяся исключительно выращиванием этих ценных грибочков.

Ну что же, за семью Павлы остается лишь порадоваться… А вообще-то мысль насчет просвещения крестьян о личной пользе от учебы интересная:

– Дим, а вот как всем крестьянам о такой пользе учения рассказать? Всех-то крестьян много, а у нас вот даже в Лапте учителей не хватает. Кто рассказывать будет?

– Тык, по радио и рассказать. Анна Петровна пусть расскажет, ну и сами трактористы. По радио люди поверят, все знают что Анна Петровна врать не станет.

– Ну в городках-то знают, а в других местах?

– И в других местах тоже. Радио – штука дорогая, кто же на враки-то тратить будет такие деньжищи?

Интересное логическое заключение… Впрочем, насчет радио Димка прав, собственно для этого я всю радиокухню и организовывал. Вот только к школам пока не идея не применилась – ну не было этих школ. И учителей не было… а вот старшеклассники – они были. Первый-второй класс эти мои школьники вести потянут – по знаниям потянут. И если в школах как раз к концу учебного года ввести курс что-то вроде "основы педагогики в младших классах деревенских школ", то…

Да, за пару недель курс педучилища детишкам не впихнуть, но базовые навыки – почему бы и нет? Ведь все эти детишки сами деревенские, нормам общения их учить не нужно, а как подавать материал – у меня специалисты имелись. Прежде всего – Ольга Михайловна Мельникова – дочка Царицынского Предводителя. Дама молодая, амбициозная. Вот не пожелала выходить замуж за избранника папаши – и свалила ко мне в городок. Сначала – учителем словесности, через полгода стала – хотя и вынужденно, из-за "декрета" предшественницы – завучем третьей школы. И вот уже три года – директор Векшинского департамента школ: талант педагога у нее прорезался сам, а талант руководителя от отца, видать, унаследовался. А всего-то: пожелала девушка найти приличного супруга в городке с избытком образованных мужчин…

Правда самый образованный был уже женат – что целиком было заслугой Камиллы. Не в смысле "женат" заслугой, а что "был". Потому что именно она перетащила из родного Воронежа во второй городок Андрея Петровича Киселева. Вот уж неутомимый труженик: он и в школе преподавал, и в Векшинском пединституте, и тут же учебники писал. Камилла его хитро сманила: сначала просто пригласила знаменитого земляка "посмотреть и дать полезные советы", а затем, когда земляк этот пришел в экстаз от количества школьников, специально для него учредила этот самый пединститут – и Киселев не смог не остаться. Я попросил его – вместе с Ольгой – быстренько подготовить курс для будущих "педагогов", до лета его детишкам прочитать…

Сам тоже приготовил "курс", и сам же его – по трансляции, конечно – будущим выпускникам и прочитал. Так что в начале июня по деревням российским разъехались из моих городков почти двадцать две тысячи свежеиспеченных учителей, и еще тысяч пятнадцать пришлось мобилизовать из выпускников прошлых лет. Что существенно подкосило уже заводы, с которых молодые рабочие выгребались – но сейчас образование важнее всего. А за год – на который они выгребались – подучим уже и "штатный состав". Потому что всем существующим педучилищам России был изрядно прибавлен бюджет, разверстаны планы небывалые… но отнюдь не несбыточные: после того, как я ввел новую тарифную сетку специально для деревенских учителей (семьдесят пять рублей в месяц на бесплатном жилье плюс двухмесячный оплачиваемый отпуск), в них ринулись буквально толпы будущих педагогинь. И будущих педагогов: три года преподавания в сельской школе для парней засчитывались за "обязательный военный стаж".

Правда, оставалась мелкая мелочь: школы ведь еще выстроить требовалось. Но в этом деле полезный совет дала мне Машка, приехавшая по своим делам в Москву на пару дней:

– Саш, вот ты сколько-то заводов специально запустил чтобы окна-двери для школ этих делать.

– Запустил, но согласись, что без окон и дверей школу выстроить не выйдет?

– Соглашаюсь, но я вообще не про это. Я вот что думаю: если мужики будут знать, что эти окна и двери им все равно поставят, то сами они будут сидеть на завалинке и ждать когда ты все это им сделаешь. А если окна и двери, ну и печки с трубами, которые на моих заводах делаются, всем давать не будут?

– То есть предлагаешь школы строить без окон и дверей все же?

– Если их будут давать только в те деревни, которые успели саму коробку поднять… ты не говори, что всем хватит. А я… ну, Анна Петровна или еще кто – пустят слух, что всем как раз не хватит и кто первый встал, того и тапки, и как ты думаешь, за сколько времени мужики в селе землебитную школу подымут?

– Я не думаю…

– А зря, между прочим. Мне вот в Можайск тоже люди грамотные нужны. Так я объявила, что окна-двери-печки дадут в первые выстроенные школы, в три первых. А в прочие уже если и дадут, то в следующем году.

– И что?

– И то, что во всех трех деревнях, где я это объявила, мужики сами школы отстроили меньше чем за неделю!

– Не понял…

– Я объявила, что только три первые школы – из тех трех, что мне нужны были – будут достроены за мой счет в этом году. Ну они уже и достроены – засмеялась дочь наша, – а я лишь не сказала что мне только три и нужны. Вот только мужики уже по своей воле школы выстроили еще в семи деревнях… я за учителями в город приехала. В Можайске только на две дополнительные учителей нашла…

– Ну ты мудра не по годам! Возьми с полки пирожок. И, кстати, огромное спасибо – я именно так и сделаю. Постой, ты из Москвы учителей теперь сманиваешь? Так, и сколько ты им платишь?

– Плачу по указу, не волнуйся. И не учителей сманиваю, а гимназистов бывших. В Можайске-то даже школы не было, пока я не выстроила, я туда как раз таких гимназистов из Москвы и набрала. А теперь еще набираю… только уж не гимназистов, а девочек, что женские школы позаканчивали. Кстати, ты мне обещал новый автомобиль подарить…

– Обещал, можешь пойти в гараж и любой забрать. Там сейчас как раз привезли, для министров.

– Мне три нужно: учителки эти в Можайске жить будут… ну, пока будут. Их в деревни возить надо, а там верст десять, а то и пятнадцать. Не на лошадях же их каждый день гонять!

– Пойди в гараж и возьми любой автомобиль. Один возьми – министрам тоже транспорт нужен персональный. А еще два… позвони в Векшин, пусть они для тебя специально сделают. Два фургончика, будут в Можайске два авто для медицинской скорой помощи заодно…

Да, у Машки ценных идей оказалось море. Именно она – в своих, понятное дело, "корыстных" интересах договорилась с московским торговцем с веселой фамилией Чичкин о постройке в городе целого завода по переработке молока: Александр Васильевич как раз молочной торговлей в городе и занялся недавно. И теперь Машкины "подшефные" колхозы молоко это во все возрастающих количествах Чичкину на завод и отправляли – с изрядной для колхозов выгодой. Конечно, колхозникам теперь и работы прибавилось: все же "датские красные" коровки море молока отдавали взамен очень тщательного ухода – но результат – по мнению самих крестьян – того стоил. Вот только для "результата" дочь наша отъела сразу три десятка "больших" грузовиков, на которые поставила цистерны из нержавейки, чтобы молоко быстро на завод доставлять…

Еще – для перевозки молока из деревень на три выстроенных – опять же с подачи Машки – Юрой Луховицким "пастеризационных завода" она "оторвала от народного хозяйства" и три дюжины "глазастиков". Правда эти машины ей в городке у меня "сверх плана" изготовили – но я-то, может, и получше им применение нашел бы. Хотя все же вряд ли: мне их скорее всего и не сделали бы, потому что дочь наша в городках среди "детской части населения" пользовалась не просто уважением, но и искренней любовью…

Да, надо бы автомобилей вообще побольше делать, все же не гоже канцлеру каждую машину личным указом распределять. И лучше начать строительство автозаводов уже в этом году – следующий-то уж больно коротким выходит. Потому что в середине апреля Император издал указ… то есть после некоторой перебранки согласился его подписать. Указ гласил, что год тысяча девятьсот седьмой будет коротким, так как все месяцы с мая по сентябрь будут всего по двадцать восемь дней. Зато уже со следующего, с тысяча девятьсот восьмого, Россия будет годы считать одновременно с Европой.

Там еще приписка была – мне Машка подсказала, когда я дома текст обсуждал – что хотя Рождество в результате будет праздноваться уже шестого января, зато все получат еще один новый праздник – Старый Новый год, который объявляется дополнительным выходным днем. Лишний праздник – народу в радость, так что им все недовольство "замшелых крестьян" будет подавлено… ну, может быть. Все равно народ зимой на работе особо не надрывался, тем более в деревне, так что большого убытка экономике не будет. Правда, имелся шанс, что разнообразные церковники взвоют…

Не взвыли. Все же я заранее съездил в Уфу, обсудил вопрос с Мухамедьяром Султановым, который работал российским муфтием. Веселый оказался старик: когда я ему объяснил мучающие меня проблемы, он ответил просто:

– Если вы считаете, что так будет удобнее, делайте. Нам, магометанам, христианский календарь всяко безразличен – а потом, подумав, спросил:

– Вот вы, человек, несомненно, весьма занятой, сочли необходимым приехать ко мне и узнать мнение магометан и это приятно. Не мне, всем нам. Вы собираетесь посетить наставников всех религий?

– Надо еще в Читу съездить, обсудить новый календарь с Пандито хамбо-ламой: последователей учения Будды в России тоже немало. Собственно, поэтому я и вынужден отклонить ваше приглашение погостить еще несколько дней…

– А с иудеями вы уже обсудили?

– И не собираюсь. У них своя свадьба, у нас – своя.

– То есть вы ко мне приехали первым? Магометане России ответят на ваше уважение своим – я знаю, что вы лично ни к какой религии себя не относите, но то, что уважаете многие…

Ну да, уважаю. Многие уважаю, верно. Когда Николай подписал указ "О равенстве религий", объяснить, какие у этих религий теперь "равные права" мне пришлось и Султанову, и Иролтуеву (то есть Пандито Хамбо-ламе), и вот они-то как раз у меня уважением и запользовались – за понятливость. Поняли, что иметь представительство в Священном Синоде и исполнять его указания, "не противоречащие религиозным убеждениям", гораздо лучше, чем рассматриваться законом как "коммерческие организации". Протестанты вообще предложению обрадовались, ведь статус протестантских церквей даже повышался, а католики и иудеи от предложения отказались. Впрочем, Александр Каковский – Варшавский архиепископ – уже начал задумываться, а не погорячился ли он – после того, как ему был выслан счет на уплату налогов с доходов католических церквей… Ну да ладно, Синоду (переименованному в Министерство по делам религий) это было не к спеху. А мне – тем более.

Кстати, первым законом, прошедшим через новое Министерство, стал закон о браке: теперь браки лишь "освящались" церквями, а регистрировались они отныне сугубо светскими учреждениями, именуемыми "Департаментами записи актов гражданского состояния". Ну да, я слегка тут не удержался… но ведь не только в моих "городках" межконфессиональные браки становились все более распространенными, а регистрировать их по всей стране в церквях, скажем, православных было бы "идеологически неправильно".

В конце мая ко мне в Москву приехал гость из категории "легок на помине". Отец Питирим, Кирилл Константинович, между прочим тоже уже епископ – Векшинский. Ну да, не у каждого священника в приходе сразу два Казанских собора имеется и царь в прихожанах…

Сначала я подумал, что он приехал по поручению церковных иерархов поругаться насчет нового календаря, на худой конец по поводу ЗАГСов – но ошибся. С ним я в этой жизни почти и не общался – точек пересечения особых не было. А те, что были, уместнее назвать "точками конфликтов". Первый такой конфликт вышел как раз по поводу заключения браков. В городке-то детишки и православные были, и магометане, и калмыки – а как их между собой женить-то? А поскольку в России признавались лишь церковные браки, возникало множество проблем. Я предложил всех молодоженов в городках женить как раз в "Казанских соборах", а Кириллу Константиновичу я и посоветовал "быстренько придумать процедуру временного принятия православия" исключительно на момент заключения брака. Поп оказался воспитанным, матерно не ругался… но на мозги я капать давно научился, так что он обряд придумал. Став канцлером, я издал отдельный указ "О межконфессиональных браках", по которому православным попам вменялось уже в обязанность таковые регистрировать даже если он заключался между мусульманами и, скажем, буддистами или протестантами, или вообще между атеистами. Указывать-то просто было, поскольку именно Православная церковь управлялась Священным Синодом, и батюшки возразить не могли. Хотя я и тогда понимал, что это как-то неправильно – и когда смог, то постарался "исправиться".

Второй случился по поводу отсутствия в моих школах Закона Божия – то есть это он со мной конфликтовал, а я просто не обращал на него внимания… И тут он сам приехал в Москву. Причем, как оказалось, с подарочком – от Ольги Александровны. Правда подарок был не мне, а самому Кириллу Константиновичу, но он и меня порадовал. Я когда-то почти вскользь вспомнил про обилие очень из себя "золотых" предметов быта, окружающих меня в детстве, и упомянул – как раз в присутствии этой славной женщины – про нитрид титана. И вот она, оказывается, не только сам нитрид сделала (я его видел – какой-то порошок цвета детской неожиданности), а придумала, как сталь им покрывать. Способ оказался простой – окись титана на сталь насыпалась, а потом все это при температуре высокой обрабатывалось безводным аммиаком. Ну, по крайней мере я так понял процесс в пересказе священника. Но он "уроком прикладной химии" не ограничился, а, покончив с рассказом (долженствовавшим подчеркнуть дешевизну получаемых изделий), перешел, наконец, к существу своего дела:

– Я, Александр Владимирович, пришел к вам с просьбой. Вот Евдокия Петровна уважаемая затеяла из своих средств Гераськинскую церковь в Ерзовке вновь отстроить…

– Не вижу препятствий.

– Что, извините?

– Пусть отстраивает. Деньги – ее, церковь эту, если я не забыл, ее дед родной и поставил. Имеет полное право в память о деде ее обновить. Или у вас какие-то возражения?

– Да нет, что вы! Но я не об этом попросить пришел. Видите ли, Ольга Александровна по просьбе Евдокии Петровны вот такие лемеха выделала…

– В лаборатории отковала? – удивился я.

– Нет, сами лемеха как раз для Евдокии Петровны на механическом выделали, Ольга Александровна их позолотила этим нитридом. Но и механический завод, и химический институт более таких лемехов выделывать не желают.

– И правильно делают, между прочим. У них занятий и без того невпроворот. Так что поручать им выделку лемехов для церковных куполов я уж точно не буду, и не просите.

– Я о другом попросить хочу. Церквей в России многие тысячи чинить потребно, и нынче благодаря вашей… индустриализации, да, и железо на кровли есть, и камень для стен. Но душу в храм все же люди вкладывают, а красота душам возвышенность дает…

– Кирилл Константинович, мы с вами уже вроде давно знакомы, а вы опять с проповедью. Говорите по существу.

– Хорошо, по существу так по существу. Церковь из своих средств завод выстроит по производству лемехов таких, господин Антоневич проект нам дал, а станки – шведская епархия Православной церкви уже заказала. И железо купить будет несложно, но вот этот самый аммиак безводный мало где есть и дорог, и еще окись титана потребного качества изыскать мы не смогли. А у вас и аммиак дешев, и окись титана в избытке… то есть нам-то малость нужна будет. И посему я прошу вас включить в ваш, как Мария Иннокентьевна назвала, если я не перепутал, план снабжения и наши невеликие потребности.

– Зачем?

– Я же сказал, изрядно церквей чинить… Извините, не сразу сообразил. Мужики – они же как дети, причем дети капризные. Им хочется и рубаху малиновую, и штаны в полоску, и сапоги со скрипом. И церковь с золотыми куполами – тоже, чтоб перед соседними селами хвалиться. А завод – он же на многие годы работ строиться будет, все церквы враз золотом не покроет. И настоятели будут – это я вам обещаю, будут – паству свою призывать и увещевать способствовать вам в делах ваших.

– Это, конечно, приятно…

– Я же, как вы только что сами сказали, не первый год с вами знаком. И вижу, сколь облегчают жизнь люду колхозы ваши, как дети крестьянские в городах ваших растут, знаниями напоённые. На благо народа то, что вы делаете – но народ недоверчив, да и недалек. И, что уж греха таить, ленив. Но если настоятель будет в каждой проповеди хвалить колхозы – от души хвалить, учить гигиене, вразумлять недалеких, что детишек от школы отваживают, что дело сие богоугодное…

– Понял, и скажу сразу: в целом мне идея нравится. Но есть ли какие-то минимальные гарантии? То что вы сами готовы образумлять и наставлять, я не сомневаюсь…

– Думаю, что в слове моем у вас сомнений нет, хотя и спорим мы иногда изрядно. А иные гарантии… Завод по решению иерархов мне в управление отдается, ну а я лемеха буду лишь в те села направлять, что школу выстроят и детей не менее, скажем, трех четвертей в нее определят. А если в селе или деревнях окрестных мужики колхоз организуют, то и саму церкву можно будет каменной под куполами теми поставить…

– Ну что, можно считать что почти договорились. А чтобы совсем уже договориться, я попрошу опять же церковь артелей подобрать, которые для школ фундаменты сделают и домики для учителей поставят. У меня-то таких бригад хорошо если с сотню имеется, а школ за год, ну за два хотя бы нужно выстроить больше семидесяти тысяч. У меня просто людей нет не то что в артельщики, а даже для управления таким числом артелей. Ну а вы, церковь в смысле, если поручите каждому епископу в своей епархии только процесс наладить… опять же, по монастырям сколько послушников да монахов баклуши бьет? А школы – сами же говорите, что дело это богоугодное, посему государство будет готово для монахов работу эту за службу в армии зачесть.

Отец Питирим только что в голос не рассмеялся:

– Матушка моя так и предвещала, что вы и монасей постараетесь к делу своему пристроить. Но дело действительно богоугодное, так что не пообещаю, но старания приложу подобным образом устроить не в одной моей епархии. Однако попрошу и о взаимности: пусть и ваши артели в селах, где школы ставят, не откажутся и церковь поднять при потребности. За деньги, конечно, но чтобы без запроса…

– Договорились. Когда ваш завод заработает? Ну, чтобы в план включить поставки сырья.

– Александр Андреевич посчитал, что завод выстроить до зимы получится. А потому я попрошу вас выделку лемехов на механическом заводе пока не запрещать. Много поначалу нам не понадобится, но с дюжину церквей золотыми главами украсить – сугубо для почину, в пример прочим – было бы правильно.

– Скажите честно, Кирилл Константинович, у вас в роду точно евреев не было? А то вы торгуетесь как…

– Так торгуюсь-то я к выгоде взаимной, а не дабы обмануть. Как и вы сами, кстати. Ну как, договорились?

Я взял в руки принесенный попом лемех. Вроде бы ничего сложного, но все же видно, что вещь делали не абы как. Края листа аккуратно подогнуты, "позолота" и на подгибе на сантиметр нанесена. Обратная сторона листа прокрашена глифталевой эмалью (другой-то пока нет, по крайней мере на механическом точно нет). В крепежных отверстиях вставлены втулки полиэтиленовые: хочешь – гвоздями в дерево прибивай, хочешь – винтами на железный каркас крепи – покрытие не повредится. Опять, же изнутри наварены "ребра жесткости", точечной сваркой, а снаружи – гладкая блестящая поверхность – то есть после сварки еще и шлифовка была. Не простая это штамповка, труда много вложено… так что обманули заводчане попика, не в два рубля лемех заводу встал. Его обманули, а скорее – Евдокию (которую и называли в городках не иначе как "Евдокия-кормилица"), от которой поп цену и узнал: сам он врать точно не стал бы. Но в одном Кирилл Константинович прав: с помощью церкви школы будут быстрее строиться, и народ в них потянется. В смысле, батогами крестьяне детишек своих будут загонять. Или хотя бы не препятствовать детишкам учиться.

Я вспомнил, что бабушка рассказывала про своих уже дедов. Мой пра-прадед в селе рос, большом селе, где школа стояла. В институт поступил уже после революции, сам учителем стал. Сначала – в школе, позже – в университете преподавал, до профессора вырос. Из девяти его братьев и сестер, не померших в детстве, выросли два главных инженера крупных заводов, один капитан речного парохода, один агроном. Двое учителей, хоть и начальных школ. И это – благодаря единственной в губернии сельской школы-четырехлетке.

А пра-прабабушка закончила педучилище, и уже потом, заочно, пединститут. И она была "до войны" – то есть до Великой Отечественной – единственным человеком из всего уезда с высшим образованием – если "из простонародья" считать. Потому что ее семья переехала в город, а в селах и деревнях нормальных школ не было. Я еще запомнил из бабушкиных рассказов, что "двухклассная" школа – это как правило с одним годом обучения, только там учили лишь читать "по печатному". А "четырехклассная" – в них учили детишек чаще два года, и не только читать, но и писать, а еще считать до сотни…

Бабушка мне тогда на примере моих предков по сути дела поясняла: как "всеобщее четырехлетнее" в СССР ввели, то чистый выхлоп от затеи получался очень простым: одна деревня со школой – один инженер, врач или учитель в год. В стране – под сотню тысяч деревень, так что считать выходит просто. Но мне-то нужны миллионы специалистов!

Да, я жадный. Но – расчетливый. И если мне получить эти миллионы будет помогать церковь – то пусть помогает. Если будет помогать черт лысый – и ему скажу спасибо. Потому что в одном я уверен точно: заграница нам не поможет. Потому что она, глядя на Россию, все чаще вспоминает Парагвай…

Глава 45

"Да, телефон – это замечательная выдумка, ведь с его помощью так просто стало позвать друга, чтобы поговорить о чем-то в уютной атмосфере" – думал Сэм, глядя на сидящего в кресле Генри. Собственно, звонок от старого друга и привел его в эту уютную гостиную – но о чем тот хотел поговорить, так и осталось непонятным: тот все еще сидел в кресле у камина с каким-то сердитым выражением на лице и мысли его явно бродили где-то далеко.

– Сэм, ты когда прочитал эту книгу?

– Какую именно? Я вообще-то довольно много читаю…

– Которую нам подарил этот сумасшедший русский.

– А… Сразу и прочитал. И, кстати, понял, почему он попросил сообщить о впечатлении не раньше чем через полгода.

– Ты написал ему? Что?

– Это, вероятно, самая необычная книга из прочитанных мною за всю жизнь. И если бы я написал ее, то гордился бы ею больше, чем "Гекльберри Финном". Больше того, скажу тебе честно: когда я ее читал, то у меня иногда даже возникало чувство, что я читаю написанное мною… нет, что я читаю то, что должен был бы написать сам. Но не сейчас, а…

– Я понял. И тебе, как другу, признаюсь: у меня было похожее чувство. Нет, не то что я должен был написать это… просто как-то странно читать собственный некролог.

– Наверное, мы все же по-разному ее восприняли. Скорее, это панегирик тебе, причем создается впечатление, что написан он лучшим твоим другом. Конечно, там многое выдумано, но по некоторым деталям можно догадаться, что герой книги списан все же с тебя.

– По некоторым деталям?! Да он описал такие "некоторые детали", о которых даже я успел забыть! И о которых, между прочим, никому и никогда в жизни не рассказывал! Тот эпизод о десятилетнем мальчишке с луком… и не он один! И ладно бы он писал про события, о которых все знают, или я знаю – но ему этого мало! Он описал что Я думал, когда делал то или иное… описал, почему Я это сделал, и даже описал то, что я НЕ сделал и почему! Но меня пугает даже не это… знаешь, я-то слова не сдержал, все руки не доходили, да и обещаний все же ему не давал. Книгу я прочитал пару месяцев назад, так в ней он еще за два года до событий точно описал что я БУДУ делать и почему! Но ведь так не бывает!

– Генри, в жизни я встречался и с более невероятными совпадениями…

– Сэм, ты ВНИМАТЕЛЬНО прочел его книгу?

– Думаю, да…

– Возьми мою, – Генри протянул Сэму знакомый томик, – посмотри последнюю главу. В твоей книге она была?

– Я думаю, что он нам дал одинаковые… а ты знаешь, этого точно не было. Про здоровый образ жизни я понял, а вот дальше… это о чем? Ты же знаешь, в финансовых делах я не силен.

– Это о том, как банкиры будут разрушать все то, что я выстраивал в течении всей жизни. И я не поверил… Сэм, а теперь я хочу тебе кое-что рассказать и мне очень нужен будет твой совет. Когда я все это прочитал, кое-что мне осталось непонятным… ладно, мне просто стало интересно, откуда он столько про меня узнал. За два последних месяца я потратил на разного рода детективов почти миллион долларов. Но сейчас не жалею ни о едином пенни из этой суммы, хотя и не узнал, что хотел. Но узнал кое-что другое – и мне теперь просто стало страшно…

– С тобой действительно что-то не в порядке – с тревогой ответил Сэм, – в стране просто нет столько детективов…

– Нет, но они щедро раздавали взятки, покупая людей и документы. Ты знаешь, за один документ я уплатил в конечном итоге почти четверть миллиона… не волнуйся, я пока не сошел с ума. А теперь по делу: ты помнишь тот кризис, что случился в Европе?

– Я тогда жил в Европе, если ты не забыл, но не представляю, какое он имеет отношение. В книге о нем вроде не упоминается…

– В Европе кризис бушевал, а у нас он лишь немного потрепал нервы банкирам. Так вот, теперь слушай. Все эти заведения Бариссона, Истмана, Голдберга, даже Гейтса – все это придумано Волковым и, более того, все это ему и принадлежит! Но именно из-за них у нас и не было кризиса, и вовсе не потому, что они что-то особое делали, а потому, что они мешали что-то делать другим! Вся эта компания практически убила розничную торговлю в стране…

– Ты точно ничего не путаешь? Я где-то читал, что продажи только росли…

– Конкурирующую торговлю. Они заставили людей больше покупать – у них покупать – и тем требовали от нас больше производить. Больше народу получало работу – и, плату за эту работу, компании Волкова продавали все больше – дешево продавали, поддерживая тем самым спрос. Сэм, я умею считать деньги, и теперь, получив документы о работе этих компаний, понял: Волков зачем-то прилагал все силы, чтобы кризис не загнал страну в депрессию. Нашу страну!

– И чего тогда бояться?

– У него теперь есть своя личная страна, и у нас он выходит из бизнеса, переводя активы к себе. А когда он совсем выйдет… он ведь не отменил кризис, он задержал его, прижав торгашей. А если он их отпустит – кризис в Европе покажется детским писком на лужайке по сравнению с тем, что здесь начнется.

– Понятно… то есть не понятно: я-то в финансах не разбираюсь. Какого же ты ждешь совета от меня?

– Какого? Сэм, он написал эту книгу для нас. Для меня и для тебя, только для нас двоих. Для меня – финансиста, и для тебя – писателя. Он ведь и сам писатель, как и ты… Кстати, ты ведь сказал, что тебе казалось, что книга как бы тобой и написана? Сэм! Зачем ты писал эту книгу? То есть зачем ты бы ее писал?

– Воздать должное твоей памяти…

– Нет! Если бы ты ее писал мне еще живому?

– Я… я не знаю… Знаю!

– И зачем? – вкрадчивым голосом поинтересовался Генри.

– А вот за этим самым. Чтобы ты спросил у меня, зачем я ее писал.

– Ну так зачем!?

– Генри, но ее-то написал не я. Зато, я слышал, Черт Бариссон может связаться с Волковым по телефону…

– Ну, в одном этот Волков точно не ошибся: ты самый гениальный писатель Америки – уже повеселевшим голосом, но изображая недовольство, пробурчал Генри, схватив телефон и набирая запомнившийся ему номер.

– Чёрт? Это Адская гончая. Я тут книжку одну прочитал, и у меня появился вопрос к автору. Теренсу Хиллу, да, ты не можешь устроить разговор с ним? Что? Спасибо, я уже выезжаю. Сэм, я прямо сейчас еду в Балтимор. Не хочешь составить мне компанию?

К середине тысяча девятьсот шестого я, наконец, получил некоторое признание со стороны если не всей нынешней "элиты", то самой важной ее части. На моей стороне безусловно были все министерства КГБ и Красная Армия. Князь Хилков вместе со всем МПС меня точно поддерживал, ведь он смог (при моем непрерывном пинании, но и столь же непрерывном финансировании) за два года выстроить больше восьми тысяч километров только магистральных железных дорог, и тысяч двенадцать существенно улучшить. Еще "за меня" точно стояли финансы (государственные, в лице Коковцева) и культура. Но главное – на моей стороне оказался сам император, причем практически без моего сколь-нибудь деятельного участия.

Линоров со своей весьма немногочисленной группой и приданным ему Малининым расследовал попытку переворота "по верхам" – то есть среди высокопоставленных чиновников и царских родственников, а вот "по низам" все же расследование вело КГБ. И Вячеслав Константинович кое-что тоже нашел, правда, не "все концы", но ему удалось зацепить помощника военно-морского атташе Британии в Петербурге, и – уже с помощью моей охраны – тот был "нечувственно изъят" и доставлен в тихое место. Тщательно допрошен, а затем – продемонстрирован Николаю. Шлома Розенблюм (под скополамином) императору такого порассказал, что Николай теперь из моего городка предпочитал больше не высовываться даже на большие праздники. Но самым важным результатом общения царя со шпионом стало то, что он не просто перестал вмешиваться в дела Канцелярии, а, наоборот, все попытки царедворцев как-то на эти дела повлиять, он в Канцелярию и переадресовывал. Что было весьма забавно.

Но – вполне объяснимо. Этот самый Шлома императора ненавидел, впрочем, как и вообще всех русских. А под скополамином человек тупо отвечает на вопросы, причем отвечает правдиво, так что если вопросы задавать правильно… Евгений Алексеевич задавал именно правильные вопросы, и после встречи с "английскоподданным" Николай задал и мне вполне естественный вопрос:

– Почему они хотят убить именно меня? Ведь это же вы, как канцлер, всячески мешаете британцам в достижении их целей… подлых целей… они же не дураки, должны понимать, что ведь если они уберут вас, то…

– Николай Александрович, британцы, как вы верно заметили, не дураки. Но, как вы уже успели заметить, подлецы – и в силу этого считают, что и все вокруг такие же подлые. Что они видят? Русский император внезапно – о способах мы сейчас говорить не будем – разрушает их замыслы на Дальнем Востоке и, очевидно предвидя возможную реакцию, немедленно убывает в заранее выстроенную копию столицы. Недоступную британским агентам. Выстроенную каким-то писателем детских книжек на гонорары, в десятки, в сотни раз меньшие, чем стоимость строительства. И назначает этого писаку канцлером – мальчишку назначает, который занимается тем, что снимает фильмы, устраивает красочные парады… Страна тем временем – пока этот мальчишка занимается кинематографией – богатеет, причем богатеет в изрядной степени за счет отнятого у британских подданных промышленного капитала. А император, сидя где-то в глуши, занимается неизвестно чем – но в столицу не возвращается потому что там началась непонятная – и очень долговременная – стройка.

– Но вы-то все время на виду.

– Да, просто британцы искренне считают меня всего лишь подставной фигурой. Императорским шутом, призванным отвлекать внимание. Но они-то не дураки, все понимают… – я усмехнулся. – Понимают, что шут для того и поставлен, чтобы привлекать внимание – в том числе и показной охраной из юных девиц в разноцветных мундирах. Видите ли, примеривать короны желающих полно, а колпак с бубенчиком… ну кому он нужен?

– И что же, мне теперь здесь до конца жизни сидеть?

– Отнюдь. Через некоторое время до британцев все же дойдет мысль, что в дураках остались как раз они, но будет поздно – просто потому, что Россия станет действительно богатой и сильной державой. Достаточно сильной, чтобы очистить Британию от подлецов. Или, на худой конец, заставить их отказаться от совершения подлостей в отношении нашей Державы. Да, я вычистил в значительной степени явных и неявных британских агентов, и теперь большей частью те же люди, что и два года назад, работая на благо России успевают сделать в разы, на порядки больше. Собственно, я свою работу почти закончил, они теперь и сами справятся… большей частью. Я лишь еще некоторое время буду помогать им по-прежнему верить в свои силы, ну и финансово немного помогать, не без этого, конечно. Кстати…

– Что вы замолчали? Продолжайте.

– Насколько я в курсе, у вас за границей имеются довольно значительные средства. И не как канцлер, а как беспринципный бизнесмен, я бы вам посоветовал средства свои оттуда изъять. Отнимут ведь, поскольку подлость их пока еще не укрощена…

– Спасибо, я подумаю… А ваши планы каковы будут? Я имею в виду, как вы собираетесь заставлять англичан вести себя… прилично.

– Этим занимаются другие люди, и занимаются весьма успешно, как вы, вероятно, сами увидели. Этого одесского жида ведь Вячеслав Константинович нашел, я про него вообще не знал. КГБ и армия, МИД и Внешторг пусть и дальше выполняют свою работу без помех, а я займусь все тем же, чем и раньше: кинофильмы поснимаю, книжек понапишу… найду чем заняться.

Конечно же, Николаю я в глаза наврал: на самом деле на меня только за "нефтяное эмбарго" два покушения готовили. А всего их (неудачных конечно же, иначе я не смог бы царю врать) было уже раскрыто с десяток. Но так как служба Линорова их часто искала "от обратного" – то есть отслеживала, кому мои указы поперек горла встали и пытались разобраться, "почему он до сих пор не покусился" – то я о покушениях особо не беспокоился.

Но моему вранью Николай поверил. Не потому, что я глядел на него очень честными глазами, а, скорее, потому, что некоторые мои обещания – в которые он даже и поверить не мог – начали внезапно сбываться. Например, финский сейм обратился к нему (как к главе государства) с "нижайшей просьбой" остатки Великого герцогства окончательно присоединить к России в качестве новых губерний. Правда, Николай сразу не согласился (по-моему, он просто опешил), но и отказывать в просьбе тоже не стал. Решил подумать – причем думал он не только о финнах, благо информации для дум ему много подкинули.

Чем мне самому заняться, я действительно нашел, причем практически тем же, что Николаю и обещал. А вот Николай выпустил указ, запрещающий евреям въезд на территорию "Державы Российской": Шлома намеревался устроить покушение на Императора руками как раз своих единоверцев, навербованных в Европе из числа тамошних "социалистов". А то, что "люди канцлера" именно эту попытку и не заметили, Николая все же дополнительно испугало.

А я заодно подписал у царя указ о равенстве всех религий России. О равенстве в правах. Поначалу Николай даже не понял, "о чем это я", но объяснить ему пользу указа вышло буквально в двух словах. В смысле, "права без обязанностей не бывают"…

В январе еще я вместе со Степаном изготовил "электрический граммофон". Не граммофон с моторчиком вместо пружины, а то, что в моем детстве называлось, если я не путаю, электрофоном – с электрическим моторчиком и пьезоэлектрическим звукоснимателем. Изобилие сапфиров позволило поставить на головку иглу, которую не требовалось менять после каждой прокрутки пластинки, а присутствие рядом Камиллы позволило для записей применить недорогой (и уже достаточно доступный – хотя бы и чисто "теоретически") материал. Насколько я успел освоить "химическую терминологию", это был сополимер хлор- и ацетатвинила, и качество записей оказалось куда как выше, чем на довольно-таки шипящем шеллаке. Жалко только, что пока объемы производства пластмассы были маловаты для тиражирования: Камилла в лаборатории университета изготовила килограмма полтора и сообщила, что может повторить процесс еще раз или два, но в течение месяца…

Где-то в конце марта я изготовил диск из толстой (почти в миллиметр) лавсановой пленки, и тогда же выяснил, что "сынуля" – при активном участии сестры и ее мужа – наладил производство электрофонов. Не сказать чтобы уж совсем "массовое", но десяток в сутки выделенная мастерская на его заводе выпускала. Пришлось это дело срочно пресечь – в мастерской электролампового завода пресечь, выделив под производство один из строящихся заводиков и поставив энтузиастам уже серьезную "производственную программу" по выпуску минимум ста тысяч устройств в год. Ну, когда наладят это самое массовое производство, конечно…

Камилла задачу оценила и тоже где-то стала налаживать выпуск нужного сополимера. Полиэтилентерефталат-то оказывается и в производстве подороже пока выходил, и в других изделиях от него пользы больше. Ну а я начал потихоньку мечтать о массовом выпуске различной музыки в красочных альбомах, "теплом ламповом звуке"… и в процессе мечт сообразил, что для этого потребуется, кроме всего прочего, и полиграфию для выпуска собственно альбомов наладить, или хотя бы просто выпуск конвертов для дисков обеспечить. В принципе, где их печатать, было…

А после беседы с Николаем мне вдруг пришла в голову интересная мысль. Пришла и несколько дней их головы уходить не желала, причем настолько она меня достала, что я позвал доктора Батенкова и попросил его "простимулировать мне память". Ну, Николай Николаевич после долгой и занудливой нотации простимулировал, а заранее проинструктированная Марша задала мне "правильные вопросы". Когда я пришел в себя – примерно через полтора суток – зарекся экспериментировать со скополамином, но все же результат меня порадовал. И радовал примерно пару месяцев…

Полиграфический комбинат имени Чехова начал свою работу, но по его использованию у меня сразу же начались разногласия с Зинаидой Николаевной. Она-то за дело взялась рьяно, набрала довольно много народу – из людей, в вопросах именно культуры явно разбирающихся. По крайней мере набор книжек "для детей дошкольного и младшего школьного" у меня вызвал лишь уважение: из Толстого был выбран "Филипок", напечатанный двухмиллионным тиражом в "полукопеечном" формате – всего восемь страниц, в четвертушку бумаги размером, но с картинками на каждой, причем картинками цветными. Еще – миллионным тиражом – были изданы "Черная курица" Погорельского, "Конек-Горбунок" Ершова, "Рождественская песнь в прозе" Диккенса. Эти книжки были напечатаны еще в Векшинской типографии: ее Лера Федорова (после моих настойчивых приглашений) возглавила и оборудовала лучшими французскими машинами под массовую печать учебников для моих школ. И ее мощности на "самые детские книжки" хватило.

Но когда я решил печатать учебники на всю страну, Валерия Ромуальдовна, все тщательно подсчитав, сообщила что за год напечатает только учебники Киселева, да и то если бумаги хватит. А вот с последним как раз было неочевидно…

У меня с названием "Балахна" еще с детства была одна ассоциация: "балахна-картон". Так называл картон для книжных обложек один знакомый школьных еще моих лет, работавший в типографии. Поэтому когда – перед войной еще – встал вопрос о производстве целлюлозы для пороха, я без особых размышлений, исключительно на рефлексах выстроил целлюлозный заводик как раз в этом волжском городке. Ну заводик-то я построил, и целлюлоза там делалась – паршивенькая, но я особо за качеством пороха не гнался, мне количество важнее было. Порох – взрывался, и на остальное я внимания не обращал.

Затем эту целлюлозу стали использовать для выделки бумажной изоляции для кабелей, и – по отзывам кабельщиков – бумага получалась очень даже неплохая. И прочная – ее же стал активно использовать и папаша Мюллер для изготовления мешков, в которых цемент перевозился. Все замечательно было – но ровно до той поры, когда приспичило мне бумагу для типографий делать.

Вообще-то заводов, разную бумагу делавших, в стране было уже под двести. Много разной бумаги в России делалось – но тем не менее почти все книги печатались на бумаге импортной. Да и газеты в большинстве – тоже, потому что многочисленные заводы все вместе делали этой самой разнообразной бумаги столько, что не хватало даже на верчение кульков для семечек на рынках. То есть на кульки наверное хватило бы, но на что-то более серьезное…

А вот из целлюлозы с Балахнинского завода, оказывается, бумагу типографскую делать не получалось. Казалось бы, что проще: нарубил щепок, сварил их в щелочи – и вот тебе готовая целлюлоза. Она и на самом деле "вот тебе", но коричневого цвета. Прочная, для той же крафт-бумаги (ну или для с детства запомнившегося обложечного картона) очень даже подходящая – потому что всем плевать какого цвета мешок для цемента или картонка под наклеенной бумажкой.

Камилла мне объяснила, что в щелочи варится целлюлоза, именуемая сульфатной, и она коричневая. А можно еще щепки варить в кислой среде, в бисульфите натрия – и тогда целлюлоза получается желтоватой, а потом если ее в хлоре отбелить, то станет она белой – но очень непрочной, потому что хлор волокна рвет. Но больше всего меня поразило то, что газетная бумага вообще не из целлюлозы делается: бревна просто истирают в кашу (на бетонном барабане) и прямо из этой древесной каши бумагу и делают. Газетную, хреновую совсем: она через месяц пожелтеет, а через год-два просто рассыпаться начнет.

Правда, "бумажники" сказали, что если в чистую белую целлюлозу добавлять половину "деревянной каши", используемой для газетной бумаги, то на такой бумаге книжки уже печатать можно. Особенно учебники, которые все равно лет за пять приходят в негодность. Вот только если для этого закупать хлопок (а где еще белую целлюлозу-то брать?), то дешевле будет бумагу в той же Германии закупать. Потому что немцы бумагу делали по "кислому" процессу – хреновенькую, но дешевенькую, и всю такую целлюлозу сами и тратили, а я как-то не сподобился озаботиться такими заводами…

Пошел жаловаться Камилле. И, оказалось, не зря. Жена выслушала, не отрываясь от переодевания Лизаветы, а затем, как-то ехидненько на меня посмотрев, попросила:

– Дай-ка мне телефон, и чтобы на том конце провода Антоневич висел.

– Вешать его обязательно? – уточнил я, набирая номер.

– Канцлер, не прикидывайся большим дураком, чем ты есть. Саша? Это Камилла. Тебе, я гляжу, сейчас делать нечего… Что? А я говорю нечего. Не спорь, а слушай и запоминай, и лучше запиши: ты сейчас едешь в Балахну и строишь там ванны для отбелки целлюлозы. Размеры сам посмотришь, я не знаю, сколько ее там делают… значит так, первый этап – обработка персульфатом аммония в серной кислоте, пятидесятипроцентной, при комнатной температуре, часа четыре. Тонна персульфата на тонну целлюлозы. Там тепло выделяется, поэтому ванны должны быть с охлаждением, записал? Потом промывка в воде и кипячение в трехпроцентной щелочи один час. И снова промывать, до получения нейтральной реакции… Химию-то не забыл еще? Что? Денег тебе Саша даст, а все остальное возьми сам, и не спрашивай меня где. Сроку тебе… – Камилла посмотрела на меня, стоящего рядом с открытым от удивления ртом – в общем, если за месяц справишься, я тебе дам откусить от Дарьиного пирожка, немножко конечно. Что? Да там по персульфату почти полная регенерация, нужно будет просто понемногу в раствор добавлять на каждом цикле… предусмотри! Ты у нас инженер, а не я. В общем, я через час иду гулять и если увижу тебя еще в Москве… Да, ты совершенно верно все понял.

– Камилла, я прекрасно знаю, что ты – величайший химик современности – не удержался я. – Но чтобы так, почти не задумываясь, изобрести способ отбелки этой самой целлюлозы…

– Ладно, только чтобы ты не ходил еще неделю с открытым ртом… – засмеялась Камилла. – Вот это что? – она сунула мне под нос грязную пеленку.

– Пеленка… описанная, а что?

– А то, что она из конопли, и способ убирания этого самого лигнина и отбелки растительных волокон мы придумали еще год назад. Ладно, я придумала, но потратила на это почти два месяца… Помоги Вовке одеться и пойдем вместе в парк погуляем – хватит тебе сидеть на своих совещаниях, скоро ходить разучишься. А заодно расскажешь, по какому поводу поцапался с Юсуповой…

Прогулки с семьей – они настраивают на позитивный лад. Успокаивают. И позволяют взглянуть на проблему свежим взглядом – в особенности если это взгляд умного человека.

– То есть вы всего лишь не поделили типографию? Ну вы и придумали развлечение: бумаги нет, а они из-за типографии собачатся! Ладно, бумага будет, может не через месяц, но к осени будет. И я тоже думаю, что учебники сейчас важнее, но ты же сам типографию всю Зинаиде Михайловне пообещал. Так что будет абсолютно честно, если что печатать будет решать именно она, тем более что книгоиздание теперь вообще не твое дело. Ну а чтобы она сама решила печатать учебники… Саш, у тебя же все министерства в госкомитеты собраны, так?

– Ну, почти все…

– И это неправильно…

– Почему это неправильно?!

– Потому что почти. Система должна быть единообразной. И если ты учредишь Госкомитет по образованию и культуре, подчинив ему и министерство культуры, и министерство печати, и министерство кинематографа, и министерство по радиовещанию… и министерство просвещения конечно же – а то какая же культура без образования?

– А Зинаиду Николаевну назначу председателем Госкомитета?

– Вот видишь, сам догадался – улыбнулась жена. – Анну Петровну назначь министром радиовещания, Лера пусть печатью заправляет. А министром просвещения…

– Камилла, ну двух женщин-министров у меня еще терпят, тем более что Зинаида Николаевна…

– Министром просвещения поставь Олю Мельникову. Будет у тебя женский госкомитет, один. Ты же не виноват, что Юсупова в свой комитет женщин на работу министрами берет?

– А что, это мысль неплохая. Надеюсь, она отвлечет народ от прочих забавных начинаний… вот только хороший диктор на радио или заведующая городскими школами – это совсем еще не министр.

– А им и не нужно быть "совсем министрами", Зинаида Николаевна одна со всем этим справится. То есть всем, кроме печати, а с книжками лучше Леры ты все равно не найдешь. Зато у тебя будет полностью женский Госкомитет и… в общем, довольно долго никто и внимания не обратит, что ты будешь делать сам.

Как же, не обратит! Введение государственной монополии на внешнюю торговлю – это такой незаметный финт… хотя можно ведь хвост и частями отрубать? Так что первое из намеченных "забавных начинаний" (то есть эту самую "монополию") пришлось перенести на конец августа. Второе – автоматически ставшее первым – под бурное обсуждение назначений сразу пяти женщин министрами действительно проскочило почти незамеченным, тем более и касалось-то оно исключительно "простого люда". То есть и тех, кто уже "не очень простой" тоже касалось, но "в полезном для кармана смысле": "Указ об обязательном четырехлетнем образовании" открывал почти двести тысяч педагогических вакансий для людей, получивших образование хотя бы в пределах реальных училищ, не говоря уже о гимназиях. А молодой семье бесплатное получение своего дома, полутораста рублей оклада на семью и еще изрядное количество привилегий раньше-то и во сне присниться не могло.

Впрочем, и немолодой – тоже, за месяц заявки на замещение вакансий подали и почти двадцать тысяч отставных офицеров. Им-то тем более предложение по вкусу пришлось: пенсия военная – невелика, дети выросли уже, в городах жить дорого и скучно… Нет, в деревне тоже особого веселья не ожидалось, но если внимательно прочитать "список привилегий", то там можно найти немало привлекательного. Например, "приоритетное получение автомобиля".

Конечно, если сравнивать с лучшими зарубежными моделями, то им предлагался не автомобиль, а какое-то недоразумение. Фары – крошечные, моторчик – тоже малютка какая-то. Да и внешним видом он на расфуфыренную карету совсем не походил. Так, железяка крашеная…

Машинку я "слизал" с "Судзуки-Самурая", у однокурсника такая была. Этакий микро-джип чуть ли не с мотоциклетным мотором, но однокурсник говорил, что этот джип – основной в индийской, что ли, армии, а тогдашняя индийская армия – она покруче нынешней британской будет. Правда, что внутри у настоящего "Самурая" было, я не видел, а у меня внутри стоял двухцилиндровый моторчик чуть больше литра под прямогонный бензин, в восемнадцать лошадок – уже "вылизанная" версия мотора от "Глазастика" – и его вполне хватало "носиться" по нынешним шоссе со скоростью километров до шестидесяти. Комфорт, конечно, у меня получился тоже практически "индийско-армейский", но зато цена укладывалась в тысячу, даже чуть меньше – это вместе с гидроусилителем руля и полным приводом. Причем полный привод как раз для армии и делался, а если попроще, "гражданский вариант" – то себестоимость укладывалась рублей в семьсот: ШРУС оказался в нынешних условиях штукой очень дорогой…

Машинка получила название "Самурай" – ну, то есть я ее так называл, "по инерции". А когда народ поинтересовался, почему название "непатриотичное", я ответил в духе "это в Японии самурай – великий воин, а в России он годится только учителей в деревнях на горбу возить". Идея народу понравилась…

"Самурай" делалась сейчас аж на шести заводах. То есть не шесть заводов ее выпускали, а один делал моторы, один – колеса. Отдельный завод делал рулевое управление и коробки передач, совсем другой завод делал сидушки – тоже изделие не самое простое. Еще на одном заводе делалась вся электрическая система, ну а на сборочном еще и раму с кузовами сами изготовляли. Кузовов разных тоже три делалось, но это уже "вкусовщина".

А о том, что школьным учителям машина нужна – это мне Машка вовремя подсказала. Не всем, конечно, а только деревенским, да и обещал я их пока исключительно отставным офицерам, выбравшим эту непростую работенку – но это пока машин не хватает. Завод мог их выпустить лишь порядка двадцати пяти тысяч в год – временно, конечно, но учителям они нужны уже теперь, так что все прочие – подождут. Было у меня подозрение, что большинство офицеров-отставников только на машинку и клюнули…

Ну и хорошо, что хоть на что-то клюнули: две сотни тысяч свободных грамотных людей в стране пока вряд ли найти выйдет. Но пока на столько и школ не настроено, так что будем есть слона маленькими кусочками. Одна проблема: слонов-то развелось сразу многовато, на всех ртов может и не хватить. Но если откусывать по кусочку от каждого…

Было бы неплохо еще несколько автозаводов построить, но где деньги взять? Практически все, что приходило из-за рубежа, шло или на "стройки века", или на раздачу старых долгов. Успел же Сергей Юльевич этих долгов наделать! Кстати, а не пора ли ему за это ответить? При поддержке "силовиков" этот трюк проскочит на ура, а заодно прояснится уровень лояльности широких дворянских масс, что тоже немаловажно в свете намечающегося третьего "забавного" мероприятия…

Сейчас Витте занимал странную должность Председателя Комитета министров – царского еще Комитета. Странную потому, что Комитет этот – призванный вообще-то координировать работы разных министерств – и при Николае практически не функционировал, а теперь – после перевода Минфина, Министерства иностранных дел и МПС в новый Совет комитет этот вообще стал не нужен. Но – формально существовал, и Витте даже жалованье получал, довольно немаленькое – не хотел я его спугнуть раньше времени. Ну а когда время подошло, он, осыпаемый насмешками со стороны как бывших коллег, так и "либеральной прессы", впавший в депрессию от невозможности что-либо украсть, не выдержал и в начале июня подал в отставку…

Очень вовремя. Как раз появился повод его пригласить в Москву… Наверное, он подумал, что я собираюсь ему предложить более выгодное местечко – по крайней мере примчался он на следующий же день, хотя в приглашении я особо указал "в удобное для Вас время". Ну не заставлять же столь заслуженного господина ждать в нетерпении аудиенции! Тем более что Евгений Алексеевич своего человечка в Париж уже успел сгонять (или у него там постоянный резидент сидел: не знаю, да и знать не хочу – не мое это дело), сумму уточненную я узнал…

– Добрый день, дорогой Сергей Юльевич, приношу свою благодарность за то, что вы смогли столь оперативно откликнуться на мою просьбу. Я бы не стал беспокоить вас по пустякам, но без вашей помощи невозможно решить одно важное государственное дело…

Сергей Юльевич аж расцвел! Впрочем, ненадолго:

– … Тут у России внезапно нужда возникла острая, в деньгах, точнее, во французских франках. Потребовалось державе сто двадцать семь миллионов четыреста сорок две тысячи триста восемнадцать франков… а у вас, как я знаю, как раз такая сумма излишних денег и имеется.

– К-каких денег?

– Ворованных, Сергей Юльевич, ворованных. И ведь Карпинского того же, царствие ему небесное, суд за сумму в десять раз меньшую повесить приговорил, а он, бедняга, даже не из казны воровал. Ну а за суммы казенные, да в особо крупных размерах, и на кол посадить не грех… одна лишь проблема: если… когда я вас на кол посажу, Ротшильды сделают морду кирпичом и скажут, что никакого такого вкладчика Витте они знать не знают и денег никаких не брали. Я, конечно, все равно денежки заберу, но дело это не быстрое… Думаю, вам стоит проявить инициативу и денежки из Франции эти в Россию быстренько перевести. Причем Россию при этом не покидая. Кстати, супруга ваша, как соучастница и в некотором роде вдохновительница хищений, уже сидит – вместе с дочерью, конечно – в теплом уютном… каземате и ждет, наденут ей петлю на шею или нет. Но пока об этом знаю я, вы теперь знаете… ну и несколько моих телохранительниц.

Витте мгновенно погас, вроде даже как-то уменьшился в размерах. И, судя по бегающим глазкам, пытался сообразить, как выпутаться из сложившейся ситуации – но, похоже, до конца еще не поверив случившемуся.

– Даница, ты умеешь человеков на кол сажать?

– Скажете – посажу. Только попорчу сильно, недолго мучиться будет. Вы лучше отца моего разыщите, он, думаю, лучше справится…

Почему-то после этих слов девочки Сергей Юльевич упокоился – вероятно решил, что это все же глупый розыгрыш.

– Даница, тут товарищ не проникся. Сделай ему больно, только без членовредительства – ему еще бумаги всякие писать. И рот заткни, чтобы не орал…

Существует очень много способов сделать человеку действительно больно. Через пару минут, когда обмочившийся Витте валялся на полу, тихонько подвывая, я еще немного прояснил ситуацию:

– Послушай, мразь, своровав эти полста миллионов рублей ты тем самым убил – до смерти убил – минимум миллион детей. Сейчас у тебя есть шанс – небольшой, но вообще единственный – спасти от смерти хотя бы половину от этого числа. И если ты шансом этим не воспользуешься, то всю боль, которую испытали эти дети – весь миллион – испытаешь ты и твоя семья. У тебя времени – неделя, если через неделю сворованные деньги не вернутся в Россию, то то, что ты почувствовал минуту назад, будет сопровождать тебя до конца жизни. Довольно, кстати, долгой – у меня врачи, между прочим, лучшие в мире. А просить этих милых девушек о милосердии… Из-за тебя, из-за таких как ты, мне их продали – как вещь продали, за деньги, чтобы спасти от голодной смерти остальных детей в семье. И они прекрасно знают, кто в этом виноват. Так что… сейчас вторник, одиннадцать сорок утра. В следующий вторник, ровно в одиннадцать сорок я допущу этих славных девочек до ваших тушек. Сейчас тебя отведут в комнату раздумий. Думай, и помни о времени.

Сергей Юльевич перехитрил сам себя: чтобы случайно не выдать свои махинации, деньги он хранил на номерном счете (что я уже знал), а взять их оказывается можно было по паролю, привязанному к дате выписки чека. Так что Александр Иванович Нелидов, бывший послом во Франции, довольно просто перевел денежки Витте на свой новенький счет, открытый в том же банке Ротшильда, предварительно положив туда сумму даже большую, чем "доля Витте", а спустя месяц выплатил – чеком, а вовсе не золотом – очередную часть русского долга в двести шестьдесят миллионов франков. Ротшильда эта операция довела почти до банкротства, поскольку столько наличности в банке просто не было – но это было уже вовсе не мое дело, пусть французы сами разбираются.

Французские долги были моей особой головной болью: из почти семи миллиардов внешних долгов больше трех были "долгами" по железнодорожным облигациям. Восьмидесятилетним, с доходностью аж в четыре процента годовых. Правда их удалось (было такое условие при их размещении) довольно безболезненно конвертировать в двадцатилетние, причем (поскольку в примечании о конвертации доходность указана не была явно) в трехпроцентные. Но вот их-то народ массово понес сдавать, поскольку теперь простой банковский депозит оказался выгоднее.

Ну а так как новые облигации подлежали теперь "срочному выкупу" только в двадцать пятом году, то скупали их специально организованные конторы с дисконтом, за девяносто процентов от номинала – что все равно было выше цены размещения, поэтому хотя и сдавать их понесли все же не все сразу, тем не менее суммы для этого требовались очень немаленькие. Я планировал, что все три миллиарда предъявят к оплате года за четыре…

Правда, поскольку французы – точнее, французские банкиры – изначально были мошенниками (впрочем, все банкиры такими были – работа у них такая), мне удалось как-то поток зарегулировать: все займы-то брались под залог золота, а вот с возвратом этого золота оказались некоторые проблемы. У французов всего золота в банках было заныкано примерно на три миллиарда франков, и значительная часть его была именно русской. Когда еще Александр II размещал займы, он вывез во Францию золота на почти двести миллионов рублей, а всего в заграницах русского золота в залоге было больше полутораста тонн. Примерно на полмиллиарда франков – но когда я предъявил документы о выкупе облигаций на эту сумму, эти умники не нашли более умной идеи, чем объявить, что залог – он "на все восемьдесят лет размещения займа".

Правда, на следующий день газеты (французские же) напечатали объявление, что пока Франция не вернет залоговое золото по погашенным облигациям, Россия проценты по оставшимся платить не будет, причем они даже начисляться не будут. Целый год не будут, а потом облигации и вовсе аннулируются – и золото в Россию ушло. Почти пятая часть всего "французского" золота и треть официального государственного золотого запаса Франции – так что правительство и банкиры начали пропагандистскую кампанию на тему "кто сдал русскую облигацию – тот не патриот Республики". Честно говоря, меня эта кампания удивила, ведь Россия уже свое золото получила, но может я чего-то про взаимоотношения прежних царей с французскими банкирами не знал? В результате количество "непатриотов" сократилось примерно до девятисот миллионов франков в год (или трехсот тридцати миллионов рублей), и с этими деньгами теперь очень успешно разбирался Коковцев (с изрядной помощью де Фонтане – о которой, правда, Коковцев не знал).

Мое же дело было с другими денежками разобраться. С американскими. Потому что внезапно…

Хотя внезапно сначала в Москву приехала вдовствующая императрица Мария Федоровна. То есть не совсем внезапно, все же, насколько я знал, именно она когда-то всячески продвигала Витте на высокие должности, и публикация известия о том, что Сергей Юльевич арестован за кражи, мимо нее не могла пройти. Но вдовствующая императрица меня все же удивила:

– Господин канцлер (по имени или фамилии она меня ни разу так и не назвала), я желаю знать в чем обвиняется Сергей Юльевич.

– В краже, ваше величество, всего лишь в краже и потворстве разворовывания казны третьими лицами.

– А для этих обвинений есть основания?

– Думаю, что есть. Сергей Юльевич успел вернуть часть того, что украл лично он, всего лишь сто двадцать семь миллионов франков.

– То есть ущерб он возместил…

– К моему сожалению, лишь в незначительной степени. Вернул он лишь то, что не успел с женой промотать, а его зарубежные сообщники украли из казны, по материалам расследования, суммы, заметно превышающие миллиард рублей, и они как раз возвращать ничего не собираются.

– Мерзавец! И что его ждет?

– Конечно мерзавец, ведь он бросает тень на тех, кто ему доверял… а ждет его суд, после которого, мне кажется, его просто повесят.

– Одного? Да его жена не менее его, если не более, в том повинна!

– Жену тоже ждет суд, и, скорее всего, тоже петля. Девочек же, Сергеем Юльевичем опекаемых, ждет высылка… в Арафур. Точнее, уже не ждет, они в пути.

– Да? Жаль… вторую следовало бы поместить… вместе с матерью.

– Приятно узнать, что мы одинаково смотрим на вещи… но дети не виноваты в грехах родителей. Так что… но вы правы в том, что России они просто не нужны.

– А мой сын тоже не нужен?

– Ваш сын… он взял на себя тяжелую ношу, просто для него ноша оказалась слишком тяжела, я же лишь подставил ему свое плечо. Ну а то, что он просто всю ее переложил на мои плечи… Ваше величество, могу я вас попросить немного помочь уже мне?

– И чем же… пожилая дама может помочь столь юному и бойкому канцлеру?

– Пожилая дама – ничем. А умная и деятельная императрица… Вы, вероятно, знаете, что с Нидерландами у нас сейчас выстроены отношения весьма дружественные и взаимно выгодные. Но таковые как правило строятся на личных симпатиях… и если вы могли бы донести мои симпатии вашему брату…

– Вы мне предлагаете опять отправиться в путешествие на этом вашем шумном кораблике?

– Что вы, ваше величество! То есть на кораблике-то каюту уже успели прилично отделать, да и шумит теперь он гораздо меньше, но в вашем распоряжении будет любой корабль Империи.

– А что вы желаете получить от Дании? И что Дания может получить от подобного улучшения отношений?

– Я? Лично мне ничего не нужно, но Россия… России понадобится много датских свиней, коров – и нужно обучить людей выращивать их. России нужно много судов – грузы возить, рыбу ловить – и я с удовольствием приобрету их. А Дания – она получит огромный рынок… если мы… если вы сможете договориться об устранении препятствий, мешающие людям свободно торговать и ездить друг к другу.

– Препятствий? А разве таковые есть?

– К сожалению, много больше, чем хотелось бы…

Вдовствующая императрица Мария Федоровна была всего лишь светской бездельницей, "покровительницей искусств" и "благотворительницей", а вот урожденная принцесса Мария София Фредерика Дагмар оказалась весьма деятельной фигурой на европейском направлении политики России. У нее же столько родственников в каждом королевском доме… ну, в половине этих домов.

Но это в Европе, а текущую информацию о Заокеании я получал из отчетов Бориса Титыча: он каждые две недели звонил мне и рассказывал о "постигнутых утратах". С утратами было неважно, акции "Севен-Иллевен" расходились довольно плохо, ведь все знали, что магазинчики эти торгуют "всякой дешевой мелочью". Собственно поэтому Бариссон мне и звонил так редко, однако "на всякий случай" предусматривались и "резервные дни связи". Именно предусматривались, поскольку из-за разницы во времени Борис Титыч звонил мне в шесть утра.

Так что "внеочередной" его звонок застал меня в уже относительно проснутом состоянии. Хотя, похоже, недостаточно проснутом – я не сразу сообразил, о ком Черт мне говорит:

– Александр Владимирович, тут с вами Гончая срочно побеседовать желает. Надеюсь, вы не в обиде за то, что я его пригласил к аппарату…

Однако голос Генри меня сразу проснул окончательно:

– Добрый день, Алекс… или что там у тебя, утро? Я тут прочитал твою книжку, наверное поздновато, но так получилось… и у меня появились два вопроса. Могу я их задать?

– Слушаю…

– Я не совсем понял, что ты там написал про биржевой кризис, который прикончил главного героя книги, и был бы рад, если бы ты смог это как-то поподробнее описать, а то читателям разобраться трудно. И второй вопрос: я решил помочь Сэму с продажами его книжек… сколько ты хочешь за свои магазинчики?

– Какие магазинчики?

– Все, которые принадлежать лично тебе. Я бы купил их. Ведь тебе они сейчас уже не очень нужны?

Глава 46

Семен Николаевич слушал очень внимательно, но это совсем не мешало ему думать о чем-то, с предметом разговора вроде и не связанным. То есть, конечно, связанным, но…

– Извините, Александр Владимирович, должен вам сообщить, что исполнить поручение ваше я не в состоянии. Приговор мне не отменен, и – поскольку меня арестуют сразу по пересечении границы – я просто не смогу даже приступить к выполнению поручения.

– Дорогой мой… господин генерал-майор! Я тут вообще-то не только книжки приключенческие выдумываю, но иногда и делами государства занимаюсь. Как внутренними, так и, с позволения сказать, внешними. И одним из таких внешних дел стал договор с Фердинандом о том, что все подобные вам подданные России полностью амнистированы. Так что ничего вам не грозит – разве что прослыть самым богатым человеком на родине вашей.

– Самым богатым?!

– Ну, для начала вы возьмете… скажем что пятьдесят миллионов марок. Германских…

– Сколько?

– Я же сказал: для начала. Всего вам на выполнение задания предусматривается выделить двести пятьдесят миллионов… рублей. Если потребуется больше – изыщу, но лучше все же постараться в бюджет уложиться. Тем более что очень быстро у вас появятся и внутренние доходы, так что может быть выйдет и сэкономить какие-то деньги.

– Вы говорите о таких деньгах… так просто… скажу честно, я не понимаю, зачем вам все это.

– Господин генерал-майор… в отставке. Вы же в Векшине побывали, изучили, как все там работает, так? Сейчас мне нужно, чтобы у вас там все заработало так же, что будет осуществить довольно просто хотя бы потому, что все ошибки я уже совершил и вам не придется их повторять. Конечно, вы совершите уже свои ошибки, но именно для их исправления вам соответствующий бюджет и выделяется. Зачем это мне? Лично мне это вообще не нужно, но если вы спросите – да хотя бы сами себя спросите – "зачем это России"…

– Да, вы правы. Я понял. А если мне потребуется какая-то помощь… советом, или…

– В любое время. Да, вот еще что. Постарайтесь там разыскать одного человека, Гоцу Димитрова, и как найдете, уговорите его на некоторое время приехать ко мне. Он довольно молод, но умен, я бы даже сказал, талантлив – думаю, через год-полтора он станет вашим лучшим помощником. Возможно, вас смутят поначалу его политические, скажем, взгляды…

– А… понятно. Нет, думаю не смутят – вас-то подобные взгляды, насколько я наслышан, не смущают.

– Тогда заодно узнайте, кого он может порекомендовать: сами понимаете, людей вам потребуется немало.

– Это верно. Но в любом случае я все же рассчитываю, что и старые знакомые…

– Безусловно, вы сами решайте как дело лучше сделать. Я вмешиваться не собираюсь вообще – мне просто некогда вмешиваться будет. Ну это если вам помощь не потребуется, конечно.

– Спасибо, я весьма польщен тем, что выбор пал на меня.

– Заслуженный вами выбор. А теперь я вас, как и обещал, отправляю в отставку. Вас это очень обижает?

– Не меня же одного отправляете… Хотя да, мне все же обидно. Сильно обидно?

– А как же иначе-то?

– Верно. Еще раз спасибо. А если возникнут вопросы…

– Светлан Бочваров. Вы в его гостинице и остановитесь поначалу…

Тысяча девятьсот шестой год заканчивался хорошо: заработали обе электростанции на Свири, и на Вуоксе первая станция уже дала ток. Пока немного, и совсем не там, где я планировал, но "политический эффект" от этой станции оказался огромным, да и "экономический" тоже удивил.

Графтио, хотя и посчитал свое направление на Вуоксу издевкой, мнение свое изменил сразу же после первого знакомства с рекой. И напланировал на ней поставить аж пять электростанций – а начал почему-то с "самой середины", направив все силы на постройку "третьей", на водопаде Ряйккёля. То есть понятно почему: там самая маленькая плотина требовалась, все можно было выстроить и оборудовать гораздо быстрее чем в остальных точках, вдобавок и генераторы, и турбины можно было ставить точно такие же, что и на Волхове – а это упрощало и проектирование станции, и изготовление всего вспомогательного оборудования. Пока пустили только первый "большой" генератор (Африканыч просто больше сделать не успел все же), но двадцати пяти мегаватт уже с избытком хватало на освещение Вильманстранда и Выборга – поскольку других потребителей электричества еще не появилось. А освещение хотя и само по себе очень неплохо, оно еще вызывает определенную зависть у тех, кто остался без него – что, в свою очередь, весьма нехило стимулирует творческую фантазию обделенцев – и не только их.

В Вильманстранде буквально сам по себе вырос завод по производству электромоторов, правда, вырос он все же на казенные деньги – но денег потребовалось совсем немного, я о них даже и не узнал. Три финских инженера прикинули объемы электричества, которое вскоре появится с Вуоксы, и сообразили, что моторы будут народу нужны. А поскольку один из этой троицы успел стать городским Главой, то завод был выстроен за счет городского бюджета.

Но сообразительные водились не только в этом городе, и в Таммерфорсе был уже почти достроен завод по выпуску гидрогенераторов. Финляндия – это страна, состоящая чуть ли не большей частью из озер и рек, вот только рек больших там немного, а на маленьких станцию вроде Вуоксинской не поставишь. Но вот небольшую, низконапорную, киловатт сотен так на несколько – запросто. И завод в Таммерфорсе именно такие и собирался выпускать, причем "максимальной заводской готовности" – то есть ставь какую-нибудь плотину, трубу подводи к генератору – и получай вожделенное электричество. Конечно, для этого завода финансы ребята все же у меня запросили, но тут было не жалко тратить – да и немного потребовалось.

Еще в Выборге была построена новая, "рыбная" верфь, на которой начали делать небольшие рыболовецкие суденышки для Балтики – эта была вовсе частным предприятием, по стране заработало больше десятка новых молочных заводов – главным образом по изготовлению сыра всякого, строились разные механические… назовем это скромно "мастерские". Много чего стало строиться полезного – и сразу. Причем большей частью "без привлечения средств госбюджета". Но иногда – когда память детства внезапно выплескивалась бурными эмоциями – я выделял весьма заметные денежки на проекты, как бурчал Слава, "более чем сомнительного свойства".

Так ко мне в Москву из Гельсингфорса приехал простой финский рабочий с очень нефинским именем Эмиль и вовсе шведской фамилией Хенрикссон. Он услышал от соседа о том, что "русский канцлер помогает изобретателям – если изобретение полезное" – и приехал мне свое показать. Хорошо еще, что девушки из охраны "дома правительства" давно уже знали, что всякие железки я рассматриваю с удовольствием – и в результате этот Эмиль отправился обратно будучи уже директором нового завода. Сам завод должен был разместиться в опустевших ангарах, оставшихся после строительства гидростанции в Иматре (там плотины тоже уже выстроили, генераторов только ждали) – и это особых денег не требовало, а вот станки, которые в ангарах будут стоять, ожидались совсем не дешевыми. Тем более что "для быстроты" планировалось поставить американские, с не до конца еще опустошенных складов Монтевидео, а потом – по мере их быстрого и неизбежного износа – заменить на шведские. Да, шведские гораздо лучше, но шведы пока еще работали столь неспешно…

Вообще-то все эти стройки организовались только сейчас по довольно простой причине: финны и раньше понимали, что электростанции, в особенности речные – это выгодно и удобно. Молоко лучше перерабатывать, а не скотине спаивать, ну и вообще лучше много чего самим делать. Вот только "раньше" строить выходило слишком дорого потому что с цементом для бетона было более чем неважно. Финляндия – она на граните стоит, известняков там крайне немного, да и глины не избыток: копнешь ямку – и уже через метр-другой сплошной гранит. Так что просто сырья для цемента нет, не говоря уже о топливе… а немецкого цемента – не укупишь особо. И вдруг появился цемент недорогой отечественный – ну как тут мечты детства не воплотить?

Причем цемент тем же финским крестьянам доставался вообще, можно сказать, бесплатно. То есть не за деньги – за камни. Сдаешь тонну камней – получаешь мешок цемента, пятидесятикилограммовый. Меньше сдал – меньше получил, что было тоже несложно, так как цемент и в килограммовых пакетах туда поставлялся, и в пяти, и в десятикилограммовых, и – самых популярных из-за емкости телеги – в двадцать пять кило. Цемент-то на самом деле недорог, а вот где еще взять недорогого камня чтобы балласт на железной дороги щебеночный положить вместо нынешнего песчаного? Крестьянин-то камни небольшие привозит, камнедробилка для них тоже небольшая нужна, поэтому и недорогая. Ну а на барже камни возить очень дешево выходит.

Для меня же главным было не то, что там строить всякое начали, а то, что народ осознал, что "быть Россией – лучше". И понял, что "быть Россией" – это вовсе не переходить на русский язык, как якобы пытался учинить русский царь, а совсем наоборот получить неисчерпаемый спрос на все, что они смогут сделать или хотя бы собрать. Ну, если они это будут делать хорошо…

Оставшимся "в герцогстве" финнов подобных пряников не обломилось (ну, если не считать небольшую помощь заводу в Таммерфорсе) и простой народ довольно шустро стал перебираться уже в Выборгскую губернию. Да и не очень простой довольно быстро сообразил, что "в России" работать выгоднее, да и возможностей побольше (включая вполне приличное финансирование), которое для "герцогства" практически иссякло.

Вдобавок, "написанная" мною книжка очень четко "доказала" финнам, что "канцлер хорошо знает финскую жизнь, к финнам относится с большой симпатией и понимает, как сделать лучше" – хотя я ее писал исключительно чтобы сам автор, который наверняка уже где-то зреет, не сотворил злобненькую сказку о тупых селянах. Да… а в результате Николай в ноябре "одобрил просьбу жителей герцогства" и в стране появились две новых губернии. Россия – она большая, народов в ней много… может и про Ходжу Насреддина в Бухаре "написать"?

Может и напишу… если время будет. Пока же я больше читал – причем вовсе не художественную литературу. Хотя как сказать…

Бумаги стало в стране достаточно. Тут и Саша Антоневич постарался – закончив работу в Балахне, он "заодно" построил бумажную фабрику в Котласе (благо шведы все нужное оборудование очень быстро сделали), да и финны в Куопио немаленькую фабрику как раз запустили. К тому же я, узнав о "простоте" изготовления бумаги газетной, две таких фабрики запустил. Одну из них – в Братске (правда, к нему пришлось "сверхплановую" узкоколейку от Тайшета протянуть, но дерева там было много и затея того стоила), а вторую в Кондопоге (дерева там тоже много, а железная дорога уже выстроена). Так что "периодическая печать" тоже высвободила ресурс для книжной, и с бумагой для учебников проблем не стало.

И с узкоколейками: завод в Ряжске начал выпускать локомотивы для них на базе "моего" ЯМЗ-238. Правда, не форсированного, мощностью в двести восемьдесят сил и с гидропередачей, но для узкоколейки и такого вполне хватит. То есть локомотива хватит, а вот локомотивов – нет: народ там пока лишь учился работать и делал по одной машине в неделю. Но – научатся. И работать научатся, и делать удобные и красивые машины тоже: я "нарисовал" локомотив, внешне похожий на знакомую мне с детства "Ласточку" и они его такой и выстроили. Красивый… Почему-то мне очень хотелось все вокруг сделать именно таким – красивым. Да и не только мне.

Зинаида Николаевна во главе Госкомитета по просвещению и культуры развернула весьма бурную деятельность. Причем ту часть, которая относилась к просвещению, она попросту переложила на плечи министра этого самого просвещения, которым – после весьма непродолжительного пребывания на этом посту Ольги Мельниковой – стал Петр Михайлович фон Кауфман. Ольга "сама ушла", но я с ней и договаривался, чтобы она "пару месяцев поизображала министра", с чем она успешно справилась, однако новый, "настоящий" министр больше занимался хозяйственными вопросами и к тому же основное внимание он уделял высшим учебным заведениям. Поэтому собственно школьной учебой, то есть составлением программ, подготовкой учебников и всем прочим подобным ведала отдельная комиссия при министерстве – но за качество материала я мог бы поручиться лишь в части математики и физики: первую целиком обеспечил Киселев, а вторую… в общем, я тоже руку приложил, написал в довесок к киселевскому учебнику раздел "про электричество" – хотя сам Киселев и его все же изрядно отредактировал. В общем-то, я мог быть спокоен и за химию: учебник подготовили в институте Суворовой, и – хотя Камилла его ругмя ругала за "поверхностность" – Машка, его прочитав, сказала мне что книжка неплохая, по крайней мере теперь дочь наша стала понимать большую часть из того, что рассказывала о работе моя жена.

Всякие "традиционные науки" типа географии или ботаники пока что были вставлены в школьную программу на основе гимназических курсов – и, соответственно, учебников. А вот история, русский язык и литература…

С историей было довольно просто. Мне повезло: по каким-то причинам в моей школе использовались еще советские учебники по истории древнего мира, и я уже тут с некоторым удивлением выяснил, что эти советские учебники являются всего лишь изрядно сокращенной версией учебников дореволюционных, даже иллюстрации были теми же самыми, только их в СССР раскрасили. А сократили в СССР довольно длинное и нудное изложение библейских легенд, и я лично проделал то же самое – хотя бы потому, что по этим же учебникам предполагалось обучать и калмыков, и мусульман…

С русским языком все оказалось хуже. Не потому, что учебники были плохие или они мне не нравились. Я просто издал указ, гласящий, что не будет ошибкой написание буквы "е" вместо "ятя", "и" вместо "i", а писать "еръ" в конце слова во всей учебной литературе просто запретил. Не самодурства ради: оказывается, довольно многие ученые, занимающиеся русским языком, подобную реформу языка уже проработали и даже приготовились подать проект ее в министерство народного просвещения. Я просто проект перехватил и оформил указом, дабы не отвлекать занятых людей в министерстве от важных дел – но учебники пришлось существенно перерабатывать и – поскольку "инициатива шла от канцлера" – мне все эти книжки Зинаида Николаевна (крайне к реформе неодобрительно относящаяся) притаскивала на утверждение. В том числе – и учебники по литературе, но это все же "как известному писателю".

И, конечно же, не обошлось без курьезов. Зинаида Николаевна лично, как и всегда, принесла мне на отзыв хрестоматию по литературе для старших классов. Ну, казалось бы, что тут может быть захватывающего? Но я прочитал книжку с огромной радостью – наверное потому, что в свое время подобная книжка как-то проскочила мимо меня. Прочитал, посмеялся. Однако это взрослым людям можно над учебниками смеяться, а дети-то верить должны в написанное! Так что когда Юсупова пришла за отзывом, я ее несколько смутил:

– Все очень хорошо, Зинаида Николаевна, вот только этот стих нужно убрать.

– Но почему?!

– Зинаида Николаевна, дети – они верят тому, что написано в учебнике. Поэтому врать детям – хоть и в самой что ни на есть поэтической форме – в учебнике недопустимо. Вот смотрите: бурлаки тянут расшиву со скоростью хорошо если десять верст в день, так?

– Это все знают.

– Отлично. Волга после разлива входит в берега в середине мая, а от Астрахани до Нижнего пути тысяча восемьсот верст. Когда бурлаки дотащат расшиву до Нижнего? К Рождеству?

– Я не совсем понимаю…

– Извините, я хотел, чтобы вы сами разобрались… возьмем картину Репина. Там эти бурлаки надрываются так, как будто расшиву они по песку тащат – а в той же Голландии по каналам баржи втрое большие таскают даже женщины. В одиночку таскают! Потому что трение покоя на воде вообще нулевое, именно из-за этого корабли к причалу и привязывают: самый слабенький ветерок его унесет. И потом – бурлаки таскают суда по специальной тропе рядом с водой, а на всей Волге бечевников – то есть троп, где тянущие бечеву люди идут – всего два, и оба на Самарской Луке, на перекатах, и тот, который подлиннее – он три версты всего. Бурлаки тащат суда только по мелким речкам у нас, и самое большое – как раз на десять верст – это до Красного Яра, что на речке Сок, и на дорогу они тратят часа три. Просто эти десять верст – это их дневная норма, там дальше тянуть не надо. А так-то расшивы вдоль Волги верблюдами таскают: животина за день верст тридцать проходит, бечевник ей не требуется – у верблюда копыта широкие, он и по бережку, да и по мелководью даже спокойно шагает, и обходится он раза в три дешевле, чем бурлаки. И вообще, бурлак, или, как у нас в Нижнем Поволжье называют, бурлака – это крестьянин, что подался на речное судно подзаработать, после сева но до покоса – то есть на месяц-полтора. И на бечеву их нанимают если только баржа какая на мель села, потому как одному верблюду ее оттуда не стащить. Так что стих этот из учебника уберем, как клеветнический – улыбнулся я.

– А что на его место поставим? Вы хотите что-то из этих… современных, извините, поэтов?

– Ага, я поэт, зовусь Незнайка, от меня вам балалайка… Это же для старшеклассников учебник, поставьте сюда что-то из прозы. Того же Салтыкова-Щедрина.

– А… а при чем тут балалайка, извините?

– Это вы меня извините, я из книжки детской процитировал… сейчас ее пишу.

А что? Пожалуй, пора уже использовать Николая Николаевича для воспитания молодежи, ой пора! Кто там был, Ну, Незнайка, Знайка само собой, Пилюлькин, поэт Цветик и музыкант… как его? На трубе еще играл… да, Гусля, Винтик со Шпунтиком, Торопыжка, который утюг проглотил, Авоська и Небоська… и конечно же Пончик! Ах да, художник был, Тюбик его звали… а всего их было шестнадцать человеко-рыл. Кто еще? Охотник Пулька с собакой Булькой… интересно, собаку за жителя Незнайкиного домика считать? Ворчун, Молчун, Растеряйка… Сиропчик. Вроде все – теперь можно и "писать"…

Еще бы вспомнить, о чем там Николай Николаевич писал, но на это времени хватит и в процессе переплывания через моря и океаны – настало время "дружеских визитов". И настало оно совсем не сразу после звонка Генри насчет продажи магазинов – все же я какой-никакой, но канцлер, а канцлеры просто так в зарубежные гости не ходят. Так что пришлось подождать, пока Дагмар договорится обо всем нужном со своим венценосным братцем, а Генри – уже со своим президентом, и только потом, под звуки фанфар, на перегнанном на Балтику для этой цели броненосце "Князь Потемкин-Таврический" я отправился с визитами.

Хотя до отплытия пришлось еще одно дело сделать.

Иосиф Джугашвили очень неплохо справился с руководством работами по осушению мингрельских болот. В смысле, болота эти осушили, нарезали там плантации цитрусовые, окруженные дорогами, по обочинам дорог насадили эвкалиптов… Самое удивительно заключалось в том, что рассаду этих эвкалиптов не из Австралии тащили, а вовсе даже из Крыма, где серые эвкалипты уже использовались в озеленительных целях. То есть из Австралии тоже сколько-то саженцев привезли, но австралийские почему-то сразу же и загнулись, а вот крымские – прижились: видимо, успело дерево акклиматизироваться в России. А может, просто сорт не тот взяли: ведь различных видов эвкалиптов, насколько я помнил после изучения природы "исторической родины", насчитывается сотни.

Конечно, осушили не всю Колхиду, пока лишь довольно небольшой ее кусочек. Совсем небольшой, около пяти тысяч гектаров – но лиха беда начало. Иосиф Виссарионович с воодушевлением рассказывал, что местные крестьяне, увидев результат, так воспылали энтузиазмом, что… так и ходят, воспыламши. А на осушении работают большей частью лишь бывшие рабочие нефтяных заводов и мужики-контрактники из России… Впрочем, в организованные колхозы мингрелы с удовольствием все же записались и уже в следующем году можно было ожидать неплохого урожая лимонов и мандаринов… в смысле, может быть кое-какие деревца уже и начнут понемногу плодоносить.

Да и осушенной земли для новых колхозов в следующем году скорее всего побольше будет. Раньше я думал, что болота осушать просто: нарыл канав поглубже – и ура. Фигу! В Колхиде можно этих канав хоть обрыться, но так как земля там плоская как стол, вода по ним просто не стекает. Так что "осушение" выглядит забавно: болота эти просто засыпаются толстым слоем земли. А берется эта земля вообще из речки под названием Риони.

Риони эта, между прочим, довольно мутная речка, и мути она несет, как сообщили специалисты, на это дело нанятые, по тонне в секунду. То есть всего за две секунды можно насыпать кубометр грунта, а за сутки – четыре гектара поднять на метр над болотом… ну, если всю муть из реку как-то выцедить. Как именно выцедить – подсказал Женжурист, который имел некоторый опыт "работы с мутными реками" при взятии Ташкента: если течение в речке будет очень медленным, то муть сама осядет. Так что в двадцати пяти километрах от Поти в подходящей излучине Риони "расширили" земснарядами с трети километра до двух и углубили с трех метров до десяти – и скорость течения упала до двух-трех сантиметров в секунду. Ну а земснаряды продолжали потихоньку осевшую муть со дна собирать и переливать ее в болота. Огороженные плетнем из росшей ранее на этих же болотах ольхи и всяких колючек.

Главной проблемой при таком подходе было то, что земснаряды могли качать грязь максимум на полкилометра, а дальше ее нужно было перетаскивать уже "наземным транспортом", в роли которого использовались в основном телеги. А чтобы телеги могли проехать, то нужно было по свеженаваленной грязи проложить какие-то гати – хотя бы из ольхового горбыля. Опять же, телеги требовалось наполнить, а потом разгрузить…

Руководитель всех этих работ постоянно слал просьбы увеличить плату на такую работу, и так же постоянно получал отказ. Не потому что денег было жалко, а потому что платить больше за неквалифицированную работу просто нельзя. В общем, все закончилось тем, что он приехал в Москву уже лично объяснять мне необходимость "дополнительного финансирования", и как раз перед моим отъездом в зарубеж.

– Я понял, народ буквально прыщет энтузиазмом, но за овеществление своего энтузиазма хочет получать больше, так?

– Именно так. И поэтому, если мы хотим действительно сделать из Колхиды…

– Иосиф Виссарионович, я понял, понял. Вот я хочу сделать из Колхиды, вы хотите. А мингрелы не хотят?

– Они тоже хотят, но ведь работа-то очень тяжелая, за нее и плата должна быть соответствующая!

– Если так рассуждать, то больше всего должны получать у нас кариатиды, ведь они на себе такую тяжесть держат, причем даже без перерывов на обед. Но им-то и вовсе никто ничего не платит, поскольку оплата должна соответствовать не степени потения при ее, работы, исполнении, а полученному результату. Сейчас же результат просто неизвестен, и посему платить больше мы не будем.

– Как неизвестен? Почти пять тысяч гектаров плодородной земли…

– За девять миллионов рублей? Две тысячи рублей за гектар, при том, что самые лучшие земли в Империи стоят не дороже сотни. И на лучшей земле можно собрать урожай стоимостью рублей в восемьдесят в год. Так что пока в Колхиде мы не получим с гектара чего-то на пару тысяч в год, можно смело утверждать, что мы очень сильно рабочим вашим переплачиваем.

– Но это же невозможно столько собирать…

– Согласен, а это значит, что нужно придумать как сократить затраты на осушение. Хотя бы раз в десять.

– Но мы же не может сократить в десять раз и без того нищенскую зарплату!

– Мы? Мы – можем, просто делать этого не будем. Нужно придумать как иным способом уменьшить затраты в двадцать минимум раз. Ну и скорость выполнения работ увеличить, а то такими темпами лет через сто закончить мелиорацию получится.

– Обещаю, что в ближайшее время мы постараемся резко снизить стоимость работ, и думаю, что в следующем году уже мелиорированных земель будет устроено в несколько раз больше!

– Это хорошо, что обещаете… Кстати, вы пару лет назад обещали мне книжку одну переписать на языке, народу понятном…

– Я не сделал… потому что внимательно прочитав и разобравшись, пришел к выводу, что вы неправы.

– И в чем же?

– Ваша теория прибавочной стоимости противоречит…

– Теория прибавочной стоимости – не моя, Маркс ее выдвинул. Но, поскольку она основана на ложном тезисе, то она естественно противоречит и здравому смыслу, и даже самой себе.

– Вы ошибаетесь…

– То есть вы хотите сказать, что прибавочная стоимость образуется на производстве?

– Это – аксиома!

– Аксиома – это теорема, не требующая доказательств. Но, замечу, подтверждаемая практикой. И не имеющая ни одного подтвержденного той же практикой опровержения.

– А у вас есть опровержение? – Иосиф Виссарионович посмотрел на меня с усмешкой.

– Знаете что? Я сейчас должен ненадолго отъехать, по делам… как раз связанным с наглядным опровержением этой теории. И вы, дабы это опровержение увидеть своими глазами, поедете со мной.

– Куда?

– Опровергать Маркса.

В кабинет, где мы беседовали, зашла Камилла:

– Саша, я не еду с тобой. Понимаю, что нужно… но меня сейчас и на земле тошнит, так что море мне противопоказанно… а, Иосиф? Здравствуйте, извините, я вас сразу не узнала. Вас Саша вызвал чтобы орден вручить? Поздравляю!

– Какой орден?

– Не знаю, он вызывает или ордена вручать, или ругать, но вас он вроде не ругает…

– Меня… я сам приехал.

– А… еще раз извините. Саш, перед тем, как уедешь, расскажи Кате где Винтик и Шпунтик взяли мотор для пылесоса и дай мне… Мешкову дай денег на постройку химического института в Москве. А то в Университете меня просто боятся, работать невозможно.

– А ты их меньше дебилами обзывай. Шучу, солнышко, шучу. Сама Мышке скажи, пусть проведет институт по бюджету Министерства просвещения, а деньги из моего фонда возьмет. И сколько потребуется, пусть и переводит, я надеюсь привезти денежек достаточно для сотни таких институтов. А вот Иосиф Виссарионович мне как раз и поможет.

По дороге в Вашингтон мы заехали на пару дней в Копенгаген, где подписали "Договор о дружбе и взаимной помощи" между Россией и Данией. По этому договору снимались таможенные ограничения на экспорт в Россию любой сельскохозяйственной продукции из Дании, а подданные короля Фредерика освобождались – в Дании – от налогов на прибыли, полученные из России. Несколько странноватый договор об очень односторонней какой-то дружбе, но мы еще до Америки не доплыли, а оставленный в Копенгагене "Комитет общества российско-датской" как раз "дружбы" (под управлением вдовствующей императрицы, между прочим) заключил контракты с несколькими тысячами датских фермеров на "обучение русских крестьян уходу за датскими коровами", причем обучать крестьян нужно было в самой России. Коров тоже было приобретено около двадцати тысяч… Пока деньги есть, нужно обеспечивать свою "продуктовую безопасность" хотя бы на мясомолочном фронте.

Ну и на прочих фронтах тоже – поэтому визит в США начался со встречи со старым приятелем. Неофициальным, да и вообще "тайным". У меня было о чем поговорить с Генри, а он, как назло, в море чувствовал себя преотвратно – ну а скоростных яхт-нефтетанкеров в этой жизни я не наклепал, так что встречаться нужно было на его территории. Когда Генри мне неожиданно позвонил, он начал очень "издалека", но о причине я сообразил довольно быстро:

– Генри, ты стесняешься Черта Бариссона? Кроме него есть еще кто-то в комнате?

– Нет, но…

– Генри, мистер Бариссон – мой поверенный в американских делах. При нем можешь быть откровенен: Черт в курсе всех моих дел, но сам он занимается лишь своим книжным бизнесом и ни мне, ни тебе не конкурент. А насколько я понял, ты хочешь купить мою торговую сеть целиком?

– Зависит от цены… но – да.

– Некоторые думают, что чтобы корова давала больше молока и меньше ела, ее нужно меньше кормить и больше доить. Но мы-то с тобой понимаем, что ее нужно просто кормить пищей получше и доить по расписанию. Я к чему это: может показаться, что моя корова топчет твою поляну, но это не совсем так. Она ее конечно топчет, но заодно обильно унаваживает, перерабатывая пищу, которую ей даю я. Ты в общем-то прав: теперь у меня есть новая корова, и кормить старую мне становится неудобно… проблема в том, что ты ее сейчас тоже не прокормишь. А продавать тебе только вымя от коровы смысла нет.

– То есть ты отказываешь?

– Не спеши. Сейчас нам нужно очень хорошо подготовиться, чтобы спустя некоторое – и очень небольшое – время ты смог бы эту корову прокормить. Но все же какое-то время на это потребуется, а уже следующим летом у тебя появятся и иные заботы. Подробности при встрече, но на всякий случай запаси к лету миллионов тридцать, а лучше пятьдесят наличными. Не на корову, но за эти деньги ты сможешь получить кусочек пастбища для нее… которое сейчас стоит миллионов двести. И будет снова столько же стоить уже к следующей зиме.

– Это ты про банковский кризис, из-за которого в твоей книжке помирает… персонаж?

– Ну… в общем да. Но ты не беспокойся: если у тебя не получится столько собрать, я тебе денег дам. Когда в мире всего два человека понимают, как вести бизнес, этим двоим стоит помогать друг другу… тем более, что второй и научился всему именно у тебя.

– И когда это я успел выступить в роли учителя?

– Я расскажу. При встрече. Но сам ты в Россию, как я понимаю, не поедешь, а канцлеры в другие страны ездят только с официальными или не очень, но все равно официальными визитами. И если бы ты смог такой подготовить к зиме, то было бы замечательно. Детали… детали ты согласовывай непосредственно с Чертом, он знает что мне нужно. А если потребуется что-то именно от меня… к сожалению, поговорить со мной ты сможешь лишь из этой же комнаты – но в любое удобное для тебя время. Правда попрошу все же учитывать разницу во времени – исключительно, чтобы ночными звонками по возможности не будить мою жену…

Из Копенгагена мы через океан отправились уже на судне гражданском: личной яхте одного знакомого американского богатея. Потому что броненосцы – они, конечно, транспорт солидный, но уж очень медленный – а дома дела ждут. Да и с Генри хотелось кое-что побыстрее обсудить – а мистер Абель и без яхты пару недель проживет.

В этот раз с Генри мы встретились в том же номере небольшого отеля, в котором я увидел его впервые. Похоже, его Роджерс постоянно использовал для конфиденциальных переговоров. По крайней мере он сразу же сказал, что тут можно хоть орать – никто и ничего не услышит. Даницу он уже видел, кто она – знал, а потому лишь ей кивнул и больше внимания на нее не обращал. А вот сопровождающего меня молодого человека оглядел с явным сомнением во взгляде.

– Генри, это мой специальный секретарь. Английского не знает, но помнит все, что мне надо. И его не потеряешь случайно, как записную книжку. Даница ему будет переводить наш разговор, но именно для того, чтобы ничего не записывать… пока. Итак, перейдем к делу: за мои магазины, за мою торговую сеть я хочу немного: семь миллиардов долларов наличными и сразу. Можно и в рассрочку, но выйдет несколько дороже… и два миллиарда все равно сразу.

– Я думал, ты собираешься серьезно обсуждать этот вопрос… про биржевой кризис у тебя такая же сказка будет?

– Генри, а теперь послушай, что за корову я продаю. Каждый американец оставляет мне по три цента чистой прибыли. Каждый из ста миллионов американцев отдает мне по три цента, по три жалких цента. Каждый божий день, включая воскресенья и праздники Христовы, и подтверждающие этот факт документы у меня с собой, думаю, тебе стоит их посмотреть.

– Три цента… в день…

– Не волнуйся, ты не ошибся. Три миллиона долларов в сутки, миллиард в год. На самом деле даже чуть больше…

– А Адской гончей обзывают почему-то меня… Но почему тогда ты решил такую корову продать?

– Просто потому что у меня теперь есть новая, а корма на двух у меня не хватит.

– Я не смогу собрать столько денег.

– Я знаю. Но есть две причины, почему я здесь и говорю об этом с тобой. Первая – кроме тебя эту корову никто не прокормит. А если я ее просто брошу, то она сдохнет и тут завоняет так сильно…

– Насчет вони я уже понял. Однако столько денег… нет, я столько собрать никак не смогу.

– Есть и вторая причина. Ты – единственный человек, с кем я готов договариваться просто потому что ты единственный, кому меня обманывать не выгодно. То есть меня невыгодно обманывать кому угодно, но ты единственный, кто в состоянии это понять. Поэтому я готов взять миллиард аванса, всего один миллиард деньгами – и при этом я расскажу, где ты возьмешь этот миллиард.

– А почему ты его не возьмешь сам?

– Потому что я не Генри Роджерс. У меня нет таких связей, нет репутации, у меня нет такой хватки – в тех областях, где лежат эти миллиарды. И там, где ты легко миллиард возьмешь, я смогу получить хорошо если миллионов пятьдесят. Но важно даже не это…

– А что же?

– Важно то, что мне эта корова уже не нужна, но если я ее просто брошу, то вонять будет не только в Америке. Продать же ее целиком и сейчас у меня не выйдет – ни у кого просто таких денег нет. Но тебе – и только тебе – я готов продавать корову частями так, чтобы она постепенно привыкала получать от меня корма все меньше и меньше, а от тебя – все больше и больше. К тому же молоко, которое мне перестанет давать американская коровка, в том же объеме будет давать уже коровка российская, причем с приличным довеском – поэтому и ты, и я будем максимально заинтересованы в том, чтобы мой ручеек здесь иссякал как можно быстрее: ведь тогда и твой будет наполняться с той же, или даже большей скоростью.

– Не совсем представляю, как ты собираешься это проделать…

– Весело и задорно. Вот смотри: для начала я продаю тебе Луизиану… то есть все магазины в штате, миллионов за семьдесят примерно. Два миллиона тамошних жителей принесут тебе двадцать два миллиона долларов за год – то есть сделка окупится года за три. И то, если ты не поднимешь незаметно цены, но в принципе понятно. Через три года ты легко сможешь купить и оптовую сеть, что обеспечит тебе уже пятьдесят миллионов чистой прибыли в год, а еще через пару лет – или если ты найдешь немного денег в другом месте – ты сможешь проделать ту же операцию и в Миссисипи, Арканзасе… где тебе больше захочется. Но так как я на самом деле скажу тебе, где закопан никому не нужный миллиард, то уже через год ты сможешь только с уже купленной части всей сети выплатить мне еще треть миллиарда.

– И сколько лет мне потребуется на покупку всей коровы? Я ведь уже не молод…

– Если ты решишь помереть раньше, чем лет через пятнадцать, я очень на тебя обижусь. А сделку – по моим прикидкам – ты сможешь закрыть уже лет через семь-восемь. Я же тоже буду очень заинтересован в том, чтобы побыстрее отдать эту коровку тебе, и кроме уже обещанного миллиарда попробую изыскать для тебя еще несколько – из тех, что сам не смогу подобрать. К тому же у тебя появится очень неплохой источник наличности, позволяющий при необходимости буквально за несколько дней набрать приличные суммы для каких-то мах… выгодных проектов. А я скорее поверю в то, что ты разучишься расстегивать штаны чтобы пописать, чем что ты разучишься считать деньги…

– Звучит, конечно, заманчиво… Однако для полной уверенности было бы неплохо ознакомиться с определенными документами…

– Я знаю. Вот тут проекты контрактов, на каждый региональный сегмент указаны цены и текущие балансы. И консолидированные балансы сетей тоже прилагаются. Перед подписанием контрактов о продаже магазинов ты их, конечно же, еще раз проверишь, уже на месте. Я не предлагаю тебе покупать кота в мешке, это всего лишь оферта для внимательного ее изучения. И да, я не продаю права на свои книжки, а Черт просил передать, что свой книжный бизнес он тоже продавать не будет.

– Спасибо, что согласился на встречу. Я должен подумать…

Когда мы вернулись на броненосец, Джугашвили не удержался:

– Вы обещали показать мне опровержение Маркса, а я увидел лишь обычную торговую сделку, причем весьма еще сомнительную.

– Иосиф Виссарионович, вы – человек думающий. Поэтому подумайте вот над чем: в США мои компании не производят ровным счетом ничего. Вообще ничего, но я получаю с них миллиард долларов в год. Миллиард долларов чистой прибыли, миллиард прибавочной стоимости, которая – по Марксу – может появляться исключительно в производстве.

– Но вы производите множество товаров в России!

– Да. Примерно на триста-четыреста миллионов рублей. Сюда, в США, их поставляется миллионов на полтораста, но эти деньги не включаются в прибыли от здешних моих компаний, для них закупки моих товаров – чистый расход. Мои американские компании ничего не производят, но прибыли я получаю больше, чем кто-либо еще в мире. Причем – если будет желание, можете посмотреть финансовые документы – с каждого товара я получаю прибыли больше, чем тот капиталист, который его производит на своих заводах или на фермах. И получаю лишь потому, что знаю, в чем Маркс наврал. И знаю, почему наврал тоже. Но об этом мы подробнее поговорим дома – сейчас я, к сожалению, сильно занят буду. Мне, знаете ли, очень важно успеть закончить одну книгу…

Но по дороге домой я внезапно вспомнил о другой книге, и о написавшем ее Гастоне Дюрне. Он тоже был писателем – в моей самой первой жизни. Честно говоря, я прочитал только одну его книжку под названием "Mijn leven onder de Belgen" (а написал ли он еще хоть что-нибудь, я вообще не знаю) – но мне хватило, чтобы понять, что писатель он замечательный. И вероятно поэтому я решил посмотреть на те места, в которых он может быть родится – лет так через много. А заодно и поговорить с властителем тех мест…

Леопольд II был уже очень старым человеком. Но – по крайней мере я так думаю – очень добрым. К своим подданным добрым, а потому старавшимся сделать их жизнь максимально счастливой. Ну а то, что для осчастливливания семи миллионов бельгийцев нужно "убить пятнадцать-двадцать миллионов каких-то там рабов в Африке" – это просто издержки доброты нынешнего времени, не заслуживающие особого внимания. Ведь благодаря этому бельгийцы получали (не все, но очень многие) миллионы франков дополнительного дохода каждый год! На самом деле очень многие: в стране было бесплатное образование, практически не было безработицы – в том числе и из-за проводимых "за счет короля" многочисленных строительствах всякого нужного. Сами бельгийцы называли его не иначе, как "король-строитель"…

Ну а не бельгийцы (включая его собственного зятя) звали его "король-маклер". Ну что, Леопольд умел считать выгоду, да. Старик за семьдесят, понимал наверняка что его последователи столько выгоды стране уже не нанесут – и поэтому продал мне кусочек своего государства. Нет, не кусочек Бельгии конечно, за Бельгию он кого угодно в клочки разорвал бы. А вот кусочек принадлежащего лично ему "Свободного государства Конго" продал. Небольшой кусочек, меньше двадцати процентов территории. И всего-то за полмиллиарда бельгийских франков…

Все Конго в среднем приносило ему в год от ста до двухсот миллионов, а Катанга – как самый "дальний" от побережья кусок – уже сильно меньше двадцати: транспортные расходы сжирали большую часть прибыли. Вдобавок, в Конго последние десять лет бушевала эпидемия сонной болезни (которая и унесла больше девяноста пяти процентов жизней приписываемых владельцу страны "жертв режима"), и доходы с колонии вообще грозили исчезновением, так что Леопольд согласился, что сделка для него вполне выгодная, и мы буквально ударили по рукам. Ну а Иосиф Виссарионович, при сем присутствующий, ничего не сказал. Сразу не сказал, и вообще до возвращения домой со мной больше не разговаривал – и я даже решил "дома раскрыть ему некоторые детали" сделки. Не все конечно…

Однако вернувшись домой первым делом я пообщался с одним полковником, который прямо в процессе разговора стал генерал-майором – правда, отставным. Симеона Ванкова я помнил (не лично, а "по рассказам") по какой-то "прошлой жизни", очень уж деятельный офицер из него вышел. Причем к тому же и исключительно честный: единолично распоряжаясь сотнями миллионов бюджетных денег он не украл ни копейки, да и другим красть не давал. А у меня как раз родился новый проект на эти самые сотни миллионов, во время возвращения домой родился. А так как реализовывать его предстояло в Болгарии…

Глава 47

Марша Кузнецова, положив отпечатанное на машинке письмо на стол, осталась стоять рядом.

– Спасибо, Марша… – не поднимая головы от бумаг, проговорил хозяин кабинета, но затем все же оторвался от чтения и с некоторым удивлением посмотрел на молодую женщину:

– Ты о чем-то попросить хочешь? Не стесняйся.

Марша помолчала еще несколько секунд – очень долгих секунд, но наконец, собравшись с духом, сообщила то, о чем она думала весь сегодняшний день:

– Александр Владимирович, я знаю что вы теперь меня убьете. У меня только одна просьба… – но сказать, что она собирается попросить, начальница секретариата Канцелярии не смогла – у нее перехватило горло.

– И за что же я тебя должен убить? – в голосе Волкова прозвучала ирония. – Я не из любопытства спрашиваю, мне просто интересно…

– Потому что я… вы…

– Так, рыдать прекращаем, истерику заканчиваем. На всякий случай спешу сообщить: я не убиваю юных дев. Не очень юных тоже не убиваю. Во-первых, мне просто некогда, а во-вторых лень. Да, а еще в третьих другие девы, которые убивают злых мужиков, покушающихся на мою священную особу, охраняют и тебя, а мне с ними не справиться.

– Я хочу попросить… у меня ребенок будет, вы прикажите подождать пока он родится. Пять месяцев всего осталось… Пусть в тюрьме, но…

– Марша, ты – дура. Никто тебя убивать не собирается, да и в тюрьму сажать тоже. Тебя не за что убивать, даже за то что ты дура, а если бы и было, то от живой от тебя пользы все равно больше.

– Но я же напечатала это письмо Роджерсу…

– Ты напечатала уже сто тысяч писем, так что…

– Вы подробно написали почему рухнет американская финансовая система, а это…

– Это подробно описал еще Давид Рикардо сто лет назад. Да, его учеников, которые разработали экономическую теорию социализма, возможно и поубивали… ну, некоторых из них. Но даже их не физически, а морально поубивали. Так что ты всего лишь напечатала напоминание моему другу о том, что все и так уже сто лет знают, просто подзабывать стали.

– Мне кажется, что вы изложили все более убедительно… я читала книжки Рикардо. Они в школьной программе…

– Все бабы – дуры. Не потому что дуры, а потому что бабы. Хотя нет, не все, и уж точно не всегда. А вот когда у них начинается токсикоз от беременности… да, этого я не учел. Впрочем, я же не знал… Даница! Маршу отправить в санаторий, в Крым, вместе с мужем. Пусть тоже отпуск возьмет, оформи это приказом по… где он работает? по Госплану, да. А ты, Марша, пока не в отпуске еще, пиши приказ по Канцелярии: персонал секретариата Канцелярии обязан сообщать о наступлении беременности сразу, как им самим станет об этом известно. Не позднее трехмесячного срока беременности, а при возникновении токсикоза немедленно сотрудницы секретариата Канцелярии отправляются в оплачиваемый отпуск в санатории аппарата Совета Министров. Записала? Пиши дальше: Маршу Диеговну Кузнецову поставить в угол на полчаса и отобрать леденец, а если будет психовать дальше, то обязать мужа выпороть ее ремнем по попе. Последнее предложение зачеркни, но мужу передать не забудь. И еще: ты хоть понимаешь, чем мы все тут занимаемся?

– Вы строите социализм в России, это все знают.

– Не я строю, а мы все строим. И ты тоже строишь. Пока нас, строителей, мало, и мы должны беречь друг друга. А потом нас станет больше, и мы должны будем беречь друг друга еще сильнее – просто потому, что каждый из нас будет должен беречь большее число всех остальных…

Интересно все же устроена человеческая память: часто вспоминаются вещи совершенно вроде бы ненужные, и потом воспоминания из головы никак не выкинуть. То есть выкинуть-то можно, но приложив определенные усилия – и я приложил. Вместе с кучей денег приложил: потратить пришлось шестьдесят килограмм чистого золота. На покупку крошечной фитюльки, но, думаю, со временем затраты окупятся. Именно со временем: поскольку результат ожидался лет так через… несколько, я, раздав поручения нескольким людям, о "внезапно вспомненном" на самом деле снова забыл. Не то чтобы совсем забыл, просто более важных дел к весне появилось немало.

Некоторые дела были все же больше "прихотью", но все же приносящими определенную пользу. Мои магазины настолько придавили нынешнюю "коммерческую" торговлю, что разоряющиеся купцы с радостью и довольно дешево продавали мне магазины уже свои. То есть не то, чтобы с радостью, но… но дешево. Удалось почти полностью выкупить акции Верхних торговых рядов, а к Рождеству – и приобрести буквально за гроши Лубянский пассаж. По мне – так вообще сарай, который был тут же снесен и на его месте началось строительство нового магазина. Такого же, как в моем детстве – то есть я нарисовал "вспомненное", а целая толпа архитекторов бросилась воплощать мой набросок в камень и стекло. Лучше всех (на стадии рисования картинок) с "воплощением" справился некий Петр Щёкотов, и теперь на знакомом мне с детства месте поднимался почти знакомый мне с детства "Детский мир". То есть если очень издали смотреть "знакомый": Петр Петрович был сторонником "неоклассицизма", готики и модерна, так что здание у него получалось куда как более красивым, нежели "оригинал". По крайней мере внешне, внутрь я не заглядывал потому что пока еще некуда было. Вот построит – погляжу что получилось, а пока я займусь делами может и не столь интересными, но более масштабными. Управлением государством – точнее, улучшением системы управления державы.

Это "управление" пока еще было довольно странным: новые госкомитеты управляли "новой экономикой", а старые министерства изрядной частью все еще управляли "старой системой". В частности, по-старому действовала оставшаяся на периферии моего внимания система генерал-губернаторств. И я с большим удивлением узнал, что мой "давний знакомый" Деян Иванович Субботич служит теперь Туркестанским генерал-губернатором.

Николай его назначил туда – по рекомендации военного министерства – после скоропостижной смерти предыдущего генерал-губернатора, Николая Николаевича Тевяшёва, ну а Деян Иванович с необыкновенным (то есть для меня знакомым уже) усердием продолжил дела предшественника. Собственно, поэтому я и узнал о таком назначении: военный начальник ранее начатое закончил и обратился ко мне за инструкциями на тему "а дальше что". Тут пришлось задуматься уже мне: Николай Николаевич на окраине Ташкента выстроил здоровенный завод. Завод по производству неизвестно чего – то есть там вздымались большие современные корпуса цехов, здоровенный корпус электростанции, вот только внутри все эти строения были совершенно пустыми. Как и дома довольно немаленького городка для будущих рабочих и инженеров.

К сожалению, у Тевяшёва уже не спросить, что он имел в виду там устроить – но Деян Иванович успел провести определенную "подготовительную работу" и…

Субботич просто отправил пару сотен узбеков, ранее работавших на железной дороге и русским языком хоть как-то овладевших, "на обучение" на заводы в России. И так уж вышло, что почти половина из них "обучалась" на заводе в Ряжске. Не сказать что долго, и не сказать что стали они крутыми мастерами, но все же опыта они поднабрались – и я распорядился производство узкоколейных локомотивов перевести в Ташкент. В любом случае в Ряжске я планировал выпуск локомотивов "больших", но и "маленькие" стране тоже нужны, так что – с помощью уже русских рабочих – завод будет наносить стране пользу. Да и не только этот "внезапный" завод.

Весной тысяча девятьсот седьмого в Госкомитете путей сообщений появилось новое министерство – Министерство речного транспорта. Речной транспорт и без него прекрасно себе существовал, но – как всегда совершенно внезапно – нагрузка на него возрастала в разы и без собственного управляющего органа вряд ли бы речники справились с моими хотелками.

Хотя все не совсем с моими, а с хотелками Иосифа Виссарионовича. Все же, как ни крути, человек он неординарный, и меньше чем за месяц сумел по поводу мелиорации Колхиды все верно рассчитать. И тут же со свежими расчетами снова приехал в Москву:

– Александр Владимирович, должен сообщить, что я дал, как сейчас выяснилось, совершенно невыполнимое обещание. Я относительно мелиорации… Видите ли, Риони приносит очень много ила, но его, чтобы поднять этим илом на полтора метра всю Колхиду, не хватит.

– Нет такой хрени, которую не сморозили бы большевики – в растерянности произнес я. Про осушение Колхидских болот уже столько раз задумывался – и ведь ни разу в голову не пришло подсчитать, сколько на это потребуется ресурсов!

Мой собеседник недовольно нахмурился – вероятно слова про большевиков он принял на свой счет. Но продолжил:

– Проблема в том, что уровень земли нужно поднять метра на полтора-два, минимум на метр – а Риони ила за год притащит всего на тысячу гектаров. Нынешние успехи обеспечены грунтом, выкопанным из нового озера на Риони, но теперь можно рассчитывать только на накапливающийся ил. А с ним Колхида превратится в цветущий край лет через пятьсот…

Да, в деле мелиорации Колхиды я допустил одну, но весьма серьезную ошибку. Я просто забыл, что про эту мелиорацию читал – давно, еще в детстве. Паустовский написал небольшой рассказик, и там – все же хороший писатель – он буквально двумя словами описал все сложности процесса и, заодно, пути решения возникающих проблем. Вот вспомнил бы пораньше – и к делу приступил бы совсем с другой стороны. Буквально с другой:

– Не оправдывайтесь, это моя ошибка и про хрень я в свой адрес высказался: вы, как ни старайтесь, столько ошибок, сколько я уже сделал, не наделаете. Наша, точнее моя ошибка в том, что мелиорацию мы начали с моря. Потому что все эти каналы прокладывать посланы земснаряды, а они по суше просто не ходят. Но ботаники сказали чистую правду: у берега воду как не сливай, грунтовую воду глубже чем на фут не загнать: море подпирает. Поэтому здесь и вправду нужно землицы подсыпать, метра на полтора-два, так как иначе деревья расти не будут нормальные. Но вот выше… ближе к горам даже градиент высот увеличивается, и если в низовьях вода все равно уйти не успеет, то выше одни лишь каналы – если их сделать должной ширины и глубины – воду из болот сольют. Остается одна проблема: реки тут текут выше уровня земли, намыв себе такие дамбы по берегам, и как дождь – переливаются и снова затопляют все вокруг. Но эта проблема решаема совсем просто: речки нужно углубить, а дамбы вычерпанным грунтом нарастить.

– У вас все просто… этот вариант мы уже тоже просчитали. Вторая ошибка заключается в том, что озеро-отстойник вырыто слишком далеко от основных территорий, подлежащих засыпке. Техник Цацуа предлагает использовать баржи для перевозки грунта от отстойника до создаваемых плантаций – там все равно сеть каналов дренажных строить, можно их и для транспорта использовать, а еще он предложил сразу за естественными дамбами, обрамляющими Риони, проложить ливневые водосбросные каналы – это от ста до трехсот метров от русла вдоль него. Вот тут и тут – Джугашвили показал на принесенной с собой карте, – если по обеим берегам, то вместе выходит около сорока километров, и каждый километр такого канала вдобавок обеспечит десять-пятнадцать гектаров уже поднятых земель кроме отвода переточной воды. Но копать их вручную выйдет довольно дорого и, главное, долго, поэтому я хочу попросить несколько экскаваторов…

– Уже всё разведали – улыбнулся я, – месяца ведь не прошло как экскаваторы выпускать в Коврове начали. Ну что же с вами поделать-то? Десять машин, вместе с экскаваторщиками конечно, забирайте сразу, я напишу распоряжение на завод. И попрошу за месяц, может за два – это уж как получится – сделать для вас еще два-три десятка. А насчет барж… Значит так решим: раз этот Цацуа знает, что и как делать – путь делает. А вы займитесь строительством нового судостроительного завода где-нибудь в этих краях… например, в Поти, потому что Батумский пока только рыболовецкие баркасы строить может. Сами себе будете баржи эти строить, материалами обеспечим, а вот людей ищите сами. А если каналы экскаваторами копать, то пока грунт придется возить гужевым транспортом, и для начала выделю вам сотню – больше не могу просто – клайдесдейлов с телегами. Возвращаться поэтому вам нужно будет через Векшин, там и лошадей возьмете, и телеги…

– Думаю, что уж телеги-то можно и на месте найти.

– Возьмете в Векшине телеги, внимательно их посмотрите, поймите, почему таких на месте не найдете и… скажем, в Кутаиси выстроите еще один завод, который будет такие же телеги делать. Для начала их, а потом – поэтому сразу закладывайтесь на расширение завода – будет делать автомобили грузовые, самосвалы. Шасси будете получать из Арзамаса, а остальное – … ладно, это не к спеху, закладывайтесь на пуск самосвального завода к концу следующего года.

– В Поти для завода место неудачное будет, в городе для рабочих просто жилья не найдется.

– Иосиф Виссарионович! Кто из нас большевик и борцун за права рабочих, вы или я? Когда я говорю "строить завод", я уже имею в виду, что строить сам завод, дома для рабочих, детские сады и школы для их детей, библиотеки, больницы, клубы разные, парки для отдыха, стадионы, в конце концов. Что забыл? Из кабинета моего сразу идите в Министерство по промышленному строительству, возьмите в секретариате документ, называемый "Расчет типового плана промышленного городка", а затем с ним уже у себя все рассчитывайте и шлите мне сметы. Или не мне шлите, а Струмилло-Петрашкевичу, пусть у него голова болит о том, где для вас все нужное изыскать. Да, имейте в виду: раз уж вы мою ошибку так ловко исправляете, то финансирование указывайте "из фонда канцлера"…

– А это фонд у вас безразмерный? – улыбнулся уже не раз слышавший подобные указания Джугашвили. – Мне кажется, что вы чуть ли не каждую вторую стройку из этого фонда оплачиваете…

– И каждую первую тоже. Ну я же классовый капиталист, мне положено трудящихся грабить. Ограблю их побольше… мне не трудно.

Лицо моего собеседника снова стало хмурым:

– Вы так легко об этом говорите… Я все понимаю, вы деньги для державы… достаете, но так спокойно, заранее зная, что это все же грабеж…

– Поясню еще раз: секта свидетелей Маркса с Энгельсом состоит либо из подонков-обманщиков, либо из идиотов, либо – подавляющей частью – людей, просто обманутых. Вы же слышали там, в Америке: я граблю каждого американца на сумму три цента в день. С точки зрения Маркса, кстати, я никаким грабежом и не промышляю, поскольку я не производственный капиталист. Но грабя эти три цента я не даю другим торговцам грабить этих же людей на четвертак… на двадцать пять центов в тот же день. Поэтому я на самом деле не грабитель, а Робин Гуд на подряде: фактически граблю богатых торговцев, а деньги раздаю бедным рабочим и крестьянам… забирая за свой робингудский труд плату в десятину от награбленного.

– Ну, если так считать…

– А по другому и нельзя считать! Хотя можно и по другому. Видите ли, я просто забираю назад те деньги, которые в России награбили французы, бельгийцы, британцы, германцы всякие. Правда у Германии я забираю их напрямую, а с прочими… я забираю у американцев те деньги, которые они забирают в Британии, Франции, Бельгии и прочих благодаря тому, что я помогаю… точнее, не мешаю янки грабить Европу. И эти деньги попросту реинвестирую в Россию – то есть туда, где эти деньги и были созданы. Сейчас у вас дел много, будете сильно заняты… до осени. А потом попрошу приехать и вместе с Мыш… Марией Иннокентьевной разобраться в клиринговых счетах нашей зарубежной торговли. Вы удивитесь: у американцев я забираю ровно столько, сколько они забирают в Европе. И не потому что я такой добрый, просто забирай я больше, они бы заметили и насторожились, а так…

– Как я понял, этот господин… Роджерс и заметил, и насторожился – иначе вы бы не стали ему продавать свои компании.

– Ну это Роджерс… впрочем, не ему, так кому-нибудь другому продал бы. Собственно, он и заметил что я активно начал все распродавать…

– Но зачем!?

– Видите ли, если верно понимать сущность денег – не по Марксу, а по сути – то вся эта моя торговая система либо лопнет лет через пять… хорошо если через пять, а не три года. Либо – что более вероятно, поскольку сейчас ей занялся именно Роджерс – будет потихонечку, лет эдак за десять-пятнадцать, скатываться сначала в бесприбыльность, а потом станет резко убыточной и развалится на много мелких и яростно конкурирующих компаний.

– Почему?

– С Роджерсом я уже договорился, два миллиарда – один золотом и один товарами – главным образом станками – мы получаем в этом году. И сейчас задача номер один – станки расставить на заводы которые будут делать нужные стране вещи. Вот распределим все к осени – приходите, расскажу почему. А сейчас – работать надо, время не ждет!

– Как скажете… – уходил Иосиф Виссарионович явно недовольный таким завершением разговора.

– Погодите, вы ведь записаны в Векшинскую библиотеку?

– Наверное, книги я там брал, но ведь это было…

– Так, телефон там двадцать шесть-сорок, позвоните. Попросите работы по сравнению теорий Адама Смита и Давида Рикардо с последователями, которые, кстати, называются именно социалисты-рикардисты, вам пришлют. Школьники, сами работающие на заводах, очень хорошо разобрались что там верно, а что нет – потому что им не сказали, что "правду написал только Маркс" и им пришлось самим головой думать. Многие написали очень неплохие рефераты на эту тему, поэтому их и отправили в библиотеку – чтобы остальным было проще разбираться. Почитайте, тоже попробуйте сами разобраться – и тогда наш разговор станет предметным. А сейчас… сейчас время дорого, а мы его потратим на бессмысленные препирательства. Когда же вы разберетесь что к чему, разговор пойдет уже по существу вопроса. Жду вас летом!

По прикидкам, моя ошибка в Колхиде встала миллионов в десять-пятнадцать не то чтобы убытков, но малоосмысленных трат. Спасибо этому безызвестному технику, что придумал способ купировать последствия ошибочного решения, воплотит он свою задумку – надо будет ему орден дать. Ну а мне это помогло понять еще одну тонкость управления страной: задачи нужно ставить общие, а в частностях пусть разбираются специалисты. Правда, как сказал Козьма Прутков, специалист подобен флюсу – полнота его односторонняя. Но если взять много специалистов разного профиля… и заставить отвечать за содеянное… все специалисты просто разбегутся. Нужны люди, которые просто в состоянии понимать именно разных специалистов и на основании их отчетов способных представлять картину в целом. И представлять ее в развитии – то есть нужны профессиональные управленцы. Хорошая мысль, свежая. И своевременная, а то вокруг управленцы бегают толпами, а я не знаю куда их приткнуть. Ну одного приткнул… да, я еще парочку знаю! Один, правда, где-то в Австралии застрял, если я не путаю… но это дело поправимо. Вытащу его – будет у меня толпа аж из двух незадействованных управленцев…

Хотя… КГБ и Госкомитет обороны тоже очень неплохо функционируют. А все потому, что посты там занимают разные генералы. А генералов-то управлять учили специально! Конечно, учили многих, а научились не все, но большинство невыучившихся до генералов не доросли. Конечно, и доросшие далеко не сплошь спинозы – однако армия, причем уже где-то с уровня кадровых полковников – очень такой неплохой резерв корпуса управленцев. А сейчас многие из них освобождаются, так почему бы не использовать их для затыкания кадровых прорех?

Я рассеянно смотрел на оставленную на столе "Заявку". Расчеты, таблицы… фотография "опытовой баржи". А это интересно! Баржа небольшая, тонн на тридцать… ага, тридцать пять. И разгружается насосом, перекачивая грязь на полкилометра… за час разгружается! Неплохо, очень неплохо. И если поставить насос помощнее… да, и не на саму баржу, а отдельно, на понтоне скажем, чтобы любая баржа так разгружалась…

Я вспомнил одну свою очень старую идею – она мне в голову пришла, если не ошибаюсь, еще в первое "попадание". Тогда воплотить ее не получилось, да и вообще – там многие миллионы кубов грунта нужно было перемещать, сотни миллионов. Но если вот так, баржами…

Вечером за ужином с спросил у Камиллы:

– Солнышко мое, мне в Париж по делу срочно, ты со мной?

– И что я забыла в этой помойке? – Да, грязновата столица Франции, но я и собирался не туда.

– Это шутка, мне нужно в Векшин ненадолго съездить. На пару дней, может на три.

– Тогда мы едем. Когда, завтра утром? Пойду собирать всех.

– Кого – всех?

– Детей, а ты кого подумал? Мне давно уже с Ольгой Александровной поговорить нужно…

Меня Саша Ионов не узнал сразу. Что понятно, поскольку в этой жизни мы с ним и виделись-то пару раз где-нибудь на улице. Я к нему в контору зашел, и, судя по тому, с какой надеждой во взгляде меня встретил хозяин, дела у него шли далеко не лучшим образом:

– Добрый день, чем могу вам служить?

– Не чем, а кем. И не мне, а России. Министром речного транспорта. Александр Иванович, я приехал именно для того, чтобы предложить вам занять этот пост.

– Министра? – в голосе его послушалась усмешка, но тут он, похоже, меня все же узнал. – Александр Владимирович?

– Да, собственной персоной. Предложение мое простое: вы передаете ваши буксиры в распоряжение Канцелярии, сами занимаете пост министра Канцелярии и начинаете управлять всеми моими речными судами. То есть судами Канцелярии конечно, но их будет куда как больше, чем во всех частных компаниях России… их уже больше, а будет столько, что вы не поверите. Тем не менее скажу: лет через пять нужно будет перевозить по рекам до ста миллионов тонн всяких грузов… это шесть с половиной миллиардов пудов, если вам так понятнее, и это только по Европейской части России. А для этого вы займетесь заказом нужных судов, их ремонтом, постройкой причалов всяких, а если потребуется, то и новых путей – в смысле каналов и прочего всего. Ну а не понравится – или решите, что не справляетесь – то буксиры свои получаете обратно, причем после полнейшего ремонта, как новые. Или просто новые, как вам больше по душе придется. Однако, уверен, что вам они больше не потребуются.

– Но я… у меня нет потребного опыта.

– У меня тоже опыта не было, когда я нынешнюю должность занимал. И ничего, как-то справляюсь – и вы справитесь. Переедете в Москву – придется, все министерства должны быть рядом поскольку постоянно друг с другом они сообщаются и многое вместе делают. Штаты министерства сами подберете, задачи я вам уже расписал, папочку с ними чуть позже передам, в Москве – по ним и людей подыщите. Два дня вам на сборы, если что не успеете собрать, то мои люди помогут. И очень прошу: не отказывайтесь.

Вот только теперь до меня дошло, почему в моем "старом добром будущем" руководители обычно тянули с собой на новую должность старых если не приятелей, то сослуживцев. Да, возможно на каких-то должностях другие люди были бы более уместны. Но, во-первых, их – этих более уместных – еще найти надо и проверить, а во-вторых, все равно неизвестно заранее, насколько они будут управляемыми. А старые знакомые – с ними уже известно что они могут сделать и хорошо известно, как ими управлять. То есть – как с их помощью добиться в кратчайшие сроки желаемых результатов.

Или не добиться. В поселке Грязи, известном как узел множества железных дорог, заработал завод по выпуску строительных погрузчиков. Урюпинский завод по собственной инициативе директора кроме минидизелей для электрогенераторов начал выпускать и четырехцилиндровую версию мотора, сил так на двадцать – и на их базе небольших тракторов, на манер моих "микробульдозеров". Но моторное-то производство было профильным и хорошо подготовленным, а тракторное стало "наколенным", поэтому на один выпускаемый за день трактор завод успевал изготовить два десятка двигателей – вот для них-то завод в Грязях и был выстроен.

Но когда я узнал, что в Грязи главным инженером взяли Юру Карпенко, то приказал его выгнать и больше ни на одно "казенное" производство не брать. Ирония судьбы: лет так шестьдесят "назад" этот господин участвовал в разработке вилочных погрузчиков у меня в Царицыне. А потом, решив что без меня он на погрузчиках денег больше заработает, работу бросил и попытался учредить собственную компанию. Неудачно: в партнеры он взял тогда таких-то житомирских зерноторговцев, и только потратив на постройку и оснастку завода более пятидесяти тысяч, узнал, что аккумуляторы кроме как у меня ему найти нигде не выйдет, а я их ему не продам. По слухам, с остатками денег сбежал куда-то за границу (по другим – что партнеры обманутые его где-то прикопали), но мне инженер, заранее присматривающий что бы украсть, не нужен. К сожалению, таких "ненужных" все же довольно много, и очень не всех мне "повезло" встретить в прошлых жизнях…

Однако отвечать за каждого, кто начинает работать на заводах, фабриках или в колхозах – с ума сойдешь. А главное – результата все равно не достигнуть, поэтому я очень даже поддержал практику "перетаскивания знакомых на руководящие должности". Пусть тот, кто перетащил, за перетащенных и отвечает – согласно иерархии. А мне хватит одного Славы Петрашкевича для пинания… нет, Антоневича тоже я лично пинать буду. Ну и Мышку, если вдруг понадобится – хотя поводов еще не было и даст бог, не будет.

Кадровая проблема хотя и была довольно тяжелой, но потихоньку и она начала решаться. Благодаря Иванову, Драгомирову и Красной Армии. Новое оружие, новая тактика его применения требовала и новых людей, все это применяющих, поэтому Красная Армия формировалась в основном на базе молодых офицеров. Из действующих генералов Иванов пока в новую армию взял хорошо если два десятка человек, полковников (с перспективой довольно быстрого роста) в нее перешло не более сотни, да и офицеров начиная со штабс-капитана вряд ли пара тысяч нашла свое место в новых частях – и не только потому, что Красная Армия была пока небольшой. Николай Иудович набирал тех, что "умеет думать и учиться" – ну а молодым учиться проще. Насчет "думать" – это уже вопрос спорный, но обучить их до уровня хотя бы командира роты или батальона – возможно. А вот старшие офицеры старой армии становились вроде как и не нужны…

В новой армии – да, но это люди, которые умеют (действительно умеют в большинстве своем) другими людьми управлять. А у Славы напланировано городов под сто тысяч населения выстроить с сотню, пять сотен – тысяч по пятьдесят жителей, а уж мелких городков – и вовсе без счета. Так что намеченные для ухода в отставку генералы (коих в ближайшее время предполагалось из армии уволить сильно за две тысячи) получали предложение возглавить строительство какого-то такого города, а затем и – расставив в нужных местах нужных (и знакомых им) людей – поуправлять им пока не надоест. На первом "совещании по управлению градостроением", куда была приглашена группа уже знакомых мне генералов, я им задачи, права и обязанности обрисовал максимально откровенно:

– Итак, господа генералы, сейчас вам предстоит выстроить в том числе и ваше собственное будущее. Вы уже знаете, что многие ваши части подлежат расформированию, но расформировывать их мы будем по мере выслуги срока солдатами, которые будут строить все эти города. Посему дополнительной задачей станет все устроить так, чтобы солдаты после завершения службы сами пожелали остаться в городах, пошли работать на выстроенные ими же заводы. Семьи завели, друзей-знакомых к себе позвали – ну а вам предстоит по завершению этой службы командовать, то есть руководить уже не воинскими частями, а городским хозяйством. Знаю, вы скажете что опыта у вас в этом нет – но его ни у кого нет, вы же все – люди умные и в состоянии решить любые проблемы.

– А в армии проблем не осталось? – поинтересовался генерал Николенко. Сапер, выпускник Николаевского инженерного училища, начальник саперной бригады, он при строительстве железной дороги к Павлодару предлагал довольно много полезных новшеств внедрить, но большей частью его предложения были проигнорированы, главным образом из-за отсутствия технической базы. Сейчас-то уже можно начинать внедрять, тем более что бригада Николенко как раз расформированию не подлежала…

– Николай Михайлович, я помню ваши предложения, и многие другие – тоже, но нет металла, нет машин, людей, наконец, нет – и именно поэтому я прошу превратить Кузнецк из захудалого городишки с тремя тысячами жителей в двухсоттысячный индустриальный центр, где металлический завод будет давать – в том числе и на нужды армии – миллион тонн стали в год.

– Для армии?

– В том числе. А потому Виктор Викторович Хартулари вот тут, неподалеку, выстроит еще один город, сто тысяч жителей которого для вашего города добудут уголь…

– Ну кто же как не инспектор Артуправления лучше всех справится с такой работой! – недовольным голосом прокомментировал предложение грузин.

– …на заводах которого машины будут делать для его добычи, а в свободное время – пушки на выстроенном артиллерийском заводе, который бывший инспектор Артуправления и возглавит. Или вы против?

– Я? Извините, ваше превосходительство… нет, конечно.

– Ну а так как руды там добудут куда как меньше, чем завод, выстроенный генералом Никоненко сможет переплавить на сталь, то уже Николай Александрович Третьяков чуть ниже по реке, вот здесь, у села Кемерово, выстроит еще один подобный город, где руду, в горах добываемую, будут для металлического завода готовить. Вы уж извините, господа, но места там больно богатые, а кроме вас сейчас богатства эти не поднять никому… так что все вы, все двадцать шесть человек, именно здесь, в Кузнецком угольном бассейне, строительством всякого и займетесь. Города, рудники, шахты, дороги… даже деревни – все нужно строить, и строить нужно быстро. Как именно – решайте сами. Сразу скажу: если вы решите на работу взять сына, брата, свата – кого угодно, но работа будет сделана в срок, честно и качественно – лишь поблагодарю, причем в особо крупных размерах.

– В особо крупных – это как? – не удержался Третьяков. Из присутствующих он был на собрании самым старшим – уже пятьдесят три года, но по старшинству в звании был далеко не первым.

– Ну по окладам жалования вам и так министры завидовать будут. А что будет предметом особой зависти через несколько лет – сам не знаю. Сейчас владеть автомобилем считаются престижным, но вы их просто по должности получите. А когда заводы начнут выдавать продукцию… По крайней мере пост градоначальника займет генерал-лейтенант.

– А почему в Кемерово? Да, я вижу, тут до рудников ближе, но руду-то зимой придется в Кузнецк чугункой возить. Вот тут, скажем, в Щеглово не лучше ли будет?

– Николай Александрович, я городков разных уже выстроил как бы не сотню, и прекрасно знаю: город нужно ставить там и так, как скажут специалисты. Специалистом я назначил вас? Вот вы сами у себя и спрашивайте, где его ставить лучше, а мое дело – обеспечить потребный бюджет и поставить все что для строительства вашего нужно будет. Причем прошу особо обратить внимание на то, что именно вы мне и скажете, что нужно, а заодно – скажете почему. В конце концов я всего лишь канцлер, а не бог Саваоф, у меня всего нужного может и не быть – но всегда найдутся люди, которые придумают чем из имеющегося это нужное можно будет заменить.

Вообще-то идея привлечь генералов оказалась довольно удачной. Ну, во-первых этих генералов в стране набралось уже за три тысячи, а в армии не то что дивизий – полков было меньше. Ну, десятка три работали губернаторами, сотни три руководили разными военными заводами и службами таких заводов, а остальные… да и двенадцать тысяч полковников – тоже штука, для бюджета явно обременительная. Но у армии есть одно преимущество: воякам можно приказать, и они будут приказ выполнять там где приказано. Ну, или не будут – но в этом случае пинок под зад и увольнение без пенсии с лишением звания даже коллегами-офицерами воспринимается нормально. Ну а то, что поначалу довольно многие артачиться начинали… я с ними не спорил, не уговаривал – зачем? Меня это даже веселило в какой-то степени, в особенности когда я представлял, от чего именно отказываются бравые вояки. Понятно, что в Верхоянск какой-нибудь наплыва желающих я и не ожидал – но и не посылал туда никого. А вот чем народу, скажем, так Орск не нравился? Ну ладно, Орск далеко допустим, но три генерала стали простыми (и не титулованными – это уже император по моей просьбе позаботился) шпаками, отказавшись переехать из бывшей столицы в Навашино. И только четвертый, вздохнув, поинтересовался:

– Извините, ваше высокопревосходительство, видать не силен я в географии. Навашино – это где?

– Напротив Мурома, через Оку, там километров и десяти не будет. Двести восемьдесят верст от Москвы по Казанской дороге.

– Что-то припоминаю… это не полустанок сразу за мостом?

– Ну… можно и так сказать.

– Что же, служба есть служба. Что мне там делать предстоит? Казармы для запасного полка какого поднимать?

– Казармы, думаю, тоже не лишними будут – для начала. Но только для начала, а потом там нужно будет выстроить город. Небольшой, тысяч на двадцать жителей…

– А, извините за любопытство, зачем?

– Место там удобное. Тихое, спокойное, Ока рядом, опять же дорога железная. Очень удобно строить там в затонах суда речные, баржи самоходные и простые тоже, конечно. А заодно, в тишине и спокойствии, малые военные катера например…

– Буду стараться. Хотя предупредить обязан: в строительстве барж этих я не понимаю вообще ничего.

– Судостроительный ставить будут другие люди, специально обученные. Вашей же задачей будет поставить именно город. А затем – этот город возглавить, не завод, а именно сам город – поэтому устраивайтесь там надолго.

– Приказ понял. Вот только с солдатами как быть? Вы же знаете, я человек, можно сказать штабной… канцелярский, если понятнее будет, войсковыми частями сейчас не обременен.

– Но полком-то раньше вы командовали? А с солдатами у нас нынче проблем нет, получите два полных полка, правда, из новобранцев. Вот только и младшие офицеры там будут тоже пиджаками… из призывных то есть, а старших… старших вы уж постарайтесь сами изыскать. Тех же штабных привлекайте, или хоть отставников – им, как и солдатам призывным, службы будет два года, а затем – отставка с повышением в звании и – если вам люди подойдут по опыту и знанием – работа в руководстве нового города. Опять же отставникам и пенсия полностью сохранится, а после по следующему званию пойдет, причем независимо от окладов по цивильной работе. А не захотят опять погоны надевать – привлекайте их как гражданских специалистов…

С солдатами и младшими офицерами на самом деле проблем уже не было. То есть проблема была, но несколько специфическая – куда их девать? Закон "О всеобщей воинской обязанности" вводился "постепенно": собственно "обязательный призыв" должен был начаться с одиннадцатого года. Но "предварительные условия" уже действовали, и одним из этих условий был прием в высшие учебные заведения исключительно отслуживших минимум год в армии. Выпускник гимназии или реального училища мог – совершенно добровольно – записаться в армию прапорщиком, и такой прапорщик назначался учителем для неграмотных солдат. Крестьянин тоже мог записаться в армию – солдатом, конечно, и уже на полных два года. И тоже пока совершенно добровольно, вот только "в колхозники" не отслуживших теперь не брали.

Колхоз – тоже дело добровольное, однако крестьяне уже успели осознать, что во-первых, в колхозах народ не голодает принципиально, а во-вторых там можно заработать "очень много денег". Потому что трактора, удобрения только колхозам давались, а обычная белоярка – если ее сеять на удобренной, хорошо вспаханной земле и поливать в нужное время – может и двадцать центнеров с гектара выдать. В любом случае урожаи в колхозах раза в два, а иной раз и в три превышали "единоличные", к тому же и зимой работа оплачиваемая всегда находилась – так что в армию уже образовалась очередь.

По мнению Славы все же основным стимулом записи в колхозы стали все же жилые дома, которые колхозникам строились. "Стандартные коробки" из кирпича восемь на восемь метров с черепичной крышей плюс хлев на пару коров и сарай для сена – но нынешний крестьянин чаще жил в "лубяной" избушке площадью метров в шестнадцать, а то и меньше, так что такой дом воспринимался как настоящие хоромы. А так как "с пятым ребенком" (иногда и с четвертым) в доме поднимался – за "казенный счет" – и второй этаж… в принципе, колхозник и сам мог его выстроить, по деньгам это было довольно доступно… В общем, очередь в колхоз – это хорошо.

Ну а поскольку колхоз – дело принципиально добровольное, в некоторых местах их так и не появилось – например в Финляндии. Что было очень понятно: финский крестьянин в основном на хуторах живет, ему "объединяться" с соседями просто несподручно – а дом у него и без казенного строительства неплохой. Но и без колхоза с крестьянина можно пользу поиметь – если у государства есть что крестьянину такому предложить. В Сердоболе появился небольшой заводик по выпуску лигроиновых тракторов, небольших, с мотором сил в десять. И эти трактора все шли на финские МТС – а за их использование с крестьян брали "натурой" исключительно. То есть главным образом молоком, но в открывшиеся во многих поселках "сельхозфактории" (именно так, по-русски, их и называли) финские крестьяне в сезон с удовольствием и лен несли, и овощи, и прочий свой продукт. Не очень-то разнообразный, но на второй год работы МТС продукта стало уже довольно много, что позволяло, по крайней мере, Петербург снабжать с меньшими проблемами.

Главное же – осенью появились средства и на содержание "расширенной армии", и на строительство сразу многих заводов и городов. В начале сентября в Америке, как я и ожидал, произошел "биржевой кризис". То есть я его раньше ждал, но год на год не приходится – и в этот раз там все рухнуло лишь в начале осени. Почти рухнуло: все же Генри решил мне довериться. Еще бы: землетрясение в Сан Франциско я предсказал по нынешним временам "абсолютно точно". Забавно, что благодаря тому, что я написал в книжке для Генри, последствия этого землетрясения оказались менее катастрофичными: Роджерс видимо "провел воспитательную работу" среди знакомых страховщиков, а по их примеру и остальные подсуетились, и во все страховки "от пожара" был включен пункт, что "пожар в результате землетрясения не считается пожаром" – так что владельцы рухнувших домов не бросились их массово поджигать.

А о кризисе я узнал из звонка, причем Генри, несмотря на предупреждение, позвонил в два часа ночи. Хорошо, что я еще не спал, так что звонок никого не разбудил – но и разбуди он меня, я бы не обиделся. Потому что звоночек оказался довольно прибыльным:

– Алекс? Извини, но у меня на самом деле очень срочный вопрос. Ты говорил, что если я не успею собрать нужное количество денег, то ты дашь некоторую сумму…

– Генри, я же предупреждал… но дам. Сколько надо?

– Да, предупреждал, и я даже собрал пятьдесят с лишним миллионов. Но если вдруг – я понимаю, что у тебя тоже может лишних денег не быть сейчас, и я буду рад хотя бы десяти миллионам – но если вдруг у тебя найдется миллионов… сто пятьдесят-двести, то прибыли пополам.

– Сколько?

– В худшем случае пять процентов годовых я обещаю и за год все верну, а если все получится как я думаю, то минимум сто процентов за полгода. Это на двоих…

– Пятьдесят процентов за полгода… это интересно. Через полчаса звони в Экспортно-Импортный банк Нью-Йорка, скажешь им куда перевести деньги. Тебе деньги в каком виде нужны?

– Не понял… а в каком они бывают?

– Ну, допустим, пятерками и десятками бывшими в обращении, с номерами не подряд – усмехнулся я. – Тебе пополнить кассы банков или скупить акции?

– Миллионов двадцать хорошо бы в кассы, а остальное…

– Понял. Двадцать миллионов бери сразу, а остальное – переведут на указанные тобой счета. Но только все же полчаса подожди, я им сам позвоню. Или… Бариссон там рядом?

– Да.

– Передай ему трубку, сейчас все решим.

Через неделю Генри оказался владельцем пенсильванской железной дороги, еще одной сталелитейной компании, самых крупных медных рудников… Паника – она такая, очень быстро начинается. И очень быстро проходит, поэтому Генри, подсуетившись в самый острый момент, пригреб собственности более чем на миллиард. Должен сказать, что абсолютная честность по отношению к партнерам в бизнесе – даже если это бизнес по очистке почтовых вагонов от перевозящихся в них денег – у Генри сомнению не подвергалась. Та что то, что "мои" двести миллионов (к сожалению, рублей) принесли всего триста из приватизированного Роджерсом, я оспаривать даже не собирался. Да, уверенный в завтрашней "подпитке", он в первый же день паники потратил и сотню миллионов долларов со счетов Стандард Ойл и ЮС Стил, но моими переводами он лишь подгреб остатки с панических распродаж, а не покрывал недостачу – так что все получилось честно. Но и полтораста миллионов долларов – то есть триста миллионов рублей – вполне приличная прибыль за неделю. А если учесть, что теперь у Генри появился миллиард наличными, чтобы начать выкупать мои торговые сети…

Нельзя был жадным. Нужно брать столько, сколько дают – если дают просто так. А Генри именно "за просто так" деньги и платил. Я написал для него еще одну книжку – совсем не художественную, так что Роджерс был в курсе реальных перспектив скупаемых сетей. Но у него теперь был серьезный шанс договориться с Рузвельтом насчет Центрального банка – и он счел нашу сделку честной. Миллиард наличными, на миллиард – поставки станков, оборудования и кое-какого сырья, семь миллиардов в рассрочку на срок до десяти лет и контракты на три миллиарда закупок русских товаров – тоже за десять лет. А с такими деньгами можно уже строить счастливое будущее. Светлое – и, похожее, все же социалистическое. Осталось лишь объяснить главным "строителям", что именно я понимаю под этим словом…

Глава 48

Судьбу шестого баронета Майкла О'Доннела из Ньюпорт Хауса нельзя было назвать очень счастливой: пароход, на котором единственный сын сэра Джорджа Клендининга О'Доннела отправился из Саутгемптона в Лондон, потонул в открытом море. Ну не совсем уж в открытом, но до берега сумел добраться лишь камердинер двенадцатилетнего мальчугана, Патрик О'Лири, да и тот из-за сильного волнения умудрился разбить голову о прибрежные камни.

Правда спустя тридцать лет, когда богатый рыботорговец (а в то далекое время всего лишь простой рыбак) Джоэл Канингем собрался предстать перед Богом, священник… Нет, тайну исповеди он сохранил, но не достать из тайника, сделанного покойным рыботорговцем, саквояж с документами (все же речь не о простолюдине каком шла, а о баронете!) не смог. И все догадались, что прибрежный камень на голову отставного сержанта опустило не море…

Но догадались-то все в совсем другой жизни – поэтому Джоэл Канингем скоропостижно скончался уже в конце тысяча девятьсот четвертого года, а тридцатидвухлетний баронет Майкл Аннесли О'Доннел вновь появился на свет. Претензий к вытащившему его из моря немецкому капитану баронет не имел: тот ведь отвез его в далекую Индию лишь потому, что английского не знал и не понял, что перед ним дворянин – и только потому не свернул с намеченного маршрута. А вот к британской родне у него претензии появились, поскольку означенная родня категорически не возжелала вернуть ему деньги, вырученные от продажи родового поместья. Впрочем, им и возвращать-то уже нечего было, и потому баронет – после недолгого визита на родину – вернулся к своему настоящему спасителю: магарадже Траванкора Муламу Тхируналу Раме Варме. На прощание попросив лишь невежливых родственников не докучать ему просьбами о материальной помощи.

Горе этих родственников не поддавалось описанию: внезапно они выяснили, что юный баронет на выкуп родового поместья в Ирландии потратил лишь свои карманные деньги, а в Индии у него и так уже земля была – хотя и чуть поменьше, чем в Ирландии. Не в бывшем (и возвращенном за весьма солидную сумму) поместье, а во всей Ирландии целиком – но было уже поздно. Титулованный юноша покинул берега Туманного Альбиона на флагмане своего тут же приобретенного флота и на письма отвечать не возжелал: был очень занят множеством весьма непростых дел.

Хотя перед воскрешением, обсуждая поставленную перед ним задачу, баронет думал, что все будет очень просто:

– Ну, дам я этому князьку денег, фунтов сто. Или даже тысячу, чтобы у него голова от богатства такого закружилась…

– Видите ли, иногда деньги могут оказаться бессильны. То есть если денег окажется недостаточно много – а ведь их и окажется недостаточно.

– Десять тысяч?

– Мне и миллиона было бы не жалко, проблема в том, что магараджу такие суммы даже не оскорбят, а рассмешат.

– Вы думаете, что какой-то индийский князек…

– Михаил Алексеевич, не вы один так заблуждаетесь. Американцы вон думают, что Рокфеллер – самый богатый человек на земле. А я знаю минимум трех магарадж, не лично конечно, но наверное знаю, рядом с которыми Рокфеллер покажется мелким купчишкой на деревенской ярмарке. Они поколениями копят драгоценности – и именно поэтому британцы называют Индию "жемчужиной британской короны". Вот только добраться до сокровищ они не могут – впрочем, разговор не об этом. Магарадже нужно предложить что-то по-настоящему ценное.

– И что же? Что я могу предложить более ценное, чем миллион фунтов?

– Вы предложите ожерелье Кришны. Вот это…

– Но ведь это даже не золото!

– Да. Железо. Простое железо. Железо, которое не ржавеет…

Именно после этого разговора баронет осознал, что судьба его будет гораздо более тяжкой, чем представлялось ранее. Пришлось изучить – к тому же "на месте" – малаяламский язык, причем изучить так, что не видя его любой траванкорец признавал говорящего "своим". Затем на малаяламском языке пришлось объяснять магарадже, что "дар богов" получен за обязательство "очистить песок, по которому шел Рама, от нанесенной далитами грязи" – и что обет этот должен выполнить лишь приемный сын, в крайнем случае – воспитанник магараджи. А теперь вот уже скоро два года как этот песок чистить – и бурно радоваться, что хоть кто-то согласился эту грязь забирать: ведь на тысячу тонн песка "черной грязи" набиралось почти сто тонн…

В каждом отходящем от причала балкере "грязи" было около шести тысяч тонн, из которых триста назывались "цирконом". Конечно и ильменит, и рутил тоже лишними не будут, но цель состояла в отправке ста тысяч тонн именно цирконового песка в год. А пока балкеры ходили только раз в неделю…

Правда Волков все же обещал, что "скоро на линии будут ходить шестьдесят балкеров", но скоро – понятие растяжимое. Что сейчас тоже хорошо, ведь новые суда нужно будет чем-то заполнять, а пока…

Пока же шестой баронет О'Доннел руководил монтажом привезенных из Англии еще четырех огромных железных башен – "установок гравитационного обогащения", вымывающих все лишнее из песка самого большого в мире титано-цирконового рассыпного месторождения. И мечтал хоть ненадолго вернуться в родную Рязань…

Выстроенный в Котельниче завод по производству генераторов выдал первую продукцию. Немного не ту, которую ожидал я – генератор был мощностью всего в двенадцать мегаватт, зато, как пообещал Африканыч, такие генераторы будут выпускаться по одному в неделю. Не сразу, конечно, но через год с завода будет выходить ежегодно по шестьсот пятьдесят мегаватт мощности. Пока же второй генератор ожидался примерно через месяц, но и это неплохо, тем более что Гаврилов – строящий второй турбинный завод в Малоярославце – как раз через год грозился полностью обеспечить генераторы турбинами. А Стасов – дать новым электростанциям паровые котлы (для чего поднимал еще один завод в Воротынске).

Первая электростанция с этим генератором была запущена как раз в Ветлуге, для обеспечения работы "Завода чистых металлов". То есть генератор заработал на "старой" электростанции города, в дополнение к шестимегаваттному, но пока что и этого было здесь маловато. Завод тамошний уже успешно производил особо чистое железо (и паковал продукт в железные же бочки на хранение), а теперь приступал к производству других химически чистых металлов. Вот только делались они по принципу галогенных лампочек, то есть грязный металл йодировался при относительно низкой температуре градусов в пятьсот-семьсот и полученные пары осаждались на раскаленной добела "нити". А так как эта "нить" в конце цикла очистки по толщине мало отличалась от арматурины для железобетона, электричества производство потребляло немало. К тому же в Ветлуге "заодно" был запущен и цех для аффинажа добытого за рубежом золота, и здесь тоже без электричества обойтись было крайне сложно…

Проскуряков тоже выдал "серийную продукцию": из "стандартных пролетов" был выстроен мост через Волгу в Нижнем Новгороде. Стасемидесятипятиметровых пролетов, причем было фактически выстроено два однопутных моста на общих быках (по два полета рядом). Правда сам Лавр Дмитриевич несколько раз пытался мне объяснить, что "лучше и дешевле ставить один, но более мощный двухпутный" – однако Урсати, ставший министром после отставки Хилкова, придерживался мнения, что "двойной" мост и строить быстрее, и ремонтировать при случае проще выйдет, а я в это дело не вмешивался. Они – специалисты, а я – точно нет, и вникать в железнодорожные проблемы мне было просто некогда. Мне нужны были дороги, а как их строить – путь думают специально обученные люди.

Мост в Нижнем появился потому, что появилась дорога из Нижнего в Котельнич. От которой шла небольшая ветка к Ветлуге: нужно же на завод по производству металла сырье доставлять. И если с железом было все просто (чушки можно хоть на подводах возить, а на автомобилях и вовсе несложно), то другое сырье…

Другое сырье возилось аж из Индии. Найденный Линоровым и тщательно подготовленный поручик Киселев превратился в британского баронета. Причем не обычного, а "с трудной судьбой" и к тому же "фанатика индуизма". Насчет судьбы – я просто вспомнил довольно бурное обсуждение в британских газетах случившегося (в другой жизни и гораздо позднее) возможного убийства неким рыбаком выплывшей жертвы кораблекрушения за жалкую пару сотен фунтов. Мысль насчет "фанатизма" мне пришла в голову, когда я вспомнил новость из самой первой моей жизни о находке в каком-то индийском храме "сокровищ магараджи" на несколько десятков миллиардов долларов: эти ребята явно не бедствовали и за деньги концессию не выделят. То есть за вменяемые деньги…

Пришлось сделать "драгоценность" из химически чистого (и потому практически нержавеющего) железа, украшенного пятью звездчатыми рубинами и пятью звездчатыми фиолетовыми сапфирами (грамм по пятьдесят каждый) – символизирующих воплощения Вишну. И, по краям, ста восьмью оранжевыми сапфирчиками – прозрачными и ограненными. Выглядело ожерелье богато и очень необычно, так что магараджа купился: объявил Киселева "воспитанником" и предоставил ему концессию. Причем Майкл О'Доннел "воспитывался" у магараджи прямо с тысяча восемьсот восемьдесят шестого: индус согласился, что незачем кому-то задумываться, как в Траванкор попал некий предмет, исчезнувший в Катманду вместе с каким-то европейским мальчиком в восемьдесят восьмом (ну, магараджа искренне верил, что исчезнувшим)…

Хотя вещица-то и на самом деле получилась вполне себе драгоценная: химически чистое железо конечно было все же подешевле золота, но очень даже подороже серебра. А про сапфиры я вообще не говорю – но и магараджа, хоть в Вишну и восьмую его аватару искренне верил, не забыл выторговать по пять с половиной шиллингов за каждую тонну "вывозимой грязи".

Зато теперь раз в неделю очередной "угольщик" притаскивал в Керчь около шести тысяч тонн ильменита, смешанного с рутилом и цирконом. Еще тысяча тонн на судне была именно грязи – песок-то чистился ускоренным методом, так что тысячу тонн привозили каких-то "алюмосиликатов", гранатов, монацита и еще какой-то дряни. Учитывая, что даже гранаты размером в четверть миллиметра ценность представляли скорее отрицательную, это была именно грязь, но чистить сырье от нее на месте добычи было и некогда, и неправильно (зачем "потенциальному противнику" лишние технологии?), и в Керчь поступало все вперемешку. Оттуда небольшими самоходными баржами песок перевозился до станции Лиски – и оттуда уже по рельсам ильменит расходился по нескольким заводам, делающим титановые белила (или не белила, но тоже титановые). Все же Дон – река немаленькая, а для разделения флотацией ильменита, рутила, грязи и всего остального воды и не очень много требовалось – требовалось время, оборудование и люди – но для такой работы этого было достаточно. И по прошествии некоторого времени это "все остальное" по пятьдесят тонн в день доставлялось в Ветлугу…

Забавно: крошечная железнодорожная станция Лиски превратилась за три года в немаленький город, на реке возник довольно большой порт, на берегу вознесся здоровенный завод – но почему-то пока никто их "вероятных противников" не связал это с шастающими из Индии сухогрузами с песком. Скорее всего потому, что пока у этих "вероятных" титанового сырья для красок и местного хватало, так что перевозка его из Индии видимо находилась за пределами нынешнего здравого смысла. Впрочем, пока в мире массовостью и производство титановых белил не отличалось: дорого, цинковые дешевле – а промышленность прелестями металла еще не вдохновилась… ну и хорошо. Еще никто внимания не обращал и потому, что "грязь" – это все равно песок. И из него там же, в Лисках делались кирпичи, силикатные.

На самом деле в Лисках работали два практически независимых кирпичных завода, то есть технологически независимых. Силикатный кирпич оттуда действительно шел на стройки могучим потоком – для чего было выстроено несколько цехов по подготовке сырья, по прессованию сырого кирпича и большой цех, где кирпичи пропаривались в автоклавах. Которых в цеху стояло сразу восемь штук – и "штуки" эти были самыми что ни на есть современными.

Вообще-то всю эту "современность" мне помог создать Илья Григорьевич Артамонов – купец второй гильдии, выстроившим в Подмосковье собственный кирпичный завод еще в конце прошлого века. То есть основным занятием купца было изготовление машин, а производство кирпича являлось скорее "демонстратором возможностей" этих машин, но кирпич все же продавался и какую-то копеечку купцу приносил: дешевые кирпичи расхватывались влёт. У Артамонова на кирпичном заводе работало всего два десятка человек, но они (за счет "самой современной техники") выдавали больше шести миллионов кирпичей в год. При том, что у купца на заводе было всего три шестиметровых автоклава. Просто автоклавы у него работали практически круглосуточно, а обслуживать их почти и не требовалось: Илья Григорьевич себе автоклавы сделал эмалированными изнутри и снаружи и они даже не ржавели. Ну я заказал "такие же, но без крыльев", точнее – втрое более длинные. Ну и добавил (в штуках просто) несколько прессов – на каждый из восьми автоклавов. Поэтому мой завод выдавал уже по двести тысяч кирпичей в день (ну и народу на нем работало тоже сильно побольше, чем у Артамонова). Силикатных кирпичей – и завод потреблял в этот день восемьсот тонн песка.

Вот только проблема была в том, что привезенного из Индии он не потреблял ни грамма – просто потому что для силикатного кирпича песок требовался исключительно кварцевый, а индийский "отсев" был почти полностью именно алюмосиликатный и для белого кирпича подходил чуть меньше чем вообще никак.

Поэтому рядом появился еще один кирпичный завод, на котором кирпич делался совсем другой. Примерно такой же, какой некоторые крестьяне повадились было "выковыривать" из новых "грунтовых" дорог…

То есть добыча кирпича из дорог после начала "промысла" очень быстро закончилась (поскольку "добытчики" начинали очень быстро осваивать районы Крайнего Севера "за преднамеренную порчу казенного имущества"). Но технология оказалась заслуживающей внимания и имплементировалась в Лисках: песок (индийский, поскольку годился вообще любой) смешивался с золой угольных электростанций, перемолотой породой из терриконов, еще какой-нибудь грязью (но без органики!). А потом в смесь добавлялось процентов десять смеси цемента пополам с той же известью – и из всего этого прессовался кирпич. Просто прессовался – а затем неделю-другую валялся на площадках рядом с заводом, напитываясь водой из воздуха (благо рядом река и вода в воздухе все же была). Правда прессовать приходилось куда как сильнее, чем кирпич силикатный – но и результат получался лучше. И заметно дешевле: хотя оборудование и было более дорогим, но парить кирпич в печах – то есть тратить кучу топлива и сил – не требовалось.

Собственно, общего у двух заводов был только цех по обжигу извести, причал для выгрузки песка, да и прессы использовались почти одинаковые. А "почти" только потому, что силикатному кирпичу хватало пресса двадцатитонного, а "мусорному" был нужен пресс на сто двадцать тонн. Однако все же хоть и "почти", но прессы были скорее "одинаковые": отечественные и гидравлические. Ведь по части гидравлических машин Россия на самом деле была "впереди планеты всей", и поэтому у меня уже работали два завода по выпуску таких прессов. Потому что если в выработанные участки шахт запихнуть прессованную породу из отвалов, то… Да, добыча того же угля или калийной соли обойдется подороже, но не нужно будет заново лаву обустраивать и добыча нужного пойдет гораздо быстрее, а в конечном счете все равно дешевле. И да, в породу для заполнения шахт цемент можно и не добавлять, а в прессованный кирпич для строительства цемента не жалко. Хотя…

С моей точки зрения продукция Лискинских заводов была не очень хорошей: тяжелые, возить куда-то дороговато, но народ радовался: кирпичи эти были все же втрое дешевле глиняных, а вывозить можно и самому: своя ноша не тянет.

Впрочем, далеко ее возить не приходилось: суточного производства обеих заводов едва хватало на постройку одного двадцатичетырехквартирного (плюс магазин в центральном подъезде) дома для рабочих, а только в Воронежской губернии домов требовалось гораздо больше. Все же – если "переводить кирпичи в людей" – Лискинские заводы обеспечивали тридцать тысяч человек жильем за год, а в губернии даже рождалось больше. Но – хоть что-то, хоть небольшая, но все равно неплохая добавка к моей "жилищной программе".

Еще интересный "довесок" к программе обеспечил завкафедрой металлургии Петербургского политеха с непростой фамилией Левинсон-Лессинг. Франц Юльевич был довольно известным геологом и петрографом, то есть про камни знал очень немало. И он приехал ко мне с предложением (причем технологически проработанным уже!) делать те же канализационные трубы не из керамики, а из камня. То есть он не только и не столько про трубы говорил, но первый завод, отливающий из расправленного базальта разное полезное, как раз такие трубы и стал делать. Хорошие трубы, втрое легче чугуна, но по прочности чугуну не уступающие. И нержавеющие. А еще – неистирающиеся. Камилла сразу начала придумывать, как литой базальт в своей химии использовать – но это дело будущего (хотя, глядя на горящие глаза жены, я понимал, что очень недалекого), а пока… Да, "по углю" базальтовая труба обходилась "дороже" чугунной раза в полтора, но она же получалась почти вечной!

Кстати, литой базальт – пока Франц Юльевич технологию на заводе только отлаживал – еще одну пользу принес: базальтовой (и именно литой) брусчаткой я распорядился замостить Красную площадь. Всё меньше пыли будет в Правительственном квартале и Кремле…

Хорошего вообще в восьмом году произошло немало. Завод в Ряжске вышел на проектную мощность и теперь выпускал по два локомотива в сутки – уже для "широкой колеи". Дизель-электрических, вот только пока у тамошних инженеров "запланированный" двухтысячник не получился. Не получился и мотор на тысячу двести сил, то есть он получился, но мощностью оказался всего в девятьсот лошадок. Тем не менее этот шестиосный локомотив уже превосходил все отечественные паровозы, а мотор – доведут и мотор когда-нибудь. Тем более что и инженеры с завода в Бежице к доработке активно приступили. Завод-то все равно мне достался, причем по новому закону о банкротстве – по которому владельцы (или акционеры) были обязаны выплатить всем работникам трехмесячную зарплату. Поэтому когда Госбанк выкатил Азовско-Донскому банку "марджин-колл", акции Брянского механического отдавались прочими акционерами вообще даром. Заодно и банк обанкротился – что было вообще бесплатным бонусом, который мне Мышка спроворила. Да и вообще многие работники Канцелярии старались сделать для страны приятное изо всех сил.

Например, Панталеон… в смысле Петр Пантелеевич Мухонин полностью пресек контрабанду на Черном море. Конечно, не в одиночку, ему помогали и Жуковский, и Крылов, и еще очень немало народу. Зато теперь двадцатитонные катера на подводных крыльях легко перехватывали любую подозрительную посудину. И у меня было подозрение, что посудин таких было несколько больше, чем указывалось в отчетах Черноморской пограничной службы: по моему (возможно и не самому верному) мнению предупредительный выстрел можно давать и одним снарядом, а вовсе не очередью по полсотни с каждого из двух стволов. Но опять-таки: я – не специалист в предупредительной стрельбе. А вот в судах на подводных крыльях…

Когда-то я выстроил одну такую лодку, и она даже не сразу развалилась (а если бы не напоролась на топляк, то вполне вероятно и дальше бы плавала), но главное, что я тогда понял, состояло в том что "для быстрого судна нужен мощный мотор". А в моторах-то я как раз кое-что понимаю, так что для катеров пограничной службы я сделал очень приличные двигатели по семьсот пятьдесят сил. Большой серией эти моторы сделать не вышло, но Векшинский моторный парочку в неделю вполне мог изготовить. И сделает, если нужно будет – а пока и десятка таких моторов мне хватает, как раз по два на катер.

Времени мне не хватает: постоянно возникают новые задачи, которые без меня… То есть их-то есть кому решать, но почему-то каждое такое "решение" требует очень заметных денег (что, в принципе, давно уже не являлось серьезной проблемой) и какого-то специфического оборудования (которое, как часто оказывалось, было "практически недоступно"). Поэтому его приходилось добывать именно мне – поскольку мне тот же Роджерс мог оказать помощь в его приобретении, но каждый раз приходилось его об этом довольно долго просить. Не потому, что он как-то кочевряжиться начинал, а потому что он просто о просьбах моих быстро забывал: все же у него и своих дел было выше крыши. Контролировать-то сорок процентов американской промышленности гораздо труднее, чем мне мои восемьдесят российской…

Камилла пожаловалась, что "у нас с химикатами плохо". Ну да, то, чего не делалось на ее заводах (а она взяла под свою плотную опеку всю "большую химию"), приходилось закупать за границей. Но это было и сильно дорого, и по объемам недостаточно, да и просто в Россию не всегда продавалось – так что пришлось озаботиться и этим вопросом. Правда в этом деле Роджерс помочь не мог и большую часть нужного оборудования пришлось закупать в Германии (причем больше половины – практически нелегально, через Баха, так как немцы его в Россию продавать категорически не хотели). Но зато в Царевококшайске появился первый завод "Химреактив". Крошечный городишко с двумя тысячами жителей ранее славился единственным заводом (да и то винокуренным), принадлежавшим казанскому купцу – но Василий Федорович Булыгин этот завод мне продал с радостью, причем всего за шестнадцать тысяч. Потому что большего завод и не стоил, а госмонополия на производство водки сделала данный "актив" дорогостоящим излишеством. Ну, двухэтажный кирпичный домик и три "технологических" подвала тоже новому заводу пригодились, для размещения лаборатории, опять же для складов сырья и продукции. А вот производственный цех пришлось строить новый, вдобавок к нему потребовалось "добавить" небольшую электростанцию (причем подобранные для завода Ольгой Александровной химики запросили только для производственных нужд минимум три мегаватта). А затем от села Кокшайск, что на берегу Волги, пришлось прокладывать узкоколейку чуть меньше семидесяти километров длинной. Ну и дома для новых рабочих тоже строить нужно было – при том, что ближайшие кирпичные заводы находились вообще в Чебоксарах и Казани!

Ладно, узкоколейку солдатики за месяц проложили, а что со всем прочим делать? То есть с электростанцией понятно, Иванова и Гаврилова еще раз попросил поднапрячься, и они генератор с турбиной – шестимегаваттный – сделали "сверх плана". И оставался вопрос: строить как и из чего? "Химики" никаких идей не имели, впрочем оно и понятно: не их это дело. В общем-то и не мое, но меня-то Камилла попросила, вот я и впрягался в задачку. Точнее, напрягал всех, до кого мог дотянуться, и среди прочих дотянулся до Машки: для постройки оконное стекло всяко потребуется…

Со стеклом дочь наша пообещала проблему "к осени решить" – правда, имея в виду выкупить у какого-то купца небольшой стекольный заводик верстах в восьмидесяти от Царевококшайска и поставить там небольшой листораскаточный станок. Который уже я ей куплю… А когда я – уже чисто про привычке – стал жаловаться на недостаток стройматериалов, Машка выдала очень простое решение:

– Саш, ты просто слишком все стараешься усложнить. То есть стараешься работу саму упростить машинами всякими, но процесс усложняешь. Обычный мужик, между прочим, руками в деревянной форме в состоянии слепить больше тысячи кирпичей за день. Найми полсотни мужиков – и на первое время проблема будет решена. Ну, хотя бы будет из чего печь кирпичного завода ставить – вот тут, у тебя как раз на карте глина кирпичная отмечена. Уголь… леса там много, направь туда несколько печек Луховицкого, у меня в уезде мужики кирпич в ямах жгут на мусорном угле даже без брикетирования. Тебе же всяко столярный цех там ставить: двери, окна строгать, так что мусора деревянного будет много. А еще наверное стоит поставить несколько больших прессов Артамонова на платформы узкоколейные: с каждого десяток кирпичей в минуту вынуть можно, и пока местный кирпичный завод не выстроишь, пять-шесть прессов ощутимую прибавку дадут. А когда построишь – перевезешь его в другое место, где кирпичного завода еще нет…

– Маха, ты просто гений!

– Ну, если по большому счету смотреть, то да, я гениально смотрю, чему у мужиков в уезде научиться можно: сейчас они урожаям радуются и многие стали и дома "побогаче" ставить. Кстати, тут напротив этого стеклозаводика тоже глина кирпичная отмечена… так что если завод этот расширять нужно будет… Саш, ты в Иловле сразу два комплекта заказывай.

У станции Иловля был выстроен небольшой, но очень важный (для моей программы) завод: завод по производству кирпичных заводов, в смысле заводов по выпуску красного кирпича. То есть там делалось все металлическое оборудование для таких заводов, сами-то печи предполагалось строить "из подручных местных материалов". Завод бурно рос и теперь за два дня выпускал оснастку заводика мощностью тысяч в двадцать кирпича в сутки – кроме, собственно, формовочных прессов всю. Понятно, что продукция завода не залеживалась, но если я канцлер, то имею право пару комплектов взять "вне плана"… Теоретически имею, а на практике – на практике в подобных случаях я просто предлагал рабочим немного поработать сверхурочно, за сверхурочные же ништяки, особо в каждом случае оговариваемые. А конкретно эти два заводика обойдутся мне в один "внеплановый" кинотеатр…

В результате дочь наша отправила в Поволжье две бригады из "своих" кирпичных дел мастеров (имея в виду на лепку сырца уже местных нанять). И оказалось, что глина, нарытая на окраине Царевококшайска, при обжиге вспучивается и кирпич выходит никуда не годный. Так что мужики переместились в уже "испытанное" место к Мироносицкому монастырю (который как раз "на местном сырье" и был выстроен), а я вспомнил кое-что из своего детства. Поговорил с инженерами, затем (в силу бесплодности этих разговоров) озадачил канцелярию…

В общем, прошлой осенью в деревне Загуры в пяти верстах от города, папаша Мюллер начал срочно ставить вращающуюся печь вроде цементной, правда поменьше и попроще. Я подумал, что если керамзит круглый, то наверняка его именно во вращающейся печке делали (или будут делать), а как именно его делать, мне рассказал в деталях мелкий помещик со знаменитой фамилией Собесский. Федора Ивановича мне привел саперный полковник Свищевский из Главного инженерного управления армии, куда Собесский когда-то обращался "за помощью в обустройстве опытового завода". Ну, тогда в ГИУ "изобретателя" послали в заданном направлении (Собесский мало что не имел даже законченного гимназического образования, не говоря уже об инженерном, но и предлагал в общем-то ахинею: вместо относительно стандартного кирпича использовать при постройке некалиброванные плитки из вспененной пережженной глины), но он, оказывается, режимы нужного для получения керамзита обжига отработал. Во время строительства печи Федор Иванович занимался руганью с Генрихом Алоизовичем – который, по мнению "изобретателя", все делал не так. Хорошо еще, что ругался он "в письменном виде", Генрих сам на стройку ехать даже и не собирался – зато к лету восьмого года из печки посыпался настоящий керамзит! Немножко не такой, какой я видел в детстве, вроде бы более плотный (хотя, возможно, я уже забыл, каким он тогда был), но керамзитобетон из него получился правильный!

Мне (если смотреть в "прошлое") всегда не хватало топлива. Настолько не хватало, что сейчас мною был даже специальный указ выпущен о том, что в "моих" домах окна нужно делать с тройным остеклением. Но и стены тоже тепло наружу зимой пропускают… так для меня главным стало то, что керамзитобетон это тепло пропускал раз в шесть меньше, чем обычный стеновой (глиняный) кирпич. И даже более чем вдвое меньше, чем кирпич силикатный – так что в доме из него и топить можно гораздо слабее…

Иосса – в ответ на соответствующий мой вопрос – сообщил, что никакой информации о залежах "вспучивающихся глин" в горном департаменте нет. Понятное дело: это ведь "глина, не годная для выделки кирпича", так зачем о ней сообщать-то в Горный департамент? Но когда я пояснил, зачем – Александр Николаевич тут же организовал несколько специальных экспедиций для поиска нужного сырья. Ну а я, прикинув потенциальную пользу от строительства домов, в стены которых будут сыпать керамзитобетон, а не утрамбованную землю, заказал у папаши Мюллера еще четыре печки: если студенты-геологи в других местах нужную глину не найдут, то хоть тут пока полезный стройматериал в большем количестве выпускаться будет.

Самым смешным во всей этой истории оказалось то, что я так и не узнал, какие же собственно "химреактивы" будет выпускать новый завод. Главное, чтобы жена была довольна, а она порадовалась. Хотя, по-моему, она больше порадовалась постройке в Острогожске первой линии по производству полиэтилена высокого давления. Небольшой (ну, я так думаю), всего на полтонны полиэтилена в час – но продукт сразу получил широкое применение. Молоко на заводах (уже нескольких) Чичкина разливалось в бутылки с винтовыми крышками, и поначалу крышки делались жестяными – а теперь их стали делать полиэтиленовыми, что оказалось и дешевле, и удобнее. Московский молокозавод потреблял полиэтилена четыре тонны в сутки, Питерский – около двух… Чичкин в свете своей экспансии сразу прислал Камилле заявку на сотню тонн полиэтилена в день. Хорошо еще, что заявка была "на двенадцатый год": жена наметила только в Острогожске через год еще пять линий запустить. Но все равно нужно было выдумывать что-то более хитрое: пока что этилен Камилла получала из угарного газа с газового завода (то есть, фактически, из угля), а это было далеко не лучшим решением…

Впрочем, химики есть, пусть они такие проблемы и решают. Если канцлер станет заниматься оптимизацией каждого производства в стране, у него – канцлера в смысле – мозги вскипят. Канцлеру нужно решать свои, канцлерские задачи. Которых почему-то становилось все больше и больше…

Глава 49

Джоко опять с большим интересом слушал "застольные разглагольствования", как это называл сам хозяин квартиры, и краем глаза поглядывал на реакцию Васко. Тот приехал всего лишь в начале недели и чувствовал себя немного не в своей тарелке. Впрочем, от гостеприимства хозяина и самому Джоко поначалу было… очень не по себе было. Уж больно гостеприимство было своеобразным:

– Вот и получается, что вы занимаетесь исключительно враньем. Врете рабочим, врете крестьянам, причем врете в промышленных масштабах. Попробуйте вот эти пироги, с капустой – думаю, вам они тоже понравятся… а вот врать – нехорошо. Но так как вы сами не понимали, что врете, да и аудитория у вас была невелика, есть время все исправить. Вы кофе какой больше любите? Я предпочитаю арабику, но если вы желаете робусту или растворимый – они покрепче… надо быть идиотом, чтобы не понимать, что самый революционный класс – это крестьяне. Потому что крестьян как раз грабят уже все, в том числе и рабочие. Не прямо, а опосредованно – но грабят.

Разговор шел на немецком, так как русского ни Васко, ни Джоко не знали – по крайней мере достаточно, чтобы понимать беглую речь. И Джоко подумал, что вероятно из-за языка слова хозяина квартиры звучали как-то особенно обидно…

– Вы нас пригласили чтобы оскорблять? – с каменным лицом поинтересовался Васко.

– Нет конечно, правда не может оскорбить. Я пригласил вас чтобы научить управлять государством – ведь именно вам придется вскоре этим заняться. Вам – он показал пальцем на Васко, – или вам – палец переместился на Джоко. – Больше-то некому. Вы же социалисты? В смысле, называете себя социалистами?

– Да, така е.

– Ну и прекрасно. Будете изучать социализм. Я имею в виду, настоящий социализм – без этого правильно управлять государством у вас не выйдет.

– Вы вероятно забываете, что у нас в стране имеется царь, и пока что именно он управляет нашей страной.

– Не, ребята, вы какие-то чудные. У меня в стране тоже есть царь, но страной управляю все же я. То есть, конечно, делаю вид, что управляю – одному человеку с такой работой просто физически не справиться. Но если большая группа единомышленников этим займется… Вот вы и будете основой такой группы. А конкурентов ваших… вы их просто пустите по миру, и я вас буду учить как это проделать. Пустите-пустите, не сомневайтесь – просто потому, что социалистическая экономика много эффективнее капиталистической.

– А почему вы выбрали нас? – спросил Васко.

– Две причины. Первая – вы хоть и заблуждаетесь, но вы искренни в своей вере в светлое будущее. А вторая… о Георги Димитрове я кое-что слышал – и слышал достаточно, а раз он порекомендовал Васила Коларова, то у меня нет причин и вас сомневаться. И в конце-то концов, Болгария – ваша страна, не моя. Мороженого на десерт хотите?

Георгий Ермолаевич Рейн, академик и врач, уже дважды обращался ко мне с рапортами, предлагая "повысить статус Медицинского совета МВД". Первый раз я этот рапорт даже и читать внимательно не стал, Батенков на мой (как оказалось, неправильный) вопрос ответил, что "в полиции и жандармерии медицинское обслуживание вполне достаточное". Но во второй раз я рапорт все же прочитал – и понял, что в одном важном деле я уже три года валял дурака. Потому что этот "совет" по сути был нынешним российским минздравом. То есть на самом-то деле зачатком, эмбрионом минздрава – поскольку никакого такого министерства в стране не существовало. Врачей, причем даже всемирно известных – было немало, а вот управления ими… точнее, координации их усилий – не было в принципе. Как не было и кучи всякого разного другого, со здравоохранением в моем понимании связанного.

Я решил, что "инициатива наказуема" – и "статус совета" повысил. Только не до министерства, а до Госкомитета ("все должно быть единообразно"). И председателем этого Госкомитета назначил доктора Рахманинова, который у меня "в поместье" этим самым здравоохранением фактически управлял – поскольку я считал, что на этом посту образование важно конечно, но административный опыт гораздо важнее. А Георгия Ермолаевича назначил министром медицинского обслуживания. Потому что министром медицинского оборудования и приборостроения назначил Алису Буратину: уж больно ловко у нее получалось "добывать" все для производства необходимое. Ее муж стал министром фармакологической промышленности: все же он и по образованию был именно фармацевтом, и с организацией именно промышленности знаком – так что ему и карты в руки. Кроме министерств в Госкомитете был учрежден и санитарно-эпидемиологический департамент – руководителем которого я назначил Николая Федоровича Гамалею (случайно увидел эту необычную фамилию в каком-то отчете и вспомнил, что он чем-то в медицине прославился настолько, что институт его именем назвали – ну и уточнил, чем), и – отдельно – департамент диетологии. А "для кучи" в этом же комитете было "в порядке эксперимента" создано и "министерство медицинского образования". Что из него получится – не знаю, но "пусть люди попробуют", а я займусь тем, что делать умею. Ну, или хотя бы хоть немного, но понимаю…

Примерно с год назад за завтраком, обсуждая с женой ее проблемы с каким-то химическим реактором высокого давления, я брякнул, что его лучше бы из титана делать, но вот получить чистый титан за приемлемые деньги пока никто не смог. Камилла как-то недоверчиво хмыкнула, а за ужином положила передо мною серебристый брусок, примерно на полкило весом:

– Ильменит, кокс, хлор, ректификатор – это уже давно. Магний, дуговая печь – это сегодня. Тебе сколько титана нужно?

– Я даже не знаю… В год, думаю, сотни хватит.

– Таких брусков?

– Тысяч тонн.

– Тогда жди.

– Сколько?

– Как все посчитаю, скажу.

Перед самым Новым годом Камилла внезапно (просто я и думать о том разговоре забыл) к вопросу вернулась, вероятно подсчеты свои закончив:

– Мне нужно будет примерно три с половиной миллиона долларов и два миллиона бельгийских франков – это, если ты не передумал, для завода на сто тысяч тонн титана. Но это только для начала, сколько рублей еще нужно будет, я тебе летом скажу, скорее, в самом конце лета.

– А хватит? – я откровенно удивился малости суммы.

– На подготовку хватит.

Поскольку я даже примерно не знал, что Камилле для такой работы потребуется, я и уточнять не стал: по части химии я с женой вообще никогда не спорил в силу бесперспективности занятия. А по части денег – если разобраться, то больше половины продукции моих заводов из этой химии и состояло. Что же до сроков – я уже знал про девять женщин, так что попросил Ленину запустить еще один проект "из фонда канцлера" и предпочел о проблеме забыть: многие другие требовали моего внимания.

Рабочие и инженеры "Первого механического" к началу восьмого года выполнили для меня очень непростую работу: для каждого министра был изготовлен "представительский лимузин" – что-то напоминающее мне советскую "Чайку". Конечно, машина была все же больше не представительской, а бронированной – но мотор слегка за двести лошадок разгонял двухсполовинойтонный агрегат до ста километров секунд за пятнадцать. То есть я так думаю, поскольку не проверял, однако автомобиль люди заметили. Причем не только министры.

То, что в попытке "смещения императора" активно участвовал Английский клуб (ну и то, что многие его члены были за это всячески наказаны), резко снизило популярность Британии среди "элиты", и, в частности, британское образование перестало котироваться. Поэтому Николай Юсупов, с переездом семью в Москву, обучался в Московском университете, на факультете "Экономического планирования", которым теперь руководил Янжул. А Феликс Феликсович-младший, после разговора со мной, решил учиться на мехмате.

Хотя пришел он ко мне поговорить совсем не об учебе. "Чайки" были машинами строго служебными, а ему возжелалось и в личное пользование такую получить, причем он даже придумал, как ее "улучшить"…

– Феликс, должен вам сказать, что ваше предложение у меня не вызывает положительных эмоций, – ответил я, посмотрев на принесенный им "проект". – Сейчас "Чайка" предназначена больше для защиты пассажиров от актов террора, и потому облегчать ее смысла нет. Но главное, ее и невозможно просто взять и облегчить: кузов из более тонкого, а значит и менее прочного металла просто сломается под воздействием тряски на дорогах. Нынешний кузов, а тратить время на расчеты новой конструкции… у меня просто нет людей, которые это могут сделать. То есть люди-то есть, но они заняты куда как более важной работой.

– Но ведь если выделать автомобиль более скоростной, то очень многие захотят его приобрести. Я лично знаю изрядно людей, причем людей с деньгами, которые…

– Если вам это так интересно, то почему бы вам самому этим и не заняться? Конечно, тут нужны определенные специальные знания…

– Вы говорите о Техническом училище? Я слышал, что вы его многим рекомендуете, но ведь…

– Феликс, у вас рождаются идеи, я бы сказал, отличные. Сами по себе весьма интересные, но для их реализации потребуется не один человек, а множество инженеров. Которых вы, скорее всего, сами заинтересовать сможете – но при том условии, что прежде сможете свои идеи обосновать. То есть обосновать их осуществимость. Расчетами обосновать, а чтобы такие расчеты провести… я бы все же порекомендовал вам глубоко изучить математику и механику. То есть для вас, мне представляется, лучшим вариантом стал бы мехмат университета.

– Почему мехмат?

– Современный автомобиль… даже не так, автомобиль будущего представляет собой конструкцию, состоящую не столько из мотора и колес, сколько из групп тонкостенных оболочек – это как раз термин из механики, я имею в виду раздел физики – работающих в условиях внешних динамических нагрузок, причем широкого диапазона таких нагрузок. Инженер – он их рассчитает, конечно, но мысленно представить себе подобную конструкцию и дать этому инженеру понятное и, что немаловажно, выполнимое задание – это как раз работа механика. Который является в таком случае и инженером, и физиком, и вообще творцом.

– Вы так интересно рассказываете. Я попробую. А если у меня не получится, можно я еще раз с вами об этом поговорить приду?

Ну что же, еще один не самый бездарный человек похоже тоже внесет свою лепту в строительство будущего. Такого будущего, какое я себе придумал. Под названием "социализм"…

Строить социализм – дело приятное. И довольно простое – правда, при условии, что люди понимают, что это такое. Проблема заключалась в одном: Энгельс – который не богатый промышленник, а который "журналист" – исказил саму суть понятия "социализм". И поэтому подавляющее большинство людей – ну, из тех, кто вообще про какие-то "измы" слышал – термин воспринимали исключительно неверно. Большинство, но все же далеко не все.

Вообще-то в Европе первым именно социализм начал строить в своей стране Бисмарк, и довольно прилично в этом преуспел. Так что, хотя немецкий немец сделал лишь самые первые шаги в деле построения этого самого социализма, германская экономика начала расти как на дрожжах. В других странах такой рост вызвал изрядную зависть, и многие поспешили тоже пойти по такому же пути – но вот тут как раз они и столкнулись с этим самым "непониманием термина". Император Николай II "построение социализма" тоже поставил державной целью, вот только сам он, будучи даже не капиталистом, а, по сути, феодалом, строительство социализма повел такими темпами, что сколь-нибудь заметного результата можно было ожидать лет так… нет, столетий так через много.

Впрочем, и Бисмарк особо не спешил: запустив "германскую промышленную революцию" и получив первые удовлетворяющие его результаты он решил, что остальное уже "само получится", а когда понял, что само не получается, само слово "социализм" стал уже ругательством – благодаря активности многочисленных "социалистических" партий. Очень "социалистических": мне, например, потребовалось три раза прожить в этом времени, чтобы понять что на самом деле ни одна из этих партий социалистической не была. Вообще не была, а все они были именно коммунистическими, рассматривая социализм (точнее – позиционируя, поскольку сам социализм они вообще не рассматривали) как "промежуточный этап перехода к коммунизму". Ну а что такое коммунизм – все знают: никто ничего не делает но у всех всё есть. То есть Утопия в чистом виде, в которой не хватает лишь заключительной фразы "и даже самый последний землепашец имел не менее трёх рабов".

Однако человеческая природа такова, что "получать по потребности" готовы все, а вот насчет "работать по способности"… в принципе, тоже готовы… некоторые, но даже и у этих некоторых способностей-то почти и нет никаких. Кого не спросишь – "могу не копать", а вот "могу копать" если и услышишь, что чаще всего с дополнениями "песок в сахарнице, наливая чай" или же "после поедания хобота мамонта в ананасовом соусе с трюфелями".

Вот "разрушать за идею" желающих находилось довольно много, и счастьем было то, что большинство из этих "разрушителей" были рукожопыми бездельниками или просто лентяями, не способными воплотить свои мечты в реальность.

Нет, всегда были люди, готовые "за идею" и творить – но, по чести говоря, такие люди работали, как правило, изобретателями всякими, художниками, поэтами, артистами – а вот стоять у станка "за идею" или пахать "за идею" землю желающих я не встречал. Вообще ни разу, и даже о таких и не слышал. Да и "идейные" работали, лишь имея полный холодильник жратвы и гардероб с одеждой в уютной (для них лично) квартире…

Большинство же нормальных людей работали лишь для того, чтобы эта жратва в холодильнике была, а гардероб оказался не пустым. И чтобы и холодильник, и гардероб вообще у них были…

Кстати, завод по выпуску холодильников заработал в январе восьмого года. Самых простых холодильников, абсорбционных – а заработал он потому, что осенью года предшествующего в Кыштымском округе заработал на полную мощность медеплавильный завод. Пока сварка алюминия была не отработана в массовых масштабах, и холодильный агрегат делался как раз медный, паяный свинцово-оловянным припоем – временно, зато уже делался. Потом можно будет и поменять аппараты людям, даже обязательно поменяем: черт с ней, с медью, но там дефицитного олова тратилось больше килограмма на аппарат – а пока так. Тем более что вместе с Джезказганом меди в России стало производиться достаточно.

Оказывается, если людям не только пряники раздавать, но и кнут вовремя демонстрировать, люди способны на многое, даже на постройку своими силами медного комбината. Конечно, комбинат строило очень много тысяч человек, и оборудование со всей России туда везли – однако народ именно работал, а не ваньку валял. Причем никто ничего не воровал…

Вообще не воровали. Именно в Кыштыме была обкатана технология "честного" строительства, заключающаяся в том, что "местных" – то есть крестьян из соседних деревень или жителей соседних городков – на стройки не брали вовсе. В принципе не брали. Сначала приезжала "военно-строительная часть", вокруг будущей стройки возводился периметр из колючей проволоки и с нехилой охраной. Внутри периметра ставился "временный рабочий городок", в котором селились приезжие строители основного объекта – на все время стройки селились. А этим красть что-либо смысла не было: никому не продашь, а самим не нужно да и прятать некуда. Если же клептоман попадется – то его просто из городка да и со стройки выкидывали – без оплаты, так что с клептоманами тоже было плохо. В смысле – без клептоманов хорошо: во время стройки рабочие бесплатно кормились и одевались, а зарплата выплачивалась только после завершения работ. Не всех, конечно, а завершение работ на каком-то объекте: скажем, электростанцию достроили – и за нее денежка тут же и выплачивалась. Вне стройки, потому что эти строители уезжали ставить электростанцию в другом месте…

"Местные" все же без дела не оставались, но работали они уже на завершенных объектах: заводах кирпичных или цементных, на строительстве дорог – но там-то много не украдешь, да и наказания за кражи были… "непропорциональны". Один сильно хитро… мудрый прораб ежедневно списывал как поломанные по десятку лопат. Да, при постройке дороги лопаты ломаются, бывает. Но если они потом сами чинятся и сами разбегаются по окрестным деревням, то не заметивший подобных чудес прораб успешно работать может лишь с менее сказочным инструментом. Например, с кайлом на Груманте. Ну а поскольку решение такое окружной Кыштымский суд принимал публично, не забыв поделиться волшебной историей с читателями кыштымской прессы, то всякие чудеса на стройке как-то быстро прекратились.

В Джезказгане, где "местных" вообще не было, и проблемы подобной не возникло – как и в быстро растущей Караганде. А с учетом того, что в магазинах люди могли купить почти все, что теоретически можно было своровать, причем купить довольно дешево, то народ там очень быстро понял: кража не окупается.

Жалко, что лишь там. В свое время, когда я читал про сталинскую теорию об усилении классовой борьбы при строительстве социализма, я считал это… сильно ошибочным мнением. Теперь понял: если классы рассматривать с позиции Маркса, то теория эта окажется ошибочной. Но Маркс-то врал чуть больше чем полностью! А вот если под классом понимать отношение людей не к собственности на средства производства, а к назначению цен на товары…

На один вид товаров мне удалось "назначить цены" весьма забавным способом. Практически при каждой электростанции – угольной или газовой, я имею в виду – имелась теплица, в которой круглый год выращивались огурцы, помидоры, зелень всякая. Тепла-то котлы создавали много, зачем ему просто так пропадать? Правда, зимой лампы (натриевые, с сапфировой горелкой внутри) тоже некоторое количество электричества потребляли, но все равно овощи обходились довольно недорого, так как теплицы "подсвечивались" главным образом в нерабочее вечернее и ночное время. Но главное – горожане эти помидоры и салат с теплиц получали в достатке, и эти "пристанционные" теплицы практически по всей стране определяли цены на любую (в том числе и выращиваемую крестьянами) зелень. Конечно, одной травой сыт не будешь, даже если травка и дешевая…

Или все же не очень дешевая: натриевых ламп для подсветки рассады явно не хватало, так как "спектр не тот", и для молодой поросли пришлось "изобретать" лампу ксеноновую. На нашем "заслуженном Урале Советского Союза" была – стараниями Василича – установлена ксеноновая фара-искатель, причем самодельная, так что некоторое представление и об устройстве самой лампы, и системы ее зажигания я имел. Самое, конечно, общее, но если мысли нынешних инженеров направить в нужное русло… В общем, нынешние "стоваттки" получились весом (вместе с арматурой) килограмма по три – ну или по семь в сборе с самим фонарем, к тому же – из-за сапфировой колбы – и ценой слегка за червонец, но зелень в теплицах росла неплохо. В качестве "витаминной приправы" к основному продукту, конечно – то есть пока что к хлебу, в смысле зерну.

Для полного прокорма городов – для сытого прокорма, с нынешней точки зрения – мне требовалось примерно десять миллионов тонн зерна в год. Это с учетом мяса, молока, яиц и всего прочего, получаемого при кормлении нужной скотины зерном, не потраченным на простой хлеб. Небольшой колхоз с парой тысяч гектаров засеваемых полей давал четыре тысячи тонн. Две с половиной тысячи небольших колхозов могли полностью покрыть потребности городского населения – ну, в идеальном варианте. В реальной жизни все было хуже, но пять тысяч колхозов город могли прокормить даже в варианте засухи – а это всего-навсего полмиллиона крестьян. С тракторами, естественно, и тракторов этих нужно тысяч сто. Дофига – но только павлодарских, тяжелых машин по полям уже бегало чуть больше тридцати тысяч. Еще столько же тракторов успели выпустить три других завода. Владимирский – который делал трактора с дизелем, но колесные, произвел их уже за десять тысяч. Завод в Хинганске – который делал тоже колесные, но с калоризационным мотором – наклепал их уже двенадцать тысяч, да и во Векшине моторный завод худо-бедно почти восемь тысяч машин сотворил. Весной заработает завод в Вологде, так что в следующем году тракторов будет достаточно – для "плохого года", но пока погоды-то стояли хорошие…

К тому же "поземельный налог" давал примерно пять миллионов тонн, так что "казне" зерна хватало с запасом. А посему закупки в эту самую "казну" шли по двадцать три копейки за пуд – то есть по пятнадцать рублей за тонну: по цене, которой казне обходилось и зерно "колхозное". Только кроме государства никто у крестьян зерно не покупал – ну, почти никто: заработала государственная монополия на внешнюю зерноторговлю и госмонополия на производство водки. Так что средний крестьянин в хороший год со своих – опять же средних – шести десятин мог получить хорошо если семьдесят пять рублей. Против ста тридцати "царских", но рубли были уже "советскими", более "товарно наполненными". Тем не менее "в попугаях-то было гораздо длиннее", а запрет аренды земли у тех же кулаков отнимал суммы уж вовсе немалые…

Многие крестьяне и по такой цене зерно продавали – деваться-то некуда, если деньги нужны. Но денег-то хотелось получить побольше, а работать, понятное дело, при этом поменьше – и потому призывы потерявших возможность пограбить односельчан кулаков и утративших источник "безбедного существования" бывших помещиков среди мужиков нашли широкий отклик.

Ну как нашли… Слава Петрашкевич ко мне буквально прилетел с перекошенной физиономией:

– Саша, ну что ты сидишь с такой довольной мордой будто нашел чашу Грааля?

– Господин Струмилло-Петрашкевич, не соизволите ли пояснить, чем вам морда моего лица не нравится? Радуюсь я изрядному убытку второй беды государства нашего Российского, вот как раз отчет за первое полугодие пришел…

– Какая вторая беда? Крестьянские бунты того и гляди начнутся, у меня фон Плеве запросил для усиления полиции оружия почти на пятьдесят миллионов.

– Ну и что?

– Господин канцлер, ты что, в России новую войну собираешься устроить? Если я верно помню, ты на Японскую меньше потратил – ну, если в своих отчетах самому себе не наврал. Но дело не в том. Запрет внешней торговли зерном оставил без рынка сбыта большую часть крестьян, а тем самым – обрушил рынок для текстильщиков, ремесленников разных: у крестьянина просто денег нет чтобы покупать такие товары! Ну ладно, я понимаю про пользу госмонополии – относительную, конечно, но тем не менее. Но ведь можно просто увеличить закупочную цену, хотя бы до сорока, даже тридцати пяти копеек за пуд!

– Слава, ты у нас больше экономист или все же в основном марксист?

– А что?

– А то, что если экономист, то объясни мне: зачем я буду платить за зерно больше чем сейчас?

– Чтобы у крестьян не появлялся повод бунтовать…

– Я спрашиваю не для чего, а зачем. Мне мои колхозы уже обеспечивают достаточное количество зерна, причем именно по пятнадцати рублей за тонну. Еще я получаю полстолька в качестве налога поземельного, то есть, считай, вовсе бесплатно. Мне просто не нужно больше зерна, так зачем я буду увеличивать цену?

– Тогда я марксист. Цену на зерно необходимо поднять чтобы обеспечить трудовому народу…

– Ну если марксист, то ответь на такой вопрос: чем отличается социализм от капитализма?

– Ты первый начал… При социализме собственность на средства производства общественная, всенародная, а при капитализме…

– Достаточно. Ты дурак: при социализме каждый получает по труду, и это главное отличие.

– И я про то же: крестьяне на пашне корячатся как…

– Еще раз: имеется в виду все же по результату труда, а не по тому, как сильно мужик потеет, корячась на пашне. Результат же таков: расходы на выращивание зерна в государстве составляют пятнадцать рублей за тонну – и это и есть "общественно необходимые затраты". Просто потому, что государству вообще нет необходимости покупать зерна больше, разве что в запас – но у нас уже и запас на три года имеется. Я тебе больше скажу: следующие пять лет эти затраты ежегодно будут сокращаться на рубль в год, хотя бы потому что осенью заработают тракторные заводы в Кургане и Вологде, и можно будет заменить слабенькие колесные трактора на мощные гусеничные, да и число их вырастет. Так что смысла увеличивать цену я не вижу.

– То есть ты готов выкинуть пятьдесят миллионов на войну с народом, но не…

– Ты дважды дурак. С народом никто воевать не будет. Бунтовщиков слегка попинают сапогами по ребрам, дадут год исправительных работ… может, самых борзых сошлют куда подальше. Трудиться им никто не запретит, пусть трудятся дальше. Ты пойми: мы строим социалистическое государство, и уступки буржуазным элементам недопустимы.

– Ты строишь социализм?!

– Мы строим, а ты, кстати – причем лично ты, заметь – являешься главным архитектором этого строительства.

– Чего-то я не заметил…

– Ничего удивительного. Вот девочки из секретариата моего заметили, говорят, что все знают что мы социализм строим. Однако они молоденькие, глупые – ошибаются. Не все знают, ты, например, не знаешь. А не знаешь просто потому что не понимаешь что такое – этот самый социализм!

– Я не знаю?!

– Конечно не знаешь. Ты же марксист, а ваш идеолог само слово опошлил!

– Маркс?

– Энгельс. Вместе с бородатым евреем он – обрати внимание, за деньги английских и американских банкиров – провозгласил, что-де социализм – это первая стадия коммунизма.

– И что не так?

– Идеологический спор оставим на потом, время дорого. А вкратце – при социализме каждый получает по результатам труда. Но государство обеспечивает некоторые, назовем это социальные гарантии, для тех, кто работать не может. Дети – их государство обучает. Старики – их государство за прошлый труд кормит, обувает, одевает. Ну а человеку работоспособному предоставляет право либо работать – на условиях социалистического государства работать, либо идти в задницу.

– То есть социализм – это кабала у государства, так что ли?

– Ты трижды дурак. Мужик в одиночку – непроизводителен, он себя не может прокормить. Мужик в колхозе – что доказывает моя практика – в состоянии прокормить и себя, и два десятка рабочих. Государство сейчас предлагает мужикам выбор: переходить на новый, эффективный способ земледелия или подаваться в рабочие. Последнее – пока ограниченно, но это ты виноват.

– А я-то тут причем?

– Лет через пять школы каждый год будут выпускать по три-три с половиной миллиона образованных людей. Из них три миллиона должны будут перейти в рабочие, так как крестьян нужно одного на десять рабочих. И твоя задача – обеспечить их рабочими местами. Заводами, фабриками. Это, про самым скромным прикидкам – тысяч пять заводов и фабрик в год. С учетом выходных и праздников – по шестнадцать в день. У тебя рабочий день сколько, восемь часов? Ты сейчас час сотрясал воздух, то есть не создал две фабрики. Оставил без работы тысячу людей. Да ты вообще саботажник! Ладно, иди работай, и не забивай себе голову тем, чем должны заниматься специально обученные люди.

– Иду уже… кстати, что ты там сказал про вторую беду?

Со второй бедой все стало хуже. В смысле, с дорогами лучше, причем с любыми. И в первую очередь с железными. Бетонные шпалы позволили гонять тяжелые поезда с высокой скоростью, но почему-то они служили даже меньше, чем деревянные – раньше. А теперь…

Когда Федя Чернов придумал, как сделать бетон прочнее, я, конечно же, предложил этот "более прочный" и в производстве шпал использовать, благо железорудные обогатительные фабрики тонкомолотого кварца давали в изобилии. А когда соответствующие инженеры сказали, что "прочнее-то он становится на сжатие, а шпалы…" я, вспомнив Останкинскую башню и термин "напряженный бетон", выдал им свою интерпретацию концепции. Товарищи задумались, попробовали…

Теперь сразу три очень недешевых завода делали шпалы именно из такого "напряженного бетона". Недешевых хотя бы потому, что каждая шпала в очень хитрой форме, снабженной непростым устройством для натяжения арматуры, выдерживалась почти две недели, так что форм этих потребовалось несколько тысяч… примерно по двадцать тысяч на каждый завод, ведь на километр пути нужно под две тысячи шпал, ну, хотя бы под полторы – а в моих планах стояло строительство до десяти тысяч километров дорог в год, причем большей частью двухпутных… Поэтому был еще выстроен отдельный завод, который эти формы для шпал массово делал. Тем не менее два миллиона шпал в год по новой технологии уже выпускалось, и "вторая беда" постепенно уходила в прошлое – а через год скорость этого "ухода" должна была удвоиться. Но это дороги железные, а что касается обычных…

Как очень верно написал в своей книжке нынешний министр сельского хозяйства Энгельгардт Александр Платонович, русский мужик ленив, жаден и глуп. Причем жаден больше чем ленив, а по глупости… Нет, это он просто слишком жаден. И в особенности падок на дармовщинку. Как любила говорить бабушка, это сладкое слово – халява! Мужики готовы бывают горы свернуть, лишь бы до дармовщинки дотянуться…

А я тут в деревнях школы строил… Ирина Владимировна – моя классная – любила внушать (не мне, а двум девчонкам, в пединститут собиравшимся), что школа – это не столько предприятие по раздаче знаний, сколько социальный институт. Причем как для учеников, так и для их родителей. Ну, не знаю… хотя бабушка рассказывала, что "в ее время" авторитет учителя был практически непререкаем, в том числе и среди родителей. А во времена нынешние тоже авторитет учителей был довольно высок. В городах – поменьше, распространялся он лишь на семьи учащихся в основном, а в деревнях учитель сейчас занимал позицию "пониже Бога, повыше попа". И, понятное дело, деревня со школой считалась куда как более солидней даже, чем село с церковью. Забавно: в любой деревне учитель был сытно кормим мужиками, хотя те же мужики детей своих в школах обычно больше года не держали…

Это раньше, а сейчас – после появления шанса устроить ребенка "в механизаторы" – школа стала абсолютным символом деревенского престижа. Мужики – практически по всей России – школ понастроили даже больше, чем я ожидать мог. Намного больше, и часто даже не просили выдать "из казны" окна, двери и все прочее: целиком за свой счет строили. Но это были всего лишь здания. А с учителями… учителей катастрофически не хватало. Вдобавок возникла еще одна проблема, о которой раньше я просто не задумывался: здоровье школьников. Дети-то в школе вынужденно кучкуются, любая зараза сразу накроет всю школу – если за этим специально не следить. Поэтому была учреждена должность школьного фельдшера (и организовано сразу несколько десятков училищ для подготовки оных), но где их взять сразу сотню тысяч? Пришлось – временно, конечно – нарезать этим фельдшерам целые районы, и обеспечивать их транспортом подходящим.

С транспортом стало в текущем году полегче: Рейнсдорф-младший наладил в Ярославле выпуск моторов в количествах неимоверных (для всего лишь седьмого года неимоверных), и кроме "Самурая" на двух новеньких заводах начался выпуск уже отлаженного в Векшине фургончика с четырехцилиндровым микродизелем (на манер американского почтового в моем "исходном" мире: прямоугольная клепаная коробка, разве что с окнами) и машинки уже совсем легковой в моем понимании этого слова: горбатого "Запорожца". Последний делался как раз в Запорожье – новеньком городке, выстроенном на месте одноименной деревни в десяти километрах от Волховской ГЭС. А фургон так и остался без имени – потомку что его строили на совершенно частном заводе в Котке, и три финских и два русских инженера, заводик организовавшие, просто не смогли договориться о том, как назвать этот шедевр высоких технологий и "в народе" пока именовался просто "финским фургоном"…

В день они делали по два десятка фургонов – и половину продавали англичанам (куда он шел с названием "Суомалайнен", то есть попросту "финский"), за что выплачивали мне четверть стоимости британским же золотом "за мотор". Но так как фургон продавался за двести фунтов, прибыли у них хватало – и они производство активно расширяли, обещая через год увеличить его впятеро.

Еще один завод, выстроенный в Городце, стал делать "Глазастики" – с новым дизельным мотором аж в сорок "лошадок". Мотор был практически копией урюпинского, но копией уже алюминиевой и высокооборотной, так что с задними двускатными колесами грузовичок теперь перевозил до полутора тонн грузов. И называться он стал теперь "ГАЗель" – вот только завод пока делал их немного, хорошо если за год десять тысяч изготовят. Это пока на заводе сами моторы делать не научатся – а пока на конвейер шли моторы с Векшинского моторного.

Однако автомобилей все равно не хватало – автозаводы под Брянском все еще строились, и фельдшерам я мог дать лишь "Муравья", который делался уже на пяти "школьных" заводиках в разных городах. С бензиновым теперь мотором – но все равно с пятисильным ("пластмассовая" коробка передач на большее не годилась), к тому же машинка на своих двенадцатидюймовых колесах могли проехать далеко не в каждую деревню. Так что обдумав ситуацию, я объявил, что казенные школы будут открываться лишь в тех деревнях, куда сможет проехать фельдшерский фургон. Причем проехать самостоятельно и по дороге…

Параметры дороги тоже указал: ширина не менее шести метров "от канавы до канавы", сами канавы – два аршина шириной и аршин глубиной минимум, земли на полотно дороги насыпать на четверть метра… Да, суров канцлер. Но – справедлив: деревни по Россиюшке густо насыпаны, расстояние между ними – максимум километра три, ну если, конечно, только европейскую ее часть рассматривать (в Сибири я все же решил медицину "Самураями" обеспечить). Земляных работ на километр – хорошо если полторы тысячи кубов, а при нынешней дневной норме землекопа в девять кубов даже небольшая деревушка эту версту осилит за неделю не приходя в сознание. Вдобавок я обещал мосты – до тридцати метров длиной – ставить опять же "за казенный счет силами Державы" вне очереди, так что народ проникся. А прошедший учебный год, когда во всех "казенных" школах учащихся кормили завтраком и обедом бесплатно – сподвигнул мужиков на героический труд в области дорожного строительства лучше, чем любые пинки. И результат себя не заставил ждать…

Уже в конце июля пришли отчеты уездных "комиссий по дорожному строительству", организованных в каждом из строящихся (силами отставляющихся генералов) городов. Понятно, что генералам до мужиков особого дела не было, у них своих задач хватало – но раз уж можно себе в заслугу поставить то, что эти мужики "по своему почину" выстроили, так почему бы и не отчитаться? Отчитались: за период от посевной до сенокоса мужики выстроили чуть больше ста двадцати тысяч километров дорог. На которых было поставлено "мостов разных" почти пятнадцать тысяч.

Именно разных: бетонная труба, брошенная в ручей и засыпанная землей – тоже мост, только маленький. Большинство мостов все же были "средними": бетонированные каменные опоры и бетонная плита перекрытия метров до десяти длиной – и их строили "на глаз", изредка этим глазом поглядывая в справочные таблицы, составленные в новеньком "Институте мостостроения". Но за сотню мостов пришлось строить всерьез, хотя и по типовым проектам, и тут работенки подваливало и военным строителям, и мужикам. Потому что по каким-то, еще при Александре II введенным, нормативам нужно было реки "от десяти саженей шириной считать судоходными" (причем невзирая на их глубину почему-то), а на таких уже по правилам, которые Саша Ионов установил, высота судоходного пролета должна быть не менее пяти метров. Ну, сам мост-то и такой выстроить было все же несложно, но вот подъезды к нему требовалось насыпать неслабые…

А я – очень кстати – вспомнил просмотренный еще… да, лет восемьдесят назад – ролик с ютуба. Там как раз дороги грунтовые строили "с твердым покрытием" – не щебеночные, вроде нынешних шоссе, а именно "с твердым покрытием из земли". В эту самую землю просто досыпали цемента процентов пять, затем прикатывали катками – и получалось покрытие не сильно хуже бетонного. Я рассказал об этом Машке, она попробовала – и верст пятьдесят таких дорог выстроила. Получилось неплохо, отдельные мужики даже повадились из дороги "кирпич пилить". Правда, начинание было быстро пресечено, но дороги-то получались и хорошие, и недорогие!

Совсем недорогие – нужно-то всего лишь мешок цемента на метр дороги, на километр – пятьдесят тонн (при шестиметровой ширине этой дороги, между прочим). Конечно, полста тонн – тоже немало, но всяко меньше, чем щебенку возить. А если учесть, что одноразовая цементная печка обходится рублей в двести… нет, денег жалко, пусть мужики их сами забесплатно строят. Напечатаем брошюрку с инструкцией, шаровые мельницы… надо будет попросить передвижные сделать, на грузовике. А еще потребуются машины, которые грунт с дороги с цементом мешают, катки в ассортименте…

Впрочем, если сейчас за дело взяться, то следующим летом можно будет всерьез этими дорогами заняться. А то инженеров-то много, а работы для них… тоже много. Но эта – важнее прочих. Не всех прочих, но многих. Да и заводы-то в большинстве пока лишь строятся, найдется кому поручить все придумать – а я займусь делами поважнее. В конце-то концов, я тут канцлер или дорожник?

Ну, канцлеру все же приходится иногда и дорожником побыть. Я вот, после завершения постройки Окружной дороги (железной, понятное дело), взял и нарисовал на карте МКАД. Примерно нарисовал – все же я помнил только один ориентир "моего" старого МКАДа из будущего: от платформы "Лось" до "кольца" примерно восемьсот метров. То есть точно восемьсот, только я не совсем помнил – до внутреннего края дороги, или до внешнего, или вообще до осевой и от начала или конца платформы измерял я это в гугль-мапе. Впрочем, и это было неважно: на Ярославской железной дороге пока никакой такой платформы вообще не было. Так что нарисованная мною дорога (в форме яйца) наверняка со "старой" если и совпадала, то местами и случайно, и вообще она получилась в сто одиннадцать километров длиной. Тем не менее строить ее все же начали (надо же куда-то девать строителей Окружной дороги), но главным ее назначением стало обозначение на местности границы… нет, не Москвы, городская граница как раз по Окружной и была установлена. Но по специальному указу любое строительство между Окружной и МКАД было запрещено. Да и уже построенное потихоньку ломалось, и на всей этой территории высаживался лес.

Вроде как "зеленые легкие Столицы" – ну, в выступлении по радио я так и сказал. Но смысл на самом деле был несколько иной. То есть сама дорога – это разгрузка Москвы от транзитного автотранспорта (когда ее достоят транспорта наверняка уже будет много). А вот "примосковские" деревеньки, московской полицией не ласкаемые, а своей не обеспеченные, давно уже стали местом дислокации разнообразных бандитских "малин". И их хотя бы убрать подальше уже было неплохо (ну и почистить слегка заодно), а деревенские жители… Кто захотел "сладкой городской жизни", те с удовольствием перебирались в новые городки. Те, кто решил остаться в деревне – в колхозах моих жить и работать тоже было повеселее и, главное, посытнее. Ну а те, кто переселяться категорически не хотел… таких было немного, но все же были. И они-то как раз и занялись высадкой лесов (а для начала хотя бы работали в лесных питомниках). И тоже строили дороги – сами. Потому что тоже хотели и школ детям, и медицину себе. Ну и чтоб можно было "на ярмарку выехать"…

То, что дороги "сами строились" – радовало. К тому же "сами строились" не только проселки: полностью закончилось и строительство Московской окружной дороги уже рельсовой. Правда, она несколько отличалась от первоначально утвержденного проекта: два пути были выстроены электрифицированными, и по ним пошли уже настоящие пассажирские электрички. Причем Илья к их разработке отношения уже не имел (их разработали и выпускали инженеры с новенького завода в Твери – с год назад "присоединившего" купленный мною у бельгийцев тамошний вагоностроительный), но по этим же путям ходили и разработанные им (по образцу "грузового трамвая) электровозы. Настолько успешно ходили, что предлагалось и оставшиеся два пути – грузовых – перевести на электротягу, несмотря на то, что для этого требовалось перестроить четыре больших моста и пару маленьких: их поставили "до меня" и слишком низкий пролет не позволял подвесить провода. Однако и этот вопрос решал не я: министерство же нужно не только для обеспечения их руководителей красивыми мундирами.

Министерства нужны чтобы их руководителей награждать орденами – вместе с теми, кто в этих министерствах делал полезные дела. Иосса получил еще один орден – вместе с пятью геологами, которые нашли на реке Унде у села Новотроицкое коренное месторождение золота. Пришлось, правда, "внепланово" со станции Оловянная прокладывать узкоколейку в сто десять верст, что потребовало (в связи с горным рельефом) изрядных затрат, но "живое" золото-то важнее! То есть мне пока и зарубежного хватало, однако "запас карман не тянет".

Золото там было в кварцевых жилах (именно о них я вспомнил, когда Федя Чернов начал песок в пыль перемалывать чтобы бетон упрочнить). К тому же золота там оказалось много, а кварцевой пыли наделают еще больше – будет из чего побольше шпал поотливать, а как выщелачивать из этой пыли золото какими-то циановыми соединениями, химики уже давно придумали. Осталось этим химикам теперь свои придумки реализовать "в промышленных масштабах", но они наверняка справятся: ведь жена давно уже обеспечила им "режим максимального благоприятствования", и число их быстро росло. Что меня радовало, поскольку жене самой с цианидами возиться не стоило…

Камилла, отдохнув от родов, впервые доверила Андрюшку заботе нянек и утащила меня в театр. Не просто так, а на гастрольный спектакль очень знаменитой актрисы. Актриса оказалась и на самом деле "от бога", а вот спектакль – полный отстой. Назывался он "Гедда Габлер" – какая-то трагедь из зарубежной жизни о несчастной судьбе женщины, считающей всех недостойной себя. В общем, в конце все умерли – но все даже помирали как-то неестественно. Лично мне спектакль показался жалкой пародией на что-то серьезное, но актриса, исполняющая главную роль, даже здесь сумела показать, что она – настоящая звезда.

Судя по всему, спектакль показался плохим не мне одному: хотя мы с Камиллой пошли в театр как бы "инкогнито", билеты купили без проблем прямо в кассе перед началом спектакля. И не только мы вдвоем, но и "сопровождающие лица" тоже, а зал оказался полупустым. Да и большинство зрителей во время сцен без главной героини занимались чем угодно: ходили по залу, разговаривали вслух не понижая голоса…

Жена, очевидно тоже понимая, куда мы пришли, по окончании спектакля виновато произнесла:

– Саш, ты не сердись, пожалуйста. Я просто очень хотела увидеть Коммиссаржевскую на сцене, а в Петербург ты же со мной для этого не поедешь.

– Солнце мое, ты очень вовремя это сказала.

– Саш, ну извини…

– Камилла, ты на самом деле сейчас сказала очень вовремя самые правильные слова. И это были не извинения – ради тебя я готов хоть в оперу идти, хоть в деревенский балаган, и пойду с радостью. Но ты назвала фамилию… пойдем к ней в гримерку, поблагодарим за подаренное нам искусство.

– А нас пустят? Да и неудобно как-то… она ведь, наверное, устала после спектакля.

– Нас везде пустят, если ты забыла. Даница! Мы идем к Вере… как ее по отчеству? В общем, к Коммиссаржевской.

– Федоровна – уточнила Камилла.

– Уважаемая Вера Федоровна! – обратился я к сидящей перед зеркалом женщине, с явным неудовольствием воспринявшей визит каких-то зрителей. Скорее всего, неудовольствие было вызвано тем, что мы ввалились и без обязательного, похоже, букета цветов, и без представления – потому что Даница просто запихнула куда-то в темный уголок какого-то мужчину, попытавшегося пресечь наше вторжение.

– Я очень рад, что мне удалось поглядеть ваше выступление, хотя спектакль, откровенно говоря, показался мне редкостной дрянью…

Вера Федоровна развернулась на стуле так, как будто ее пнули, и во взгляде ее явно читалось желание убить меня самым изощренным способом. Но если бы от каждого ненавидящего взгляда я худел хотя бы на грамм, то давно бы стал невесомым, так что я просто продолжил:

– Не знаю, кто у вас был режиссером, но я его бы выгнал без выходного пособия, причем предварительно попинав ногами. Но вы даже в такой идиотской постановке смогли продемонстрировать высочайшее мастерство…

– Извините его, Вера Федоровна, – Камилла сочла необходимым вмешаться, – мой муж, к сожалению, ничего не понимает в театре. По правде говоря, сам спектакль и мне показался не… лучшим, но вы и в нем смогли блистать. Я вам должна признаться, что даже сейчас, если закрыть глаза, я вижу вас на сцене. Только вас одну – настолько вы ярко изобразили…

– Только я глаза закрою, предо мною ты встаешь – тихонько пробормотал я, но все услышали. Ярость в глазах Веры Федоровны погасла, а в глазах Камиллы появился откровенный интерес: все же мы давно уже начали понимать друг друга без слов. А мне как раз в голову пришла одна идея…

– Вера Федоровна, я повторю: этот спектакль не для вас, вы достойны большего. Гораздо большего, и я знаю чего именно. Как минимум – мировой славы, и вы ее получите. Я прошу вас сняться в кино.

– А вы кто? И чего вы вообще хотите? – Коммиссаржевская была все же великолепной актрисой, и ярость, смешанная с возмущением, ввела бы в заблуждение любого – но я-то успел посмотреть в молодости многие десятки, если не сотни, по-настоящему художественных фильмов, поэтому "поймал" и искру заинтересованности.

– Всего лишь любитель кинематографии. Но, думаю, как снимать кино, я знаю получше многих. И что снимать – тоже, а вот как играть – знаете уже вы. А поможет нам превратить все это в действительно прекрасное произведение искусства Алексеев.

– А это кто? – тут в голосе актрисы кроме заинтересованности уже ничего не осталось.

– Константин Сергеевич, я его попрошу помочь. Да, он из купцов, но в театральном искусстве разбирается неплохо…

– Не знаю такого.

– У него псевдоним театральный – Станиславский. Наверняка знаете.

– Мне кажется, что вам стоит поговорить об этом с моим режиссером…

– Не стоит. Даница, ты знаешь, кто тут режиссер?

– Тот мужик, который вас пускать не хотел…

– Сделай ему так же больно, как было больно мне при просмотре этого спектакля, а потом…

– Нет! Даница, не слушай его, стой здесь! – вмешалась Камилла. – Саша, ты с ума сошел? Он же помрет… Вера Федоровна, Саша прав: вы заслуживаете мировой славы, и вы ее получите.

– Все помрут когда-нибудь – продолжил я. – Но вы, Вера Федоровна, на пленке останетесь жить вечно, такой же молодой и прекрасной. Соглашайтесь! Вы видели "Женитьбу Фигаро" надеюсь? Я к съемкам этого фильма тоже руку немного приложил, так что знаю о чем говорю. У вас же гастроль в Москве еще на неделю? Отменяйте все спектакли, займемся настоящим делом.

– Я не знаю до сих пор кто вы, но театр – это и есть мое дело. В конце концов нам просто нужно заработать денег, так что отменять спектакли я не могу.

– Кто у вас главный в театре?

– Это мой театр…

– Вера Федоровна, с глубоким прискорбием сообщаю: играя эти спектакли вы порочите свое мастерство. Но жизнь есть жизнь, и для ее продолжения требуются деньги, понимаю. Поэтому я выкупаю все билеты на все оставшиеся спектакли с условием, что вы в них играть не будете. Даница, распорядись там…

– Допустим, я соглашусь. Но почему вы уверены, что Станиславский станет вам помогать? И могу я все же узнать, кто вы?

– Константина Сергеевича я уговорю – я умею людей уговаривать. И, честно говоря, я очень рад, что меня не узнают в лицо даже петербуржцы. Зовут меня Александром Волковым, а это моя супруга, Камилла. Живу я тут неподалеку, там же и работаю. Канцлером Российской империи.

Глава 50

Выслушивая две недели сладострастные мечты брата о том, сколь страшна будет его месть, Александр пришел к выводу, что канцлер не был так уж неправ, приказав ссылать родственников бандитов в места весьма отдаленные. Конечно, далеко не все из ссыльных на самом деле могут нанести ущерб Державе, однако число пассажиров судна наводило на нерадостные мысли. А если верить местным газетам, что из полутораста тысяч ссыльных даже здесь на каторгу уже отправился каждый пятый, причем за такие нарушения законов, кои любой приличный человек счел бы гнусностью…

Впрочем, будучи довольно неплохим инженером, Александр искренне считал, что он и на этих забытым Богом островах сможет устроить свою жизнь честно и относительно хорошо – надо только работать над этим. Поэтому – получив при сходе на берег всего-то полтину денег, он тут же стал ее приумножать – для начала подрядившись на разгрузку того самого корабля, на котором приплыл сам. Очень удачно подрядившись: наблюдающий за разгрузкой судовой офицер отметил, что новичок сумел несколько иначе организовать работу небольшой артели "коллег по путешествию", так же возжелавших сойти на берег с небольшим финансовым резервом – и рассказал, где в городке человек, избытком финансов не страдающий, может найти приличное и очень недорогое пристанище. А человек, обладающий знаниями и желанием работать – отыскать достойный источник дальнейшего существования.

Через неделю Александр уже руководил набранной им самим бригадой на строительстве огромного завода – что позволило ему не только обеспечить личный достаток, но и завоевать определенную репутацию у местных властей. Поэтому и предложение его – на выработку которого у Александра ушел почти год – было принято с некоторой благосклонностью.

На самом деле на придумывание нового проекта ушел вовсе не год, просто когда строительство завода закончилось, бригаде делать стало вроде как и нечего: новых строительных подрядов не предвиделось. А прилично жить Александр уже привык – и он предложил доменный шлак выливать не просто "в чисто поле", а в формы – а затем из получившихся блоков выкладывать в море большие и широкие молы. Засыпая пространство между шлаковыми "стенками" выгребаемым со дна коралловым песком – а поверх – если нужда возникнет – можно и плантации какие-нибудь разбить.

Главная-то идея была не в плантациях: в получающихся узких и длинных заливчиках было довольно нетрудно хоть жемчужниц разводить, хоть пользующихся большим спросом на материке трепангов, водоросли всякие полезные, да и рыба должна будет в получающихся небольших пещерках больше приплода давать (о чем было прочитано в голландском журнале, регулярно доставляющемся в городскую библиотеку) – но главным стало то, что теперь шлак не засорял земли, пока еще под плантации весьма пригодные…

Когда же выяснилось, что перемолотый шлак способен, подобно цементу (хотя и весьма плохонькому), скреплять блоки – что позволило выстроить уже и нормальные волноломы в порту без особых затрат – Александр превратился в "Главного инженера треста морского строительства", а потребную технику власти заказали в Америке.

Сейчас, три года спустя, порт был уже полностью обустроен, а с каждым днем растущие "морские плантации" давали разной продукции столько, что в городе уже три консервные фабрики с трудом перерабатывали добытое. Однако Александра "прошлые заслуги" волновать перестали: из Кореи специально к нему приплыли посланцы тамошнего корейского руководителя государства и предложили заняться подобной работой уже в Корее. Но не в должности инженера, хотя бы и главного – а в должности "Помощника главы государства по освоению морских богатств". И в перспективе с высшим орденом Кореи в петлице и титулом корейского князя…

Еще в прошлом году я – вспомнив, как "дед" Семенов поднимал элеваторы в "скользящих опалубках" – распорядился "в каждом уездном городе с числом жителей более двадцати тысяч" поставить по такому "семидесятипятитысячнику". Не сразу, а по двадцатипятитысячной секции в год – ну и под это дело запустил в Саранске завод по изготовлению всего для элеваторов потребного оборудования. В губернских городах я запросил уже стотысячники, а в Москве, Петербурге, Харькове, Оренбурге и Петропавловске – по паре стотысячников. Поскольку по уездам руководить разъехались в основном офицеры в званиях немалых (минимум подполковники), а в губерниях теперь почти одни генералы правили, то мой указ выполнялся с особым рвением и с некоторым опережением планов.

Неплохим таким опережением: силосы, конечно, поставили как раз "по плану", причем местами даже и в сроки не очень уложились, зато фундаменты поставили "на всю программу", и почти всё нужное оборудование установить и наладить успели. Зерносушилки, погрузчики, прочее всё. Причем в Оренбурге "в целях перевыполнения" поднялся еще один завод по выпуску элеваторного оборудования. Причем "Оренбургский машиностроительный" был выстроен вскладчину уездами шести губерний (по инициативе как раз Оренбургского губернатора), а деньги на "складчину" уже уездные руководители собирали с устраиваемых в городах ярмарок и разных "увеселительных мероприятий".

И до каждого элеватора теперь была проложена железная дорога, причем даже в тех городах, где чугунки отродясь не бывало. Потому что узкоколейка – тоже железная дорога, и теперь зерно хоть по такой дороге, но можно возить туда-сюда в невероятных количествах. Что было и вовсе хорошо, но уже поднявшиеся элеваторы-то требовалось чем-то заполнить, а с этим пока имелись некоторые проблемы. Впрочем, и они потихоньку решались.

Женя Ключников – то есть Евгений Сергеевич, конечно же – притащил мне проект небольшого трактора. Совсем небольшого, под мотор Урюпинского завода. Или под мотор от "Самурая" – после того, как для авто был запущен в серию четырехцилиндровый двигатель, "старые" двухцилиндровики, способные работать хоть на керосине, были переданы на несколько новеньких "минизаводов". И хотя каждый из этих заводиков гигантом индустрии явно не был, вместе они уже выдавали почти сто восемьдесят моторов в сутки. Сюрприз такой: я рассчитывал, что каждый хорошо если десяток в сутки сделает – и под это количество Слава запланировал завод по выпуску небольших грузовичков. Грузовички – а, фактически, небольшие пикапы на полтонны – с конвейера уже пошли, к концу года по Славиным расчетам их будет делаться как раз по полсотни в день – а куда девать остальные моторы? Слава объявил под это дело конкурс, вот Женя ко мне и пришел.

Вовремя пришел и конструкцию свою очень неплохо обосновал: в стране ТОЗов (то есть "Товариществ по совместной обработке земли") крестьяне учредили уже за двадцать тысяч – но этой "совместной" земли у большинства все же очень мало, и гонять к ним "большие" трактора из МТС просто невыгодно (не говоря уже о том, что и не хватает их), а вот такую микромашинку – ее можно ТОЗам просто в аренду сдавать. Управление ей – очень простое, ребенок освоить может. Цена… самый дешевый вариант – с "лигроиновым" мотором и железными колесами без шин – должен был стоить в производстве порядка двух с небольшим сотен рублей. А самый дорогой – с четырехцилиндровым урюпинским дизелем и колесами с резиновыми шинами – чуть больше пятисот.

Ну что… денежка у меня в загашнике была – на закупку некоторых специальных станков, их и не очень много-то и требовалось. А у Славы, если я верно помнил, ещё с полсотни почти построенных городков не были пока "специализированы" под выпуск чего-либо. Так что сам предложил – сам заводами и занимайся, а у меня есть дела и поважнее. Самое важное из искусств развивать нужно.

Уговорить Алексеева было очень несложно: я попросил этим заняться Зинаиду Николаевну и уже через день Константин Сергеевич нетерпением сидел у дверей моего кабинета. Не знаю, как там в Петербурге дела делались, а в Москве Юсупова культуру в массы двигала самым действенным образом: все, что ей нравилось (точнее, все, что она считала именно "культурой") обильно удобрялось из бюджета ее любимого министерства. Ну а то, что она считала "упадком и развратом" – столь же обильно, и тоже за счет бюджета, мешалось с дерьмом в "свободной прессе". Которая, понятное дело, сама из того же источника отхлебывала.

Что же касалось именно театров – которые для Зинаиды Николаевны априори были "носителями культуры в массы" – то министерство могло вообще постановку нового спектакля целиком оплатить, и часто так и поступало – а расхлебывать эту деятельность приходилось мне. Потому что я за восемьдесят лет так и не освоил правил общения в высшем свете, а точнее – так и не научился "изысканно шутить". Когда Юсупова как-то задала вопрос, а не стоит ли государству вмешаться в театральную жизнь рублем, я по простоте душевной согласился: театр, сообщил я Юсуповой, если существует лишь на кассовые сборы, начинает потакать низменным вкусам беднейших слоев общества, а это неправильно. Ну и похвалил в очередной раз ее вкусы…

– А если мне какой-то спектакль понравится, а потом вы решите, что он как раз этим низменным вкусам потакает? – поинтересовалась госпожа министр.

– Тогда я вас сошлю в Сахалин, чтобы вы, рубя уголек в шахте, компенсировали ущерб казне. А как компенсируете – снова работу министром продолжите…

Зинаида Николаевна похихикала – но кто этих канцлеров знает? Так что все новые пьесы теперь она отправляла на утверждение мне. Конечно, я их не читал – поначалу полагался на вкусы жены и девочек, однако Камилла меня постоянно этим подкалывала. И тогда я перевалил эту работенку на секретариат. Странный – для нынешних времен странный: в нем работали исключительно молодые дамы. Но у девочек в такой работе есть куча преимуществ – во-первых, они просто более усидчивы. А во-вторых, если им что-то очень нужно, то отказать им в этом нужном становится весьма непросто, ну а фантазии их в плане способов добычи информации шпионы позавидуют!

В театре мысль у меня родилась вполне конкретная, однако возникли мелкие проблемы при ее имплементации. И первой проблемой стало то, у Зинаиды Николаевны никто даже и не слышал о том, что мне было срочно нужно. Повезло однако, что Марша – которая отдыхала дома после рождения ребенка – зашла "на минуточку" в офис подруг проведать. Так что на простой вопрос ответ я получил примерно через полчаса:

– Александр Владимирович, да, мы нашли эту пьесу. Только она называется не "Ханума", а "Ханум", ее написал некий Цагарели. Вот справка по автору – Марша протянула тоненькую папку, – а сама пьеса… вы знаете, ее пока на русский язык не переводили, так что ее подготовят не раньше чем через час. Сейчас девочки стенографируют перевод, потом расшифруют, напечатают…

Ну, можно сказать, повезло: я вроде помнил, что пьесу писал какой-то классик грузинский, и вроде как сильно до революции – а ведь могло оказаться, что он ее как раз только пишет… По счастью, конфуза не случилось и я "просто вспомнил" что-то по случаю ранее виденное, слышанное. Надо бы срочно еще "вспомнить", где виденное и слышанное. То есть… ой!

– Постой, если не переводили…

– Я позвонила князю Багратион-Давидову, Тифлисскому предводителю, он как раз пьесу и опознал. А сейчас его адъютант диктует перевод с листа. Медленно диктует, и гораздо хуже чем вы переводит, но он-то простой полковник в отставке, не писатель – так что быстрее просто не получается, извините. Да и то примитивный подстрочник будет. Мне поправить перевод?

– Неси как есть – ну теперь не стыдно и Юсупову озадачить уговариванием Станиславского. А слышал… допустим, в пересказе чьем-то. Мало ли знакомых на Кавказе служило! Или вообще, два соседа-офицера в купе делились, один грузин, а второй, скажем… Интересно, в этой жизни я хоть раз в купе с соседями ездил? Так, когда там эту пьесу написали?

Что хорошо, когда весь секретариат состоит из молодых девиц, то это возможность подменять при необходимости подругу. Девочки сами сообразили, кто нынче "самый нужный работник", и кормить дочку Марши отправилась другая молодая мамочка: по моим прикидкам в секретариате интервал между рождениями детишек не превышал пары месяцев. Замуж-то они все уже повыходили после переезда в Москву, ведь секретарь канцлера – невеста на зависть, а в министерствах рядом сплошь молодые парни работают. Но работа есть работа… даже такая дурацкая, как сегодня случилась. Марша конечно же погорячилась, говоря про час, нужный для подготовки перевода, ведь даже просто продиктовать пьесу… фильм-то, насколько я помню, двухсерийный получился, а тут нужно было еще и перевести с грузинского. В общем, текст я получил на следующее утро. Открыл, начал читать – и перед глазами проплывали кадры неоднократно виденного фильма. Не очень-то совпадающие с читаемым…

Все же хороший секретариат – это счастье для любого бюрократа! Марша текст подготовила правильно: печать через четыре интервала, трехдюймовое поле справа: правь – не хочу! Так что рука сама потянулась за карандашом. Итак, начнем… с начала. То есть буквально с титров…

– Марша!

– Слушаю, Александр Владимирович.

– Вопрос у меня возник. Вот тебе стихотворение… кусочек стихотворения. Это – перевод с грузинского. Нужно узнать кто автор, и по возможности само стихотворение… на русском, можно подстрочник.

– А… хоть название-то вам известно? Ясно, я постараюсь.

И вот когда она ушла стараться, дежурная секретарша доложила по интеркому:

– Александр Владимирович, к вам посетитель. По его словам Зинаида Николаевна сообщила, что вы его ждете. Зовут… Станиславский или Алексеев, это он сам так назвался… хорошо, я провожу.

И вот сижу я как дурак, а в кабинет заходит… такой усатый брюнет. Алексеев, Константин Сергеевич собственной персоной:

– Здравствуйте, ваше высокопревосходительство, мне княгиня Юсупова сообщила, что я вам понадобился для… – он запнулся. Странно, у актеров обычно эмоции лучше выходят, а тут "игра в испуг" просто в глаза бросается.

– Да, проходите, садитесь. Вот пьеса… черновой перевод, его скоро причешут.

– Вы желаете поставить ее в театре?

– Желаю снять в кино. И знаете что? Вам лучше в ней и самому сыграть, как раз князя. Играть будут Лиза Садовская дочку купца, Вера Коммиссаржевская главную роль, а… скажем, Ольга Книппер – ее соперницу. И племянника князя пусть играет Москвин. Остальных актеров сами подберите…

– И все они согласны?

– Надо будет – уговорим, считайте что согласны. Как управлять этим сборищем талантов, вам виднее. А что должно получиться – я вам расскажу…

Из-за неплотно закрытой двери раздался звонкий голос Марши:

– Иосиф? Вы же поэт сами, помогите: у меня есть перевод нескольких строк с грузинского, а нужно узнать кто их написал… да, на грузинском написал. Нет, я не знаю…

– Марша, дверь закрой! А вы, Константин Сергеевич, перестаньте изображать кролика перед удавом, я вам все равно не верю. Значит так, работы будет много, и работы непростой. Времени у нас… к Рождеству фильм должен выйти на экраны. Это – всего лишь подстрочник, но вам стоит его почитать, дабы с сюжетом ознакомиться, – я нажал на кнопку интеркома: – Марша!

Дверь снова открылась, и юная мамашка с сияющей физиономией вплыла в кабинет:

– Иосиф сказал, что очень похоже на "Подражание Мухамбази" Орбелиани, только одна строка вроде лишняя. Кто такой этот Мухамбази, я пока не выяснила, а Джамбакуриан-Орбелиани, Григорий Дмитриевич – генерал от инфантерии, единственный достойный поэт из грузин в прошлом веке. Через десять минут придет Манана, ей князь Багратион-Давидов стих продиктует, а я подготовлю досье на генерала пока. Да, Иосиф перевод похвалил…

– Какой Иосиф?

– Джугашвили. Я просто не знаю других грузинских поэтов, поэтому у него и спросила.

– Поэтов? Ах, ну да… Спасибо. Запиши: всем, кто вчера с пьесой работал, премия в четверть оклада. Тебе – за выход во время отпуска и проявленные ум и сообразительность – два месячных оклада. Манане – месячный, и пусть мне найдет композитора-грузина, или который хотя бы долго в Грузии жил. Джугашвили в понедельник хочу видеть здесь, в кабинете, а тебя два месяца хочу не видеть на работе совсем. Иди дочку растить! Ах да, я зачем тебя звал-то… Принеси копию пьесы для господина Алексеева и отправляйся домой.

– Позвольте поинтересоваться, – уже не прикидываясь испуганным, спросил Алексеев, – а почему столь разные премии? Я вижу, что эта юная дама явно иностранка, а имя Манана вроде грузинское…

– Потому что у Марши дочери месяц, Манане через пару месяцев рожать, а по положению о женском труде они должны быть в отпуске и на работу не ходить. Но все равно ходят, так что… Ладно, вернемся к нашим баранам. Кто там у нас, Москвин, вы, Садовская, Коммиссаржевская, Книппер…

Алексеев довольно заржал. Кажется, последний раз в этом году.

Джугашвили приехал, как я и просил, в понедельник. И привез с собой оригинал пьесы, на грузинском – я об этом специально попросил. И прямо с корабля (для срочных поездок все же использовались теперь в основном именно "Хиусы") не на бал, а в мой кабинет попал – я приказал в секретариате его сразу ко мне отправить. Буквально через пару минут после того как Камилла зашла, пытаясь "отнять обратно" временно "под кино" реквизированный библиотечный зал строящегося химического института, но пока победить меня она не успела – поскольку когда жена приготовилась использовать "самые веские аргументы", как раз Джугашвили и вошел с папкой в руках – и Камилла тихонько отошла в уголок, дабы не мешать – но не ушла, очевидно надеясь продолжить спор после завершения визита. Разговор Иосиф Виссарионович начал конечно же с проблем в Колхиде, точнее, с того, как эти проблемы решались:

– Мы в Поти выстроили небольшой завод по выделке барж, деревянных, по триста тонн. Баржи выходят очень дешевыми, до пятисот рублей…

– Деревянных? Они что, одноразовые? Ведь возить-то мокрый ил нужно…

– Зачем одноразовые? На заводе их, как в старину, смолят. Только смолят не как в старину, а гудроном, что с нефтяной фабрики в Баку остается. Потому баржи вообще не текут и даже не намокают, хоть и из ольховой доски собираются. Моторы для них в железнодорожной мастерской в Тифлисе выделывают, по образцу мотора для трактора. Но это временно, в Кутаиси почти достроен завод, который будет эти моторы делать…

– Ладно, вы лучше знаете, как правильно там все устроить. Меня другой вопрос волнует, и вы мне в этом поможете. Именно вы, просто больше некому. Вы пьесу, что захватили, читали уже?

– Раньше – нет, я, честно говоря, о ней и не слышал. Но в дороге-то особо делать было нечего, прочитал.

– Это хорошо. А теперь мы с вами ее переведем на русский. Вы мне переведете, объяснив подробно каждую фразу, ну а я попытаюсь все это изложить уже на литературном русском. Сроку нам – неделя, надеюсь управиться…

– Извините, Александр Владимирович, но мне кажется, что есть гораздо более важные дела…

– Саш, а тебе не кажется, что ты вообще сейчас какой-то ерундой заниматься стал? – добавила Камилла.

– Может быть и ерундой, но пока не попробую – точно не узнаю. Иосиф Виссарионович, нам не дано предугадать как слово это отзовется, но попробовать-то стоит?

– Попробовать перевести эту комедию?

– Нет, поугадывать. Вот как вы думаете, о чем эта пьеса? И если ее поставят в московских театрах, в кино снимут, какая будет реакция публики?

– Простая, незамысловатая комедия, глуповатая местами. Зрители, из тех кто попроще, вероятно посмеются. А вы ожидаете чего-то другого?

– В восемьдесят втором году простой заведывающий станцией на Закавказской дороге пишет пьесу, водевиль. В том же году ее ставят в театре – и хотя избытка грузинских пьес в Грузии не наблюдается, про нее почти никто и не слышал даже. Конечно, ее уже двадцать лет НЕ ставят, хотя вещица-то и забавная, и в постановке вроде несложная. Почему?

– Почему? Да она просто скучная.

– Но это лишь одна сторона великого произведения…

– А вторая? – поинтересовалась Камилла.

– Пьеса полностью объясняет публике, на простом, доступном языке объясняет не только экономические основы современного капитализма, но и показывает его гнусность.

– Да что вы говорите! – с едким сарказмом "удивился" мой гость.

– Правду. Берем армянского купца. Он – положительный персонаж или отрицательный?

– Мразь он, – ответила Камилла, успевшая прочитать уже "мой" черновой "перевод", – ведь он за титул дочку готов продать…

– Князь – тоже подонок, ведь фактически он славу предков своих продает…, - добавил я. Но спрашивается вопрос: зачем купцу княжеский титул?

– Тщеславие? – неуверенно спросил Джугашвили.

– А говорите, что читали. Он же сам – я имею в виду купец этот – ответ исчерпывающий дает. Где это… "Во-первых, князь мне задолжал пятьсот червонцев, он много приданого не потребует, во-вторых, родственники княжеские тоже у меня в руках, в-третьих, поместье само плывет мне в руки". А вся политэкономия капитализма в этой пьесе еще проще описана: дешево купить, дорого продать, чтоб побольше взять и поменьше дать… А ведь дорого продать можно лишь то, что другие дешево купить не смогут – потому что там больше нет. Великолепное описание монополистического капитала! Емкое, краткое, исчерпывающее. Публика думает, что она комедию смотрит, а на самом деле изучает политэкономию и осознает, что капитализмом этим занимаются люди, мягко говоря, плохие.

– Ну вы и напридумывали! – усмехнулся Иосиф, – из простого водевиля учебник политэкономии сотворили! Но в пьесе-то обо все этом ни слова!

– Это не я напридумывал, а простой грузинский железнодорожник. Который – в отличие от Маркса с Энгельсом – сам работу работал и откуда деньги берутся, знал. И – как человек безусловно честный и смелый – знанием своим поделился с народом.

– Интересно, где вы это все тут нашли?

– Я нашел? Это все написал известнейший грузинский драматург! А я… то есть вы, поскольку грузинского я не знаю – перевели. Вот, посмотрите…

Минут на десять воцарилось молчание. Иосиф быстро, но очень внимательно вчитывался в текст, Камилла с улыбкой смотрела то на него, то на меня. На него больше – ей было интересно глядеть на быстро меняющееся выражение лица грузинского парня.

– И это вы называете переводом? Тут же вообще ничего от Цагарели нет…

– Ну, как смогли, так и перевели, имена-то те же самые? Вы русский не очень хорошо знаете, я грузинского совсем не знаю… могли мы что-то в результате слегка перепутать? Это называется нейролингвистическое программирование. Народ усвоит что "дешево купить, дорого продать" – признак плохого человека, а это уже немало. А что он еще усвоит – это мы с вами должны будем очень тщательно продумать и правильно все перевести на русский. А потом это – наш, точнее ваш правильный перевод – изобразят лучшие актеры России так, чтобы никто ничего из переведенного нами не упустил.

– Знаешь, Саш, бери пока библиотеку для съемок. А я еще и Гулико Махнадзе в кино сыграю, только ты уж имя мое в титры не ставь – улыбнулась жена.

– Какая Гулико?… – удивился гость.

– Невеста князя, Саша в последней сцене ее показать решил. Высокая, как гренадер, такая же усатая, еще кривая и хромая. Я как раз высокая, надену одну туфлю на каблуке, а вторую без… а лучше – Камилла улыбнулась, очевидно что-то вспомнив из детства – гречки в туфлю подсыплю. Хромать буду лучше не придумаешь! А усы приклею…

– Вы знаете, а так действительно получается смешнее… и на правду больше похоже – сообщил, дочитав до конца, Иосиф Виссарионович. – Я, пожалуй, помогу вам – ну как смогу. Хотя, мне кажется, большого толку от моей помощи не будет.

– Будет. Итак, солнышко, библиотеку мы тебе отдадим к Рождеству, а пока иди усы клеить.

Технически снимать новый фильм было гораздо проще, чем "Женитьбу Фигаро". В Козьмодемьянске фанатики кино- (и фото-) искусства из института Суворовой выстроили довольно неплохой завод по выпуску пленки, новенький завод в таком же новеньком городке Фрязино массово делал кинопроекторы и кинокамеры (то есть "студийных" – на тридцать пять миллиметров – кинокамер уже сделал больше десятка, из них две "трехпленочных"), для создаваемой киностудии уже были изготовлены проявочные машины, звукозаписывающее оборудование и монтажные столы. Люди обучились работе со всей этим добром, но одной техники для кино все же мало.

Неделя пролетела незаметно, а потом – еще одна, и еще… Ведь и на самом деле знакомый мне телеспектакль с пьесой Цагарели общего имел лишь название и имена персонажей, да и то не всех. Забавно: песни я почти все вспомнил, а вот текст… впрочем, молодой большевик, проникнувшись задачей, помог подобрать нужные слова. Но во время съемок – по мере появления все новых и новых фрагментов – память моя подсказывала "что сделано не так", и пьеса постоянно менялась, все больше приближаясь к известному одному мне оригиналу.

Возможно, что почти полностью бы совпала – однако не получалось уделять этой работе много времени. Страна-то менялась на глазах… причем на глазах у внимательно за изменениями следящей публики. Однако мне не хотелось, чтобы у этой публики (в основном – иностранной) возникло неправильное мнение о творящемся в России, так что пришлось приложить много усилий для формирования мнения исключительно правильного. А еще довольно много времени у меня стало занимать изучение фарси…

Глава 51

Станислав Густавович пребывал в состоянии более чем нервном, и в отделе промышленного планирования сотрудники старались ему на глаза не попадаться. Впрочем, в случившимся господин Струмилло-Петрашкевич винил лишь самого себя, хотя…

Утром из Горного департамента прислали бумаги с описанием нового месторождения железа. Хорошее месторождение, богатое – но так неудобно расположенное… То есть, если хорошо подумать, то расположение его и вовсе неплохое, если все верно распланировать то через год уже и руду можно начать добывать. Да и заводик металлургический там неплохо встанет, тем более для начала можно его поставить за одно лето. И это было хорошо – если не считать такой мелкой мелочи, что его можно было бы поставить уже летом текущим, а теперь придется ждать следующего. А все потому, что когда канцлер – еще прошлой осенью – попросил его завод такой вместе с рудником в план включить, то председатель Госкомитета по планированию делать этого не захотел. И не сделал.

Откровенно говоря, никто бы не сделал, и вовсе не потому, что сложно это. А потому, что любого, кто работой такой занялся бы, окружающие сочли бы сумасшедшим. А как иначе-то? Ведь о месторождении этом не было известно вообще ничего…

Опять неверно: как раз канцлер и сказал, что оно там есть. Вот только сказал он это настолько… очень неконкретно сказал: вот, мол, примерно тут есть железная руда, много. Надо, пока эту руду тут ищут, завод построить. И построил бы Станислав Густавович завод, а вдруг руды бы там не оказалось? Сам канцлер ведь не сказал даже какая там руда, а ведь от этого зависит и какой завод ставить. Ну, не очень-то и зависит, если ставить "завод имени Марии Петровны", но а если руды нет? Завод-то – это ведь не просто завод, это и дорога железная (причем канцлер сказал сразу двухпутную строить), и городки рабочие…

После обдумывание поступившей информации Станислав Густавович не утерпел, пошел кое-что уточнить непосредственно у Волкова:

– Саша, какого дьявола?

Волков оторвал взор от бумаг на столе, поднял голову:

– Это ты о чем?

– Я о заводе в Куртамыше. Почему ты сразу не сказал, сколько там этой руды железной?

– Как это не сказал? Сказал – много. И сказал, что неглубоко. Что, нашли?

– Да, сегодня письмо принесли от Иоссы. Надо завод ставить.

– Ну так ставь, я что – запрещаю?

– К следующей осени будет готов, ну, по крайней мере первая очередь. Небольшая – по прикидкам, пять-шесть печей Марии Петровны, тысяч на двести пятьдесят в год по чугуну. Больше вряд ли выйдет выстроить, дорогу пока получится лишь узкоколейку проложить, да и то однопутную… рельс не хватает. Эх, знать бы заранее, так привезли бы хоть австралийских рельс, а сейчас и узкоколейку разве что старыми, еще американскими…

– Ну на восемьдесят-то верст рельсы найти можно… Слава, а почему вообще эта стройка в план не включена? Я же вроде еще в прошлом году просил.

– Просил, просил… приказывать надо было! А так… ну сказал, так тебе никто и не поверил.

– Людям верить надо!

– Насчет людям – я бы еще подумал, а вот тебе… говоришь загадками, а я их разгадывай. Да что там, у тебя вся семейка только и норовит, что мне загадки подкидывать. И если бы не Мария Петровна…

– А что Мария Петровна?

– Так она, никому не говоря, завод свой промышленной керамики наладила выпускать детали для домн на двести восемьдесят кубометров. Так что теперь такая домна и ставится за месяц всего, и в деньгах постройка выходит в пятнадцать тысяч.

– Что домна быстро и дешево получается – это хорошо. А вот во сколько теперь обойдется к такой печке вся обвязка? Размерчик-то вроде не очень у нее стандартный…

– Саш, она на этом заводе теперь делает всё. Кожуха, колошники, элеваторы, огнеупоры даже – вообще всё. Домну на месте только собрать требуется!

– Тоже неплохо. Надо будет ей пряник, что ли, к праздничку купить… а вот на сэкономленное ты завод в Куртамыше и строй!

– Сэкономленного не хватит даже чтобы начать строить твоей женой придуманное…

– Так, а Камилла что придумала? Мне она вроде ничего особо страшного не рассказывала.

– А ей же газа коксового всё время не хватает, вот она и заставила Угольный институт придумать как делать металлургический кокс из газового или даже длиннопламенного угля!

– И?

– Придумали… а Луховицкий завод придумал, чтобы его делать. Молодцы, что! А я теперь срочно строй на Польской окружной дороге минимум пять таких заводов!

– Строй, я согласен. А почему срочно?

– Так домны-то, спасибо Марии Петровне, нынче по одной в неделю запускаются, где им еще-то коксу набрать? А тут мне вот еще о чем думать приходится: пустим весь уголь на кокс, чем электростанции топить?

– Газовый, говоришь, годится? И длиннопламенный? Это ты вовремя сказал… Слава, нужно будет построить еще один такой заводик коксовый. В… где у меня тут карта-то? Вот где-то здесь. А то там скоро лесов вообще не останется. Ну и, само собой, угольный карьер выстроить придется… вот тут. Двадцать километров к западу… ага. Тут и копай, метров на тридцать, я думаю…

– Волков, это ты просто так говоришь или приказываешь?

– Господин председатель госкомитета, канцлеру по должности не положено трепать языком "просто так". Но я тебе не приказываю, в части планов всяких ты у нас самый главный. Поэтому я тебе просто сообщаю: здесь, на двадцать километров к западу от станции и на тридцать метров вглубь от поверхности Земли может оказаться огромное месторождение угля длиннопламенного или газового. Место запомнил? Иди, работай…

Звонок в Горный департамент ясности не принес: Иосса сказал, что ни о каком угле в районе Петровска Забайкальского неизвестно – но неизвестно потому, что угля там никто и никогда не искал. И вот теперь Станислав Густавович должен был решить: считать сказанное канцлером очередной шуткой или приказать Николаю Александровичу срочно послать туда экспедицию. Причем приказать право он имел – однако потерять уважение Иоссы в случае неудачи…

Сотрудники Госкомплана, завидя размышляющего над проблемой начальника, старались сделаться неосязаемыми.

Пока я занимался "высоким искусством", страна продолжала двигаться… куда-то вперед. Многие, очень многие люди внезапно поверили в то, что они смогут "своими силами" сделать многое – и начали это "многое" и делать. Николай Юсупов, например, закончив университет, вернулся в Петербург и занялся обустройством новенького завода. Сдается мне, что младший брат его изрядно "вдохновил", потому что завод этот должен был изготавливать "современные автомобили". Денег у семьи хватало, так что первым делом Николай Феликсович собрал команду из полутора десятков молодых инженеров, которые и занялись проектированием "лучшего автомобиля". Я не вмешивался: пусть сами стараются. Хотя все же немного "вмешаться" и пришлось: Зинаида Николаевна отдала им "на изучение" свою служебную "Чайку", а они подошли к вопросу очень серьезно, разобрав лимузин на составляющие части, так что пришлось княгине новую машину выстроить. Впрочем, невелики расходы – по сравнению со всеми прочими, конечно – зато "со стороны" казалось, что в стране каждый делает что захочет. В смысле, что захочет левая нога, и что порядка в России нет как и не было никогда…

В формировании правильного впечатления о творящемся в России помог известный мне господин Панин, Константин Харлампиевич – не очень удачливый строительный подрядчик. В этой жизни не очень удачливый, а ведь в прошлой он выстроил мне очень забавный городишко. Сам выстроил, причем и сам его придумал – ну я сейчас я ему предложил эту его "старую" придумку воплотить в… немного в другом месте. И – немного в других масштабах. Панин, конечно, слегка засомневался в возможности выстроить задуманное, но я его успокоил: дело вполне возможное. А если в процессе строительства еще и постоянно вслух "слегка критиковать" заказчика, то никому и в голову не придет, что здесь что-то не так. То есть совсем не так, как это выглядит.

Кличка "заборостроитель" в зарубежной прессе прилипла ко мне накрепко – ведь каждый новый город или даже рабочий городок в существующих городах обносился высоким железным забором. А уж постройка многоэтажных домов с фундаментами "на ровной земле" с последующей засыпкой дворов и улиц породила даже новый термин в строительстве. И на вопрос "чем занят" многие, очень многие техники честно отвечали "град на холме ставлю"…

Довольно много этих "градов на холме" возводились в Царстве Польском. Собственно, сама идея снова делать "насыпные города" возникла в попытках придумать, куда деть пустую породу при выкапывании как раз угольных карьеров в Польше – для отвалов землицы выкуплено не было. Тем более что "Царство Польское" с начала лета окончательно стало понятием сугубо географическим, причем это прошло даже гораздо более спокойно, чем в Финляндии: никаких особых преимуществ Привисленские губернии по сравнению с остальной Россией не имели, а теперь потеряли и "недостаток". Последний, я надеюсь: железные дороги в западной части Польши были перешиты на "русскую" колею. Формально прошла замена путей на "тяжелый рельс", но что делать, если шпалы под этот самый рельс сплошь бетонные и приспособлены исключительно под "русский размер"? Правда, шпалы пока там были не "напряженные", но уже с кварцевой пылью, так что я надеялся, что лет на десять их хватит.

Что же до рельсов – прокатные станы в Череповце и Старом Осколе были приспособлены под выпуск рельсов на самом деле "тяжелых": новый рельс весил почти что семьдесят пять килограмм на метр. Если я еще не окончательно забыл всё из "счастливого детства", это было заметно больше того, что тогда использовалось – но у меня с рельсами вышло именно так по той простой причине, что сталь была все же хреновенькая и шейку у рельса сделали дюймовую, хотя "по расчету" для хорошей стали и двадцать миллиметров было слишком. Но стали-то теперь завались, так что пока и так сойдет. А что рабочим более тяжелый рельс таскать труднее, так можно и побольше мужиков нанять…

Вообще-то работенка, как я понимаю, была адова, замене подлежало почти двадцать тысяч километров путей. Плюс с новыми путями прокладывались новые сигнальные коммуникации, местами трассы "оптимизировались", мосты новые строились – все это влетело в немаленькую копеечку. В сто двадцать миллионов рублей – и столь небольшими затраты сделали Илья со своими путеукладчиками, Мюллер с новыми цементными заводами – и промышленный комитет, все же придумавший, куда девать ежесуточно по девять тысяч тонн австралийского чугуна: его главным образом на рельсы и пускали. В смысле, треть примерно его уходило на плавку рельсовой стали…

Но раз уж образовалась удобная и дешевая транспортная система, то было бы глупо не воспользоваться возможностями, вот я и старался "воспользоваться". Так что у Панина одновременно строилось почти полсотни рабочих городков с разными заводами. Небольших городков, да и заводы небольшими были: завод по производству кетчупа, завод по изготовлению бутылок для расфасовки кетчупа, фабрика по изготовлению крышек для бутылок с кетчупом…

Каждый такой городок представлял собой прямоугольник размеров примерно пятьсот метров на двести, окруженный высоким "парковым" забором. С одной стороны прямоугольника полтораста метров занимала жилая зона – там ставилось от шести до десяти трехэтажных домиков для рабочих и один пятиэтажный в качестве "ратуши". С другой стороны – в двухстах метрах от жилой части – ставился собственно завод. А между ними было что-то вроде "городского парка", обязательно с прудом, который служил заодно и охладителем для местной электростанции. И все это поднималось на пару-тройку метров над окружающей местностью, да еще за забором, городок окружающим, землички метров на десять в ширину подсыпали – кроме восточной стороны, где за забором, но на такой насыпи ставилась "традиционная" уже теплица "стандартного" размера десять на сто метров, поэтому там насыпь была уже в полсотни метров шириной. В принципе, такая "странная архитектура" позволяла утилизировать грунт, вынимаемый из карьеров, срочно создаваемых в районе Конина – на самых богатых угольных месторождениях Польши. Шахты там и раньше были, но много с шахт не получишь…

Конечно, заводики были не только кетчупные или, скажем, по выпуску сушеных яблок. Первыми поднялись как раз заводы металлургические, выпускающие арматуру для железобетона – или "железные палки" для заборов. Причем сразу четыре завода, на каждом вагранка была производительностью тонн на двадцать в сутки (две, по очереди работающих), по паре конвертеров – совсем маленьких, тонны на полторы каждый – зато кислородных, и собственно прокатный "проволочный" стан. Все это было "вполне современным", даже станы были бельгийскими – причин не допускать изготовление в России железных палок для заборов у бельгийцев не было, а валки под арматуру доработали уже инженеры отечественные. Поэтому первый из этих заводов катал уже рельсы, правда "легкие", двадцатидвухфунтовые (или, по новой метрической классификации, Р30), как раз для узкоколеек.

Чугун туда поставлялся как раз австралийский – через Усть-Лугу возили, уголек использовался местный… ну а поскольку все эти "городки" связывала между собой и с угольными карьерами у городка Клечев узкоколейка, то поставки сырья шли без особых проблем. А если бы и случились какие перебои…

Панин постановку задачи понял верно, и в городках – вместе с домами и цехами – строились и склады весьма немаленькие. Вот взять тот же кетчуп: помидоры-то с полей идут хорошо если месяца два в году, а продукт нужно круглогодично выпускать. Вот в сезон томатную пасту быстренько варили, а бочки с пастой (из нержавейки бочки, понятное дело) закатывали – и на склад, откуда потом потихоньку обеспечивалось сырьем собственно кетчупное производство в течение всего года. Ну а так как городки были небольшими, склады делались подземными: если все равно территория землей засыпается, то несложно "подвал" соорудить подо всем городом целиком, а в России огромные погреба столетиями использовались для различных (в том числе и производственных) нужд. Хотя все равно выглядит все это…

Честно говоря, я даже удивился числу "проверяльщиков" из разнообразных иностранцев: почему-то всем было очень интересно узнать, зачем мелкие, в общем-то, предприятия строятся с такими сложностями. Линоров мне периодически докладывал о количестве "заблудившихся" немцев, венгров разных с чехами и австрияками, французов, британцев, американцев – даже испанцы отметились. Но мне было не жалко показывать достижения отечественной промышленности: да, по арматуре или, скажем, по рельсам для узкоколейки, выпускавшимся на этих заводиках, Россия была впереди… скажем, той же Испании, да. А если копнуть поглубже – то семь с половиной тысяч тонн рельсов в год изготавливало всего полсотни человек, что по производительности на человеко-рыло мало уступало тем же США. Причем при капитальных затратах чуть ли не вдвое меньших – так что довольно быстро повышенный интерес к таким городкам пропал. Да, старается русский канцлер Россиюшку в передовые страны вытащить, это бывает. Глядишь – лет через двадцать и догонит ту же Францию, или даже Германию – нынешнюю, да и то, если австралийцы не прекратят поставки чугуна. А то, что городки все на насыпном грунте строятся – так канцлер даже Петербург на насыпь высокую переставляет… третий год уже как переставляет.

Конечно на таких заводиках продукция качества не самого высокого получается, зато – дешево. И довольно много, по крайней мере все заводики в Царстве Польском уже строились "на местных ресурсах": и арматура, и цемент, и кирпич, лес даже – все свое. То есть из казны денежка вытаскивалась весьма умеренно. Но вдобавок одновременно решались еще две проблемы, о которых было отдельно сказано в одной из перехваченных службой фон Плеве докладных немецких разведчиков: во-первых, это своеобразно решало проблему "ненужных полковников", так как начальниками этих городков как раз отправляемые в отставку офицеры "старой" армии и ставились, а во-вторых, "удовлетворялись амбиции поляков". Вежливый, наверное, шпион попался: правильнее было бы сказать "шляхетский гонор", потому как польская интеллигенция всячески подчеркивала, что на заводиках этих мастерами поляки нанимаются, а русские мужики – разве что подсобные рабочие. Правда, самим "польским мастерам" было, как мне кажется, на гонор интеллигенции плевать, получили они работу с неплохой зарплатой – и хорошо, а то, что к работе еще и жилье человеческое бесплатно прилагается – так и вовсе замечательно.

Кстати, насчет "человеческого жилья". Оля Миронова – то есть Иванова, конечно – высказала мне свои соображения по этому поводу еще несколько лет назад, как раз когда я – тогда еще совсем "начинающий" канцлер – к ним просто так в гости заехал. То есть заехал-то я не просто так, а поговорить о перспективах "обучения девочек токарному делу" – ведь именно Оля в прежних жизнях этим очень неплохо так занималась. Ну и среди прочих полезных советов высказалась она и про жилье для рабочих. Суть ее высказываний заключалась в том, что ежели я желаю женщин активно к станку привлекать (против чего, кстати, категорически выступал Слава Петрашкевич), то жилье должно вмещать не только родителей и детей, а еще и бабушку с дедушкой. Потому как кто иначе-то за детьми присматривать будет?

Вопрос я переадресовал Феде Чернову, а он и рад стараться – и в результате появилась "серия типовых домов для рабочих городков" в развитие сделанного когда-то для Машки проекта. Красивые трехэтажные домики, на строительство каждого уходило, по расчетам Федора, сорок дней. Причем бригада из тридцати человек одновременно строила по четыре, а то и по пять таких домов – рабочие просто переходили к следующему пока в очередном бетон перекрытий застывал. К тому же домики на двадцать семь квартир (или на двадцать четыре и "магазин" в среднем подъезде) обходились – даже если считать вместе со всеми коммуникациями – чуть меньше пяти тысяч рублей. Или даже "чуть больше четырех", если строить не из глиняного, а из силикатного кирпича или "шлакоблоков" – но в Польше таких не строили.

Простые такие домики: однокомнатная квартирка (с отдельной кухней и совмещенным санузлом) для одинокого молодого рабочего, двухкомнатная – для молодой семьи без детей. Треха – уже с раздельным санузлом – для семьи с одним-двумя детьми и четырехкомнатная для семей, у которых детей уже много. Так что поляки – местных рабочих, как правило, брали опытных, а следовательно уже в возрасте и с семьей – получали чаще всего именно трех-четырехкомнатную квартиру. Ну а русские рабочие… в городки Польши направлялись молодые деревенские ребята "профессию освоить", с годовым контрактом, так что им чаще всего и однушки на двоих, а то и на четверых вполне хватало. Однако тамошние "интеллигенты" думали, что это польские рабочие такие исключительные…

Впрочем, и среди рабочих изредка встречались подобные индивидуумы. Некоторое время встречались, но быстро закончились: управляли-то заводиками именно русские офицеры, с четкими установками. Так что если кто-то начинал щеголять польским гонором и "проявлять националистические замашки", то этот кто-то мгновенно освобождал от своего присутствия и квартиру с удобствами, и городок, а иногда и Империю. Виктор Вильгельмович Валь очень по этому поводу ругался, ведь за такими "латентными националистами" его службе присматривать приходилось. И по его настоянию выгоняемым теперь сообщали, что "от работы на Державу" он увольняется всего на год, чтобы было время подумать. Так что Державу покинуть пришлось лишь нескольким особо упертым полякам.

Панину в Польше было работы еще года на три, так что в других местах подобные городки ставили другие люди. Много их требовалось, городков с заводами, очень много. И на Дону их ставилось даже больше, чем в той же Польше – причем начиная с самого истока. Дон, конечно, река известная и даже в некотором смысле культовая – но уж больно некузявая. В смысле для пользования не очень удобная: уже с середины июня большая часть реки становилась совершенно несудоходной. Причем решение проблем было предложено еще "при царе": некто Нестор Пузыревский пять лет назад уже провел все необходимые исследования и замеры, и как раз закончил проект шлюзования всей донской водной системы. Работал этот Пузыревский в управлении водных путей старого еще МПС – ну ему и карты в руки. Вместе с должностью начальника департамента этих самых водных путей новенького министерства речного транспорта. С первой важнейшей задачей "ошлюзовать Дон" – стране нужен уголь, а возить его по рекам в разы, на порядки дешевле чем по железным дорогам, которых вдобавок еще и не хватает.

Но все эти плотины, шлюзы – это опять цемент, сталь… фигова туча машин и механизмов – и чтобы все это изготовить, на Северском Донце и на Дону поднимались рабочие городки. За железными заборами – Дриттенпрейс уже с полсотни разных красивых заборов придумал, так чего же креативу-то пропадать? И "на холме" – Дон иногда так разливается, что все вокруг затопить норовит…

Правда Нестор Платонович поначалу очень возражал против моих планов "зашлюзовать" Дон с самых верховий. Повезло мне, что Пузыревский после пары "вводных" бесед, стал меня трактовать все же как инженера: некоторый опыт каналостроения и возведения электростанций в "прошлой жизни" дал мне возможность разговаривать если не на профессиональном уровне с очень грамотным гидротехником, то хотя бы на профессиональном жаргоне. Поэтому я узнавал от него о реальных проблемах, которые "в прошлый раз" получал на практике, и – самое главное – о причинах возникновения этих проблем:

– Александр Владимирович, да вы бога-то побойтесь! Ну раскопаете вы Дон в верховьях, но воды-то там больше не появится. Ее, воды-то, точно так же хватать не будет, даже на шлюзование – и окажется, что вся эта затея – выброшенные деньги. А ведь вы закладываете и рыбопроходные канальцы обводные, им там воды потребуется небось столько же, сколько нынче по Дону проходит. Ну, поменьше, однако вы же реку расширять собрались – вот, считайте, с лишней площади как раз избыток и испарится…

– Ну хорошо, Нестор Платонович, а сколько этой воды потребуется?

– Если только по верховьям считать, до Лебедяни, то… – Пузыревский открыл тетрадку, что-то проверил – выходит, кубометров десяти, а то и пятнадцати не хватит. Это уже с начала июля…

– То есть если я добавлю эти кубометры, скажем, в Епифани, то строить все это смысл будет?

– А вы господь бог?

– Я атеист, и верю лишь в человеческие силы. А в этих силах взять эти кубометры из Оки, вот тут, у Рязани, и по трубе их куда надо перекачать. Правда будет по дороге подъем в сто метров, но это всего лишь вопрос мощности насосов.

– А Ока у Рязани в июле уже – Пузыревский снова заглянул в свою тетрадку – это у нас кубометров четыреста… и если забрать пятнадцать, то…

– Пятьдесят, меньше смысла трубу строить нет. Пятьдесят кубометров заберем, тогда это обеспечит шлюзование на всю навигацию по всей реке. Я Дон имею в виду.

– Интересно… но тогда Оку мы опустим на фут, и проблемы с судовождением…

– А мы добавим эти полсотни кубометров через Москву-реку. Выстроим канал от Волги, вот отсюда, от… от Иваньково, скажем…

– И опустим уже Волгу. Александр Владимирович, Тришкин кафтан ведь пытаетесь залатать…

– Вы в этом уверены?

– Скажу нескромно: я довольно неплохой гидролог. Дон, Оку я изучил весьма подробно, насчет Волги сам не смотрел, но все же представление имею – должность такая. Воды у нас не хватает, и взять ее неоткуда.

Ну что, хорошо, когда проблему решаешь со специалистом. Сразу становится понятно, что можно сделать, а что сделать можно, но будет гораздо труднее. Гораздо-гораздо труднее, и дело вовсе не в инженерных проблемах. Инженеров – да, маловато, но они есть и с головой, как правило, дружат неплохо. А вот ширнармассы…

– Я знаю, где мы может взять воды в достатке. Ведь если я не ошибаюсь, в марте-апреле этой воды мы имеем слишком много? Так почему бы не взять эту воду весной и лить ее в реки все лето?

– А я уж на секунду подумал, что вы всерьез… – разочарованно протянул Нестор Платонович.

– А я как раз всерьез. Вот, указ уже пишу – я быстренько шуршал ручкой по бумаге – "задержать талую воду на три месяца от стекания в реки".

– Шутить изволите, господин канцлер? – это Пузыревский произнес уже с явной обидой в голосе.

– Никаких шуток, сколь ни странно. Просто я вам о смысле указа вкратце сообщил, а текст… текст примерно вот какой получается: "Обеспечить защиту ручьев и рек в Российской империи лесными полосами вне населенных пунктов. Полосы высаживать шириной в десять метров плюс ширина самой реки на каждом берегу, на реках шириной более девяносто метров установить ширину лесных защитных полос в сто метров". Ну, текст еще подредактировать нужно, но смысл простой: кусок леса десять на десять метров задерживает до пятидесяти кубометров воды на два, а часто и на три месяца. Так что когда все это будет устроено, то половодье растянется на пару месяцев.

– Ну, когда это еще случится… и сколько же земли-то под леса эти уйдет!

– Много. Однако, как показал опыт моего поместья в степи выше Царицына, лесополоса шириной в полсотни метров через каждые полкилометра урожай на оставшихся полях увеличивает вдвое. Но вы все же все равно правы в главном: воды всяко не хватает. Мы-то пока только о реках как транспортных путях говорим, а ведь вода и поля поливать нужна. Так что будем потихоньку перекачивать в Волгу реки уже северные. По мере возможности, конечно…

– Извините, Александр Владимирович, но мне кажется, что вы не… не совсем подробно изучили… не очень хорошо продумали последствия подобных проектов. Я думаю, что было бы хорошо сначала назначить специалистов, которые проблему изучат, составят проекты…

– Ну всегда вы так! Нет, чтобы вежливо мне объяснить: вы, мол, канцлер – самоуверенный тупой дилетант, пытаетесь решать проблемы, в которых ни хрена не смыслите – а вы все намеками да намеками. Вы знаете, что в управлении государством самое сложное? Отсутствие верной информации! Почему-то те люди, которые на самом деле специалисты в проблеме и знают, как делать правильно, то ли стесняются указать на ошибки руководства, то ли слишком тихо говорят. Вот вы специалист, и у меня в этом сомнений нет. Так давайте вы всем этим и займетесь! Назначу вас на пост министра в министерстве водного хозяйства, вы все сами продумаете и сделаете так, как будет правильно.

– Но ведь нет такого министерства…

– Теперь есть. Правда, вам – теперь уже как министру – нужно будет детально познакомиться с проектом переброски воды из Оки в Дон. Его составил генерал Женжурист – тоже специалист изрядный, но любой может в чем-то ошибаться, и в споре двух именно специалистов истина родится… более истинная. А Дон всяко придется в транспортную артерию превращать, так что этот проект отменять пока не будем.

Не сказать, что Пузыревский со мной полностью согласился – но строительство трубы из Рязани в Епифань все равно я (точнее, Женжурист по моей просьбе) начал уже в апреле, так что "процесс пошел". Городки на Дону засыпали грунтом, из русла и вычерпываемым, причем раз уж их ставили на берегу, землю вообще "по сталинскому методу" закачивали через трубы. Вода – она "дырочку найдет", а земля останется, и очередной "град на холме" уже к осени начнет выдавать какую-нибудь нужную продукцию.

А некоторые уже и начали. Правда, из стоящих совсем на другой реке… просто не смог удержаться, когда увидел знакомое название на карте. Евгений Алексеевич, с которым "в этой жизни" у меня сложились вполне хорошие деловые отношения, задал всего один вопрос:

– Извините, Александр Владимирович, это вы в наказание мне или в награду?

Но когда я рассказал ему, что мне хочется увидеть в этом забытом богом и людьми месте, вопрос у него отпал сам собой. Так что две небольшие ветки, ведущие одна – к реке, другая – в противоположном направлении от крошечного полустанка на Оренбургско-Ташкентской железной дороге, никого особо и не удивили. В южном городке, что у реки – возводящимся практически по планам Векшина – строился тепловозоремонтный завод. А в том, что находился в шести километрах к северу от полустанка, кирпичный уже вообще закончили, и теперь там поднимался металлургический заводик. Небольшой, по переплавке железнодорожного металлолома, да и сам заводик находился еще дальше, километрах в трех – но все уже знают, что "дымить в городах нельзя", так что всё понятно. Вот только о том, что колея за металлургическим заводом уходила еще километров на тридцать в степь… местным это было неинтересно, да и не было их, местных-то. Поскольку раз "копия Векшина" – то все по-взрослому: периметр из колючки, охрана…

Такая "зона" стала уже делом привычным: примерно с год назад Дарья, назначенная "источником, близким к осведомленным", слила в "либеральную прессу" информацию о том, что "вот Векшинский район превратился из высохшей степи в житницу и райское место, даже царь там жить решил, и канцлер хочет на других реках так же попробовать. А периметр ставят чтобы селяне по дурости деревья не повырубали пока они не вырастут".

Селян там правда не было. Я специально проконсультировался с Айбаром Назаровым на предмет "собственности земли" и выяснил, что этот кусок – как раз между территориями Среднего и Младшего жузов – считается вообще ничьим. Просто потому, что жить здесь – по мнению казахов – невозможно в принципе. Ну это они просто многого еще не знают – а скотину в сезон перегнать, так у городка рядом с рекой периметра не было.

Городок я посетил, посмотрел, как дела идут. Хорошо идут… в следующем году, когда начнется замена рельсов на дороге на "тяжелые", металлургический должен будет уже заработать. Да и все остальное – тоже.

Проект перешивки дороги Оренбург-Ташкент "тяжелым рельсом" и строительства второго пути сделал довольно молодой, но весьма толковый инженер Александров. С дорогой он был хорошо знаком – сам ее когда-то строил. Не один, и далеко не всю – но с возникающими проблемами был знаком хорошо и, вдобавок, весьма проникся идеей бетонных шпал. Некоторые его идеи кроме как у меня и поддержки не находили (как, например, идея сразу всю дорогу перевести на щебеночный балласт), но его мысль о том, что весь рельсовый крепеж нужно делать "на месте", получила среди меня широкое одобрение, благо завод по переработке железнодорожного же металлолома уже строился.

Кстати, металлургический завод строился "по проекту Марии Петровны". Конечно, Машка к этому проекту отношение имела самое что ни на есть косвенное, а орден за модернизацию "Завода промкерамики" заслуженно получил его нынешний директор с удивительной фамилией Искра, но название уже "ушло в народ", и теперь все такие заводы носили (хотя и неофициально) имя дочери нашей – просто потому, что все делалось так же, как на ее "плавучем заводе". Домна – или чаще вагранка – в стальном кожухе, с керамическим теплообменником, кислородная станция, несколько небольших конвертеров… к ним, правда, теперь добавились газовый заводик, мартен, один (чаще всего) прокатный цех, в котором ставился небольшой рельсовый (под "легкие" рельсы) или проволочный стан. Отечественный, что меня особенно радовало: в новеньком, еще только строящемся городе Кемерово, весной заработал "Кемеровский завод тяжелого машиностроения". Слава очень ответственно отнесся к моей просьбе "сделать важнейшие предприятия для иностранцев недоступными" и выбрал для этого завода местечко как раз понедоступнее… вот только рабочих, чтобы завод запустить, пришлось набирать в Америке.

Последнее, впрочем, казалось сделать более чем несложно. Даже несмотря на "жесткий входной фильтр" – требование о владении русским языком – желающих поработать в России оказалось немало. Черт Бариссон все же не зря отказался "свой бизнес" Роджерсу продавать, так что несколько статеек и парочка книг о жизни в России "предложение" обеспечили. И это при том, что жизнь рабочих – на "казенных" заводах, понятное дело – там была вообще как бы мимоходом показана… Правда пока "спрос" не справлялся, ну так это дело наживное: еще один "тяжмаш" начал строиться в Куртамыше. Да, крупное село, да, центр уезда – но господин Струмилло-Петрашкевич не хотел там ставить завод и вести через него железную дорогу до тех пор, пока специально посланная команда геологов не нашла в указанном месте – в районе села Половинное – железную руду. Много. И довольно хорошую – так что Славе пришлось в план включать и железную дорогу в Половинное, и этот новый завод. Чему он был весьма не рад: переделывать планы пришлось довольно серьезно – но я ведь его предупреждал…

Однако работать для счастья Родины мне предстояло не только в России, так что я отправился в очередное – хотя и весьма недалекое – путешествие. Сначала – в Астрахань, а затем…

Небольшой городок – а, если по-честному, то большая деревня – под названием Мешхеде-Сер была потрясена, когда с моря примчалась "большая лодка", которая затем сама вылезла на берег. И с которой уже на твердую землю спустился ярко раскрашенный бело-зеленый автобус. Правда, вокруг автобуса уже суетились солдаты, так что массовых волнений на этой почве все же не возникло – но обсуждения случившегося не прекращались несколько месяцев. Сначала обсуждали собственно "лодку", а затем – того, кто на ней приплыл. То есть меня.

В эту персидскую деревеньку я прибыл на большом "Хиусе" один. То есть Даница со мной не поехала: все же Персия – страна мусульманская, народ постоянное ее присутствие рядом со мной может неправильно понять – а мне было просто необходимо, чтобы меня поняли правильно. Так что со мной на двух других "Хиусах" прибыли молодые парни общим числом в двадцать человек при шести "Самураях" и с вооружением, достаточным для победы над персидским полком. Однако я все же не воевать приехал, а на переговоры с шахом – и встретили меня как самого долгожданного и уважаемого гостя. Не потому, что я был самым-самым, а потому, что был первым (вообще первым!) европейским правителем, кто соизволил посетить эту страну.

С Музафер-ед-Дин-шахом у меня уже сложились довольно "дружеские" отношения – но пока "по переписке". Вообще-то товарищ был забавный: с одной стороны всячески внедрял просвещение в Персии, народу помогал в трудную годину, но с другой – проматывал невероятные деньги на показную роскошь и всякие безделушки. И результат был бы плачевным – но я еще до "вступления в должность" начал активно торговать с персами, да так, что доходы персидских купцов от внешней торговли более чем удвоились – и ожидаемый "финансовый кризис" в стране не наступил. Тем более что закупал-то я товары "легко доступные" – тот же розовый известняк, или разнообразные орехи и фисташки. Хлопок опять же, рис… А после того, как на севере страны я выстроил несколько мелких фабрик по производству томатной пасты, помидороводство в Персии тоже стало весьма прибыльным занятием…

Став же канцлером, я переоформил личный долг шаха царю (почти в миллион рублей, между прочим) в плату за небольшую концессию (по добыче свинцовой руды), в верховьях реки Сефидруд – и даже договорился, что туда железную дорогу выстрою. Ну, пока дорога еще строилась – от Баку, потом вдоль Аракса в Джульфу (имея в виду заодно дотянуть ее до Нахичевани), теперь от Джульфы рельсы клались в сторону Тебриза – а там и до рудника как-нибудь она дотянется. Когда-нибудь – но инженеры, дорогой этой занятые, намекнули, что дальше до Тегерана ее провести будет совсем просто. Ну да, а потом можно рельсы дотянуть до поселка Бендер-Аббаси…

Собственно, по этому поводу я с Музафер-ед-Дин-шахом и приехал договариваться. Договорился – и мне стало понятно, почему в моих "прошлых жизнях" верноподданные предпочли его свергнуть и возвели на престол десятилетнего мальчишку: тот по крайней мере навредит стране меньше. Потому что шах, узнав, что я дорогу выстрою и эксплуатировать буду за свой счет, больше вопросов задавать не стал. То есть поинтересовался, сколько денег получит шахская казна – и все. Причем и не торговался… даже по пункту гласящему, что любые месторождения в радиусе двадцати пяти верст от дороги я имею право получить в концессию без дополнительных концессионных платежей…

Конечно, я шаху привез и "богатые дары": только разных сапфиров было килограмм десять, хотя и "мелочью", а в довесок еще воистину уникальный камень (изготовленный Андреем Новиковым): размером с перепелиное яйцо кристалл двуокиси циркония. Правда сама эта "двуокись" в чистом виде оказалась весьма хреновой (для "драгоценного камня" – быстро мутнела), и Андрей туда еще чего-то добавлял. И вот первый немутнеющий камень я шаху и подарил, предупредив все же что "это не алмаз" – но он подарку сильно образовался. И контракт подписал, да и не помешал мне пообщаться с наследником…

Да, шах, для которого миллион рублей в год – большие деньги, явно зря престол занимает. Но я-то грабить соседа не буду: мне сосед нужен сытым, здоровым – и очень дружелюбным. Ну а раз нужен такой – он таким и будет…

Глава 52

Нельзя сказать, что у лейтенанта Свешникова жизнь в последнее время была уж очень однообразной. Сначала – преобразование резервного батальона в учебный полк – с повышением в звании, что было приятно. Затем – изучение новой техники и обучение новых офицеров (прапорщиков, что было противно, но – служба). После того, как случайно, в Петербурге, во время командировки в старый Генштаб, Свешников увидел вживую "величайшее достижение русской инженерной мысли" – аэроплан инженера Гаккеля – рапорт с просьбой направить на обучение воздухоплаванию, а затем – спустя почти что год – направление на учебу и службу.

Правда, перед отъездом лично канцлер "запугивал" будущих авиаторов сложностями обучения и тяготами жизни, но никто (то есть почти никто) из кандидатов не "испугался". И вот теперь, после долгого – в целых пять суток – пути поезд добрался, наконец, к долгожданной цели. Именно поезд: офицеров в "отряде", как назвал группу канцлер, было всего лишь двадцать пять, но почти все оказались людьми уже семейными, так что ехали они из Москвы в специально выделенном поезде о семи вагонах. Это если не считать двух вагонов багажных и специального вагона-ресторана. Ну да, еще два вагона занимала охрана – но поезд-то военный!

Самое странное, что офицерам так и не сообщили, куда их направляют. Правда, люди бывалые, они довольно быстро сообразили, что поезд едет явно не в Париж какой-нибудь, а напротив в сторону Оренбурга. А оттуда – уже в Ташкент что ли? Но нынче утром, еще когда рассвет лишь едва забрезжил, поезд на каком-то полустанке вдруг резко свернул (Свешников это заметил, проснувшись по нужде) и очень неспешно пошел куда-то на север. А еще через час прибыл… в общем, куда надо было, туда и прибыл.

Поначалу офицеры несколько удивились тому, как их здесь встретили: каждому был назначен провожающий, на каждого – хотя и поселили их в двух соседних домах – был выделен "Самурай", причем не армейский, а гражданский, с мягкими кожаными сиденьями… Да и предоставленные квартиры приятно поразили: полностью меблированные, и даже вся посуда на кухне имеется. Как и белье постельное, и… даже полотенца из дорогущей ткани фротэ (местные их называли почему-то "махровыми") в роскошной ванной комнате развешены были. А ещё в каждой квартире уже стоял телефон, рядом с которым лежала красивая "телефонная книжка", на первой странице которой уже были напечатаны самые важные номера. Причем почти все номера эти были пятизначные!

Сопровождающие сообщили, что завтракать, обедать и ужинать можно ходить "вот в ту столовую во дворе", а можно заказать – и обед принесут домой. Можно и самим готовить – но именно что самим: все же горничных и поварих брать с собой было запрещено. Хотя и их тоже можно было вызвать на дом – по тому же телефону.

На первое обустройство офицерам выделили полдня, сообщив, что "к двум часам за ними придут проводить на службу". И пришли – правда, как раз на службу пришлось все же ехать – на поданном во двор автобусе. Причем очень недалеко…

У большого ангара, расположенного где-то в паре верст от городка, их встретил… канцлер? Интересно, когда успел-то? Однако чуть позже этот вопрос стал уже вовсе не актуален…

Говорят, что лишних знаний не бывает. Бывает, еще как бывает! Оказалось, что фарси я учил совершенно зря: Музафер-ед-Дин-шах персидского языка не знал. И большинство его приближенных и министров тоже не знали, все они говорили на азербайджанском. Так что с шахом мы общались на французском, а с наследником – вообще на русском. Вот его-то официальный воспитатель Сергей Маркович Шапшал мне и поведал о странностях языковой специфики Персии: почти вся знать и купечество знали как раз азербайджанский, бывший фактически лингво-франко во всей Средней Азии, а многие из них (сами по себе персы) вообще фарси не владели. Так что, хотя я и выучил на фарси с дюжину приветственных фраз, ни одна из них не пригодилась.

С Шапшалом я тоже очень плотно пообщался, в, как оказалось, очень вовремя: через три недели после моего возвращения Мохаммед Али-мирза стал Мохаммед Али-шахом, а Сергей Маркович – его официальным советником. Как говорится, непостижимы пути Господни: вообще-то Шапшал был караимом, а у них взаимоотношения с мусульманами были… странными, но поди ж ты!

Главное, что с Россией у Персии отношения стали если и не дружескими, то, по крайней мере, приятельскими. Даже новый-старый премьер-министр Мирза Али Асгар Хан в Персию из Швейцарии ехал через Москву и мне удалось с ним неплохо пообщаться. Когда британцы искали в Персии нефть, они отметили вроде бы неплохие месторождения угля и железной руды, причем почти что рядом с друг другом, и я предложил персу заняться собственной выплавкой стали. В кредит пока – но это совсем немного, если начинать с "Машкиного" заводика, а пользы просто куча: те же рельсы для железных дорог можно будет на месте делать, да и многое другое лишним не окажется. Так что скоро Персия станет и металлургической державой. Относительно скоро, но все же…

Время бежало вперед со скоростью курьерского поезда, и события мелькали как полустанки в окнах вагонов. Чучух – и вот уже пуск первой очереди Магнитогорского металлургического комбината позади, чучух – и в русской деревне начала работу стотысячная школа. Изрядно покачиваясь на стрелках поезд жизни минует станцию под названием "пуск Вологодского тракторного завода"… да, станция-то позади, а синяки на боках пройдут еще не скоро: за первые полгода завод выпустил почти три тысячи новых тяжелых гусеничных тракторов, из которых лишь с полсотни не потребовали немедленного капитального ремонта.

Промелькнуло и вовсе чудесное событие: совместными усилиями Степана и всего института Елены Андреевны был изготовлен довольно приличный иконоскоп. Дочь наша тоже постаралась, лично изготовила объективчик с входной линзой сантиметров двадцати диаметром, так что можно было вполне разборчивую картинку увидеть на экране специально доработанного осциллографа даже в пасмурный день. Кривую картинку, да и разрешение девайса было в триста строк всего – но это лишь начало. Хорошее, предвещающее появление телевизора лет через… не очень много, надеюсь. Так что тут моя мысль "воспользоваться вспомненным" пошла на благо – но это, к сожалению, случалось очень не всегда.

Австралийский чугун помог мне подгрести под себя уже большую часть "старых" металлургических заводов буквально за гроши. Например, лысьвенский завод графа Шувалова был выкуплен менее чем за миллион, да и то исключительно "из уважения к фамилии". А так как завод давно уже работал на привозном чугуне, то теперь он бурно рос – вместе с уже городом Лысьва, и Иванов там ставил еще один генераторный завод (ну, я – вероятно, что-то "из детства" вспомнив – его попросил завод ставить именно там). Опять же, в Лысьве уже было много опытных рабочих, там и новичков обучать легче…

Папаша Мюллер мою гениальную идею насчет строительства "одноразовых цементных печек для дорожного строительства" как-то не очень положительно принял. То есть смешал с дерьмом и идею, и ее, так сказать, криейтера – впрочем, заслуженно: Генрих не поленился мне все очень подробно объяснить. И – приватно, так что "репутация канцлера" не пострадала. Пострадал кошелек – ну так бесплатных пряников не бывает: всего за миллион с небольшим долларов Генрих выстроил завод по производству оборудования для очень быстрого строительства небольших цементных заводиков. Выпускающих тонн так по триста цемента в сутки. И уже успел с полсотни таких заводиков запустить – что естественно стало поводом для огромной радости. Больше всех, конечно же, радовался Слава Петрашкевич – ведь все эти заводики каждый день просили угля. Немного, тонн пятьдесят (считая вместе с электростанциями и разными машинами), но зато каждый и ежедневно. А вместе они хотели миллион тонн этого угля в год – в этот год, потому что через год заводиков станет еще на полсотни больше…

Но уголь требовался не только цементным печам. Камилла – в рамках своей "программы добычи титана" к делу подошла основательно, прежде всего посоветовавшись с Машкой ("не будем ждать милостей от природы") – и просто купила целиком американскую компанию Lasley Shipping Machinery Manufacturing ("Изготовление судовых машин Лесли"). Эта компания в принципе делала все, что угодно – насосы, подъемники, прожектора… все электрическое оборудование. И, среди прочего, моторы и генераторы, а так же турбины для этих генераторов. Небольшие, конечно – но в принадлежащих компании лицензиях размер не оговаривался.

Затем завод компании целиком был перевезен в Ейск, где стал выпускать турбогенераторы на три мегаватта: ведь для производства титана нужно очень много электричества…

Ровно в ста километрах к югу от Александрова Гая, среди высохших соляных озер, эти генераторы производили электричество, с помощью которого в изготовленных в Бельгии электролизерах из хлористого магния делался магний обыкновенный – который уже делал титан из четыреххлористого титана. Последний (как компонент "важнейшего катализатора") производился по давно отработанной технологии непосредственно из ильменита – с помощью выделенного при производстве магния хлора.

Сейчас завод в сутки титана делал почти что четверть тонны, но лиха беда начало: пока там работало два ейских генератора, но здание электростанции (первой электростанции!) было выстроено в расчете на тридцать таких установок. Со временем титана станет достаточно, и, надеюсь, время это будет небольшое…

К пятой годовщине своего правления я успел насмерть разругаться с Иосифом Виссарионовичем и снова помириться. Все же гениальный руководитель – это что-то врожденное: Джугашвили уже сейчас мог на проблему смотреть глобально, не ограничивая себя рамками конкретной задачи. И – планировать пути решения задач в условиях более чем ограниченного бюджета.

Чтобы "поднять" колхидские болота – той части, которая без "поднятия" никогда не станет райскими садами – Риони по самым скромным подсчетам нужно ил носить лет двести. Можно, конечно, и не спешить – но это-то "не по-большевистски" будет. Ведь нет такой крепости, которую…

Среди задач далеко не высшей срочности было и обустройство портов Таганрога и Мариуполя. Да и в Керчи стоило бы порт нормальный устроить – вот только мелко там. Дно углублять надо. Грунт, стало быть, вычерпывать. А потом его куда-то складывать…

Первым судном, изготовленным на Навашинской верфи, стала самоходная баржа, разработанная по моим воспоминанием о "Волго-Донах". То есть в пять тысяч тонн, с двиглом в пару тысяч сил… то есть насчет грузоподъемности судостроители сделали как сказано, а вот насчет двигла – не вышло: единственным подходящим оказался турбозубчатый агрегат на два мегаватта. Впрочем, тоже неплохо – правда пока с грузом баржа эта могла ходить лишь ниже Царицына – зато хоть в Персию, поскольку пригодность к морским путешествиям была в техзадании. Ну это пока лишь ниже – Пузыревский уже озадачился проектированием канала в Дон, а заодно – и вопросом "шлюзования Волги". То есть строительством плотин… но это дело неспешное, а самоходка как раз в Персию пока и бегала, возя оттуда в основном томатную пасту и известняковые блоки. Вот только чтобы она туда забегала, пришлось прямо в Каспийском море прокопать новый канал через мели…

Джугашвили про баржу-переросток узнал. Но – в отличие от многих других – смеяться не стал. Как не стал ждать, пока Пузыревский канал выкопает из Волги в Дон, а наскреб в бюджете Кутаисской губернии (управлять которой был назначен в прошлом году) средств и ресурсов для строительства в Феодосии судостроительного завода для выпуска таких же барж. То есть весь бюджет губернии был меньше стоимости завода, но он умудрился выгодно продать немало кутаисских "телег-самосвалов" французам для дорожного строительства, а итальянцам и грекам – больше сотни баркасов с калоризационными моторами. Причем рекламировал он там даже не моторы (их много кто в Европе делал), а обшивку из лиственницы – ну а то, что Венеция стоит на негниющих сваях из этой самой лиственницы уже многие века – об этом итальянцы и сами знали. Правда, поначалу-то знали немногие, но теперь уже знали почти все…

Так что набрал он денег на завод, чтобы делать свои уже баржи. Такие же, как "мой Волго-Дон". Ну, почти такие же, ведь избытка турбин в ближайшее время не ожидалось: Африканыч же полностью достроил новый завод электрогенераторов в Котельниче, и турбин в ближайшее время даже на электростанции хватать не будет. Зато будет – я вообще обалдел, когда узнал – кое-что иное.

С широким появлением "калильных" (то есть дизельных) моторов оживилась и недремлющая конструкторская мысль отечественных гениев. Два таких гения с Сормовского паровозного завода придумали "дизельный паровоз", в котором паром локомотив только с места сдвигался, после чего – по мысли гениев – прямо в цилиндры паровой машины нужно было качать уже не пар, а мазут через форсунки, и все само уже поедет безо всякого пара. Мысль, без сомнения, гениальная…

Я не знаю, где Иосиф Виссарионович набрался требуемых знаний, но красоту задумки он оценил. Не в смысле "давайте паровоз такой строить немедленно", а в смысле, что паровозостроители цилиндры-то делают вполне себе неплохие. И если этих паровозостроителей все же к настоящему делу приспособить… в общем, на Кутаисском "телегостроительном" силами несостоявшихся гениев в ближайшее время намечался выпуск шестицилиндровых дизелей с цилиндрами объемом по двести литров. И мощностью в две с половиной тысячи лошадок. Работающих вообще на флотском мазуте.

Эти двухтактные монстры весом тонн под полтораста и предполагалось ставить на строящихся в Феодосии корабликах, а возить кораблики должны были собранный на дне Азовского моря "лишний" грунт. Самое удивительное, что моторы точно сделают: нижегородские "гении" успели изготовить двухцилиндровую "демонстрационную модель"…

В Москву Джугашвили приехал, чтобы у меня выпросить несколько очень нужных для изготовления моторов станков. Именно самих станков: денег он на продаже "сибирской лиственницы в изделиях" заработал даже с некоторым запасом, но у иностранцев нужных станков просто не было (или, скорее, они продавать такие не захотели). Но выпрашивать не пришлось: я только лишь узнал про задумку – сам спрашивать стал, чем помочь могу: штука-то очень нужная. Так что поругались мы вовсе не по этому поводу. Просто когда все вопросы насчет станков утрясли, Иосиф Виссарионович поблагодарить решил меня за "популяризацию грузинской культуры": фильм "Ханума" стал буквально культовым. Правда я думаю, что культовым стал бы и фильм, демонстрирующий рост травы на поляне в реальном масштабе времени: просто "Ханума" стал первым фильмом, сделанным в цвете даже в шестнадцатимиллиметровом варианте, который показывали появившиеся "кинопередвижки". И вообще первым со стереозвуком – у Суворовой в "пленочном" отделе придумали способ нанесения двух магнитных дорожек на уже отпечатанной копии, ну а Степан не задержался с изготовлением стереоусилителя к проектору. Но тем не менее фильм удался, и Джугашвили по этому поводу выразил благодарность, а я начал – по скромности природной, конечно же – отнекиваться:

– Иосиф Виссарионович, вы преувеличиваете. Фильм – всего лишь крошечный кирпичик в строящееся здание российской культуры. А культуры грузинской вообще в природе не существует.

– Что?!

– Не существует такого понятия: "грузинская культура". Нет такой культуры и никогда не было.

– Да вы… да вы великорусский шовинист! – с этими словами разъяренный грузин выскочил за дверь, громко ей на прощанье хлопнув. Да, похоже я несколько поспешил…

Впрочем, не очень-то и поспешил. Иосиф Виссарионович снова у меня в кабинете появился уже на следующее утро:

– Извините, Александр Владимирович, я вчера вспылил. Уж больно обидными мне слова ваши показались… просто Станислав Густавович мне сказал, что вы часто имеете в виду вовсе не то что говорите, поскольку в Австралии…

– Не волнуйтесь, и извиняться не стоит. Вы просто, как многие, часто путаете теплое с мягким, и вдобавок, как большинство из, извините за невольный каламбур, большевиков, не дослушиваете фразу до конца. И сами же из-за этого страдаете.

– Что я путаю?

– В данном случае вы путаете понятия "культура" и "искусство". Вот, возьмем для примера Берлин…

– Какой Берлин?

– Город такой, работает столицей в Германии.

– А… а при чем тут Берлин?

– Я же говорю: не дослушиваете до конца. В Берлине треть населения – французы. Четверть – вообще не знает немецкого языка, и это никого в городе не волнует. Люди разных национальностей живут вместе, работают вместе, отдыхают вместе – и никто не чувствует себя при этом… от этого некомфортно. Потому что при всех различиях – языковых, религиозных… даже различий в кулинарных пристрастиях все они – люди одной культуры. Европейской культуры, точнее той, которую они сами именуют европейской. Культура – это то, что объединяет людей, живущих рядом, но даже такое определение не полно. Культура, если хотите – это нечто, дающее возможность живущим вместе людям создавать новые сущности. Это и искусство, и образование, и – может быть в самой важной части – способность к не просто мирному, а дружественному общению с целью взаимного духовного обогащения.

– И что из всего сказанного исключает для вас культуру грузинскую?

– Отдельная национальность не получает источника для именно взаимного обогащения. И поэтому мы говорим о культуре европейской, о культуре китайской, скажем. Мы даже можем говорить о культуре кавказских народов, хотя даже тут правильнее говорить о культуре народов Малой Азии. Но вот конкретно грузинской, или армянской, или даже русской культуры нет. Российская – есть, но нам она не подходит, и как раз наша задача создать новую российскую культуру.

– Хм, – усмехнулся мой собеседник, – а чем тогда вам русская культура не по нраву?

– Хотя бы тем, что ее просто тоже еще нет. Есть какие-то отдельные ее части… например, некоторые говорят о культуре православной. Но соблюдение в повседневной жизни каких-то там заповедей вовсе не является элементом именно русской культуры. Греки, например – тоже православные, и что толку? Они же греки, к русским не относятся. Или даже эфиопы…

– А что эфиопы?

– Копты – с точки зрения тех же католиков или протестантов – тоже православные. Но эфиопские копты – вообще негры, а, скажем, египетские копты – арабы. Больше скажу, я знаю – лично знаю – и корейцев православных, которых вера не сделала менее корейцами. Поэтому православная культура – это всего лишь набор религиозных обычаев, а культуры русской пока нет. Хотя, замечу, русские – причем исключительно в силу разнообразия населения разных территорий России – свою культуру создать в состоянии.

– Мне кажется, вы ошибаетесь. Взять того же Пушкина…

– Вот именно: вы снова путаете искусство с культурой. Искусство – лишь одна их частей культуры. Полезная, но лишь часть. Как, впрочем, и все прочие части. Понятно, что если человек сморкается в скатерть, то он – для нашего понимания культуры – некультурный. Но если он в скатерть не сморкается, то это вовсе не означает что человек – культурный. Ведь это может лишь значить, что у него просто нет скатерти!

– То есть вы видите своей задачей дать человеку скатерть, научив его в нее не сморкаться? – рассмеялся Джугашвили. – Привить простому народу барские привычки?

Из отчетов Байры я уже немного представлял непритязательность и некоторую "простоту нравов" собеседника. Например, в ссылке он предпочитал посуду за собой не мыть, а отдавать собакам, чтобы те ее вылизали (как, впрочем, и большинство местных жителей делали). Причем в отсутствие мыла это даже лучше чем развозить жир по тарелкам в холодной воде, но речь-то пошла не об этом.

– Некоторые из них очень даже полезны. Но и они для наших целей недостаточны. Ходить в баню каждую неделю лучше, чем раз в месяц, но при тяжелой работе ежедневный душ еще лучше. Я почему именно Юсупову министром культуры пригласил?

– Потому что Зинаида Николаевна – кумир света? И раз она вас уважает, то большая часть дворянства…

– Княгиня Юсупова меня презирает, я для нее – плебей. Но она – на самом деле царица, по духу, я имею в виду. По знатности рода Юсуповы выше Романовых, и воспитание Зинаиды Николаевны делает именно ее самым культурным человеком державы. У нее практически врожденное чутье на бескультурье, а внутренняя культура заставляет ее и другим передавать именно ее понимание культуры – хотя бы в части искусства. Что для нашего дела – очень хорошо. Крестьяне ее хотя и называют "барыней малахольной", но в Архангельском любой мужик спит на свежих простынях и при случае Пушкина процитирует…

– Вот я и говорю: барские привычки…

– Всего лишь гигиена и образование. Но это – опять лишь часть культуры, хотя Юсупова и думает иначе.

– А чего вам еще в культуре не хватает?

– Нам не хватает. Нам. И не хватает самой важной части. Все культуры нынешние, или даже прошлые – эллинская, например – это культуры классовые. Кстати и вы, рассуждая о "барских привычках", рассуждаете именно в терминах такой, классовой культуры. Нам же культура нужна… социалистическая. Такая, когда каждый человек – независимо от того, дворянин он, крестьянин или рабочий – понимал, причем именно понимал и принимал как единственно верный образ жизни социализм. Настоящий социализм, а не симукляр, выдуманный Энгельсом.

– Симукляр? Это что вы имеете в виду?

– Ну, обычно этим словом называют… философское понятие такое, отображение чего-то, в реальности не существующего. Подделка реальности, если хотите.

– Интересно, что же тогда есть социализм в вашем понимании?

Да, рассказывать, что же такое есть социализм Сталину – занятие не для слабых духом. Впрочем, еще не Сталину все же, а тридцатилетнему грузинскому парню Джугашвили, поэтому первый наш разговор на эту тему был не слишком долгим, зато – надеюсь – добавил нам обоим и взаимопонимания, и даже некоторого взаимоуважения.

– Но это всего лишь предварительное определение, о деталях нам, мне кажется, стоит поговорить чуть позже. А заодно я вас познакомлю еще с одним бывшим, надеюсь, большевиком – ему, мне кажется, тоже будет полезно в дискуссии поучаствовать.

– Позже – это когда?

– Когда? Чем раньше, тем лучше. Скажем, в понедельник на следующей неделе: раньше я просто не успею пригласить упомянутого товарища. А вы как раз успеете передать дела по Кутаисской губернии… у вас есть на примете человек, способный вас там заменить?

– Даже не знаю… у меня есть помощники, грамотные вполне, но они довольно молоды и опыта пока не набрались.

– Ладно, я найду кого-нибудь из грамотных генералов.

– Есть еще один… товарищ. Но он – член партии большевиков.

– Привозите его сюда, поговорим, посмотрим. В принципе, мне достаточно вашего поручительства, но… товарища… да, товарища нужно будет ознакомить с… со степенью ответственности за работу. Потому что времени у нас осталось лет пять максимум, так что ошибаться нам просто некогда. Берите "Хиус" и отправляйтесь сегодня же, через Баку. Встретимся в понедельник… и да, забирайте сразу и жену с ребенком. Хватит вам мелочевкой заниматься, пора начинать работать всерьез…

Ну да, пора начать работать, а то раньше ведь занимались фигней всякой. Заборы, вон, я везде строил… Впрочем, не совсем везде, и не совсем заборы. И даже не совсем я: Людвиг Бах слегка (примерно тридцатью миллионами марок, в полтора раза больше, чем профинансировало германское правительство) вложился в Германскую Восточную Африку, а точнее – в строящуюся там железную дорогу под названием Танганьикабан. Которая шла от Дарэссалама как раз к берегу озера с названием Танганьика. Ну то, что другой берег озера омывал уже земли Катанги – чисто случайное совпадение… зато дорогу – всю целиком – удалось выстроить меньше чем за три года.

"Баховские" тридцать миллионов полностью пошли на закупку почему-то уже русских шпал (хотя почему "почему-то", ведь бетонных шпал кроме меня никто пока не делал, а деревянные всякие термиты так и норовят сожрать, невзирая на креозот). А в довесок туда же пошли и совершенно русские дизельные локомотивы. Немного, всего-то шесть штук… зато с ними поезда из Дарэссалама в Кигому проходили за сутки. Это товарные, а "пассажирский экспресс" шел всего восемнадцать часов. Нужно отдать должное немцам: обычные поезда (с паровозами) "дизельным" не мешали, расписание движения всех эшелонов они составили великолепное и всегда его придерживались.

Еще часть денег пошла на строительство специального причала в Кигоме и аналогичного в Дарэссаламе, так что перегрузка сорока контейнеров с судна (или обратно) на железнодорожные платформы (тоже "русские", специально для сорокафутовых контейнеров построенные) занимала около часа на озере и часа полтора в море. Понятно, что моих контейнеров, которые загружались на катангских рудниках или заводах, а разгружались уже в Керчи или Ростове. В основном в них везли черновую медь, оловянную руду или тоже руду, но совершенно медную – но для выплавки меди не предназначенную: столько малахита, сколько в Катанге добывалось за год, наверное на всем Урале за все время не добыли. Конечно, от уральского он отличался, как говорили наши умельцы, в худшую сторону – в плане красоты в худшую, но отделать малахитом станцию метро у Курского вокзала вышло только после получения камня из Африки. Вовремя я о красоте подумал и запретил африканский малахит тратить в плавильных печах…

Но, так как время нынче было суровое, следовало и об обороне подумать. В частности, о воздушной: аэропланы в Европе не строил только ленивый, поскольку все же некоторые технологии моторостроения туда просочились и какой-то итальянец начал довольно дешево торговать семидесятисильными "звездами", а трехцилиндровые моторы вообще по демпинговым ценам гнал… то есть их могли купить даже не самые богатые энтузиасты. Да что Европа – в Петербурге некий инженер Гаккель построил уже полностью отечественный аэроплан. Как-то уговорил Степана Рейнсдорфа, который ему сделал новый четырехцилиндровый мотор (предназначенный вообще-то для улучшенной версии "Самурая") с алюминиевым картером и повышенной компрессией. Мотор выдавал больше шестидесяти лошадок, так что аэроплан не уступал "лучшим образцам". Ну а публичная демонстрация "аппарата" вызвала наплыв желающих заняться "воздухоплаванием", в том числе и среди офицеров.

Забавно: читая списки "желающих", я нашел в них фамилии давно мне знакомых офицеров. Так что людей в "первый воздухоплавательный отряд" я набрал хорошо представляя, на что они способны. Набрал, перевел в "Красную армию", в звании повысил – в соответствии с новым положением. И, конечно, провел с ними предварительную беседу:

– Господа, все вы изъявили желание служить далее уже в войсках воздушных. Но мне было бы интересно узнать, а вы хоть примерно представляете, чем вам придется заниматься?

– Мне уже довелось служить в воздухоплавательном отделении, и должен сказать, что по моему мнению использование аэропланов взамен аэростатов позволит гораздо более успешно вести наблюдение за неприятелем – откликнулся капитан Ульянин.

– Неплохо, Сергей Алексеевич, но это лишь малая часть той работы, которую вам предстоит делать. Противник ведь тоже не преминет использовать столь удобное средство наблюдения, и вам нужно будет всячески препятствовать ему в этом.

– Мне кажется, что если аэроплан, например, аппарат инженера Гаккеля, снабдить более сильным мотором, то будет возможно поднимать в воздух и специального стрелка, чьей обязанностью станет порча вражеского аппарата…

– Нет, вам придется, пользуясь абсолютным преимуществом в скорости, маневренности и вооруженности вашей машины просто уничтожать врагов в воздухе. Безжалостно уничтожать, пулеметным или пушечным огнем.

– Вы думаете, что когда-то будет возможно устанавливать на аэропланы пушки? – с недоверием в голосе поинтересовался лейтенант Лунев.

– Без сомнения. Но кроме этого вам нужно будет с воздуха, будучи недосягаемыми для наземных частей, уничтожать вражескую пехоту, артиллерию, корабли… бомбить станции железнодорожные, заводы военные, уничтожать штабы. Что еще забыл? Взрывать мосты, уничтожать поезда… вообще любой транспорт. Да еще много чего, суть же будет заключаться в том, что вам придется фактически безнаказанно – по крайней мере на первых порах – уничтожать любые вражеские силы. Именно безнаказанно, и здесь я вижу возможные моральные проблемы, так как известная часть офицеров может счесть подобные способы ведения войн нечестными или даже недостойными. В оправдание я могу лишь сказать, что Россия никогда не будет сама войны развязывать, а исключительно обороняться.

– Вы уж извините, господин канцлер, но лично мне кажется, что в деле уничтожения противника, покусившегося на Россию, не может быть нечестных способов. Если на меня, моих близких нападет грабитель с ножом, а я буду держать в руках автомат, то сначала я грабителя застрелю и лишь потом буду думать, а не слишком ли много я потратил на него патронов – усмехнулся лейтенант Свешников. Самый первый пилот моего первого "По-2", тот самый, который лично "довел" машину до уровня неплохого истребителя-бомбардировщика и инициировал разработку первой "Пчелки"…

Ну что же, раз все согласны… Отряд в полном составе (и вместе с семьями) отправился на только что выстроенный полигон. Да, далековато – но там в радиусе километров сорока вообще никого нет! Летай – не хочу, никто слова не скажет. Причем главное – никто не скажет ни слова всяким заинтересованным иностранцам…

На вокзал я отряд этот лично проводил, и даже картинно помахал ручкой в хвост уходящему поезду. Не знаю, пустили ли офицеры "скупую мужскую слезу" по этому поводу, но вот "уронить челюсть на пол" им пришлось – сразу после того, как они оказались на полигоне. То есть не совсем сразу…

Отряд я встретил у второго ангара полигона. То есть когда автобус с офицерами подъехал, я был внутри ангара и с удовольствием через окошко в двери рассматривал их лица при виде стоящего перед ангаром "По-2" – на этот раз уже не прозрачного. А затем вышел:

– Ну что, господа офицеры, теперь вам предстоит жить и служить здесь, на полигоне Тюратам. Самолет, на котором вам предстоит пройти начальное обучение, вы уже, я вижу, осмотрели. А теперь пройдемте внутрь и посмотрим, на чем вам придется летать всерьез. Вот это – самолет… да, никаких аэропланов, это – самолет "Оса". Истребитель – предназначен для уничтожения аэропланов противника, полутораплан, мотор в четыреста пятьдесят лошадиных сил, максимальная скорость – четыреста километров в час. Вооружение – два пулемета, предусмотрен вариант с добавлением одной специальной авиационной пушки – но это будет чуть позже. А это – самолет "Шмель", то есть по латыни – бомбус бомбини. Бомбардировщик, предназначен для бросания бомб на наземные войска и на все прочее, что потребуется уничтожить. Два мотора по семьсот пятьдесят лошадиных сил, скорость… тоже около четырехсот километров. Может донести тысячу двести килограммов бомб, боевой радиус – пятьсот километров. Вооружение – четыре пулемета, две пушки. А это? Нет, это просто пассажирский самолет, я на нем сюда и прилетел. Но чтобы не затягивать ожидания, я сейчас вас на нем и прокачу, покажу, так сказать, землю с высоты птичьего полета…

– Извините. Александр Владимирович, но господ офицеров позвольте покатать мне – вмешалась Даница. – Пилотирую машину я всяко не хуже вас… ну почти как и вы. А вам вместо того, чтобы перед господами офицерами выделываться, лучше уж к конструкторам пойти, они вас с утра ждут…

Да, с женщинами лучше не спорить. Особенно с женами: именно Камилла настояла, чтобы в таких полетах меня всегда сопровождали Даница и доктор Батенков. Поэтому "в этой жизни" моя "тень" освоила управление самолетом гораздо раньше, да и мужа обучила. По мне так Николай Николаевич пилотировал машину лучше жены, по крайней мере – спокойнее, но он тоже предпочитал с супругой не конфликтовать по пустякам. Пусть девочка развлечется, а мы пока отдохнем: нам с Николаем Николаевичем еще обратно в Москву машину вести надо. Завтра утром состоится разговор с Джугашвили и Сергеевым, так что опаздывать нельзя. Да и с конструкторами действительно поговорить стоило…

Глава 53

Иван Гаврилович с интересом огляделся: в такой глуши ему еще не довелось побывать. То есть… да, пока это глушь, но ведь только пока?

Простая жизнь инженера-железнодорожника круто изменилась всего пару месяцев назад, когда он – закончив руководство перестройкой дороги до Ташкента, послал министру Пузыревскому предложение о постройке электростанции на Сырдарье. В строительном управлении грамотных инженеров было немало, и сам Иван Гаврилович изрядно времени провел изучая окрестности. А учитывая предоставленный ему "Самурай", окрестности изучались довольно обширные – и в результате родилась интересная мысль. Очень, к тому же, полезная: возить топливо в Ташкент было все же накладно, даже для калильных локомотивов – а новые электрические дороги (Астрахано-Векшинская и Московская окружная) широко среди железнодорожников обсуждалась. И если выстроить на реке электростанцию…

Пузыревский, правда, на письмо не ответил – но откликнулся сам канцлер, причем не просто откликнулся, а пригласил для обсуждения предложения. Предложения железнодорожника о строительстве электростанции. Выслушал внимательно, карту достал, что-то даже посчитал на линейке:

– В принципе, мне нравится. Но есть небольшие проблемы: если строить станцию по типу Волховской – а меньше смысла нет – то потребуется плотина километра четыре длиной. И высотой в двадцать, причем только на самой электростанции. А тут рядом еще и Арнасайская низменность, и чтобы ее не затопить еще как бы не большая плотина понадобится. Пока у вас опыта постройки таких сооружений нет – а больше-то строить некому, инженеров и на нынешние стройки не хватает. Так что давайте договоримся так: вы для начала потренируетесь на строительстве электростанции поменьше. В смысле, плотина поменьше будет… где тут у меня карта нужная… вот тут. Тоже две плотины, но и длиной поменьше: полкилометра и четверть, и высотой… думаю, пяти метров будет достаточно.

– Пять метров всего?

– Ну, если со дна реки считать, то тоже, наверное, двадцать… с небольшим. Сами посмотрите, измеряете, сами выстроите. Заодно и электричества получим как с двух Волховов, даже больше. Возьметесь?

– Я… я попробую.

– Вот и отлично. Поговорите с Графтио, у него есть почти готовый учебник по проектированию ГЭС. Времени у вас на все… я уточню у Иванова, но на первый генератор вы можете рассчитывать, я думаю, летом одиннадцатого. Так что успеете все правильно сделать.

И вот спустя два месяца Иван Гаврилович, сойдя с парохода, рассматривал село Казачинское взглядом опытного путейца: дома от реки высоко стоят, значит на берегу бетонный завод нужно ставить на насыпи, чтобы в паводок не затопило. А вон там, за околицей, скоро начнет подниматься город – Казачинск. Очень скоро начнет, ведь в Красноярске новенькая верфь уже начала собирать самоходные баржи для доставки всех потребных для стройки грузов.

Для постройки нового города энергетиков: хоть до намеченных плотин тут еще верст четырнадцать, однако для именно города места ближе и нет, крутоваты берега у реки. А здесь – раздолье! Закончив обзор, инженер Александров бодро зашагал к сельской управе: в число его обязанностей входило и извещение местных властей об изъятии земель под казенные нужны – а это дело довольно неприятное. Впрочем, к подобным неприятностям он привык еще на постройке железных дорог, а тут спокойствия добавляли и четыре тихих парня – совсем еще мальчишек – шагающих рядом с инженером. Очень молодых, но в форме с погонами унтеров (или, как они назывались в новой Армии, сержантов) и с автоматами за спиной.

И с сумками, набитыми толстыми пачками банкнот: ничто не должно мешать строительству воистину светлого будущего…

Иногда, да что там говорить – часто, слишком часто хорошие идеи приходят в голову с опозданием. Но лишь иногда все это опоздание получается "насовсем", а чаще упущенное время получается и наверстать.

Очередная "запоздалая" мысль мне пришла в голову в середине декабря восьмого года, но все же пришла – и я, изо всех сил "наморщив ум", вспомнил несколько имен – из тех, которые "в прежних жизнях" или просто раньше слышал, приезжая по своим "нефтяным делам" в Баку. Вспомнил, схватился за телефон, поговорил со "вспомненными" бакинскими инженерами, а затем пригласил к себе в гости людей, которых назвали мне уже они. И в результате перед самым Рождеством в моем кабинете оказались три мужчины средних лет. То есть старшему из них, Габиб-беку Махмудбекову было уже сорок четыре, Султану Меджиду Ганизаде сорок два, а младшему – Нариману Нариманову – тридцать восемь. Объединяло всех их то, что они были довольно известными писателями или учителями (последние два – и теми, и теми) и прекрасно знали русский язык. И всех их очень хорошо знали и уважали жители Баку и обширных окрестностей. Ну а теперь и я знал, и заранее уважал. Уважал за то, что они сейчас сделают…

Поэтому, когда они вошли в мой кабинет, я сам своими собственными руками налил им чай в специально доставленные стаканы-армуды, поприветствовал их словами "Таниш олмагуна чох шадам" (полчаса произношение учил, потому что произносится не совсем так как пишется русскими буквами), ну а затем сообщил им, за что буду их уважать – на русском сообщил:

– Господа, мне вас порекомендовали – причем независимо друг от друга – семь человек, бакинцев, чье мнение я весьма уважаю. Поэтому именно вас я хочу попросить быстро выполнить одну не очень сложную работу и затем сделать работу… не то, чтобы более сложную, но довольно нудную и не очень быструю. В смысле вы постарайтесь ее сделать как можно быстрее, просто я заранее знаю что быстро ее сделать не получится. Потому что второй работой будет перевод на азербайджанский язык школьных учебников по математике, физике, биологии, химии… в общем, всех, которые не связаны с русским языком. И дополнительно написать – на азербайджанском – учебники собственно языка, литературы. Причем не сразу, но по мере обучения учеников, учебники должны будут покрывать нужды семилетнего, а потом и десятилетнего обучения.

– Вы желаете весь курс школ перевести на татар… азербайджанский язык? – удивился Ганизаде, – но…

– Но в Баку всего две крошечных типографии могут печатать тексты насхом, который большинство даже грамотных людей разбирает с трудом, а печатать книги насталиком вообще невозможно. Я знаю. Собственно поэтому появилась и первая задача: вам будет необходимо быстро – где-нибудь за неделю – составить новый азербайджанский алфавит, на базе кириллицы, и вот на нем уже мы сможем напечатать книг сколько угодно.

– Но какая разница печатной машине…

– Никакой. Однако линотипы умеют вести набор только слева направо, а скоро предстоит печатать сотни, тысячи разных книг – ведь грамотным людям потребуется литература. И газеты, которые должны набираться и печататься очень быстро. К тому же очень многие азербайджанцы хоть и не очень хорошо, но русский язык знают, и, что важнее, даже те кто не знает, знают уже многие русские буквы – они их хотя бы на вывесках магазинов видели. Мне кажется, что таким путем мы… вы сможете гораздо быстрее дать образование сотням тысяч, миллионам азербайджанцев…

– Тогда уж лучше взять за основу латинский алфавит – выдал свое мнение Нариманов, – есть уже хорошо проработанный проект… еще Мирза Ахундзаде это предлагал.

– Разговоры о том, что хорошо бы приспособить латинский алфавит для нашего языка, давно ходят, но мне кажется, что делать это преждевременно – не очень уверенно сообщил Махмудбеков. – Люди могут не понять.

– Мне важно, чтобы поняли пока лишь вы. И поняли вот что: нам нужно в кратчайшие сроки обучить миллионы азербайджанцев грамоте, нужно напечатать тысячи книг на азербайджанском языке. Если алфавит будет кириллическим, то русский, армянский, даже казахский… то есть киргиз-кайсакский наборщик даже не зная языка сможет набрать книгу не делая грубых ошибок, а наборщиков, читающих насх, можно сказать и нет. Если вы не сделаете это, то сделают мои инженеры – но они ведь технари, а вы – литераторы, вы лучше них сообразите, какие буквы нужно добавить к кириллице чтобы правильно передавать на письме ваш язык. В общем, я подожду ваш новый алфавит неделю, а если вам это не подходит, то пусть пока его составляют инженеры. Потому что к первому сентября учебники для всех азербайджанцев школьного возраста, хотя бы для первых-четвертых классов, должны быть уже напечатаны. И уж лучше, если бы не в "инженерном" виде, поскольку это было бы не совсем правильно, так как книги на азербайджанском смогут читать и в Персии, и в Турции… или не смогут, если работа будет выполнена не идеально…

В общем, людей озадачил – и третьего января утвердил проект нового алфавита, составленный Махмудбековым. И подписал в печать "Азбуку Ганизаде". Правда, Нариманов участвовать в проекте отказался, считая что "латиница лучше чем кириллица". Как там было? "Ну чем, чем лучше?"… А фамилия мне его показалось знакомой… что-то "из детства". Может он "врагом народа" был? Да неважно, все равно неплохо год начался.

Начало тысяча девятьсот девятого ознаменовалось еще двумя событиями. О первом мне рассказал Феликс Феликсович Сумароков-Эльстон – супруг Зинаиды Николаевны и, заодно, Московский градоначальник. Так как формально он все же был адъютантом отошедшего от дел в результате тяжелого ранения Сергея Александровича, то его я и попросил "временно исполнять" обязанности Великого Князя, а, как известно, нет ничего более постоянного, чем временное. Тем более, что и сам Сергей Александрович – после долгого со мной разговора – от должности генерал-губернатора отказался.

Вообще-то Великий Князь мне импонировал – и в первую очередь тем, что не мстил обидчикам, хотя возможностей имел достаточно, да и мстить было за что. Жена генерала Богдановича повсюду распускала слухи о том, что Сергей Александрович – гомосексуалист, но девочки из "тайной охраны" это отрицали, и я им полностью в этом верил. Просто князь любил посидеть в компании офицеров – но считать это доказательством… так всех мужиков, кто любит хотя бы в гаражах с приятелями пивка попить вдали от жен, нужно считать "голубыми". Вдобавок у самой мадам Богданович с социальной ответственностью было… а вот Сергей Александрович польститься побрезговал – чем мне очень понравился.

К тому же он явно понимал, что с работой именно генерал-губернатора он справляется плохо: хреновый из него администратор получился. А вот в качестве председателя попечительских советов многих московских музеев он был как нельзя более уместен и успешен. Собственно, после ранения я и предложил ему возглавить все музейное дело в столице – а заботу о губернии переложить на бывшего адъютанта, поскольку последствия покушения всяко не позволяли Великому Князю работать подолгу.

Все же не просто так из всех претендентов на свою руку и сердце княгиня Юсупова выбрала этого, как поговаривали злые языки, солдафона: граф человеком был весьма образованным и отличался нетривиальностью мышления – в самом хорошем смысле слова. Так что он, уточнив у меня стоящие перед ним задачи, решал их весьма оригинально и более чем эффективно. Поэтому и его доклад о том, что население столицы достигло уже миллиона человек, был для меня вполне ожидаемым – хотя мне казалось, что ему потребуется времени на решение этой задачи куда как больше:

– Рад Феликс Феликсович, очень рад. И – удивлен, хотя удивлен и приятно. Клейгельс в Петербурге в этом деле изрядно от вас отстает. Вы не поделитесь, как вам это удалось? Я исключительно из любопытства спрашиваю…

– Так больше вашими заботами, Александр Владимирович. Рабочий люд, из тех кто хоть что-то делать может, по вашим новым городкам расползся, ну а для тех, кто на замену им пытался в городе поселиться, я просто устроил небольшие трудности – но опять же по вашим распоряжениям. Ведь вы же сами подписывали указ о санитарных нормах по жилью… а ежели жилье снять не выходит, то никто и не поселится. Поверите ли, наказать пришлось за нарушение норм всего-то с дюжину человек – и все, больше не едут, потому как жилье стало не снять.

– Все равно не совсем понятно… По губернии расселилось тысяч полтораста, а вы в городе на четыреста тысяч население уменьшить смогли.

– Так уезжали-то не только по губернии, и в другие места немало народу выехало. А как вы притоны на Хитровке почистили, так народец какой не уходить стал, а бегом убегать… По учету полиции выходит, что только лихих людей из Первопрестольной с полста тыщь убежало.

Да, Хитровку я зачистил знатно. Примерно тем же методом, что в кинофильме "Ликвидация"… Хотя нет, про способ зачистки я все же наверное у Гиляровского вычитал: Хитровку окружили войска, и всех, кто не выходил с поднятыми руками, просто стреляли. Пострелять, правда, пришлось немного – в момент зачистки. Просто чуть позже, когда народ узнал, что всех тамошних "паханов" в течение недели повесили, "лихой народец" предпочел столицу покинуть "до лучших времен" – ну а за тем, чтобы эти времена никогда не наступили, сейчас очень внимательно следила учрежденная графом "жилищно-санитарная инспекция"…

Второе событие было не столь радостным. Прошлой осенью наш мир покинул вице-адмирал Курапов, все же от старости вылечиться никому не удавалось. А через четыре дня не стало и вице-адмирала Семенова. Последние четыре года эти два "деда" все время работали вместе, на строительстве порта Усть-Луги, и Валентин Павлович просто не вынес потери старого друга. Ну а в начале января мы – то есть я, Камилла, дед и Николай Петрович Женжурист открыли памятник им на "Площади двух адмиралов" в Усть-Луге. Памятник создал Беклемишев – поменьше, правда, чем в "прошлый раз" в Царицыне. Два десятиметровых адмирала стояли на пьедестале, изображавшем мостик корабля, с гордостью смотря на выстроенный ими порт – и гордиться дедам действительно было чем. Но все равно было очень грустно…

Однако жизнь – она всегда такая, и ничего с этим не поделать. А вот сделать промежуток между рождением и уходом более счастливым не просто можно, но и нужно. Тем более уж теперь-то для этого вроде всё есть. Ну, почти всё…

До конца позапрошлого года внутри шведско-норвежской унии шли постоянные склоки, и никто не обращал особого внимания на то, что Грумант был объявлен "исконно русской территорией". С моей точки зрения он таковой и был: еще до того, как архипелаг "открыл" Баренц, его активно использовали поморы. Ну а то, что царь Александр II признал его "ничьей землей", меня волновало мало: он еще и Аляску продал – так что лично для меня его действия легитимными не были. Но когда норвежцы окончательно расплевались со шведами и стали "независимыми", они решили, наконец, оглядеться вокруг…

Меня это тоже не касалось: хотя норвежцы и пригласили Россию на какие-то мероприятия в Кристианию, я предпочел это мероприятие проигнорировать. А там "великие державы" должны были дать свежеиспеченному Норвежскому государству какие-то гарантии. Французы с британцами, а так же немцы эти гарантии дали – ну так это их личное дело, Россия тут ни причем. Но оказалось, что в число гарантий входит и "гарантия неприкосновенности Норвежской территории". Ну, это опять-таки дело сугубо норвежское, однако в феврале тысяча девятьсот девятого норвежское правительство решило часть Груманта передать в концессию американцам. Просто потому, что оно решило, что Грумант – это их исконная земля…

Когда американский посол вручил Ламздорфу ноту, выражавшую возмущение тем, что русский флот препятствует доступу американцев к арендованной территории, пришлось вмешаться. Я посла вызвал и вежливо поинтересовался, когда это Россия сдала им Грумант в аренду…

– Американская компания получила концессию у норвежского правительства – с уверенностью гопника заявил этот лощеный господин, – и поэтому она теперь имеет право…

– А норвежское правительство этой компании в концессию Кремль не передавала? Грумант является территорией России, и Россию вообще не волнует, что и кому пытается продать норвежское правительство. Но согласитесь, если норвежское правительство пытается продать нечто, им не принадлежащее, то оно – правительство это – является сборищем мошенников. И, сами понимаете, правительство России за действия мошенников, причем иностранных, ни малейшей ответственности нести не может.

– В таком случае я уполномочен сделать предложение о продаже концессии на этот остров уже правительством России. И мы не будем возражать, если вы потребуете у Норвегии передать вам концессионные платежи.

– Россия не предоставляет концессий на Груманте. И не ведет по этому поводу никаких переговоров. Что же до уплаченного Норвегии – это ваши расчеты, нам-то какое до этих денег дело?

Янки еще немного подергались, но против береговой артиллерии Северного Флота, составленной почти из всех бывших японских корабельных орудий "главных калибров", переть не рискнули. А вот норвеги как взбесились…

Нет, точно взбесились. Могучая держава с населением даже больше двух миллионов человеко-рыл объявила войну крошечной России. То есть Норвегия направила мне ультиматум, потребовав убрать военных с Груманта, а в противном случае… Вот в противном случае они как раз и объявят войну. Я аж испугался…

А испугавшись, немедленно обратился за разъяснениями к Ламздорфу. Все же специалист по ультиматумам в том числе:

– Владимир Николаевич, вы все же лучше меня понимаете, что пишут в дипломатических бумажках. А я, к стыду своему, язык дипломатов в должной степени так и не освоил. Скажите – вот эта писулька может рассматриваться как объявление войны?

– В некотором роде…

– Еще раз. Владимир Николаевич, если всем заранее известно, что мы ни при каких условиях не будем выводить армию с Груманта и совсем не собираемся выкинуть на ветер средства, вложенные там в строительство разнообразных объектов, то является ли данная писулька формальным объявлением войны нам? Мне нужен простой ответ: да или нет?

Министр иностранных дел еще раз внимательно перечитал текст ультиматума.

– Строго формально, если мы не уберем наши войска с Груманта до первого мая, то Норвегия будет находиться с нами именно в состоянии войны.

– А раньше? До первого мая?

– До первого мая – нет.

– Ну что же, придется подождать. Спасибо…

– Вы желаете начать переговоры с Норвегией относительно ультиматума? – поинтересовался Ламздорф.

– Россия не ведет переговоров с шантажистами. Мы просто эту писульку проигнорируем.

– Извините, Александр Владимирович, но Норвегии даны определенные гарантии… и гарантами являются Британия, Германия и Франция. И наша неуступчивость…

– А если норвежцы потребуют отдать им Финляндию, мы тоже должны будем уступить? Еще раз: Россия с шавками не договаривается. Так что с сегодняшнего для и до принесения официальных извинений норвежским королем с норвежцами мы не разговариваем вообще. Посла не принимаем, на ноты не отвечаем. Для нас более Норвегия не существует.

Ламздорф хмыкнул:

– Я тоже считаю, что так, как вы поступить решили – это правильно. Однако что делать с гарантами по Кристианийскому договору? Я имею в виду как раз…

– Я понял. Пока они не объявляют нам войны, ведем себя как обычно. А насчет Норвегии… я подумаю, время до мая у нас есть.

По идее, сейчас ни одна из европейских стран к серьезной войне еще не готова. Британцы сами воевать не собираются, французы пока довольно сильно зависят от поставок товаров из Вьетнама по Транссибу и до того, как англичане не гарантируют им безопасность и стабильность морских перевозок, особо сильно выступать не будут. Что же до Германии… немцев есть чем заткнуть, да и они пока воевать тоже не готовы, хотя изо всех сил стараются подготовиться. Так что делаем морду кирпичом…

Долго проходить с кирпичной мордой у меня не вышло. Просто иногда человека с шилом в заднице туда же клюет жареный петух… Зинаида Николаевна пожаловалась, что "самое важное из искусств" приходит в упадок. Ну да…

Отдельное министерство кинематографии в ее Госкомитете функционировало уже почти три года, а организованная в Москве киностудия регулярно выпускала разнообразные фильмы. Ну, не очень разнообразные – в основном на пленку снимались театральные постановки… инерция "Женитьбы Фигаро", вдобавок подкрепленная "Ханумой", вероятно. И лично мне эти фильмы нравились… не очень. И не только мне: несмотря на то, что настоящих кинотеатров было выстроено уже три с лишним десятка (больше просто проекторов не было) и с сотню небольших клубов с шестнадцатимиллиметровыми киноустановками имелось, фильмы шли без особого ажиотажа. "Ханума" до сих пор собирала полные залы, а прочие… обычно через месяц-другой, а то и через пару недель залы пустели.

Понятно почему: Зинаида Николаевна считала, что народ нужно приучать к классике, но ширнармассы все же до "Короля Лира" не доросли. Причем, главным образом, потому что актеры сами до него не доросли очень сильно. К тому же народу трагедий и в жизни хватало, ему хочется чего-нибудь светлого… и веселого.

В разговоре с Николаем три года назад у меня внезапно родилась мысль, не дававшая мне покоя несколько дней. Я постарался вспомнить кое-что, и, оказалось, помнил я все же очень многое. Например, мне удалось вспомнить все песни из фильма – но это было почти все, что вспомнить удалось. Так что я попросил Батенкова вколоть мне "адскую смесь" – и Марша, попросив меня (вопрос я наверное сам с неделю обдумывал) "продиктовать слова водевиля с самого начала и до самого конца", дословно записала все мною сказанное. Обычная работа стенографистки…

Только Марша-то давно у меня работала, стенографируя "литературные произведения", и привыкла уже "при необходимости уточнять" – так что я не только фильм ей дословно пересказал, но и все песни отдельно. А затем (то есть уже придя в себя) все внимательно прочитал – и уже "не под веществами" вспомнил, что в фильме-то песни были обрезаны! А бабушке и фильм нравился, и песни – которые она часто слушала, ставя древнюю виниловую пластинку. В общем, после "эксперимента" я потратил еще с пару месяцев, выискивая соответствующих моим воспоминаниям певиц, а затем записывая песни на магнитофон: решил, что хоть пластинку сделаю для народа. Запись получилась великолепной (пленка на скорости полтора фута в секунду обеспечивала диапазон килогерц так до двадцати), но до пластинки тогда руки так и не дошли. И сейчас не дошли, но с упадком-то кинематографии нужно что-то делать!

Вера Федоровна после "Ханумы" в кино не снималась, как и Лиза Садовская – и я их понимал: имеющиеся сценарии интереса для действительно талантливых актрис не представляли. Но на мою просьбу "зайти поговорить о новом фильме" обе откликнулись. Ну, мы и поговорили…

Где-то через неделю Коммиссаржевская начала обзывать меня садистом, еще через пару недель – кидаться в меня реквизитом. Конечно, в сорок лет демонстрировать па "а ля згонд" – то есть практически вертикальный шпагат – дело непростое и весьма болезненное. Но все же Коммиссаржевская была именно настоящей актрисой, и на десять секунд ее силы воли и таланта хватило, чтобы изображать улыбку и сдержать слезы боли.

Изображать улыбку у нее получалось, а вот это самое па… Ну да ничего, загримировать девочку из "охраны", годами занимавшуюся гимнастикой, для съемки пары кадров общим планом вышло неплохо: кто там за несколько секунд разберет, что фигура не совсем идентична. Я, например, и то остался снятым вполне доволен, а уж публика… Вера Федоровна тоже обрадовалась, что кино позволяет человеку "сделать то, на что он не способен в принципе" – но больше всех этот нехитрый прием с дублером вдохновил Константина Сергеевича, и, думаю, если он и дальше продолжит заниматься фильмами, я увижу много нового и интересного. Когда-нибудь потом.

Станиславский, приглашенный на роль (отнюдь не в качестве режиссера) тоже открылся с неожиданной стороны: богатство его речи – в части комментария к моим "творческим изыскам" – могло изрядно обогатить словарь Даля. Но я Константину Сергеевичу просто пригрозил выпустить "словарь русского сценического диалекта" под его фамилией, и он смирился. То есть все равно чуть ли не по каждому кадру высказывал свое мнение, но все же в форме "полезных советов"…

Единственный из ведущих актеров (из четырех), кто со мною не спорил, был Владимир Николаевич Давыдов, приехавший из Петербурга – его, после прочтения сценария, на роль порекомендовала Вера Федоровна. Замечательный человек оказался, и не только как актер: он "не спорил" так, что все остальные (трое) все же делали именно то, что говорил я – и съемки заняли всего лишь месяц. Ну, если не считать почти двух месяцев, потраченные на репетиции, конечно: все же актеры-то были театральные, привыкли "играть телом" и идея "крупных планов" оказалась для них новой, а потому потребовала определенной "перестройки стереотипов"…

Все же Юнгвальд-Хилькевич (титры фильма тоже "оказались" в записях Марши) был гением: я несколько раз пытался впихнуть песни целиком – и каждый раз убеждался, что целиком они просто не подходят. Не "не влезают", а просто испортят фильм. Так что в результате у меня получилась практически "покадровая копия": музыку-то я помнил очень неплохо, а превратить мое "мандалинное бренчание" в нормально оркестрованное произведение еще два с лишним года назад помогли преподаватели из Векшинской "консерватории". Ну им-то не привыкать, не первый раз… хотя тогда включить в оркестровку электрогитару им удалось далеко не сразу. Да и саму гитару я тоже очень не сразу сделал (а без Степки – вообще бы не сделал).

На монтаж фильма я потратил еще месяц, главным образом мучаясь со стыковкой фонограмм – но этот месяц был потрачен все же не зря: за время съемок Камилла на меня довольно сильно обиделась – поскольку все время посвящал "какой-то ерунде" и часто даже домой не приходил на ночь, но когда я ей показал результат (ей – самой первой, еще монтажную копию), жена, внимательно на меня посмотрев после окончания фильма, прокомментировала увиденное просто:

– Саш, извини меня за то, что я обижалась. Да, люди должны увидеть то, что ты придумал, лишить их этого было бы… слова не могу подобрать. Не жестоко, не несправедливо… неправильно, вот. Ты поступил очень правильно. И я обещаю: больше я никогда не буду на тебя обижаться. Просто потому что то, что ты делаешь, приносит счастье. Все что ты делаешь. Ты видишь то, что другие не замечают… пока не замечают. И если тебе потребуется помощь от меня… любая, даже если тебе нужно будет чтобы я тебе просто не мешала…

Фильм отправился на кинокопировальную фабрику, а я целых две недели наслаждался тихим семейным счастьем – просто потому, что нужные люди расставленные по нужным местам делали свои нужные дела, и делали их очень хорошо.

К первому мая гарнизон Груманта был увеличен до почти пятнадцати тысяч человек, туда завезли изрядное количество всякого оружия – причем все это делалось совершенно открыто, почти вызывающе. Например, пушки семидюймовые – уже собственной выделки – грузились в Мурманске на корабли просто на "торговых" причалах – поскольку "больше не нашлось портовых кранов, способных грузить по двадцать тонн зараз". Да и там это делалось довольно неспешно – "ну опыта у грузчиков не было". А по нынешним временам-то шесть таких пушек – очень даже нехилое такое укрепление обороны. Ну да, по мощи – почти как у одного британского дредноута… если не считать уже расположенные там восемь десятков "японских" орудий.

И когда "международное общественное мнение" полностью склонилось у тому, что Россия будет все же воевать за Грумант и разнообразные импортные политики запаслись попкорном и заняли места на заборе, случилась мелкая конфузия. Как раз первого мая и случилась: я выпустил очередной указ.

То есть указы я давно уже штамповал как пресловутый "бешеный принтер", но этот был несколько необычным. Как по содержанию, так и по исполнению. Хотя вроде бы простой указ, о начале войны.

В указе я сначала оповещал русский народ о том, что вероломные норвежцы объявили нам войну – что было истиной. Но далее я сообщал, что Россия, хотя воевать и не хочет, но к отражению вражеского нашествия всегда готова – что в целом было близко к правде. Однако, сообщал далее я, Российские войска вторгаться в Норвегию не собираются, а выстраиваются вдоль границы и именно там встретят врага во всеоружии и – если норвежцы воевать не передумают – там же его и похоронит, поскольку войск достаточно.

Все это было в общем и целом красивыми словами, цирк начинался дальше. Поскольку следующим пунктом народу сообщалось, что так как Норвегия долгие годы не имела собственной государственности, Россия эту самую границу – вдоль которой с утра уже обосновывались части Красной Армии – признает в полном соответствии с последним Договором между самостоятельной Норвегией и Россией (а точнее, с княжествами, правопреемником коих Россия является). А именно – в соответствии с договором между норвежским королем Хаконом IV Старым и князем Александром Невским от тысяча двести пятьдесят первого года…

Шестьдесят километров вдоль берега реки Тана от финской границы до Танафьорда неспешно занимали шестьдесят тысяч солдат. Которые столь же неспешно выкатывали на этот самый берег три тысячи пушек. Небольших – как раз "салютных пушек Рейнсдорфа", но вид все равно получился внушительный. В особенности, если учесть и такое же число пулеметов, торчащих между пушками. Понятно, что никакого сопротивления войска не встретили, так как на занимаемой земле норвежский войск вообще не было, а местное население если и имелось, то, как любит говорить моя драгоценная супруга, "в следовых количествах". То есть на территории от Таны и до самой "старой" русской границы бывших подданных короля Хакона, но уже под номером семь, впоследствии удалось насчитать чуть менее семи тысяч человек.

Вот так началась эта война. И так она и закончилась, чему деятельно помогла урожденная принцесса Дагмар. По родственному помогла, поскольку этот Хакон в девичестве носил имя Кристиан Фредерик Карл Георг Вальдемар Аксель и приходился не только родным сыном датскому королю, но и, естественно, родным племянником Марии Федоровне. И старушка смогла объяснить племяннику, что русский канцлер "всегда обещанное исполняет", так что лучше мирный договор молча подписать. Потому что этот самый канцлер пообещал уже народу, что если Норвегия все же начнет воевать, то Россия заберет обратно и земли, подаренные еще Харальду Суровому Ярославом Мудрым – и граница будет установлена по Люнгенфьорду…

Король Хакон отправил в отставку правительство – обвинив их во всем случившемся (что было совершенно верно), народу рассказал, что проживавшие на оттяпанной территории люди все равно были финны и саамы, так что вроде и не жалко утраченного. Англичане заявили протест, который был проигнорирован, а французы с немцами промолчали. Потому что на всякий случай был выпущен указ о том, что Россия и все ее поданные навсегда освобождаются от любых долгов перед странами, ведущими с Россией войну, и их гражданами. А долгов у нас еще осталось довольно много…

Впрочем, гораздо меньше ожидаемого. Ну, насчет Германии – долги были вообще-то перед банком Людвига Баха, то есть их никто отдавать и не собирался (хотя об этом, кроме меня и Баха никто не знал). А французы… Раньше они зерно – хоть и не очень много – закупали в России очень недорого, а теперь его приходилось покупать в США – что было существенно дороже. Избытка же денег у них никогда не было (его ни у кого никогда не бывает), поэтому они с удовольствием (и мелким дисконтом) перепродавали "русские долги" американцам. Конкретно – Роджерсу, ну а тот их списывал в счет наших с ним расчетов. Вот умеет же человек из ничего делать деньги: списывал-то он их по номиналу, так что процентов десять выгоды с этого он имел, тем более что я, пользуясь особой оговоркой по железнодорожным займам Александра II, поменял статус облигаций и они теперь считались всего лишь кредитными билетами с ограниченным сроком обращения. А с трех миллиардов рублей, "выкупленных" Роджерсом у французов, сумма скидки набегала изрядная – но я не обижался. Французам-то мне бы всяко пришлось полностью денежки возвращать, причем в золоте или на худой конец в валюте – а Роджерс всего лишь списывал суммы в счет своего долга за торговые сети.

Но самым удивительным в этой "захватнической" истории было то, что юридически – в соответствии с нынешними обычаями международного права – Россия ничего противоправного и не совершила. Единственный из известных договор о границе между именно Норвегией и Россией нарушен не был, а признавать ли новое государство правопреемником Швеции в части пограничных споров или нет – это было уже делом сугубо российским. То есть в некоторой степени и норвежским тоже – но это могло бы стать предметом переговоров, от которых Норвегия, объявив войну, сама отказалась. Да и шведский король Густав, которому дрязга с Норвегией изрядно подпортила репутацию, поспешил заявить, что "в связи с утратой территории, являвшихся предметом договоров, Швеция отказывается от пограничного договора тысяча восемьсот двадцать шестого года и договора тысяча шестьсот восемьдесят четвертого года" – последний был, правда, заключен вообще с Данией, но Швеция стала ее правопреемником в этом договоре. Так что у норвежцев юридических оснований для претензий к России попросту не осталось. Ну а что за это получил Густав… Ламздорф же получил орден Красного Знамени от меня и Владимира второй степени – от Императора (хотя я думаю, что скорее от его матери).

Договор о мире мы подписали в Копенгагене, и теперь гарантом этого договора выступил уже датский король Фредерик Восьмой. Мы – я там тоже присутствовал, но подписывали его Кристиан Хакон и Николай Александрович, так что по большому счету это были просто "семейные посиделки". На которых датчанин сына-норвежца сильно отругал – за глупость (мне запись ругани доставили – ну не знал Фредерик о подслушивающих устройствах еще), но в целом переговоры прошли достаточно спокойно и – что было главным – европейские монархи и правительства договор признали. А еще мне очень понравилось то, что британцы после всего произошедшего все же решили, что Россия пока еще достаточно слаба. Потому что даже у Норвегии побоялись отъесть кусок побольше…

Сколь ни странно, на решение британцев повлиял и выход на экраны фильма "Ах, водевиль, водевиль" первого же мая: они решили, что я таким образом "народ отвлекаю от возможных военных неудач". И к "отвлечению" как раз три месяца и готовился: наверняка кто-то им сообщил, что "русский канцлер опять кинематографией занялся"…

Конечно, им так же донесли (многочисленные члены Петербургского Английского клуба) и об истерике, которую мне устроили сразу после ввода войск "на границу" одновременно Ламздорф и Иванов. С криками о том, что я-де "провоцирую войну с несколькими странами при том, что Россия и с каждой по отдельности воевать не в состоянии". Ну да, поорали товарищи, было такое. Я тоже в ответ поорал, большей частью насчет "недопустимости терпеть унижения", добавив что-то вроде "трупами закидаем" и "бабы еще нарожают"… Особенно громко разорялся Иванов – главным образом потому, что я "забрал всю полевую артиллерию и в войсках остались только пушки семьдесят седьмого года" – что вообще-то было правдой. Ну а Владимир Николаевич орал негромко, да и на мой взгляд немного сфальшивил в своем негодовании, но свидетели перебранки наверняка списали это на "дипломатический этикет". Так что проскочило.

На грани проскочило. Но если бы я точно не знал, что британцам так и не удалось понять, каким образом был уничтожен японский флот, то в бутылку не полез бы. Однако – благодаря качественно поставленной генералом Вогаком разведке – я точно знал, что все, что британцы выяснили – это то, что флот уничтожали береговые пушки, причем скорее всего германского производства (ведь продал Крупп потихоньку кому-то свои здоровенные орудия), а японскую армию разбили "несметные толпы корейцев". Насчет бомбардировки Токио все было списано на "корейских диверсантов и врожденный идиотизм макак" – то есть японцев, которых англичане считали такими же дикарями, какими японцы считали их самих, так что сейчас русская армия ничего лучше двухсполовинойдюймовых пушек выставить не может.

А пушка семьдесят седьмого – она ничего себе так пушка, нормальная. Стреляла, правда, как в Бородинской битве – заряд запальником поджигался, но все же не бронзовая, а вполне себе стальная. А главное – их в армии было больше четырех с половиной тысяч. И стволы имели огромный запас прочности, в результате чего при переводе на бездымный порох стреляли вообще на десять километров. Ну а поскольку под предлогом постройки моторного завода в Брянске и тамошний Арсенал был переоснащен новыми станками, Арсенал этот начал эти пушки "модернизировать". Главным образом – красить жаростойкой эмалью стволы – снаружи. И азотировать и хромировать их же внутри. А заодно уж (строго чтобы два раза не вставать) слегка дорабатывать затворы – после чего заряд в них подавался уже не в картузах, а в гильзах (каких я уже не раз делал, со стальным донцем целлулоидных). Да и лафеты тоже "дорабатывались" – их даже Александр Петрович Энгельгардт успел оценить. Два гидравлических откатника от трехдюймовки (тоже малость доработанные) по бокам ствола превращали древнее орудие во вполне себе современное, "автомобильные" колеса плюс блокируемая рессорная подвеска прибавляла орудию мобильности, а угол возвышения до пятидесяти пяти градусов делало его вообще пушкой-гаубицей. Хотя теперь она вместо прежней тонны (с лафетом) весила чуть меньше двух, таскать ее придется не лошадкам, а арттягачам с моторами по шестьдесят "лошадок", так что хуже не стало. В общем, теперь пушка практически "повторяла" рейнсдорфовскую "из прошлой жизни" с чуть более коротким стволом, но Обуховский завод получил заказ на еще две тысячи таких же, но уже со стволом в сорок калибров. А сам Рейнсдорф потихоньку налаживал выпуск новых, четырехметровых лейнированных стволов для этой же пушки. Главное же – по всем документам пушка продолжала числиться как "полевое орудие образца тысяча восемьсот семьдесят седьмого года"…

Когда-то давно, в студенчестве своем, я случайно вычитал откровение Чемберлена о том, что Британия всегда будет создавать коалиции против самой сильной страны континентальной Европы. Сейчас-то этот Чемберлен всего лишь средней руки торговец, но тогда он раскрыл всю суть британской политики, и мне очень не хотелось иметь коалицию против России. А для этого нужно всего лишь не быть "самой сильной страной"… то есть быть, но чтобы об этом никто не догадывался.

Пока и до "быть" было еще далековато… ну и хорошо: задерживая внедрение "прогрессивных технологий" в России, я тем самым не стимулировал их внедрение и в других странах. Пока хорошо: я очень внимательно следил за тем, что творится в мире и – сравнивая картинку с воспоминаниями о "прошлых разах", все увереннее приходил к выводу: до двенадцатого года Европа к войне готова не будет. Да и в двенадцатом полной готовности ожидать не стоит.

Однако Россия-то – не Европа. Конечно, выше головы не прыгнешь, но стремиться-то к этому надо. Вот только форма готовности иногда выглядит странно…

Боря Веденеев, только что закончивший Николаевский институт инженеров путей сообщения, был направлен… ну, не совсем к Александрову в Казачинское, однако все равно примерно в ту же сторону. В знакомую ему сторону, в прошлом году летом он – в рамках подготовки к дипломному проекту – выстроил неподалеку от Красноярска небольшой тоннель. Совсем небольшой, всего чуть больше сотни метров – а теперь ему предстояло тоннель этот удлинить. Для начала раз примерно в сто… Понятно, что быстро такое не делается, ну так мне и спешить пока особо не нужно. То есть нужно бы, однако опять "более важных дел" оказалось с избытком.

Лето тысяча девятьсот девятого особыми погодными катаклизмами отмечено не было. Ни засухи, ни наводнений, ни туч саранчи – все было практически обыкновенно. Необыкновенным оказался только урожай, да и то "в отдельных районах Европейской части России". Причем – вовсе даже не в Черноземье, там как раз урожай тоже был "средний", в районе десяти-двенадцати центнеров с гектара. А вот в "царицынских степях" и в "павлодарских колхозах" уже в Азии на полях сотворилось чудо.

Ну это крестьяне считали, что чудо, по мне – так естественный результат прогресса. Заливаясь горькими слезами по поводу "поджарившегося при переносе семенного материала" я решил, что раз однажды сорта урожайные вывели, то никто не мешает их вывести еще раз – и постарался привлечь всех, кого знал из специалистов, к этому процессу. И Станислав Викентьевич Леонтьев, занявшись селекцией и гибридизацией, некоторых успехов достиг. Путем скрещивания засухоустойчивого сорта "Крымка" (очень устойчивого, но с урожайностью центнеров в шесть), белоярки и какой-то озимой пшеницы канадской селекции, он получил сорт уж очень интересный. Незасухоустойчивый, требовательный к почве и погоде, но озимый и "при благоприятных условиях" дающий урожай очень даже неплохой.

Василий Павлович Портнов занялся как раз "созданием благоприятных условий" – то есть выработкой методов подготовки почвы для повышения урожайности. И вот как раз осенью прошлого года чуть больше полумиллиона гектаров он и подготовил. За зиму снежными пушками поля засыпали "будущей водой" на метр, удобрений вовремя накидали на поля, ранее горохом засаженным – и в результате получили урожай под тридцать пять центнеров.

Вроде – серьезный повод для того, чтобы бить в литавры, дудеть в трубы и плясать от радости – так нет. Потому что на самом деле это всего лишь повод схватиться за голову и с ужасом думать о том, что еще срочно требуется сделать. И Слава на специально собранном "по результатам уборочной кампании" заседании Совета министров все "еще не сделанное" перечислил:

– У нас земли под поля – чуть меньше двухсот миллионов гектаров, из которых пока по настоящему используется меньше десяти миллионов. Причем за три года лучший гектар дает полторы тонны гороха и, как мы увидели в этом году, до трех с половиной тонн зерна, в среднем же – тонна гороха и две тонны зерна, что всяко можно считать результатом замечательным. Однако для этого нам требуется по одному тяжелому трактору на двести гектаров земли, по одному зерноуборочному комбайну на триста гектаров – ну, хотя бы по одному на шестьсот, если их быстро перемещать с юга на север во время уборки. Дополнительно на каждый гектар требуется минимум около ста килограммов разных удобрений, а для своевременной уборки урожая каждой деревне требуется транспорт, способный перевезти хотя бы до деревенских амбаров, то есть на пять-семь километров, три тысячи тонн – это как минимум – в срок до десяти дней.

– Вы говорите это, Станислав Густавович, с таким видом, будто любимую бабушку хороните – высказался Энгельгардт, – но ведь урожай-то, как я понимаю, успешно собран и даже уложен в хранилища. С чего такая печаль?

– Потому что исходя из этих расчетов нам нужно иметь миллион тракторов и триста тысяч комбайнов. А пока мы имеем тракторов чуть больше семидесяти тысяч, комбайнов же вообще только пять тысяч! И выделывать сейчас можем тракторов – я имею в виду хороших, а не поделок с калоризационным мотором – максимум тридцать тысяч в год. При том, что надежность машин крайне невелика и даже при ремонте два-три раза в сезон время жизни трактора не превышает пяти лет.

– А чем вам калоризационные трактора плохи?

– Тем, что топлива потребляют впятеро больше нормальных при гораздо меньшей производительности – для замены одного павлодарского трактора нужно уже четыре-пять калоризационных. Но хуже другое: сейчас химических удобрений едва хватает на пару миллионов гектаров, а если на поля их сыпать сильно меньше потребного, то пользы от них вообще не будет… Что же до транспорта…

– И какие мы должны сделать из этого выводы? Ведь то, о чем вы сейчас говорите – это дело промышленности…

– Промышленность и так делает все что может! – возмутился Антоневич. – И даже больше, у меня заводы запускаются большей частью быстрее определенного в планах!

– Ну что, пора морды бить? – поинтересовался я.

– А польза от этого хоть какая-то будет?

– Нет, я анекдот вспомнил. Бегут два пьяницы к магазину, выпить хочется. Деньги есть, но поздно уже. Подбегают – а магазин уже закрыт. И тут один другому как раз в морду лупит. Второй так удивленно: – За что? А первый отвечает: – А что делать-то, что делать? Но это так, к слову, мы же не за водкой опаздываем. Обрисую картину не так трагично, как Станислав Густавович. Итак, у нас появился высокоурожайный сорт пшеницы, но урожай он дает при очень серьезной работе, а если поля обработать недостаточно, то сорт и белоярке уступит. Вывод первый: минсельхоз должен планировать посевы этой пшеницы там, где мы уже можем обеспечить требуемую агротехнику. Вывод второй: опять-таки минсельхозу нужно расширить селекционную работу, поскольку одним хорошим сортом страну мы не прокормим. Вывод третий и все последующие я жду от специалистов. Которые – я специалистов имею в виду – должны учитывать, что следующий год по погоде будет примерно таким же, как и нынешний, а одиннадцатый будет сильно засушливым. Если не врет статистика, то будет он хуже тысяча девятьсот первого, и мы должны, мы обязаны иметь к одиннадцатому году в закромах Родины пятьдесят миллионов тонн зерна и страшно даже представить сколько корма для скотины.

– А сколько тебе страшно представить? – поинтересовался Антоневич.

– Не скажу, а то ты от страха вообще обкакаешься. Для начала представь себе хотя бы элеваторы на пятьдесят миллионов тонн, которые именно ты и выстроишь – и беги за туалетной бумагой.

– Но в любом случае все эти вопросы касаются министерств… производственного направления. А какова цель моего присутствия здесь? – поинтересовался Штюрмер.

– В рамках того, что мы напридумываем на следующий год – разработка новых штатов полиции и подготовка личного состава с учетом безусловно возникающих новых городков и поселков. Ну а на одиннадцатый год… наверное об этом мы с вами подумаем ближе к следующему лету.

– А мне нужно будет, как я понимаю, подготовить обучение всех этих ваших трактористов, рабочих… – прокомментировала все сказанное Зинаида Николаевна.

– Ну, это тоже лишним не будет. Однако мне кажется, что самым важным сейчас будет создание произведений искусства…

– Искусства?

– Да, произведений, вдохновляющих народ на трудовые подвиги. Книги, кинофильмы, песни в конце концов – искусство, доступное массам. Но не тупая пропаганда – с ней я и сам справлюсь… – Зинаида Николаевна улыбнулась при этих словах – а искусство настоящее. Ведь, как говорится, нам песня строить и жить помогает, она как друг и зовет, и ведет, и тот кто с песней по жизни шагает, тот никогда и нигде не пропадет. Ну, примерно так…

Когда я перешел к следующей теме, я заметил на лице княгини Юсуповой очень знакомое выражение: точно так же на меня смотрела Коммиссаржевская, когда я ее первый раз уговаривал сниматься в фильме.

Глава 54

Утренняя газета Станислава Густавовича слегка смутила. То есть не то, чтобы смутила, но напечатанное в ней выглядело настолько невероятным… хотя, откровенно говоря, структура доходов, управление которыми канцлер как раз и взвалил на плечи "планово-экономического комитета", что-то в этом роде и предполагала. Да и в целом новость вроде бы Госплан не затрагивала напрямую, так что, примерив, как рекомендовал в подобных случаях сам канцлер, новость на себя, Станислав Густавович решил, что решение возникшего вопроса он откладывать не будет – и направился к канцлеру.

Однако весьма сердитые лица молодых женщин в канцелярии навели его на мысль, что самого-то канцлера новость-то касается самым непосредственным образом и тот может визиту не очень обрадоваться, что затормозит решение вопроса. А вид самого Волкова, сидящего с мрачной физиономией за столом, заваленным конфетными фантиками, Станиславу Густавовичу совсем уже не понравился:

– Привет, сказочник, чего грустный такой? Тебе сказали, что любимая конфетка делается из собачьего дерьма? Не верь, все не так плохо, ее делают из кошачьего. Ну что ты в самом деле, из-за статьи в газете расстроился?

– Да черт с ней, со статьей-то. Задачку не могу решить очень важную, а спросить не у кого.

– Ну у меня спроси.

– Как правильно называть жителей Теночтитлана: теночтитлане или теночтитланяне?

– Теночтитланцы… ну ты и названия придумываешь!

– Я не придумываю, это город такой. Где-то в Америке… Южной. А почему "цы"?

– Статистически доказанной можно считать гипотезу, что жители городов, оканчивающихся на "н", именуют на "нцы". По крайней мере у меня статистика стопроцентная.

– Обоснуй. Какие ты такие города знаешь?

– Ну… Царицын, Векшин опять же. А еще… Копенгаген, вот. Для статистика достаточно, поскольку это наука точная. Ладно, кончай ерундой заниматься. У меня вопрос, конечно, менее важный, но более срочный: ДнепроГЭС строим сразу с двумя станциями или пока с одной?

– А мы уже ДнепроГЭС строим? Неплохо. А какая разница?

– Примерно в шестьдесят миллионов, рублей конечно. Мы с Марией Иннокентьевной наизнанку вывернулись, но потребных на вторую станцию ресурсов изыскать не смогли. Так что одна надежда на тебя: осталось у тебя в канцлерском фонде немного лишних денежек? Иностранных, так как кое-что придется за границей заказывать.

– Что конкретно?

– Да всё. В смысле, на вторую станцию всё. Кроме турбин, с этим мы вроде справляемся, с генераторами Иванов не успевает, но их можно в Америке заказать… но если и служебные генераторы для обеих станций заказывать вместе с турбинами у шведов, то будет гораздо лучше и быстрее: Иванов с Гавриловым и так перегружены, а шведы готовы их поставить уже через полгода.

– И обойдется это…

– Я уже сказал: шестьдесят миллионов рублей золотом.

– Так, тридцать миллионов долларов… погоди, сейчас посчитаю. Банка семь унций – это у нас семьдесят пять центов, килограмм получается три-семьдесят пять… килограмм у нас весит… ага, весит примерно кило восемьсот, сорок центов… плюс стекло… три доллара с килограмма чистыми. Десять миллионов килограмм, пятьдесят миллионов банок… сожрут, я думаю. А Камилла много денег не попросит… Тебе деньги сразу нужны или можно в течение года?

– Саш… ты что сейчас считал?

Тысяча девятьсот десятый начался хорошо. Да что там хорошо: просто замечательно! Екатерина Александровна принесла дневник с почти одними пятерками за первое полугодие… то есть со всеми пятерками. И именно поэтому я Камиллу попросил дочь не наказывать, хотя, откровенно говоря, сначала и сам порывался сделать ей ремневой массаж задницы. Поскольку одна оценка обозначалась вовсе не цифрой, а по поведению дочка притащила "неуд".

С другой стороны, Вовка получил "примерное" по тому же "предмету", зато пятерка в дневнике сиротинушкой оказалась, да и то по чтению… и что лучше? Ладно, с сыном мы договорились "приналечь", уж как-нибудь выкрою еще хоть по часику в день с ним уроками позаниматься: Машка неоднократно говорила, что объяснять непонятное у меня получалось лучше всех. Ну да, Киселева-то под руками тогда не было – впрочем, и сейчас его нет, из Векшина он уезжать никуда не желал категорически. Так что часик… тем более, что и дел вроде как стало поменьше…

На самом деле поменьше, но лишь у меня лично: инженеры и разнообразные начальники наконец додумались до такой простой мысли, что они и сами что-то делать умеют. Например, головой думать. В Вологде народ почти год пытался наладить производство работающих тракторов, всех рабочих на практику сгоняли по несколько раз на другие заводы, оборудование улучшали как могли – и все без толку. А потом – с отчаяния что ли – перемерили несколько десятков гильз цилиндров и выяснили, что все они получаются немного косыми. Чугун-то при застывании расширяется, а застывает он в кокиле неравномерно… В общем, вместо кокиля придумали отливать заготовки во вращающихся (центробежных) формах – и трактора ломаться почти перестали. Что уже было хорошо – но (если не учитывать стоимости – довольно небольшой – этих самых форм) еще это прилично удешевляло производство и – что оказалось самым важным – позволило производство моторов увеличить чуть ли не вдвое. Передовой опыт быстренько распространили на прочие заводы и теперь общий выпуск гусеничных тракторов составлял почти четырнадцать тысяч в месяц.

Да, в Вологде моторы делались побольше, чем на других заводах, собственно поэтому так сильно небольшой перекос и сказывался – но новая технология оказалась полезной всем. Включая ярославский моторный.

Самым приятным было то, что инженеры с разных заводов сами, без приказов сверху, принялись внедрять передовой опыт, и позитивный результат данного эксперимента подвигнул их и в дальнейшем самим принимать важные технологические решения. В части моторостроения Степан Рейнсдорф организовал у себя в Ярославле ежеквартальные семинары по обмену передовыми технологиями, а по его примеру и в других отраслях начали создаваться подобные форумы – так что я избавился от постоянного потока писем и заявок с просьбами разобраться, "что они делают не так". Ну да, в моторах-то я вроде разбирался, но, подозреваю, любой заводской инженер делал это не хуже меня. А что касается, например, тех же кораблей…

Вообще-то мотор, на котором базировался вологодский трактор, он как раз для судов и разрабатывался. Для маломерных, конечно, для рыбацких то есть. Выстроенный, "чтобы не нарушать отчетности", в Порт-Петровске завод тоже начал их выпуск. В немного отличном от тракторного варианте – двенадцать цилиндров вместо шести, но сразу (спасибо Саше Антоневичу, пустившему тракторный на полгода раньше плана) во вполне рабочем. И сейчас уже три судостроительных завода срочно переходили на новые моторы. Конечно же, дизель в триста сил будет похуже турбины на почти четыреста, но дизелю-то котел паровой вовсе не нужен и их можно ставить сразу два!

Казалось бы, строй себе улучшенные траулеры или сейнеры и радуйся, так нет, каждому нужно узнать мнение канцлера по поводу "а если мы моторы поставим на два фута ближе к корме, это будет хорошо или плохо". Я подозреваю, что причиной вопросов стало удвоение числа дейдвудных труб: необходимое для сальника бакатовое дерево большей частью поступало в Россию по "моим" каналам, причем почти никто и не догадывался, по каким именно. Но я же не "рубил заявки", давал судостроителям столько, сколько запросят! Но им, видите ли, нужно было "уточнить"… По-моему, только Матти Ярвинен не приставал ко мне с такими вопросами, да и то лишь потому что из Владивостока в Москву ему ехать лениво было.

А остальные – приехали. Правда по моему специальному указанию – на "совещание по мерам улучшения строительства рыболовецких судов". Очень недолгим совещание оказалось: во вступительном слове я поинтересовался у собравшихся:

– Господа, каждый из вас успел запросить у меня инструкции по переходу от турбомоторов к компрессионным. В свою очередь позвольте мне и у вас спросить: вы по большой нужде ходите без моей инструкции или в себе дерьмо держите до высочайшего повеления? Стране нужны рыболовецкие корабли потому что нам нужно много рыбы. Ну так вот, стране плевать, где и как в траулере поставлен мотор и есть он там вообще. Стране интересно лишь одно: может он ловить рыбу или нет, а если может, то почем она нам обойдется. Всё. Всё! Вы зарплату получаете именно за то, что сами решаете вопросы где и как ставить на корабли моторы. Так вот решайте! Я вам даже больше скажу: меня не интересует даже, как вы будете свои кораблики называть – ну, если вы их матерно именовать не станете, да и последнее лишь потому, чтобы ко мне потом возмущенные барышни ругательные письма не слали. У вас есть вопросы ко мне по поводу ваших, я повторяю – именно ваших траулеров? Нет?

Слово это одновременно стало заключительным – причем не только в рамках совещания. Так что когда в кабинет ко мне завалился Слава, я был занят совсем иными вопросами.

Один из них был совсем простой: как бы намекнуть руководству Первой Московской кондитерской фабрики, что канцлер не в состоянии сожрать столько конфет? Месяца три назад, когда эта фабрика начала более-менее стабильно работать, тамошние кондитеры принесли мне "на пробу" несколько свежих своих изобретений. И одна конфетка пришлась мне очень по вкусу. Детство потому что напомнила: и вкусом, и размером она до слез мне напомнила "Мишку на юге"… ну… именно ее. Я не удержался, сам нарисовал голубенький фантик с простеньким узорчиком, в середине прилепил репродукцию картины товарища Шишкина… ну а теперь каждое утро посыльный с фабрики приносил мне по коробке этих конфет. Нехилой такой коробке, килограмм на десять, так что сейчас даже девочки в секретариате предпочитали сжевать бутерброд с селедкой какой-нибудь…

Но эта мысль была фоновой, в конце концов только в правительственном комплексе девушек в секретариатах за пару сотен наберется… а если они рассердятся, то конфетка – неплохой способ их успокоить. Сегодня, например, мне пришлось успокаивать весь мой секретариат…

Дина – все же дура. Но я это и раньше знал – как знал, что больше всего на свете она любит деньги. И когда она за довольно небольшую денежку дала интервью (как бывшая "первая секретарша русского канцлера") и в числе прочих "тайн мадридского двора" поделилась информацией о том, что канцлер лично написал более трех сотен книжек, ставших бестселлерами в том числе и в США, меня это не удивило. Да и странно было бы рассчитывать, что события, в которых были задействованы чуть ли не сотня человек, останутся в тайне… однако до сих пор в секретариате было не принято об этом говорить публично, и девочки расстроились. Сильно: когда я вошел, Марша, с выражением ярости на лице, поинтересовалась, разрешу ли я ей лично "убить гадину".

– Марша, обычно для таких работ используются специально обученные люди…

– Даница пожаловалась, что ей из Москвы уезжать нельзя без вас…

– И?

– Ну я и вызвалась… Даница сказала, что меня она быстро научит.

– Марша… – я огляделся, посмотрел на суровые лица окруживших меня секретарш – девочки, ну-ка, пройдемте все ко мне в кабинет. Так, вот вам конфеты, чаю принесите, что ли. Итак, да, Дина – дура, но, как я уже говорил, если убивать всех, кто сделал дурость, то на Земле людей не останется вообще, кроме может быть грудных младенцев. Так что вместо того, чтобы злиться и мечтать о смертоубийстве, нужно просто придумать, как нам – всем нам, всей стране – из этой дурости извлечь пользу. Лучше всего – финансовую… Так что успокойтесь, не шумите, а я пока подумаю, как получить из этого пяток лишних миллионов. Договорились?

– Да… Александр Владимирович, звонил Сэм Клеменс, сказал что если возможно будет с ним поговорить, он будет ждать у Бариссона.

– Когда звонил?

– С полчаса назад.

– Соедините!

Разговор с Сэмом был недолгим:

– Алекс, спасибо, что позвонил… я в некотором затруднении. Тут "Вашингтон Пост" опубликовала интервью якобы с твоей секретаршей, и, должен тебе сказать, довольно едко высмеяли… тебя постарались высмеять. И Адольф Окс попросил уже меня дать интервью по этому поводу. Ну врать я не хочу, а…

– Сэм, если ты сдерешь с Окса меньше десяти тысяч, то я назову тебя расточителем. За правду, конечно, сдерешь, потому что лично я не имею ничего против того, чтобы ты поделился с читателями своими мыслями на эту тему. Но на десять-то тысяч мыслей должно быть довольно много, так что слов не жалей. И, кстати, раз уж ты позвонил: у тебя аспирин-то растворимый не заканчивается пока?

– Нет, еще на год наверняка хватит. Спасибо! И за разрешение все рассказать – тоже – засмеялся на том конце провода мой собеседник. – И ты своей жене передавай от меня и Лив привет и благодарность. Надеюсь, мы когда-нибудь еще лично встретимся, а пока не буду тебя больше отрывать от дел.

Ну да, дел было все же немало. Прежде всего нужно было подумать о…

Я даже не успел сообразить, о чем же стоит подумать в первую очередь: ко мне с грацией носорога вломился Слава. Неодобрительно посмотрел на мой стол, заваленный фантиками, сострил, плюнув в мою нежную и ранимую душу, и попросил шестьдесят миллионов на ДнепроГЭС. То есть "если появится возможность, изыскать в загашнике" указанную сумму.

Вообще-то я давно Славе передал почти все каналы получения денег из США: ведь пока что именно американские поступления обеспечивали подавляющую часть импортных закупок станков и оборудования. Правда, некоторая (довольно изрядная) часть этих денег тратилась, с его точки зрения, вообще "на ерунду какую-то", но – как он как-то уже мне сказал – ему и самому было интересно узнать, что и когда я собираюсь "выгадать из этого дерьма". Однако как раз на утекающие по моим "внутренним программам" деньги он не покушался, да и, честно говоря, суммы там были не очень-то и велики: официально миллионов по семьдесят в год. Долларов, но все равно ведь немного – если учитывать общий объемы "добычи", к тому же Слава знал, что я эти деньги именно трачу. Однако, похоже, он считал, что не мог я не припрятать какую-нибудь копеечку "на черный день"…

В принципе, правильно считал, но загашник я ему трогать все равно не дам. Однако денежки-то не один я зарабатывал, семья моя тоже не сидела сложа руки. Камилла, дорвавшись до изобилия коксового газа, напридумывала еще кучу очень полезных народу химикалиев, да и дочь наша отсутствием творческого энтузиазма не страдала… Так что у меня уже был почти готов план выдаивания из заокеанцев новой порции столь нужных денежек, и мне оставалось лишь прикинуть, сколько получится выдоить и в какой срок. Ну я и прикинул…

– У нас единственная позиция, спрос не удовлетворяющая – это кофе.

– Не совсем понял… – пробормотал Слава.

– В США наш растворимый кофе разбирают столько, сколько мы успеваем туда поставлять. В Европе он тоже интерес вызывает, а конкуренты делают полное дерьмо. Это, конечно, пока – но пока козыри у нас. Чтобы у буржуев отнять тридцать миллионов долларов нам нужно дополнительно переработать восемнадцать тысяч тонн кофе в зернах. Я думаю, у нас получится… я еще у Камиллы спрошу, но пока особых проблем не вижу. Так что закладывайся на две станции сразу.

– Хм… никогда бы не подумал, что самую большую станцию мы будем строить на…

– На кофейной гуще. Но именно за этим канцлер и нужен, чтобы для вас менять говно на конфетки. Вторая новость хорошая…

Слава рассмеялся: анекдот про две новости он уже знал. Ну а я тихонько порадовался, что в свое время успел озаботиться производством столь успешного продукта.

В самом деле с растворимым кофе получилось все несколько импульсивно и в чем-то даже смешно. Камилла – когда вопрос этот возник – прежде всего озаботилась "ловлей аромата", а я лично – разработкой собственно технологии. Не в смысле придумывания нужных машин, нет: меня волновало получение максимума прибыли. Поэтому зерно сначала мололось – и из него жена вытягивала примерно половину ароматических масел термоэкстактацией. Слово солидное, научное, но в переводе на обычный язык – обжаривание, только не зерен, а уже перемолотого кофе. Затем – пароэкстрактация напитка (кофе-эспрессо), и ловля оставшихся ароматов уже из пара. А та гуща, что оставалась после этого этапа, шла в автоклавы – где варилась ещё часа три.

Ну а дальше – сублимация, то есть простое удаление воды в вакууме. Причем эспрессо выпаривалось без подогрева, и когда в готовый порошок (точнее, мелкие кусочки довольно пористой субстанции) добавлялись "заботливо собранные ароматы", получался кофе растворимый класса "Элита" – то есть ценой долларов в пять за двухсотграммовую банку.

Отфильтрованная автоклавная жижа (в которую переходило процентов шестьдесят от исходного зерна по весу) выпаривалась с подогревом, а потому продукт получался плотным и перед упаковкой его ещё перемалывать нужно было. Но так как кофеин, при пароэкстрактации почти полностью выцеженный, Камилла восполняла им же, но синтезированным, по "крепости" данный напиток был не хуже "элитного". А аромат… Камилла все же синтезировала смесь из шести каких-то веществ, довольно точно передающих кофейный запах. То есть человек, это понюхавший, безусловно скажет, что "вроде кофеем пахнет"… А потом пропитала этой смесью совершенно растворимый в кипятке мальтодекстрин – это, по сути, клейстер из кукурузного крахмала – и фасовочная машина добавляла эту композицию прямо в банки. Полученный продукт – ценой по три четверти доллара за банку – спросом пользовался огромным. Еще бы: кофе пахнет, коричневый, бодрит… и варить его не надо. А по цене в пересчете на чашку был лишь немногим дороже кофе в зернах, что неудивительно: без автоклава из зерна шестьдесят процентов массы не вытащить…

Нынешние конкуренты могли делать растворимый кофе лишь ничем не пахнущий (точнее, с запахом подгоревших опилок) и почти без кофеина: "естественный" улетал при выпаривании, а синтетический кофеин никто не делал, для медицинских целей при оптовой цене кофейного зерна в районе пяти центов за фунт это было невыгодно. То есть крупные химические компании не делали, а у "пищевиков" денег на заводы искусственного кофеина не было. А всякие заменители… я вспомнил, что в детстве слышал будто "для взбодрения" в растворимый кофе добавляют стрихнин. Не знаю, было ли это правдой, а тут один попробовал. Борис Титыч, мной предупрежденный, за конкурентами следил – и после заметки в "Книжном обзоре" возмущенная общественность хитроумного кофевара просто линчевала: стрихнин народу был хорошо знаком как основной компонент отравы для крыс… Так что пока у меня в этом секторе рынка была полная монополия. Пока, конечно, но ДнепроГЭС ее – по крайней мере в моих глазах – полностью оправдывал.

– Да, но ведь нужно еще где-то сделать… сколько ты говоришь, пятьдесят миллионов банок?

– Маха… дочь наша то есть, выстроила у Звенигорода большую фабрику по производству стекла…

– То есть опять ты денежку от меня спрятал – с некоторой обидой, причем явно показной, произнес Председатель Госплана.

– Ты не поверишь: нет! Машка уговорила местное население ее выстроить! Песок там для баночного стекла подходит, для почти бесцветного в смысле, ну она и объяснила жителям уезда, как этот песок в зарплату превратить.

– Но ведь еще сода нужна, топливо…

– Топливо ей жена моя спроворила: крестьяне под Калугой для себя две шахты вырыли, узкоколейку до Вереи протянули, там еще и коксовую батарею построили для бурого угля, а уж Камилла придумала как на ее базе очередной химический завод соорудить. Маха с этого завода газ получает для стекловарения, крестьяне – в Верейском и Звенигородском уезде – они теперь дома коксовым брикетом обогревают, а машины по выпуску банок – Мария Петровна их лично в Германии заказала, с оплатой листовым стеклом.

– А сода?

– Ну сода-то недорогая…

– Но сначала-то надо сделать! Между прочим, у меня все производство уже в планы включено, и если она, пользуясь родственными связями…

– Не кипятись. Она пользуется, но без ущерба для народного хозяйства, даже наоборот. В Омской губернии содовые озера имеются, так Машка там устроила промысел, причем туда народ как раз со своего уезда и набрала. Ей на завод-то нужно в год хорошо если пять тысяч тонн соды, два вагона в неделю, так что пока по семейным связям она у меня забрала только три грузовика с прицепами, соду до Рубцовска возить… Кстати, пока там соду дровами сушат, так что я попрошу Машу тебе техдокументацию прислать: подумай, откуда бы им туда угольку подкинуть, потому что дерево жалко…

Слава посидел с полминуты молча, затем встал и пробурчал:

– Интересно, а если бы для станции нужно было миллионов сто уже…

– Слав, боюсь, что кофе – это уже последний резерв, да и то, как видишь, почти случайно полученный. Так что просто радуйся, что в этот раз получилось…

Да, получилось удачно – хотя и говорят, что удача любит тех, кто к ней упорно готовится. Но ГЭС – это проект надолго, ее по планам два года должны будут строить. А вот уже в следующем году народ кормить будет нечем… то есть будет чем, если корм нужный заранее запасти. В смысле зерно, для которого требуются элеваторы. В принципе, часть элеваторов уже была выстроена: кроме "больших государственных" элеваторов в уездах в каждом новом городке строился "муниципальный" – для местных нужд, то есть небольшой, обычно на десять тысяч тонн. Нынешний "годовой госзапас" – почти пятнадцать миллионов тонн – там и хранился, и еще на столько же имелись незагруженные емкости в госхранилищах. Но теперь элеваторов требовалось минимум вдвое больше, и их требовалось срочно построить. А к этим новым элеваторам опять нужны дороги, для элеваторов нужны всякие погрузчики, сушилки-веялки, опять же химия чтобы жуков травить… Ладно, с химией уже понятно что, как и где делать, а вот прочее… то есть и прочее было уже просчитано, в планы включено, даже ответственные за провал планов тоже уже назначены. Но хочется-то, чтобы все получилось!

А для этого нужно не козлов отпущения пинать, а еще и еще раз смотреть, где может случиться облом и как его избежать.

Но, как говорил в свое время Генри Роджерс, если ты знаешь, где можешь ошибиться, то ты не ошибешься – но только в этом месте. Так что продумывать заранее все же нужно то, как при возникновении ошибки ее быстро исправлять – а о том, как ошибку не сделать, пусть думают специалисты. Тем более, что мне в голову постоянно лезла совсем другая мысль…

Впервые она мне пришла в голову на прошлогоднем заседании по продовольственным проблемам. Я что-то вякнул насчет культуры Зинаиде Николаевне, и она, похоже, ожидала продолжения. Ну продолжение так продолжение, я уже и рот открыл… И закрыл. Потому что фраза "Шагай вперед, комсомольское племя" могла вызвать лавину очень непростых вопросов, да…

А после совещания мне пришло в голову, что я-то помню фигову тучу всякого разного, в том числе и песен, причем снискавших всенародную любовь и, не буду лукавить с самим собой, очень даже годных в деле политической пропаганды. Но строить коммунизм… я уже видел, как его строят всякие и второй раз увидеть такое не испытывал ни малейшего желания. Да что там коммунизм – они даже социализм умудрились сделать всемирным пугалом!

И тогда я решил забыть об этом. Но – не получалось… да и то, если вдуматься, то бородатый "сын крупного фабриканта" совершил всего лишь подмену понятий, сделав социализм какой-то "промежуточной ступенью между". А что если… чем хороши все эти бородатые, они очень неплохо смогли показать, что если слова правильно повернуть, то слова эти могут привести массы в движение, причем в желательном для произносителя этих слов направлении. А слова-то я умею нанизывать на мысль должным образом! Вон, уже триста книжек таких нанизанных слов из-под меня вышло!

Вот только… год нынче какой? В следующем году жрать будет нечего. И если из-за не вовремя сказанного слова – пусть даже самого вдохновляющего – вдохновятся и те, чьими стараниями Парагвай сейчас стал задницей мира, то… Отбиться-то мы, пожалуй, уже сможем. Ну, один раз так точно сможем, а потом? Да, в тот раз, пожалуй, Сталин, подписывая пресловутый пакт с Германией и выигрывая два года мира, был прав на двести процентов: каждый день мира идет на усиление обороноспособности страны. Опережающее усиление, точнее, на успешно догоняющее, все же тогда, в тридцать девятом, СССР был еще сильно слабее Германии. И в военном смысле, и в экономическом.

Как и Россия сейчас… и если получится и мне выиграть два года мира… Так что песня нам строит и жить помогает, верно. Но никогда и нигде не пропадет тот, кто по жизни шагает под прикрытием могучей армии – и первейшая моя задача как раз и состоит чтобы через пару лет русская армия стала такой. Но для этого требуется "еще первее" проскочить без потерь неурожай следующего года. Предпосылки к этому есть, но предпосылками сыт не будешь…

Глава 55

Рабочий день выдался у Дмитрия Павловича весьма насыщенным. Впрочем, насыщенными были и все предыдущие дни, и все предыдущие недели, и предыдущие месяцы. Вообще последний год оказался настолько… полон всего необычного, что Дмитрий Павлович решил было, что ничего более удивительного уже не случится.

В самом деле, человек, еще два года назад построивший свой первый самолет – под руководством Делоне и с товарищами, конечно – вполне мог рассчитывать, что его знания будут страной востребованы. Возвращаясь из Лиона, где после института он дополнительно изучал аэродинамику, Дмитрий Павлович собирался переехать в Петербург – где, по слухам, российские энтузиасты воздухоплавания собирались выстроить завод по выпуску аэропланов. Но случайный попутчик Дмитрия по вагону рассказал, что в Москве, на Ходынском поле, под покровительством русского канцлера действует некий клуб авиаторов, и практически любой желающий может в этом клубе заняться постройкой своего аэроплана. Причем членам своим клуб даже предоставлял бесплатно моторы для них!

Моторы – это было серьезно. Семидесятисильный "Анзани", который Дмитрий Павлович использовал в своей первой машине, стоил более двух тысяч рублей… а потому аэроплан Г-первый совершил всего три полета: мотор пришлось передать следующей машине. Если же в клубе мотор дают насовсем… ну, хотя бы на время, достаточное для доводки аэроплана, то и выбирать не из чего получается.

О переезде в Москву Дмитрий не пожалел. В клубе и в самом деле отнеслись к его увлечению с пониманием. Даже выделили двух рабочих, помогавших строить аэроплан – точнее, выплачивали рабочим, найденным самим Димой, приличное жалование. О бесплатном пользовании очень неплохими мастерскими и говорить не приходилось, там ведь даже материалы, для постройки аэропланов нужные, выделялись без денег. Все, включая очевидно очень недешевые колеса из алюминия! А мотор… семидесятисильный мотор! Хотя, конечно, канцлеру наверняка и с бесплатных моторов была изрядная выгода: делались-то они на его заводах, а каждый аэроплан – это же реклама! Хотя… Дмитрий, ранее считавший, что иностранный мотор всегда будет лучше российского, мнение свое уже поменял. Да и какая разница: самолет (так в клубе именовали аэропланы – говорят, по приказу канцлера), выстроенный Дмитрием Павловичем, весной участвовал в перелете из Москвы в Санкт-Петербург. И мог занять первое место!

Не занял, но на вопрос "что помешало победить", Дима предпочитал не отвечать. Ну да, авиаторы – тоже люди… им тоже иногда потребно справить нужду. Приземлившись на каком-то проселке, Дима сломал стойку шасси и потерял почти два часа, вырезая подходящую палку из придорожного деревца и приматывая ее проволокой к поломанной. Горько при этом жалея, что не взял "стандартную" стальную стойку, стараясь сделать машину как можно более легкой…

Тем не менее через неделю его посетил какой-то господин – судя по выправке, военный – и поинтересовался, не желает ли Дмитрий Павлович "всерьез заняться проектированием самолетов". Пояснив, что "всерьез" – это уже для армии, что повлечет некоторые ограничения на свободу перемещения… то есть за границу будет лет несколько ездить нельзя. Но зачем авиаинженеру заграница? Вон, уже и моторы русские не хуже тамошних делают…

В поезде Дмитрий в мечтах рисовал новейшие, им придуманные и всей стране известные, аэропланы. Способные перевозить со скоростью больше ста километров в час двух, а то и трех человек. С пулеметом – ведь аэропланы-то военные… правда, пока Дима пулемет видел лишь на картинке, но ведь покажут ему и настоящий!

Однако реальность разбила восторженные мечты молодого авиатора: его мало того что просто включили в группу военного авиаконструктора капитана Свешникова, да еще вместо самостоятельной работы сказали "смотреть, что делаем, изучать основы конструирования". Ему – построившему уже два самолета!

Впрочем, увидев, какие самолеты изобретает команда Свешникова, Дмитрий осознал, что учиться ему предстоит очень многому. Хотя и его знания оказались небесполезны: Свешников изрядную часть расчетов просил исполнить именно его. И Дима гордился тем, что такая мощная машина появилась на свет и благодаря его усилиям тоже. До вчерашнего дня гордился – пока не приехал канцлер.

А приехал он принимать уже готовую машину. Оказывается, он не только книжки умеет или указы дурацкие писать: канцлер сам сел за штурвал и провел машину по кругу. А затем – что повергло Дмитрия в уныние – его в кабине заменила молодая женщина, которая в небе такое вытворяла! Даже Свешников глаз от летящей машины оторвать не мог – наверняка начальник группы и не предполагал, что новая машина на такое способна!

Однако на собрании после обеда вся радость создателей самолета улетучилась – из-за отзыва канцлера:

– Мне кажется, что вы слегка с этой машиной погорячились. Я же просил не рекордный самолет построить, а наоборот грузовой. Результат, как говорится, на лице: управление тяжелое, морда красная… значит так, ставьте гидроусилители, салон отделайте поуютнее, кресла поставьте поудобнее – и передавайте машину в гражданский флот, армия ее не принимает.

– Но почему! – взвился Свешников, – машина-то хорошая! Триста пятьдесят километров…

– Летает быстро, да. Но недалеко. Я просил что? Три тонны на полторы тысячи километров, пусть и не очень быстро. А тут что? Меньше двух тонн и хорошо если на девятьсот километров…

– Тоже немало…

– Свешников, ты же офицер? Скажи мне, будет у солдатиков время и желание на войне строить взлетки по километру длиной? У тебя же машина с полной загрузкой на разбег требует почти девятьсот метров! Пассажиров возить – машина хорошая, но армии нужен не лимузин, а телега… вы что-то хотите возразить, Дмитрий Павлович?

– Нет… просто я считал разные варианты, и мне кажется, что если немного увеличить крыло и перекомпоновать кабину, то на тех же моторах можно будет выстроить нужную вам машину. Про разбег, правда, я ничего сказать не могу, и скорость будет вероятно ниже двухсот километров, но три тонны…

– Хорошо. Капитан… майор Свешников, заканчивайте машину в пассажирском варианте, сроку вам три месяца. А господин Григорович назначается начальником группы проектирования транспортной машины.

Когда канцлер уехал, Дмитрий подошел к бывшему уже начальнику:

– Извините, Алексей Сергеевич, я не хотел… Ваша машина все равно…

– Да брось, Дима. Я – летчик, не инженер всяко. Да и машина эта – тоже не моя, как и все остальные. А теперь у нас будет и своя машина… твоя будет, а я, как закончу с гражданкой, сам к тебе приду ее испытывать.

– Не ваша? А как же…

– А так. Канцлер не меня ругал – себя. Тут все машины пока – его. Мы ему только помогали – а теперь будем помогать тебе. Так что главное – не оплошай! Ну и насчет стола распорядиться не забудь…

Хорошо все знать заранее – то есть хорошо заранее знать хотя бы капризы погоды. Потому что "всё" успеет сто раз поменяться если хоть что-то новое делать, а вот погода – погоде на любые мои действия плевать. Зато людям эти мои действия могут доставить несколько приятных минут.

Когда осенью в Керчь, Севастополь, Симферополь да и во все другие города Крыма начался массовый завоз угольных брикетов, то довольно много народу повеселилось за мой счет. А накал веселья пришелся на ноябрь – когда в крымские города стала поступать снегоочистительная техника. Правда, гарнизонное начальство резко пресекало подобные шутки в армии и на флоте, так что полтораста тысяч комплектов ватных штанов и курток с новенькими шапками-ушанками предметом шуток все же не стали. То есть поначалу не стали, а потом уже стало вообще не до шуток…

Тридцатиградусные морозы в Крыму – как и двухметровый слой снега – резко повысили среди крымчан "авторитет канцлера", что было, в общем-то, приятно. Но особенно приятным стало то, что местное население прямо-таки с каким-то религиозным фанатизмом массово бросилось "выполнять рекомендации канцлера" в части сельского хозяйства. То есть не то чтобы прям бросился записываться в колхозы, однако эти самые колхозы (и приезжающие из других мест колхозники) получали от местных татар довольно заметную поддержку. По крайней мере почти все строительство в этих новых колхозах выполнялось силами местных работников, а мне – то есть правительству – даже не приходилось выискивать резервы стройматериалов: почти все татары "доставали на месте". Ну да, тот же ракушечник – он очень даже для колхозного строительства годится…

Думаю, что годится, все же крестьянин из меня неважный бы вышел. Да и "не крестьянин" – тоже: современные инженеры вполне самостоятельно могли решить (и успешно решали) большую часть поставленных перед ними задач. Причем я-то точно знал, что "своим умом" я бы их вообще не решил. И поэтому приходилось лишь "обозначать" сами задачи, а в их решение по возможности вообще не вмешиваться – чтобы не стать в глазах тех же инженеров посмешищем.

Хотя в "производственную программу" братьев Юсуповых мне пришлось вмешаться, причем дважды. Хорошо, что "вмешательство" тоже прошло лишь на уровне "полезных советов": денег свободных у меня не было, да и станками какими-нибудь помочь я уже не мог. А вот совет бесплатный дать – почему бы и нет?

Первый такой совет я дал, когда Феликс пришел ко мне хвастаться готовым проектом. Который меня очень удивил: ну ладно, энтузиасты-автомобилестроители во главе с сыном генерал-майора Пузырева отечественных авто на улицах в упор не видели… ну, могли не видеть, ведь большей частью машины шли как раз в деревни… но ведь они "Чайку" собственноручно на части разобрали! А "спроектировали" торпедо с тряпичным верхом (ну да, ведь такой же "Роллс-Ройс" дороже "Чайки", а значит – лучше!) и, что меня поразило больше всего, с деревянными колесами. То есть с деревянными спицами колес, но и это для меня оказалось "немного слишком", так что в ответ я нарисовал Феликсу что-то, напоминающее "Волгу". Причем двадцать первую.

Второй совет я давал уже Николаю, который через пару месяцев приехал ко мне с кучей вопросов уже "экономического" характера. Нарисованное мной его инженеры довольно хорошо перевели в рабочие чертежи, в связи с чем вопросы и возникли:

– Александр Владимирович, я по поводу ваших предложений по автомобилю. Видите ли, мы думали автомобиль целиком выделывать самостоятельно, отсюда и конструкцию составили – но вы правы, она являлась в значительной степени лишь повторением конструкций зарубежных, то есть уже устаревших. Ваши предложения позволят выделывать автомобили действительно самые передовые, но тут у меня-то и возникли проблемы. Мама нам с братом выделила сумму в миллион рублей, Пузырев располагает более чем двумястами тысячами – но на станки, потребные для выделки всех потребных деталей средств у нас явно будет недостаточно. При том, что многие детали и выделываться будут в количествах, не окупающих затрат…

– Николай, я вам открою великую тайну – которую вы, вероятно, пропустили при переходе из университета Петербурга в Московский. Современные машины – все, не одни лишь автомобили – имеют огромное количество деталей, выделку которых на любом машиностроительном предприятии производить экономически невыгодно. Но как раз такие детали используются во множестве самых разнообразных машин, поэтому их выпускают на отдельных, специализированных заводах. Так что первым делом из проекта завода выкидывайте всё производство винтов и гаек, это будет дешевле закупать на специальном метизном производстве. Выкидывайте оборудование для оптики, фары вам тоже лучше готовые брать. То же насчет аккумуляторов, стартеров…

– Я понимаю, и лекций нужных в университете не пропустил. Однако… с болтами и гайками я договориться смог, а вот даже по колесам, или тем же электрическим стартерам… На тех фабриках, куда я обращался, мне отвечали что у них не хватает людей и оборудования и плановые уроки исполнять.

– Так вы можете им помочь решить эти проблемы, и получите то, что вам нужно.

– То есть вы предлагаете купить станки другим предприятиям? Какая же нам будет выгода?

– К сожалению, профессор Янжул мало акцентирует внимание на одном из основных вопросов экономики, промышленной экономики, я имею в виду. Любой производитель – неважно, частный промышленник или казенный завод – тем или иным образом должен оплатить, кроме собственно завода, и инфраструктуру, позволяющую заводу начать работу. То же жилье для рабочих: если промышленник его не строит сам, то он должен рабочему заплатить достаточно, чтобы последний – через арендную плату – профинансировал домовладельца на строительство нового жилья. Изначально при этом пользуясь уже существующей инфраструктурой, тем самым уменьшая ее резервы и создавая экономическое обоснование ее расширения – но в любом случае производитель должен инфраструктуру под свои нужны создать.

– Откровенно говоря, я не совсем понял…

– Видите ли, я, создавая эту самую инфраструктуру, исходил из того, что предприятия будут работать в одну смену, в крайнем случае в две. Ну, кроме заводов, которые по технологии должны работать круглосуточно. И станки на таких заводах работают в сутки десять часов, или даже двадцать – но могут-то больше! Просто на них некому работать…

– То есть вы предлагаете…

– Я еще ничего не предлагаю, вы сами, проблему увидев с новой точки зрения, и решение увидели. У вас в планах выделывать три тысячи автомобилей в год? Это пятнадцать тысяч колес. И если вы выстроите пару стандартных жилых домов в Котке, то финны наймут три-четыре десятка новых рабочих и на уже имеющемся у них оборудовании в ночную смену для вас колеса сделают. А если вы захотите использовать более дорогие, но существенно лучшие литые колеса из алюминия, то один такой домик в Запорожье… Стандартная трехэтажка стоит менее пяти тысяч. И если правильно вложить в инфраструктуру, причем даже не в вашу, но для вас значимую, всего полсотни тысяч, то затраты мало что окупятся, это позволит и машину вашу сделать более качественной. Просто потому, что каждую ее часть будут делать подготовленные профессионалы.

Да, даже имея неплохой технический проект, сделать железную машину весьма непросто. А уж машину государственную…

Государственная машина – штука тяжелая и очень, можно сказать, инерционная. Но если ее умудриться в нужную сторону повернуть и как следует разогнать, то дальше она едет вполне себе даже неплохо. И, похоже, к прошлому году получилось и повернуть, и разогнать…

Антоневич понял, что выстроить сколько требуется хлебных элеваторов у него не выйдет. И мудро переложил проблему на плечи колхозников. Благо угля уже добывается довольно много, можно кирпичей жечь сколько хочешь. Ну, не сколько хочешь, а сколько очень нужно, причем сколько нужно для строительства именно зернохранилищ. В "болгарках" – земляных "печах" – крестьяне обжигали большие вогнутые плиты, из них строили (на фундаментах из традиционного кирпича) силосы на пару тысяч тонн зерна, а два запущенных Сашей завода обеспечивали эти "колхозные" элеваторы необходимой арматурой и оборудованием, причем – "бесплатно". Ну а фосфид алюминия для фумигации жена уже с большим запасом изготовила.

Энтузиазм колхозников объяснялся тем, что были введены (специальным указом) "сезонные наценки" за поставки зерна государству, так что хранить его в колхозе становилось довольно выгодно – ну а Саша сумел это крестьянам объяснить. Так что, по прикидкам, самому Саше придется выстроить элеваторов меньше половины от ранее запланированного (ну и денег немало выйдет сэкономить). Куда сэкономленное промотать – вопрос не возникал.

Ливеровский закончил строительство "верхней" Кругобайкальской дороги. Двухпутной – что уже было хорошо, да к тому же и гораздо более ровной. В отличие от старой по ней поезда шли скорость особо не снижая, да и двойная или тем более тройная тяга тоже не требовалась, так что пропускная способность Транссиба резко возросла. Конечно, не только из-за этого, все же и сама дорога изрядно обновилась, и подвижный состав на ней – так что теперь худо-бедно, но сорок пар товарных поездов по тысяче тонн каждый ежедневно дорога пропускала – чему в немалой степени способствовали и дизельные локомотивы, как раз на Транссиб изначально и направленные, и новые сорокатонные товарные вагоны.

Из сорока ежедневно идущих в Европу эшелонов десяток везли разнообразную жратву. В основном, конечно, всякое зерно, причем большей частью зерно хреновое – гаолян, но с гаоляном всяко лучше, чем просто сидеть с пустым брюхом. К тому же можно эту горьковатую крупу не людям скармливать, а, скажем, курочкам – а сэкономленное просо уже направить на прокорм человеков. Впрочем, курочки-то у меня больше на "синтетике" сидели, но все равно какая-то экономия будет. Еще шла рыба, селедка в бочках и консервы. В девятом году одной селедки "собрали" почти что полтораста тысяч тонн, в десятом – после не сильно афишируемого распоряжения "ловить сколько получится" – почти двести тысяч, еще столько же на Дальнем Востоке наловили минтая – так что некоторый запас и по рыбе имелся. К тому же я вспомнил о таком "деликатесе" как кальмары, и их тоже наловили – главным образом в Японском море – слегка за сорок тысяч тонн.

А еще изрядный запас "насчет пожрать" обеспечил – к моему удивлению – Арафур. Прежде всего в десятом году начали давать масло плантации масличных пальм – не "на полную катушку" еще, но по паре тонн масла с гектара собрать получилось. А если учесть, что только на одном из островов архипелага Арру – Трангане плантаций было разбито чуть больше сорока тысяч этих самых гектаров, масла получилось много. Но еще больше с Арафура поступало рыбы, причем "самой хорошей".

Про ловлю тунцов я знал буквально всё… то есть всё, что я знал – это то, что тунцов ловят на хитрые такие удочки. С "леской" длиной в несколько километров. Знанием я поделился в свое время с Дальбергом, и он, творчески знание переработав, сотворил специальный кораблик. Небольшой – тонн на полтораста всего – кораблик сбрасывал "леску" с кормы, где половина экипажа в это время быстренько нанизывала на крючки на поводках сардинки. А затем эту же леску кораблик выбирал уже с носа, где еще несколько человек выловленную рыбку с крючков снимала. Прочие же рыбаки пойманный улов тут же и разделывали. На самом деле кораблик за день, ходя по кругу, вытаскивал на борт хорошо если с десяток рыбок… рыбин, весом от сотни килограмм до полутонны. Иногда – больше, иногда – меньше, но пару тонн рыбьего мяса ежедневно в ледяные трюмы попадало. Так как тунец ловился круглый год, то за этот круглый период времени суденышко выдавало около семисот тонн деликатеса…

Достойный улов – и поэтому базирующийся на острове Кеи Кетжил тунцеловный флот насчитывал уже девяносто шесть корабликов, а Дальберг во Владивостоке каждую неделю спускал на воду еще один. И тут внезапно пригодились все еще не отправленные на переплавку японские миноносцы, исполнявшие "представительские" функции на Арафуре: после небольшой переделки и демилитаризации из них получились отличные "рыболовные транспорты", быстро доставляющие на кораблики в море топливо, воду, провиант и сменные экипажи, а обратно таскавшие рыбу на консервные фабрики. Консерва, правда, несколько своеобразная была: в десятикилограммовых "банках" из пищевой нержавейки…

В таких же банках закатывалась и "попутная" рыба: для прокорма арафурцев в море ее ловили и просто сетями (причем, оказалось, так и тунец тоже ловится, хотя и мелкий, другой породы), но там всю пойманную сожрать просто не успевали, да и "морские плантации" подкидывали немало съедобной морской живности, так же распихиваемой по банкам.

Не знаю, как оно раньше было, а я к "пищевой" нержавейке относил хромоникелевую с количеством хрома порядка двадцати процентов. Мне Ольга Александровна сказала, что ее никакая кислота не берет, с щелочами она тоже не взаимодействует – а стали такой у меня было много. Для переплавки арафурского чугуна был выстроен – в числе прочих – и завод в Дальнем, а Гёнхо внес в завод свой вклад в виде рельсопрокатного стана: ему британцы стан продали, а России – фигу. Но так как стан-то продали за мои деньги (о чем британцы поначалу не знали), Хон – как "совладелец" – рельсы для своих железных дорог получал в обмен на поставки угля и руды. Уголь – антрацит – шел главным образом на электростанцию Дальнего, а руда – исключительно хромовая – прямиком в плавильные электропечи. Учитывая же, что обмен руды на рельсы шел по весу один к одному, а рельсов корейцу было нужно много, с нержавейкой у меня проблем не было…

Хона я не обманывал в таком обмене, даже, можно сказать, приплачивал: на рынке хромовая руда стоила раза в три-четыре дешевле, чем рельсы. Но и не "проматывал денежки", поскольку это делалось в рамках общей договоренности цены для друг друга не задирать. А я, "не задирая цены", поставлял Хону и маленькие траулеры, и трактора разные – практически "от сердца отрывая". Зато обратно – так же отнюдь не по "мировым ценам" – шли всякие корейские продукты. Например, та же морская капуста, поставляемая ежедневно сотнями бочек: хоть и не самый питательный продукт, но когда у населения йододефицит – штука очень даже невредная.

В Германской Восточной Африке Бах (пользуясь привилегией "мажоритарного акционера") позволил на каждой станции "своей" железной дороги открыть по небольшой русской фактории. Там скупали у местных (в основном немецких, конечно же) фермеров различные продукты. Пока главным образом покупались какие-то "яблоки кажу", которые чуть ли не сразу начинали портиться, но поэтому стоили они копейки, а сок из них выходил очень даже приличный. Стерилизованный, в двадцатипятилитровых канистрах он легко выдерживал долгое путешествие из Африки в Россию, и добавлял русским школьникам немного витаминов к традиционной еде. На самом деле немного, но лишний витамин – он никогда не лишний, и мне было очень жаль, что яблоки эти немцы только начали выращивать: в среднем за день каждая "фактория" выдавала всего одну-две канистры сока. Впрочем, и факторий было уже под сотню, к тому же спрос стимулировал предложение и агенты Баха сообщали, что многие колонисты усиленно расширяли плантации фрукта. Да и кроме фруктов германские фермеры много чего съедобного поставляли, ведь купить за вменяемые деньги холодильник или трактор можно было только в "русских факториях"…

Так что год одиннадцатый я встретил относительно спокойно, в смысле, не волновался особо по поводу массовой голодной смертности. Конечно, любой желающий мог помереть с голода за милую душу, никто никого выживать не заставлял. Хочешь помирать – помирай, не хочешь… Иногда в голову приходят довольно забавные вещи – это если все наперед известно. Мне известно было, и вещь в голову пришла более чем забавная.

Но не только мне. Пузыревский с Женжуристом нашли друг друга. То есть, это я все же их свел, пользы дела для, а уже вместе они нашли себе третьего члена "водоснабженческой банды". Тридцатилетний Толя Уфимцев оказался человеком очень интересным: он очень любил изобретать. Причем ему было совершенно безразлично, что изобретать, для него главным являлась полезность изобретенного, причем полезность "для народа". До широкого внедрения электроосвещения его керосиновыми калильными лампами освещались многие города и почти все вокзалы России, "социалисты" печатали свои газетенки с помощью придуманной им крошечной ротационной печатной машины. Два года назад он чуть ли не первым в России построил самолет собственной конструкции – совершенно собственной, с круглым крылом. Правда самолет не полетел, но изобретенный (еще в тысяча девятьсот первом году!) биротативный двухтактный мотор Уфимцева с успехом использовал уже Гаккель на своем первом самолете… который тоже не полетел, но это и неважно. А изобретенная им "машина" для лепки пельменей делалась на четырех или пяти частных фабриках и использовалась на многих уже моих пищевых предприятиях…

"Водники" подкупили изобретателя очень простой задачей: как без паровых или "нефтяных" моторов заставить воду в канале двигаться снизу вверх на четыре метра. Речь шла о Северном Екатерининском канале, соединяющем (в теории) Вычегду и Каму. Канал этот прокопали уж лет сто как назад, и лет восемьдесят из них он простоял заброшенным, но Женжурист сказал, что "в мирное время Русская армия непобедима" и силами этой армии (точнее, многочисленных ее "учебных" отрядов из крестьян) канал восстановил. Вот только раньше вода-то шла по нему из Камы (точнее из притока Камы) в более низкий приток Вычегды, а хотелось наоборот. Поставить плотины или шлюзы было недолго и недорого, тем более что шлюзы на канале изначально уже были и требовалось их немного починить (построить заново на том же месте – но шлюз для небольших лодок – это отнюдь не то, что я видел на больших реках и каналах). Вот только как воде приказать течь вверх? А о дефиците топлива (да и машин) и Женжурист, и Пузыревский знали очень хорошо…

Для поиска решения проблемы был объявлен "открытый конкурс", и Толя этот конкурс выиграл. Да, решение было не бесплатным, но топлива не требующим, да и затраты на обслуживание оказывались минимальными.

Настоящий изобретатель – это человек, умеющий применить что-то хорошо известное в неизвестном заранее месте. Широкое использование радио получилось устроить лишь потому, что Мышка как-то пожаловалась мужу, что очень много солярки требуется для "крестьянских" генераторов, и этот муж, вникнув уже в не вопросы дизелестроения, а в проблему целиком, очень серьезно поинтересовался у меня, по каким таким стратегическим причинам я желаю использовать в Степановых "батарейках" исключительно никель-кадмиевые элементы. То есть они, конечно же, легче свинцовой автомобильной батареи, однако таскать девайс вместе с вышкой ветряка всяко будет несколько неудобно…

Так что ветряки пошли в народ, а отдельные представители этого народа занялись – в свободное от безделья время – всяческим их, ветряков, улучшением. К таким представителям относился и курский изобретатель – и для начала придумал полностью механический регулятор угла поворота лопастей ветряка, позволяющий снимать максимум мощности при ограниченной скорости его вращения. А затем придумал хитрую многоступенчатую водяную турбину, которая поддерживает заданный напор, изменяя объем перекачиваемой воды в зависимости от подаваемой на турбину мощности. Он придумал сей девайс для строительства в родном городе гидроаккумулирующей станции на каком-то из курских ручьев, однако постройка мощной угольной станции в городе сделала его изобретение не актуальным. Но вдали от городов и традиционных электростанций этот проект мог пригодиться…

И пригодился, причем очень даже пригодился. Женжурист поставил на речке Северной Кельтме (это внизу Екатериниского канала) небольшую деревянную (из лиственницы) плотину – и два ветряка с турбинами Уфимцева спокойно перекачивали всю воду в поднятый на четыре метра канал. Все пять примерно кубометров в секунду… Не ахти сколько, но лиха беда начало, и мои "водяные", поставив на следующих двенадцати верстах речки ещё пару плотин с ветряками, погнали вспять сразу два немаленьких притока Кельтмы – и через канал потекло уже по десять кубов в секунду. Если учесть, что секунд в сутках довольно много, то река, в которую теперь канал впадал, стала довольно бурной. Понятно, что питающие канал речки столько воды обеспечить не могли – однако Николай Петрович, нисколько не смутясь (много же крестьян-солдатиков без дела ваньку валяют) недостающую водичку подкачивал – теми же ветряками – непосредственно из Вычегды по пятидесятикилометровой трубе…

Вторая труба – покороче, всего в тридцать пять километров – перекачивала уже по двадцать кубов из Печоры в Колву – тоже приток Камы. А третья – самая "толстая" – шла от Сухоны мимо Вологды и перекачивала в небольшую речку Согожу – приток Шексны – уже до пятидесяти кубов… В общем, бюджет Министерства водного хозяйства шел большей частью на строительство нужных для изготовления всего необходимого Пузыревскому заводов, а само это водное хозяйство пока что обустраивалось из бюджета Министерства обороны – но опять же, Николай Петрович верно сказал, что раз уж я решил крестьянских детей за счет казны обучать и кормить, то пусть хоть часть казенных расходов трудом окупят.

Да и не все расходы несла армия. Изобретатель – это все же не профессия… в смысле, изобретатель без систематических знаний – человек все же в возможностях ограниченный, поэтому лопасти тех же ветряков рассчитывал Жуковский. И делали их теперь на специально выстроенном заводе в Оренбурге. Поэтому все знали, что хитрые эти лопасти делаются для обеспечения радио в деревнях – те, что поменьше, а побольше – для полива полей и огородов…

Для полива водой. Но ведь снег – это тоже вода, так что перекачиваемое из северных рек в южные моря не стекало. Когда стали достаточно, то можно из нее наделать много труб, из этих труб собрать водопроводы, а по водопроводам качать воду в поля – к снегогенераторам. Таких забавных машин в полях уже работало чуть больше двадцати тысяч, и выкачивали они из разных речек уже больше тысячи кубов в секунду. Не круглосуточно, но и ветры у северных рек тоже дули… иногда. Тем не менее снега на поля насыпано было очень немало, вдобавок в довольно многочисленных уже колхозах за зиму понаставили поливалок столько, сколько поместилось. Конечно, только Волга не донесла до Каспия в этом году почти пять кубических километров воды, но ведь это "разовая акция", потом компенсируем – а сейчас важнее народ прокормить хоть как-то…

Не могу сказать, что "засуху получилось победить" – по моим очень примерным прикидкам минимум треть полей в европейской России не дала вообще ничего. Зато на полях колхозных эту засуху если и заметили, то как-то мельком. Вру, конечно: колхозникам пришлось вкалывать как ломовым лошадкам чтобы хоть что-то выросло: ведь чтобы просто переставить совершенно несамоходную поливалку с одного гектара на соседний, нужно на горбу перетащить на сотню метров хотя и по частям, но все же всего-навсего восемь тонн тяжелого металла. А гектаров-то в колхозе вовсе не два…

Зато уже очень много где поливать поля стало довольно просто. В том смысле, что стало можно не бояться воды в эти поля лишку перелить и землю засолить. Потому что химия, как известно, умеет творить чудеса – ну, если эту химию с умом применить и денег на нее не особенно жалеть. А ведь у меня-то жена как раз химик, причем очень заинтересованный химик…

Сначала Камилла полиакрилат калия делала понемногу, сугубо в шкурно-гигиенических целях. Но с ростом популярности прокладок среди отечественного женского населения ей пришлось всерьез заняться производством акриловой кислоты (слава богу, пропилена угольная химия и крекинговые нефтяные колонны давали для этого в изобилии). Ну а поскольку жена почему-то решила сразу облагодетельствовать всех женщин Державы, а с калием у нее особых проблем не было, этот самый полиакрилат калия стал производиться сотнями тонн в сутки.

Ну да, на гектар степи его нужно всего-то килограмм пятьсот – зато в поле он удержит при малейшей возможности уже тонн двести воды на этом самом гектаре. А при случае еще и вернет воду, которую растущая, скажем, пшеничка даже испарить успела, хотя и немного – так что польза от химикалия получилась ощутимая. Причем ощущать ее начали уже года два назад: гидрогель этот пару лет с полной отдачей "работал" пока не начинал портиться, а вообще в поля его сыпать начали уже года три как. Местами уже и дважды сыпануть успели, и получилось все правильно. Хотя именно что "местами", однако мест-то таких было уже все же немало.

Дочь наша в Можайске выстроила по сути дела собственную "столицу", там даже институт открылся: Можайский станкоинструментальный. Да, для ее стекольных дел станки и оборудование требовалось довольно специфическое, и Машка решила "ковать свои кадры" для собственных нужд. Ну а для наплыва абитуриентов в городе действовали уже четыре школы-десятилетки (правда, классов с восьмого по десятый в каждой насчитывалось только по одному – кроме "второй школы", выстроенной напротив "инженерного квартала", где все три потока были "десятилетними"). В квартале, конечно, не одни инженеры жили, врачам и учителям там тоже местечко нашлось… десять четырехэтажных домов по периметру квартала, два трехэтажных плюс двухэтажный детский сад – внутри. В одном из внутренних домов и сама дочь наша с семьей жила, а во втором – не поместившаяся в первой "личная охрана". То есть девочки эти тоже почти все или где-то учились, или… или не учились, а работали: по поводу "персональной безопасности" Маха отличалась здоровой паранойей. В чем я ее всячески поддерживал, поскольку очень многие почему-то люто ненавидят тех, кто лучше их одет и сытнее ест – а год-то нынче не из самых сытых. Впрочем, как и многие другие года.

Слава уже в начале августа принес расчеты по грядущему "недороду", и по его расчетам выходило, что "недородовать" по России придется миллионам так двадцати пяти народу. Из которых миллиона четыре – если не пять – окажутся на грани голодной смерти.

– Я и сам знаю, что ты мне скажешь, но все же – исключительно для составления верного плана работ – хочу уточнить: как ты собираешься народ кормить. То есть куда заранее хлеб завозить, и где заранее новые деревни под колхозы строить. И сколько…

– Слава, у нас же есть уже план по землеустройству новых территорий? Вот пусть он и выполняется, а я думаю, что менять планы во время их исполнения контрпродуктивно.

– Контр… что?

– Вреда он этого получится больше чем пользы, вот что. А народ я, кстати, кормить вообще не собираюсь.

– Не со… а тогда зачем ты из штанов выпрыгивая строил все эти элеваторы, овощехранилища, зачем торговлю зарубежную полностью загубил?

– Ответь мне, о прекрасный юноша, а каковы перспективы урожая в благословенной Европе?

– Европа тоже в… хреновые у них перспективы, я имею в виду.

– И почем там будет нынче зерно?

– Ты собираешься все запасы продать в Европу?!

– Нет конечно. Но я собираюсь предложить американцам дать мне взятку… за то, что я в Европу зерно продавать не буду. Ни свое не буду, ни аргентинское, которое я почти все на корню тоже скупил. Они на этом получат лишней прибыли долларов по пять, а то и по шесть с тонны, и с их стороны было бы свинством не поделиться с тем, кто не даст ценам упасть. Много, конечно, я с них не слуплю, но, думаю, миллионов двадцать – долларов конечно – взять с них будет справедливо.

– И что ты будешь делать с этими долларами?

– Лишние деньги никогда не лишние. Закуплю станки какие-нибудь очень нужные… ты знаешь, я пожалуй взятку сразу станками и потребую. Так что выстрою еще пять, а то и десять заводов разных нужных…

– Саш, все это, конечно, хорошо, но я не за этим пришел.

– Я не собираюсь, как ты говоришь, кормить народ. Я – один, а народа – много. Народ пусть сам себя кормит – точнее, я буду в этом помогать лишь тех, кто и сам это сделать в состоянии. А у нас сами себя прокормить могут, как показывает опыт, только колхозники, поэтому и помощь продовольствием и фуражом только колхозы и получат. Колхозы, а не народ!

– Вот колхозы-то в помощи как раз не нуждаются…

– Те колхозы, что уже колхозы – не нуждаются. А вот те, которые только станут колхозами…

– То есть… я понял!

– Да, кто землю свою обобществит и в колхоз запишется, или хотя бы в ТОЗ – тот с голоду не помрет. А кто не захочет – ну что же, вольному воля. И, кстати, с первого сентября во всех казенных магазинах продукты мы будем отпускать только за советские деньги.

– Но ведь их-то в зарплату получают только рабочие казенных заводов…

– Почему? Тех заводчиков, кто товары для казны делает, мы же советскими деньгами обеспечиваем?

– Но на казну-то немногие работают…

– Казна товары покупает по нами же рассчитанным ценам. Хочешь дороже продавать – иди на свободный рынок, так покупателей вроде море толпится. Я что, хоть слово против сказал?

– Так ведь рабочим-то с этого…

– Слава, ну ты же экономику знаешь. Подумай сам: зачем государству заботиться о рабочих, которые сами о себе заботиться не хотят?

– Как не хотят?!

– Никак не хотят! В Ярославле Рейнсдорф-младший два десятка ПТУ открыл – и кто там учится? Дети одни? А рабочему – зачем учиться, он и так свой рубль в день заработает на поденщине! Вот пусть на свой подсобный рубль и кормится! У нас мальчишки на ткацких производствах пудовые шпули ворочают – и их я за труд доблестный голодными не оставлю, от пуза накормлю – чтобы силу побыстрее набирали.

– А на других заводах…

– Слушай, ты, марксист-расстрига, у тебя на казенных заводах вакансий сколько? Кто только и мечтает, чтобы столичным жителем остаться – останется, даже место на столичном кладбище досрочно получит. А кто готов вместо кладбища поехать в Караганду какую-нибудь… нет, я знаю что в Караганду уже не требуются, это я для примера – их и перевезу, и обустрою, и пропасть не дам. Так что по первому вопросу мы, думаю, все решили.

– Я все же не понял: куда хлеб-то везти?

– Берешь карту, смотришь, где у нас народу много, а колхозов мало… и вообще, кто у нас планированием хозяйства занимается? Ты? Вот иди и занимайся!

Второго сентября ко мне пожаловал неожиданный посетитель. В принципе, я его знал – в прошлой, если не ошибаюсь, жизни, встречался несколько раз. Но сейчас…

Николаю Александровичу Второву в этот раз стать самым богатеньким буратиной в России не случилось. Во-первых, самым богатеньким даже официально уже стал я, а во-вторых, то, что я потихонечку вытворял в стране, очень сильно мешало ему наращивать капиталы на казенных заказах. И на неказенных – тоже: политика управляемого Мышкой Госбанка сделала банковское дело крайне рисковым и невыгодным занятием, казна – и, главным образом, армия – все необходимое получало с "казенных" же заводов и фабрик, а вся "большая химия" у частников была напрочь задавлена усилиями Камиллы, Ольги Александровны и могучими ордами учеников Фаворского и Менделеева, возглавивших десятки опять-таки "казенных" уже предприятий. Но одна важная отрасль народного хозяйства у меня осталась практически неохваченной – из-за полного отсутствия представления о предмете. И вот в этой части Николай Александрович себя проявил, став крупнейшим текстильным магнатом.

Да, пришел он неожиданно, но с вопросом более чем ожидаемым:

– Господин канцлер, я вынужден вас побеспокоить по вопросу важности первостепенной. Казенные магазины перестали отпускать товар за обычные деньги…

– Мои магазины, как хочу, так и торгую…

– Я имел в виду казенные…

– Николай Александрович, вы же за каждой копейкой в чужих руках следите пока она не попадет уже в ваши, так неужели вы не знаете, кто все эти магазины выстроил и содержит?

– Ну да… извините. Но тем не менее, в большинстве-то городов иных магазинов, кроме ваших, почитай и не осталось продуктами торговать. И, выходит, рабочим негде их купить. У меня тридцать тысяч рабочих продукты купить не могут! А у них и семьи – и что им делать?

– А на рынке покупать?

– Смеяться изволите… колхозники-то… ваши колхозники, да… они теперь тоже за товар советские деньги просят. А кроме них никого на рынке нынче и нет.

– Так платите рабочим уже советскими деньгами…

– А где их взять? Я бы платил…

– А вы свои товары за них продавайте – лучезарно улыбаясь, "догадался" я.

– А я бы и продавал, но рабочий с вашей деньгой в кармане закупается в ваших же городках, а мне туда ходу нет. Вы же товар мой не покупаете?

– Дорого, вот и не покупаю. Хотя не скрою, товар нужный, очень нужный. Но – дорого.

– А дешевле продавать себе в убыток выходит! И…

– Николай Александрович, уж мне-то про убытки не говорите. Я ткани вон для своих рабочих и крестьян большей частью в Америке покупаю, и то дешевле выходит – а рабочим там платят втрое больше, чем в России. Но позвольте один вопрос, частного, так сказать, свойства?

– Пожалуйста…

– Вот вы лично, в смысле вы и ваша семья – вы сколько денег в месяц проедаете?

– Не совсем понял…

– Сколько в месяц ваша семья тратит на свои личные нужды? На еду, одежду, жилье, на врачей не приведи господь, развлечения всякие… сколько? Не считая расходов, на дело уходящих?

– Довольно много… думаю, тысяч пять, больше даже. Мы же не в трактире обедаем, да и одеваемся не в дешевых лавках. Опять же прислуга…

– Не сомневаюсь. Я тоже… у меня с женой, четырьмя маленькими детьми, тремя уже почти взрослыми на все уходит почти четыре тысячи. Ну да, у меня и одежда подешевле выходит, и продукты те же… я к чему спрашиваю: у вас в год выходит до… убытков минус пять миллионов примерно. Пять миллионов прибыли вы же не проедаете? Зачем они вам?

– Думаю, вы не очень удивитесь, если я скажу что вкладываю их в дело? Новые фабрики строю, рабочие городки опять же… И если у меня прибыли не будет, то не будет и фабрик, и рабочим негде будет на хлеб зарабатывать…

– Понятно. И хочется прибыли побольше чтобы фабрик больше понаставить…

– А хотя бы и так.

– Отлично. У вас капитал, если не ошибаюсь, миллионов в двадцать семь будет? Так, амортизацию вы наверняка в стоимость включаете, но рабочие всяко ломают станков изрядно… миллиона два на починку уходит, так?

– Меньше… немного меньше, около полутора.

– А рабочих у вас, говорите, более тридцати тысяч… еще тысяч двести в год уходит на помощь им? Докторов оплатить, еще на всякое по мелочи…

– Больше, тысяч до трехсот.

– Небось половина доходов идет в ваши товарищества разные, так что на развитие остается миллиона полтора?

– Торговые товарищества вашими молитвами почитай исчезли, так что больше двух – но это все одно немного. Простой ткацкий станок денег немалых стоит, я уже не говорю о жаккардовых и…

– Николай Александрович, вы же прирожденный текстильный магнат, а занимаетесь мелочевкой всякой. Давайте я вас назначу министром текстильной промышленности?

– Министром чего?

– Того, чем вы занимаетесь. Только на новом месте заниматься этим будете уже всерьез: золотых гор не обещаю, но на строительство новых фабрик миллионов пятьдесят-семьдесят в год вы получите. Только сначала вы выстроите заводы, которые эти ткацкие станки у нас выделывать будут, потому как нечего наши русские денежки разным иностранцам дарить. Соглашайтесь! Министры у меня получают в месяц по десять тысяч оклада жалования, ещё и премии разные бывают… и уж всяко такого медицинского обслуживания вы ни за какие деньги не купите. Условия у меня простые: можно делать все, что нужно для страны и не воровать. Но последнее, я прекрасно знаю, вам и не свойственно, а что стране нужно вы лучше меня понимаете.

– Пятьдесят миллионов, говорите… Все же я, скорее всего, откажусь. Деньги – это понятно, но вы желаете свое производство станков наладить, а ведь многое, что для такого производства потребно, нам, русским, просто не продадут. И выйдет, что я пост сей напрасно займу. Вы уж не обессудьте.

– Не обессудю. Или не обессужу – как правильно? Но это неважно – засмеялся я. – Поставлю задачу иначе: если у вас есть двадцать миллионов американских долларов, на которые американские американцы поставят вам всё, на что вы пальцем укажете – то есть вообще всё что пожелаете, на таких условиях вы бы согласились попробовать?

– Вы, я вижу, не просто так сказочником считаетесь…

– Это точно, вру я много. Но строго пользы дела для вам скажу: сейчас у меня в руках есть стальные тиски, в которые я смог зажать детородные органы некоторых очень небедных янки. Сумма высвобождения упомянутых органов как раз и составляет примерно двадцать миллионов – но владельцы зажатого по ряду причин именно наличными деньгами расплачиваться не могут. И потому поставят в Россию на эту сумму все то, что я попрошу. А если вы согласитесь на мое предложение, просить я буду то, что вы мне укажете.

– А вы не боитесь, что я уже в должности министра буду себе как заводовладельцу контракты наивыгоднейшие отдавать?

– Не боюсь: выгода у меня с любого контракта одинакова будет, а кто их исполнит – меня вообще не волнует. Тем более, думаю, что через год или два вы возжелаете все свои нынешние заводы казне подарить…

– И почему же?

– Потому что вы как министр быстро доведете себя как заводовладельца до разорения. Как – сами увидите… Принимаете пост?

– А с рабочими…

– Исключительно потому, что рабочие городки у вас дают возможность людям жить по-человечески, миллион в кредит я вам дам. Расплатитесь полотном, простынным полотном, сколько – цену согласуете в Госкомитете по ценообразованию. Заранее скажу: цена вам не понравится, но и не разорит. Пока не разорит, но и в убыток все же тоже не введет – пока…

– Спасибо… не от себя, от рабочих спасибо говорю. А о предложении вашем я еще подумаю… недолго.

– Буду признателен: мне список для выкупа американцам надо уже на той неделе отправить.

Ага, он подумает… Я еще раз проглядел подготовленную секретариатом традиционную "Краткую справку о посетителе": в подмосковном Муромцеве, рядом с текстильной фабрикой, пайщиком которой Второв стал в прошлом году, он уже начал строительство завода по выпуску запчастей к ткацким машинам. Серьезного такого завода: уже были выстроены две вагранки – чтобы, очевидно, отливать "запасные станины" из чугуна. Да, я ему "монополией внешней торговли" похоже сорвал контракт с бельгийцами на поставку станков для этого завода – ну так что, если министр представляет собой уже государство, то контракт можно будет и возобновить. Причем как бы уже и "за казенный счет"…

"Подумает"! Профессиональный управленец – это даже не профессия, а призвание, и думать он теперь будет лишь над списками потребного оборудования. И, надеюсь, думать он будет очень не долго.

И изобретатель – это тоже не профессия. А летчик – не авиаконструктор. Изобретенный Уфимцевым мотор, у которого блок цилиндров вертелся в одну сторону, а коленвал – в другую, был, конечно же, шедевром изобретательской мысли. В смысле, очень оригинальные и нетривиальные решения при его изготовлении пришлось использовать. Но мало того, что после Гаккеля использовать сие извращение рискнул только господин Сикорский в Риге – поскольку других аэропланов с двигателями на крыле в России никто не изобретал (не про самолеты речь), так этот мотор (правда всего один – из двух для Сикорского построенных) прямо на крыле и развалился. При первом же полете…

Свешников же был не изобретателем, а летчиком. Да, "три жизни назад" он фактически возглавил постройку "Пчелки" – но по моим эскизам и с помощью пары дюжин инженеров-энтузиастов, исполняя по сути дела роль менеджера проекта. Здесь я ему поручил сделать машинку чуть побольше – вовремя вспомнив, что будущий зять Жуковского во студенчестве разработал методику расчета грузоподъемности самолета в зависимости от мощности моторов. Верно вспомнил – Юрьев такую опять сделал – и я, быстренько прикинув перспективы, попросил изготовить грузовик тонны на три. И очень примерно нарисовал ожидаемое.

Свешников же машину сделал так, как будто бы я ему фотографию отдал или вообще рабочий чертеж фюзеляжа. Машина получилась довольно быстрая – еще бы, два мотора за пятьсот сил каждый. Но с грузоподъемностью он в результате облажался раза в два… ну ладно, я облажался, да и с дальностью полета было не очень. Вдобавок сам он, будучи сильным как молодой слон, вес экономил со страшной силой: гидроусилитель штурвала – понты для дистрофиков! Хорошо еще, что "облетать" машину вызвалась Даница, а ее муж одну в воздух не пускал – в общем, совместными усилиями посадили агрегат в целости. Хотя как Николай Николаевич перехватил у жены управление при исполнении иммельмана – я так и не понял…

Я уж было расстроился, но оказалось, что в группу Свешникову Евгений Алексеевич сосватал именно авиаконструктора. Молодого, но уже сообразившего, что в машине не так. Правда "в прошлой жизни" Дима Григорович "проявился" сильно позднее… А тут – для показа "зарубежным гостям" – я организовал аэроклуб для аэросамоделкиных, где любой желающий мог приобщиться к таинству создания воздушных змеев с моторчиками, и желающих оказалось очень немало.

Да, машины там делались из дерьма и палок, да и сами они были большей частью первой компонентой списка ингредиентов. Однако тот же Гаккель кое в чем превзошел и самых известных зарубежцев… обидно ему будет узнать, что он играл роль "русского идиота". Но Гаккель – мужик все же умный, думаю поймет мои резоны. Просто сейчас еще время не наступило для "настоящей" авиации. Хотя для кое-чего другого, столь долго откладываемого, похоже, уже пора настала…

Глава 56

После завтрака в воскресенье Николай Александрович привычно уже поднялся в небольшую уставленную тихо гудящими и мигающими огоньками приборами комнату под крышей дома. Уже ожидавшая его там молодая женщина опять таки привычно положила перед ним на стол несколько листов бумаги. Однако написанное в бумагах оказалось очень непохожим на все, что довелось ему читать тут раньше.

– Это что?

– Это то, что вы скажете людям сегодня – на невыразительном лице молодой женщины не мелькнуло ни тени каких-либо эмоций. Женщины, не дамы: она была вроде бы калмычкой… впрочем, Николай Александрович иногда думал, что просто у калмыков эмоции иначе выражаются – настолько равнодушным было ее лицо, причем всегда. С ней Николай Александрович был знаком уже… да, больше пяти лет, она тогда была совсем еще девочкой. И успел уже привыкнуть и к постоянному равнодушию, и отсутствию даже следов какой-либо почтительности. Ну что с нее взять: дикая дикарка. Ну а сам Николай Александрович от прочитанного взволновался:

– Допустим, я это прочту. А что потом?

– Если я не ошибаюсь, у вас по распорядку будет обед. Это если вы не поменяли свой распорядок за последнюю неделю…

Да, вот уже третий год эта странная девица появлялась в доме только во воскресеньям – если ничего неприятного не случалось в семье. А если заболевала какая-нибудь дочь – то она появлялась прежде доктора, и все чаще и чаще доктор после нее вообще не приходил: девица училась в медицинском институте, и – судя по результатам – училась довольно неплохо. Однако по воскресеньям калмычка была не "медицинской сестрой", как ее обозвал в свое время доктор, а… нет, лучше использовать название, которое дал девочке ее хозяин: "куратор семейства". По крайней мере, не так обидно, как "надзиратель"…

– А если я откажусь читать?

– Ну вы же сами знаете, – ответила девушка после небольшой паузы, и в голосе ее послышалась скука вперемешку с укоризной: единственная эмоция, когда-либо замеченная у нее Николаем Александровичем, – если не прочитаете или прочитаете неверно, то вы умрете. Быстро умрете, сразу после того как ваша семья примет смерть долгую и мучительную.

Да, говорилось это уже не в первый раз, и опять Николай Александрович не смог не удивиться, насколько равнодушно-обыденно прозвучала эта угроза:

– Вот ты как нехристь какая…

Девушка опять немного помолчала, как бы выискивая слова для ответа:

– Совершенно верно, мы буддистами будем. Вы готовы читать?

Николай Александрович внутренне даже попенял себе за то, что так глупо позволил проявиться охватившему его неудовольствию. Но – недолго: "куратор" никому о случившемся не расскажет, а на то, что она сама об этом подумает, ему плевать: цивилизованного человека мысли дикарей не волнуют. Тем более, что она всего лишь сама выполняет поручение, и отвертеться от него всяко не получится:

– Да, готов. Заводи свою шарманку…

Девица нажала какие-то кнопки на верхней крышке большого ящика, напоминающего пианино, и на передней стенке его привычно – и, как всегда, бесшумно – закрутились большие прозрачные катушки. Николай Александрович откашлялся, тяжело вздохнул и, повернувшись к большому никелированному яйцу с прорезями, начал читать подготовленный ему текст:

– Божию милостью мы, Николай Вторый, император и самодержец всероссийский…

"Водевиль" выстрелил… то есть бабахнул не по-детски. Его полгода крутили во всех кинотеатрах при полном аншлаге – правда, скорее всего потому, что кинотеатров все же было мало, и народ стекался "на зрелище" со всех окрестностей. Степан же, добравшись до моих "предварительных" записей, выпустил пластинку с песнями к фильму, и – по его словам – продал этих пластинок чуть ли не четверть миллиона. Продал бы и больше, но "электрофонов" в стране больше просто не было. То есть их и пятидесяти тысяч, небось, еще не было, но народ – привыкший, что шеллаковые пластинки для граммофонов быстро портятся, закупался "с запасом".

Правда Степан и тут он широко шагнул в плане внедрения культуры в массы: для выпуска электрофонов он построил еще сразу три фабрики. То есть пока они лишь приступили к выпуску – точнее даже, производство только начали отлаживать, но тем не менее к концу года семьдесят тысяч девайсов Степан выпустить обещал. К концу этого года, а со следующего грозился делать по сто с лишним тысяч. Неплохо: даже сейчас машинка ценой в двадцать два рубля в магазинах раскупалась за то время, которое требовалось продавцам чтобы принести их с грузовика в торговый зал…

Но я, глядя на "план" министерства кинематографии на следующий год, почему-то подумал, что спрос на проигрыватели пластинок может и упасть. А чтобы этого не допустить…

Камилла – настоящее чудо. Николай Николаевич долго объяснял жене, к каким непоправимым последствиям может привести моя просьба, но она, глубоко вздохнув, сказала:

– Раз надо, значит надо. В конце концов, все мы смертны…

А затем все два часа просидела рядом с Маршей, сжимая мою руку. И потихоньку, чтобы я не заметил, плача – но, к счастью, все снова обошлось. То есть я надеялся, что обошлось: все же в этот раз в себя я полностью пришел примерно через двое суток. Но раз надо, значит надо… и два – тоже надо, а Камиллу я попросил третьего раза уже не допускать. Шило в заднице – оно, конечно, колется, но кто как не любимая жена может эту задницу привести в чувство…

Тем более выяснилось, что человек даже под скополамином не может вспомнить то, чего вообще не знал. Да и то, что знал, далеко не все вспоминает. Так что я попросил у Зинаиды Николаевны прислать мне "с дюжину профессиональных поэтов, то есть кто рифмы связывать умеет, а талантом обделен" – и сразу девять стихоплетов принялись "восстанавливать пропущенное". Причем каждому я выдал одно и то же задание: пусть пишут, а я потом выберу наиболее подходящее. Того, из чего выбирать, получилось много, так что, надеюсь, результат окажется не самым отстойным.

Коммиссаржевская привела лишь один довод "против":

– Александр Владимирович, мне же сорок пять, а не семнадцать…

– Значит, придется вам помолодеть. У нас осталось две недели, хоть немного похожих на лето – и где я найду за это время семнадцатилетнюю гениальную актрису?

– Спасибо за комплимент, но тем не менее…

– Вера Федоровна, женщине столько лет, на сколько она выглядит, а выглядит она на столько, на сколько себя чувствует. Вы – единственная из тех, кого я знаю, кто может почувствовать себя семнадцатилетней. Я в вас верю, а это значит, что так оно и будет – просто потому, что я не знаю, кто еще в состоянии это сыграть, а времени на поиск уже нет. А если же вы решите, что у вас не получилось… Обещаю, без вашего одобрения фильм на экраны не выйдет.

"Лето" я успел снять в сентябре, а все остальное… Ленин, взятый на "вторую главную роль", с изрядным удивлением поделился:

– Мне кажется, что вы, Александр Владимирович, решили устроить революцию в кинематографии. Мне и в голову прийти не могло, что фильму можно снимать столь долго… и столь достоверно!

Ну да, достоверности будет хоть отбавляй, но будет позже – а пока был объявлен перерыв и я занялся более приземленными делами.

"Колхозная" программа начала работать уже с середины октября: во-первых, народ понял, что жрать будет нечего совсем, а во-вторых, пропаганда тоже сделала свое дело. С первого сентября передача "Слово канцлера" превратилась из еженедельной (выпуски по воскресеньям в час дня) в почти ежедневную – я теперь каждый день, кроме воскресенья уже, сообщал людям что творится и что я по этому поводу думаю. Правда теперь я говорил минут по пятнадцать, а не час, как раньше, а оставшиеся сорок пять минут у микрофона сидели уже другие люди – но ведь и ситуация менялась буквально каждый день. Внешне – вроде бы в худшую сторону: народ активно подъедал и без того невеликие запасы.

Ну а где-то изнутри все выглядело гораздо иначее: янки, после некоторой торговли, согласились, что "продуктовое эмбарго" со стороны России стоит чуть больше двенадцати миллионов долларов, но если я немножко добавлю (денег, в смысле) то "любой товар за ваши деньги" в сумме до пятидесяти миллионов долларов я могу грузить в американских портах хоть завтра – и "никто не узнает, где…" то есть, что я увожу. На чем возить – у меня было, а "хотелки" Второва, все же согласившегося "попробовать упорядочить отечественную текстильную промышленность", уложились в сумму менее десяти миллионов. Ну ладно, еще столько же и даже немного больше ушло на оборудование для заводов прецизионного машиностроения – которое так же в Россию обычным образом не поставлялось, но остаток оговоренной суммы тратить на то, что можно купить в других местах и дешевле, я счел не очень умным делом – и закупил кукурузу и то, что янки именуют "бобами" – то есть черную фасоль. Много.

Кукуруза – она дешевая, а так как я ее закупал не в мешках а "навалом", то выходило чуть ли не даром. Фасоль – она вообще "товар не биржевой", вдобавок при ограниченном спросе имелось практически неограниченное предложение: выращивали ее в южных штатах для еды, причем для еды "долговременного хранения", и запасы ее – частью урожаев чуть ли не прошлого века – были очень немаленькими. Вдобавок в соседней Мексике ее было вообще сколько угодно, чем американские зерноторговцы воспользоваться не преминули. Конечно, перевезти более миллиона тонн зерна было не очень просто, но при наличии балкеров на двадцать пять тысяч тонн задача вполне подъемная: прошлой зимой я только из Аргентины ими перетащил почти шесть миллионов тонн. Причем я и здесь у зернотрейдеров выторговал скидку: образовавшийся небольшой дефицит той же кукурузы помог им поднять цену для европейцев ещё на несколько процентов.

На самом деле уже имеющиеся запасы зерна в государственных элеваторах вполне могли обеспечить относительно сытую зиму во всей стране, но такой закупкой я как бы показывал крестьянам, что "канцлер о своих колхозниках так заботится, что аж из Америки хлеб везет" – стимулируя "запись в колхозники". А во-вторых, помогал американцам перекачивать золото из Европы за океан, что для меня тоже было крайне выгодно: из-за океана я к себе перетаскивал почти столько же, сколько они тащили из Европы и никто пока этого не замечал.

То есть на самом деле все и так знали, что бритвы, допустим, как механические так и "безопасные", в США были исключительно российской выделки. И кофе растворимый – ну так это же мелочи! Но вот сколько было таких "мелочей", американцы пока догадаться не могли. Взять хотя бы чемоданы…

Хороший фибровый чемодан германского производства стоил в той же Америке долларов десять. А такой же – только из пропитанного карболитовой смолой картона – русский обходился долларов в шесть-семь. Но у "русского" была и выдвижная (причем запатентованная) ручка, и колесики (тоже запатентованные), а в США народ "обладал повышенной мобильностью", так что миллион-другой чемоданов в год там легко находили благодарного потребителя. Еще этот самый благодарный потребитель радостно потреблял кастрюли и сковородки из нержавейки, одноименные ложки и вилки – да и та же "бытовая техника", которую "пока не успели придумать хронотуземцы". Точнее, успели, но не успели именно "массово внедрить".

Те же телефоны… Изяслав Михайлович торговый-то бизнес Роджерсу передал, а "про телефоны мы не договаривались". Но ежегодно только аппаратов продавалась за миллион штук – я уже не говорю про практически "монопольную" плату за сами разговоры. Небольшую, так что даже американские "антимонополисты" сюда не лезли, но американские граждане за дистанционное сотрясение воздуха радостно отваливали мне больше сотни миллионов долларов в год. Я уже не говорю про "консервного монополиста" Абеля, так что мне – дабы не настораживать "вероятного противника" исчезновением золота в обороте – приходилось заботиться о пополнении "золотого запаса" США. Ну, еще некоторое время заботиться…

Околхоживание шло по четким – хотя, возможно, и не самым лучшим – правилам: колхоз признавался учрежденным, если в него записывалось минимум сто дворов – неважно, в одной или нескольких смежных деревнях. При непременном условии, что земли всех колхозников получалось "консолидировать", то есть после передела собрать в единый массив. Если народу записывалось меньше или же по разным причинам землю в один кусок собрать не выходило, то записавшиеся переселялись в другие места, ну а их землю "объединяли" в пределах прежней их общины и переводили в казенную. Собственно процесс земельного передела был назначен на февраль, так что особой спешки не было – у новых колхозников не было: прокорм они получали сразу. И, конечно же, сразу получали и работу: я постоянно напоминало в своих передачах о том, что бесплатно никто никого кормить не будет, но работы, чтобы себя прокормить, всем хватит.

Если где-то на колхоз народу не хватало, а переезжать крестьяне не возжелали – то получался "ТОЗ" – не совсем колхоз, но и такому объединению некоторое количество плюшек от меня обламывалось. И, кроме собственно техпомощи, ТОЗ тоже имел безусловное право землю всех своих членов консолидировать, причем невзирая на хотелки прочих селян. Право это веско подкреплялось "уездными войсками" (то есть милицией, в обязательном порядке создаваемой "новыми уездными начальниками" из отставленных офицеров), и ТОЗовцы чувствовали себя более-менее уверенно. Но работой на зимний период обеспечивались в первую очередь все же именно колхозники, хотя ТОЗовцам тоже изрядно ее перепадало.

И работы хватало: это только кажется, что зимой в деревне заняться нечем. То есть на самом-то деле там действительно делать нечего, но если запастись сырьем и оборудованием… Вязать – на спицах или крючком вязать – умела, вероятно, каждая русская баба. Так что если привезти из той же Австралии балкер с шерстью, спрясть – на фабрике – нитки, покрасить их разнообразно – бабской половине деревни работы хватит. Народу ведь нужны шарфы, варежки, свитера…

С мужиками было несколько хуже, ведь мало кто из них вязать умеет, и еще меньше согласится этим заниматься: бабское же ведь дело-то. Но в России отхожие промыслы были не в диковинку, так что тех мужиков, кто записывался в колхозы, направляли на привычную селянам работу: копать. Копать придорожные канавы, оросительные каналы, водохранилища опять же…

Дочь наша этому богоугодному делу дала очень неплохой почин. Занявшись после переезда в Можайск "облагораживанием" уезда, она придумала и весьма забавный способ повышения урожайности полей. Дороги-то ведь крестьяне не только в Подмосковье прокладывали – и Машка направляла можайцев "оказывать братскую помощь" дорогостроителям Черноземья. Чернозем же – это сплошная грязь в дождливую погоду, а дороги требовались "всесезонные", вот можайцы со строящихся дорог этот чернозем и убирали. Аккуратно складывали его в кучки, а затем грузили эти кучки в вагоны…

У дочери нашей уже выработалось четкое убеждение "все хорошее делай себе сама" – и она научилась этот тезис внедрять в головы "подчиненных". Не пинками – убеждениями. Еще году так в седьмом она "убедила" довольно много крестьян в Можайском и соседних уездах, что "совместный труд для общей пользы облагораживает" – и, пользуясь, правда, как "админресурсом" (в части "добычи" главным образом отходов коксового производства) так и "личным обаянием" (в плане уговаривания инженеров придумать что-то ей нужное) выстроила узкоколейную дорогу сначала от Можайска до Калуги, затем продлила ее до Ельца и Старого Оскола, а в девятом году рельсы дотянулись уже до Харькова и начали продвигаться к Полтаве. Рельсы – вообще восьмифунтовые – и крепеж она брала со своего "плавучего" заводика, куда еще раньше проложила дорогу от Старого Оскола, саму дорогу клали мужики практически "за прокорм": ведь из-под Калуги в уезды везли "почти бесплатный" уголь для отопления, а из "подальше" – "наверняка Мария Петровна знает что там нужного взять можно".

Хотя бы зерна в голодный год: по ее просьбе Никита Константинов разработал и изготовил специальные вагоны-"зерновозы", а на Кутаисском "телегостроительном" заводе с ее подачи начали производство "зерновозных" прицепов-самосвалов к тракторам. Но пока зерна нет, в них можно и земличку возить. А километр "сельской дороги" в Черноземье – это до сорока гектаров "черноземных" полей уже в Подмосковье – при том, что километр этот сотня мужиков строила менее чем за две недели.

Дочь наша снова превратилась в знакомую уже мне "руководительницу высшего звена". Принципиальным отличием ее от известных мне по будущему "эффективных менеджеров" было глубокое знание предмета. Машка, вероятно из-за голодного детства и необходимости заботиться о немаленьком семействе, вникала в любую поставленную перед ней задачу. И вникала достаточно глубоко – это, видимо, вложенное еще Петром Векшиным понимание того, что "много знаешь – сыто ешь". Причем вложенное в формате "знаешь и умеешь", так как абстрактное знание мало плодотворно. Но главным, с моей точки зрения, было Машкино понимание, что человек сам всего знать не может, и она по любому возникавшему перед ней вопросу сначала собирала специалистов, выслушивала их мнение (часто – несколько противоречащих друг другу мнений), а затем принимала окончательное решение. Но если решение вдруг оказывалось неудачным, то она никого не наказывала, о неудаче народ оповещала, снова собирала специалистов – и добивалась того, что ей требовалось. Всегда добивалась.

На бесплодных полях Можайщины и соседней Звенигородчины, тоже попавшейся под Машкину "горячую руку" даже пять сантиметров чернозема – великое дело. Настолько великое, что уже со второго года подобного развлечения мужики сами чуть не в драку записывались в "дорогостроители", причем даже платы деньгами за работу не требовали, за прокорм работали! Ну и за землю для своих полей, конечно. Но главное – Машке народ стал доверять абсолютно, и я совсем и не удивился известию о том, что в уезде единоличников не осталось практически совсем еще пару лет назад. И не только в Можайском и Звенигородском уездах: все же дочь наша потихоньку сферу своей бурной деятельности территориально расширяла. Сначала на соседний Рузский уезд, а затем – "захватила" почти половину губернии: Клинский, Волоколамский и Верейский уезды, и там тоже народ в колхозы пошел почти полностью.

На восток от Москвы тоже народ особо выпендриваться не стал: там и земля была не лучше, и крестьян все же гораздо меньше. Потому что как-то исторически на востоке губернии большая часть земель оказалась в поместьях, а они за несколько лет в основном отошли в казну – большинство за "долги по налогу", а прочие были выкуплены, причем "принудительный выкуп" пришлось применить не больше полудюжины раз. И на казенной земле именно колхозы и создавались, так что немногим оголодавшим единоличникам осталось лишь присоединиться к уже существующим – и демонстративно "сытым" – хозяйствам.

Но самым большим, по моему мнению, Машкиным достижением стало строительство нескольких весьма непростых заводов по выпуску очень специальной техники. Ведь выкопать землю с дороги – дело несложное, а вот погрузить ее в те же прицепы, перегрузить в вагоны, затем вагоны разгрузить, землю по полям растащить – в десятки раз более трудоемко. Вдобавок вместо чернозема на дороги нужно было насыпать земли хотя бы из отвалов карьеров и шахт – а это и вагоны, и самосвалы… телеги-самосвалы в основном. Так что дочь наша собрала "умных людей", и те придумали шнековый грунтопогрузчик (перед которым пускался обычный трактор с плугом), тракторный прицеп-грунторазбрасыватель, еще кучу всякой техники – и построили заводы, где все это стало массово выпускаться. Ведь даже Московская губерния – очень немаленькая, лопатами все проделать работы лет на сто наберется…

Для всей этой техники требовались моторы – и они появились. Восьмицилиндровая версия "газовского" мотора (рядная) начала довольно быстро производиться на специально выстроенном Гжатском моторном заводе. Сначала для "узкоколейных локомотивов" (поскольку дизелей для них еще не хватало) – но мотор-то, если он уже есть, можно много для чего применить. Правда Гжатск вроде как располагался "вне пределов подведомственной территории", но, вероятно, он остался единственной "свободной площадкой в радиусе доступности" после начала строительства всех прочих "землеустроительных" заводов в Верее, Рузе, Боровске, Малоярославце, Волоколамске…

Для меня осталось совершенно непонятным, что Машка пообещала Степану Рейнсдорфу, который не только сам мотор спроектировал, но и перевел на Гжатский завод четырех своих инженеров и почти сотню опытных рабочих. Но станки она самостоятельно закупила в Германии и Швеции, оплачивая поставки с выручки Можайского электролампового завода. Выстроенного опять-таки горожанами и крестьянами из окрестных сел: умеет дочь наша народ уговаривать "делать себе хорошо"…

На самом деле даже не так: Машке народ просто верил. Не весь, конечно – но сейчас уже все поверят: дочери я про грядущую засуху рассказал, естественно – и она, посоветовавшись с агрономами, почти все поля на этот год засеяла луговыми травами, бросив колхозников на огороды (расположенные поблизости от рек, так что их поливать было в принципе несложно… пока реки эти до дна не вычерпаны, конечно). И крестьяне в ее колхозах голодными не останутся, ну а те, кто Машке еще не верил – теперь точно поверит…

А засуха – она много чему способствует, например – сильному обмелению рек. Еще более например – Днепра, что сильно упрощает строительство плотины. Но засуха кончится – и Днепр тот же затопит к чертовой матери кучу очень даже плодородной земли, а ее все же жалко. Но если уже и технология отработана, и техника нужная есть… Мало, конечно, техники, однако трудолюбивых мужиков – много. И если дать этим мужикам лопаты, то плодородие можно просто перенести в другое место. А дополнительных узкоколеек можно и за мой счет настроить.

В общем, вся страна в едином порыве бросилась в колхозы… то есть далеко не вся, конечно, и только кое-где – но мне хватило этого чтобы узнать, сколько же в стране всякой разной мрази.

Когда будущий колхозник получал обещанный "гарантированный прокорм", то он чаще всего оставлял его жене и детям, а сам убывал на "стройки века". Но оставшиеся "не колхозники" почему-то такую "несправедливость" вытерпеть не могли – и поначалу в основном просто грабили "зажравшихся соседей". Я, конечно, тоже слегка поучаствовал в "усилении классовых противоречий", запретив выделенным пайком делиться с кем бы то ни было – но халявщиков я кормить не собирался даже опосредованно. Так что пришлось издать еще один указ и по уездам спустить циркуляр "О мерах по защите колхозного крестьянства". Ну а так как начальниками уездной администрации давно уже стали минимум подполковники, а чаще все же полковники – командующие, кроме собственно уезда, еще и уездным гарнизоном, колхозников защитить получилось так, что грабежи в основном прекратились. Просто в случае грабежа приезжала специальная "следственная комиссия", проводили "оперативное дознание" – а затем всех лично в грабеже участвующих тут же вешали (как правило, на собственных воротах) – если ограбленным были нанесены увечья, или же отправлялись на "спецкаторгу для грабителей" если грабеж обошелся без жертв. А семья грабителя отправлялась поголовно куда-нибудь подальше, как правило за Байкал. Ну это если в семье оставались взрослые – детей же распределяли по училищам в маленьких городках, но тоже подальше от родной деревни.

Повесили народу не очень много, как правило хватало одного случая на пару-тройку смежных уездов… разве что на Тамбовщине пришлось чуть не каждую волость отдельно приводить в чувство… точнее, с Тамбовщины вести до Москвы быстрее всего дошли, а упёртый народ собрался в полосе от Тамбова до Екатеринослава, захватив часть Воронежской губернии (совсем слегка), затем Харьковскую, Полтавскую и Екатеринославскую до Днепра. Меня же поразило то, что грабежом чаще всего занимались не подыхающие с голоду бедняки, а чуть ли не самые зажиточные крестьяне. Бывшие кулаки, которым моя земельная реформа резко поубавила возможность грабить соседей "легально"… Причем они не сами, естественно, грабить ходили – отправляли "на дело" своих батраков. Так что пришлось писать еще один указ, и служащим уже ведомства Бориса Владимировича Штюрмера пришлось еще раз пройтись по деревням и селам, еще раз – и гораздо более тщательно – провести расследование каждого случая (включая не только грабежи, но и угрозы), после чего некомплект шахтеров на Груманте и в Воркуте закончился. Не сказать, что все это сильно прибавило мне народной любви, однако теперь крестьянин в колхоз шел без особой боязни.

Честно говоря, и Борис Владимирович был весьма поручением недоволен: полиции работы и без моих указов хватало. Причем сами расследования в деревнях его не особо напрягали, все же благодаря скополамину виновные изыскивались почти сразу, а воспитательный момент осуществляла не полиция, а приданные казаки. Но вот то, что творилось в Киевском генерал-губернаторстве, вызывало у меня острое желание совершить акт массового геноцида. Там крестьяне не грабили записавшегося в колхозники соседа – они сжигали его. Причем часто – в буквальном смысле слова живьем, подперев перед поджогом дверь в хату каким-нибудь бревном…

Мужики явно рассчитывали, что "никто ни о чем не догадается": все, что могло сгореть – сгорало, и улик вроде бы не оставалось. Однако полиция, сообразив, что горят почему-то исключительно свежезаписавшиеся колхозники, провела особое расследование, и улики нашлись. Я уже был знаком с подобным образом действий мужицкого населения, но чтобы сжигать соседа из зависти… Однако, хотя мысль о геноциде посетила не одного меня, уничтожать население таких деревень было нельзя. Конечно, соседи-то ничем не лучше, просто "не успели" сотворить то же самое – и по закону их вроде геноцидить не за что, но всяко "все должно быть по закону" и экзекуции подвергались лишь непосредственные исполнители. Смесь скополамина с мескалином была уже отработана, Буратины шприцами обеспечили страну в достатке – так что выявить всех участников преступления было нетрудно – и непосредственных участников автоматом приговаривали к смертной казни. Но тех, кто "просто рядом стоял", вешать было вроде и не за что – но и оставить их без наказания тоже было неправильно. Однако решать их судьбу должен был именно я…

Ну я и решил: все равно что бы я ни придумал – буду душителем народной свободы. Так уж лучше подушу эту свободу с пользой – однако сделать для получения "пользы" предстояло много, и значительная часть работы свалилась как раз на подготовленных офицеров полиции. В селах взрослое население поголовно допрашивалось (а некоторые и под скополамином) на предмет личного отношения к сжиганию соседей, и все "одобряющие" поджог немедленно отправлялись на каторгу, а подстрекатели – каковых тоже было немало – присоединялись к исполнителям. А все, кто "знал, но не посчитал нужным сообщить властям" – отправлялись на "перевоспитание трудом". Кроме детей до десяти лет – этих распределяли по приютам. Конечно, из тех, кто постарше, может уже и не вырастут нормальные люди, но шанс все же остается, а детишки младше шести-семи лет вырастут уже людьми, а не скотами.

Трудиться воспитуемым предстояло не в России, и даже не на Арафуре – туда ссылался все же народ более-менее грамотный. Но у Гёнхо внезапно открылось много вакансий, и он с удовольствием забирал готовых поработать баб себе. Он и мужиков бы забирал, но мужикам предстояло покорять рудники Катанги, а баба – она тоже человек, способный носить всякое с места на место. У Генхо бабы таскали водоросли – которые на "заводах удобрений" превращались в почву: Желтое море – мелкое, и от берега корейцы протянули длинные – до полутора десятков километров – насыпные полосы, делящие прибрежные воды на узкие лагуны, в которых обильно плодилась рыба и выращивались креветки и моллюски. А на полосах шириной метров в сто-двести сажались разнообразные овощи. Не зря Гёнхо вывез с Арафура Александра Поузнера…

Недостатков у моего решения было много, главным же было то, что реакция людей на скополамин очень индивидуальна и довольно много допрашиваемых, как в свое время объявляли в электричках до Уфы, "пострадали с летальным исходом". А полицейские офицеры все же не палачи, большинство после такого случая работать отказывалось – пришлось направить им в помощь студентов (и главным образом студенток) Векшинского мединститута. Врачи – они тоже не… но уже знают, что больной может и не излечиться. Мне пришлось лично в Векшин ехать и молодежи все подробно объяснять – слава богу, поняли и приняли как необходимую неизбежность. Опять же, и профессионализм медики некий уже приобрели, "пострадавших" стало гораздо меньше – впрочем, меня зарубежная пресса все равно мешала с дерьмом.

Ладно, заочно пусть мешают, мне не жалко. Точнее, неприятно все же, но не критично, да и голова совсем иными делами занята, причем делами, очень далекими от колхозостроения. Мысли мои были далеки и от управления водным хозяйством, повышения урожайности или даже от промышленного строительства: всем этим занимались люди весьма компетентные, и мои советы ни к чему хорошему скорее всего не привели бы. Так что я предпочел делать то, в чем специалистов в стране еще не было – да и вообще нигде таких специалистов не было: я "изобретал мотор". Точнее, я уже "изобрел" два мотора и даже их построил – ну а теперь хотелось сделать так, чтобы они еще и заработали нормально. Еще, конечно, я потихоньку снимал кино – но в этот раз много времени данный процесс у меня не занимал: почти трехмесячный перерыв актеры использовали для "глубокого вживания в роли", так что на все оставшиеся съемки ушло недели полторы. Что получилось – посмотрю позже, когда отснятое переведут в цвет, возможно что-то и переснять придется… хотя снималось все "с запасом", вытащу монтажом при нужде, да и не очень срочно это. А вот моторы…

Но оказалось, что спрятаться в моторной мастерской от государственных проблем не получается. Органы-то этого самого государства функционируют вполне себе нормально, но страна ведь не только из "органов" состоит…

Виктор Вильгельмович редко баловал меня визитами, но уж если приходил, то по делу совершенно неотложному. Так случилось и в канун Рождества:

– Александр Владимирович, сегодня утром мы закончили обработку поступивших на первое декабря рапортов с мест…

– Весь внимание, вы ведь просто так не приходите.

– По большинству губерний картина складывается довольно нерадостная, народ весьма недоволен проводимой правительством политикой в части продовольственной помощи.

– Ну понятно, все хотят получить всё и за это ничего не отдавать…

– Дело даже не в этом: у крестьян, конечно, острое неприятие принципа, по которому помощь дается лишь тем, кто – по их мнению – лишается земли. Но гораздо большее недовольство вызывает то, что вы запрещаете помощью делиться с соседями даже. На это накладывается недовольство мелких торговцев, в массе своей потерявших возможность жить с торговли, и они – поскольку многие еще сохранили известные капиталы – весьма активно оказывают помощь различным социалистическим группировкам… знаю-знаю, скажу так: якобы социалистическим. Причем я бы даже сказал "дополнительную помощь"… В городах идет агитация среди рабочих, многие из которых так же недовольны низкими, по их мнению, заработками. Я имею в виду, в старых городах Империи, но немало рапортов и о попытках соци… так называемых социалистов проникнуть и в новые рабочие городки.

– С мужиками понятно… Запретом делиться, думаю, недовольны не те, кто теперь мог бы поделиться, а те, с кем эти первые должны делиться, так?

– Верно.

– А эти псевдосоциалисты… но, думаю, в рабочих городках успеха они не сыскали?

– Значительного – нет, разве что в Царстве Польском местные социалисты более-менее успешно продвигают… как вы называете, националистические идеи. То есть мы фиксируем небольшой рост популярности националистических изданий среди польских рабочих… как вы рекомендовали, просто фиксируем… пока. И в Киевском генерал-губернаторстве определенный успех среди неквалифицированных рабочих у них замечается. Был еще всплеск активности у националистов уже армянских, но этот молодой господин… Джугашвили, да, весьма успешно его смог пресечь, причем большей частью пропагандистскими методами. То есть он местных распропагандировал на вооруженный и весьма действенный отпор, но так побили народу в целом не очень много, а дашнаков – так армянские националисты именуют себя – на Арафур теперь очередь минимум на полгода.

– В принципе, я ничего особо страшного пока не вижу. Что вы еще хотите рассказать?

– По фактической стороне дела – больше ничего. Но представляется возможным… единственно возможным, к сожалению, что эта довольно внезапная агитационная активность направлена…. как бы это поточнее выразить… направлена в будущее. Причем недалекое, и цель всей этой работы – в случае войны России с кем-либо перейти к массовому саботажу, если не диверсиям – и, нарушив производство и снабжение в городах вызвать острое недовольство властью. После чего последует – почти наверняка последует – попытка на волне поднявшихся бунтов свергнуть власть в стране. Есть в агитации некие намеки на подобный исход. К тому же городские торговцы, как мелкие, так и крупные, довольно быстро объединяются в партии, так же не склонные смириться с нынешним положением дел. Причем партии эти изрядную часть средства на свою деятельность получают из-за границы.

– Ясно, и мне нравится, что вы разглядели скрытые пружины этого механизма. Основные финансовые источники прячутся в Британии?

– Некоторые – да, но мне кажется, что все же большинство нитей тянутся за океан.

– И это гораздо печальнее…

– Есть некоторая разница: насколько мы проследили, из Британии средства направляются под контролем правительства, а из-за океана… по крайней мере правительство США делает вид, что ничего об этом не знает.

– Ну это понятно… хотя приятнее не стало. Похоже, что Рокфеллеры тоже потянулись за Ротшильдами. Ну что же, значит пора раскрывать карты. Рановато, конечно, но запускать болезнь нельзя. И даже если окажется, что диагноз ошибочный, все же пусть об этом узнаем мы, а не патологоанатом. Еще раз огромное спасибо, Виктор Вильгельмович, Я еще раз все это обдумаю, а затем нам нужно будет снова встретиться, может даже в несколько расширенном составе, и обсудить меры пресечения безобразий. А пока я думаю, не желаете ли чаю? Или покрепче?

– На службе не пью, вы же знаете…

– Я знаю, и поэтому имел в виду кофе – улыбнулся я, нажимая на кнопку селектора: – Соедините с Марией Иннокеньевной, срочно, и принесите чай господину Валю. А мне… тоже чай.

Раньше – три жизни назад – я всерьез думал, что Мышка крутит ручку арифмометра лишь для того, чтобы убедиться в верности расчетов, которые она ведет в уме, но и после этого в результатах сомневается. Сейчас я уже догадался, что это у всех бухгалтеров манера такая – отвечать "приблизительно" до тех пор, пока не будет сведен очередной баланс. Так что я не очень удивился, когда на вопрос "сколько сейчас занимает казенная торговля в процентном отношении" она ответила мне в обычной манере:

– Если брать по городам, не считая рабочих городков, то примерно семьдесят шесть процентов. По деревне – опять без учета колхозов – почти девяносто, и это по фабричным товарам. По продуктам в городах процентов уже примерно девяносто два… точно сосчитать не выйдет, цифр по рынкам у нас взять неоткуда, так что это оценочная величина. Если вам нужно точнее, то через два дня…

– Спасибо, Мария Иннокентьевна, этого вполне достаточно.

Да, цифры некоторым образом обнадеживают. Оно, конечно, рановато – но уже вроде терпимо:

– Виктор Вильгельмович, в течение недели нужно постараться арестовать всех по спискам один и два, из тех, кто сейчас в России. Можете использовать воинские части… мои части, я предупрежу. А после Нового года, числа третьего, соберем расширенное совещание руководства КГБ.

Когда Валь ушел, я снова ткнул в селектор:

– Соедините меня с Байрой.

Байра – кроме того, что училась сейчас в Векшинском медицинском – числилась еще и медицинской патронажной сестрой при семействе Императора. А заодно и "помогала" царю "общаться с народом". Николай Александрович теперь еженедельно в полдень по воскресеньям напоминал народу о своем существовании по радио, обычно извещая о награждении кого-либо за какие-нибудь заслуги – или о наказаниях за плохую работу. Например, именно царь сообщал об отстранении нерадивых губернаторов. Возможно, он не слишком радовался такой работенке, но особого выбора я ему не предоставлял – и даже тексты его выступлений в основном готовились именно мною. То есть Николай их как-то редактировал – сам редактировал, делая их "более соответствующими царским традициям"…

На этот раз я попросил Байру особо проследить, чтобы царь отсебятины все же не нес. Но царь-то – он какой-никакой, а божией милостью самодержец, так что к предновогодней речи "самодержца" я отнесся очень внимательно. И когда до передачи осталось пара минут, я еще раз переспросил девушку:

– Все в порядке?

– Да, Александр Владимирович – прозвучало из динамика громкой связи в студии, – я пущу запись сразу за вступлением Анны Петровны.

И сразу за сообщением, что "сейчас к народу обратится его величество Император Всероссийский Николай Второй", из многих тысяч радиоприемников по всей стране раздался "звук божественной речи": Император читал манифест об отречении…

Глава 57

Алексей Евграфович с волнением принял из рук Канцлера награду. Орден – который раньше ни одному химику получить не удалось, хотя в последние годы отечественная химическая наука и сделала весьма немало.

А тут… вообще-то профессор Фаворский даже не очень-то и понимал, почему именно он был удостоен этой награды. Да, пришлось поработать – но результатом-то стал обычный клей!

Все же не совсем обычный: клей, который намертво приклеивал к бумаге полиэтилентерефталат. И даже не совсем приклеивал, да и бумага была очень непростой – но все же…

– В знак признания огромных заслуг профессора Фаворского перед Российской наукой – говорил тем временем Канцлер – кроме безусловно заслуженного им Ордена профессору вручается новый паспорт гражданина России. И – уже в качестве пенсиона за первый год, положенного каждому кавалеру Ордена – сто рублей советскими деньгами. Новыми, изготовить которые без его самого активного участия не вышло бы.

Алексей Евграфович внутренне даже поморщился: не место и не время о вещах сугубо меркантильных говорить. Однако взяв из рук Канцлера пять небольших красных и две сиреневых бумажки, он буквально обомлел: над банкнотами (именно над ними) парили небольшие двуглавые орлы. Не поверив увиденному, профессор несколько суетливо достал из кармана очки, надел их – но орлы не пропали, более того – стало хорошо видно, что они и в самом деле висят над листами бумаги…

– Вы паспорт еще поглядите – с улыбкой произнес Канцлер.

Открыв новенький паспорт (с номером один, как с удовольствием заметил Алексей Евграфович), он понял почему его невеликое, в общем-то, изобретение было столь заметно оценено: фотография была закрыта большой, в половину страницы, пленкой – очевидно, из полиэтилентерефталата и выделанной – а над ней так же висел в воздухе орел, причем размера более изрядного. И тут уже без особых усилий можно было разглядеть, что орел сей не напечатан каким-то вычурным способом, дающим иллюзию "полета": его можно было разглядывать с разных сторон, как иную скульптуру…

– Благодаря открытиям профессора Фаворского Россия теперь может не опасаться, что враждебные элементы, пользуясь поддельными документами, смогут нанести вред Державе. И никто уже не сможет нанести и вред российской экономике, изготавливая фальшивые деньги…

Вслед на награждением Алексея Евграфовича Канцлер вручил всем прочим работникам его лаборатории новые, только что учрежденные ордена под названием "Знак почета". И каждый получил и новенький паспорт, и некоторую сумму (в пятьдесят рублей, ибо по статусу новый Орден стоял ниже), и профессор уже понимал, за что.

Одно осталось непонятным совершенно: как на пленке – точнее над нею – появляются эти орлы?

Зинаида Николаевна мне потом сказала, что она, услышав именно эту ремарку, даже расплакалась – настолько в ней сконцентрировалась глубинная суть и необходимость случившегося. Хотя казалось бы, чего уж тут концентрировать: Император просто констатировал, что под его мудрым руководством в России заложены основы социализма – и перечислил, какие именно. А затем, пояснив, что дальнейшее этого социализма развитие не может случиться в условиях самодержавия, отрекся от престола за себя и все семейство в пользу Республики. Дал сроку для разработки и принятия Конституции десять лет ("лучше сделать лучше, а не быстрее"), на переходный период "назначил канцлера ответственным за Державу"…

Но ведь Николаю на самом деле очень хотелось, чтобы народ его боготворил… или хотя бы "возлюбил". И после фразы "истинный социализм, где каждый получает исключительно по результатам труда своего" добавил:

– Да, именно так Россия станет страной, где каждый получит по делам своим. Я смог заложить основу, но чтобы двигаться дальше, вам нужен не пастырь, но вождь, не заботливый отец, но смелый командир.

Байра это пропустила… вероятно, сочла, что мне понравится. Не понравилось, но поздно после драки кулаками размахивать. Девочка-то… молодая и подающая надежды женщина-врач все же давно и совершенно точно знала, что "канцлер социализм строит"… но почему бы так просто и не назвать "государство социально-ориентированное"? Мужики-то конечно могут не понять, слово "ориентированный" им не знакомо. Но вот сообразить, что большая часть людей, в моих городках школу не закончивших и потому "социализм" считающий чем-то совершенно иным, она не смогла. Да, зря я марксизм в школах не преподавал… с комментариями, конечно.

С другой стороны подобное заявление среди нынешних "социалистов" внесет существенный разброд и шатания, а мне это на руку. Пока они еще сообразят, где их государство кинуло… а лишний спокойный год позволит сделать очень много. Причем именно год текущий: база заложена солидная и пора уже начинать пожинать… нет, не лавры еще, но хотя бы первые плоды. В любом смысле этого слова.

Николай был негодным правителем государства – но вот идиотом он точно не был. Так что сообразить, что больше ему в России самодержцем не бывать, он смог достаточно давно – ну а в разговорах со мной выяснил, когда же и формально перестанет быть царем. Выяснил – и смирился, увидев, что большая часть улучшений в жизни страны все же официальной пропагандой связывается именно с ним. То, что я делал это для "невозбуждения" власть имущих – его интересовало не очень, гораздо больше он заботился о том, чтобы "всяки бяки" Канцлер делал строго от своего имени… И да, родившийся уже в седьмом году его сын оказался гемофиликом, и даже года не прожил – так что к отречению император был морально готов.

Был он готов и "материально": краткий список того, чего в стране не хватает для даже не победы, а хотя бы не поражения в любой грядущей войне, ему подготовила специальная комиссия Госкомитета обороны, причем с глубоким обоснованием причин, по которым существующая государственная система недостающее обеспечить не сможет. Не знаю, понял ли он все приведенные доводы, но ему хватило и того, что эти доводы приняли военные – которые теперь управлялись с бюджетами, несколько превосходящими весь бюджет Державы семилетней давности.

А если учесть, что из восьмидесяти семи (уже) нынешних губерний только в трех губернаторами были не генералы… да что там губернии, больше восьмисот генералов командовали уездами, и у каждого была своя уездная милиция, так что армия волне могла теперь полностью определять "политику партии". Могла, но ей нравилась именно "моя" политика: им очень импонировали "неизвестно откуда" поступающие в местные бюджеты денежки.

Ну а в Госкомитете обороны генералы очень хорошо знали и откуда денежки поступают, и на что они, собственно, тратятся – так что, как я понимаю, постарались донести до Николая, что если "не послушаться канцлера", то и тратить будет нечего – и вовсе не потому, что "канцлер больше не даст"… Доносил, если я не путаю, Николай Иудович – а Николай Александрович Иванова, который был вообще-то рьяным монархистом и лично Николаю был более чем предан, уважал. Ну а так как указом царь по сути дела своим указом "разрешил поиграть в республику следующие десять лет" с целью посмотреть, что из этого получится – формально оставаясь при этом самодержцем, которому просто недосуг заниматься мелочевкой – то особо Николай и дергаться не стал. Ну а то, что он захотел "примазаться" и к "грядущему процветанию Державы" – у всех есть слабости. Даже, на первый взгляд, заскоки…

Года полтора назад Слава Петрашкевич в ходе какого-то разговора внезапно поинтересовался:

– Саша, я одного понять не могу: почему ты для каждого заводика желаешь построить отдельный городок? Не проще бы было заводы строить в уже существующих городах? Это и в деньгах получится дешевле, и не нужно будет изобретать сложнейшие схемы снабжения…

– Вот удивляюсь я, Слава, твоей бестолковости. Это же очевидно: ведь каждый из моих городков окружается забором, так?

– Тем более, столько металла уходит на какую-то ерунду!

– Ну металла, допустим, у нас теперь хватит. Но ты сам смотри: нефтяная промышленность у нас работает уже в разы лучше, чем до назначения меня канцлером.

– А при чем тут нефтяная промышленность? Я говорю о заводах и фабриках, которые делают всякое другое…

– Я же говорю: у тебя страдает логика, ты не замечаешь вещей совершенно очевидных. Нефти перерабатывается больше?

– Больше. И?

– Отходов нефтепереработки тоже больше?

– Допустим…

– Среди отходов у нас получается очень много битумного лака, которым можно разве что заборы красить. А если заборов не будет, куда лак этот девать? Выкидывать? Жалко… А так мы строим все новые и новые заборы и теперь лак выкидывать не надо. Это же очевидно!

– Тьфу на тебя, я же серьезно спрашиваю.

– Маленький городок дешевле большого. Не потому что он меньше, а потому что ему требуется более дешевая инфраструктура. В городке на пять-семь тысяч человек на водопровод хватит медленного фильтра, под сточные воды – нескольких прудов-отстойников. К тому же городков таких получается много, а каждый из них является местом притяжения окрестного деревенского населения: крестьянскому сыну проще на фабрику за десять верст от родного села работать пойти или за сотню? Опять же школы-семилетки в таких городках удобнее размещать, там же и десятилетки – для того, чтобы готовить тех, кто высшим образованием овладеть задумал – в них окажутся более естественными, чем даже в крупных деревнях. Техникумы опять же… Городки эти потихоньку вырастут, но во-первых, именно что потихоньку и инфраструктуру можно будет не спеша развивать. А во-вторых, когда у нас городков таких тысячи уже, каждый отдельный городок сам по себе становится неинтересен никому, кроме окрестного населения. Да и ему большей частью на него пока начхать: как рынок он не годится, как ярмарка – тоже, ибо закрыт от посторонних. Угадай с трех раз: где лучше ставить производства, о которых иностранцам знать не обязательно?

Один из таких городков, с оригинальным названием Торфянка, располагался совсем рядом с Москвой, в верховьях Яузы – точнее, на берегу болота в Лосином острове, из которого Яуза и вытекала. То есть с другой стороны болота некий ручеек, официально тоже считающийся Яузой, в болото втекал, и теперь через болото даже была прокопана протока, изображающая собственно реку. И как раз на берегу этой протоки, у леса и стоял этот городок. В котором жили разнообразные горожане, никем особо не тревожимые. Во-первых, потому что никому эти дебри были неинтересны, а во-вторых, здесь изрядный кусок Лосиного острова был окружен дополнительным периметром. То есть столбами с колючей проволокой – чтобы окрестные мужики не повадились охотиться на поселенных здесь бобров.

Городок на болоте ничьего внимания ничем и не привлекал: там размещалась опытная испытательная станция по механизированной добыче торфа и лаборатория Сельхозакадемии как раз по разведению бобров. Причем если вторая как-то справлялась с задачами, то коллектив первой в основном занимался скорее добычей из болота различных утопших торфодобывающих машин – о чем в Горный департамент регулярно сообщал ее начальник барон Нольде…

Еще в одной из "прошлых жизней" я обратил внимание на этого молодого офицера, который – подав в отставку – за год доучился на инженера (все же в Николаевском училище знаний давали немало) и всерьез занялся разработкой всякого, годного для отражения нападений вероятного противника. В этой – барон, оглядевшись по сторонам в Векшине, дообразовывался уже "без отрыва от производства", благо там должность царского адъютанта свободного времени оставляла почти двадцать четыре часа в сутки.

Поначалу Николай Евгеньевич волонтерил на моторостроительном, а затем – когда я предложил ему самостоятельную работу – возглавил "торфяную станцию". Успешно возглавил, подчиненные ему испытатели смогли утопить в болоте плавающий шнековый трактор, который вроде по определению потонуть не мог. А первый сделанный нами вдвоем мотор – пульсирующий реактивный двигатель с тягой около ста килограмм – был им серьезно доработан и передан в опытное производство Тюратамского завода. Теперь же мы с ним доводили до рабочего состояния второй…

Конструкция мотора была довольно простой – ну, если особо не заморачиваться "мелкими деталями". Я – не заморачивался, и изготовленный по моему проекту двигатель проработал на стенде почти минуту. И при этом показал тягу почти в тонну! А стенд… стенд и новый построить несложно, а если постараться, то и старый, на мой взгляд, вполне можно было починить.

За прошедшие два года Нольде придумал систему пневматического запуска двигателя, новый – простой в изготовлении и весьма надежный – редуктор. Вдобавок разработал довольно стройный математический аппарат расчета воздухозаборников изменяемого сечения и методику выбора наиболее эффективных турбин компрессора. Инженерами его команды были разработаны очень интересные топливные форсунки, позволяющие весьма точно и при этом плавно менять подачу топлива, центробежные топливные насосы и регуляторы теперь могли держать давление в магистрали и обороты турбины стабильным – и с чисто инженерно-конструкторской точки зрения мотор получился.

Да и с точки зрения производства – тоже. Рабочие были высочайшей квалификации, а бригадиром там стал Вася Никаноров, с радостью сбросивший обязанности "профсоюзного руководителя" и вернувшийся к работе руками. Половина команды у него была вообще еще с "модельного цеха", а в женской части коллектива трудились лучшие ученицы Оли Миро… Ивановой.

В общем, для того, чтобы мотор мог проработать больше пяти минут, осталось сделать совсем немного – причем точно знал что именно. И этим занялся по моей просьбе Андрей Новиков – но даже ему я не сказал, зачем он этим занимается…

Торфянка – кроме того, что была центром экспериментального двигателестроения – была еще и центром совсем другого проекта. Когда Владимир Петрович Урусов занялся "обеспечением жизнедеятельности правительственного квартала", я в эту "жизнедеятельность" включил один небольшой пункт: транспортную независимость. Расплывчатый такой пункт, но я ему все рассказал достаточно подробно, да и сам приложил свои… нет, не руки, все же мозги, и то в части "вспомнить ранее виденное". По моим "воспоминаниям" силами команды из двух десятков очень неплохих инженеров была спроектирована довольно простая и, как чуть позже выяснилось, хорошо уже известная машина: проходческий щит для копания туннелей метро. Вот только "моя" от "хорошо уже известных" все же слегка отличалась: в "известных" землю рабочие ручками ковыряли, этим самым щитом прикрываясь от обвалов. А у "моей" землю ковыряла здоровенная многоголовочная фреза – и поэтому ковырялась эта земля довольно быстро.

Дальше все было просто: в туннеле машина монтировала стенки из простых керамических тюбингов, толщиной всего сантиметров пять. Немного, но за щитом уже люди ручками, с помощью лебедок, домкратов и матюгов собирали уже несущую, силовую трубу из бетонных секций толщиной в четверть метра. Ну или просто отливали недостающие куски стены на месте – что происходило часто, так как при поворотах туннеля подходящих заготовок просто не находилось.

Щит полз в глубинах со скоростью больше километра в месяц – экспериментальный, четырехметровый – и за год он дополз от Торфянки как раз до подземелий Дома Правительства. А другой – копия "экспериментального" – чуть "отставая от лидера", потому что стартовал на полгода позднее – полз от Торфянки к тому месту, где в моей юности находился Монинский музей авиации…

Вообще-то маршрут немного странный, по прямой было бы сильно меньше копать – но грунт… Оказалось, что копать под болотом – сухо, поскольку снизу болота – толстый слой глины, а если напрямую копать, то по пути встречается пропитанный водой пласт песка, так что… как там в старой песне пелось про нормальных героев?

Я вообще-то имел в виду в Монино выстроить правительственный аэродром подальше от чужих глаз, но пока лично мне пока вполне хватало полосы, насыпанной на краю болота из вынутого из тоннеля грунта на Торфянке. Тем более, что моя "Пчелка" летала не часто, над Лосиным Островом было где взлететь или приземлиться незаметно – а изготовленный Ильей "подземный трамвай" проезжал весь туннель за пятнадцать минут.

Вот я туда и катался теперь каждый день – наступила, судя по всему, пора повторить эксперименты Новикова по отливке монокристаллических лопаток горячего контура турбинного мотора. А если добавить в сплав немного рения, и затем готовую лопатку покрыть в плазмотроне окисью циркония… ладно, для начала хотя бы научиться отливать лопатки из нихрома, и то было бы замечательно. В конце-то концов, пока всех и обычные бензиновые моторы вполне устраивают, это я так, на перспективу стараюсь.

Впрочем, старался не только я. Заборостроители тоже не зря трудились, и столь нелюбимое Славой распределение производств дало свой первый заметный результат. Мне даже показалось, что Степан Андреевич Рейнсдорф год назад созрел для того, чтобы причинить мне некоторые физические страдания путем нанесения легких побоев тяжелым предметом по голове: ведь я у него увел сразу с полсотни столь тщательно собираемых им инженеров. Ну да, конструкторское бюро, им созданное, было в состоянии спроектировать практически любой бензиновый или дизельный мотор, и даже спроектировали немало – но мне-то десятки разных моторов были совсем не нужны. Мне были нужны не десятки, а сотни тысяч моторов, причем большей частью все же одинаковых, и поэтому почти три десятка новых городков – и, соответственно, новых заводов – занялись производством уже отработанных моделей.

Когда кто-то "ничего не понимающий в прогрессе" тупо заставляет делать моторы всего пяти типоразмеров… то есть если установлены пять "стандартных" диаметров цилиндров, то поршни для них могут делать пять узкоспециализированных заводов. Поршню-то все равно, сколько у мотора цилиндров, и даже практически безразлично, бензиновый это мотор или дизельный. Ну а если таких заводиков не пять, а восемь, и на каждом умеют делать минимум три разных поршня…

Теперь Рейнсдорф-младший меня поколотить не хотел. Потому что теперь его завод увеличил выпуск собственно моторов втрое. К тому же вместо небольших моторчиков к "Самураям" – переданных на шесть небольших сборочных заводов – он стал массово делать моторы для грузовиков и тракторов. И к тому же оказалось, что вчерашние мальчишки, окончившие не только школу, но и ПТУ, работу выполняют лучше, чем отечественные "кадровые рабочие". Ну, в среднем, Васю Никанорова в расчет не берем… а Степану Андреевичу пришлось довольно много "кадровых" заменить на выпускников своих же профтехучилищ, так как вместе с инженерами на новые заводы уходили и "старые" рабочие – чтобы создать "ядро рабочего коллектива".

Ну а как побочный эффект – именно старые рабочие резко заинтересовались повышением собственной квалификации, ведь обидно же, когда шестнадцатилетний мальчишка получает заметно больше "старого мастера"…

Недоволен был пока лишь Слава, так как кроме "лишних" транспортных издержек при такой организации производства и рабочих потребовалось вдвое больше, чем могло быть на "промышленных гигантах" – по крайней мере он так считал. И чтобы прекратить его постоянный зудеж на эту тему я высказался в том плане, что дополнительные рабочие набираются вовсе из крестьян так как задействуются они лишь на вспомогательных работах, а со временем и они чему-нибудь научатся. Нет, Слава со мной не согласился… но он занялся новыми подсчетами в рамках этой концепции и зудеть перестал.

Когда есть много моторов (и много заводов, конечно же), то оказывается, что сто тысяч "тяжелых" тракторов в год – уже не светлая мечта, а "начальный уровень механизации сельского хозяйства". Конечно, стендовая сборка машин не очень производительна по сравнению с конвейером, но даже самый маленький завод в Хинганске ежедневно выкатывал по двадцать-двадцать пять тракторов, а конвейеры – они появятся. Со временем – которого просто сейчас не хватает.

Слава все же уже поверил в некоторые преимущества "мини-городов". С моей точки зрения (с которой Слава в этой части согласился) первым таким преимуществом была простота энергоснабжения. То есть я не про электричество, оно везде в общем-то одинаковое. Но людям нужно еду готовить – а печки и даже дровяные плиты для таких занятий слишком… расточительны. Дрова или уголь мало что привезти надо, так еще и хранить где-то требуется. А если провести газ…

В Векшине и окрестностях с газом все стало хорошо. Скважину, обещанную мною жене, проковыряли, завод по очистке газа от серы выстроили. Ну а газ пустили по назначению. То есть большей частью он, конечно, пошел на электростанции, но ведь и в дома его тоже несложно провести. А если сварить баллоны высокого давления размером с цистерну железнодорожную и "изобрести" автомобили-газовозы, то и деревню можно газом обеспечить. Можно, но, как оказалось, не нужно.

Потомку что пока инженеры разрабатывали все эти газовозы, практичные колхозники "изобрели" навозные биореакторы. То есть когда-то я в "своих" деревнях рассказал, как можно добыть газ из г… навоза, ну а народу простота идеи понравилась. Тем более что в реактор можно кидать не только навоз, но и солому гнилую, камыш тот же, опилки и даже падаль всякую… насчет всякой я не очень уверен, но в третьем векшинском колхозе ребятишки пойманных сусликов и крыс с мышами именно в реактор и бросали. Говорили, газ лучше идет…

Городская помойка в наше суровое время – источник экологически чистого сырья для биореактора, так как ни пакетов полиэтиленовых, ни батареек – пока еще народ даже гвозди ржавые не выкидывал. А если учесть, что рядом с каждым городком размещалась свиноферма или, по крайней мере, птицеферма, то с сырьем для газа проблем не было. Была проблема с автоматикой управления реактором – но была, уже не стало. Придумать буферный баллон высокого давления – его уже придумали. А автоматический насос, по сигналу от манометра перекачивающего газ из реактора в этот баллон мог любой инженер. Мог – любой, а придумал все же Юра Луховицкий…

Пять стокубовых "навозных" реакторов с запасом обеспечивали кухонные нужны городка с населением в семь тысяч человек. Из которых человек десять как раз с газовым хозяйством и управлялись – но повышение качества жизни горожан того стоило. Тем более, что при постройке "традиционного" газового завода, работающего на угле, народу потребовалось бы не меньше, а стоил бы газ сильно дороже.

Мелочь… но Симеон Ванков, переехавший в Болгарию, именно такими газовыми реакторами заманивал крестьян в организуемые им сельские кооперативы. Которые поставляли продукты в возводимые им повсеместно магазины… Нет, он еще и трактора у меня таскал, за год больше пяти тысяч – причем ему требовались исключительно "калоризационные", поскольку болгарская деревня избытком солярки или керосина не страдала. Тракторов, конечно, мне и самому не хватало, но Симеон Николович новенькие и не требовал, ему вполне годились старые – которые я как раз заменял на своих МТС на дизельные. А Ванков организовал и пару "трактороремонтных заводов" – так что получалось "помощь братскому народу" оказывать без ущерба для себя. Эх, знать бы еще поточнее, чем эта помощь обернется…

А чем обернулась вся подготовительная работа дома – это было уже очень заметно. Особенно когда Слава, в очередной раз притащивший "корректировку плана", с усмешкой заметил:

– Да, канцлер, вот ты старался-старался, наизнанку выворачивался к голоду готовясь, а голода-то и нет.

– Ну и хорошо. Было бы хуже, если бы не старался, а голод был.

– Чего с такой мордой печальной говоришь это? Я же шучу! Я вот подсчитал: если бы ты не старался и всех на уши не ставил, то сейчас у нас в России было бы на пять миллионов лошадей меньше… и на пять миллионов человек – тоже.

– На пять миллионов?

– Ну да… три миллиона померли бы, а еще два – не приехали бы.

– Сколько приехало?!

– Волков, ты хоть иногда читаешь те бумажки, что с нас требуешь? Я же тебе еще весной писал: из Германии, Австрии, Франции и прочей Европы по найму на заводы приехало двести сорок тысяч человек. С семьями приехали, кстати, так что всего – миллион сто. В Европе-то с провиантом тоже неважно вышло. Сто сорок тысяч рабочих из Америки к нам перебралось… кстати, ты был прав насчет евреев.

– Каких евреев?

Вообще-то разговор по поводу выезда евреев за границу ("массового выезда") со Славой у нас поднимался неоднократно, уже лет пять как минимум раз в квартал председатель Госплана поднимал вой на тему "уезжают!" И возмущался тем, что мой обычный ответ был "ну и… черт с ними". Я уже несколько раз успел результат подобной эмиграции заметить успел: за океаном появлялись мощные "этнические банды", а те, кто работать умел и хотел, никуда не ехали. В этой жизни криминальный элемент несколько ускорил отбытие, раздосадованный тем, что полиция теперь с бандитами не церемонилась, а попавшие в руки правосудия живыми чаще всего таковыми быть быстро переставали. С выходом же указа о всеобщей воинской обязанности за кордон потек и "особо религиозный" народ. Ну а когда после отречения Императора я выпустил несколько указов, касающихся паспортного режима и валютных операций, евреи рванули за границу действительно массово.

Но в тех же США (да и в Германии с Францией) избытка рабочих мест не оказалось – то есть были они, но там нужно было именно работать, причем физически и тяжело за весьма умеренную плату. Так что множество бывших соотечественников нашли подработку, обучая местных рабочих русскому языку. Благодаря "просветительской" деятельности Бариссона спрос на услугу оказался весьма приличным – и вместо одного эмигранта в России появлялось минимум двое иммигрантов. Владеющих – ну хоть как-то – великим и могучим.

Кстати, указы были очень простыми. В первом говорилось, что с первого января двенадцатого года Россия вводит новые загранпаспорта – точнее, что старые с этой даты будут считаться недействительными для обратного въезда в страну. И – заодно – что обладатель такого старого паспорта, находящийся за границей, может в течение всего двенадцатого года получить в русском консульстве документ о возвращении в Россию (или же обратиться за таковым по почте). А не получивший (и не обратившийся) – если в стране его пребывания консульство все же имеется – лишается права стать гражданином России, а "старый" паспорт окончательно аннулируется. Именно гражданином – пока все жители страны числились в "подданных".

Второй указ был еще проще: с того же первого января двенадцатого года Россия перестает обменивать "царские" русские банкноты на золото или иностранную валюту – для иностранных держателей этих бумажек. А внутри России – уже перестала, одновременно с введением полной госмонополии на внешнюю торговлю. Вообще-то давно бы стоило ее ввести – монополию эту, но цари очень активно русское золото отправляли за границу в качестве залога по всяким займам – и пока все эти займы не были погашены, а золото не возвращено домой, резких движений делать не стоило. Уж больно последствия были предсказуемыми…

То есть с займами почти все давно уже было проделано, но вот отдельные граждане… Николай пять лет "раздумывал", пока не решил перевести свои вклады из-за границы обратно в Россию. И вот только отрекшись, решился – а это, как оказалось, почти пятьдесят тонн чистого золота. Всего же до одиннадцатого года было возвращено в Россию из частных вкладов золота на сто с лишним тонн. Это очень немало, так что я с удовольствием все это золото обменял владельцам на новенькие (и очень красивые) бумажки…

Новые деньги (в смысле банкноты), как и новый паспорт, были плодом высоких технологий. Братского китайского народа – ну и "отечественному производителю" пришлось от души потрудиться. Китайцы же – вероятно с целью повысить "продажную цену" – в обычный фонарик на динамке столько всякого запихать готовы! Например, две "лазерных указки", красную и зеленую…

Зеленый лазер, как оказалось, получился у них практически когерентный… правда, окончательно убедился я в этом лишь после того, как Ольга Александровна сумела сделать "нанотехнологичную" фотоэмульсию. Понять, зачем я такую попросил, она так и не смогла – но сделала, на что у нее ушло всего пять лет. И фоторезист на ее основе – тоже.

Когда просто знаешь слово "голография", уже есть шанс разобраться, как слово это превратить в дело. А если хотя бы в общих чертах понимаешь, что оно означает…

В общем, за первые два года у меня вышло сделать две "печатные" формы, с которых на тонкой ПЭТ-пленке получалось штамповать вполне различимые голограммы. А когда Фаворский придумал, как эту пленку намертво присобачивать к бумаге, форм у меня стало уже семь штук. С самой большой печаталась защитная пленка для фотографии в новом паспорте (и фальшивый паспорт теперь "революционеры" хрен получат!), а остальные пошли на банкноты. Правда на сторублевку пришлось все же "паспортного" орла ставить, однако перенести голограмму все равно (благодаря Фаворскому) не выйдет… но теперь "старые" деньги нужно было из оборота вывести. По возможности, без ущерба для "своих" – вот только дармоедов всяких я в "своих" не числил.

Вой поднялся страшный – прежде всего среди отечественной интеллигенции, понятное дело. Ведь стало невозможно просто так взять и поехать в Париж или Ниццу с бумажником, набитым крупными (или хотя бы средними) купюрами. Да и довольно многочисленные представители "дворянской элиты", постоянно в этих Ниццах и Парижах проживающие, воспылали праведным гневом, так как мгновенно прекратилась финансовая подпитка из России их приятной и насыщенной культурной жизни. Но сколь-нибудь серьезного недовольства из-за рубежа пока не донеслось: с долгами-то Россия полностью рассчиталась, иностранный бизнес в России и так уже был почти полностью задавлен – но объемы внешней торговли в части закупок постоянно росли… и пока французы не успели подсчитать, сколько у них тратили "руссо туристо". А вот Коковцев был счастлив, поскольку "туристы" в карманах вывозили в год более трехсот миллионов золотых рубликов. То есть вывозили бумажки и в кошельках, но ему-то потом приходилось бумажки на золото менять…

Госмонополия внешней торговли больно ударила по целой куче разнообразных купцов и торговых компаний – почему-то размещавшихся главным образом за границей, но как раз от них особого визга не последовало. Потому что визжать, сидя в теплом уютном каземате, просто бесполезно, а после выхода их этого каземата (обусловленного переводом вырученных за экспортированный товар денег обратно в Россию) – тем более. Конечно, сажать "честных торговцев" – чистой воды волюнтаризм и тирания, но по подсчетам Коковцева благодаря этим частным внешним торговцам Россия теряла больше двухсот миллионов рублей ежегодно (а по подсчетам Славы – раза в два больше), так что включенные в "список номер два" потерпят.

Мне золото самому пригодится – вдруг чего-то важное закупать за границей нужно будет. Пока, правда, хватало доходов от явной и тайной торговли отечественными и не очень товарами, но ведь счастье-то может оказаться и не вечным! К тому же уже сейчас расходы вплотную приблизились к доходам… ну да, засуха, голод…

Странно: самыми "голодными" – наряду с Приуральем и Средним Поволжьем – стали Бессарабия и, к моему великому удивлению, Волынская губерния. Правда, волынцы и тут отличились: если в других местах голодали целыми селами, если не волостями, то на Волыни полсела могли быть вполне сытыми, а другие полсела просто умирали с голоду…

Не умерли в основном все же. Пузыревский – после небольшой "подсказки" с моей стороны – придумал план по переброске стока Ишима на юг. Не всего стока, Ишим – речка более чем бурная весной и в начале лета, так что "перебрасывать" было решено воду только в паводок… который два года назад чуть Петропавловск не смыл совсем. Правда и я смог "подсказать" Нестору Платоновичу идею лишь после того, как Иван Гаврилович Александров мне ее подсказал вместе с подробными по проекту расчетами: вероятно, водные ресурсы Сибири его всерьез заинтересовали. Так что дело было полезное, и все желающие не помереть с голода могли на еду легко заработать на стройке канала. Небольшого – километров сорок длиной всего. Но глубокого: на водоразделе нужно было копать на сорок метров в глубину. Ну и на полтораста в ширину – чтобы берега не обрушились. Выкопанную землю употребили на постройку плотины водохранилища на конце этого канала – ведь воду, набранную за пару месяцев половодья предполагалось все лето тратить.

Пузыревский – как раз закончивший постройку канала из Волги в Москву-реку – туда отправил всю освободившуюся технику. Которой он – постаравшись Московский канал этот выстроить за год (и выстроивший его меньше чем за полтора года) – набрал довольно много. Однако техника техникой, но копать на Ишимском канале было очень много чего, так что и лопаты там более чем полезными оказались. А к лопате же должен человек прилагаться, и с одной Волыни на стройку отправилось за семьдесят тысяч мужиков. А всего там работало чуть меньше двухсот тысяч человек, и народу все равно не хватало. Но больше там просто разместить было негде, и так балки-времянки чуть не со всей страны туда везли, да и ставили их там в два-три этажа.

Как сказал сам Нестор Платонович, такой стройки он еще не видел. Понятно – такой вообще никто не видел: чтобы только землю вывозить была проложена восьмипутная железная дорога. Узкоколейка, понятное дело, но картина все равно впечатляла. Я своими глазами видел, правда на фотографиях. Хотел вживую посмотреть, но – дела…

И дела вроде назревали серьезные, а я – впрочем, как и всегда – был еще не готов. Не успевал я все нужное в срок сделать. Тем не менее попробовать стоило…

Глава 58

Николай Егорович, после того как за неожиданным гостем закрылась дверь, оглядел сидящих за столом и тяжело вздохнул. Не то, чтобы он был сильно недоволен или удивлен случившимся – за собой он знал свойство не замечать иной раз вещей даже совсем уж очевидных, но его удивило то, кто это заметил.

– Ну что скажете? – Николай Егорович повернулся к дочери, но ответа он более ожидал он Бори.

– Я не знаю – ответила дочка. – Я подумаю, а вы пока узнайте, что же ему от Бори надо.

Вообще-то канцлер заявился "в гости" совершенно неожиданно, безо всякого приглашения. Просто постучался в дверь – и, даже не испросив позволения, прошел в столовую, вместе со своей девицей прошел. Девицу эту Николай Егорович уже видел не раз, и она всегда молча становилась где-то в углу, никогда не принимая предложений присесть или чем-либо перекусить. Так она поступила и в этот раз, а вот канцлер приглашение присесть к столу принял.

Самому Николаю Егоровичу этот какой-то заводной молодой человек даже нравился: тот пожертвовал Училищу очень немалые деньги, даже выстроил за свой счет три больших учебных корпуса, оснастил прекрасные лаборатории и – что было более всего удивительно – выстроил неподалеку огромное и весьма удобное для проживания и учебы общежитие студентам. Да еще постановил тем, кто хорошие успехи в обучении имеет, денег за учебу приплачивать – из его же средств.

Что же до окладов преподавателям… Николай Егорович не бедствовал, но лишних денег не бывает, и дочь порадовать обновками или просто приятными подарками стало невпример проще. Так что ожидал Николай Егорович опять каких-то приятных новостей по поводу Училища – но ошибся. Да как ошибся!

– Я, конечно, извиняюсь за визит без приглашения, но дело в некотором роде срочное, и я надеюсь что узнав все в деталях вы меня простите. А дело у меня будет к вам, уважаемая Елена Николаевна. Видите ли, по совершенно государственной нужде я должен сделать Борису Николаевичу предложение, от которого он постарается отказаться. И постарается он, поскольку предложить я ему должен работу весьма далеко от столицы, а он уезжать категорически не согласится поскольку любит вас и не желает с вами расставаться. Поэтому я официально попрошу у Николая Егоровича вашей руки для Бориса Николаевича, а вы если и не согласитесь с моим сватовством, то по крайней мере пообещайте господину Юрьеву, что пока ему не откажете. И примите в качестве компенсации за неудобство расставания – хотя и временного – с этим молодым человеком телефонный аппарат, с помощью которого разговоры между вами станут столь же простыми, как и разговор… скажем, здесь, за столом.

– Позвольте, господин канцлер…

– Николай Егорович, я хочу еще раз подчеркнуть, что я ничего не требую и ни на чем не настаиваю. Просто некоторые молодые люди обладают повышенной стеснительностью – а мне, к сожалению, приходится вносить может быть избыточную ясность в вопросы, касающиеся исключительно этих молодых людей. В интересах Державы – я и сам чувствую себя весьма неловко, но работа у канцлера такая. О деталях предложения я хотел бы поговорить с Борисом Николаевичем завтра, если вы найдете пару часов времени.

– Я? Да, безусловно найду. А когда вам будет удобно?

– До четырех у вас занятия… скажем, в четыре пятнадцать вас встретит возле Училища вот эта милая дама. Или, если у вас терпения не хватит, можем договориться на восемь утра, тогда к вам домой заедут в половине восьмого. Что выбираете?

– Наверное, с утра будет лучше.

– А вас, Николай Егорович, я попрошу этого юношу вопросами после не пытать: немного погодя я и с вами обстоятельно побеседую по тому же поводу. Но поскольку вопрос касается государственной безопасности… то есть разработки вооружений для армии… А сейчас – прошу простить, мне пора.

– Юношу! Можно подумать, он сам много старше – Боря выплеснул недовольство как только дверь за гостем закрылась.

– Не старше, Боренька, а взрослее. Гораздо взрослее. Ну, что скажете?

Год двенадцатый начался очень весело: каждому ребенку до десяти лет во всех "соцгородках", как назывались теперь рабочие городки, и в колхозах Дед Мороз сделал на Новый год царский подарок. Специально изготовленный картонный кузовок с красивой картинкой, а внутри – небольшая пачка печенья, сладкие вафли, горсть разных конфет и мандарин. И подарок был именно царским: официально мандарин в довесок к конфетам от деда Мороза в кузовок был добавлен императором. Я же обещал Николаю, что вспоминать его будут добром – а уж мандаринов я и сам добавить могу. Отечественных мандаринов, правда, на всех не хватило, но завез недостающее из Испании: нужно доставлять детям радость.

И взрослым – тоже. Просто не помереть с голодухи – это уже радость сама по себе, а отъесться за зиму – радость уже огромная. Отъедаться у меня смогло почти два миллиона человек. В смысле жрать от пуза – правда, при этом еще и работать изо всех сил, но ведь жрать же, да и семьи свои досыта кормить! Хотя…

Слава горько плакал из-за того, что практически подготовленные работы на четыре с лишним миллиона человек выполнять было некому: поработать крестьян возжелало гораздо меньше чем пожрать. В утешение я рассказал Славе анекдот про спор котов "кто из них ленивее". Тот выслушал, грустно прокомментировал:

– Если бы они просто орали… Ты знаешь, наверное стоит отменить земства вообще. А то они наладили кампанию по сбору средств в помощь голодающим, кормят крестьян просто так… мужики и рады, что ничего делать не нужно: ведь их и так кормят. А у нас – работать надо, и мужику лучше впроголодь на печи валяться чем "на казну горбатиться".

– Энгельгардт верно сказал что русский мужик ленив, жаден и глуп. Я сам постоянно чувствую свое происхождение от этого мужика: делать ничего не хочется, еще хочется всего сразу и побольше – и только осознание того, что это и есть величайшая глупость удерживает меня от поддавания первым двум соблазнам. Но ведь своих мозгов мужику не вставить – так что пусть объедают земцев дальше. А ты – ты просто вычеркни земства из любых планов на финансирование. Государство – не дойная коровка, пусть они финансы с откормленных ими мужиков выбивают.

– Ну а мне-то что делать? Планы – есть, а выполнять их – некому.

– Не переживай. Весна настанет – и будут у тебя люди.

– И откуда?

– От верблюда. С двадцатого февраля мужик к тебе потянется. Правда, пока в основном молодежь, восемьдесят девятого-девяностого годов… нет, девяносто первого-второго. Пара миллионов потянется, а еще четыре потянутся начиная с середины сентября.

– Поясни.

– Армия, обязательный призыв. Весной наберем парней лет по восемнадцать, они за лето пусть отстроят жилье, а осенью уже крепких мужиков призовем. И первую очередь тех, то не выплатил натуральный налог на землю: пусть отрабатывают… пока только пеню, сам должок держава прощать не намерена.

– Ну ты зверь!

– Тиран и сатрап. Но проблемы-то твои решаются?

– А мне не нужно шесть миллионов, в плане только четыре…

– Остальные два пусть лесополосы, что ли, сажают. Сейчас главное – чтобы все эти мужики на собственной шкуре убедились, что сообща они заработают больше. Я уже поговорил с Юсуповой, для солдатской молодежи она готовит просто удивительную образовательную программу…

Вообще-то обязательный призыв начался еще в прошлом году, но тогда в армию набрали всего с полмиллиона парней: запас одежды и обуви был накоплен недостаточный. Да и прокорм на голодный год тоже "в закромах Родины" был нелишним – а сейчас запасенный продукт как раз ко времени оказался. Причем последний – даже не для армии в первую очередь.

Но главное – удалось эту "армию" обуть. В Советском Союзе для этого придумали кирзу, но я даже примерно не представлял, из чего ее делают. Однако если химиков правильно озадачить…

Оказалось, что ни на что не годные обрезки кожи можно растрепать на мелкие волокна, а затем эти волокна снова склеить, причем в большие листы. Склеивали кожаные волокна какой-то эмульсией с декстрином и латексом, а "листы" внутри еще прокладывали "марлей" из лавсана – так что получился очень даже неплохой (и очень дешевый) материал для голенищ. Головки делали из свиной кожи, подметки – резиновые, так что за год с новыми материалами вышло изготовить сапог почти семь миллионов пар. По три рубля за пару – так что "призыв" теперь будет обходиться не очень дорого. И, надеюсь, очень "полезно" для экономики: ширнармассы на себе прочувствуют пользу от совместного труда. Ну да, не сразу, но все же…

Тому, что мужик в своей массе особо в колхозы не рванул, я и не удивился особо. Голод – он, конечно, не тетка, но если всех детей кормят в школе… Не только школьников, я еще в сентябре распорядился при всех деревенских школах учредить столовые для всех детей до четырнадцати лет, а так же для кормящих матерей и беременных женщин. И если мужику требуется кормить не шесть-семь душ, а две-три, то оно уже как-то не и больно голодно получается. А если учесть, что очень многие крестьяне пункт насчет прокорма беременных восприняли весьма своеобразно… пришлось разослать уточнение: с четвертого месяца и только после подтверждения беременности волостным фельдшером – если она не очевидна уже. Хорошо что почти половина таких фельдшеров уже были девушками – просто потому что и половина училищ изначально устраивалось как фельдшерско-акушерские. И хорошо что фельдшера уже просто были, для школ их все-таки изрядно выучить успели…

Ну да ладно, с рабсилой как разобраться, было понятно. Не очень понятно было как народ подвигнуть на построение того, о чем царь в манифесте сказал. То есть можно было начинать сразу строить "советский" социализм… но нельзя. Сожрут ведь, и поэтому я ежедневно по радио рассказывал ширнармассам про социализм в несколько "сокращенной" форме. Упирая на то, что "еще Бисмарк в Германии", да и "его величество Император заложил основы"… Но однажды меня слегка занесло, и пришлось срочно выкручиваться. Забавно получилось – в очередном своем выступлении я сказанул о том, что так называемые "социалистические" партии, взявшие в качестве основы идеологии марксизм, на самом деле являются самозванцами, исказившими сам смысл слов "социализм" и "коммунизм". Ну про социализм-то все верно было, а вот слово второе… Но ведь я же писатель, книжки вон диктовал не задумываясь – но тогда-то я и мозги ведь не напрягал. А теперь пришлось напрячь:

– Что такое социализм на самом деле, я уже рассказывал вам неоднократно, и, надеюсь, большей частью вы уже все поняли. А насчет коммунизма, мне кажется, требуется особое пояснение. Слово происходит от французского термина "коммуна", то есть "общество". Французы так называют общину или небольшой район города, где все люди друг друга знают, занимаются общими делами и, при нужде, помогают друг другу. Так что правильным коммунизмом является отношение членов общины или такого района к общим делам, позволяющим им всем жить лучше. Члены коммуны вместе следят за дорогами, строят и ремонтируют школы, больницы, другие общественные здания. Вы, вот, дороги к деревням строили – это как раз работали по коммунистически, то есть не для личной, а для общей пользы. Но к экономике слово это отношения не имеет – это описывает лишь как люди относятся к работе для общей пользы. Например, мы сейчас приступили к строительству нового канала от Ишима, который подаст воду в киргизские степи. Строительство огромное, людей на стройке не хватает… Многие из вас услышали эту новость и сразу забыли – но ведь если в степи будет вода, то там можно выращивать больше хлеба. Появится новая земля, куда смогут поехать безземельные или малоземельные крестьяне, жизнь в стране станет немного лучше. И если относиться к этой стройке как с именно общему делу, относиться по коммунистически, то лучше в стране станет жить гораздо раньше…

Мне вот стало интересно, понял народ хоть немного из того, что я хотел донести? Потому что я и сам понял очень немного. Но раз уж пришлось "наморщить ум", то из этого необходимо и пользу извлечь: ну не бесплатно же я расстарался? Кстати, польза может быть очень разная:

– Тем не менее я прекрасно знаю, что вы, даже понимая пользу, проистекающую из всех этих строек, не броситесь тут же воплощать их своими руками. Ваши руки и дома нужны, ведь у каждого хозяйство заботы требует. Однако есть и те, у кого хозяйства нет: ваши дети. Не мелкие, о которых, как я уже неоднократно говорил, держава тоже должна заботиться просто потому что сами они пока этого делать не в состоянии. А уже подросшие, умеющие что-то делать своими руками. И не находящие этим рукам работы. Они-то как раз могут поехать на эти стройки, своими руками построить то, что сделает жизнь лучше не только для них самих, но и для всей России. И для тех, кто искренне того желает, но пока просто не знает как это сделать, я учреждаю специальную организацию. Именно организацию, ведь ни канал, ни завод, ни дорогу или даже дом приличный в одиночку не выстроить, а вот сообща можно выстроить что угодно. И я назову эту организацию как раз этим самым словом: коммунистический союз молодежи. Сокращенно – комсомол. Скажу сразу: членство в комсомоле не даст никаких привилегий или лишних денег или вещей. Но они – комсомольцы – получат возможность или даже право первыми поучаствовать в строительстве лучшей жизни и гордиться тем, что уже их дети и внуки будут жить в счастливой, сытой стране благодаря тому, что они сами и создадут. Причем гордиться будут не в Царствии небесном, а при жизни, когда уже их дети только говорить научатся…

Ну а что, вроде неплохо завернул? Теперь, как и положено в хорошей книжке, нужна концовка. Яркая, запоминающаяся!

– Вы можете сказать, что это всего лишь слова. И это так, но это – мои слова. Я вот уже почти восемь лет возглавляю правительство России, и каждый из вас может, оглянувшись вокруг, увидеть что уже сделано. В каждой деревне появились школы, фельдшерские пункты. Врач приезжает на машине если кто-то заболел. Сейчас в стране неурожай, но каждый ребенок накормлен. В колхозах вы увидите уютные, теплые дома – и добраться до ближайшего колхоза, чтобы на все это посмотреть своими глазами, для любого из вас тоже труда уже не составит: дороги проезжие даже в ненастье, выстроены мосты через реки и овраги. А ведь это – только начало, дальше все будет только лучше. И насколько лучше это будет – зависит в том числе и от ваших детей, которые станут комсомольцами и приложат силы к скорейшему построению лучшей жизни. И я обещаю, что именно комсомольцы первыми будут приниматься на новые стройки. Ну а о том, сколько на этих стройках рабочие получают в зарплату, вы наверняка и без меня знаете…

Последнее было сказано неспроста: на самом деле, как мне кажется, большинство крестьян вообще не представляли, сколько на стройках рабочие получают. То есть они знали сколько получают лично они, занимаясь подсобными работами типа углубления углублений и насыпания насыпей. На другие работы их просто не брали: мужик приходил на стройку именно подработать между севом и сенокосом, так что тратить время даже на минимальное обучение не желал. Ну а теперь мужик в своей массе все же поинтересуется зарплатами хотя бы подсобных рабочих, после чего ему захочется узнать, а сколько же заколачивают рабочие после обучения…

Причем все захотят, даже те, кто радио не слушал. Учрежденная еще в шестом году газета "Известия Верховного Совета" успела обрести неслыханную популярность. Во-первых, стоила она полкопейки всего, во-вторых, даже во Владивосток она поступала на второй-третий день… ну, не поступала, а там печаталась – но такая же, как и в Москве. С прошлого года уже как печаталась такая же, а до этого, начиная с седьмого года, "на местах" печатался "Бюллетень Известий Верховного Совета " – фактически то же самое, но в "местной верстке": тексты всех статей передавались в губернские города по радиотелефону. Ну или по простому, не радио – но в прошлом году Степан начал выпускать очень своеобразные "телетайпы", а "железнодорожные" кабели ТЗГ дотянулись и до Хабаровска с Владивостоком.

Собственно сам "телетайп" напоминал пишущую машину, только с очень мелкими буковками, но вместе с текстом он одновременно и выдавал перфоленту, на которой набивался тот же самый текст. Собственно, бумажка нужна была только для проверки опечаток или сбоев при передаче – очень нечастых сбоев, так как текст передавался сразу в коде Хемминга. А для кодирования или декодирования передаваемых символов "на лету" использовалась диодная матрица.

Да, "да здравствуют советские микросхемы – самые большие микросхемы в мире"! С учетом того, что и диоды были селеновыми, одна матрица вместе с шасси, на котором она ставилась в аппарат, весила почти пуд. Но никто же аппараты таскать не собирался, так что все получилось очень даже неплохо. К тому же в "модифицированных" линотипах набор текста производился с помощью той же самой перфоленты, так что газета набиралась за пару часов. Заголовки, конечно, приходилось вручную набирать, но они всегда и везде одинаковым шрифтом печатались.

Кроме телетайпа использовалась еще одна сугубо "газетная" машина – что-то вроде "фототелеграфа", если я его себе правильно представляю по рассказам бабушки. Фотографии, которые нужно было печатать в газете, считывались в Москве с помощью фотоэлемента, аналогичного используемым в кинопроекторах, и перегонялись по той же линии узкими полосками в двухстах пятидесяти шести градациях яркости. На том конце луч света, проходящий через щелевую диафрагму, засвечивал фотобумажку… Качество было, конечно… газетное, но вполне приемлемое – и уже на следующий день свежеотпечатанные "Известия" отправлялись подписчикам хоть в Иркутске, хоть в Хабаровске или Порт-Артуре.

И читатель с огромным удовольствием поглощал содержимое последнего ежедневного выступления канцлера по Всероссийскому радио… Ну да, рубрика "Слово канцлера" была постоянной, и даже если меня где-то носило вдалеке от микрофона, народ все равно получал свою "дозу": его – в смысле народ – еще воспитывать и воспитывать, а магнитофон уже перестал быть чудом техники. В смысле в России перестал, но на самом деле об этом изобретении знало лишь очень немного особо доверенных людей.

Степану пришлось за разработку орден дать, Трудового Красного знамени конечно. Сам бы я не дал – в семье все прекрасно знали, что "нам не положено ибо нескромно самих себя награждать", но с подачи Леры Федоровой, все еще работающей министром печати, на меня весь Совмин насел. Да и ордена вообще-то давал именно Совмин – точнее, Председатели Госкомитетов, от меня нужна была лишь утверждающая подпись. И тут пришлось уступить.

А уже в июле двенадцатого года пришлось уступить еще раз. На самом деле я начал что-то подозревать когда как-то в марте я вдруг обратил внимание на то, что за ужином уже несколько дней кого-то за столом не хватало. То есть не хватало Тани – но она и без того последние пару лет частенько за ужином отсутствовала. Зинаида Николаевна в рамках "просветительской программы" перевела и издала на русском языке книжку Жана Анри Фабра "Энтомологические воспоминания". Шесть или семь томов пока (Жан Анри последний, десятый том на французском только в прошлом году дописал), но Таня книжку прочитала почти сразу после выхода первого тома (в переводе, конечно) и ей она понравилась. А когда она добралась до ос-наездников, в квартире стало опасно находиться.

Хорошо, что "секретное метро" уже докопалось до Монино – и там, в полях и лесах созданной на месте выкупленного поселка "Луговой лаборатории Академии сельского хозяйства" самая младшая из приемных дочерей стала заниматься изучением разнообразных козявок. И частенько – но все же далеко не каждый день – из Монино она в Москву на ночь не возвращалась, занятая изучением "ночной жизни" вредителей полей и огородов. Но все же школу не пропускала, да и летом всегда на следующее же утро приезжала на завтрак.

Собственно, когда разговор дома зашел именно о вредителях, я поделился воспоминаниями о самом мелком и самом известном наезднике (ну, среди меня самом известном) – рассказал Тане о трихограмме. Эта крошечная, практически неразличимая невооруженным взглядом, оса откладывает свои яйца в яйца почти любых вредных бабочек и мотыльков. Бабушка рассказывала, что с подругой они как-то купили один грамм этой самой трихограммы на двоих, и после одного выпуска полуграмма насекомого на даче весь год не было ни одного червивого стручка гороха. Я, собственно, про нее и вспомнил лишь потому, что сейчас горох агрономы в севообороте использовали столь массово, что запасы конкретно его в "закромах Родины" превосходили запасы овса и ячменя вместе взятых. Да и самоходный комбайн для уборки именно зеленого горошка уже серийно выпускался, а зерноуборочные – лишь проектировались…

Так что отсутствие "младшей дочери" я заметил не сразу, а когда поинтересовался, куда она подевалась, Камилла с нескрываемым ехидством констатировала:

– Запоминайте, дети: если хотите чтобы папашка обратил на вас внимание, нужно исчезнуть минимум за неделю до этого – но затем все же пояснила:

– Да она со своими козявками совсем уже с ума сошла. Взяла твой "Хиус" сто второй, да увеялась на нем в Павлодар.

– Зачем? – я что-то не мог припомнить, чтобы у детей были какие-то дела в тех краях.

– По ее проектам в Павлодаре построили биостанцию, а заселить что-то не получилось, вот она и поехала народ учить личным примером.

– Чему учить?

– Да мушек ее этих разводить. В Монино все получается, в Калуге получается, в Твери, Рязани и Смоленске тоже вроде не жалуются. А в Павлодаре и Кургане – хоть дерись.

– Ну, понятно… – побормотал я, хотя особо ничего еще не понял. – А почему на "Хиусе"? И почему сто второй?

– А потому что ее драгоценные козявки должны быть доставлены на биостанции не позднее чем за два дня, а самолета ей никто не дал. А сто второй – потому что Даница с ней отправила тридцать человек охраны.

– И ты меня упрекаешь в том, что я самолет ей не дал? Где я возьму самолет на тридцать человек?

– Нет, просто поясняю. До Оренбурга она уже на "Хиусе" летала за день, прошлым летом еще. А теперь за два и в Павлодар успела. Да ты не волнуйся, она уже возвращается, завтра дома будет…

Собственно, уже по возвращении я узнал от Тани, что агрономы прошлым летом все же попробовали этих трихограмм повыпускать на гороховых и капустных полях и результаты их вдохновили. А тут я распорядился почти все колхозные поля горохом засеять, так что Минсельхоз станций по разведению козявки уже выстроил больше двух дюжин. Но если в Европейской части персонал и обучался в Монино, и в случае нужды сам приехать мог за консультацией, то с Сибирью было хуже. Пока Таня сама не приехала – она-то этими осками уже три года увлекалась. И в результате "все стало хорошо".

А затем Энгельгардт потребовал – именно потребовал – наградить ее орденом… ладно, я ему решил поверить, что мушки сберегли четверть урожая гороха и указ подписал. Но на этом дело не кончилось: через несколько дней ко мне "на прием" пришел дяденька с именем Климент Аркадьевич и с фамилией Тимирязев, и сообщил, что решением научного совета Московского университета госпоже Татьяне Петровне Волковой присвоено ученое звание доктора биологических наук honoris causa, но дабы присвоение имело смысл, я – как официальный отец упомянутой госпожи – должен подписать прошение о допуске этой совершенно несовершеннолетней девицы к выпускным экзаменам Университета экстерном…

На вопрос, почему "сразу доктора, а не кандидата например для начала" Тимирязев ответил исчерпывающе:

– Как вы, вероятно, и сами знаете, степень кандидата присваивается за овладевание определенным объемом знаний. А доктора – за создание собственной научной школы, то есть нового направления или новой методологии в науке. А по методикам, вашей дочерью созданным, многие иные ученые будут искать решения своих уже задач – то есть Татьяна Петровна основала свою школу в биологической науке…

А когда я робко поинтересовался у Тимирязева, на кой черт мне этим заниматься, ведь экзаменов-то Таня всяко не сдаст, он достал их портфеля охренительных размеров фолиант и сказал, что каждый из пяти таких томов – как раз Таней и написанных – Университет засчитывает за курсовую экзаменационную работу. Да, что-то я пропустил в своем семействе, по крайней мере мне и в голову не могло придти, что семнадцатилетняя девушка успела изучить с десяток разных трихограмм (первый и второй тома), выбрать и обосновать выбор самой удобной и эффективной для использования в сельском хозяйстве (третий том) и после этого разработать и широко внедрить промышленные методы разведения козявок и их расселения по местам грядущей боевой славы (соответственно тома четвертый и пятый). С подробным описанием того, как и почему все это делалось. Нет, я понимаю, что такое настоящая научная работа и в том, что докторская степень Тане полностью ей заслужена и подхалимажем тут и не пахнет, не усомнился, но удивился я сильно. И порадовался за нее.

А затем, немного подумав, все же у нее поинтересовался – после самых горячих поздравлений, конечно:

– Тань, ты и дальше собираешься с букашками возиться? Я почему спрашиваю: насколько я знаю, энтомологам иногда требуются какие-то редкие насекомые, или оборудование какое-то, в России недоступное. И иногда нужно много времени чтобы все это достать и изготовить…

– Саш, а можно ничего не доставать и не изготавливать? Мне эти букашки уже осточертели! Можно я на физико-математический факультет в Университет поступлю? Только ты мне с физикой помоги немножко, а то я экзамен могу не сдать вступительный. А это будет очень стыдно…

– Помогу конечно. Но тогда зачем ты вообще с букашками возилась?

– Ну а кто же? Степка вон с радио занят, Маха и стекло, и камни одна тащит, Настя с этими… антибиотиками возится. Оля с кислородными камерами занята, Камилла всю твою химию тащит. Катя еще маленькая, Вовка и остальные… Вот и вышло, что с мухами этими только мне и осталось заниматься.

– Но если не нравится…

– Саш, какая разница? Нравится, не нравится… ну кто, кроме нас, тебе твои дела поможет сделать?

– Мои дела?

– Ну ты же все придумываешь, только у тебя времени самому все сделать просто нет. Вот мы все всё это и делаем, что ты сам не успеваешь. Самое важное, конечно, но ты же сам сказал, что мухи эти урожай на четверть сберегут, значит это и есть сейчас самое важное… Тебе-то Россией управлять тоже ведь не хочется?

Ну да, вот так живешь-живешь, и вдруг узнаешь, что на тебя хотя бы дети равняются. Приятно такое узнавать: значит, не напрасно жил. Но все равно детей жалко – если они не занимаются тем, чем им хочется. Кстати…

– Тань, а тебе точно на физмат хочется? Мухи, конечно, дрянь та еще, но есть зверушки побольше и посимпатичнее. Так что я предлагаю тебе подумать…

– Думать поздно: экзамены через неделю уже начинаются.

– Думать никогда не поздно. Так что ты пока поступай куда решила, а если вдруг найдешь другое занятие по душе – лучше им займись. Все же если к чему-то душа лежит, то интересное дело больше пользы и тебе, и всем принесет. А ты уже и так нанесла России непоправимую пользу, так что имеешь полное право заниматься чем угодно.

Подумав, дочка согласилась. А с физикой я ей помогу конечно… Хотя сама мысль о том, что доктор наук боится вступительных экзаменов в Университет, веселила меня изрядно. Да и профессорам университетским принимать вступительные экзамены у доктора, орденоносца… а еще "почетного члена Русского энтомологического общества"…

С последним меня поздравить приехал из Петербурга Петр Петрович Семенов Тян-Шаньский, как раз Председателем этого общества и являющийся. Я, правда, об этой его должности раньше и не подозревал – просто совсем мне не до энтомологии было, да и вообще думал что он много лет как помер уже. Но Петр Петрович не помер, приехал и, вручив Тане диплом, начал и меня поздравлять и благодарить. Ага, я ее с пеленок так энтомологом и растил, без перекуров и отпусков.

– Петр Петрович, скажу вам прямо: я рад, что дочь столь прославилась, но моей заслуги в этом ни малейшей нет. Зинаида Николаевна просто очень вовремя напечатала книгу господина Фабра. Но с вами я согласен в одном: энтомология – наука серьезная, и пользы людям от нее может быть гораздо больше, чем мы даже в состоянии сейчас представить. Однако, думаю, и вы со мной согласитесь, что в любой науке важнейшую роль играют кадры. Люди, которые наукой этой увлечены – и хотя большинство из них великих открытий не совершат, они подготовят почву, образно говоря, для того чтобы другие открытия эти совершили.

– Вы правы, я с этим соглашусь – усмехнулся старик.

– А я это к чему говорю: кадры нужно готовить с детства. Но того же Фабра детям может статься и не интересно читать будет. Не потому что написано плохо, а потому просто, что книга большая, и заранее не зная о чем она, дети книгу научную просто побоятся взять в руки. А вот если бы "Воспоминания энтомолога" стали для них продолжением уже чего-то знакомого…

– Я понял вас, Александр Владимирович, но даже и не соображу, что бы такого предложить именно для детей…

– А я вот знаю что.

– И что же? Честно говоря, мне и самому интересно узнать, что вы хотите дать школьникам как начала энтомологии.

– Книгу, которую напишите вы. Сказку… скажем, некий профессор-энтомолог изобрел эликсир, выпив который люди уменьшаются до размеров муравья. И двое детей, скажем мальчик и девочка, по ошибке эликсир этот выпили, после чего… стрекоза, сидящая на подоконнике, унесла их в травяные джунгли. А профессор это заметил, сообразил куда стрекоза их унести могла, взял увеличивающий эликсир, сам уменьшился и пошел детей выручать. И дети, и профессор все время наблюдают разных насекомых, опасностям разным подвергаются, спасаются от хищных тварей, может полезным помогают… все, конечно, хорошо заканчивается – мне кажется, что такая именно детская, сказочная книга подвигнет очень многих обратиться уже к Фабру.

Действительный тайный советник смотрел на меня словно был простым мальчишкой, глядящим на бродячего фокусника:

– После того, как газеты приписали вам сотни книг, я – любопытства ради – прочел довольно много из них и убедился, что иногда и в газетах пишут правду: фантазия ваша и в самом деле неукротима. И не смог не обратить внимания на то что вы, в отличие от иных писателей, даже в самой удивительной фантазии не забываете дать, хотя бы и мимоходом, немало весьма практичных советов. Более того, мне даже показалось, что вы сперва придумываете сами эти советы, а затем уже творите истории, в которых они были бы уместны. Да… не сомневаюсь, что вы и сами смогли бы написать такую сказку…

– Чтобы она была на самом деле интересной, ее должен писать именно энтомолог.

– Вы смогли бы, но у вас сейчас иные заботы. И я сочту за честь помочь вам. Книг таких, сказок то есть, я не писал конечно, но, думается, если постараться, то и у меня выйдет не очень плохо. Во всяком случае, я попробую – ну а вас я попрошу стать ее первым читателем и беспощадным критиком.

Энтомологическую сказку о Карике и Вале я читал в таком далеком детстве, что вряд ли бы смог не то что написать что-то внятное, а даже хотя бы приблизительно общий сюжет представить – но почитать сочинение известнейшего отечественного энтомолога было бы интересно. И если выйдет выкроить хотя бы пару часиков…

Тане я помогу, все же нельзя без риска для душевного здоровья непрерывно заниматься делами исключительно государственными: надо и отдохнуть перед сном чтобы кошмары не мучили. Да и помощь-то тут потребуется чисто символическая, все же школу "младшая из старших" окончила почти с одними пятерками. А вот книжки читать…

Хотя Петр Петрович книгу-то писать будет довольно медленно, может и освобожусь. От самой серьезной на сегодняшний день заботы: как бы предотвратить одну небольшую войну. Но сначала – нужно еще чуть-чуть подготовится к большой. Васька освоила сварку титана, и по моей просьбе сварила четыре "коробки", которые я предполагал использовать в качестве фюзеляжей боевых вертолетов. Правда, даже самый красивый фюзеляж сам по себе не летает – но ведь Боря Юрьев уже построил "почти летающую" модель вертолета! Ну да, мотор слабоват оказался – но если вместо двадцати пяти автомобильных сил ему дать два раза по семьсот авиационных…

И я поехал к гости к Жуковскому.

Глава 59

Когда в радиоприемнике вместо голоса послышалась музыка, Феликс Феликсович повернулся к жене: – Интересно было бы знать, кто такая эта Павла… Гаврилова? – А я ее знаю… случайно. Она иногда в гости к нему приезжает. Мужичка. – Мне кажется, что нынче верно будет говорить "колхозница"… – Нет, она именно мужичка. Хотя да, и колхозница тоже. Но по духу – именно мужичка: образования никакого, и ни малейшего желания его получить. Зато – говорят – с трактором управляется как бы не лучше всех в стране. Возможно и не лучше всех, но вот других – в особенности детей, семилетку только что окончивших – она обучает искусству управляться с трактором точно лучше всех. Да и вообще с любой машиной, что по земле движется. – Ты тоже вроде с автомобилем управляешься неплохо. – Мария Петровна меня неделю учила, и она-то сказала как раз что Павла эта меня бы обучила за пару часов. И я почему-то Марии Петровне верю – как и тому, что Павла эта до сих пор свою фамилию с ошибкой пишет. – Но тогда получается, что тебя приравняли к мужичке? Зинаида Николаевна покрутила головой, как бы применяя эту мысль с разных сторон: – Все же нет. Я давно уже обратила внимание: если он говорит что-то, что кажется обидным или неверным, то значит мы просто не поняли, что на самом деле он говорит – пока не поняли, но позже – поймем обязательно. Скорее, здесь он ее приравнивает в чем-то мне. Обрати внимание: его он назвал – инженером, ее – бригадиром. А меня? – А ты вообще никто выходит? – усмехнулся Феликс Феликсович. – Он обдумывает каждое свое слово, каждое произнесенное слово. И каждое НЕ произнесенное. И мне кажется, что здесь он тем, что титул пропустил, лишь подчеркнул что он и без того каждому известен. – А в постановлении как написано? – Понятия не имею. Завтра в газете прочтем. – Я не дотерплю. Но ты ведь можешь зайти на работу… – Я более чем уверена, что все члены Совета об этом тоже сегодня впервые услышали. Но ты прав. Не сейчас, конечно, а после обеда… секретариат наверняка уже текст постановления получит – чтобы подготовить для газет… я позвоню Марше Диеговне. В начале апреля Гамалея донес до меня радостные вести. Сразу две, и первая заключалась в том, что все заказанное оборудование он получил. Для меня закупка и доставка всего нужного оказалась очень непростым квестом: довольно многое янки просто никому не продавали – но сделали исключение для "института имени Джеймса Кэролла", который размещался в Венесуэле и обильно финансировался кроме министерства обороны США и Алешей Беловым (который, в общем-то, его там и устроил). Собственно для института Рудольф Абель его и закупил – правда раза в два больше, чем запрашивали тамошние вирусологи. А затем "излишки" потихоньку переправил в Россию, что тоже оказалось непросто. Потому что те же высокоскоростные центрифуги в Венесуэлу поставлялись в разобранном виде и монтировались на месте, а оттуда их приходилось везти в уже собранном – при том, что "во избежание вибраций" они монтировались на чугунных плитах весом под тонну. Не сказать, что для корабля это слишком тяжело, а вот как в море "избежать вибраций", и тем более избежать их во время погрузки-разгрузки… Но все получилось, хотя две центрифуги и поломались. Не очень сильно, я надеялся что отечественные специалисты починить их смогут – а заодно разберутся как самим не хуже сделать. Думаю, быстро разберутся: эти центрифуги вращались со скоростью двенадцать тысяч оборотов в минуту, а бабушкина еще советская кофемолка под названием "Микромашина" – восемнадцать тысяч… правда кофемолка и размером была не в пару футов в диаметре. Вторая весть заключалась в том, что сотрудники его института освоили метод разведения вирусов в куриных яйцах. На основании опыта Тейлера (из "прошлой жизни" опыта), но Тейлеру-то тогда я и "подсказал" в общем-то его же технологию, чем, надеюсь, сэкономил ему несколько лет для изобретения вакцины от желтой лихорадки. Хорошие новости, но список таких новостей этим не исчерпывался. В середине лета в Москве состоялся неожиданный праздник. То есть народ его не ожидал, а я так очень заранее о нем озаботился. С несколько шкурной целью, но все равно приятно: в городе открылось метро. Кольцевая линия, которая соединила все городские вокзалы. Все десять, и хотя Площадь четырех вокзалов (потому что – к моему удивлению – платформа Каланчевская была, оказывается, ни чем иным, как "Императорским вокзалом") так и осталась Каланчевской площадью, станция метро под ней получила название "Комсомольская". Потому что как раз эта станция и стала первой в Москве "комсомольской стройкой" (хотя комсомольцы там только отделкой занимались, ручками полируя колонны и шлифуя полы и ступеньки – ну что успели, то и делали). Правда и последней скорее всего, мне ударный труд молодежи в других местах был гораздо нужнее, но "Комсомольская" – это название святое. Как и ее архитектура – правда на кольцевой линии я "воссоздал" "мою" радиальную, с балконами-галереями, но мне она и "тогда" больше нравилась, да и не смогли бы нынешние инженеры "ту" кольцевую воссоздать. Потом – посмотрим, может и повторим – все равно и радиусы строить потребуется. То есть они уже строились – но пока лишь тоннели. Другие станции назывались по названиям "наземных ориентиров", а привокзальные – по названиям вокзалов (там их по одному и было-то, разногласий не возникало). Кроме Курской: "малахитовая шкатулка" – так называли ее строители – получила название "Уральская". Да, в Катанге малахит неплохой, но вот камнерезы уральские – точно лучшие в мире, и название станции было ими заслужено. А "Курской" назову радиальную станцию, да заодно ее уже из красного камня выстрою… Когда-нибудь потом, а пока я был слишком занят "внешним миром", чтобы тратить время на не самые нужные проекты. Просто потому, что от таких занятий зависел, как мне кажется, и собственно мир на планете. Одну войну, хочется надеяться, я уже предотвратил. Причем гражданскую, и вовсе не в России, а совсем даже в Китае. Там совершенно внезапно случилась революция и к власти пришли люди, очень недовольные тем, что ими правит шестилетний ребенок: Цыси уже отправилась работать бодисатвой и после нее там на самом деле правили-то какие-то опекуны упомянутого ребенка – так вот они народу и не понравились. Настолько не понравились, что за четыре месяца народ этот – поддержанный, кстати, частью военных – выбрал себе новое правительство. Ну как выбрал: народу этому сообщили что теперь править будут другие люди, а кто что имеет сказать против… Причем новые правители между собой договориться тоже не смогли и "временно" поставили премьером страны малоизвестного, но "крайне левого" деятеля по имени Сун Исянь. Насчет "крайне левого" я был не в курсе, но быстро выяснил, что марксизмом товарищ не страдает, а монархистов очень не любит. Только вот нелюбовь он особо продемонстрировать не мог: большая часть войска оказалась все же у монархистов. По тамошним меркам большая: у "главного монархиста" Юань Шикая в Пекине под ружьем было чуть больше двух тысяч человек. Так что когда на помощь Сун Исяню откуда-то подвалило уже тысяч десять неплохо вооруженных и хорошо обученных "соратников", вопрос реставрации монархии в Китае отпал. Причем практически без моего участия: я всего лишь согласился продать увольняющимся охранникам винтовки, к тому же вообще "в кредит". В арендованной-то Маньчжурии собственно маньчжуров было немного, пришлось ханьцев на разные работы нанимать. В том числе пришлось их нанимать и на охрану всякого – а какая охрана без ружья-то? Этот Сун сам сообразил, где бродит много вооруженных ханьцев, а вот что он им пообещал… впрочем, это уж точно его личное дело. Десять тысяч винтовок – это, конечно, немало – но если правительство Китая готово с радостью за каждую отдать по тридцать пудов риса… Пять тысяч тонн риса в голодный год важнее пятидесяти тонн стали: это всю, допустим, Псковскую губернию можно неделю досыта кормить. А что в этом Китае будет потом – мне пока было не очень-то и интересно: дома забот невпроворот. В августе, "к столетию Бородинской битвы", на экраны вышла "Гусарская баллада". Собственно до столетия еще больше месяца оставалось, но фильм был очень уж нужен. Нужно было напоминание о былых победах, чтобы подчеркнуть еще раз победы уже нынешние – и выход фильма в начале уборки зерновых оказался кстати. Я-то в своих радиоречах постоянно использовал термин "битва за урожай" – и крестьянин теперь в поле и шел, как на битву с врагом. Конечно, голод и есть враг, но если его правильно позиционировать, то героизма в битве рождается больше. И, соответственно, урожай собирается более тщательнее. Казалось бы – пустяк, но даже до дремучего крестьянина доходит, что "в отряде" любую битву выигрывать сподручнее… Но как бы ни хотелось "обустраивать Россию" без оглядки на творящееся за ее пределами, я понимал что это – мечты, причем совершенно утопические. Даже если не думать о добыче импортных денег, меняемых на импортное же оборудование и прочие ништяки. В конце концов я ни на секунду не забывал, что мировая война начиналась каждый раз на Балканах… то есть так оно выглядело. Хотя на самом деле война эта каждый раз начиналась совсем в другом месте – в Триполитании, будь она неладна. Итальянцы вот уже почти десять лет готовились к захвату этого кусочка Османской империи, даже пару лет назад обратились к России за поддержкой. А Ламздорф, соответственно, поинтересовался уже у меня, в каком направлении славных потомков римлян следует послать. И хотя наш ответ "Россия считает агрессию под любыми предлогами действием противозаконным и заслуживающим порицания" им понравился не очень, они поиск поддержки продолжили – а кто ищет, тот всегда найдет. Британцы, например, объявили о том, что войска османов не будут пропускаться через оккупированный ими Египет… Но у меня лично с Оттоманской Империей существенных разногласий не было. Только бизнес, ничего личного: три концессии по добыче хромовой руды, две – по добыче мрамора. Причем одна – на острове Мармара, посреди Мраморного моря: уж больно мрамор там хорош был. Резали его машинами, специально для этого дела придуманными: циркулярками с пятиметровыми дисковыми пилами, с твердосплавными зубцами конечно. А такая пила денег стоит много, ее от воров охранять надо – так что все прекрасно понимали, зачем по карьеру столько неплохо вооруженных людей бродит. Местных в основном, то есть греков. Правда, греки – сами воры известные, манлихеровские винтовки постоянно пропадали – ну так новые винтовки стоят куда как меньше, чем пилы. То есть вообще ничего не стоят, так как туда отправлялись трофейные из Порт-Артура, из китайских еще запасов. Османы за концессии получали денежку. Не бешеные, но вполне себе миллионы, а лишняя денежка никогда не лишняя, в особенности если точно знать на что ее потратить. Османы – знали (не буду говорить откуда), так что когда итальянцы объявили о начале войны за Триполитанию, то оказалось, что это они в запале сделали. После того как подданные третьего Виктора-Эммануила встали на рейде Триполи в трех милях от берега готовясь высадить десант и захватить город, они с удивлением узнали, что шестидюймовый снаряд не только топит обычный транспорт, но и легко обездвиживает даже броненосец – ну если попадет удачно. В при особом везении сразу превращает этот броненосец в груду металла, прием расположенную сильно ниже поверхности моря. Ну а поскольку снаряды эти падали на итальянские корабли сверху, с четырех закупленных в Германии аэропланов – которые изобрел Борис Луцкий – таскавших по полтонны ценного добра, удача османов не оставляла. Вторая попытка итальянцев высадить десант оказалась еще более провальной: если в первой экспедиции они потеряли почти три с половиной тысячи человек и половину отправленного флота, то при попытке высадиться в Бенгази утонули все двадцать тысяч человек: османы успели закупить ещё с полдюжины аэропланов, так что теперь они суда перехватывали и топили их гораздо дальше от берега. Случившееся заставило всех политических игроков задуматься, и поэтому предложение Фердинанда Болгарского Петру Карагеоргиевичу Сербскому о создании военного союза против османов отклика не нашло. Однако "болгарин" решил, что в принципе он и сам с османами побороться на равных сможет… Откровенно говоря, решил он почти правильно: при определенной внешней поддержке Болгария могла создать армию свыше полумиллиона человек, а у Мехмеда в Европе войск было меньше двухсот тысяч, да и то очень плохо вооруженных. У меня тоже не было причин оберегать владычество турок в Европе – вот только война была не нужна мне совершенно. Пока не нужна: вскормленные еще Парвусом младотурки сами успешно доводили свою империю до развала, так что стоило подождать. Ну и подготовиться тоже, не зря я отправил Ванкова капиталистить на родине. Вот только Фердинанд ждать, похоже, не очень хотел, да и Австро-Венгрия ему почему-то выдала охренительных размеров военный кредит, а Германия ссудила вообще полмиллиарда золотом (хотя и франков – Болгария-то входила в Латинский союз). Для меня этот кредит оказался еще и в некотором смысле полезным: Андрей де Фонтане, пустив слух, что-де немцы кредит болгарам выдали наторгованным во Франции золотом, переслал почти столько же в золотой монете ко мне. Ну, чуть побольше все же, немногим меньше миллиарда – но там и бельгийское золото было, и всякое другое – зато его "торговую империю" никто не связал с резким сокращением золота в обороте. Но это было лишь очень "локальной" пользой… Девятого августа в Добриче, на вилле совершенно гражданского капиталиста Ванкова, собрались несколько старых друзей. Георги Тодоров, Радко Димитриев, Петр Груев, Анастас Бендерев, Георги Вазов… Ну, отметили слегка дела давно минувших дней: все же не каждый день князей с престола смещают. Ну а затем, откушавши и расслабившись стомболийским, занялись любимым делом мужчин, еще не знакомых с ремонтом авто в гаражах: начали разговор о политике. Причем начал его хозяин дома: – Да, приятно вспомнить что мы сделали это. И тогда это было правильно, вот только молодые мы были, глупые, не подумали чем все это закончиться может. А сейчас уже Фердинанд собирается войну начать, с османами. И снова сотни тысяч болгар погибнут, но уже не свободы ради, а для удовлетворения амбиций германского герцога! – Мне кажется, что ты выпил лишнего – Петр Груев выразительно посмотрел в мою сторону. – Този е руснак, можете да се доверите напълно, – совершенно трезвым голосом ответил Ванков, а затем, заметив косые взгляды уже в сторону сидящей рядом со мной женщины, добавил: – И тази славна дама е неговата сянка. И ако не решим какво да правим, тя ще го направи сама – и изключително сама. – Сама да изгони царя? – Ще мога да освободя трона точно – сообщила Даница таким тоном, что присутствующие глубоко задумались. Поэтому она – вероятно чтобы мужчины не пришли к неверным выводам – добавила: – Но само като крайна мярка… После этой реплики сомнений в том, как будет выглядеть этот "крайний случай", у собравшихся не осталось, так что Георги прямо спросил у Ванкова: – Вы собрали нас, чтобы составить заговор против Фердинанда? – Вовсе нет, – ответил за Семена Николаевича уже я, – просто сейчас война настолько никому не нужна, что если он эту войну объявит, не останется иного способа ее не начинать. Если не объявит, то пусть правит и дальше. – А если объявит и мы его свергнем, то начнется война уже в Австро-Венгрией – Вазов все же хорошо знал, кто стоит за болгарским царем. – Вы удивитесь, но не начнет. Потому что во-первых австриякам эта война испортит их политику в Константинополе, а во-вторых, Россия прикроет Болгарию дипломатически. А если этого не хватит, то и с помощью армии: Австро-Венгрия сейчас к войне не готова и против России выступить не решится. Вдобавок, если вы после такого переворота обратитесь за помощью к Франции, то ее немедленно получите – хотя бы потому, что французы будут рады насолить германцам. – Ну, про Францию вы, возможно и правы. А насчет России – откуда у вас такая уверенность? Все же некоторая паранойя имеет свои преимущества. На людях я показывался мало, фотографий моих в газетах не печатали: чем меньше народа знает тебя в лицо, тем меньше вероятность, что плохиши будут знать в кого стрелять. А единственный фильм, в котором я успел засветиться… "Канцлер против рукожопов" переснимался с шестнадцатимиллиметровой пленки, там даже точного совмещения цветов достичь не вышло – да и в кадре я появлялся лишь в профиль. Так что даже приехавший на встречу полковник Красной Армии Анастас Бендерев так и не понял, что за русский приехал к Ванкову в гости. – Я в этом уверен. Да и не думаю, что Фердинанд войну решит объявлять уже завтра, так что у вас будет время и своих солдат научить правильно воевать. Вот, генерал-майор Бендерев в этом, мне кажется, с радостью вам поможет. – Полковник, с вашего позволения, вы ошиблись… Ванков уже веселился от души: – Анастас, в таких вещах этот руснак не ошибается… – Да, кстати, Симеон Николович, позвольте и вас поздравить генерал-лейтенантом. – Спасибо… а когда? – А вот прям сейчас. Даница, тебе не составит труда указ написать? – Я передам в секретариат. Примите и от меня поздравления, ваше превосходительство – это она уже Ванкову сказала. – И прошу извинить, что лишаю вас возможности взять указ в руки, но мне запрещено отвлекаться на пустяки… – Конечно, конечно… Даница Христовна, вам не за что извиняться, да и указ на бумаге – это всего лишь буквы, передающие свершившееся потомкам, а моим потомкам спешить пока некуда. Ну что, Александр Владимирович, маскарад закончен? Может, перейдем к обсуждению по существу? Мое путешествие в Болгарию, да еще инкогнито, наверное было в некотором роде мальчишеством, однако нужные люди обрели уверенность в том, что они получат полную поддержку в своем благом начинании. Так что вероятность войны на Балканах уменьшилась еще сильнее – да за такое и идиотом прослыть не жалко. Главное – этим идиотом не стать… У меня была еще идея заехать в Сербию, провести, так сказать, воспитательную работу среди Петра Карагеоргиевича. Но общение с болгарскими генералами отвратило меня от столь неподходящей мысли. Потому что Петр Груев – после того как главный вопрос был обсужден и разговор перешел на "внешнеполитическую ситуацию" – буквально вскользь заметил: – Жалко, что с Сербией ни о чем договориться не выйдет. Царь Петр – человек, конечно, достойный, но власти у него нет, всем заправляет "Черная Рука". – Это кто или что? – Тайная организация. То есть они думают, что тайная, а на самом деле о них все всё знают. Фанатики, считающие, что на Балканах должны править сербы… – Все их знают? А поименно они известны? Когда мы вечером неспешно ехали на любезно предоставленном Ванковым автомобиле в Балчик, где нас ждал небольшой (но очень шустрый) "помидоровоз", я, обдумав полученную информацию, поинтересовался: – Даница, а если ты, скажем, случайно потеряешься по дороге… с некоторой суммой денег, конечно – ты смогла бы незаметно добраться до Белграда, а потом так же незаметно вернуться в Россию? Ведь ты же сербка, в Сербии затеряться на месяц – два сможешь? – Да. А зачем? – Понимаешь, если через месяц-другой в этой "Черной руке" никого, кроме, естественно, наследника, не останется… С людьми ведь могут произойти разные несчастные случаи? Без следов насилия, конечно… – Дайте подумать… Вы сможете прислать в Белград Наташу Зотову и Зою Дворникову? А с мужем я сегодня же поговорю, без него мне трудно будет. – Радио есть только на пароходе… – Я помню. И лучше потеряюсь уже в порту, чтобы никто не знал что я потерялась и Лиза за вас не волновалась. А вечером я скажу, где Зоя и Наташа меня в Сербии найдут… Зимой – даже в Сербии – погода хреновая, легко подхватить воспаление легких, как это сделал Драгутин Дмитриевич. Или поскользнуться на обледеневшей дорожке и разбить голову – как не повезло начальнику штаба армии Миловановичу. Воислав Танкосич умудрился словить пулю от австрийского пограничного патруля на границе с Боснией – но он оказался единственным, кто отправился в лучший мир силой оружия. Ну, если не считать некоего Мустафу Голубича – но этого мусульманина соплеменники забили камнями "за изнасилование", а ведь камень-то все же не совсем оружие. Даница всегда отличалась "умом и сообразительностью", так что я и не удивился особо, когда она – появившись в Москве перед Рождеством – сообщила, что заодно разобралась и с обществом "Млада Босна". Тоже ребята были хорошие, один Гаврила Принцип чего стоил… Хотя там Принцип-то не один числился? – Вот списки членов общества, мне их господин Гачинович подарил. – Это кто? – Он был их руководителем. – Был? Это радует. А сколько их всего… было? – С "черной рукой" двадцать семь. И еще пару дюжин пособников разных, человек сорок боевиков… – Как вы вчетвером все успели только? – Мы только по пятерым работали, а так – мне отец помог. Человек семьдесят нас было… – Было? – Нет, никто из наших не пострадал, никто даже замечен не был… все правильно получилось. – Тебе отдохнуть надо бы… – Я не… не устала. Наташе надо: с Миловановичем очень неприятно вышло. И она пока не поняла, что выродки – не люди. – Ладно, но все равно праздники, так что после Нового года дежурить начнешь… Еще к Рождеству (хотя там это значения, в общем-то, и не имело) железная дорога (причем "русской колеи") дотянулась до городка Бендер-Абасси. Правильная дорога, проложенная тридцатишестифунтовым рельсом (причем даже рельсы были собственными персидскими), и по ним, с помощью переданных туда бельгийских паровозов, неплохо катались новенькие русские сорокатонные товарные вагоны. И теперь поезд из Баку доезжал туда всего за трое суток. Пока поездов туда ездило только два в неделю – пассажирских, да и то всего с тремя вагонами, но чисто теоретически дорога резко снижала – для России – важность Суэцкого канала. Через пару лет всю дорогу сделают уже двухпутную, но уже сейчас туда ежедневно доставлялось (самими персами) по сто двадцать тонн угля, столь необходимого для первой очереди опреснительного завода. Относительно небольшого, дававшего в день всего десять тысяч кубометров пресной воды – что было немало для городка с населением меньше десяти тысяч человек. Англичане дороге лишь порадовались, ведь через этот порт они ежегодно ввозили в Персию четверть миллиона тонн всякого, а теперь ввозить можно и больше. Но не порадовал их быстро строящийся там завод уже судостроительный: Моххамад-Али шах как-то быстро сообразил, что собственный флот может принести стране много столь нужных денег. Я в строительстве завода помочь не отказался (собственно, его там выстроить и было моей идеей), в качестве платы брал легкодоступную охру, давно уже добываемую на острове Ормуз, финики разные, ну и еще всякого недефицитного добра, причем добра, кроме меня никому вроде и не нужного… Так что пусть шах с англичанами по поводу завода и спорит, а у меня двенадцатый год прошел спокойно с самого начала и до самого конца. Год тринадцатый тоже начался спокойно. Опять детишкам раздали подарки с конфетами и мандаринами, причем мандаринов уже и отечественных довольно много вышло раздать. В европейских столицах на призыв осенью в армию почти четырех миллионов мужиков внимания решили не обращать, все уже поняли, что это своеобразный способ заставить этих мужиков поработать бесплатно на строительстве дорог, каналов и прочих объектов сугубо сельскохозяйственного назначения. Да и зачем еще набирать в армию больше семи миллионов человек, если даже винтовок, включая устаревшие однозарядные берданки, в арсеналах имеется чуть больше трех миллионов, причем с учетом мобилизационного запаса? Результаты года предыдущего – в области этого же сельского хозяйства – тоже в принципе радовали. Одного только гороха собрали столько, что… нет, русский менталитет веками складывался, даже Слава не преминул заметить, что добычу природного газа можно отложить на пару лет за ненадобностью. С хлебом было уже не так радужно, но пять-семь миллионов тонн вполне доступно и из "закромов Родины" подбросить – там позапрошлогодних запасов еще почти миллионов двадцать тонн оставалось. Еще есть курочки, " на опилках" выращиваемые, свинки, которым сытной гороховой соломы надолго хватит. Опять же рыба. Двести тысяч тонн в год из Арафура – неплохая прибавка к рациону. Четыреста с Дальнего Востока – еще лучше. Еще тысяч сто получалось выловить Баренцевом море, с полста тысяч – в Черном, Каспий тоже кое-что подкидывал. Не оставлял я без внимания и море Средиземное, где совершенно греческие, итальянские, французские или испанские компании собирали чуть больше двухсот тысяч тонн ежегодно. Опять же в Японском море кальмаров наловили под пятьдесят тысяч тонн. Но это было все же мелочевкой… Пока еще в мире никто особо не задумывался об океанах. В которых этой самой рыбы – пруд пруди! А в России в Усть-Луге массово строятся кораблики на десять-пятнадцать тысяч тонн водоизмещения – и почему бы часть из них, таких быстрых и экономичных, не задействовать в качестве морозильных рыбовозов? Эксперимент начался всего лишь год назад, но результаты оказались впечатляющими. Осенью одиннадцатого года из Усть-Луги в море отправились две "рыболовецкие базы" – суда-пятнадцатитысячники, тащившие на себе по две дюжины ММРТ. То есть довольно Малых, но вполне себе Морозильных и совершенно Рыболовецких Траулера. Во французском Дакаре с помощью Фонтане была выстроена "база обслуживания", где можно было при нужде даже мелкий ремонт провести. Правда, совсем мелкий, но зато топливом – подтаскиваемым опять же специально выстроенными танкерами, там всегда заправиться можно. "База" уходила в океан, выпускала "мелочь" – и шустрые кораблики начинали наполнять трюмы "матки" со скоростью тонн в сто ежесуточно – ну, если погода хорошая. А если плохая… но там погода почти всегда хорошая была, и чтобы не ждать по три месяца заполнения трюмов, в помощь ММРТ были приданы уже Средние МРТ, тонн по двести каждый, самостоятельно базирующиеся в том же Дакаре числом в полсотни штук – и они дополняли уловы уже тонн на десять каждый почти ежедневно. Поэтому, чтобы трюмы "базы" не переполнялись, из Дакара в Одессу, Керчь и Ростов бегали несколько "морозильников" на три тысячи тонн, и они притаскивали сейчас из Дакара полные трюмы два-три раза в неделю – потому что летом двенадцатого года туда отправилось уже шесть плавбаз. Тоже неплохо. Но основной рыбкой на нашем столе стала все та же хамса. Точнее – анчоус, причем чилийский. Я просто как-то вспомнил, что в тех краях ловили многие миллионы тонн этой мелкой рыбки, и решил уточнить. Уточнил: анчоуса у берегов Чили и Перу чуть больше чем дофига. А ловят его мало – потому что страны небольшие, им много не требуется. Ну это им не требуется, а мне – очень даже требуется. Причем если сами перуанцы с чилийцами анчоуса в основном сразу на удобрения пускают, то в России – в России тоже на удобрения, но не сразу. Гуанявые-то острова – они как раз и сложены из анчоуса чилийского, птичками переработанного. А чем русский мужик хуже чилийского баклана? Мужик лучше! Понятно, что грабить внаглую тех же перуанцев я не стал. Страна и без того бедная, точнее даже нищая, поэтому совершенно перуанский перуанец Никита Обухов резко расширил свою перуанскую же рыболовецкую компанию. В которой работали исключительно перуанцы… ну, теперь уже почти исключительно, все же налаживать и ремонтировать холодильники тамошний народ не умел. А без холодильников-то как хамсу ловить? Вот и пришлось ему немцев нанимать. Матти во Владивостоке начал усиленно строить сейнеры. По моей классификации – "средние", тонн на двести водоизмещением – и с охлаждаемым трюмом на полсотни тонн рыбы. С двумя трехсотсильными машинами – и с двадцатикиловаттным дизель-генератором для холодильника этот кораблик как нельзя более подходил для ловли хамсы. Через океан он, понятное дело, переплыть без серьезного риска не мог… но Никите эти суденышки доставлялись в полуготовом виде (без надстроек) на специально приспособленном балкере и за пару недель достраивались на небольшом заводике, построенном в крошечном поселке с романтическим названием "Тортуга". В балкер влезало по двадцать четыре сейнера, так что за год их перетащили почти полтораста штук. В Тортуге сейнеры не задерживались, расползаясь по побережью, где Никита в каждой мало-мальски удобной бухте ставил перерабатывающие заводики. Анчоус – рыбка нежная, портится быстро – так что требовалось улов в тот же день заморозить – а один сейнер за этот день мог поймать и десять тонн, и тридцать… Так что в Перу головы рыбкам отрывали очень несколько тысяч человек – получая за это весьма достойную зарплату. И в Чили тоже отрывали: анчоус-то ведь чилийский, зачем лишать заработка жителей соседней страны? Рыба-то все равно ловилась в нейтральных водах, дальше трех миль от берега… Ничья рыба была – а перуанцев всю ее выпотрошить просто не хватало. Действительно, рыбы в океане много… Но рыба – рыбой, однако хлебушек насущный важнее, и в поля сеять его вышло под двести тысяч "тяжелых" тракторов. И сильно за сто тысяч тракторов маленьких, Женя Ключников их выпуск наладил почти на дюжине заводиков. В колхозные поля трактора сеять вышли, понятное дело – но таких стало уже больше половины всех площадей: участки призванных в армию "должников" тоже "временно" в колхозное пользование передали или ТОЗам, да и новых колхозов устроили очень немало. Сев прошел успешно, тракторов механизаторы сломали даже менее десяти процентов… Маха очень вовремя всякие "землеразбрасыватели" понаделала: пущенные в поля, они с прошлой осени успели разбросать удобрений чуть больше семи миллионов тонн – это только если минеральные считать: два с лишним миллиона сильвинита, два миллиона тонн карбамида. И три миллиона – фосфатов, не суперфосфата, правда, а большей частью просто молотой породы или "томас-шлака", получаемого при переплавке австралийского чугуна – но все равно польза для урожая. А еще изрядно было добавлено органики: та же курочка, по меткому выражению Насти, по сути является "маленькой дерьмофабрикой": пока растет успевает нагадить втрое больше собственного веса. А свинка – уже раз в десять больше, причем газовые биореакторы делают "органическое удобрение" даже лучше. Начиная с весны и без того перегруженные заводы работали в совершенно авральном режиме. С одной стороны, уже получилось подготовить рабочих для загрузки производств в три полных смены, с другой – оборудование ломалось вчетверо чаще, поскольку рабочие были все же неопытными – но капитально отремонтироваться можно будет и осенью, а сейчас важен "вал". Причем очень специфический, поэтому большинство мелких заводиков занялись очень несвойственной им продукцией. Которая получалась, естественно, дороже (потому что медленнее), хуже (потому что опыта у рабочих и инженеров не было) – зато продукция прирастала числом, и к августу было изготовлено почти восемьдесят тысяч прицепных зерноуборочных комбайнов и больше сотни тысяч самоходных жаток. Совсем уж жалких, с шестисильными одноцилиндровыми моторчиками и захватом метра в полтора – зато на них и детишки могли работать. И они – работали. Тоже работали, потому как если два года к урожаю тщательно готовиться, то он вырастает – и остается его лишь собрать. Однако без техники его собрать бы точно не вышло. Средняя урожайность пшеницы у "частника" составила чуть больше девяти центнеров, но это – очень даже "средняя". На Кубани – где случился самый высокий урожай – отдельные помещики собрали центнеров по шестнадцать, крестьяне некоторые и по семнадцать собрали, правда лишь на крошечных своих делянках. В Малоросии средний урожай оказался в районе четырнадцати центнеров, а в Поволжье и на Тамбовщине – уже меньше десяти. Ну а если взять более северные губернии, то и семь центнеров было неплохо. Средний урожай той же пшеницы на колхозных полях превысил двадцать шесть центнеров с гектара… Тридцать первого августа – как раз воскресенье было – вся страна "в едином порыве" прильнула к приемникам: как же, ведь канцлер рассказывал о великих достижениях! То есть все уже догадались, что достижения велики, а вот насколько… И я постарался народ не разочаровать: – Это была грандиозная работа, миллионы людей героически трудились для получения таких результатов, и труд их оправдался: в выстроенные большей частью за последние два года элеваторы с колхозных полей засыпано одной только пшеницы сто тридцать миллионов тонн. Это по сорок пять пудов на каждого жителя страны! А ведь я не сказал еще обо ржи, ячмене, овсе. Не собрана еще до конца гречка, продолжается обмолот проса. Я уже не говорю, что только картошки каждому человеку в России запасено пудов по тридцать – а это значит, что есть ее придется не столько людям, сколько свиньям – и на каждого жителя нашей страны выйдет больше четверти фунта свинины в день. В среднем, но раз уж магометане свинины не едят, то мы с удовольствием поменяем им свинину на баранину или курятину – и получим уже по полфунта мяса. Каждый день, каждому жителю России: мужчине, женщине, ребенку или старику. То есть можем получить, но для этого нужно продолжать работу: свиней тех же или кур с баранами нужно кормить, за ними убирать. Нужно следить, чтобы зерно в элеваторах не портилось, нужно его возить туда, где оно требуется. И, безусловно, нужно готовить поля к новым урожаям, чтобы не вышло так, что проведя один сытый год мы снова вернулись к голоду. Но это осуществить гораздо легче: запасы уже сделаны и нужно лишь ими верно распорядиться. Но скажу опять: в одиночку никто из вас такого сделать не сможет. Те, кто работал в одиночку, урожай получили втрое, вчетверо ниже – и вот им-то не придется рассчитывать на полфунта мяса и овощей и хлеба от пуза. Да, в этом году и у одиночек урожай вышел неплохим, они все вместе собрали почти сорок пять миллионов тонн. Но это значит, что у них, у единоличников, в этом – очень неплохом году – урожай вышел по восемнадцать пудов хлеба на человека. В этом – самом урожайном году за последние сто лет – они, единоличники, будут просто жить не впроголодь. Но что будет уже в следующем году? Я не знаю. В колхозах же в этом году получилось собрать на каждого человека по восемьсот пятьдесят пудов только пшеницы! И если в следующем году опять случится неурожай, то вполне может быть, что на каждого колхозника получится собрать пудов всего по двести пятьдесят. Хлеба, еще пудов по сто картошки, капусты, морковки пудов по двадцать-тридцать. Отдавая все несъеденное скотине, они все равно получат мяса по четыре фунта в день! Понятно, что сам колхозник столько не съест. Но он поделится с рабочим, а рабочий поделится с колхозником мануфактурой, часы с кукушкой колхознику сделает, мебель городскую, даже мотоцикл или вообще автомобиль. А еще колхозник поделится с солдатом – и будет уверен, что супостат какой не заявится на землю Русскую и не отберет у колхозника честно заработанное. Ну а теперь последнее скажу на сегодня. Колхозников в России нынче чуть больше трех миллионов семей, и чтобы даже в самый голодный год всю страну прокормить, России хватит их миллионов десять, а если с семьями считать – так много если тридцать миллионов человек получится. Крестьян же нынче полтораста миллионов – и может возникнуть вопрос, а что делать остальным? Ответ же будет простой: во-первых, не хлебом единым жив человек. Кроме хлеба насущного нужна человеку и одежда, да и многое другое, что на земле растет, в хозяйстве нелишним окажется – так что миллионов пятьдесят-шестьдесят с земли жить смогут. А вот остальные выходит как бы и не нужны становятся. Ну да, случится это не сразу, но вот уже лет через десять… Даже в колхозах люди нужны знающие. Трактористы, механизаторы – эти в первую очередь, ведь с каждым годом все больше машин в поле работать будет. С другой стороны, может кому-то машины и не подвластны окажутся, зато пасечник он знатный – ну как такого не взять? Тем не менее треть из вас всю страну и накормит, и напоит, оденет-обует. А что прочим-то делать? Сейчас людей всяко не хватает и на иные дела державные: те же лесные полосы сажать, каналы строить, дороги – и на такие работы людей всегда будет не хватать, так что прокормиться трудом своим все смогут: это дела простые, любой такую работу исполнить сможет, вот только оплата ее не очень высока. Больше, заметно больше платят за работу в городах, на фабриках и заводах, где рабочих сейчас огромная нехватка – однако чтобы попасть туда, учиться нужно и учиться хорошо. Так что напоследок повторю – уже в который раз повторить не поленюсь: учите ваших детей! Механизатором он в колхозе станет, животноводом – он и сам сыт-одет-обут будет, и родителям голодать не позволит. Станет рабочим на заводе – то же самое. А выучится на учителя, врача, инженера, агронома – честь ему и слава. И родителям, что такого ребенка взрастили, честь и слава не меньшая. Да, раз уж о славе речь зашла… Вообще-то завтра это будет в "Известиях" напечатано, но скажу уже сегодня: Постановлением Совета Министров вводится высшая награда России за героический труд на пользу Державе – звание "Герой социалистического труда". Звание Героя социалистического труда с вручением Золотой Звезды Героя под номером один присваивается Юсуповой Зинаиде Николаевне, чьими заботами в стране появилось сто шестьдесят тысяч школ. Звание Героя Социалистического Труда с вручением Золотой Звезды Героя с номером два присваивается инженеру Антоневичу Александру Андреевичу, под чьим неусыпным руководством выстроены многие десятки, сотни крупнейших заводов. Звание Героя Социалистического Труда с вручением Золотой Звезды Героя под номером три присваивается начальнице бригады механизаторов Гавриловой Павле Глебовне, с помощью которой первый Векшинский колхоз вырастил и собрал урожай по сорок шесть центнеров пшеницы с каждого из двух с половиной тысяч гектаров. Все члены бригады Гавриловой так же награждаются Орденами Красного Знамени. Всего к званию Героя представлено двадцать шесть человек, полный список награжденных будет опубликован завтра в газетах…

Глава 60

Болек Западловский положил телефонную трубку, пребывая в настроении весьма сердитом. Но ведь сам виноват: после вчерашнего разговора с одним из новых работников он же сам и пошел к градоначальнику. Правда вчера капитан Шилов сказал ему, что фамилию сменить можно, но если делать это для всей семьи, то и заявление подписывать должны все взрослые ее члены – а жены-то дома до августа не будет! Однако рассердила Болека не необходимость ждать еще два месяца: почти сорок лет прожил он с такой фамилией, и пара месяцев ничего не изменит. Но звонить в воскресенье в шесть утра и вызывать его к Шилову к восьми часам!

Нет, к Шилову у мастера претензий тоже не было, это секретарша его постаралась – а сам Шилов небось еще спит. Да и вообще, за четыре года, что Болек прожил в этом городке, он градоначальника раньше девяти и не видел ни разу. Оно-то и понятно: начальник, куда ему с ранья-то вскакивать? Зато – заботливый: вот уже третье лето школьников в каникулы отвозят в лагерь отдыха, а этой зимой он объявил, что и жен с малыми на лето отправят отдыхать в "санаторий". И отправили ведь, причем бесплатно!

Ну а на прошлой неделе, как и каждый год, в городок приехали новые работники. Мальчишки еще, лет по шестнадцать-семнадцать – но через год и они работать научатся. А через месяц те, кто приехал в прошлом году, уедут на заводы куда-то в Сибирь: в городок смена приезжала дважды в год, но обучались и работали мальчики две смены. Правда, из-за этого дважды за год в городке становилось тесновато, да и "сменщики" поначалу работу делать изрядно мешали. Впрочем, это Болека заботило мало, а вот то что каждые полгода новички начинали его фамилию всячески склонять… Русский язык Болек выучил давно, а тут, в городке, уже и вовсе в деталях освоил – так что обсуждения новичков ему не нравились. И – хотя он в который раз уже пообещал себе не сердиться на дурацкие шутки – снова вспылил, обругал мальчишек. И очень удивился, когда один из них вдруг спросил:

– Пан мастер, а если вам самому фамилия не нравится, что же вы ее не поменяете?

– А что, можно фамилию поменять?

– Да. Правда это денег стоит… два рубля и шестьдесят копеек. Я менял: у меня была фамилия Дубин, а невеста сказала что не хочет быть Дубиной. Так что нынче я уже Дубовым стал.

Капитан Шилов рассказал, что для смены фамилии требуется – а теперь, похоже, решил что можно и без жены такое проделать. Так что Болек остаток утра раздумывал, во что ему эта любезность градоначальника может обойтись и можно ли будет, не обидев его, от услуги отказаться если она не по карману встанет.

Однако направляясь к ратуше – то есть, конечно же, к городской управе: ну никак Болеку эти русские названия на душу не ложились – он обратил внимание, что несмотря на воскресенье мальчики русские что-то разгружали на станции и таскали в подвалы. Да и было их вроде как многовато – но еще больше мастера Западловского удивило то, что в приемной городского главы уже сидели все мастера с завода.

Но удивляться пришлось недолго. Капитан Шилов вышел из своего кабинета в приемную, оглядел собравшихся, и очень сжато, но совершенно понятно объяснил причину собрания:

– Значит так, мужики, все желающие уехать должны до семи вечера сообщить мне и собраться на станции. С собой брать документы, деньги… ну и прочие ценности и вещи, что влезут в один чемодан. Чемоданы можно взять на втором складе, по одному на человека. Остальное все вам доставят чуть позже, через неделю-полторы, не больше. Работать будете на таких же заводах, жалованье тоже прежнее будет, жилье… похуже, скорее всего, чем здесь будет, но не сильно хуже, жить можно. Семью вам туда же и привезут, сюда их возвращать всяко не будут. А кто уезжать не хочет…

– А зачем нам уезжать? – поинтересовался Яцек Стаховяк, мастер фурнитурного цеха.

– А кто не хочет, будет работать в патронном цехе. Дети от двенадцати тоже могут работать, оплата как взрослым будет. Да, вечером приедет еще полсотни парней, так что каждому придется пока у себя поселить по четыре человека, кровати для них двухэтажные сами же и сделаете. Сегодня уже сделаете, так что с девяти все на работу идут, а матрасы, подушки, одеяла и всё прочее им со склада выдадут. Еще столько же кроватей надо сделать для соседей с металлического завода, так что другую мебель сегодня не строить. Рабочий день устанавливается двенадцатичасовой, сверхурочные будут по обычной ставке. Вопросы есть?

– Так уезжать-то нам зачем? – снова спросил Яцек. – И почему работать по двенадцать часов нужно?

Градоначальник поглядел на собравшихся как на малолетних идиотов:

– Вы что, радио принципиально не слушаете? Германец России ультиматум объявил, война сегодня-завтра начнется.

Болек задумался… лишь на несколько секунд: как живут поляки в Германии, он знал неплохо, благо и родственников там было немало, да и просто знакомых:

– Пан начальник, я, конечно, не солдат, но из ружья стрелять умею. И автомобилем управлять немножко… В армию у вас записываться?

Урожай тринадцатого года серьезно повысил популярность колхозов в деревне. Ну а так как в колхозы брали далеко не каждого, то народ ринулся записываться в армию: отслужившие-то имели безоговорочное право вступить в этот самый колхоз. Но армия была далеко не резиновая, так что большая часть крестьян бросилась организовывать ТОЗы: пряников там выдавалось гораздо меньше, но хоть трактора на сев и в уборочную им доставались. Да и удобрения поставлялись ТОЗам по очень гуманным ценам.

Больше всего (ну, если в процентах считать) рост популярности колхозов случился в Привисленских губерниях. Там ведь земли-то не очень плодородные, а многочисленные (хотя и небольшие) заводы по переработке австралийского чугуна произвели очень немало того же томас-шлака, который был неплохим фосфорным удобрением. К тому же я еще помнил, что Белоруссия была чуть ли не мировым лидером по выпуску удобрений калийных – и пару лет назад заработавшая в пятидесяти километрах к югу от Бобруйска шахта позволила привисленские (довольно немногочисленные) колхозы и калием обеспечить в достатке. С азотом… обошлись и тем, что в предыдущем году большую часть полей там люцерной засеяли. Опять же, "дерьмовые" газовые станции немало "органики" для колхозов произвели – так что почву получилось хорошо подготовить. Опять же, трактором пахать и проще, и лучше, чем лошадкой – и в результате здесь разница в урожаях единоличника и колхозника оказалась четырехкратная. Опять же, в колхозных селах размещались всякие ремонтные мастерские, где колхозник и не в сезон мог дополнительно заработать – впрочем, это не только в привисленских губерниях практиковалось.

К тому же второй год массово пошел выпускник школ-семилеток – как правило размещенных в волостных центрах или во вновь выстроенных рабочих городках. Эти ребята в деревню чаще не возвращались, а шли на заводы – или на большую дорогу. В смысле, на железную большей частью, а меньшей – становились шоферами, ремонтниками в автохозяйствах. Народ же, получивший только четырехклассное образование, большей частью старался тоже "с земли уйти" – и это было проще всего сделать через работу на различных стройках: строилось-то очень много чего, а там – поднабравшись опыта – можно было и в заводской пролетариат затесаться в новом соцгородке.

Конечно, больше всего строилось все же именно дорог разных: железных, шоссейных, водных… но так как и городки новые строились как раз у таких дорог, то недостатка в желающих поработать не было. Избыток был – но тут уже очень неплохо работал комсомол, направляя на работы преимущественно своих членов. Ну я же обещал…

Главным "комсомольцем" в стране был назначен Сергеев, Федор Андреевич. Собственно, примерно для такой работы я его в Москву и вытащил: все же в "прошлой жизни" показал он себя организатором от бога, и от меня требовалось ему как-то объяснить, что организовывать-то предстоит. Правда вышло это не очень просто: слова "социализм" и "коммунизм" он знал, но подразумевал под ними что-то совсем иное, чем предполагал я. Однако то ли я его убедил в верности именно моей интерпретации, то ли он решил "пока использовать то, что есть" – но вел он комсомольскую организацию в нужном мне направлении.

Правда вел он его по несколько странным дорогам: например, объявил "комсомольскими стройками" с полсотни городков и заводов в Харьковской губернии, предварительно договорившись со Славой Петрашкевичем о машиностроительной их специализации. Не всех, Сергеев и о стройиндустрии позаботился, выстроив три цементных завода и пяток кирпичных. Но в основном там строились заводы машиностроительные и металлургические. Последние (два таких завода Сергеев в губернии выстроил) меня несколько удивили… хотя уголь в губернии свой добывался, а руду и из Старого Оскола возить недалеко. Тем более что заводы-то небольшие, по паре "Машкиных" домн и обычные бессемеровские конвертеры – однако сотню тысяч тонн стали заводы давали, обеспечивая губернию и строительной арматурой, и рельсами для узкоколеек. Не только губернию, конечно – но вот все строительство в губернии теперь велось на базе собственных ресурсов.

Насчет Харькова мне понятно было: в "этой жизни" Сергеев до Австралии так и не добрался, предаваясь большевизму как раз в Харькове. Без фанатизма предаваясь, что радовало – но Харьков стал для него "оплотом соратников" – ну и, соответственно, главным центром приложения сил.

Силы комсомольские "прилагались" более чем успешно: "товарищ Артем" трудовой энтузиазм поднял до невероятных высот и городки вставали минимум вдвое быстрее планов. Правда, мне пришлось несколько притушить этот энтузиазм, и из-за этого многие комсомольцы на меня даже обижались – но я, вспомнив детский хоррор про Павку Корчагина, категорически запретил любые виды работ, не одобренные соответствующими специалистами. Чистый волюнтаризм, конечно – зато в городках не появились трехэтажные бараки с потолками в три аршина и деревянными перекрытиями в стиле деревенского сортира…

Кстати, именно на харьковских стройках между Сергеевым и Машкой возник небольшой конфликт – по поводу того, что строить в Изюме. То есть Сергеев решил там пустить завод по производству подвижного состава для узкоколеек, а дочь наша – по рекомендации Менделеева, данной им еще в тысяча восемьсот восемьдесят восьмом (Машка нашла его статью в каком-то старом журнале) – решила там выстроить еще один завод по производству оптического стекла. Ни того, ни другого завода в плане не числилось, так что строить оба решили "из собственных ресурсов" – но распоряжался-то этими ресурсами как раз Сергеев…

Машка запустила завод первой, но тут уж я дочери нашей помог: бинокли, пушечные прицелы, дальномеры всякие – это безопасность страны. А вагоны и даже локомотивы узкоколейные – это… ну да, тоже безопасность страны, но у Сергеева-то средства на строительство-то какие-то уже были. Слава на меня посмотрел очень косо – но все же промолчал. Да и двадцать миллионов золотом – тоже деньги не очень большие, а о том, сколько ушло на взятки цейсовским специалистам, я никому не рассказал. Зачем людей расстраивать? Тем более что немцам все равно платил Бах…

В принципе кроме "подвала с золотом" у меня имелся еще один загашник, о котором мало кто знал: Ванков в своем "Торговом Банке Болгарии" успел заныкать порядка полумиллиарда марок. Германских, конечно: он как-то очень хитро прокрутил через себя австрийский и немецкий "оборонительный" кредиты. Причем так прокрутил, что и немцы оплату за болгарские закупки получили, и болгарская армия все заказанное (причем не только в Германии) загрузила на свои склады – но вот ящики с немецким золотом осели в подвалах новенького здания на берегу Марицы: Симеон Николович в столицы старался без нужды не лезть и разместился в Пловдиве. То есть штаб-квартира его компании была устроена в его родном Свиштове – но там до Румынии только Дунай переплыть, поэтому банк разместился подальше от границы.

О том, что почти половина немецкого золота (бывшего немецкого) лежало теперь в Болгарии, знали я, Ванков конечно и управляющий банком Васил Коларов – впрочем все трое так же знали, что принадлежит оно теперь России: ведь именно полученными от немцев в обмен на российские товары бумажками и вернулся "займ" из Болгарии обратно немцам. И можно было золото в Россию и вывезти – потихоньку как-нибудь, но я решил не спешить. Во-первых, есть риск, что о нем узнает больше народу… а остальное было неважно.

Фердинанд – он точно не знал про загашник. А вот про то, что болгарская армия обеспечена оружием по уши – знал. И (очевидно, после "подсказок" австрийцев) решил это оружие применить, благо оставались еще небольшие территориальные споры между Болгарией и Сербией. На самом деле австрийцев больше беспокоило то, что Сербия оказалась под сильным влиянием Франции, а австрийское влияние там – после "таинственного исчезновения" Черной Руки – устремилось к нулю. Ну и возникла мысль показать Петру Карагеоргиевичу, что "французы Сербию не защитят в случае чего – в отличие от Австро-Венгрии". Показать – и защитить – чтобы сербы перестали вякать насчет австрийской Воеводины…

Формальным предметом "территориального спора" был участок в полтора квадратных километра между болгарской и сербской деревушками. Причем жители обеих деревень (общим размером домов в тридцать пять) поляну использовали сообща, мирно поделив землю на огороды. А пограничные посты располагались в самих деревнях и тоже друг к другу претензий не имели. Однако от сербской деревеньки поляна отделялась пересыхающим ручьем, и – чтобы в дождливую погоду тоже иметь доступ к огородам – крестьяне построили мостик. Из жердей построили, длиной метров в пять…

Фердинанд потребовал мостик снести. Петр показал Фердинанду фигу – поскольку "болгарин" требование свое изложил в весьма хамской форме. Фердинанд в ответ пригрозил ввести на поле войска, а после второй фиги решил объявить войну соседу. Ну как решил: в Софии даже успели не только напечатать, но и расклеить на стенах "Манифест об объявлении войны" грубому соседу… Правда расклеить успели только на площади "Князь Александр I", напротив царского дворца – потому что к началу расклейки Фердинанд был уже вовсе не болгарским царем, а простым герцогом Саксен-Кобург-Готским, да к тому же душевнобольным: некоторые болгарские генералы воевать явно не желали. А поскольку не желать они начали уже года два назад и к мероприятию подготовились сильно заранее…

Петр Карагеоргиевич тоже не хотел начинать войну из-за мостика, выстроенного из дюжины жердин, и в тот же день признал "Временное правительство" под руководством генерала Вазова. Но кого интересует мнение какого-то заштатного короля? Ведь народ в Европе уже к войне подготовился, мысленно одержал победу и забрал весьма приятные трофеи… Австрийцы обвинили Карагеоргиевича в подстрекательстве и прямом участии в болгарском перевороте и потребовали немедленно признание это отозвать. Петр не то чтобы ответить – он, скорее всего, австрийский ультиматум и прочитать толком не успел – но на его защиту мужественно бросилась Франция. Пригрозив Австрии "решительными мерами против" если та не отзовет свои угрозы.

Австрияки слегка охренели от наглости французов, а немцы мягко напомнили Франции, что в обсуждение вопроса о судьбе германского и австрийского маршала ей лезть не следует. Потому что "решительные меры" и у них в изобилии имеются…

О том, что европейская заварушка должна начаться со дня на день, я узнал недели за две до мероприятия. Во-первых, у Вогака оказалось несколько человек в австрийском и германском штабах. А во-вторых, Людвиг Бах не забыл предупредить, что счета большинства воинских частей Германии были переведены в пограничные филиалы банка. И что деньги с этих счетов стали вдруг быстро тратиться за закупку продовольствия – что было куда как важнее. Ведь просто "военные планы" – это слова и картинки на бумажках. А вот держать армию на пике финансирования долго невозможно…

Собственно, поэтому-то болгарским генералам потребовалось меньше часа, чтобы "нейтрализовать спятившего монарха": заранее поднятые части почти двое суток пребывали в полной готовности к случившейся неожиданности. Ну да, не учли, что Фердинанд решит "Манифест" напечатать в дворцовой типографии, а не разошлет текст в газеты – но ведь справились же. Все же дальнейшее – от них вообще не зависело: "Великие Державы" решили повоевать и ничто их в этом не остановит.

Не все "Великие", Россия тут никаким боком… вообще никаким: я даже выпустил специальный указ о том, что в России запрещается собирать деньги на помощь братьям-болгарам (ну или братьям-сербам, без разницы) и уж тем более запрещается ехать к этим братьям добровольцем. Зачем? Денег в Пловдиве достаточно, а добровольцев, причем из этнических болгар, за два года туда тысяч сорок уже переехало – если с семьями считать, конечно. Из которых тысяч десять – артиллеристы, пулеметчики, механики-водители всякого разного или просто люди, с винтовкой знакомые не понаслышке, а тысяч чуть менее четырех – вообще офицеры, от прапорщиков до генералов. Ну захотели люди на родину предков – так пусть едут!

Причем все эти люди были на самом деле добровольцами, их туда поехать сагитировал Георги Димитров. Ну а то, что агитацию свою он вел как раз в Красной Армии в основном – так это тоже его, причем сугубо личное, дело. Потому что агитировал-то он болгар перед демобилизацией, и агитировал поехать туда на работу: ну очень требовались у Ванкова всякие специалисты, в разной технике разбирающиеся. Зарплаты Симеон Николович предлагал высокие, жильем семьи обеспечивал – вот и потянулся народ.

Главное – официально Россия вообще в эту заварушку не вмешивалась. Но кому-то очень повоевать хотелось – и французы решились первыми: выставили ультиматум уже Германии – с тем, чтобы та австровенгров осадила и сама на рожон не лезла. Конечно, это было еще не объявление войны, но что-то очень уж к войне близкое. Ну да, Эльзас и Лотарингия, "застарелая рана". Даже ведь Жюль Верн в своем романе про полмиллиарда бегумы описал тамошнюю войну между Францией и Германией: хотя дело там происходит вроде как в США, пейзажи-то описаны лотарингские и "воюют" как раз французы с немцами… А немцы – они, понятное дело, вообще исчадия ада – и сорокалетнее промывание мозгов превратили французов в фанатиков. Ну, война их довольно быстро излечит – но лично мне французы ответят. Потому что я их объявлять войну не просил.

Честно говоря, мне давно уже показалось, что главы европейских (да и не только) государств в начале XX века были… альтернативно-мыслящими, так скажем. Вот взять к примеру Францию. С Россией отношения у Франции были обычными – торговля велась, через Великий Сибирский путь французы возили свои колониальные товары с Дальнего Востока. Правда, и в торговле были трения (того же Дрейфуса вспомнить), и в тарифах на перевозку по Транссибу согласия особого не наблюдалось, так как я отменил "льготный тариф", установленный Витте, после чего перевозки вздорожали более чем вдвое. Но – как-то общались, морды друг другу не били. И из этого немцы сделали вывод, что Россия – союзник Франции. Хотя, возможно, их смутил "секретный договор" о создании "оборонительного союза" еще от девяноста третьего года…

России такие союзники и даром не нужны – но Германия в ответ почему-то выставила ультиматум уже России: уберите, мол, свои войска из Царства Польского. А там и войск-то было в районе ста тысяч, меньше даже! Конечно, неделю как началась плановая замена состава, по Уставу: сначала новые части заходят, а потом уж старые выходят. И немцы должны были это знать, ведь не первый раз уже такое происходит – но они сделали вид что не знают. Ну тут немцев-то понять можно: черноземы им покоя не дают, а отобрать их – хоть какой-то предлог все же нужен. Однако "понять" – вовсе не значит "простить", да и вообще ультиматумы – это штука неприятная, поэтому вечером состоялось заседание Совмина.

– Ну, Александр Владимирович, что делать будем? – поинтересовался Николай Иудович. – Тут уже и войной попахивает…

– А что предложит Борис Владимирович?

Штюрмер, занявший пост министра иностранных дел после скоропостижной кончины Ламздорфа, пожал плечами:

– А что бы мы не делали, воевать придется. И Германия, и Австро-Венгрия к войне тщательно подготовились, военные министры обеих держав убеждены, что армии победу легко обеспечат. Думаю, пора мобилизацию объявлять.

– Какую мобилизацию? – удивился Иванов. – В армии сейчас числится семь с половиной миллионов человек!

– Вам виднее, но, насколько я знаю, на эти семь миллионов даже винтовок только три миллиона имеется. Впрочем, возможно я и ошибаюсь…

– Вот видите, – вступил в беседу уже я, – мобилизация тем более не нужна. Зачем народ от дела отрывать если мы не можем им даже ружья раздать?

Иванов засмеялся:

– Зато могут лопатами рубиться, лопат в армии в достатке.

– Так какое примем решение? – поинтересовался Борис Владимирович. – Ведь мы должны как-то на этот ультиматум ответить…

– Честно говоря, я не заметил, что мы кому-то задолжали. Раз уж при любых наших действиях война выглядит неизбежной, то проще всего вообще ничего не делать. Чем мы, собственно, и займемся. Впрочем, Борис Владимирович, вы-то займитесь эвакуацией наших посольств и консульств… думаю, по схеме два. А я, пожалуй, обращусь к народу…

– И с чем, позвольте спросить? – решил уточнить Николай Иудович.

– Расскажу людям о германском ультиматуме, сообщу, что нам на него плевать. Отдельно отмечу, что никакой мобилизации мы затевать не собираемся… всё, пожалуй.

– Очень все это не вовремя… – пробурчал Слава.

– А война – она всегда не вовремя – не вышло у меня удержаться от банальности. – Я-то надеялся, что германцы хотя бы до конца уборочной подождут, чтобы зерно прямо в элеваторах отнять – но они, видать, решили поспешить чтобы свободных мужиков мы в армию не забрали. Мы-то их и так не заберем, но им никто об этом не сказал, так что… Но в любом случае война – вовсе не повод ломать утвержденные планы, так что работаем по-прежнему. То есть все же не совсем: пора вводить в действие режим третьего уровня. И еще… Федор Андреевич, вас я попрошу в кратчайшие сроки, лучше до завтрашнего утра, подготовить – хотя бы тезисно – агитационные мероприятия. Пусть комсомольцы этим поплотнее займутся.

– Третий уровень? – Николай Иудович явно хотел получить официальный приказ о приведении армии в полную боевую готовность.

– Пока третьего уровня хватит. Даже второй уровень – это больше трех миллионов дополнительных расходов в сутки, а лишних денег у нас нет. И я все же надеюсь, до начала войны еще пара дней как минимум у нас есть, плюс пограничники дня три в случае германского нападения их легко удержат… успеем.

– Ну что, всё на сегодня, ничего не забыли? – Слава встал и направился было к двери.

– Пожалуй… хотя может быть и Морфлоту стоит озаботиться выводом всех наших судов из ненадежных портов? На срывы любых контрактов – плевать, суда важнее. Насчет пары дней на раздумья – это все же лишь надежда, всякое случиться может, так что пожалуй стоит еще и каждому из министров стоит определить, кто из заместителей будет на службе пока они спят. Если возникнут любые – я повторяю, любые вопросы, требующие моего вмешательства – я доступен круглосуточно. А если не доступен лично я, то замещать меня будет начальник моего секретариата – и опять повторю, по любым вопросам. На сегодня, пожалуй, всё, завтра с восьми утра все должны быть на работе и готовы к любым неожиданностям.

Когда мы вернулись в канцелярию, начальник секретариата поинтересовался:

– Вы сказали, что ожидали германского ультиматума после жатвы… но смену учеников послали на Западную дорогу еще две недели назад, за месяц до планового срока. Что-то от Вогака пришло, что я пропустил?

– Нет. От Баха: у германцев начались траты, соответствующие нашему минимум второму уровню, а значительной частью и первому. Больше месяца проводить подобные траты бессмысленно, так что мы на самом деле имеем в запасе максимум неделю. Кстати, Иосиф Виссарионович, свяжитесь по телефону со всеми начальниками городков на Западной Окружной дороге, объявите приказ о переходе на первый уровень. Свяжитесь лично с каждым, никаких заместителей…

– Только на Западной?

– Да. Восточнее Вислы германцам нападать пока особо нечем, там пограничники одни справятся пока, а против австрияков у Иванова все давно уже готово. Так что – только на Западной.

Западная дорога, то есть "рабочая узкоколейка", шла от городка Рыпин на триста километров "вниз" до Ченстохова, большей частью километрах в десяти-пятнадцати от границы с Германией. Единственным исключением был участок у города Калиш, который и сам лежал в пяти верстах от немцев. И по всему маршруту через каждые километров восемь-десять стояли рабочие городки, на заводах в которых делались разные полезные ништяки и заодно обучались рабочим профессиям молодые крестьянские парни. Только вот на обучение эти парни лет шестнадцати-семнадцати отправлялись после окончания семилетки и – в обязательном порядке – годичных курсов "допризывников Красной Армии". Заодно на самой железной дороге готовились и будущие железнодорожники: ремонтники, машинисты, станционные рабочие – и они так же набирались на учебу по той же программе.

Поскольку дорога проходила через угольные карьеры, она и развозила топливо по всем этим заводам, забирая произведенное – а заодно уж и обеспечивала окрестных крестьян удобным транспортом к "рынкам сбыта". Для чего (ну и для обучения молодежи, конечно) через каждые три-четыре километра на дороге ставились пассажирские платформы. С кассами, понятное дело: без билетов нам пассажир не нужен.

Платформы были "высокие", под пол вагона выстроенные – чтобы было удобнее и быстрее тем же крестьянам свое добро в поезда грузить. И – бетонные: дерева и так не хватает даже дюжине находящихся у дороги мебельных фабрик. А цемента много, у дороги три цементных завода стоят. И семь кирпичных, так что даже на сельской платформе касса ставилась кирпичная…

На следующее утро Штюрмер сообщил, что посольства и консульства в Германии и Австрии эвакуированы – как раз "по схеме два". Времена-то нынче патриархальные, а частная собственность – неприкосновенна, так что купить домик в сотне-другой метров от учреждения на соседней улочке – не проблема. Да и прокопать туннель от посольства к такому домику – тоже работа не фантастическая, так что утром в посольствах осталась лишь вооруженная охрана да пара дипломатов. А к вечеру уже почти все "лишние люди" из Германии переехали германско-датскую границу. А чё? С Данией Германия не воюет, а что датчане из Германии домой решили срочно вернуться – тоже понятно: страшно им в почти уже воюющей стране стало. Из Австро-Венгрии народ отбыл в сторону границы швейцарской и кое-кто ее уже тоже пересек. Ну а остальные… через пару дней выедут: время у них еще есть.

То есть я думал что есть – только вот никак не мог ожидать, что его будет более чем достаточно. А вот у меня времени уже не стало: в воскресенье четырнадцатого июня Великобритания объявила войну Соединенным штатам Америки…

Глава 61

Иосиф с трудом сдерживал раздражение: война грозила начаться со дня на день, а ему опять поручили заниматься ерундой. Конечно, награждать отличившихся работников надо – если они наград заслуживают, и даже необходимо, но вот почему нельзя выбрать более спокойное время? И почему какой-то Мартин Немец, вообще занимающийся всякими швейными машинами, должен получить уже третий Орден Трудового Красного знамени?

Конечно, если подумать, благодаря ему российский трикотаж стал выпускаться в таких количествах, что его стало хватать на все казенные нужды… и не только казенные – но за это орден он получил еще в седьмом году. Второй орден канцлер вручил Немецу за хитрые швейные машины, которыми из трикотажного полотна одежку стало легко шить – в том числе и белье для армии. Но, похоже, канцлер орден этот дал за то, что теперь женщины чуть ли не поголовно оделись в канцлерово же изобретение, которое он назвал "колготками". И не только женщины, дети тоже – а у канцлера-то семья… А вот этот орден ему, Иосифу, предстояло вручить и вовсе уж за ерунду: изобретенную Мартином машину, которая сама (и автоматически) вывязывала у чулка или носка пятку и нос…

Да, благодаря этой машине чулочное-носочное производство за год удвоило выпуск товара, и еще увеличит втрое уже через год-полтора, но давать за это орден – по мнению Иосифа – было все же слишком. Тем более, что по статусу кавалер трех орденов приравнивался в Герою социалистического труда. И по денежному содержанию почти доставал: Герою полагалось семьсот пятьдесят рублей в год, а трижды кавалеру Ордена – семьсот…

Впрочем, уже через минуту Иосиф пришел к выводу, что не Немец стал причиной его раздражения: во-первых, орденские пенсии канцлер все равно выплачивал из своих средств, а во-вторых… Да именно канцлер и поручил провести это награждение обязательно сегодня, и именно к канцлеру была обращена вся неприязнь. Неприязнь, иногда доходившая почти до ненависти, ведь тот был буквально олицетворением классового врага. Самый богатый капиталист России, да и самый богатый капиталист всего мира: ведь только здесь, в России, ему (лично ему!) принадлежало как бы не восемьдесят процентов всех промышленных предприятий, больше девяноста процентов всех магазинов, а последние пару недель – после выкупа Виндавской дороги – и все железные дороги страны. Вообще все, а сколько и чего ему принадлежало в других странах – оставалось только догадываться.

Однако основой этой неприязни было все же то, что этот капиталист строил социализм, и строил весьма успешно. Опровергая тем самым признанных основоположников… хотя сам канцлер не уставал говорить, что это-де "платные исказители идеи". Да, канцлерово толкование социализма выглядело как-то более логичным, к тому же и результаты воплощения именно его идей показывали, что какое-то зерно истины в этом имеется. Но это тем более обидно, да и совершенно непонятно почему он никогда не забывает о строгом оформлении прав собственности – своих прав.

И почему-то – несмотря на провозглашение именно социалистических идей – постоянно поощряет собственнические замашки других людей. Не всех, но весьма и весьма многих. Правда, при этом очень быстро растет числом пролетариат…

Обдумав эту мысль, Иосиф успокоился – решив, что пока канцлер занимается формированием мощного класса пролетариата, особо препятствовать ему не стоит. А когда русский пролетариат наберет силу, то возможны различные варианты…

На моей памяти англо-американские войны "почти начинались" дважды. Первый раз – через пару лет после русско-японской войны из-за каких-то торговых проблем на Дальнем Востоке, второй… второй раз это когда Роджерсу срочно понадобилось олово с голландских рудников в Индонезии – которые англичане-то и эксплуатировали монопольно. Но это были лишь поводы разные, причины же вражды крылись глубже и от поводов в общем-то не зависели.

Но вот "в этой жизни" моя активность в деле построения российской индустрии привела к очень забавной картинке: индустрия уже американская, изрядно подпитываемая русскими заказами, развивалась… в общем, тоже очень динамично. В уже в десятом году в США смогли продать миллион автомобилей – при том, что из России туда вообще ничего по этой части не поставлялось. Сами справились: только автомобильных компаний там работало больше шестидесяти штук – а это и дополнительные станки, и сырье. И дополнительные рабочие места – порождающие дополнительные зарплаты.

Понятно, что изрядный приварок машиностроители получили из-за снижения (по сравнению с "другими разами") затрат рабочих на товары первой необходимости, ведь и еда, и одежда обходилась теперь работягам почти на четверть дешевле – так что "лишние деньги" позволяли им покупать и многое другое. Те же автомобили, или мебель, или еще чего-нибудь "из роскоши"…

А "роскошь" – например, туалетное мыло вместо хозяйственного – это уже пальмовое масло. Или ценные породы дерева, или еще какая-нибудь, но строго импортная фигня. И американским буржуям стало дома тесновато гораздо раньше – да и тесновато им стало сильнее, а "подвинуться" могла разве что Британия: ведь это только над ней никогда не заходит солнце.

Однако те же буржуи понимали, что повоевать за колонии им пока будет весьма трудно: несмотря на всю американскую промышленную мощь производство именно оружия у них было организовано крайне паршиво, да и армии серьезной у них не было. И они решили пойти другим путем.

Американский доллар (бумажный) раньше никем не рассматривался как валюта для создания резервов по той простой причине что курс его менялся… очень странно менялся. Поскольку доллар все еще не имел никакого "государственного обеспечения", курс его (по отношению к валютам европейским) довольно резко поднимался осенью, когда сельхозпродукция массово продавалась в Европу, а затем плавно (или не очень плавно) опускался – до следующего урожая. Понятно, что поднимался он в зависимости именно от урожаев, а опускался… на моей памяти максимальный и минимальный обменный курс американской денежки на франки отличались почти на тридцать процентов. И это при том, что формальный "золотой паритет" для доллара существовал – просто все знали, что поменять очень много бумажек на золото иностранцам будет весьма непросто. Хотя разменять одну сотенную банкноту на пять золотых двадцаток проблемы и не представляло…

Но это – раньше. Роджерс после купирования "кризиса наличности" приобрел очень солидный авторитет в правительстве, и оно – правительство это – все же приняло его предложение об учреждении государственного Центрального банка в качестве единственного эмиссионного центра. Ну не то чтобы совсем его предложение, однако Морган и Рокфеллер (то есть их банки) данное решение в правительстве продавили – чем наступили кованным сапогом на горло песне банкиров ротшильдовского клана, а тем самым – банкирам уже британским. В свою пользу наступили: по нынешнему положению объемы эмиссии определялись внутренним производством (ну и торговлей – "колониального" типа), так что банки Моргановского пула, как раз на производство и ориентированные, ускоренными темпами теперь давили "ротшильдовцев", занятых более спекуляциями.

Ну а с производством – то есть со сбытом произведенного – Америке помогал уже я, и очень даже не слабо помогал. Что же до колониальной торговли…

С некоторой натяжкой к американским колониям можно было отнести Кубу и Коста-Рику. Еще – Панаму, но там все же трудолюбивого населения было маловато. Так что янки обратили свои взоры на соседние территории, в число которых немедленно попали Ямайка, Доминикана, куча мелких островов на Карибах. То есть сугубо британские территории…

В "прошлой жизни" янки влезли в европейскую войну, предварительно "откусив" у англичан Доминиканскую республику и Ямайку, но тогда бриты ничего в этим поделать не могли – а помощи из-за океана им очень хотелось и они утерлись. Теперь же картина выглядела несколько иначе. И тем более иначе, поскольку Австралийский Союз объявил о полной независимости от Британии.

Ну, австралийцев-то понять можно: один только экспорт угля и руды (ну и чугуна в Россию) давал стране ежегодно под сто миллионов долларов – то есть по двадцать пять долларов на каждого австралийца, а с учетом оборота средств внутри страны подушный доход вырос уже долларов на пятьдесят, а то и семьдесят. Заметная прибавка, личные доходы "среднего австралийца" вырастали больше чем на четверть – но это работало лишь до тех пор, пока Британия не догадалась наложить запрет на продажу этого добра куда-либо кроме самой Британии. Мысль англичан была понятна: перепродавая дешевое сырье подороже можно не прилагая усилий заметно повысить благосостояние островитян. Очень некоторых островитян, но тем не менее. А так как почти сорок процентов сырьевого экспорта Австралии обеспечивал американский американец… В общем, доминион "Австралия" проигнорировал британское требование.

Абель провернул еще одну очень нехилую сделку. Ведь главной скотиной Австралии была овца, и поставки австралийской шерсти на Остров (за гроши, конечно) обеспечивал торговые победы английских текстильщиков. Рудольф всего лишь организовал "Австралийский Союз овцеводов", предложив этим самым овцеводам, в Союз вступившим, закупочную цену на шерсть на треть выше того, что давали англичане. Понятно, что "союзники" шерсть себе в убыток продавать не собирались – и не продавали. То есть англичанам не продавали, обеспечив сырьем текстильщиков уже американских. Так что обиды островитян лишь обострились.

А терпение их лопнуло окончательно после того, как янки, договорившись с новым правительством Китая, организовали в Кантоне торговый порт – фактически перехватив у британцев всю южнокитайскую торговлю. Из-за специфики внешнего курса доллара в предыдущие года все "бытовые" промышленные товары внутри США стоили на треть больше, чем в Европе – с соответствующими доходами населения, так что закупая всякое сырье в Китае чуть дороже, чем могли предложить англичане, американцы – продавая его внутри страны – в убытке не оставались, и в результате они оставили Гонконг без китайских товаров. В то же время американская промышленная продукция предлагалась китайцам немного дешевле чем английская…

Британцы решили воспользоваться старым, проверенным временем способом: они объявили, что доступ иностранных судов в Жемчужную реку запрещается и для подтверждения серьезности намерений направили в Гонконг несколько кораблей Гранд Флита. На что янки ожидаемо ответили обещанием потопить любой корабль, препятствующий движению американских судов – и направили иуда парочку своих уже линкоров…

Вся эта история развивалась довольно долго и внешне довольно мирно, а вот последний обмен нотами – после того как янки и в самом деле потопили британский крейсер – произошел в течение пары дней и я его просто не заметил, занятый подготовкой к войне с Германией. Но ее-то как раз и не случилось…

Пятнадцатого июня рано утром (когда в США был еще вечер, хотя и поздний, воскресенья) мне позвонил Роджерс. Вероятно из-за меньшей нервотрепки помирать он пока не вздумал – хотя, закончив выкуп всех моих торговых сетей (ну тех, которые я согласился ему продать), от дел он почти отошел. Но именно что "почти", и позвонил он исключительно по делу:

– Алекс, у нас тут вышла мелкая неприятность с островитянами – зная, что Генри британцев не любит очень сильно, я не удивился, услышав в голосе его и долю радости.

– Да, слышал что-то такое… А тебе в связи с этим нужна от меня какая-то помощь?

– Приятно поговорить с умным человеком – рассмеялся он. – В принципе, я думаю, мы и так справимся, но если ты можешь кое-чем помочь…

– Надеюсь не бесплатно? То есть я бы тебе и бесплатно помог – за долю в будущих прибылях, но ты ведь наверняка не личной выгоды ради звонишь.

– Ты прав. Тут у меня список… Говорят, что ты фанатик аэропланов, и делаешь довольно неплохие моторы из алюминия – я уже не говорю, что ты сейчас и алюминия делаешь вроде бы больше всех в мире. Речь, конечно, не о паре моторов – мы бы и сами столько сделали, нам сейчас время важно…

– Ты, наверное, имеешь в виду моторы по сто пятьдесят сил? Могу отгрузить, две тысячи долларов штука. Сколько надо?

– А сколько ты можешь продать? Если меньше тысячи, то это тоже интересно, но все же не очень.

– Генри, мы с тобой, надеюсь, понимаем друг друга. Сколько надо?

– Если я назову цифру в пару тысяч…

– Через три недели в Сан Франциско. Скажи, пусть подготовят четыре миллиона долларов золотыми двадцатками…

– А если пять тысяч?

– Тогда в течение пары месяцев, двумя партиями. У меня одно судно для перевозки срочных грузов, быстрее просто не успеет все довезти…

– Хорошо, тогда золото будет тебя ждать. А вот сколько… Ты не поверишь, но у нас, оказывается, не хватает простых винтовок!

– Почему не поверю? Поверю: Спрингфилд может делать тысяч пятьдесят в год? А Браунинг – полное дерьмо…

– С тобой очень просто говорить: ты все уже знаешь сам. Что-то можешь предложить?

– Быстро выстроить еще несколько заводов?

– Германцы готовы подписать контракт на полмиллиона винтовок. Но у них калибр больше нашего, так что если ты вдруг сможешь изготовить для них полмиллиона стволов… интересует срок не более чем полгода.

– Шесть долларов штука, поставки начнутся через месяц.

– Два. Два доллара – тоже очень неплохая цена.

– Я могу и по два доллара продать: разберу заборы вокруг своих городков и насверлю в железе дырки. Но ведь вам, наверное, нужно будет из этих винтовок еще и стрелять?

– Германцы сами наш калибр готовы делать за три доллара с мелочью.

– То есть почти по четыре… Через год будут готовы?

– Пять долларов, это максимум на что соглашается конгресс.

– Пять и на всю партию десять тысяч двадцативосьмидюймовых сверел на четверть дюйма.

– Алекс, я просто не знаю, сколько такие сверла стоят…

– Мне нужны "рапидные", они около пяти долларов за штуку. Оптом, думаю, дешевле будут. Генри, это – последняя цена, так что или уговаривай конгресс, или пусть они ждут пока германцы сами все сделают. Мне же придется снимать с заводов другие заказы…

– Хорошо, я понял, отвечу не позднее чем в пятницу утром. Твоим утром, конечно. Но это, как я понимаю, перспективы, а что-нибудь у тебя есть прямо сейчас?

– Генри, у нас стандарт на патроны иной… и винтовок в армии вдвое меньше чем солдат…

– Мне это уже сказали. Но сейчас важно другое, для нас важно: островитяне, оказывается, успели собрать в Новой Шотландии почти четверть миллиона солдат, еще более ста тысяч уже сидит в Монреале и Оттаве. И, говорят, где-то еще в Манитобе и Саскачеване больше сотни тысяч… Так что если у тебя есть что-то ненужное с запасом патронов, мы купим. И с запасом снарядов тоже купим.

– Я даже не соображу, что можно было бы предложить…

– Я, конечно, не большой специалист в оружии, но мне кажется, что тебе – я имею в виду России – было бы не очень удобно использовать оружие трофейное, там ведь тоже патроны другие, так?

– А, понял. Правда патронов у меня не сказать чтобы на всю войну хватило, но тысяч сто, а то и сто пятьдесят "Арисак" смогу отгрузить, думаю, уже на этой неделе. Если я не ошибаюсь, что к ним и миллионов тридцать патронов найду, а еще штук пятьсот пулеметов Хочкисса под этот же патрон – но о них позднее поговорим, мне уточнить надо. Но ты прав: нам это не очень нужно, так что скажи там, в Конгрессе, что я готов их продать всего по двадцать долларов за штуку. И патроны по четыре цента.

– Я не знаю, насколько это дорого…

– Японцы Арисаку продают по двадцать четыре доллара и патроны к ним по пять центов – кстати, думаю у них вы сможете и патронов закупить гораздо больше: у них в арсеналах запасец имеется, а с деньгами худо. Да, стальных пушек этой же компании у меня только пара сотен, но если вам нужно, то берите по две тысячи за штуку. Тем более что снарядов к ним точно за миллион, отдам по десять долларов. И еще: ты уж сам подумай, как продать это Конгрессу, но я точно знаю, что двести тысяч таких же винтовок – ненужных винтовок – есть в Корее. И патронов у них миллионов пятьдесят, если не сто, тоже найдется. Насчет пулеметов – не знаю, а пушек – таких же "Арисак", что я предлагаю – у них за полтысячи. Если хотите – торгуйтесь сами, а хотите – я могу с мистером Хоном поговорить…

– Если цена будет такая же, как у тебя – берем. Но если ты с корейцами сначала все обговоришь… они почему-то нас не любят, видимо помнят как мы помогали Японии. Пять процентов комиссионных тебя устроит?

– Пять? Ну ладно, только в знак уважения к тебе.

– Считай, что договорились, думаю, что через пару часов наш посол к тебе придет подписывать контракт на японские винтовки. И тогда последний вопрос… на сегодня последний. У тебя делаются очень неплохие судовые турбины…

– Извини, Генри, с этим помочь не смогу, сам начинаю ставить на недостроенные суда устаревшие слабые машины. Но если вдруг ещё чего-то надумаете – звони. Чем смогу – помогу конечно.

– Но не бесплатно – хихикнул старик. – Главное – что ты на нашей стороне, так ведь?

– Ты же знаешь, я на своей стороне. Просто раз уж сторона у нас одна…

– Спасибо, Алекс. Я рад, что не ошибся. Ну а если тебе потребуется какая-то помощь… у нас действительно одна сторона.

Насчет стволов я действительно не шутил, изготовить до миллиона их в год проблем не представляло. Когда есть много маленьких городков с маленькими заводиками, было бы просто глупо некоторые из этих заводиков не сориентировать на выпуск – в случае нужды, конечно – разнообразной военной продукции. Ну а чтобы сделать винтовку вместо, скажем, домкрата, нужно всего два дополнительных станка. Для сверления ствола и для изготовления нарезки в этом стволе. А станки-то простейшие, копеечные – ну а все остальное делается на обычных, универсальных станках, так что обеспечить несколько заводов "ненужным оборудованием" было полезно, просто и недорого, а поэтому для янки и целиком винтовки было бы сделать нетрудно. В особенности потому, что калибр у них был тоже "трехлинейный" и вся запасенная оснастка для производства стволов вполне годилась – а патронник все равно на обычном токарном делается. Но делать винтовки для американцев я не собирался, пусть немцы стараются – им меньше достанется.

И да, сверла – очень непростые сверла – у меня в запасе все же были, так что два десятка мелких заводиков быстренько запустили "простаивающее оборудование" – и уже к середине июля первые пятьдесят тысяч стволов отправились в Германию, а через неделю – уже готовые винтовки отправились из Германии за океан. За Тихий, через Россию: торговлю через Атлантику англичане блокировали практически полностью. Но пока что только этим война и ограничилась.

Самым забавным в этой войне – лично для меня – стало то, что островитяне так и не поняли (поначалу, конечно), что из России в США пошли довольно серьезные поставки военного назначения. Ведь никаких переговоров – на официальном уровне – не было, никаких договоров (на бумаге) не подписывалось, а "Арисаки" в США поставлял вообще Хон Гёнхо, причем на "японских" пароходах поставлял! Что же до "американских Маузеров", то они отправились в путь уже после того, как Британия направила в Россию делегацию чтобы уговорить меня присоединиться в "антиамериканскому союзу". Ну а для начала – продать британцам зерна. Желательно дешево и много.

История – она почему-то склонна повторяться: ко мне на аудиенцию прибыл посол Великобритании Джордж Бьюкенен. Искренне считающий, что визит к русскому канцлеру следует рассматривать как милость с его стороны:

– Господин канцлер, – начал он после формальных приветствий, – правительство Ее Величества желает заключить контракты на поставки зерна и иных видов продовольствия. Так же нас интересуют поставки ряда металлов, в частности алюминия и меди…

– Желания у правительства Ее Величества вполне естественны, не вижу поводов препятствовать. Можете заключать свои контракты.

– Отлично. Мы предлагаем пять фунтов за метрическую тонну пшеницы на условиях DEQ Ливерпуль, Саутгемптон или Мидлсборо. Нас интересуют объемы поставок от трех до пяти миллионов метрических тонн до конца текущего года и…

– Мистер Бьюкенен, вы очень расстроитесь, если узнаете что в России никому не интересно знать чем, с кем и по каким ценам собирается торговать правительство Ее Величества?

– То есть… не интересно, по каким ценам вы будете нам продавать свои товары?

– Не интересно. Просто потому Россия ничего Великобритании продавать не будет. У нас нет лишнего зерна, избытка металлов так же не наблюдается. А продавать кому-то то, что нужно самим – это, согласитесь, было бы не очень умно.

Возможно, британцы и решили обидеться – но не успели: в войне начались боевые действия. Вот только стрелять начали не американцы (ну и не британцы тоже): Хуан Гомес под шумок захватил острова Тринидад и Тобаго, а заодно выбил британцев из Гайаны. Это было сделать нетрудно, войск англичане там держали буквально пару тысяч человек, а флот… единственный британский боевой корабль – случайно оказавшийся в Порт-оф-Спейне крейсер "Эссекс" – был захвачен венесуэльскими пехотинцами просто потому, что большая часть команды на берегу "предавалась пьянству и разврату". Однако Гомес "шумок" использовал умно, он тут же сдал Порт-оф-Спейн и Джорджтаун американцам под "военно-морские базы на время войны".

Понятно, что "Империя, над которой никогда не заходит солнце", подобного хамства стерпеть не смогла. То есть Первый лорд Адмиралтейства стерпеть не смог – и в Венесуэлу отправился могучий флот. Меня всегда восхищала способность Уинстона Черчилля проигрывать все спланированные лично им сражения…

Сам я "в этой жизни" никакой активности в Южной Америке не проявлял. Во-первых, просто некогда было, а во-вторых…

Черт Бариссон в Уругвае имел небольшой бизнес. Ну, склады в Монтевидео, несколько небольших плантаций. Еще парочка заводов была выстроена уже Игнатом Синицыным: старший брат жены изготавливал там "из местных материалов" перевязочные пакеты для русской армии, еще закупал хлопок для русских заводов. И мне в Уругвае большего и не требовалось. А в Венесуэле немножечко активничал уже Рудольф Абель – и его активности хватило, чтобы янки – пока – не захотели венесуэльской нефти. Тяжелая, серы в ней аж пять процентов – ее добывать по нынешнему времени было совершенно невыгодно, разве что на замену мазуту в портах – но такие мизерные объемы янки решили оставить самому Гомесу. Абель же консервами занимался, и на берегах озера Маракайбо консервных фабрик было выстроено десятка два. И столько же "рыбных ферм" для выращивания мальков – ну, чтобы в озере рыба не переводилась. А так как Абель с правительством (в лице Гомеса) делился выручкой, то Хосе предпочел "гарантированный доход" от рыбы сомнительным прибылям от каких-то других потенциальных "партнеров". Тем более что этот гринго активно помогал и промышленность развивать: где там лежат уголь и железная руда я давно уже знал. А как из этого сделать сталь – венесуэльскому президенту рассказали (и показали живьем) американские инженеры, нанятые Абелем…

В свое время мне удалось разобраться, как относительно небольшая банановая компания использовала правительство США для захвата той же Коста-Рики под банановые плантации. И никто – кроме собственно "Юнайтед Фрут" – в эту самую Коста-Рику не лез. Теперь "никто не лез" и в вотчину "Юнайтед Каннери". Ну а то, что для защиты своих "консерваторий" американец решил использовать пушки – то это удивило, вероятно, лишь Круппа – у которого эти пушки и были заказаны. Но Крупп если и удивился, то все равно никому не рассказал: пушек-то было заказано немного, всего-то сорок восемь штук…

Янки пушки по фабрикам расставлять сразу не стал, на склады положил "до времени". Ну а когда время подошло… я думаю, что Гомес и решился оттяпать у британцев землички, когда об этих пушках узнал. А когда британский флот подошел к Тринидаду, о пушках узнали и англичане. Их там двадцать было, еще восемь – на Тобаго, а шестнадцать ушли в Джорджтаун. И четыре остались в запасе – четыре крупповских "семнадцатисантиметровки". Плюющихся семидесятикилограммовыми снарядами на тридцать километров, причем довольно метко…

Алёша Белов даже продавать эти пушки Гомесу не стал: сдал "в аренду", по сотне долларов в день и по триста пятьдесят за каждый выстрел – вдобавок Хуан сам платил зарплату расчетам и премии "за попадания". "Друг Руди" не озолотился на этом, конечно – но британцам стало грустно. Сильно грустно: четыре крейсера и один броненосец они потеряли, а уж сколько кораблей потребовали ремонта…

Черчилль отправил к Венесуэле двадцать четыре линкора – половину из тех, что были в британском флоте и вдвое больше, чем их было у США. Однако "громить наглых дикарей" предстояло старым броненосцам и крейсерам – зачем на диких латинос тратить ресурс современного оружия? Линкоры должны были защитить флот он поползновений янки – но янки-то как раз не поползновели, они только "дымили на горизонте" – дабы островитяне не расслаблялись. Расчеты у пушек Абеля стояли тоже из янки, хотя вроде как "гражданских": мистер Абель всегда предпочитал профессионалов работающих за деньги – с них спрашивать проще. И профессионалы (быстренько Гомесом "зачисленные" в уже венесуэльскую армию, дабы не нарушать всякие конвенции), сумели доказать нанимателю, что свою повышенную зарплату они получают не зря. Так что когда британские флотоводцы осознали, что для потопления старья береговым пушкам потребуется только время – причем небольшое, то решили что Венесуэла вообще не заслуживает их внимания.

Но другая операция, к планированию которой Первый лорд Алмиралтейства руку, очевидно, не приложил, закончилась для Англии весьма успешно. Черчилль тут оказался ни при делах лишь потому, что операция было практически "сухопутной": скрытно собравшиеся в Ванкувере британские солдаты быстренько сгоняли на Аляску и сожгли Ситку, Ном и – чтобы два раза не ходить – Фэрбенкс. До него британцы доплыли (одним батальоном – больше солдат там не требовалось) по речке Танана, а затем по ней же и Юкону спустились до океана, где их подобрали пароходики, вывозящие солдат из Нома. Оккупировать англичане ничего не стали – в смысле, гарнизоны там не оставили, а просто разрушили все причалы в портах… да и города сожгли тоже, чтобы население разбежалось и чинить все там было некому.

Когда янки спохватились, британские войска уже снова сидели в Ванкувере (объявив о присоединении Аляски к Канаде) – и было их там более ста тысяч человек. О чем американцы узнали лишь после попытки захвата этого города – в результате которой британцы заняли долину Беллингхема. Дальше, правда, они наступать не стали из-за сложного рельефа, но попытка янки лишь подтвердила: английская армия сильнее. И вооружена лучше, и воевать обучена неплохо. Да и солдат у них просто больше…

Насколько больше – это показали две британских операции августа: сначала британцы захватили большую часть штата Мэн – вплоть до реки Кеннебек, причем в Огасте реку они перешли и столицу штата тоже захватили. И, судя по тому, что в городе с населением в тринадцать тысяч британцы поставили пятидесятитысячный гарнизон, останавливаться они не собирались. Второе наступление они провели в Минессоте – и захватили все вплоть до городка Дулут – на самом юге озера Супериор – то есть "Верхнего" или "Великого".

Успехи британцев были понятны: только в Канаде было мобилизовано почти полмиллиона человек, а сколько было привезено "из метрополии"… По некоторым прикидкам англичане только индусов притащили тысяч триста – по крайней мере в Минессоте они точно преобладали. А в Мэне гуркхов было сильно за семьдесят тысяч…

Всего британцы собрали в Канаде армию сильно больше миллиона человек – и все они были прекрасно вооружены и обучены… ну, может, не все и не прекрасно, но всяко лучше, чем янки. А у американцев пока получилось собрать около полумиллиона солдат – просто потому что больше было нечем вооружать. И у европейских правительств все больше крепло убеждение в том, что песенка "грубых глупых американцев" спета.

Однако все они не учли двух мелких деталей…

Глава 62

Зоя Новикова домой возвращалась довольная. И повод для радости был весом: все задуманное вышло сделать, причем даже лучше, чем предполагалось. А теперь, если все и дальше пойдет так же хорошо…

Но обсудить эту радость с Любой не получалось: во-первых, председатель Совета дружины сидела на переднем сиденье, рядом с водителем, и что-то считала на бумажке – а мешать ей было невежливо. Впрочем, Люба-то тоже наверняка рада, ведь совсем скоро…

Только догадаться, когда это "скоро" наступит, у Зои никак не получалось. Конечно, можно было бы просто посчитать, но даже Любаша – и та на бумажке считает, а уж в восемь лет считать такие сложные цифры "в уме" было, наверное, и вовсе невозможно.

А началось все весной, в мае – когда Зою приняли в пионеры. Вообще-то не одну Зою, весь класс приняли, но ее-то выбрали председателем Отряда! И она – как председатель – попала на Совет пионерской Дружины!

Собственно, на Совете решался простой вопрос: как для школы купить музыкальные инструменты. Школы обеспечивались мебелью, необходимыми учебными пособиями – ну а всё прочее школьники приобретали сами. Покупали на выручку от продаж того, что делалось самими школьниками на уроках труда – но выручка была крайне невелика, ведь и вещи-то делались самые простые…

В Зоиной школе – из-за того, что учителем труда был отец одной из учениц, работавший еще и мастером на Можайском кирпичном заводе – делались изделия из глины. Не кирпичи – их и завод выпускал в изобилии, а горшки. Цветочные горшки, цена которым была хорошо если пятачок, да и покупались они не очень чтобы хорошо. В городе был небольшой цветочный магазин, в котором продавались и цветы в горшках. Собственно, этот магазин и был основным "покупателем" школьной продукции, но ему горшков нужно было не очень много.

Поэтому горшков немного и делалось: зачем делать больше, если их продать нельзя – и за месяц выходило выручить не больше десяти рублей. А музыкальные инструменты стоили очень дорого, на горшках даже на простое пианино деньги придется лет десять копить. Конечно, можно было попросить денег у мамы, и она может быть и даст… но скорее всего не даст, и не потому что "жалко", а потому что "другим школам будет обидно". И на Совете Зоя предложила продавать не цветочные горшки, а цветы в горшках. Ведь в цветочном магазине один цветок в горшке стоил уже копеек двадцать пять, а некоторые цветы стоили и несколько рублей!

Зоя была девочкой сообразительной, у нее хватило ума понять, что с магазином, всему городу известным, им конкурировать будет очень сложно. Но ведь там продавались лишь красивые, но вонючие герани, фикусы и – очень дорого, за два года так никто их и не купил – две пальмы в кадках. Но если продавать другие цветы…

Какие цветы – Зоя уже знала, и с товарищами знанием поделилась. Конечно, тут же ей пришлось отвечать на кучу вопросов, но после того, как на Совет пригласили учительницу ботаники, на все вопросы ответы нашлись. Ну а чуть позже не только Зоина комната, и не только кабинет ботаники, но и почти все квартиры, в которых проживали школьники из второй Можайской школы, и почти все классы в самой школе превратились в своеобразные оранжереи.

А старшие школьники почти все лето занимались, как сказала мама, трудовым героизмом – лепили горшки, строили этажерки… А потом Нина Дмитриевна сказала, что если пионеры цветы до сентября не продадут, то уроков ботаники в школе не будет: негде их проводить, весь кабинет цветами заставлен…

Родители школьников, конечно, купили много цветов, и почти двести пятьдесят рублей выручки намекнули, что идея была не самой глупой. Но как продать оставшееся? На прямой вопрос мама сказала "решай сама", и Зоя – конечно, маму предупредив – поехала в Москву. Ведь Москва – город куда как больше Можайска…

В начале мая ко мне в гости внезапно приехала старшая Машкина дочь. То есть внезапным было то, что она приехала одна (ну, если не считать двух девушек-телохранительниц: Машка параноиком не была, "но это не значит, что за вами не следят"). Приехала девочка строго по делу: ей зачем-то понадобились отводки от цветов, которые у нас в квартире росли. Цветы в доме я люблю – если за ними самому ухаживать не надо, так что их было у нас много. Самых разных – Камилле они тоже очень нравились, и для нее я заказывал всякие растения чуть ли не со всего мира.

А Зое – бедные девочки из охраны, из Можайска часа два ехать, а они явились еще до завтрака – я перед уходом на службу сказал, что пусть берет что хочет, быстренько рассказал как что укоренять, добавил, что если ей еще чего-то экзотического захочется, то пусть идет в Ботанический сад… В общем, когда я вернулся вечером домой, на большинстве цветов оставалось по паре веточек. А канарский плющ с трехцветными листьями просто исчез.

Я подумал, что девочка сильно увлеклась (а новый отросток плюща жене принес с работы, его уже многие девочки у себя выращивать стали), но в последний день августа Зоя снова приехала и сообщила, что они "вырастили тыщщи цветов на продажу чтобы купить в школу музыкальные инструменты, но в Можайске их продавать некому". И попросила выделить ей магазин в Москве…

С магазином-то я проблем не видел: "Детский мир" только что выстроили и на первом этаже уже вовсю продавали товары для школьников. Но четыре оставшихся стояли пока пустые – и я предложил "внучке" самой там выбрать подходящий прилавок на втором – ну а остальные… Школы я старался обеспечить самым необходимым, поскольку "не самого" было мало, а лишних денег у меня не было. Да и никогда не будет – а ведь школьники очень многое сами делали. В том числе и на продажу – чтобы купить это самое "не самое". Но вот продавать им поделки-то было практически негде!

Зашел к Юсуповой, предложил сделать две вещи: организовать уже сеть магазинов "Детский мир" и в них устроить продажи школьных поделок. Пользы будет много, ведь часто школьники делали то, на что у "казенной" промышленности нет ни времени, ни сил. Хотя бы те же игрушки…

Зинаида Николаевна идеей заинтересовалась, после чего я выкинул проблему из головы. Хотя я бы ее и так выкинул: события в мире развивались уж очень как-то "непредсказуемо".

Первого сентября компания "Гебрюдер Маузер" разорвала контракт с американцами – после отгрузки сотни с небольшим тысяч винтовок. Формально – "в связи с правительственным заказом", что контрактом оговорено было, а на самом деле…

Я не знаю, как британцы уговорили Вильгельма, но как-то уговорили – и поток немецких винтовок в США иссяк. "Арисаки" из России и Кореи уже все были переправлены через океан – их около трехсот сорока тысяч получилось наскрести Гёнхо и мне во всех наших арсеналах. Сами же янки были в состоянии делать винтовок максимум тысяч по сто в год – приличных, я имею в виду. И главной причиной этого была невозможность делать большее число стволов для этих винтовок…

Ствол сделать – это же сначала требуется просверлить железную палку вдоль, причем ровно просверлить. Поэтому сильно давить на сверло нельзя: тонкое и длинное оно изогнется – и все, палку выбрасывать можно. В результате сверлить ствол – дело медленное и печальное, на сверловку уходит хорошо если минут сорок, а чаще – пара часов. Собственно, именно поэтому "бракованные стволы" использовались для выделки всяких пистолетов и револьверов: чтобы хоть как-то дорогущие дырявые палки с пользой применить.

Мне длинные американские сверла для изготовления стволов нафиг не нужны были, я их заказывал чтобы "умы не смущать". Сверла делались у меня свои, отечественные: длинная толстостенная трубка, на конце – насадка стальная с твердосплавным наконечником. В насадке тоже дырочки были сделаны – чтобы качать эмульсию охлаждающую. И ствол для винтовки таким сверлом дырявился минуты за три…

Причем дырка сверлилась очень ровная. Потому что заготовки делались хитрые, я сам придумал как их делать. Железо-то – оно мягкое. Ну, по сравнению со сталями. Поэтому легированную сталь отливали в формы-"бочки", длиной за пару метров и диаметром в двенадцать дюймов. А посередине формы вставлялась железная палка в полтора дюйма толщиной…

После прокатки отливки из стана вылезала палка уже стальная, в которой сердцевина – примерно на пару миллиметров – была из мягкого железа. И когда ее сверлили, то сверло само выставлялось по центру. Конечно, поначалу металлурги меня с какашками смешали: вокруг железной сердцевины все легирование летело к черту. Но – миллиметра на полтора максимум, а дырка делалась шестимиллиметровая, так что заготовка получалась годная. Причем – практически всегда. И один рабочий на одном станке мог делать по двадцать заготовок для стволов в час. А шестьдесят рабочих на двадцати станках в три смены – почти по десять тысяч стволов в сутки…

То есть не стволов, а все же заготовок. Которые шестьдесят других рабочих на двадцати других станках уже "доводили до кондиции". На простых (ну, не очень сложных скорее) "строгальных" станках, на которых хитрая насадка с пятью плавающими "твердосплавными" резцами снимала со стволов стружку в пять соток. За четыре прохода (то есть за четыре секунды) со всей поверхности ствола, за двадцать проходов (и секунд) получался ствол калибра шесть с половиной миллиметров, а за минуту – уже трехлинейный. Затем на этом же станке (с переключением механизма вращения заготовки) еще за пять секунд в стволе нарезалась резьба – и готовый ствол (причем любого желаемого калибра) можно было отправлять на сборку. Конечно, для стволов больше шести с половиной миллиметров ствол получался "не совсем круглый", но некоторая "полигональность" на трехлинейном отклонялась от "идеального круга" примерно на двадцать пять тысячных миллиметра, столько янки даже измерить на нарезном стволе не смогут – так что сойдет. При ремонте "китайских" Манлихеров стволы получались даже лучше оригинальных – так что янки уж точно не обидятся…

И я особо не обижусь: после того, как резцы догадались "сверху" покрывать пирохромом, комплекта хватало на изготовление тысячи стволов минимум, а иногда и на пару тысяч – так что и расходы на производство казались много ниже дохода. А "в стружку" уходило большей частью простое (и дешевое) железо – так что и на сырье расходы были минимальными.

Нет, брак все равно выходил, процентов десять палок шли в переплавку. Но при такой производительности это не очень и обидно – так что я подписал контракт с американцами на поставку трехсот тысяч стволов в месяц будучи в полной уверенности, что заказ будет выполнен. Потому что "мобилизационный запас оборудования" подразумевал изготовление в случае острой необходимости до миллиона стволов в месяц.

Все остальное янки могли изготовить и сами – ну и делали. Затворные рамы для винтовок делались на автомобильных, паровозных заводах, Смит-Корона – выпускающая вообще-то пишущие машинки – делала десятками тысяч затворы, кто-то еще – всякие прочие детальки… когда в стране двенадцать тысяч разных металлообрабатывающих заводов и заводиков с двумя с половиной миллионами квалифицированных рабочих, триста тысяч винтовок можно изготовить за месяц напильниками и зубилами. Ну, если есть готовые стволы…

А если есть готовые химические производства, то все эти стволы несложно обеспечить и боеприпасами. Хлопка на Юге собрали немало, чилийской селитры "на удобрения" тоже запас имелся – так что пороха всем хватит. Хватит меди и цинка чтобы делать гильзы, а чтобы из заготовок собирать патроны… британцы не учли, что в США все еще не умерла "традиция" переснаряжать патроны "на коленке". В смысле, ручных машинок для такой работы у народа имелось несколько десятков тысяч. И янки задействовали почти все из них.

Вдобавок янки заказали миллиард винтовочных патронов у японцев. Мне это не очень понравилось, тем более не понравилось потому, что для производства американца поставили в Японию (причем бесплатно) меди, свинца и цинка на два миллиарда – в довесок к сорока миллионам долларов "за работу", но меня-то в этой сделке ничто как бы и не касалось. Впрочем, лишний миллиард патронов у самих японцев вряд ли их в скором времени сподвигнет на войну с Россией. Зато американские войска таким способом легко и быстро решили проблему со стрелковым оружием, ведь японцы патроны им из своих арсеналов сразу продали.

Да, пушек так много и быстро наделать не выйдет, но можно наделать кое-что иное. Например – пулеметы, и до сентября Кольт собрал почти двадцать тысяч пулеметов Браунинга. Так себе пулемет, на мой вкус (то есть чисто эстетически) пулемет Хочкисса был лучше. Но двадцать тысяч – это уже внушает. Собственно, наступления британцев пулеметами и были остановлены, ведь нехватки патронов у их противников не случилось.

А затем стало хуже…

Роджерс ведь не просто так первым делом запросил моторы. Хреновенькие, но по нынешним временам вообще хайтек. На самом деле это была V-образная "восьмерка", разработанная Степаном Рейнсдорфом на базе "газовского" автомобильного мотора для "средних" грузовиков. Только алюминиевая и под восемьдесят восьмой бензин: ее Рейнсдорф сделал "по многочисленным просьбам" авиалюбителей из Московского аэроклуба. И мотор этот очень подошел к самолету Гленна Кёртисса: этот американский изготовитель мотоциклов и крутой авиатор сконструировал вполне себе самолет, который неплохо летал и с собственным Кёртиссовским мотором. Весом в двести кил и мощностью в девяносто сил. А с мотором в полтораста сил весом в сто двадцать килограмм он стал летать еще лучше – и таскать до трехсот килограмм бомб.

То есть таскать бомбы самолетики эти начали где-то с середины сентября…

Англичане и их "болельщики" не учли того незначительного момента, что у янки практически все необходимое было под руками, а британцам нужно было все, для войны потребное, тащить через океан. Прокормить армию можно было и местными продуктами, а вот стрелять…

Еще британцы сильно недооценили "личностный фактор". На последних выборах президентом снова стал Теодор Рузвельт – победив своего бывшего военного министра и оттрубившего один срок в Белом доме Вильяма Тафта. Демократам "в этой жизни" сильно не повезло: поддерживающие их банкиры ротшильдовского пула сами практически остались без штанов, а среди республиканцев за Тедди сыграла роль и харизма, и более чем успешная экономическая политика. Ну да, я ему в этом несколько "помог" – в экономике, обеспечив повышенный спрос на станки. А Тафт пришел когда я уже переключался на прокорм со своего поля – и на последних выборах народ "вспомнил о тучных годах" под управлением Тедди. Причем "вспомнил" весьма своеобразно: прежние его инициативы большинству были совершенно непонятны – но результат всех радовал. И поэтому сейчас народ принимал все, что Рузвельт делал – и массово одобрял любые предлагаемые им законы.

"Закон о городских бездельниках", принятый с подачи Рузвельта, собрал в армию прежде всего городскую бедноту. А заодно – и более чем изрядно проредил гангстерские банды: безработный горожанин считался мобилизованным сразу как полицейский или представитель комендатуры сообщал ему о данном факте, а дезертиры уже "по закону военного времени" просто расстреливались. С учетом того, что бандиты как правило были полиции прекрасно известны, а улики собирать было сложно, долго и опасно, шансов у гангстеров мобилизации избежать было крайне немного. А если отметить, что их – по особому, хотя и негласному распоряжению – отправляли в части, где офицерами служили южане…

Должен отметить, что Тедди Рузвельт, учитывая хоть и временную, но зависимость от России, позвонил мне и поинтересовался что же делать с русскими подданными. На что получил полностью удовлетворивший его ответ что "подданных теперь у России нет, а граждане пусть покажут новый русский паспорт". И в результате почти четверть миллиона "религиозных бегунцов" из России дружно потопали на фронт: в США им религия уже держать в руках оружие не запрещала. Во-первых, потому что янки воюют за справедливость. А во-вторых, дезертиров по закону военного времени…

Пока что война в Америке слегка отложила войну в Европе. У меня не было ни малейших сомнений в том, что это – очень ненадолго, однако вопрос "с кем придется воевать" оставался открытым.

То есть было почти ясно, что воевать придется с Германией и Австро-Венгрией: эти ребята уж больно громко хотели Малороссию. Однако начало закрадываться подозрение, что на помощь им придет и Британия, а там и французы с итальянцами подтянутся. По крайней мере Бьюкенен принес мне ноту британского правительства с требованием немедленно прекратить "поставки военных товаров" в США. Сбили, похоже, несколько самолетов Кёртиса… Кстати, у него – несмотря на приобретенную лицензию – повторить мой мотор не получалось, так что по тысяче моторов в месяц я продолжал отгружать за океан. Ну да, заокеанские инженеры пересчитали метрическую размерность в свою дюймовую, чуток подправили – и на больших оборотах мотор начал трястись как бешеный. А насчет балансировки шатунов они не спрашивали…

То есть янки, конечно же, про балансировку и сами знали. Однако Жуковский, рассчитывавший этот мотор Рейнсдорфу, отметил, что легкий и очень – по нынешним временам – высокоскоростной мотор дает не круговое "вращение" этой детальки, а движение по весьма непростой траектории за счет упругости шатунов, и литая (и очень "кривая") надпись "завод № 10" на противовесах как раз и смещала центр тяжести на потребные доли миллиметра.

Я бы может и согласился с предложениями англичан – но денег мне они не предложили для компенсации "недополученных прибылей", а даже та небольшая копеечка, которую янки платили за винтовочные стволы и моторы, помогала мне слегка ускорить собственную индустриализацию и пренебрегать этим было бы глупо. То есть за вырученные деньги удалось полностью укомплектовать станками (не столько американскими, сколько бельгийскими и шведскими) срочно расширенный автозавод в Городце – куда было полностью передано производство "ГАЗ-51". А в Арзамасе на конвейер был поставлен грузовик с ностальгически радующим меня названием "ЗиЛ-130": ну что "завод инженера Лихачева" – это понятно. А сто тридцать – это мощность двигателя. Внешне машина тоже что-то очень мне напоминала – но тут уж я постарался насчет "дизайна", правда изобразил скорее всего ГАЗ годов так девяностых, с прямоугольным носом…

До конца года Лихачев обещал довести производство до восьмидесяти грузовиков в сутки, а в Городце завод уже делал по полсотни машин – но там уже отлаженная модель делалась и народ из Арзамаса составлял больше половины рабочих. А вот в Миассе… мотор-то для "Урала" был уже в производстве освоен, и я решил строить "Уралы" на их "исторической родине". Идея была красивой – но сейчас уже полностью выстроенный завод в день делал хорошо если две машины: рабочие только учились. И учились медленно – но тут уж ничего поделать было невозможно. Семь классов образования – оно лучше чем четыре, но с семью классами можно всерьез только в ПТУ идти еще пару лет осваивать специальность. А пока из десяти тысяч рабочих завода взрослых-то было чуть больше четырехсот человек…

Еще бы пару лет… к лету четырнадцатого года школы-семилетки выдали вторые выпуски, сто с небольшим тысяч человек. А в прошлом году выпускников было вообще около тридцати тысяч. Но и в прошлом году, и в этом тысяч по двадцать пошли учиться дальше – в десятилетки. Это хорошо – они потом в институты пойдут и станут инженерами, врачами, учеными. Но пока образованных рабочих не хватает катастрофически, я уже не говорю про инженеров. Хотя нынешний выпуск инженеров уже превысил две тысячи человек, но за год заводов больше строилось! И в результате у меня появился авиазавод, на котором был всего один-единственный инженер…

Сережа Никитин два года назад закончил Технилище – которое ежегодно теперь выпускало сотни четыре инженеров. И работать отправился в Тюратам, в конструкторское бюро Григоровича. Но там он умудрился с Димой разругаться – причем исключительно по работе: вместо заказанного "грузовика" на три тонны он "доработал" неудачную машину "в противоположном направлении". Сконструированный Никитиным самолет поднимал всего тонну груза, да и тащить он мог эту тонну только на тысячу километров. На двух движках по сто пятьдесят сил мог тащить, но главное заключалось в том, что самолет этот с деревянным клееным каркасом обходился чуть дороже десяти тысяч рублей.

Мне самолет понравился – экономичностью. После небольшой доработки (Рейнсдорф сделал двенадцатицилиндровую версию мотора на двести двадцать сил, и у самолета длина разбега сократилась до четырехсот метров) машину я решил запустить в серию. Для производства был выстроен новый авиазавод… ну, в смысле в одном из новых городков были поставлены четыре арочных ангара и два обычных – хотя и небольших – механических цеха. Ну еще двухэтажный домик, изображающий из себя контору. А главным туда как раз Сережа Никитин и был направлен.

Место было выбрано сказочное: в сотне километров от Орска геологи Иоссы нашли залежи асбеста и там началось строительство карьера – и рабочего городка, конечно. Сказочность заключалась в том, что ближайшая деревня лежала в сорока километрах – и Сережа вот уже год не мог найти себе помощников. В смысле инженеров, все же рабочих Слава ему отправил, заняв, правда, больше половины жилья, выстроенного для горняков. Ну да асбест – штука нужная, однако на войне самолеты, пожалуй, поважнее будут. А дома – так выстроит еще. Скоро. Как только ресурсы найдутся…

Осталось только догадаться, где эти самые ресурсы найти: до широких слоев трудящихся инженерных масс уже дошло, что полезная инициатива приветствуется, и число инициативников начало потихоньку зашкаливать. Конечно, большую их часть перехватывал Слава Петрашкевич – и старался даже из них извлечь какую-то пользу для страны. Но иногда и он пасовал – просто потому, что был не в состоянии разобраться в том, полезна инициатива или наоборот. И тогда творческие личности попадали в мой секретариат, а иногда – и в кабинет.

Хорошо, что в секретариате такие визиты были полностью подготовленными. Так что когда перед Рождеством ко мне в кабинет вошли сразу пять человек, я уже представлял о чем предстоит ругаться. Ну, в общих чертах, поскольку Иосиф Виссарионович обозначил тему совещания как "вопрос шлюзования Волги" и приложил список участников: министр Пузыревский, инженер Кржижановский, председатель Госплана Струмилло-Перташкевич, инженер Графтио – так что я к совещанию подготовился.

– Ну, что у вас, Глеб Максимилианович? – спросил я как только визитеры расселись у стола. Мне был очень интересен "большевик", публично заявивший, что "состоять в одной партии с Ульяновым значит публично признать себя подонком". Не в этой жизни заявивший, но я его запомнил.

– Я против – первым ответил Нестор Платонович, опередив растерявшегося было Кржижановского: Глеб Максимилианович-то меня в первый раз в жизни видел и не совсем понимал, откуда я его знаю. Но объяснять я не стал – да и не собирался: в худшем случае появится еще одна легенда про "всезнающего канцлера", что может быть даже подвигнет людей работать еще тщательнее…

– Я знаю, но сначала мне все же стоит выслушать господина Кржижановского. Тем более, что вы ошибаетесь.

– И в чем это я ошибаюсь?

– В том, что против. Впрочем, Глеб Максимилианович тоже ошибается, и сегодняшней нашей задачей будет из двух ошибочных мнений вывести правильное решение.

– А в чем тогда, по вашему, ошибаюсь я? – Кржижановский выглядел уже совсем… удивленным, что ли. – И в чем тогда вы видите ошибку Нестора Платоновича? Мы же даже не рассказали, в чем суть нашего спора…

– Попробую угадать. Вы же, как правоверный борец за светлое электрическое будущее наверняка пришли с проектом электростанции на Волге, так?

– Так.

– А Нестор Платонович искренне считает, что на равнинных реках строить гидростанции неправильно, поскольку мало того что затапливается много земли, так еще резко увеличивается испарение и подтопление окружающей территории. И в этом он прав – но гидростанции строить можно и даже нужно. Вот если мы рассмотрим ГЭС у Царицына, то при расчетном подпоре метров, скажем, в двадцать – чтобы до Саратова судоходство стало беспрепятственным – затопится около трех тысяч квадратных километров земли, что очень плохо: в хороший год это недобор шести миллионов тонн зерна. Причем почти тысяча километров водохранилища будет с глубиной меньше двух метров, то есть фактически работать больше на испарение чем на водоудержание – а это вообще безобразие. Так что по хорошему нужно углубить то, что будет глубже двух метров и поднять метра на три то, что при нынешнем рельефе будет меньше двух. То есть с тысячи километров снять плодородный слой земли… с трех тысяч, затапливать почву все же просто глупо. Затем тысячу километров поднять – в среднем хотя бы метра на два, углубив остальные две тысячи, а затем на поднятое насыпать ранее снятую почву. И только затем приступать к строительству станции. Понятно, что перекинуть быстренько пару миллиардов кубометров земли не выйдет, но если все подготовить заранее, то можно будет углубление и подсыпание оставить на второй этап, используя уже плавучие земснаряды – как сейчас делается на Иваньковском водохранилище…

– Вообще-то у меня предложения были по станции на Самарской луке…

– Это уже лучше – реку нужно начинать шлюзовать сверху. Но там, пожалуй, двадцатиметровый подпор земли затопит раза в два больше…

– Почему двадцатиметровый? На Самарской луке перепад около шести метров, и если поставить плотину по типу Асуанской и поднять уровень в устье Усы на пару метров, то станция на сто пятьдесят мегаватт – или даже на сто семьдесят пять…

– Если спрямлять русло Волги на луке… – начал кипятиться Пузеревский.

– Господа, стоп. Вы пришли ко мне спорить по поводу станции на полтораста мегаватт? Генрих Осипович, вы тоже?

– Нет. Я против предложения господина Кржижановского потому, что сейчас на Нарве станцию на сто двадцать мегаватт можно выстроить впятеро дешевле и втрое быстрее и я не вижу смысла…

– Согласен с вами. Сейчас… в общем, приступайте к проектированию станции на Нарве, деньги я изыщу. Что же касается Волги… Глеб Максимилианович, вы проявили инициативу – вам и разгребать. Но пользы от нынешнего вашего предложения я не вижу совершенно… погодите! Еще раз: на Самарской луке брать даже пару сотен мегаватт смысла не имеет просто потому, что там можно – и нужно – брать пару гигаватт минимум. А всего с Волги – и Камы, конечно – если мы возьмем меньше десяти гигаватт, то потомки назовут нас болванами и правильно сделают. Значит так, вы займитесь проектированием настоящих гидростанций. Сверху вниз – так строить удобнее, и регулирование строка проще проводить. Скажем… – я стал водить пальцем по заранее выложенной на стол карте, вспоминая где в СССР размещались ГЭС – Рыбинск, далее… Городец, Ставрополь, Балаково, Царицын. Да, пожалуй еще Углич – это на Волге. Скажем Углич – сто, Рыбинск – триста, Городец… уже почти гигаватт, Ставрополь – два гига, Балаково – один, два у Царицына – получается шесть. Это – минимум, на деле можно получить больше. И пару гигаватт можно и нужно взять с Камы. А как все это взять – вы и спроектируете.

– Я не большой специалист по гидростанциям…

– Знаю. Но вы – раз не боитесь проявлять эту самую инициативу – назначаетесь директором… директором проектного института по гидроэнергетике. И все что вам для этой гидроэнергетики потребуется – сами сделаете.

– Я не…

– Я тоже не. Но приходится – ведь если мы не сделаем, то никто не сделает. Кстати, Генрих Осипович… я тут подумал, что в верховьях Иртыша, ниже озера Зайсан, по рельефу сам бог велел выстроить несколько станций на полгигаватта каждая. Не поглядите на досуге?

– Волков, ты нашел новый фонтан денег? – недовольным голосом поинтересовался Слава после того как в кабинете мы остались втроем. – Ты ведь сейчас на миллиард наговорил, не меньше.

– Ну не знаю, затраты считать – это твоя работа. Моя – добывать деньги, которые ты тратить будешь. Но я так считаю: один гигаватт мощности ГЭС – это пара миллионов тонн угля. Пять миллионов рублей экономии в год только на топливе. Так что все окупится на одном угле лет за двадцать. А если посчитать, во что встанут угольные электростанции такой же мощности…

– Допустим, ты меня уговорил. Но только из каких средств все это строить? Средства-то нужно сначала вложить…

– А я не знаю. То есть знаю что средств нет. Сейчас нет, но и строить станции на Волге можно будет начинать лет через пять – когда заработают новые заводы по выпуску турбин и генераторов. Так что у тебя есть время придумать где все нужное изыскать.

– А пока ты на свои "закрытые проекты" тратишь почти четверть бюджета…

– Слава, если ты не забыл, сейчас идет война.

– Англичане воюют американцев – нам-то какое дело? Ну да, миллионов пятьдесят мы на этом заработаем…

– Да ни хрена мы не заработаем! Фактически мы сейчас просто платим американцам за то, что на нас никто не нападает! Вопрос в том, на сколько у них выйдет задержать войну в Европе – и, боюсь, надолго их не хватит.

– Вы считаете, что американцы войну проиграют? – спросил молчавший до этого момента Иосиф Виссарионович.

– Проиграют англичане, просто из-за транспортных проблем проиграют. Но проиграют они очень немного…

– Это как? Как можно немного проиграть войну?

– В Америке англичане не победят, янки по факту заберут себе часть британских колоний… небольшую часть. Военные потери – в людях, в ресурсах – будут относительно невелики, но армии наберутся боевого опыта – и британцы захотят компенсировать потери. За наш счет и чужими руками – и они уже готовятся это сделать.

– Каким же образом?

– Вогак сообщил, что по его данным Германия уже получила уверения в том, что Британия не возражает против захвата Германией территорий царства Польского и большей части Малороссии. Туркам предлагается забрать себе Закавказье – при условии, что Баку отойдет Британии.

– Но Германия в Америке не воевала, так что боевой опыт…

– Сама Британия ударит по нам с севера – после того, как Германия измотает уже нашу армию. И с юга вслед за турками.

– Но они и так воюют с США. Вряд ли они рискнут начинать войну и в Европе, будучи заняты там.

– С американцами они скоро заключат мир. Потому что война никому не дала существенных выгод, а убытки растут с обеих сторон. А после заключения мира янки с удовольствием будут продавать Британии все, что потребуется.

– Тогда зачем мы помогает Америке? Не лучше ли было делать оружие для русской армии?

– Янки нужна не мучительная, а блистательная победа – по внутриполитическим причинам нужна. И пока мы поставляем им военные товары, они на таковую надежды не теряют. А посему – пока не заключают мир, так что у нас появляется время на то, чтобы подготовиться к войне.

– Но мы не готовимся! Сейчас мы занимались обсуждением постройки гидростанций через пять-десять лет. Но война-то, по вашим словам, начнется много раньше!

– Мы готовимся. Сейчас войны выигрывают не солдаты, а рабочие. И мы каждый день запускаем новые заводы, на которых новые рабочие помогут войну не проиграть.

– А как, к примеру, помогут выиграть войну рабочие завода… – Иосиф Виссарионович взял со стола положенную им же папку с отчетами по завершившимся за неделю стройкам – вот, завода нагревательных приборов?

– Они-то как раз помогут очень сильно…

Глава 63

Вторая встреча с этим странным русским состоялась через день после первой. Но за эти два дня произошло столько интересного, что казалось, будто между встречами прошли месяцы.

Да, русские умеют удивлять – подумал дон Хуан, – так что, пожалуй, стоит принять их предложения. Тем более что денег они не просят, а наоборот предлагают. Не сразу, зато очень много. И, судя по тому, что они уже успели сделать, обещания свои они выполняют.

– Дон Алехандро, скажу честно: кино ваше я посмотрел с огромным удовольствием. Вы не могли бы мне рассказать немного поподробнее о том, как вы это сделали? А то что получается – видно прекрасно, а как это получается – совершенно непонятно.

– Боюсь, дон Хуан, я не смогу этого рассказать. Потому что сам не очень хорошо понимаю как. Есть специальные люди, они за работу получают очень специальные деньги – и меня не волнует, как они достигают результата. Хотя, конечно, было бы и самому интересно знать – но специальных людей так много, что просто времени не хватит разбираться во всем, что они делают.

– Как я вас понимаю! Да и влезать во всякие мелочи – это на самом деле не входит в обязанности руководителя. Чаще всего не входит… Нам свыше уготовано заниматься серьезными делами, так что ими мы, пожалуй, и займемся. Я успел обдумать ваши предложения, и они мне кажутся очень перспективными. Есть только одно мелкое препятствие… даже не препятствие, а так… Сейчас пути сообщения между нашими странами затруднены – я имею в виду, если через Атлантику двигаться. А у нас выхода к Тихому океану пока нет…

– Уважаемый дон Хуан, при всем уважении к вам должен сказать, что мы категорически не поддерживаем, даже осуждаем любые действия, которые могут быть названы "агрессией"… я не имею в виду Тринидад, Гайану: это все же был ответ на агрессию как раз британскую против вашего союзника. И если ваш сосед совершит неспровоцированную – это слово русский сильно выделил голосом – агрессию, то вы, конечно, получите моральное право на некоторую компенсацию, и мы будем готовы даже оказать вам определенную помощь. Но сейчас…

– Я понимаю, сейчас вам самим помощь не помешала бы. И я готов ее оказать – но мы снова упираемся в то, что Тихий океан от нас пока слишком далеко. Кстати, то что вас тут нет… как вы теперь собираетесь попасть туда, где вы сейчас есть?

– Наверное так же, как и сюда, только в противоположном направлении, а вы хотите чтобы я захватил и ваших дипломатов? Это, думаю, не создаст особых проблем – если они будут готовы в течение пары дней. Больше, простите, просто не могу ждать.

– Я не об этом. Просто, боюсь, у меня для вас сегодня есть плохие новости…

Зимой Камилла – в очередной, и как она сказала, в последний раз "выйдя из декрета" – менее чем за пару месяцев изобрела весьма забавный способ очистки нефти от серы. Точнее, она придумала способ добычи серы из нефти: кислоты промышленность требовала все больше, а тут как раз высокосернистая нефть из Башкирии пошла. Способ недорогой (с точки зрения нефти): эта самая нефть просто прогонялась – в подогретом виде – через пористое железо, и из него получался… в общем, что-то вроде пирита. С точки зрения серы все было несколько сложнее: из получившегося какими-то непростыми химикалиями снова делалось это пористое железо, ну и сера конечно. Способ оказался забавный, но очень полезный: в результате серы в нефти практически не оставалось, что сильно повышало долговечность гидрокрекинговых установок. И – попутно – позволило добывать бензин с октановыми числами близкими к сотне. Не очень много, но если рассматривать такой бензин как топливо исключительно для самолетов… как раз авиабензин почему-то из очищенной таким образом башкирской нефти получался дешевле, чем из бакинской.

Вениамин Горянин – главный конструктор нынешних истребителей – получил от Кости Забелина "звезду" на девятьсот пятьдесят сил и применил ее с большой пользой. Взяв за основу свою же собственную "Осу", получившей, наконец, и армейский индекс "И-4", он ее утяжелил – забронировав титаном кабину с моторным отсеком и установив под крыльями шесть пилонов для подвесного оружия. Пока что "подвесного" было в производстве немного: автоматическая пушка-"дюймовочка" с магазином на полсотни патронов, пятилинейный пулемет с магазином уже на полторы сотни патронов и разработанная Бенсоном стадвадцатимиллиметровая ракета. Но это – пока, Павел Афанасьевич усиленно разрабатывал (с моей подачи) уже кассету для трех или четырех трехдюймовых ракет (ну и сами ракеты, конечно), а двое инженеров у самого Горянина срочно придумывали подвесные кассеты для маленьких бомб. Вроде получался неплохой такой штурмовик… а к Новому году их вообще должно было получиться два!

Правда сам самолет, получивший название "Шершень" и индекс "Ш-1" – не потому что "Шершень, а потому что "штурмовик" – стал металлическим уже целиком: на первых испытаниях (хорошо, что наземных) струя огня из ракеты подожгла пластиковое крыло. Но алюминия, как успел сообщить мне Роджерс, я делал больше всех в мире – так что не смертельно.

Генри успел мне это сказать, но до пятнадцатого года не дожил. Еще весной, после нашего с ним телефонного разговора, тихонько ушел из жизни Сэм, а через полгода и сам Генри оправился на встречу со старым другом. В этой жизни мы с ним даже друзьями не стали: так – хорошие знакомые и уважающие друг друга дельцы. Но я-то не забыл – и мне стало очень грустно. Но то – мне…

У меня складывалось впечатление, что именно Генри был "мотором" той группы американских политиков, которая желала полной и окончательной победы над Британией. А еще – что такое же впечатление складывалась и у англичан. По крайней мере через неделю после смерти Генри британцы провели две довольно локальных, но "показательных" операции и предложили провести мирные переговоры. Операции на самом деле были сложными: первая состояла в форсировании реки Детройт и захвате одноименного города, а вторая – форсирование Ниагары и захват Буффало. Обе операции прошли у англичан с удивительно небольшими потерями – перед началом форсирования рек они просто выпустили по несколько тысяч снарядов из шестидюймовок и сопротивляться у янки стало особо некому. Ну а то, что два города просто превратились в руины – да кого это волнует? Тем более, что гражданское население оттуда еще раньше почти все убежало.

В ответ янки, правда, с самолетов смешали с грязью изрядную часть Торонто, а через пару дней отбили города обратно… в смысле, британцы их сами оставили – но "партия Роджерса" оказалась в меньшинстве и в самом начале пятнадцатого года стороны заключили мир. Практически "без аннексий и контрибуций", как любил говорить (в другом мире) Ильич: на континенте англичане вернулись на старую канадскую границу, а вот карибские острова остались за янки. Правда, "в обмен на Аляску", и, вроде бы, американцы пообещали не вмешиваться в дела британцев в Венесуэле – по крайней мере пока речь идет о захваченных Гомесом территориях.

Пожалуй, последнее условие и примирило британцев с потерей Ямайки и Доминиканы – ведь золото-то янки с Аляски уже выгребли и "снежная пустыня" была плохой заменой плодородных Кариб – но в Венесуэле-то всякого "вкусного" побольше, однако лично мне это очень не понравилось. Прежде всего тем, что победа над Венесуэлой – а британцы, не связанные войной с Америкой, ее одержали бы безусловно – Британскую империю существенно усиливала именно в военном плане: Гомес уже начал собирать каучук с плантаций гевеи, консервная промышленность, развитая там Беловым, обеспечила бы английскую армию продуктами. Вдобавок у Венесуэлы были пушки – очень неплохие, хотя и немного, а трактора… Алеша Белов выстроил в Венесуэле завод по выпуску калоризационных тракторов, неплохо работающих на местной нефти – и было их уже построено тысяч двадцать. Учитывая, что в самой Англии тракторов было меньше десяти тысяч…

Оставалось надеяться, что Хуан "остался таким, как прежде" – то есть довольно странным, но искренним патриотом. И мне было что ему предложить – но для этого нужно было с ним встретиться. Когда я рассказал об этом дома, Камилла грустно усмехнулась:

– Я помню, как ты говорил что нам придется олицетворять всю Россию. Там, на германском пароходе… Раз надо, то олицетворяй. А я постараюсь тут сделать все, что для этого потребуется.

На небольшом заседании в Совмине тяжело вздохнул уже Штюрмер:

– Я даже не знаю, как такую встречу устроить, ведь в Венесуэле у нас и посольства нет. Только консул в Ла-Гуайре, да и тот, извините, голландец. Я, конечно, приложу все силы…

– Борис Владимирович, я вас по иному поводу на совещание пригласил. Встречу с Гомесом я сам организую, вам же нужно будет подобрать состав посольства – думаю, где-то весной мы официальные дипломатические отношения установим. И вам же нужно будет подготовить здание для посольства уже Венесуэлы в Посольском квартале. Ну и все остальное…

– А мне что делать предстоит? – поинтересовался Генрих Мюллер.

– Подготовить к отправке в Южную Америку пару дюжин цементных заводов с шахтными печами, документацию переведите на английский, а лучше – на испанский. Подумайте, где и как обучить работе на них рабочих – испаноязычных. Учить будем у нас, в России.

– Понятно, – усмехнулся Африканыч, – ты собрался там электростанции строить. А я буду опять делать дополнительные генераторы. Но ты учти, у меня все, что я могу сделать, уже распланировано, так что…

– У тебя будет тоже новая задача: подготовить производство генераторов на сто двадцать мегаватт. Или на двести десять – сам выбирай, что быстрее сможешь. Под их производство потребуется новый завод – так что пока займись этим. Меня не будет в России примерно с месяц, все вопросы решайте в секретариате. И да, меня не будет в России только для здесь собравшихся…

Пришлось извлечь из Можайска дочь нашу: она, пожалуй, была единственным человеком, кто мог бы справиться с поставленной задачей. Простой – каждый день включать магнитофон на пятнадцать минут, но какую ставить запись – решать предстояло ей. Ну а я постарался дать ей возможность выбора, несколько дней с утра и до вечера сидя перед микрофоном. Все равно больше-то заняться было нечем… то есть "страной поуправлять" и без меня было кому, а народу нужно знать, что "канцлер бдит". В Совмине все уже привыкли к тому, что в деятельность министерств я стараюсь особо не вмешиваться, а если вдруг кому-то срочно потребуется "дополнительное финансирование" – так есть секретариат, пусть туда заявки отправляют.

Англичане и американцы объявили о заключении мира восьмого января, детали стали известны в понедельник одиннадцатого, а в ночь на восемнадцатое я отправился в путешествие на другой край планеты. В восемь вечера самолет взлетел с Торфянки, а в полночь он уже приземлился на берегу Сухого Лимана неподалеку от Одессы. Девятнадцатое января я встретил уже в Эгейском море, а двадцать третьего в полдень в Кадисе пересел на личную яхту "консервного короля".

Алексей Белов был самым молодым из "американских миллиардеров" и самым, я бы сказал, самостоятельным, что ли. Выпускник Технического училища Морского ведомства, он – отслужив год механиком на "Чесме" – был выгнан со службы разругавшись с капитаном Вальрондом по каким-то сугубо "техническим" вопросам. То есть Белов считал, что капитан не должен вмешиваться в работу механиков…

Может быть, считал справедливо: все порученное ему Алексей выполнял не просто хорошо, а с блеском – и ему на самом деле было важно, чтобы кто-то отметил оригинальность решения. И то, что это решение – именно его. Собственно, поэтому-то тысячи тонн австралийского чугуна и стали для меня изрядной неожиданностью в свое время…

Еще одной "неожиданностью" стало то, что миллиардер в США не озаботился даже жильем. Вместо этого он выстроил себе "яхту" водоизмещением под девять тысяч тонн, причем приводимую в движение тремя турбинами по двадцать тысяч сил каждая. По комфорту кораблик мог поспорить с иными дворцами, но в отличие от них мог плавать, причем со скоростью до тридцати узлов. Для человека, чья собственность размещалась чуть ли не по всей планете, штука весьма удобная – даже, пожалуй, необходимая – и удивления такое "жилье" не вызвало. Как не вызвало удивления и то, что яхта (названная "Викторией" в честь единственного судна из экспедиции Магеллана, вернувшегося домой) постоянно моталась по всем морям и океанам.

И "моталась" очень быстро: первого февраля у был уже в Венесуэле. А по дороге мы еще успели обогнать британский флот, направившийся в Венесуэлу двадцатого…

С Гомесом Рудольф Абель договорился о встрече еще до подписания мирного договора американцами, так что президент нас ждал. То есть Абеля ждал, а я был "одним господином, имеющим интересные предложения", так что с Хуаном разговор состоялся уже второго. Внешне он "не изменился" по сравнению с тем, каким его я помнил "по прошлому разу", да и темперамент вроде остался прежним: поздоровавшись и предложив угощаться фруктами, стоящими на столе, он сразу перешел к делу:

– Руди, рад снова видеть тебя цветущим и довольным. И я с интересом выслушаю твои новые предложения. Ну и предложения сеньора…

– Сеньора Алехандро. Счастлив тебя с ним познакомить, но я ничего нового тебе предложить не хочу. Вот у сеньора Алехандро найдется тема для интересного разговора, я же, пожалуй, просто не буду вам мешать. Только прежде чем пойти погулять по твоему саду, хочу сказать вот что: все, что я сделал в Венесуэле, я сделал по поручению этого сеньора. И большая часть того, что по твоему мнению принадлежит мне, на самом деле принадлежит сеньору Алехандро. А теперь, с вашего позволения, я пройдусь…

– Подожди, а кто… Сеньор Алехандро, вы говорите по-испански?

– Думаю что да, но вам, Рудольф, лучше остаться. Господин президент, у меня к вам есть пара, как мне кажется, по-настоящему интересных предложений. Вы, вероятно, уже знаете, что гринго решили не вмешиваться в ваш спор с Британией…

– Мы не сдадимся! Каждый венесуэлец…

– Извините, вынужден вас прервать. США в целом мешать англичанам не будет, но каждый американец вправе оказать Венесуэле помощь по собственному желанию…

– Я надеялся, что сеньор Абель…

– Вот именно, сеньор Абель оградит Венесуэлу от наглых поползновений островитян, так что с этим проблем не будет. Но я хочу вам предложить взаимовыгодные отношения после того, как британцы отправятся кормить акул. Видите ли, у меня разработаны способы правильной переработки венесуэльской нефти, в результате которой она окажется более выгодным активом, чем нефть, скажем, из Техаса. И я предлагаю выстроить несколько нефтеперерабатывающих заводов. То есть я их выстрою, я же при необходимости наделаю новых скважин чтобы эти заводы могли работать с полной загрузкой и давать максимум прибыли. Которую мы будем делить поровну.

– То есть вы хотите забирать себе половину…

– Половину прибыли, что будет справедливо. Точнее, половину произведенного: половину бензина, половину керосина, половину масла, половину мазута. И свою половину я увезу в Европу, а вашу… я думаю, что Рудольф за небольшие комиссионные поможет вам продавать это в США.

– А сколько мне нужно будет вложить в эти новые заводы?

– Нисколько, в этом-то и выгодность моего предложения. Причем половину я буду забирать двадцать пять лет, а потом… мы это потом и решим, но предварительно вы получите заводы… Венесуэла получит их в полную собственность. Если захочет, конечно.

– А может и не захотеть?

– Пока что кое-что необходимое для переработки вашей нефти могу производить только я и только в России. Ну а что будет через четверть века, я просто не знаю.

– Допустим… а второе предложение?

– В Венесуэле есть довольно много бокситов… то есть алюминиевой руды. Ее тоже можно продавать, но гораздо выгоднее из нее на месте делать алюминий и продавать уже чистый металл. Который, между прочим, стоит на рынке больше доллара за килограмм и дешеветь в ближайшие десятилетия точно не будет.

– И вы предлагаете…

– Выстроить заводы по получению алюминия. На тех же условиях, только срок уже будет в сорок девять лет.

– Почему так долго?

– Потому что для получения металла потребуется очень много электричества. Так что сначала нужно будет выстроить мощные электростанции. Гидроэлектростанции, и я предполагаю выстроить их на Карони. Причем не просто электростанцию выстроить, а несколько электростанций, каждая из которых будет самой большой в мире. Но чтобы их выстроить, понадобятся не только деньги, но и время. Много времени, возможно даже лет десять – которые тоже включаются в названный мною срок.

– Вы забавный человек… если бы Руди не ошарашил меня заявлением, что вам принадлежит то, что я думал, является его собственностью… ведь сеньор Абель считается чуть ли не самым богатым человеком на Земле. Тогда возникает вопрос: а вы кто? Дьявол?

– Я всего лишь канцлер России.

– Сеньор Волков?! Руди, это правда? Ты работаешь на русского канцлера?

– Я работаю на Россию. А еще работаю на Австралию. На Америку, на Испанию, много на кого. И на Венесуэлу, как ты, вероятно, уже успел заметить. Я работаю на тех, кто делает жизнь лучше – в том числе и мою жизнь, потому что в конечном итоге я работаю на себя.

– Понял, можешь не продолжать. Я бы с удовольствием принял ваши предложения, господин канцлер, но по моим сведениям британский флот появится у берегов моей страны где-то через неделю.

– Не появится.

– Вы, вероятно, пропустили новости, будучи в открытом океане. Однако Британия две недели назад отправила уже флот, причем, по слухам, самый большой за всю историю, чтобы наказать меня за то, что я немного помог гринго в их войне… Чтобы примерно наказать!

– Не пропустили. Но вы можете совершенно не волноваться по этому поводу: до Венесуэлы этот флот просто не доплывет. Сеньору Абелю ведь очень не хочется терять вложенные в страну капиталы… И вместо того, чтобы думать о плохом, давайте подумаем об установлении официальных дипломатических отношения и обмене посольствами.

– Хм… мне уже кто-то говорил, что в России канцлером сам дьявол работает, но я думал… думаю… думал, что это преувеличение. Сеньор Алехандро, если британский флот… исчезнет, то я соглашусь на все ваши предложения. А если…

– Договорились. Все детали вам Рудольф расскажет чуть позже… через неделю. А сейчас позвольте откланяться. С надеждой на долгое и плодотворное сотрудничество между нашими странами.

– Честно говоря, я уже начинаю думать, что в том, что о вас рассказывают, есть и доля правды. У меня никогда не было столь краткой и столь насыщенной официальной встречи…

– Неофициальной, сеньор Гомес. Меня тут вообще нет, и в России, и в Европе, и вообще везде за пределами этого кабинета и моей канцелярии все точно знают, что я сижу и работаю дома, в Москве. И, надеюсь, будут знать это и дальше…

В том, что британский флот до Венесуэлы не доберется, у меня сомнений не было. Уже второй месяц как не было – сразу после того, как к купленному Алексеем у Гомеса островку с названием Пекеньо Тобаго (Маленький Тобаго, расположенный в паре километров от "Большого" Тобаго) подошел совершенно голландский сухогруз рейсом из Владивостока. Привезший на это крошечный, всего в один квадратный километр, островок несколько тысяч тонн всякого разного добра и около трехсот человек, в основном молодых двадцатилетних парней. Как эти тысячи тонн разгружали на берег, к которому кроме как на лодке было и не подойти ближе чем на милю – это отдельная история. Но разгрузили, хотя один трехтонный ящик все же потопили. Зато три сотни таких же перевезли без повреждений.

Потопленный тоже подняли, и сейчас – как мне сказали встретившие меня там инженеры из института Степана, почти починили содержимое. Сделанное на "Заводе нагревательных приборов"…

И другое тоже, но это было, пожалуй, самым главным: завод этот делал знакомый каждому моему современнику (из будущего, конечно) нагревательный прибор под названием "магнетрон". То есть название-то не каждый слышал, а вот микроволновку, в которой этот магнетрон всё и нагревает, точно каждый знает.

Только в привезенном добре никаких микроволновок не было. Магнетрон – был, и делал свое мангетронное дело: излучал микроволны. С частотой в пятьсот мегагерц излучал. А вот изготовленная уже Еленой Андреевной аппаратура это излучение куда надо направляла, а потом ловила обратно – с помощью параболической тарелки и матрицы волноводов. Аппарат, придуманный уже Степаном, следил за тем, в какой волновод больше излучения попадает и поворачивал весь механизм так, чтобы попадало в основном в центр матрицы.

Все вместе это называлось "самоуправляемой бомбой с радарным наведением". Правда этот самый радар мощность и чувствительность имел крайне небольшую, какой-нибудь крейсер мог "поймать" километров за десять, а для крошечного миноносца – и три километра хорошо будет. Поэтому "бомба" была пилотируемой… Зато летала километров на двести.

В качестве двигателя использовался пульсирующий двигатель, мне известный как мотор от "Фау-1". А для других – после того, как я его "изобрел" в Торфянке – он оказался более известен как изобретение Николая Телешова, причем он изобрел его еще пятьдесят лет назад. Но одно дело изобрести, а другое – сделать, так вот я его сделал. А Нольде довел его тягу до почти полутонны, и на базе этого мотора и была сделана крылатая ракета, которая могла лететь почти на двести верст. И попадать в кусок земной поверхности размером километров в сто квадратных – ну, если хорошо прицелиться и ветра не будет.

Так что пришлось эту "отечественную фау" существенно доработать – посадив в нее пилота. Точнее, в отделяющуюся капсулу, которая после отделения выпускала крылья, выдвигала два крошечных (по пятнадцать сил) моторчика с пропеллерами и неторопливо возвращала пилота домой. От пилота же требовалось сначала дорулить аппаратом до нужного места, затем направить собственно "бомбу" на цель, дождаться захвата цели радаром – и спокойно лететь обратно.

Ничего сложного и опасного – если не считать того, что ракета пускалась стартовыми ускорителями (двумя здоровыми пороховыми чухами), от которых пилот был огражден лишь тонкой пластиковой стенкой кабины. Если не думать о том, что пилот в этой пластиковой кабине лежит, а при старте ускорение получается в районе восьми g – в направлении от головы к ногам. Если не принимать во внимание, что бомба наводится на цель в пикировании с высоты в четыре-пять километров при скорости около семисот километров в час. Если пребывать в уверенности, что с кораблей никто не будет стрелять по нападавшим из всего, что только стрелять может. И если истово верить в то, что все механизмы после отстрела капсулы всегда сработают безупречно…

На самом деле при подлете пилоты делали "горку" километра на полтора вверх, скорость при этом падала почти до нуля и на прицеливание оставалось секунд двадцать. Что, впрочем, тоже крайне немного…

Зато тонна взрывчатки, которую бомба уронит на кораблик, скорее всего даже дредноут просто пополам порвет. А для мелочи всякой… На Тобаго нашелся кусочек относительно ровного места, на котором получилось сделать более-менее приличную взлетную полосу и разместить там шесть "Шмелей". А в заливе неподалеку обустроились три больших летающих лодки – творения Михаила Шишмарёва. Этот инженер был знакомым Григоровича и по его рекомендации поехал в Тюратам. Но там, узнав по грузоподъемность "грузовика", загорелся идеей изготовить летающий торпедоносец – и даже до меня дошел со своей идеей. В результате – получил собственный авиазавод… заводик – на Арале, точнее – на острове Возрождения. И там начал делать эти "лодки". Летали они, правда, не быстро – километров под полтораста, зато могли висеть в воздухе по полсуток – и тут их использовали для разведки.

Собственно, с них британский конвой и был замечен. Только вот самолеты летали в светлое время суток, а корабли и ночью плывут – так что заметили их всего милях в пятидесяти от Тобаго. Я как раз уже на маленький остров приехал – просто поглядеть, как там дела…

На островке были смонтированы пять стартовых эстакад, проложены дорожки от ангаров, где хранились "аппараты" – так что крылатые ракеты отправлялись в путь с интервалом в минуту. Теоретически можно было и быстрее пускать, ведь ракета в ангаре уже стояла на стартовой тележке практически готовая к пуску – но пускали их строго по очереди чтобы радары работали тоже по одному и не ловили чужие сигналы. Ну и чтобы если что…

Первый дредноут был потоплен через восемь минут после запуска первой ракеты. Наблюдатели с "летающей лодки" сообщили, что предварительные расчеты оказались верными: тонна гексогена (с примесью тротила для стабилизации) попросту разорвала дредноут на части. На довольно мелкие – потому что при взрыве бомбы сдетонировал наверное весь боезапас корабля. Что было как раз неудивительно: по мощности бомба соответствовала полусотне снарядов морских "главных калибров", а летящая с практически сверхзвуковой скоростью (реактивный мотор при пикировании отстреливался чтобы не тормозить) стальная болванка палубу – даже броневую – успешно проламывала и все взрывалось внутри корабля. Причем не только дредноута: вторым разорванным на куски кораблем оказался большой десантный транспорт. Впрочем, этот просто развалился на две половинки…

Примерно после первого десятка успешных отстрелов спасательных капсул у очередной не открылось, похоже, крыло – но пилот выпустил парашют. Управлять он им не мог, и каждый из пилотов примерно представлял, что с ним могут сделать британцы, попади он им в руки – но как раз для этого гидропланы там и дежурили: парашют зацепили специальным крюком с летающей лодки и потащили к берегу. Недалеко, правда, тащили: погода была хорошая, волна в океане – приемлемая, так что километров через двадцать крюк отцепили, а упавшую в океан капсулу (точнее, пилота – места для капсулы не было) подобрали уже с воды. Это тоже было отработано: крюк выкидывался со своим собственным парашютом, так что пилота ракеты не покалечило. После чего летчики вернулись обратно: мало ли кого еще подбирать придется.

Пилотов на Тобаго приехало сто двадцать человек – просто больше не было готовых. Ракет же было три сотни – но конвою хватило по одному вылету, причем даже не всех пилотов. Четырнадцать пилотов – из девяноста двух стартовавших – не вернулись: у восьми ракет капсула просто не отстегнулась – а выпрыгнуть из пикирующей на околозвуковой скорости кабины шансов даже теоретически не было. На трех – отстегнулась, но поздно – и капсулы просто разбились об воду. Две ракеты – упали в море, вероятно пилоты потеряли сознание при пуске и так и не очнулись. И одна ракета просто взорвалась в воздухе…

Ребят было безумно жалко, но это – война. Настоящая, безо всяких шуток война на уничтожение. И в первой битве этой войны мы – благодаря и этим ребятам тоже – сумели одержать небольшую, но важную победу: Британия потеряла двадцать шесть дредноутов, около сорока тяжелых крейсеров, шесть десятков мелких военных кораблей и почти полсотни транспортов. После того, как все большие корабли с зенитным вооружением ушли на дно, остальную работу без помех сделали "Шмели" – что было проще хотя бы потому, что боевой радиус этих машин превышал девятьсот километров и транспорты – после того, как были выбиты и миноноски – убежать не могли.

Миноносцы были сначала расстреляны "Шмелями" из пушек – не потоплены, но на них изрешетили котлы и они стали неподвижными мишенями для бомбардировки. Так же получилось и с некоторыми транспортами – но далеко не со всеми: на транспортах как правило котлов было много и некоторые остались неповрежденными, так что часть конвоя все же убежала к Барбадосу: много кораблей было, а самолетов – маловато для того, чтобы потопить все их одновременно. Но если до Барбадоса всего час лету…

А до Каракаса – полтора, так что на следующий день я снова встретился с доном Хуаном. Вместе посмотрели фильм, который сняли наблюдатели, обсудили разные "технические вопросы". И под конец Хуан спросил, как я собираюсь возвращаться домой.

– Так же, как добрался сюда, только в обратном направлении. А вы уже готовы направить в Россию посла? Я могу захватить его, причем вместе со всем посольством – на яхте сеньора Рудольфа места всем хватит.

– Я не об этом… похоже вы по дороге с Тобаго в Каракас что-то пропустили. Боюсь, у меня для вас плохие новости: Германия объявила России войну. И не только Германия…

Глава 64

После того, как начальник третьего причала ушел, Вольфганг Пфафф улыбнулся. Да, с русскими приятно иметь дело…

Третий причал русские выстроили для себя сами, и вероятно именно поэтому начальником там стал русский подполковник Линдегрен. И поэтому же Пфафф – тогда носящий всего лишь лейтенантские погоны – за три неполных года стал майором. Не совсем поэтому: гауптманом он стал после завершения строительства Танганьикабана – но ведь и дорогу так быстро выстроили лишь потому, что русские – именно русские – поставив завод в Дарэссаламе, обеспечили дорогу своими бетонными шпалами. А ему – собирающемуся в отставку оберлейтенанту – предложили занять должность коменданта портового города в довесок к новому званию. Так что предложение Линдегрена ни малейшего отторжения у германского майора не вызвали.

Конечно, ситуация в которой эти условия прозвучали, была крайне неприятной. То есть если изложенное русским было правдой, но майор уже давно убедился, что русские в Катанге наверняка давно уже построили тайную телеграфную линию в Европу и в курсе тамошних событий. Ну или смогли радио "дотянуть" до середины Африки, что было как бы не сложнее. И раз уж они сами заговорили о войне…

Впрочем, о "далекой" войне, которая – если предложения русских будут приняты – не приведут к серьезным неприятностям здесь. Вообще не приведут, потому что Линдегрен был предельно конкретен:

– Итак, господа, кайзер объявил войну России. Однако мне поручено вам сообщить, что по мнению нашего правительства это недоразумение скоро разрешится, и поэтому я уполномочен предложить вам оставить эту войну европейским войскам. Что, как мне лично кажется, будет на пользу Германии, хотя бы потому, что у вас здесь хорошо если пять сотен германских солдат, а у России в Катанге, как вы наверняка знаете, только русских солдат более двадцати тысяч. А учитывая, что на Танганьике у нас сейчас имеется четыре монитора – это не считая судов, которые можно вооружить за пару дней – то Кигому мы можем взять за день…

Последовавшие предложения майор принял бы не задумываясь – однако решающее слово было все же не за ним, и Вольфганг вопрошающе взглянул на своего нового приятеля (а заодно и командира). Пауль Эмиль за всю беседу между "портовыми крысами" не произнес ни слова, но теперь, когда дверь за русским закрылась, после небольшой паузы поинтересовался:

– Вольф, ты тут, можно сказать, уже почти абориген. Есть что добавить?

– Немного. Просто, мне кажется, ты еще не в курсе, что у русских на том берегу на самом деле все же около пятидесяти тысяч только штатного состава, и – по моим данным – они могут к своей армии добавить с сотню тысяч негров. Что же до оружия… у них оно есть, да и патроны, которые они предлагают, будут уже местной выделки. Линдегрен прав: если мы начнем воевать с ними, то за неделю они дойдут до Дарэссалама.

– А если не начнем, то Берлин…

– Сергей Васильевич все равно прав: решать всё будут там, в Европе, по результатам войны. А здесь воевать смысла нет ни нам, ни им. Точнее, не им, ни нам: им очень нужна дорога, а нам… Ведь именно благодаря русским число наших колонистов столь стремительно растет.

– Не совсем понял, почему благодаря…

– Ты же здесь недавно, и занимаешься лишь войсками. А у меня тут уже неплохой бауернхоф, где я – причем по совету именно Линдегрена – собираю урожай с десятка тысяч португальских ореховых деревьев. Одно дерево дает только орехами до десяти марок в год, а русские еще и яблоки скупают, так что выходит выгоднее, чем гевею разводить. Сам-то я собирался гевеей тоже заняться, но времени нет, а на орехи жена нанимает сотню негров на пару недель в году… На небольших фермах тысячу деревьев выращивает одна немецкая семья с пятью-десятью слугами. Сколько, ты думаешь, наших крестьян пожелают получать хотя бы по десять тысяч марок в год? Только в прошлом году захотело больше пяти тысяч…

– Итак, мы с русскими не воюем, пропускаем все их поезда, а они – в случае войны с британцами – поставляют нам патроны и снаряды… Только где мы возьмем для их снарядов пушки?

– Они об этом наверняка тоже подумали. Даже если они отдадут нам те четыре, которые стоят на третьем причале… Пауль, в любом случае воевать нам с ними просто нечем, да и некому.

У Белова на судне была очень неплохая радиостанция, так что к вечеру я уже точно знал, что происходит. Вдобавок связь – "по погоде" – получилась качественная, чистая – я даже смог "обращение к народу" передать, и Машка сказала, что вышло не хуже студийной записи. А обращение было не очень длинным и в какой-то мере успокаивающим: я сообщил, что "враги напали, но мы им дадим отпор" и что в связи с готовностью к отпору врагам дополнительная мобилизация не требуется.

Но это было уже позже. Сначала я, честно говоря, не поверил Хуану: на дворе февраль, какая война? Однако, по дороге из Каракаса в Ла-Гуайру, куда должна была придти "Виктория", я подумал, что если уж британцы признали Россию "самой мощной страной на континенте", то высвободив силы в Америке, уничтожать Россию они постараются как можно быстрее. Объемы моих поставок в США в общем-то особо не скрывались – американцами не скрывались, и не из каких-то там особых соображений, а исключительно "по делу": ведь под них планировались и выпуск винтовок с пулеметами, и производство самолетов – чем, после открытых конкурсов, занимались многие десятки разных компаний. А даже тысяча авиамоторов в месяц – это по нынешним временам крутой хайтек, я уже не говорю о десятках тысяч винтовочных стволов в сутки.

Да, блин: превзошел Германию – и тут же Россию решили "укротить". Что британцы посулили Вильгельму я конечно же не знал. Пока не знал – вернусь, спрошу у Баха, который наверняка в курсе, но и так сообразить можно. Что пообещали австриякам – догадываюсь: эти и на Сербию зарились, и на изрядный кусок Малороссии. А вот что они пообещали румынам – никаких идей по этому поводу не возникло. И тем более непонятно, что островитяне в принципе могли пообещать османам, у которых они фактически отняли Египет…

Эту информацию я почерпнул частью (меньшей) у Хуана, а большей частью – просто прочитал в газете. Что понятно: Гомеса европейские дела особо и не интересовали. В отличие от меня, но мне и напечатанного венесуэльскими газетами было мало.

В порту я часа четыре ждал "Викторию", а затем почти сразу постарался связаться с собственной канцелярией. Тоже получилось не сразу и "через задницу": поскольку вызова в Москве никто не ждал, пришлось сначала соединиться с круглосуточно работающей на прием "службой спасения Черноморского пароходства", которой теперь заправлял Мухонин – ну а те уже по телефону передали в канцелярию когда будет "срочный сеанс связи". Десять часов разницы по времени, в Москве – два часа ночи… Интересно, кто там сейчас дежурит?

– У аппарата секретарь канцелярии его превосхо…

– Иосиф Виссарионович? Слава богу, тут Волков. Что происходит? Мне желательно в подробностях.

– Сегодня… вчера в четыре утра в канцелярию позвонил германский посол, потребовал срочной аудиенции, не позднее шести утра. Я распорядился в западных округах перейти на первый уровень, без четверти пять все округа распоряжение приняли. В шесть посол прибыл и передал ноты об объявлении войны. Прибыл вместе с послами Австро-Венгрии, Румынии и Османской Империи. Германские войска вступили на нашу территорию в шесть часов пятнадцать минут… Иванов работает по второму плану против Австро-Венгрии, на румынской границе пока тихо.

– А с германским фронтом что?

– План один исполняется весьма точно, к двадцати ноль ноль все площадки полностью готовы, завтра с утра начнут принимать оборудование. Есть еще одно: в шесть вечера ноту об объявлении войны принес посол Японии…

– А этим-то что неймется?

– Я связался с господином Хоном, он уже объявил войну Японии. Сегодня в восемь утра его посол объявит войну Британии… по крайней мере господин Хон так сказал.

– Это всё на сегодня?

– Почти всё. Промышленность переведена на мобилизационный режим, все министерства – тоже. И здесь Мария Петровна, желает с вами поговорить. У вас есть такая возможность?

– Есть конечно, давайте ее.

– А я уже здесь. Саш, тебе нужно сказать речь. Можешь сразу и начинать, только скажи: магнитофон я уже подключила, только кнопку записи нажать…

– А потом народ будет обсуждать, в какой-такой пещере канцлер от войны спрятался.

– Что? А, нет. Связь хорошая, лучше чем по ВЧ-телефону звук пока.

– Ну пиши…

После окончания моей речи Машка добавила пару новостей:

– Дома у нас все хорошо. За мелкими Дарья смотрит, Камилла работает все время, просила передать чтобы ты не волновался за нас. Она все по фонду канцлера передала Иосифу, потому что пока тебя нет ты его главным назначил. И ему же переведены в подчинение части полковника Ульянина.

– Генерал-майора Ульянина, скажи в секретариате пусть указ подготовят сегодняшним числом.

– Хорошо, сделаю. Да, еще звонил Ванков… он нам домой звонил, сказал что если неожиданностей не будет, то они начнут завтра. А что – сказал, что ты сам знаешь.

– Спасибо! Очень ты меня порадовала! Ладно, скоро увидимся, так что пока постарайся свою работу не завалить.

– Не завалю. А скоро – это когда?

Это был очень интересный вопрос. Даже на "Виктории" доплыть, скажем, до Владивостока – неважно, вокруг Африки или вокруг Америки – это месяц. Потому что из Венесуэлы и туда, и туда получается по пятнадцать тысяч миль, а "Виктория" полным ходом может пройти только четыре. А на этих кружных маршрутах заправок нет…

– Александр Владимирович, сначала нужно плыть в Кадис. Я уточнил: Испания в войне участия принимать не будет ни при каких обстоятельствах – прервал мои тяжелые размышления Белов.

– Хочется надеяться… А дальше?

– А дальше – вмешалась в разговор Даница – мы на захваченной с собой лодке Шишрамёва полетим сначала в Пальму, а оттуда – сразу домой. У них есть специальная бочка, внутрь ставится, из которой можно перекачивать бензин в баки – это чтобы полные сутки летать сделано. Долетим как-нибудь…

– Тогда предложу с Пальмы лететь в Каламату: там у меня рыбные фабрики и порт почти весь мне и принадлежит – дополнил предложение Абель. – А от порта к заводу совершенно прямая дорога, почти километр – на нее может и "Шмель" сесть. А лучше вообще в Пальму "Шмель" перегнать: там тоже есть место для аэродрома, а в воздухе его точно никто не достанет…

Неделя до Кадиса прошла для меня довольно нервно, если бы Николай Николаевич не пичкал меня какими-то "каплями", то я наверняка сорвался бы. Зато шесть часов до Пальмы я просто проспал – несмотря на то, что в Кадис мы пришли рано утром и я неплохо перед этим выспался. Однако в самолете – похоже я почувствовал себя "практически дома" – меня "отпустило".

На Майорке пришлось просидеть до следующего утра: засветло мы в Каламату не попадали, а садиться на незнакомую дорогу в темноте ни у кого желания не возникло. Да и суеверия – это безусловно штука осуждаемая, но тринадцатого числа рисковать здоровьем…

Из Каламаты в Сухой Лиман – всего три часа лету. Ну, три с половиной – из которых час мы летели над воюющей Болгарией. Вазов объявил войну Османской империи, а затем, передав должность премьер-министра Василу Коларову и приняв пост Главнокомандующего, занялся "грязной работой". В свое время мы достаточно подробно обсудили план очистки куска Европы от османов (а скорее – все же от "младотурков"), и за полгода (если не считать пары предыдущих лет, когда тоже многое делалось, но без излишней шумихи и спешки) болгарские генералы полностью подготовились. Основой плана было "тотальное уничтожение" любых турецких войск с помощью артиллерии с последующей зачисткой территории пехотой. Ну и в последние полгода план был дополнен авиацией…

Поставляя моторы в США, я бесплатно получил лицензию на биплан Кёртисса. Хороший, в чем-то даже лучше По-2 (моего По-2, конечно – с "настоящим" я сравнить не мог). Лучше потому, что он мог делаться в любой столярной мастерской – так почему бы и не заняться этим делом? "Оригинал" был несколько тяжеловат, да и мотор не из лучших – но в Киеве, в мастерских Делоне, машины стали делать полегче и мотор ставили помощнее… вместо сосновых досок использовали алюминиевые профили и пластиковые нервюры, обшивку вместо перкаля, покрытого толстым слоем "аэролака", поменяли на каландрированную лавсановую, слегка помазанную растворенным в ацетоне целлулоидом, а мотор ставили в двести двадцать сил. В результате самолет и поднимал триста килограмм "полезного бомбового груза", и летал со скоростью в полтораста километров, и по врагу стрельнуть из пулемета через втулку редуктора винта мог. Причем все это при цене в две с половиной тысячи рублей (без пулемета, конечно): ну как не отправить полсотни таких милашек в дружественную державу?

А Ванков не был бы Ванковым если бы, не заказав пару сотен "запасных" моторов и соответствующее число алюминиевых колес для шасси, не наладил бы выпуск "деревянных оригиналов" и у себя в Болгарии. Дерево там есть, столяры умелые – тоже. Причем болгарская горная сосна с удивительным для русского уха названием "мура" (правда, с ударением на "у") была и легче, и прочнее отечественной (ее использовали для музыкальных инструментов, и запасов десятилетиями высушенной "муры" там хватило бы на тысячи самолетов). А лавсановую ткань и лак и привезти недолго – так что число самолетов в Болгарии перевалило за сотню и каждый день увеличивалось на пару штук.

Благодаря всему этому болгарская армия очень быстро зачищала территорию от османов. Насколько быстро – я узнал уже в Москве. Но сначала я узнал многое другое…

Я наступил англичанам на гланды уже в начале моего канцлерства, но не тогда, когда разгромив Японию оставил их без двухсот миллионов фунтов ставших безнадежными кредитов. Поражение японцев они списали на тупость "макак", не сумевших воспользоваться тактическим преимуществом: ведь объективно-то Россия всяко была значительно сильнее. Довольно немногочисленные промышленные объекты Британии в России – вроде тех же заводов Юза – погоды в экспансии британского капитала не делали и "честно проиграли в конкурентной борьбе" – так что и тут все было в рамках приличий. Но вот то, что я просто не допустил английские банки на российский рынок – это, с точки зрения джентльменов, было уже хамством.

Однако и тогда британцы дергаться не стали: про мои "связи с американцами" – имея в виду издательский бизнес – они знали, вдобавок заметили, что из-за океана – в обмен на "весьма существенные преференции" – в Россию пошли очень немаленькие деньги, и решили сначала разобраться, что же делает доллар в России привлекательнее фунта. Ну и доразбирались до войны с США – и только теперь сообразили, что "Россия ведет себя совсем не по правилам". Ведь если США – страна, в которой ежегодно продается больше миллиона автомобилей – покупает самолетные моторы в России, то значит США считает Россию более продвинутой именно в технологическом отношении.

Конечно, джентльмены пока ещё считали американскую промышленность слабее собственной и, например, по части оружия они были правы. А ведь оружие в современном мире – квинтэссенция технологии! Но сообразить, что сидящим за океаном американцам современное – а, значит, и весьма недешевое – оружие в общем-то и нафиг не было нужно, они не смогли.

Перед войной не смогли, а вот когда завод Кёртисса стал выкатывать ежедневно по двадцать самолетов – сообразили. А ещё сообразили, что поставляющая Кёртиссу моторы Россия скорее всего способна и на большее, и десятком тысяч винтовок в сутки дело, скорее всего, не ограничивается.

То, что Германия и Австро-Венгрия мечтают расширить "жизненное пространство", тайной ни для кого не было. И британцы пообещали поддержать их устремления. Вогак показал мне добытую его людьми (в Германии) карту, на которой были обрисованы будущие границы: в состав Германии включалась почти вся Малороссия – кроме "принадлежащей" австрийцам Волыни, османам "отдавалось" все Закавказье вплоть до Батума, а граница Румынии должна будет проходить по Бугу. Себе британцы приписали Северный Кавказ с окрестностями – включая Тамань, ну и Баку, конечно же, а граница Британии и Германии – сухопутная – была прочерчена по Дону…

Дата объявления войны была назначена опять же островитянами: на Россию нападали одновременно со всех сторон, а чтобы янки не особо мешали сдирать уже поделенную шкуру с русского медведя, британский флот "демонстрировал мощь и непобедимость" в Венесуэле. Главным образом именно с целью демонстрации Англия и направила столько кораблей к берегам Америки – ну а о том, что флота этого больше нет, в Европе просто не успели узнать.

Германия к войне подготовилась хорошо: только на границах Привислинского края скопилось около полутора миллионов солдат. Причем очень неплохо обеспеченных и оружием с боеприпасами, и транспортом. Ровно в шесть-пятнадцать по Московскому времени – пять-пятнадцать по местному – были обстреляны из пушек почти все пограничные заставы и тевтон вступил на русскую землю. И в некотором обалдении ступал по ней еще километров восемь-десять, не встречая ни малейшего сопротивления.

Некому было сопротивляться: по команде "первый уровень" пограничники со всех застав в течение пятнадцати минут собрались и ушли в тыл, километров на десять, даже не собираясь оказывать врагу это самое сопротивление. Разве что частям, собиравшимся взять Калиш, располагавшийся всего в пяти километрах от границы, не очень повезло: наступать, да еще в темноте, по покрытым хоть и символическим слоем снега, но вспаханным по осени полям было неудобно, и они пошли по двум ведущим к городу дорогам. И когда до города оставалось пройти меньше километра, обе дороги – причем до самой границы – вдруг тоже оказались перепаханными…

Ведь вокруг дорог – сугубо частные поля. И чтобы всякие туда-сюда шастающие граждане не поддавались соблазну стырить с поля, например, гороховые стручки, то поля огораживались заборами. То есть жердями, конечно, привязанными к редко расставленным столбикам…

То, что владельцы полей жили в Калише – это понятно, в городе жить удобнее, а до поля и пройтись недалеко. То, что они там жили сравнительно недавно… да кого это волнует. То, что почему-то на столбиках какие-то провода болтались – чем нашли, тем жерди и привязали. А уж по дороге с заставы на каждый столбик повесить мину, сделанную по моим смутным воспоминаниям про МОНку – вообще не проблема. Повесить, соединить проводки взрывателя с теми, что на столбике болтаются, снежком слегка присыпать…

Столбиков, согласно отчета, на дороге от Острова было девятьсот шестьдесят, а той, что вела от Грабова – девятьсот двадцать. В смысле тех столбиков, что были порушены взорвавшимися минами. И два полных полка германской армии можно было теперь не учитывать как "живую силу противника": даже те немногие, кто остался жив и не ранен, просто психологически теперь не годились для любой службы в армии.

Но это в Калише – в городе стоял "гарнизон", состоящий из роты железнодорожной охраны, и немцы об этом знали. Поэтому и шли толпой в надежде запугать. В других – довольно многочисленных – рабочих городках гарнизонов вообще не было, но они и от границы находились подальше, и дорог из Германии к ним не вело, так что их захватывать германец отправил кавалерию, а пехота потихоньку пошла все же по полям. Понятно, что на лошади по полю в потемках не особо поскачешь, так что кавалерия выбирала проселки, ведущие от деревеньки к деревеньке. Проселков же много, все их не заминировать – так что войска дошли до городков и станций "Западной окружной узкоколейки". Ну, почти дошли: где-то в полукилометре от цели они узнали, что русские мальчики-ученики очень неплохо умеют стрелять, причем из чего угодно. А лучше всего – из автоматических "дюймовочек" Дальберга, крупнокалиберных пулеметов и минометов. Причем и из своих городков, и даже с железнодорожных остановок, как-то разом превратившихся в очень неплохие ДОТы…

На такой прием германцы явно не рассчитывали и слегка притормозили – в ожидании подвоза пушек. И, естественно, дождались: русские мальчики вытащили из подвалов "салютные" гаубицы Рейнсорфа и открыли "беспокоящий" огонь. А чтобы он беспокоил германца всерьез, его корректировали наводчики, сидящие в прилетевших из Варшавского аэроклуба бипланах Кёртисса…

Вообще-то пушек (причем исключительно "салютных гаубиц") на этой оборонительной линии было даже меньше двух сотен, но упор делался не на количество, а на "качество": русские войска работали с читкодом "бесконечные патроны". То есть не совсем бесконечные, но если несколько лет заполнять склады городков этими самыми патронами и снарядами, то боеприпасов хватит "навсегда". Потому что отстрел всех десяти тысяч снарядов, прилагаемых к каждой пушке, обеспечат полный этой пушки износ. Мин к минометам было почти столько же, к винтовкам и разным пулеметам патроны вообще запасались в расчете на обеспечение в том числе и вновь подвозимых подразделений… правда, все эти запасы хранились лишь в новых городках: в большинстве "старых" просто подходящих складов не было, и новые склады там не строились чтобы "потенциального противника" в искус не вводить. Поэтому местами выработанная Генштабом тактика обороны сработала не очень успешно – но лишь местами.

Переправиться через Неман германцам не удалось, некоторого успеха они достигли лишь на Ковненском направлении, где после небольшого боя у Вержболова они существенно продвинулись вперед и заняли городок Вилковишки. И на этом первый день войны закончился.

Ну а дальше стало хуже: за ночь в Плоцк прибыл из Двинска мотопехотный полк, и уже на рассвете он захватил Торн – перерезав основной путь снабжения немецкой армии восточнее Вислы. Это было даже не очень трудно, немцы – несмотря на то, что в Торне находилось почти четыре полных полка, даже особо сопротивляться не стали. То есть посопротивлялись, но потеряв примерно половину состава, просто сдались: очень трудно солдату с винтовкой (даже с хваленым "Маузером") всерьез противостоять бронемашине, которая на любой выстрел отвечает либо очередью из "дюймовочки", либо вообще снарядом из рейнсдорфовской пушки. Всегда отвечает: ТЗ на этот броневик я составлял под воздействием волшебного слова IDKFA и возимый боекомплект броневика весил больше тонны. А еще три таких же комплекта должна была таскать приписанная к каждому броневику машина снабжения…

Я – когда узнал подробности взятия Торна – сразу захотел наградить орденами железнодорожников: ведь всего один взвод – это уже три восьмитонных машины, в роте машин уже десять (считая командирскую), в батальоне – сорок пять. В полку – сто девяносто – не считая, конечно, заправщиков, машин снабжения, техничек и санитарных машин, так что получается минимум пять тяжелых эшелонов!

– Восемь – прокомментировал мой порыв Иосиф Виссарионович. – Учитывая расчетную пропускную способность дороги на Варшаву в сорок восемь пар поездов, они сработали не очень хорошо, вероятно растерялись, за первые сутки смогли провести только тридцать два эшелона. Господин Валь ведет расследование, но я все же склоняюсь к тому, что это случилось более из-за растерянности… Мне они тогда уже пообещали, что более такие казусы не повторятся, и, думаю, обещание они сдержат: сейчас дорога пропускает уже более чем по шестьдесят пар в сутки, да и то основной причиной тому является медленная разгрузка и погрузка.

Да, поспешишь – людей насмешишь…

После обеда к развлечению присоединилась авиация – не тряпочные бипланчики из аэроклуба, в прилетевшие из Азии истребители и бомбардировщики. До заката солнца у немцев не осталось ни одного летающего аппарата – все, что не сбили в воздухе, пожгли на аэродромах. Если учесть, что только "Ос" собралось более тысячи штук… У нынешнего самолета самым сложным в изготовлении элементом являлось крыло – если, конечно, мотор не считать. А когда крылья на конвейере делает Оренбургский завод лопастей для ветряков, то объем производства ограничивается только моторами – так что с "Осами" и "Шмелями" у армии проблем не было.

– Понятно… Дальше что?

– Сейчас территория восточнее Вислы занята почти полностью, Кенигсберг только находится в осаде – отказываются сдаться. Германские войска начали сдаваться сразу после того, как вертолетная бригада приступила к уничтожению их с воздуха. В плену около четырехсот тысяч солдат, пока размещены во временных лагерях. Население, согласно плану, депортируется – на германскую территорию отправляются по мостам у Диршау и Торна.

– А как германские власти к этому относятся?

– Принимают, ведь мы объявили, что в противном случае расстреляем всех солдат. Еще объявили – и рассыпали на немецкой территории листовки – что любые транспортные средства, направляющиеся на Восток, кроме одиночных телег, а так же группы людей более пяти человек восточнее Бреслау, Позена и… там карта нарисована – мы будем уничтожать с воздуха.

– И как?

– Сожгли пару паровозов, теперь по просьбе германцев допускаем пассажирские поезда до Иновроцлава и до Диршау с направления Данцига: им нужно людей депортированных вывозить.

– Хорошо… А что южнее?

– Иванов обещает, что Лемберг возьмет до конца недели, Перемышль в полном окружении осажден. Мунхач и Унгвар заняты нашей армией, мы продвинулись уже до Чопа. В целом – всё.

– А что с румынами?

– Им вообще не до нас. Они решили сначала от Болгарии откусить, так Вазов отобрал у них все территории восточнее Дуная, отрезав от моря. Зато теперь у нас с Болгарией есть общая граница – Джугашвили усмехнулся. – Что очень сильно не радует уже османов, так как из России болгарам уже пошли большие поставки воинского снаряжения. Кстати, Коларов предложил заключить и официальный пакт о создании оборонительного союза. Я переговорил по тому же поводу и с господином Хоном – он тоже согласен к подобному союзу присоединиться.

– Мысль интересная… но, наверное, стоит создать союз более тесный. Военно-экономический… я постараюсь обсудить это с Болгарией и Кореей завтра. Струмилло-Петрашкевич у себя? Если можно, пригласите его на… на четыре.

– Он здесь, в четыре будет у вас. И можно вопрос?

– Конечно.

– Почему вы категорически запретили использовать в боях войска второго эшелона? Ведь мы теряем наиболее подготовленных…

– Мы теряем их немного, как раз потому что они подготовлены. А не подготовленных можем тем временем подготовить и не терять уже их понапрасну. Это же просто мужики, которые немного научились стрелять – им еще детей растить! Кстати, Юрьеву и Сабинину нужно звания Героев присвоить. А для начала – призвать в армию, присвоить звание полковников инженерных войск…

Когда я пригласил Борю Юрьева "немножко поконструировать военные вертолеты" в Тюратаме, он настоятельно посоветовал взять на ту же работу и Гришу Сабинина – с которым он, собственно, первый свой вертолет и построил. Григорий Харлампиевич оказался более "теоретиком" – благодаря чему винты вертолета стали как-то хитро закрученными, а потому гораздо более эффективными и надежными, нежели сделанные когда-то мной. И не только вертолетов, пропеллеры самолетов тоже претерпели существенные (и очень полезные) изменения. Я уже не говорю о том, что даже пропеллеры водяных насосов на "северных реках" теперь потихоньку менялись на "сабининские"… Но собственно вертолетами занимался все же Боря, а Гриша уже год как вернулся в Москву и возглавил собственное конструкторское бюро.

Впрочем, недавно и Юрьев вернулся: по предложению Николая Егоровича был организован Центральный аэрогидродинамический институт. Где находится… находился город Жуковский – я знал, еще на МАКС ездил… в конце-то концов я пока тут сатрап и тиран – так что и сейчас там возник город с таким же названием. С тремя КБ при институте, и одно как раз Борис Юрьев и возглавил – вертолетное. Сейчас он – уже вторую неделю – занимался проектированием не столько вертолетов, сколько вертолетостроительного завода: в Тюратаме было построено всего двенадцать машин, а "наколенное" производство сделало их практически "золотыми".

Завод он наверняка построит: время есть. Армия воевала пока довольно успешно, в стране – если не считать мобилизационного режима работы почти всех заводов и фабрик – жизнь протекала по мирному сценарию… Практически никто не сомневался, что войну мы выиграем. Но главным было все же выиграть мир…

Глава 65

Пауль на вопрос Эриха ответил не сразу. И за эти несколько секунд молчания Эрих почувствовал себя… Да, Пауль и смотрел на него как учитель на недалекого школьника:

– Я много раз слышал, что он всегда выполняет свои обещания. И раз он сказал, что пробомбит…

– В этом-то я и не сомневаюсь. Как ты знаешь, я изучал русский, а солдаты их много о чем между собой говорят. Я о другом: эта их помощь… Ведь за нее придется платить – а чем?

– Он сказал чем, и даже прейскурант оставил. Так что – только деньгами. По крайней мере я надеюсь, что только деньгами: Вильгельм пока еще… то есть раньше он ко мне прислушивался.

– Я опять не об этом. Ты уверен, что он исполнит только то, что обещал?

– Уверен. Почти уверен. И не потому, что он мне показался каким-то особо честным. Он вообще сумасшедший, и в правительстве своем собрал таких же психов. Я точно так же уверен, что если бы Германия отказалась принимать гражданских, он – точнее, его войска – действительно бы расстреляли всех пленных. При том, что даже здесь, в крепости, они старались перебить как можно меньше народу. Но не потому что ему жалко наших солдат: ему жалко своих и он просто не хочет давать нашим повода мстить за погибших товарищей.

– При чем здесь это?

– Выполнив обещанное, он лишит повода для ненависти и мести население Пруссии. И получит благодарность баварцев и эльзасцев. А его потери будут минимальными, да и то… Ты уже слышал, что наши интенданты каждый день подписывают накладные на поставку продуктов? Нам придется заплатить на все, за каждый сухарь… но заплатить все же деньгами. Его, в общем-то, только деньги и интересуют. А война… с нами ему воевать уже просто неинтересно, он – да и мы сами – понимаем, что он уже победил. А сможет ли он победить других… это мы ему и покажем. Победив этих других. Проиграв ему но победив всех остальных. И только для этого он и сделал свое предложение. Но поэтому мы его и примем!

Разговоры с Коларвым и Хоном были, скажем, плодотворными: оба собеседника, как и я, считали, что военно-экономическое сотрудничество было бы весьма полезным. То есть лучше, чем просто военное – однако юридическое оформление такового было отложено на более поздний срок: сейчас просто не до формальных бумажек было. Особенно Гёнхо: у него война намечалась уж очень серьезная. Не с японцами, а с британцами – и я узнал, почему он Британии ее объявил.

Оказалось, что британцы через своего посла ему выкатили ультиматум: или он отзывает объявление войны Японии, или ему будет хуже. Вообще-то тоже предмет для переговоров, но лимонники не сообразили насчет "восточного менталитета", написав в ультиматуме, что "Корея не имеет права…" Думаю, что если бы посол просто плюнул в лицо Хону, реакция была бы не столь резкой – а вот такое оскорбление для корейца оказалось слегка чересчур.

Однако особой помощи в грядущей войне Хону пока не требовалось: в Сеул-то европейские газеты доставлялись, о приключениях итальянцев при попытке завоевать Ливию он, очевидно, прочитал – так что Борису Луцкому поступил заказ аж на пять самолетов. Которые строить должны были под присмотром конструктора в том числе и корейские мастера: везти-то их в Корею предстояло разобранными, нужно же, чтобы кто-то мог их снова собрать…

В общем, у Хона теперь имелось штук тридцать самолетов, на которых стояли русские трехсотсильные оппозитники. Причем самолеты "опять" строились "с корейской спецификой": бамбуковым каркасом и бумажной обшивкой. Правда на этот раз и каркас был не из бамбуковых палок, а клееный из бамбуковой "фанеры", и обшивка была "не совсем бумажной": бумага там была, причем сразу в три слоя – вот только слои эти склеивались друг с другом фенолформальдегидной смолой. В общем, тридцать бомбардировщиков, таскающих полтонны бомб на семьсот километров со скоростью под двести пятьдесят могли пока Ройял Неви в Желтом море успокоить. Пока – но раз уж половина британского флота "куда-то исчезла", оставшимся кораблям точно будет не до Кореи. Скорее всего, но Гёнхо эта новость весьма все же порадовала – потому что воевать с японцами он решил всерьез. Хотя, по моему мнению, и не вовремя.

Как я уже успел сообщить Славе, война – она всегда не вовремя. Главным образом потому, что война для любого участника серьезно ломает экономику. Но если враги на тебя напали, то неучастие в войне будет гораздо разорительнее, и поэтому-то я и тратил большую часть доступных ресурсов на подготовку к войне.

Причем весьма солидная часть этих ресурсов тратилась на то, что в мирной жизни окажется ненужным в принципе – то есть, по сути, эти траты можно было вкратце охарактеризовать как "деньги на ветер". В буквальном смысле слова, потому как человечество очень быстро совершенствовало орудия для уничтожения себе подобных и ранее произведенное столь же быстро становилось "устаревшим" и подлежало замене на более новое (и дорогое). Но у меня все же имелась существенная фора, я-то делал эти орудия в расчете на "заранее известное" будущее, и поэтому сразу сделанное можно было и не выбрасывать. А, например, копить на случай неприятностей. И надеяться, что все запасенное никогда вообще не пригодится. Правда, слабоватой была такая надежда…

У деревни Бебяево в дюжине верст от Арзамаса имелось приличное месторождение гипса, который много где требовался, и потому там выстроился завод по выпуску гипса уже строительного. И шахта была выстроена по добыче сырья для заводика – поэтому рядом поднялась и мастерская по ремонту шахтного оборудования. Но шахта – небольшая, а оборудование – оно сильно разное да и ломается непредсказуемо, так что большая часть станков простаивала. И чтобы они не простаивали без пользы, Лихачев разместил там и производство стальных колес к своим грузовикам. А затем – поскольку все равно много оборудования оставалось недозагруженным – и прочих разных деталек, и – чтобы не таскать произведенное гужевым транспортом – прокинул до деревни ветку железной дороги.

В общем, один из цехов этой "мастерской", в глубине шахты и размещенный, вот уже почти четыре года ежедневно собирал по два-три шестиколесных броневика – точнее, "бронешасси" без мотора. Оттуда эти "шасси" в закрытых вагонах уезжали на новый завод в городке Бережные Челны, где на машины ставились уже башни с разнообразными пушками, моторы – двухсотвосьмидесятисильные ярославские дизели, радиостанции с Елабужского завода, еще много всякого разного – поэтому четыре тысячи машин потихоньку заполняли подземные гаражи уже военных городков. И – просто стояли там в ожидании "своего времени", а экипажи для них готовились в двух отдельных учебных батальонах. Правда броневики там были с пятимиллиметровой "броней" из котельного железа, да и моторы ставились обычные "ЗиЛовские" – но зато сотня таких "броневиков" позволила за последние два года подготовить экипажи на все настоящие, причем с некоторым даже запасом.

У меня вообще все именно "с запасом" и делалось, просто об этом знало очень немного народу. Или знало много, но очень не обо всем. Ведь буквально все знали, что у армии со всеми мобзапасами есть три с половиной миллиона винтовок – и "мосинок", и даже "берданок". А еще – почти пять тысяч пулеметов Максима. Зато каждый начальник городка знал, что уж у него-то на всякий непредвиденный случай заныкана тысяча самозарядных "карабинов Волкова", десяток "пулеметов Калинникова" и даже полсотни автоматов – с запасом патронов на месяц непрерывной стрельбы. Каждый начальник каждого из почти семи тысяч городков…

И далеко не весть "запас" лежал мертвым грузом. Например в самом маленьком городке на Западной Окружной дороге, где размешалась мебельная фабрика и постоянно проживало чуть больше тысячи человек, городским главой служил капитан запаса Шилов – пехотинец, очень неплохо воевавший с японцами, завхозом городка был лейтенант запаса Сергеев – однополчанин Шилова, правда тогда он лишь успел из вольноопределяющихся стать прапорщиком – но потом отучился и в военном училище, еще два "запасных" лейтенанта-артиллериста работали там же начальником городской электростанции и начальником водопровода. И даже секретаршей у Шилова работала поручик запаса Леся Радкевич, окончившая училище как "командир роты тяжелых пулеметов". Поэтому городок мог выставить минимум две роты пехоты, а в "пересменок", когда количество учеников на заводе удваивалось – и полный батальон. Усиленный артиллерийской и минометной батареями и пулеметной ротой. Но в мирное время там делались шкафы и кровати, пользующиеся хорошим спросом и приносящие в бюджет немалую копеечку. Хотя да, запас оружия и боеприпасов просто "лежал"…

Однако это все запасалось на совсем уж крайний случай, не довести до которого надлежало совсем иным "припасам". И – совсем иному этим припасам применению.

Оказывается, авиация – это стратегическое оружие. Ну, по нынешним временам стратегическое: дюжина "Шмелей", базирующихся на аэродроме в Замостье, сначала закидала тяжелыми (то есть стокилограммовыми) бомбами все артиллерийские казематы в Перемышле, так что теперь русские войска тихонько сидели вокруг города и с любопытством смотрели как восемь вертолетов разваливают казармы гарнизона – изнутри разваливают. Трехдюймовая ракета – она куда как круче трехдюймового снаряда: во-первых, там гексоген, а не тол – что уже приятнее. Во-вторых, практически "жестяной" корпус позволяет взрывчатки в ракету запихать гораздо больше, чем в снаряд. И, наконец, с вертолета ракету довольно часто получалось вообще в окно или дверь запульнуть. Никто же не мешает подлететь на сотню метров, прицелиться тщательно…

Не мешает потому, что все, кто мог бы – чисто теоретически – помешать, сидят в подвалах чтобы не попасть под очередь "дюймовочки": пока один вертолет целится в окна, три других озирают окрестности и стреляют по всему, что движется. Ну а так как отстрелявшийся вертолет быстренько сменяется "свежим", выйти из подвала днем осаженным как-то не получалось.

Подобную тактику русские генералы переняли, как ни странно, у Вазова. У болгар вертолетов не было, но у турок на Чаталджанской оборонительной линии почти вся артиллерия стояла не в казематах, а просто за стенками или капонирами – и ей хватило обычных самолетов. То есть стокилограммовых бомб, с этих самолетов сброшенных. И в результате всего за две недели болгарская армия смогла подойти к Константинополю…

Так что военные действия продолжались лишь на австрийском фронте: румыны мучительно думали, как им вернуть занятое Болгарией, германцы – после того, как русские войска молча выстроились вдоль Вислы – стрелять перестали, так как и наши стрельбу прекратили. Перемирия мы не заключали, "само получилось"… даже вокруг Кенигсберга было тихо. То есть Иванов готовил армию к штурму – но ждал моего решения. У него все уже было готово, однако я пока выжидал…

И довыжидался. Вообще-то Франция заявила о расторжении "оборонительного союза" с Россией еще по время англо-американской войны. Причиной было названо то, что Россия руками янки ведет войну с союзником Франции Англией, что французы потерпеть не могут. Ну мне было на это вообще плевать – то есть я заранее подозревал, что британцы постараются всю Европу против России настроить, а потому это важное событие пропустил – то есть просто не обратил на это внимания. Когда война в Америке закончилась, то там образовалась куча никому не нужного оружия – и техники. Вот последней французы и заинтересовались. Деньги у них были – то есть все пока думали, что это деньги, так что две тысячи аэропланов Кёртисса быстренько пересекли океан и еще столько же готовились к переезду…

Париж объявил Берлину войну двадцатого февраля. А двадцать первого – провел массированную бомбардировку… всего, до чего французы могли дотянуться. Вообще-то до вступления Франции в войну самолеты использовались только для уничтожения сугубо военных целей. Даже янки, разваливая Торонто, жилые кварталы не трогали, а эти ребята… Как говорил незабвенный Виктор Степанович, никогда такого не было – и вот опять. Ну а на моей памяти французы начали бомбардировку гражданского населения уже в третий раз.

Ну да, Эльзас и Лотарингия… а тут Германия в состоянии депрессии, да еще больше полумиллиона солдат сидят в русском плену или в окружении, к тому же и просто на "русском фронте" их больше миллиона завязло – самое время отобрать земличку-то!

Ульянин выслушал меня с очень хмурым лицом:

– Я, безусловно, приказ выполню. Но должен сказать…

– Сергей Алексеевич, сам знаю, что выглядит приказ этот совершенно по-идиотски. Но если получится все верно исполнить, то войну с Германией можно будет считать закончившейся. Причем нашей полной и безоговорочной победой.

– Да мы бы и так победили…

– Согласен, мы в состоянии за пару месяцев полностью разгромить германскую армию. И даже оккупировать всю Германию – но в этом случае нам придется самим понести известные потери, а затем претерпеть и ненависть сотен тысяч немцев, кто потеряет в этой войне сынов, мужей… Погодите! А так мы получим признательность и благодарность уже от миллионов немцев.

– Вот уж не думаю…

– Сами увидите. Да, приказываю увидеть – что означает, что лично вы занимаетесь только и исключительно руководством операцией.

Судя по тяжелому вздоху генерала я угадал, что он собирался делать. Но – дисциплина… в Красной Армии дисциплина была на недосягаемой высоте. То есть досягаемой – но только в ней… местами.

Европа – она, в сущности, очень маленькая. Скажем, от Плоцка до Фрайбурга – ровно тысяча километров. И мне просто из чистого любопытства было бы интересно узнать, сколько немцев на этом пути… ну, не поседели от ужаса, а хотя бы досрочно в сортир метнулось. Потому что двадцать второго февраля "небо загудело", как говорится, от сотен направляющихся по этому маршруту русских самолетов, а я немцев об этом не предупредил.

Ну, не "от сотен" все же… в первом эшелоне прошли пятьдесят два "Шмеля" и восемь "Пчелок" с десантом: ребята сели на шоссе – одна группа у Фрайбурга, другая – у Оффербурга и, перекрыв дорогу гужевому транспорту, позволили спокойно приземлиться и бомбардировщикам. Вообще-то "Шмель" мог тащить тонну бомб – но не тащил, в бомбовом отсеке были напиханы патроны для пушек и пулеметов. Потому что "Шмель" – он, конечно, бомбардировщик, но против нынешних "фарманов" он и истребитель вполне себе ничего. "Осы" для задуманного не годились: теоретически (и с подвесными баками) они до того же Фрайбурга долететь могли, но и всё – а "Шмель", притаскивая в тех же подвесных баках еще полтонны бензина, мог потом подзаправиться и взлететь.

Вторая волна состояла главным образом из "грузовиков" Никитина: они могли в нужное место дотащить всего тонну, но затем – заправившись местным автомобильным бензином – могли и обратно вернуться: все же "автомобильный" мотор этого самолетика работал и на нынешнем "пятьдесят шестом" – правда, если в него подлить этиловую жидкость. Пару канистр химикалия летчики с собой захватили, это не тяжело – зато дотащили до площадок почти сотню тонн "восемьдесят восьмого" для "Шмелей.

Когда я рассказал о своей идее дома, Машка высказала свое мнение первой:

– Саша, а ты у нас случаем не спятил?

Камилла оказалась более ко мне лояльной:

– Дорогой, мне кажется, что ты несколько переутомился и возможно поэтому у тебя наблюдается приступ горячечного бреда…

Но "оставлять в тылу непобежденного противника", хотя бы и идейного, мне очень не хотелось, поэтому я постарался свою точку зрения прояснить – дома прояснить, прочим я ведь и приказать могу:

– Милые мои дамы, мне кажется, что вы немножко не поняли всю глубину моего гениального замысла…

– Ну куда уж нам, деревенщинам! – насупилась дочь наша. Вообще-то она, даже переехав – хотя и как бы временно – в Москву, управляла своей "корпорацией" вероятно более успешно, чем я своей. Вообще-то формально ей подчинялись производства всякого стекла и кристаллов – а в "конечной продукции" это все от бутылок до высоковольтных изоляторов и от бижутерии до высокоточных приборов (даже часы, причем уже наручные, были для нее лишь "попутной продукцией"). Ну а чтобы все это делать, она в качестве "подсобных производств" выстроила в своей "системе" кирпичные, цементные, металлургические заводы, несколько заводов уже машиностроительных – поскольку, как она мне сама сказала, поняла, что от приемного отца ей "милостей" в качестве внеплановых поставок всего нужного не дождаться.

– Для деревенщин поясню: немцы вообще-то всех, кто слабее их, считают унтерменшами – то есть людьми второго сорта. Но мы в войне уже смогли им показать, что по части техники Россия их уже кое в чем превзошла. Это – раз… не перебивай! Два – в армии у них, в связи с первым пунктом, есть своеобразное и очень, я бы сказал, специфическое понятие о чести: гражданские для военных уже в чем-то второй сорт поскольку они без пушек, а потому априори слабее, но в войне гражданских трогать нельзя, так как война является занятием исключительно для специально обученных – и опять же военных – людей.

– Ну и что?

– Ну и то. То, что творят французы, для германских офицеров – это абсолютно недопустимое варварство, которое нужно пресекать любыми способами. Причем совершенно любыми, поскольку варвары вроде французов для германского военного стали на один уровень с дьяволом. И если им оказать в этом деле любое содействие, то…

– Ты думаешь, они бросятся в твои объятия? – спокойно поинтересовалась жена.

– Нет, но они примут мои условия, тем более что с их точки зрения я не предлагаю им ничего бесчестного.

– Но ты же хочешь им предложить перейти на сторону противника во время войны – удивилась Машка, – и это ты называешь "ничего бесчестного"?

– Я не собираюсь предлагать им вступать в русскую армию. Я всего лишь предложу им исполнить свой долг… долг перед Германией.

– А нам какая польза? – уже с форсированной заинтересованностью в голосе спросила Камилла. – Ты думаешь, что Германия превратится в нашего союзника? Мне кажется, что тут ты сильно ошибаешься, я хорошо знаю многих германских немцев… химиков, конечно, но они все…

– Не превратится. По крайней мере сразу. Но немного погодя германская армия не будет возражать, если уже мы поменяем в Германии правительство – да и народ особо возражать не станет.

– Будет, я уверена.

– Не будет. Во-первых, мы не свое правительство поставим, а поменяем германское на… на тоже германское, просто другое, причем именно военное, и даже не мы поменяем, а они сами это сделают, мы же лишь немного воякам поможем авторитет заработать. В во-вторых, ты не учитываешь… потому что просто не знаешь, что британцы войска из Канады везут прямиком в Нант, Гавр и Дюнкерк. И не представляешь, какие планы у британцев на Германию. А я представляю, точнее – просто знаю, и генералам немецким в нужный момент сообщу.

– Остается надеяться, что ты опять все знаешь заранее, просто объяснить по-человечески не можешь – но я, пожалуй, предпочту тебе поверить. Ладно, делай как решил, а мы, Маш, пока вмешиваться со своими советами не будем. Но без охраны даже не думай туда соваться!

Я и не думал "соваться без охраны": Даница не позволит. Так что утром двадцать второго – когда самолеты уже направились на запад – я вылез из своей "Пчелки" неподалеку он городка Лётцена в бывшей Пруссии: там, в крепости Бойен, размещался лагерь для военнопленных генералов и высших офицеров. Хорошая была крепость… до того, как появилась авиация: вся артиллерия размещалась на открытых площадках и она очень быстро закончилась. Я думаю, что на решение Людендорфа сдать крепость без штурма сильно повлияло то, что русские самолеты сначала несколько раз пролетали над крепостью, извещая о предстоящем празднике, и лишь после того как большинство солдат успевало спрятаться, превращали пушки в металлолом.

Ну и это тоже… наверное… в дополнение к убеждению, что армия занимается полным идиотизмом по приказу правительства, состоящего из откровенных дебилов. Собственно, вся армия – от высшего командования до простых солдат – была в этом убеждена, а убедить их очень помог Людвиг Бах.

Он поступил очень просто: через день после начала войны опубликовал в "Берлинском времени" заметку о том, что "Торговый банк Фрейбурга" закрывает все кредитные линии своим клиентам, а тем своим вкладчикам, кто вовремя кредиты не вернут, блокирует счета. Потому что русские банку должны полтора миллиарда марок… были должны, но после объявления войны они денег не вернут, потому что в России такой закон действует. Сообщил, что денег расплатиться с вкладчиками у банка хватит – когда кредиты германские клиенты возвратят. Ну а после этого выдача кредитов, скорее всего, возобновится.

Простое, совершенно естественное в данной ситуации объявление. Вот только германская розничная торговля сидела без оборотных средств и существовала благодаря краткосрочным кредитам, взятым как раз у Баха – поскольку и процент был крайне невелик, и условия выдачи кредитов были необременительны. Настолько все было выгодно, что даже мелкие продуктовые лавки с удовольствием закупали малоликвидные товары вроде канцелярских скрепок, пуговиц, посуды… И почти все они держали текущие счета тоже у Баха, так как он кредиты давал лишь "своим вкладчикам". Наличных ликвидных товаров (пресловутых соли, спичек и керосина, а так же продуктов) в магазинах хватило на пару дней – а потом торговля встала. И транспорт встал, потому что бензозаправки – тоже "розничная торговля". А голодный железнодорожник поезд уже не поведет, он бегает по окрестным деревням и ищет еду для своих детишек. В результате наступающая победоносная армия остается сначала без боеприпасов, потом (но тоже очень быстро) без продуктов, и еще через несколько дней – без надежды на подкрепления. А в плену их хотя бы кормили. Так что к разговору со мной немцы мне казались подготовленными, по крайней мере морально…

Когда я вошел в казарму, где меня ждали собранные для встречи генералы, Даница – оценив взгляды, бросаемые на меня мужчинами в импортных мундирах – первой произнесла речь. Краткую и сугубо в своем стиле:

– Даже не пытайтесь, я перестреляю всех вас быстрее, чем вы сможете сделать пару шагов.

Не сказать, что выражения лиц сильно изменились, но генералы остались сидеть… и спокойно слушать, что говорил уже я:

– Итак, господа, я пришел, чтобы выразить вам свое недовольство. Идет война, а вы тут в тылу прохлаждаетесь…

– Вы приехали только чтобы поиздеваться?

– Нет, я приехал, чтобы предложить вам заняться своим делом, то есть возглавить войска.

– Мы здесь в плену, в этом вам повезло. Но ни один из нас не станет предателем! – Пауль фон Гиденбург буквально вскипел.

– А я не предлагаю вам вступать в русскую армию, у меня своих – и, как вы могли заметить, очень неплохих – солдат и генералов хватает. И мое предложение совершенно иного плана. Видите ли, Франция напала на Германию – что естественно. Однако лягушатники начали бомбить с аэропланов города, гражданское население – что безусловно безобразно. Настолько безобразно и низко, что спускать им такое с рук просто недопустимо. Поэтому мое предложение будет очень простым: вы – все тут присутствующие – даете мне слово офицера, что не будете принимать участия в войне с Россией – по крайней мере до того, как вы разберетесь с французами, а я передаю под ваше командование те части, которые подчинялись вам раньше, возвращаю оружие, передаю трофейные боеприпасы – и оправляю вас на Западный фронт воспитывать лягушатников. Ну а со своей стороны в этом благородном деле Российская армия окажет вам некоторую помощь…

– Помощь? Россия?! – Людендорф явно чего-то недопонимал.

– У Франции на фронте сейчас около двух с половиной тысяч аэропланов. Кроме этого, британцы закупили – для французов закупили – еще столько же в США, к тому же и Франция, и Британия сами массово аэропланы делают – штук по двадцать в сутки, между прочим. Германия, безусловно, тоже в состоянии наладить выпуск таких машин – но на это потребуется какое-то время, за которое Мец, Страсбург, Фрайбург, Карлсруэ и даже, пожалуй, Штутгард успеют превратиться в руины. Так вот, если вы согласны принять мое предложение, русские авиаторы французскую авиацию уничтожат. Полностью уничтожат, а вы – точнее, войска под вашим управлением, заберете у французов – в качестве компенсации за понесенный Германией моральный урон – Верден, Седан… ну так далее. Мне – лично мне – важно, чтобы вы забрали у лягушатников Дюнкерк и Кале. Да и Лилль, мне кажется, Германии не помешает: ведь Пруссия отныне стала территорией России, а выселяемому отсюда народу нужно где-то жить…

– Выселение гражданских – это нарушение любых правил войны!

– Ваших правил, которые на Россию не распространяются. Войну начали вы – точнее Вильгельм, а он наверняка знал, что я – точнее, Россия – у агрессора всегда забирает часть территории в качестве репараций. И всегда выселяет людей. Так было в Японии, так было в Норвегии. И так будет здесь – но вам-то никто не запрещает восполнить потери… на западе восполнить. Кайзер что-то утратил – армия потерю восполнила.

– Вы возвратите нам армию и вернете оружие?

– Да, причем оружие вы получите – солдаты получат – уже в процессе погрузки в эшелоны. Без патронов, конечно – их повезут в прицепленных к эшелонам отдельных вагонах. Вас, господин Гиденбург, я попрошу первым делом оказать содействие в устройстве аэродромов, я покажу где, и отдельно позаботиться о бесперебойной поставке по железной дороге специального бензина для русских самолетов и патронов с бомбами – для лягушатников, конечно.

– Что?! А… шутить изволите – на лице хотя и пленного, но все же командующего германской армией, появилась кривоватая, но улыбка. – Я не знаю, каковы будут мои возможности…

– У вас будет армия в триста тысяч солдат.

– Вы так говорите, будто мы уже согласны на ваш… ваше предложение.

– Вы вправе и не соглашаться. Но я уже отправил самолеты объяснять французам насколько они не правы. И если мне понадобится самому обеспечивать линии снабжения, я просто пробомблю их до Фрайбурга и Саарбрюккена. Причем вы-то уже точно знаете, что германская армия помешать этому не сможет. Так что вы правы в своем невысказанном мнении: это практически ультиматум, и если вы не примете его, то тем самым приговорите к смерти возможно миллионы германских солдат. Вы все знаете, что сейчас русская армия по германским солдатам не стреляет, но это легко изменить. Но даже сейчас каждый день там, на границе в Францией, ежедневно гибнут тысячи немцев – причем не только солдат, но и совершенно гражданских лиц. Так что… вы, насколько я знаю, еще не завтракали. Так что позавтракайте, обсудите сказанное мной. Я пока подожду.

– Когда вы можете начать отправлять войска в Германию?

– Гарнизон Бойена в лагере возле Растенбурга, там всего чуть больше десяти тысяч солдат и младших офицеров. Их можно отправить уже сегодня после обеда… если вы назначите командующего этой группой. Остальные войска – зависит от вас: у меня просто нет нужного количества локомотивов и вагонов для местной колеи. Поэтому вам, господин Гиденбург, и вам, господин Людендорф, стоит поехать с первым же эшелоном – чтобы на своей стороне все организовать. Даже, пожалуй, лучше будет заранее выехать – вам предоставят литерный, и вы уже часам к двум можете оказаться в Бромберге.

– Я почти согласен… но пока мне мешает вот что: я не пойму, почему вы это делаете. Ведь вы правы: Россия сейчас в состоянии разбомбить Германию.

– Зачем? Пруссия – это наказание. Но не Германии, а лично Вильгельму. А мне Германия нужна… ну, хотя бы в качестве щита между Россией и Британией.

– Щита?

– Да. Но щит должен быть прочным и надежным: вот Япония тоже нам войну объявила – так дружественная России и достаточно сильная Корея без малейшего нашего участия сейчас успешно объясняет микадо, насколько тот погорячился. Сама объясняет – но потому, что уверена: если что-то пойдет не так, Россия окажет такую помощь, что объяснять будет больше некому. А объясняет сама потому, что Россия вложила в Корею достаточно, причем безвозмездно вложила, чтобы страна стала самой развитой в промышленном плане на Дальнем Востоке и понимает, что это – лишь начало взаимовыгодного сотрудничества. Поэтому мне желательны сильные, сытые и успешные соседи, причем соседи дружественные.

– Я начинаю понимать…

– Дополню, чтобы сделать понимание окончательным: в политике понятие дружбы очень своеобразное, так что друзья России просто знают, что сотрудничать с Россией выгодно. А вот выступать против России – смертельно опасно. И второе вы уже почувствовали – а теперь я хочу продемонстрировать Германии первый вариант.

– Да, теперь я окончательно понял. Можно последний вопрос?

– Конечно.

– Что будет с Кенигсбергом?

– Он будет называться… Королёв, да. И будет населен русскими. А вот присоединится ли нынешний гарнизон города Королёва к армии генерала Гиденбурга или же, скажем, к хору ангелов… у вас же довольно хорошие личные отношения с Вильгельмом, так намекните ему, что для Германии выгоднее: дополнительная сотня тысяч солдат во Франции лишними мне не кажутся.

– Ну что же, умеете вы убеждать. Я… мы принимаем ваше предложение и последуем совету насчет Вердена и Седана.

– Приказу, господин генерал. Я вас по должности вроде старше, и приказывать право имею: а потому… приказываю к лету захватить… присоединить к Германии Дюнкерк и Кале. Техническое содействие вам будет оказано в практически любых необходимых размерах, но все же постарайтесь взять их для Германии, а не смотреть как Красная Армия забирает их для России. И обещаю: до разгрома Франции Россия не будет вести против Германии боевых действий. Если, конечно, Королев будет передан России и вы сами стрелять не начнете.

– Ich höre zu, nicht mein Kanzler – усмехнулся Гиденбург. – И я начинаю понимать Бисмарка…

– "Никогда не воюйте с русскими" – улыбнулся уже я, – "на любую вашу военную хитрость они ответят непредсказуемой глупостью". Вильгельм его не послушал и потерял – уже потерял – прусскую корону. А вы… сейчас главное для вас – не потерять Германию. А какую – мы, думаю, сможем поговорить попозже…

Глава 66

Рэндалл Дэвидсон с нескрываемой ненавистью посмотрел на собеседника:

– Ни за что!

– Да я вам, собственно, ничего за это и не предлагаю. Но вы ведете себя не как джентльмен, заставляя ждать довольно пожилую леди.

– Мне тоже спешить некуда, знаете ли.

– Возможно, возможно… проблема – причем исключительно ваша проблема – заключается в том, что леди ждать больше не хочет. В принципе, она готова и подождать час, пока мистер Вильям Темпл займет ваше место и выполнит эту несложную работу…

– Темпл? Он-то тут причём?

– Ну как вам объяснить… должность, которую вы изволите занимать, не должна долго быть вакантной. Поэтому я взял за смелость заранее договориться с большинством епископов о кандидате на замещение вакантной должности руководителя вашей кафедры.

– То есть вы хотите, чтобы я ушел на покой?

– Это долго. Кровь с пола отмыть получится быстрее, а если девушки постараются, то даже крови не будет. Лично я, конечно же, против такого развития событий, но кто есть леди, и кто я?

– А если я соглашусь…

– Повторю: у вам у меня нет ни малейших претензий. У этих милых девушек некоторые претензии могут появиться лишь в случае, если вы – конечно же, случайно и непреднамеренно – что-то сделаете не так. У леди вообще ни к кому нет никаких претензий, она просто немного устала и желает побыстрее закончить процедуру. Как вы и сами понимаете, совершенно формальную.

– Допустим, я согласен. Но опять-таки по… по формальным условиям процедуры, как вы говорите, здесь должны присутствовать…

– Ах вот что вас смущает! Не волнуйтесь, все, кто присутствовать должен по своему статусу, уже здесь. То есть все, кто еще не покинул бренный мир. Так что… в общем, приступайте. Даница! Приглашай Марию Федоровну! Архиепископ ее с нетерпением ждет!

Мир потихоньку сходил с ума – но, как мне казалось, "в правильном направлении". Греки на Кипре подняли восстание против англичан – и буквально за день остров он них очистили. Ну не зря же они воровали "Манлихеры" на Мармаре так, что мне пришлось не только все "китайское наследство" туда отправить, но еще и у австрияков закупить их почти двенадцать тысяч штук.

Вазов занял Константинополь (европейскую его часть) и, как мне кажется, готовился переправиться через пролив на азиатский берег, а пока его армия потихоньку зачищала Галипольский полуостров.

Откровенно говоря, после разговора с немецкими генералами меня просто трясло: все получилось – ну, хотя бы начало получаться – так, как я и задумал. Но вот что будет дальше…

Впрочем, Гиденбург тоже кое-что понял: двадцать пятого – после того, как "курьер связи" успел скататься из Кенигсберга в Берлин и обратно – с существенной нашей уже помощью, поскольку путь лежал через русскую отныне территорию – город был сдан русской армии. Для вывоза армии уже германской поездов не хватало – но до Данцига недалеко и мы разрешили вывоз армии морским путем.

Формально между Россией и Германией не было ни мира, ни даже перемирия – но ни малейших попыток противодействия русским авиачастям на западе Германии не было: "Шмели" расчистили небо – завалив за первый же день работы более четырехсот французских "этажерок". Так много получилось потому, что Ульянин (вернется – на губу посажу генерал-майора, который все же лично поперся куда не велено было) распорядился подождать начала очередного налета – и зачистку начал с "французской" стороны. Французы решили взять германцев измором и бомбардировки городов они вели почти всеми доступными самолетами, с утра и по позднего вечера французские аэропланы непрерывно кидали бомбы. Немецких самолетов французы практически не боялись: у "Кёртиссов" пропеллер цеплялся за висящий над мотором редуктор – и поставить стреляющий через втулку этого редуктора пулемет лягушатники догадались – как раз на место снятого пулемета американского, так как их французы покупать не стали из-за "неподходящих патронов". Но до городов им надо было еще долететь – так что в воздухе их в эти дни было очень много, ну а "Шмелю" раз плюнуть было пристроиться сзади к тряпичному аэроплану и превратить его в кусок рваной тряпки со щепками буквально несколькими выстрелами из пушки – или распилить его недлинной очередью из пулемета.

Так что повезло лишь тем французам, кто сообразил быстренько приземлиться в Германии. Ну как повезло: некоторых из этих французов благодарные германские жители не разорвали на части, а, изрядно поколотив, сдавали в полицию. Ну а тем, кого сдали солдатам, повезло еще меньше, чем убитым на месте: командующий частями "поддержки русских аэродромов" Людендорф похоже очень красочно описал, что французские летчики вытворяли тут несколько дней назад…

Разговаривая с немецкими генералами я больше всего боялся того, что они откажутся. Потому что тогда у нас с Германией не получилось бы "странного необъявленного перемирия" и через небольшое время пришлось бы снова начинать стрелять. Пока по технике у России было преимущество – не очень значительное и все же довольно временное, но было. И Россия эту войну все равно выиграла бы – но с огромными потерями, а тогда англичане и примкнувшие к ним все прочие с нападением на нас ждать бы не стали. Германец-то воевать умеет очень неплохо – что показывали события на западном фронте. Так что пусть хорошо воюет с французами…

Все же орднунг у немцев в крови – ну и фельдфебели кулаком в морду нерадивому солдату дать не стеснялись: сто с лишним тысяч солдат из Кенигсбергского гарнизона пересекли линию фронта всего за три дня. А через неделю почти все "пленные" уже ехали на Западный фронт – если еще не успели там оказаться.

Гиденбург слово свое сдержал – просто потому, что ему это было выгодно. Лично ему – но и Германии тоже, поэтому от Вильгельма подлянок так же не выкатилось. Пять довольно приличных аэродромов были организованы меньше чем за неделю, охраняли их немцы великолепно – в том числе и от собственных граждан, неважно в форме или без. И бесперебойно гнали эшелоны с бензином и боеприпасами для самолетов. Причем немцы скрупулезно подсчитывали доставляемое военное имущество и беспрекословно подписывали накладные: бесплатно я Германию защищать не собирался. Да, денег у них после войны не останется – но я пообещал расплату взять станками, и они согласились. Собственно, выбора-то у них особого и не было…

А деньги на войну с французами "внезапно появились": я передал Баху собранные в Пруссии немецкие бумажки ("в качестве жеста доброй воли" и в обмен – неафишируемый – на остатки золотой монеты, которые он не успел до войны переправить в Россию) и банк снова начал массово финансировать торговлю. Нет, "выселенцев" никто не грабил, но они всяко что-то покупали уже в моих "передвижных магазинах", поскольку бесплатно их кормить никто не собирался, да и в захваченных банках запасы купюр и монет оказались впечатляющими. У германских вкладчиков доверие к банку Баха выросло до невероятного уровня: ведь он оказался "единственным, кто заботился о деньгах простых вкладчиков", а передача ему денег из Пруссии была объяснена тем, что "банк Баха помог России в трудную минуту, и Россия отвечает добром на добро". Конечно, сама по себе бумага ничего не стоит… но немцы пока еще марке доверяли, да и отношение их к русским стало несколько получше. А то, что им все равно придется за все это платить, так это будет потом. И выбора у них всяко не было.

То есть выбор-то у них был, но как в фильме про Мюнхгаузена: умереть или как-то спастись. Причем первый вариант им показывался ежедневно – на примере французов: ведь все наступления в сторону Дюнкерка они вели после предварительной штурмовки французских позиций русскими самолетами. А так как на готовые аэродромы Ульянин перегнал и полтысячи "Ос", оборудованных подвесками для стадвадцатимиллиметровых ракет… в общем, проходя очередной участок, немцы видели против кого воевать не стоит.

Германское наступление началось десятого марта, через четыре дня французское "отступление" превратилось в паническое бегство. Семнадцатого армия Людендорфа без боя вошла в Лилль, а первого апреля, обойдя Кале, захватила прибрежные деревушки Виссан и Амблетёз. Так себе деревушки… но от них до Дувра на восемь километров ближе, чем откуда либо еще.

Дюнкерк и Кале британцы решили защищать совместно с французами, тем более что по результатам войны с янки они кое-что поняли насчет авиации. И предприняли какие-то меры: порты прикрывало штук триста зенитных пушек. Штука очень хорошая – против "современных" аэропланов: шрапнель их косила достаточно успешно. Но когда штурмующий истребитель заходит с высоты метров в пятьдесят, причем обязательно "с тыла" (радио на самолете – полезная штука, а просто рассмотреть, куда пушки повернуты, и с трех километров сверху нетрудно) зенитки представляют собой лишь удобную мишень: до системы раннего оповещения островитяне еще не дошли. Ну а когда авиация выбивает вообще все пушки, то в городе очень неплохо чувствуют себя и броневики с пулеметами, которых немцы успели изготовить несколько сотен (в основном на базе купленных у меня же Бахом еще до войны инкассаторских машин).

Почему-то островитяне решили, что против Германии, а затем и Франции Россия бросила все наличные силы – в смысле, военно-воздушные. Сейчас Линоров тщательно выяснял, с чего бы у них возникли такие мысли, и даже кое-что выяснил. Вот только я же не просто так четверть бюджета тратил на какие-то "непубличные" проекты…

Наступление британцев на Юге было практически очевидно, как очевидно было и то, что задействованы будут в основном "туземные" подразделения. Против османов у меня использовались главным образом отечественные "Кёртиссы", так что три с лишним сотни "Ос" на афганском фронте стали для британцев неприятной неожиданностью. Ну а для афганско-индийской армии они стали ангелами смерти: о противовоздушной обороне там вообще не подозревали.

Ну, османы сами виноваты – ведь это они объявили войну России, а не Россия Османии. Но они по крайней мере "приличия соблюли", войну все же объявив. А вот британцы напали молча, по-хамски. Правда через Персию им выступить все же не удалось, поскольку "пешком идти очень далеко", а железную дорогу персы заблокировали. Самым простым способом, перегнав все локомотивы и даже вагоны на Север за Исфахан. Воевать еще и с персами британцы не рискнули, так что их выступление на юге вышло слабеньким.

Однако хамство должно быть наказано, и лучше, если ответ получится совершенно не хамским. Еще прошлым летом я обсуждал со Степаном одну принципиальную проблему, касающуюся новых "средств самозащиты". Дело в том, что микроволны из магнетрона прекрасно поглощались водой и отраженный от кораблей сигнал было очень несложно ловить с помощью "матричной" антенны. Однако земля – совсем не вода, и "поймать" нужный сигнал на суше было на современном этапе развития электроники совершенно невозможно. То есть возможно, как мне даже продемонстрировал "сынуля", но только если цель целиком состоит из голого металла. А мои предполагаемые цели были, как правило, каменные или кирпичные.

Уяснив задачу, Степа задумался. А потом задумался весь коллектив института Елены Андреевны. Причем задумался достаточно плодотворно, чтобы решение появилось. Правда, пока всего в трех экземплярах, но…

Все же не зря Григорович делал трехтонный "грузовик", на него вся нужная аппаратура поместилась. Степка лично полез в самолет – и я его понимал: "игрушка" не отработана, даже не испытана толком, а он – как главный ее конструктор – "в случае чего" пожалуй лучше других мог сообразить, как не напортачить окончательно. То есть это было изначальным аргументом Степана, но когда я сказал, что у директора института вообще-то обязанности другие, Степа, с демонстративно печальным лицом, ответил просто:

– Саш, но ты же сам сказал все хранить в тайне. Ну мы все втайне и делали, поэтому операторов других просто нет.

Действительно нет: вторым оператором была Степкина жена…

Машка… она расплакалась у меня на плече только после того, как брат уехал на аэродром – пока подмосковный. "Трехтонки" получились вместительные, так что все необходимое в них и перевезли… а девятого мая, в одиннадцатую годовщину "канцлерства" (мне половина Совмина напомнила о "празднике") с собранных у мыса Гри Не (вот такое было нерусское у мыса название) трех эстакад взлетели "самоуправляемые бомбы". Не совсем "само", но летели они без пилотов… то есть пилоты сидели не в спасательных капсулах, а во взлетевшем на пятнадцать минут ранее самолете. Да и лететь "бомбам" нужно было всего полтораста километров, так что гексогена в каждой было уже по полторы тонны.

Правда стоила такая "бомба" не около десяти тысяч, как пилотируемые, а слегка за пятьдесят – тысяч, конечно же. Но они того стоили: первая превратила в груду щебня Букингемский дворец, вторая – примерно через пятнадцать секунд – проделала такой же трюк с Вестминстерским дворцом, ну а третья (вообще-то считающаяся "запасной") через полторы минуты разнесла "Белый Тауэр".

Время было выбрано не случайное: ракеты взлетели после того, как началось выступление Первого лорда Адмиралтейства перед членами обеих палат Парламента…

Вообще-то телевизор – изобретение весьма полезное в военном деле. Вот только пока очень дорогое и малодоступное: на ракетах стояли три из пяти изготовленных иконоскопов и три из четырех вообще работающих. А в самолете управления – все три готовых телевизора, но с ними все же было проще. Однако эффект оказался… впечатляющим оказался эффект. Камилла, когда я рассказал дома об успехе операции, с кривой улыбкой заметила:

– Да, Гай Фокс на том свете ногти на руках себе по локти сгрызет от зависти…

И не только ногти: из состава Палаты лордов уцелело трое этих самых лордов, по разным причинам оставшихся дома. Насчет Палаты общин ясности не было, но и там хорошо если с пару дюжин парламентариев сохранилось. Что же до Саксен-Кобург-Готской династии, то в Великобритании ее представителей, способных претендовать на трон, попросту не осталось: с теми из них, кому не посчастливилось попасть под бомбежку в Лондоне, случился массовый падеж, вызванный резкой активизацией ирландских националистов. Вогак подготовил хорошую агентуру и правильно ее мотивировал…

Остатки парламента приняли совместный германо-русский ультиматум, по которому остров Ирландия отдавался под управление партии местного националиста Артура Гриффита (именно его люди помогли с очисткой Британии от всяких пэров и лордов), а британские войска навсегда выводились из Персии и Афганистана. Так же Британия должна была оплатить расходы России на поставленные Германии боеприпасы и компенсировать "амортизацию оборудования". Поскольку в качестве альтернативы я предложил за неделю снести Лондон целиком и утопить весь британский флот вплоть до весельных шлюпок, островитяне согласились на первый вариант.

У немцев были еще претензии на какие-то колонии, но я им посоветовал эти идеи пока не озвучивать, напомнив, что Германия пока еще находится в состоянии войны с Россией. Правда Германская Восточная Африка – по договоренности между ней и Катангой, достигнутой в самом начале войны – приросла Ньясалендом и Южной Родезией, ну а сама Катанга – Северной Родезией. И даже не то чтобы "приросла", просто в заключенном еще в первый день войны договоре "стороны признавали" соответствующие территории частями "сторон" с самого начала.

С Францией мир заключал лично Гиденбург, и там французы проявили себя с лучшей стороны. Они согласились, что там, где ступила нога немецкого солдата, земля безусловно является частью Германии. Они радостно (и, как мне кажется, облегченно вздохнув) пообещали выдать Германии всех летчиков, принимавших участие в бомбардировках Германии (я успел Гиденбургу сказать, что требовать выдачи министров не нужно, потом потихоньку сами с ними разберемся). И не поставили под сомнение тезис о том, что за потраченные Германией патроны и снаряды Франция должна заплатить золотом. Правда, пока еще французы не сообразили, что для этого им придется собрать все золото, случайно сохранившееся у них в домашнем обиходе: Андрей Петрович из обращения его уже выгреб почти полностью. А выгребленное золото и мне пригодится: ракеты – они ух какие дорогие!

Но – эффективные.

Переговоры о мире с Вильгельмом я предложил провести в знакомом мне "Канцлер-Паласе". Там я быстренько рассказал кайзеру, что сносить королевские дворцы (причем вместе с королями) – любимая забава моего сына, что его, Вильгельма, армия не очень довольна тем, что Пруссия перестала быть частью Германской Империи и что Германская Республика в наше просвещенное время смотрелась бы на карте мира куда как симпатичнее. Потому что империям в наше время живется плохо: Австрийская уже развалилась, османам это предстоит буквально в ближайшие дни – и только республики смогут сохранить целостность…

Так что с июня Гиденбург стал президентом Германии – ну а я с унынием еще раз проверил поступление золота из Англии:

– Двести сорок восемь тонн, больше у казначейства золота нет вообще! – недовольным голосом пожаловался мне Слава. Я-то рассчитывал что хотя бы четверть суммы мы получим золотом, а оно вон как…

Зато стало понятно, почему британцы меня в позапрошлой жизни так нагло грохнули: я же тогда потребовал с них три с половиной золотых запаса этой занюханной Империи! Ну ладно, я не злопамятный. Я просто злой, и память у меня хорошая – так что в середине июня "Известия" опубликовали статью (да, за моей подписью) о том, что Великобритания, оказывается, всех обманывала! И ее британский фунт стоит не дороже той бумаги, на которой напечатан!

Вообще-то говоря, деньги давно уже обеспечиваются не золотым запасом – но подавляющая часть населения нашей маленькой планеты до понимания данного тезиса слегка не доросла. В особенности всякие там магараджи или, напротив, султаны с шахами. Ну а поскольку в качестве контрибуций много грузовых пароходов "уплыли" из-под британского флага, а корабли военные вообще того, то британская колониальная империя начала рассыпаться на глазах. На место англичан было сунулись янки, но получив совет "сначала переварить то, что ближе" – совету последовали. Причем советовал вообще не я, а Гиденбург!

Война закончилась в Европе – и ее последней битвой стал захват Испанией Гибралтара. С испанцами у меня никаких разногласий не было, более того, испанцы очень вежливо "не заметили" мой перелет через их территорию… так почему бы и нет? Альфонсо с несчастливым номером тринадцать придерживался политики полного нейтралитета, мандарины в Россию продавал – а генерал Мигель Примо де Ривера, который освобождал Гибралтар, по слухам был человеком достаточно прогрессивных взглядов. Ну, с точки зрения "привлечения иностранных инвестиций" – а у меня все же уже было что привлекать…

Поэтому когда испанский посол поинтересовался, не сможет ли Россия оказать какую-нибудь моральную поддержку освобождению Пиренеев от захватчиков, очередной "мандариновоз" обратным рейсом прихватил полдюжины "Ос" и несколько ящиков с ракетами, ну а после штурмовки испанцы просто погрузили оставшихся англичан на случайно уцелевший у причала пароход и отправили их восвояси. Если учесть, что мандарины в Испании стоили копейки по полторы за килограмм, а за каждую из выпущенных двух сотен ракет я запросил по полторы тысячи рублей, мандаринов России хватит довольно надолго…

Но Европой мир-то не ограничивается, и для моей страны война не закончилась. Германия подписала мирный договор, Австро-Венгрия (точнее, ее обрывки) – капитуляцию, румыны предпочли "замириться" с Болгарией, поскольку против России они воевать фактически и не начинали. А вот османы… точнее, "либерально настроенные младотурки" – этим следовало очень внушительно пояснить, в чем они неправы.

После того, как болгары просто перемешали с грязью войска, оборонявшие Константинополь, на Восточном фронте у османов воевать стало практически некому – и Красная Армия всего лишь за неполных две недели дошла до Трапезунда и Эрзерума. Еще через неделю озеро Ван оказалось целиком на отбитой у турок территории, а затем, при поддержке размещенного у городка Ван авиаполка, перешли горы Восточного Тавра и очень быстро – до сотни километров в сутки – всего за неделю добрались до Алеппо.

Еще где-то с неделю командующий Южной Армией генерал Калитин накапливал силы: все же от ближайшей русской железнодорожной станции до Алеппо почти тысяча километров довольно хреновых и большей часть горных дорог, и даже выделенные на операцию почти четыре тысячи грузовиков быстро все нужное доставить не могли. Но затем одним броском Петр Петрович освободил от турок Александретту, и туда через день высадилась уже со стоящих наготове кораблей дивизия генерала Пржевальского. Которая уже неспешно – за полтора месяца – прошла восемьсот километров на юг и остановилась на берегу Суэцкого канала…

Переброшенные с германского фронта дивизии под командованием генерал-лейтенанта Юденича за этот же месяц довольно спокойно взяли Багдад и выбили остатки британского гарнизона из Эль-Кувейта. То есть Багдад брал еще генерал-майор, а дальше "воевал" уже заслуженный генерал-лейтенант…

И двадцатого августа этот генерал-лейтенант прилетел в Москву – из этого самого Эль-Кувейта.

Николай Николаевич выглядел очень уставшим – все же провести двенадцать часов в самолете довольно тяжело, но откладывать визит ко мне не пожелал:

– Александр Владимирович, вверенные мне войска приказ выполнили и взяли эту бедуинскую деревню. Однако место для размещения трех полных дивизий, мне кажется, выбрано крайне неудачно, ведь даже воду пресную приходится возить танкерами почти за триста верст из Евфрата. Так мне хотелось бы узнать, почему нам нужно держать там войск больше, чем этих бедуинов там проживает – это если даже младенцев считать… Не лучше ли отвести войска на эти самые триста верст к реке…

– Видите ли, уважаемый Николай Николаевич, вы сейчас выполнили лишь начальный план кампании. А следующим шагом, который, думаю, вам предстоит исполнить в течение ближайшего полугода, будет захват пустыни Дахна. Вот отсюда, прямо на юг до гор, а затем вдоль гор – получится слегка на юго-восток – до северного тропика. И по нему – до моря.

– Зачем? Я просто не понимаю, зачем России может понадобиться эта пустыня.

– России эта пустыня не нужна, вы правы. Разве что маленький кусочек… но вот сделать так, чтобы земли эти отошли державам, к России относящихся более дружественно, было бы весьма недурно.

– И какие вы видите дружественные державы? С нами разве что Дания да Испания не воевали…

– Насколько я слышал, арабы весьма недовольны тем, что ими правит османский султан. Так что если им предоставить право на независимость…

– Из недовольных я знаю лишь шерифа Мекки, но если мы продолжим наступление по вашим планам, мы как раз к его владениям и подступим.

– Мы освободим для него новые владения. У вас же есть в армии офицеры-магометане – отправьте их послами… нет, нет, не сию секунду, нужно немного подумать. То есть по времени немного, но очень тщательно…

Откровенно говоря, знаний по Ближнему Востоку у меня было немного: ну, в Сирии правил очень дружественный алавит (но много лет тому вперед), про Персию кое-что понять уже успел. А все прочее осталось для меня не то чтобы тайной, а просто "за гранью понимания". И очень, как выяснилось, зря: там такая каша заваривалась!

Во-первых, алавиты оказались не то чтобы "менее влиятельны, чем потом", а вообще париями мусульманского мира, их никто и в грош не ставил. Поэтому мои мысли насчет будущего Сирии оказались… малореализуемыми, если очень политкорректно говорить. Зато кое-что другое вообще "само получилось".

В Египте назначенный англичанами султаном Хуссейн Камиль очень быстро сообразил, "кто хозяин горы". И уже через неделю после того, как британцы подписали капитуляцию – объявил Египет независимым государством, а себя, естественно, его главой. Конечно же, заодно, объявил собственностью нового государства Суэцкий канал и – в "в знак признательности" за гарантированную ему помощь в защите этой собственности – обнулил (хотя всего лишь на пять лет) плату за проход канала судами и кораблями России. Понятно, что требовать плату за проход со страны, войска которой стоят на берегу этого канала… Главное, в результате этого "освобождение" Аденской колонии от остатков британских войск под прицелом пушек броненосцев Черноморского флота прошло быстро и без потерь (человеческих, деньгами все же пришлось вложиться в дело немало).

Хамид ад-Дин в Сане провозгласил независимость Йеменского вилайята – и провозгласил себя сразу королем новой страны. А так как Россия тут же его признала – в "освобожденный" Аден он не полез (хотя, откровенно говоря, ему и лезть не с чем было). После этого шериф Мекки Хуссейн ибн Али аль-Хашими быстро согласился с предложенным ему разделом части Ближнего Востока: ведь по нему два его сына сразу становились королями. Младший Фейсал – в государстве, названным мною по старой памяти "Ирак", а средний Абдалла – которую я назвал "Иордания". Мне кажется, что под эту Иорданию я нарезал земли куда как больше, чем в моей "изначальной" истории, зато Ираку досталось несколько меньше – хотя и тут, мне кажется, на юге я по карте Ираку несколько добавил.

Зато Персидский залив стал полностью именно Персидским: Персия "согласилась" присоединить к себе примерно половину Аравийского полуострова – "правую", если на карту смотреть, до Муската и Омана. На Средиземноморском побережье образовалось "почти христианское" государство Ливан (примерно, по памяти, я нарисовал кусочек от Триполи до Суэцкого полуострова), а граница Персии и Сирии прошла километрах в двадцати к востоку от Тигра. Пока Ливан, Сирия и бывший "протекторат Аден" остались под протекторатом России (ну не нашлось там "подходящих" правителей), и с эмиром Кувейта было подписано соглашение о передаче России "под военную базу" провинции Эль-Ахмади целиком – за что к Кувейту была присоединена втрое большая территория такой же пустыни, но к северу от столицы. А остатки Османской Империи остались туркам – и тут я, не мудрствуя лукаво, предложил в правители Мустафу Кемаля. Если он в "первой жизни" особо Советскому Союзу не навредил, то сейчас тем более не сможет – но турки пусть сами выбирают себе главнюка, я всего лишь сообщил, с кем их них разговаривать готов…

Заодно уж Россия отъела кусочек Афганистана – шесть северных провинций, населенных главным образом узбеками. Не самая необходимая территория, но теперь у России появилась общая граница с Индией. А Герат был тоже Персии передан (в детстве я про это слово что-то нехорошее слышал, но, по моему мнению, персы и там порядок сумеют навести). То есть Герат персы сами запросили, и не только Герат: оказывается, это чуть ли не с пятнадцатого века было "исконной персидской территорией". Так что от Афганистана остался лишь небольшой кусочек вокруг Кабула, и пусть радуются что хоть это осталось.

Но это был передел именно Османской территории и Афганистана, то есть Азии, что же до Европы… В октябре в Копенгагене состоялась мирная конференция. Я было предложил провести ее в Мадриде – поскольку испанцы все же "сражались на стороне сил добра", но мое мнение было этими "силами" проигнорировано. Что, впрочем, на результатах конференции мало сказалось. По собственно Европе все в основном согласились со сложившимися в результате войны границами – разве что грекам была передана большая часть Эгейских островов и османская провинция Смирна вместе с городом. А России – острова Лимнос, Лесбос, Имрос и Тенедос, да и то "временно", на девяносто девять лет. Болгарам досталась вся Македония, а вот итальянцам, в войне так и не поучаствовавшим – Албания (по моим прикидкам – примерно две трети от Албании "моего старого времени"). Просто потому, что в нынешней Албании большинство населения оказались (к моему удивлению) католиками, а других "католических держав" просто под руку не попалось. Черногория слегка расширилась, появились независимые Хорватия и Словения…

Для кучи я приписал к владениям России британские (бывшие британские) Фолклендские острова, причем об этом с аргентинцами, так же на острова претендующими, договорился Абель – по-моему просто подкупив аргентинцев. К Абелю в Южной Америке теперь многие прислушивались, и такое его предложение (вкупе с немаленьким контрактом на строительство нескольких фабрик в самой Аргентине) у тамошнего правительства нашло горячий отклик. Настолько горячий, что в Буэнос-Айрес Хуан Иполито Иригойен, занимавший там пост президента, даже ввел войска – но до стрельбы дело все же не дошло, а после обнародования (среди министров) списка "грядущих предприятий" Аргентина от островов "отказалась на вечные времена".

Но самые серьезные "бои" в Копенгагене шли между мною и Тедди Рузвельтом, и "дрались" мы за "британское наследие" в Северной Америке. Тем не менее все же договориться удалось, хотя и не сразу. Просто когда Рузвельт сказал, что "конгресс никогда не согласится с моими предложениями", я выдвинул одно "дополнительное":

– Мистер Рузвельт, я думаю, эта проблема решается совсем просто. Вы мне только сообщите о дате и времени заседания Конгресса – и оспаривать наше соглашение станет просто некому. Конечно, здание Конгресса придется строить заново, но оно не такое уж и старое, исторической ценности не представляет. Вы же прекрасно понимаете, что Россия обязана взять часть территории в качестве контрибуции, и если этого не сделаю я, то сделают мои генералы уже без меня.

– А что мне предложить Конгрессу взамен?

– Квебек я вам брать не советую: французские националисты только гадостей наделают. Возьмите Онтарио, Манитобу, половину Альберты и половину Саскачевана…

В результате конференции Аляска, Альберта и Саскачеван севернее пятьдесят четвертой параллели (а на самом западе Альберты – и южнее, весь левый берег Атабаски: там по нему пролегала единственная железная дорога на восток), Юкон, Северо-Западные территории, Нунавут и Британская Колумбия стали территорией России, США тоже изрядно приросла землями и жителями (из бывших Британской Колумбии, Альберты и Саскачевана большинство народа дружно рванули в США), а новое государство Квебек стало соображать, как ему выжить в быстро меняющемся мире. Впрочем, как раз ему с населением стало легче: из Франции народ стал массово переселяться за океан (в особенности – "выселенцы" с новых германских территорий).

Еще мне удалось очень удачно избавиться от одного весьма неудобного "чемодана без ручки". Британцы, весьма опечаленные отсутствием короля, начали массово примерять освободившуюся корону на свои головы и спорить, в ком больше осталось "королевской крови". Ну а я, поговорив сначала с принцессой Дагмар, а затем с ее венценосным племянником, не постеснялся сообщить островитянам, что насчет крови – это они зря процентами меряются. Ведь больше всего этой самой крови в родной сестре столь внезапно почившей королевы, так что раз уж вы желаете сохранить монархию – то получите и распишитесь.

Аргументов против данного тезиса у англичан не нашлось. Лично мне пришлось всего лишь минут пять объяснять архиепископу Кентерберийскому, что лучшей кандидатуры на роль британского монарха и представить невозможно. И пока обалдевшие островитяне щелкали клювом, Мария Федоровна была быстренько коронована как Королева Мария – и тут же отреклась от престола в пользу сына. Николай возражать не стал, уж больно приятной его голове показалась Корона Британской Империи. Британцы тоже особо не возражали, в особенности насчет "крови": с таким новым королем ведь даже королевские портреты можно было не менять – но все же для большинства "цивилизованных стран" трюк оказался неожиданным.

Хотя, пожалуй, самой большой неожиданностью стало то, что "почти тридцатимиллионная Корея" смогла по итогам войны отобрать у более чем пятидесятимиллионной Японии еще несколько островов. То есть все острова от Кюсю до Окинавы – но, кроме удивления, никакой другой реакции в Европе и Америке данный факт не вызвал: всем было не до "восточных разборок".

Война закончилась, причем результатами никто (кроме, разве что, меня) удовлетворен не был. Но в обозримом будущем новой войны не предвиделось – и надо было решать уже совершенно "мирные" проблемы. Которых с каждым днем становилось больше и больше…

Глава 67

Генерал Травин назначение принял с изрядным воодушевлением. Карьерный рост… ну это тоже весьма важный момент в жизни каждого офицера, и если можно его ускорить верной службой, то никто, понятно, отказываться не будет. А вот получить звание через два чина буквально за пару лет – это еще и изрядная слава. Ну а так как канцлер давно еще объявил, что градоначальниками будут не менее чем генерал-лейтенанты… генерал-полковники, судя по указанию канцлера о грядущей численности населения, то стоило и постараться изрядно.

Причем – постараться "правильно". Звание подполковника Травин получил еще в середине Японской войны, а затем – будучи в должности военного коменданта Дальнего, через два года примерил и погоны полковника Красной Армии. Заслуженно примерил, канцлер при вручении этих погон особо указал, что досрочное звание присвоено за учреждение "Китайского института военных инженеров" в городе. Самому-то Петру Сергеевичу китайцы в инженерах были и даром не нужны – но на Ляодуне намечалось множество строек, а, как заметил тогда еще подполковник, быстрее всего двигались стройки, которыми управлял Джуан Ливей – отставной "военный инженер" из Китая, учредивший в Дальнем небольшую строительную контору. Инженером он был, кстати, довольно посредственным, но работу китайцев он организовывал замечательно. Что было понятно: знал местные традиции, язык… к тому же сами китайцы мало что с пиететом относились к "людям знаний", но еще военных весьма уважали.

"Военных инженеров" – а на самом деле все же "техников-строителей" в институте готовили за три года, но уже через год обучения его студенты активно участвовали в застройке города. И, хотя и было-то их чуть больше полусотни человек, к восьмому году только в "Европейском городе" с удобством поселилось более тридцати тысяч переселенцев из России…

Генерал-майором Травин стал в двенадцатом году, получив вместе с новым званием и должность градоначальника Дальнего. Но в Дальнем-то народу было под сотню тысяч, а в Ванкувере, комендантом которого ему предстояло стать, через три года намечалось поселить двести пятьдесят тысяч человек. В два с половиной раза больше нынешнего – и это только в самом городе, а чтобы планы таковые в жизнь провести, потрудиться предстояло немало. Но это Травина не пугало, трудиться он умел – и потому он с огромным удовольствием смотрел, как к причалу порта неторопливо подваливает "Себастьян Перейра" – четвертый только за сегодняшний день пароход, доставивший в город очередные пять тысяч солдат. С которыми генералу Травину и предстояло создать, как сказал канцлер, "новый форпост России" на американском континенте.

Теодор Рузвельт не был идиотом. И трусом он не был, так что мое "последнее предложение" он принял лишь как возможный аргумент в споре с Конгрессом. Фотографии развалин лондонских дворцов в США не видел разве что слепой: их опубликовали практически все газеты, причем особо отмечая, что "соседние здания практически не пострадали". Ну да, если не считать выбитых окон и побитых обломками дворцов стен в радиусе нескольких сотен футов, то и так можно сказать. Как это получилось – тут мнения были самые разнообразные (в основном – совершенно фантастические), но подобный "аргумент" был бы понятен каждому.

Но главным моим аргументом было то, что теперь, когда Британская империя фактически развалилась, США получает возможность прибрать изрядную ее часть к рукам чисто "торговыми" способами. Ну, если не будет занята чем-то иным, вроде войны с Россией, пока эту часть прибирают другие (например, Германия). Рузвельт был абсолютным прагматиком, и очень хорошо понимал (сам, я ему этого не говорил), что России еще очень долго нужно будет пережевывать то, что она уже получила…

Я же думал даже не о том, как бы не подавиться захваченным в войне, а о том, что внутри страны происходит. И даже не о "стройках социализма", а о совершенно, казалось бы, обыденных вещах.

Лекарства, резкое улучшение медицинского обслуживания народа привели к забавному результату: детская смертность снизилась значительно, "взрослая" тоже подсократилась – и теперь в стране проживало уже чуть больше двухсот миллионов человек. В принципе, ничего страшного – но из этих двух сотен минимум сорок миллионов были детьми в возрасте до десяти лет. А двадцать два – моложе четырех: только в двенадцатом году родилось (из-за продуктовой помощи беременным) одиннадцать миллионов.

Ладно, прокормить страна их теперь сможет. И даже кое-как, но одеть и обуть – хреново, но все же. А дальше что? Слава – как прогнозист он был все же просто великолепен – сказал, что особого снижения рождаемости в ближайшие десять лет ожидать не стоит: в городах (в особенности в "новых") и колхозах рождаемость лишь повышалась – просто потому, что семьям с детьми предоставлялось все лучшее и лучшее жилье. А ведь его-то построить надо!

Надо больше делать мебели, надо больше выпускать любых других "товаров народного потребления"… любых товаров. Казалось бы, что может быть проще обычной кастрюли или чугунка? Еще не так давно в любой лавке они кучами лежали – а теперь кастрюли стали страшным дефицитом. Что вполне объяснимо: по расчетам того же Славы каждому человеку в стране требуется минимум одна кастрюля каждые пять лет, а выпускать сорок миллионов кастрюль в год было пока просто некому. Нет, можно поднапрячь промышленность и выпустить в этом году хоть пятьдесят миллионов… ну ладно, в следующем году – но народу, кроме кастрюль, нужно почему-то очень много и всякого другого. Тарелки, ложки, вилки… унитазы и раковины, краны водопроводные, лопаты и грабли, да хоть бы часы те же.

А стране нужны были рельсы, машины, оружие… ладно, по рельсам проблема была теперь полностью закрыта, а остальное все? Хотя и с оружием было все не очень плохо – пока. Пока недовольные результатами войны американцы, французы, те же британцы и даже греки с итальянцами не придумают что-то новое. Но они же придумают!

Впрочем, пока что и у меня думалка потихоньку работала. Железная дорога до Ташкента уже полностью была переложена "тяжелым рельсом" и могла теперь грузов возить гораздо больше. Но еще и гораздо быстрее, так что я распорядился понастроить для этой дороги пять тысяч новых вагонов. Не в смысле "новеньких", а новой конструкции. На каждом устанавливался холодильный агрегат, работающий от "стандартного" шестисильного дизеля, стенки снаружи обивались алюминиевым листом, а изнутри – "теплоизоляционными панелями". С "алюминиевой стороны" – фанерными, с внутренней стороны вагона – гетинаксовыми и набитыми чем-то вроде акмиграна (смесью мелкой деревянной стружки с цементом). Теоретически в них можно было даже летом держать температуру ниже нуля, но на практике регулятор ставили на десять градусов – и в вагонах из Ташкента до Москвы узбекский виноград или дыни доезжали в пригодном для употребления внутрь виде. И не только до Москвы, или, скажем, Петербурга и Харькова – вкусный продукт добирался до почти любого города. Но ведь даже Москва была не в состоянии сожрать тысячу тонн винограда за день – а это всего лишь три-четыре десятка вагонов, да и плодоносил виноград не круглогодично – так что Слава покрыл меня… позором за "бездарную трату народных денег". То есть моих денег, но их-то, по Славиному мнению, можно было и на что-то более полезное потратить…

Третьего января тысяча девятьсот шестнадцатого состоялось специальное заседание Верховного Совета "по результатам войны". Не совсем все же "Совета", поскольку из него присутствовало только пятеро министров. Зато – несколько вообще не министров, но людей, от которых я ожидал разумных предложений по "преодолению последствий победы". Потому как и сами результаты победы оказались несколько… неоднозначными, и проблем появилось много новых. Ведь "до войны" вся деятельность велась в рамках к этой войне подготовки, а вот что делать теперь – было не очень-то и понятно.

– Главный результат прошедшей войны заключается в том, что Россия теперь может рассчитывать на минимум десятилетие мирной жизни – начал заседание постоянный уже председатель таких собраний, – а предыдущие десять лет показали, что за такой срок мы в состоянии сделать очень много. И теперь нам нужно четко определить, чем мы будем заниматься в следующие десять лет – чтобы потенциальные враги Державы и после этого не осмелились бы развязать новую войну.

– Неверно, – тихо встрял в речь секретаря Канцелярии я, – главным результатом стало то, что мы получили полное доверие народа. Точнее – самой активной его части. В первый же месяц военные комиссариаты получили более полутора миллионов заявлений от населения с просьбой зачислить их в ряды Армии. И больше двух миллионов солдат, занятых на тыловых работах, попросили направить их на фронт. Это – самое главное: мы смогли сформировать, наконец, народ. Русский народ, державный – и неважно, что заявления подавали и финны с поляками, и грузины с казахами, и калмыки с узбеками. Важно то, что все они чувствовали себя гражданами одной страны, гражданами великой державы, защищать которую – их святой долг. Так что сейчас, мне кажется, главным будет не растерять это доверие, не потерять единство народа.

– Мне кажется, что вы не совсем правы – прокомментировал мое замечание Сергеев. – Да, заявление было множество, но большей частью они поступали от совсем молодых людей, не до конца понимающих чего они на самом деле хотят… Молодежь, как вы, вероятно, и сами знаете, мечтает о подвигах…

– Да, но в данном случае они мечтали о подвигах во славу России, и – хоть и по юношескому максимализму – готовы были рисковать для этого жизнями. Осознанно рисковать. И хорошо, что вы на это обратили внимание: нам стоит подумать и о возможности обеспечить молодым место для подвигов… но уже трудовых. И этим как раз вы, Федор Андреевич, и займетесь, поскольку тут нужно будет верно сформулировать само понятие трудового подвига. Ну а Зинаида Николаевна подумает над тем, как прославлять эти подвиги.

– Подвиги, слава – все это понятно, – ворчливо пробормотал Антоневич. – Но это только молодые шустрые, а работают-то в основном уже люди взрослые. И работают, честно скажу, большей частью отвратительно.

– Так замени их на молодых. Даже сейчас уже половина рабочих – это те, кто успел закончить школы после четвертого года. А в двадцать шестом году таких будет уже более тридцати миллионов. И успех нашего безнадежного дела определяется тем, как мы нынешних детей воспитаем…

– Вот вы говорите "замени на молодых". То есть вы предлагаете взрослых просто выбросить на улицу? – возмутился Иосиф Виссарионович.

– Не я предлагаю, а жизнь требует. Мы выстроили за десять лет почти двадцать тысяч заводов и фабрик. Очень много, но большинство-то из них небольшие, где работает хорошо если пятьдесят-сто, а то и вовсе двадцать человек. Но строили мы быстро, и квалифицированных рабочих просто не хватало, медленно дети растут и учатся – вот и набрали кого попало. Но уже в этом году в начале лета школы и ПТУ выпустят три миллиона человек, работе уже обученных. Три миллиона – при том, что сейчас на всех этих новых предприятиях работает всего шесть миллионов. К тому же весной из Красной армии демобилизуются полмиллиона солдат, которые получили разные нужные профессии или хотя бы имеющие опыт работы с техникой. А к лету – еще столько же. Что предпочтет сделать директор любого завода: взять на работу профессионала или держать того, кто приносит больше вреда чем пользы?

– Но если организовать обучение рабочих прямо на фабрике…

– Я еще раз уточню позицию Александра Андреевича, с которой полностью согласен: очень много нынешних рабочих работают отвратительно. Не плохо, а именно отвратительно – потому что работать не умеют и учиться не желают. Но желают жить в хороших квартирах, желают зарплату получать большую. Однако мы, Держава то есть, просто не имеем права кормить дармоедов, ведь основной принцип социализма состоит в том, что каждый получает по результатам труда. Не по тому, как рабочий потеет в процессе, а по полезному для всех результату. Я уже не говорю, что у Державы и денег лишних на это нет, достаточно и того, что подобная практика отвращает хороших рабочих от желания работать лучше. Зачем? Ведь и так зарплату платят…

– То есть, выходит, что если кто не выучился, то пусть дохнет с голоду?

– С вами, большевиками, прежде чем спор начинать, нужно кастрюлю супу горохового съесть. С голоду пусть дохнет тот, кто работать совсем не желает. Кто не желает учиться – может работать на тяжелой и низкооплачиваемой работе, у нас такой на всех пока хватит. Но тут уже заботой пропаганды станет пояснения нежелающим такой детали, что чем дальше, тем меньше будет тяжелых и низкооплачиваемых работ – и вот те, кому в будущем даже такой работы не хватит, уже придется сдохнуть. Опять повторю свой базовый тезис: я никого хорошо жить не заставляю, а лишь предоставляю возможность для этого. Более того, я вообще никого жить не заставляю и не буду!

– Мне кажется, что вы все же не правы…

– Когда кажется, креститься надо. Впрочем, мы отвлеклись. Сейчас, если я не путаю, свои расчеты должен изложить Станислав Густавович, так что давайте идеологические споры немного отложим. Станислав Густавович, давайте вас послушаем…

– Получается, что вроде я некоторым образом отвечу на сомнения Иосифа Виссарионовича. В этом году действительно серьезной проблемой станет нехватка для выпускников школ и демобилизованных солдат рабочих мест. И даже если, как предлагает Александр Владимирович, заменить всех криворуких работников на молодых рабочих, почти миллиону молодых людей мест может не найтись. Но в то же время у нас возникнет… уже возник дефицит по широкой номенклатуре товаров народного потребления, и по этой причине – то есть из-за невозможности выплачивать зарплату, покрываемую производством нужных товаров, у нас возникают проблемы и с расширением выпуска промышленной продукции, необходимой уже для государственных нужд. Нам придется существенно сократить число новостроек, да и массовый призыв в армию…

– Слава, а короче можно? Суть сначала изложи.

– Суть простая: солдат прокормить мы сможем, а вот обуть-одеть – уже проблемы возникнут.

– А с производством?

– Тут еще забавнее: с сырьем у нас все уже очень неплохо, а вот производственные мощности катастрофически не справляются. Вот ты про кастрюли говорил: чтобы всю страну ими насытить, металлургам нужно варить сталь примерно три часа. Но кастрюльные фабрики эту сталь будут перерабатывать больше десяти лет – и так по большинству дефицитных позиций.

– Сейчас худо-бедно, но кастрюлю на семью и так все имеют. Даже многие по паре, так что пока можно и не спешить с кастрюлестроением – внесла свою лепту Машка. – Потихоньку и кастрюльных заводов настроим…

– Мария Петровна, я не о кастрюлях, я для примера только их взял. Сейчас мы производим товаров для народа столько, что платить под их покупку зарплату мы можем примерно десяти миллионам человек. Но сюда входят и железнодорожники, и шофера – которые сами ничего не производят, и полиция – от которой отказаться всяко невозможно. И еще много людей, которых государство обязано обеспечивать всем потребным – а у нас это потребное просто не производится!

– Саш, а в чем проблема, я не совсем поняла? Конечно, времени у нас немного, но если постараться… в среднем небольшой завод строится хорошо если полгода, а то и быстрее? Нам же не нужен кастрюлепроизводящий гигант индустрии? Выстроим пару десятков небольших фабрик…

– Проблема, дочь наша, в деньгах. Ты же прекрасно понимаешь, что такое деньги – так вот у нас их, считай, и нет. А одно рабочее место в промышленности – для именно профессионального рабочего – обходится в пять тысяч рублей, при том, что доходов с его работы – за вычетом амортизации оборудования, зарплаты, прочего всего – мы получаем меньше тысячи девятисот рублей. Проще говоря, если рабочий не будет ничего потреблять из произведенных им товаров, то в год мы можем увеличивать производство на тридцать семь процентов.

– Тридцать семь процентов от шести миллионов – это больше двух, так что…

– Да ничего не так, Мария Петровна – буквально взревел Слава. – Рабочие же, как Саша сказал, еще и потребляют! Причем товар для народа производит один рабочий, а потребляют его уже пятеро. Рабочих пятеро, а еще – трое железнодорожников, шоферов и полицейских, еще – ну это пока, и в размерах каждый незначительных, однако тем не менее – восемь солдат. Из пяти прочих рабочих один – это сейчас, без угроз войны новой, один – тоже работает исключительно на армию, а четверо строят новые станки или чинят старые. И в результате максимум, который чисто теоретически возможен, составляет около двадцати четырех процентов роста производства в год. Максимум, и чисто теоретически – а на практике мы пока и двадцати не добираем. Да что двадцати, это я очень погорячился, сейчас о двенадцатипроцентном приросте мечтать приходится, но мы, правда, не всю еще излишнюю военную промышленность на мирные дела перевели. И все это главным образом, среди всего прочего, и потому, что треть нынешних рабочих работать не умеют и не хотят уметь!

– Но вот мы заменим рабочих на умелых, и уже в следующем году…

– Маш, новые рабочие работу-то освоят, но на это тоже пара лет уйдет.

– Да, Мария Петровна, и по этой причине я и говорю о двенадцати процентах как о возможном именно достижении, – добавил Слава. Иосиф Виссарионович сидел молча, угрюмо на нас всех посматривая, а Сергеев то открывал рот, пытаясь что-то сказать, то закрывал его и смотрел на всех глазами затравленного кролика. Зуев, возглавивший полицию после ухода в МИД Штюрмера, и тоже приглашенный на совещание, поинтересовался:

– Александр Владимирович, я чего-то не совсем понимаю: если, как говорит Станислав Густавович, в год можно разве что двадцать процентов роста получить, то как мы за десять лет промышленность в двадцать раз подняли? Я уже не говорю и о всех дорогах железных, городах – мне кажется, что господин Струмилло-Петрашкевич ошибается в чем-то.

– Все верно, Нил Петрович, – немедленно откликнулся Слава, словно отметая подозрения в том, что он может ошибиться – просто Александр Владимирович за эти десять лет из своих средств вложил почти пятнадцать миллиардов американских долларов, франками да марками еще миллиарда четыре рублей. Да и рублями советскими миллиардов почти двадцать, а так – да, одно рабочее место как раз и стоит пять тысяч рублей, причем без учета вложений в инфраструктуру, то есть без дорог и городов.

Все на некоторое время замолчали, осознавая услышанное. То есть почти все и так знали многое из прозвучавшего, но как-то фрагментами, а Слава все сложил в ясно видимую фигуру.

– И в результате денег нет, а ты собираешься строить электростанции в Венесуэле! – внес элемент критики Африканыч. – Все тебе всяких папуасов облагодетельствовать!

– Зря ты, Нил, так про папуасов: они, между прочим, больше миллиона наших прокормом обеспечивают – я про Арафур говорю – обеспечивая тем самым четыре с лишним процента нашего бюджета. Но тут я совсем не о папуасах забочусь. Просто если Гомес начнет поставки алюминия в США, причем алюминия довольно дешевого, то сами американцы его производить не начнут в больших количествах. А электростанции в Венесуэле все равно будут наши, так что в случае чего янки просто без алюминия останутся.

– Политик… Ты лучше скажи, что нам делать?

Чего делать, чего делать… я не господь всеведущий. Десять лет промышленность развивалась "под армию", и развивалась, как верно отметил Слава, главным образом на заграничные денежки: рубли-то больше именно на "инфраструктуру" тратились. И что мы имеем теперь? Да, попутно было поднято и сельское хозяйство, да так поднято, что три четверти крестьян в стране просто не нужны, им делать нечего. То есть прокормить они себя могут – но и всё. А купить что-то сверх прокорма…

У них и денег нет – поскольку их "продукцию" почти никто и не купит, да и покупать-то особо нечего. Раньше-то я "своих" даже одевал, покупая ткани в той же Америке, а теперь… В четвертом году в России производилось по девять аршин ткани на человека (или, если по-человечески считать, по четыре с половиной квадратных метра). А теперь – главным образом заботами Второва – производство выросло более чем втрое. В острой ценовой конкуренции Николай Александрович победил почти всех крупных текстильных магнатов, я скупил разорившиеся фабрики, а затем началось их ускоренное "техническое перевооружение": старые станки (часто работающие вообще от водяных колес) менялись на "новые", с электрическими приводами… Даже были два заводы выстроены, делавших из "старых" станков "новые" – но дело того стоило: станки с электромоторами просто начинали работать вдвое быстрее. А еще и на самом деле новых станков строилось немало, так что в городах получилось уже обеспечить "норму", высчитанную Славой: по двадцать четыре метра на человека в год. Ну а в деревнях – единоличникам все равно было не на что много ткани купить, а когда большая часть народа околхозится, то и в деревне "норма" будет достигнута: Второв обещал через пять лет выпуск еще удвоить, а лет через двадцать…

Правда, для этого нужно будет еще больше электричества, но и это дело решаемо: два бывших паровозных завода (Сормовский и Харьковский) перешли на выпуск "мобильных" электростанций по два с четвертью мегаватта: почти "паровозный" котел (два, один из которых "резервный") и турбогенератор Гаврилова-Иванова (выпускаемый уже на двух новых заводах) легко перевозится в любое место на трех железнодорожных платформах. А так как каждый завод делал таких станций больше чем по сотне штук в год…

В целом, чем прикрыть бренное тело, проблемой уже не было. И насчет чем его напитать можно было не волноваться. Но ведь народу нужно еще очень много чего!

Хотя русский человек (в особенности только что вышедший из деревни) довольно неприхотлив. Может на полу спать, прикрывшись рогожкой, есть из котла, сидя на полу и пить из консервной банки. Но если есть деньги, то с удовольствием начнет удовлетворять и прихоти: табуреткой обзаведется (а то и стулом или даже креслом), столом, кровать купит с матрасом, шкаф какой-нибудь (и не один), посуду приобретет… Если, конечно, будет где и будет что приобретать. Потому что он – русский человек – для покупки всего этого, может быть и без особого удовольствия, но по мере сил и умений хорошо поработает. Но не "за деньги" вообще, а за деньги, на которые он купит вполне конкретные вещи. Которые нужно где-то кому-то сделать…

А вот если купить ему будет нечего, рабочий все равно наверное поработает – но заработанное пропьет. Тоже вариант… вот только с похмелюги он сам такого наработает, что лучше бы вообще не работал. Пока мне как-то удавалось соблюдать баланс производства и потребления, но разве что для "моих" рабочих – а теперь, когда их станет в разы больше, тщательная "настройка" производственных схем рассыплется. То есть не рассыплется, просто дофига народу станут безработными и весь мой "социализм" прикажет долго жить…

Вариант с закупками товара для народа за счет поступлений из США я даже не рассматривал: во-первых, они – поступления эти – уже стали довольно небольшими, а во-вторых на эти деньги закупалось оборудования для новых – и очень нужных – заводов. С Британией торговля практически полностью закончилась, с Францией – тоже. Прочие страны приносили жалкие копейки…

Германия, правда, покупала еще всякого (главным образом все же продукты) более чем на триста миллионов. Рублей, конечно, и на эти деньги можно было бы закупить разного товара. Которого хватит на один месяц чтобы зарплату одним только промышленным рабочим платить…

Нынешним рабочим, а меньше чем через полгода их станет в полтора раза больше. Конечно, у меня был небольшой загашник. В котором лежало больше половины бывшего германского золота, три четверти бывшего французского… миллиард американским золотом, переданный мне Роджерсом и вдвое больше, потихоньку собранное "американскими миллиардерами". Если посчитать всё вместе – добавив в кучу золотишко британское, то выйдет побольше семи тысяч тонн чистого золота! Даже восьми, ведь остался нетронутым и официальный золотой запас России. Этак ведь можно всем нынешним рабочим и тем, которые через полгода придут, целый год зарплату платить! И только потом приступать к вытью от бессилия…

– Мы тут посовещались – нарушил тишину Иосиф Виссарионович, кивнув головой в сторону Сергеева, – и думаем, что будет верным рассказать о наших проблемах народу. Вы, Александр Владимирович, пытаетесь все сделать сам, совсем не учитывая того факта, что у народа тоже могут быть очень неплохие мысли по этому поводу. Да, большинство еще просто неграмотно, но и у неграмотных не отнять житейскую мудрость.

– И житейская мудрость поможет из ничего сотворить два-три миллиона рабочих мест?

– Видите ли, Александр Владимирович, из представленных Станиславом Густавовичем расчетов получается, что для трудоустройства трех, точнее даже четырех миллионов человек в год на промышленном производстве необходимо, чтобы в этом производстве уже работало впятеро больше людей. То есть пятнадцать, а скорее двадцать миллионов. И мы таких объемов достичь безусловно можем, мы их достигнем – но если ничего не менять, то на это потребуется шесть лет. И то, при условии, что все эти шесть лет новые работники все же где-то найдут рабочие места.

– А они не найдут…

– Если мобилизовать народ, уговорить их потерпеть немного, то за год-два можно выстроить…

– Иосиф Виссарионович, у нас нет денег…

– Из школ выпускаются миллионы комсомольцев, и если их направить на стройки, то даже без денег… вы же говорите, что продуктов или мануфактуры у нас достаточно? Прокормим, обеспечим одеждой – и комсомольцы забесплатно построят многие тысячи заводов! – встрял Сергеев, сам, очевидно, веря в сказанное.

– Федор Андреевич, я очень уважаю комсомол. Однако речь не о том, совсем не о том. Ну выстроят они все эти заводы…

– Для себя выстроят, и сами пойдут на них работать!

– И им нужно будет платить зарплату. А у нас денег нет. Нет у нас денег! Рабочий пойдет работать на завод лишь затем, чтобы на заработанное купить себе одежду, обувь, лекарства в случае нужды. Посуду купить, мебель – а как раз того, что он захочет купить, то есть того, за что он вообще готов будет работать, у нас нет! Чтобы обеспечить четыре миллиона новых рабочих зарплатой – а по сути, нужными ему товарами – требуется, чтобы эти товары делали минимум восемьсот тысяч рабочих, уже работающих на работе и работать хорошо умеющие. У нас сейчас потребительские товары делает миллион человек, и избытка таких товаров у нас нет. Чтобы обеспечить рабочими местами восемьсот тысяч человек на производстве потребительских товаров, нужно чтобы производстве средств производства этих потребительских товаров работало – уже работало – четыре миллиона человек. А у нас всего шесть миллионов рабочих, пять из которых делают трактора, локомотивы, автомобили, пушки те же.

– Но у нас все же есть в казне четыре миллиарда в иностранной валюте, и если мы приобретем эти станки за границей…

– То на следующий год нам потребуется еще столько же, а то и больше. Мы же говорим не о разовом приросте числа рабочих, а о ежегодном приросте!

– Тем не менее, мне кажется, что резко увеличить производственную базу на счет импорта…

– А нам не надо "резко увеличивать". У нас сейчас с полной загрузкой работают только предприятия, которые нельзя останавливать на ночь: металлургические, химические… Но это – чуть больше двухсот тысяч рабочих мест. А на большинстве предприятий работа вообще идет в одну смену, редко в две. И станок на наших предприятиях в среднем работает меньше двенадцати часов в сутки. Кроме, разве что, прядильного и ткацкого, спасибо господину Второву. Директора рады бы были загрузить заводы полнее, но на вторые-третьи смены не хватает рабочих…

– То есть вы хотите сказать, что организовав на заводах трехсменную работу, мы сразу трудоустроим несколько миллионов человек? Тогда в чем же вы видите проблему? – не понял меня Джугашвили.

– Проблема в том, что у нас нет денег платить новым рабочим зарплату. Потому что у нас нет товаров, которые рабочие хотели бы за свою зарплату купить. Выстроить у существующих заводов дополнительное жилье, скажем, комсомольцы-добровольцы всякие безусловно смогут. А вот дать работу им у нас не выйдет – потому что за работу платить нужно, а у нас нечем платить!

– Но ведь новые рабочие могут изготавливать и потребительские товары…

– Ага, потребительские пулеметы, потребительские трактора. Потребительские сухогрузы и столь необходимые каждому рабочему в домашнем хозяйстве локомотивы. У нас сейчас промышленность большей частью работает на военные цели, и работает довольно неплохо. Конечно, вместо броневиков завод может выпускать, скажем, те же кастрюли, проблема лишь в том, что кастрюля эта обойдется немногим дешевле броневика!

– Вы ошибаетесь, – тут же влез со своим мнением Сергеев, – на предприятии с современными станками кастрюля будет дешевле, чем на крошечной фабрике.

– К сожалению, не ошибаюсь. Конечно, если считать только трудозатраты и сырье на одну кастрюлю, то покажется, что она выйдет дешевле, но ведь у завода никуда не исчезнут затраты на поддержание в работоспособном состоянии оборудования, в производстве кастрюли не используемом. А вот с учетом этих затрат кастрюля золотой окажется.

– Насколько я понял, – снова высказался Джугашвили, – нам необходимо резко нарастить производство потребительских товаров. Причем, исходя из последнего замечания канцлера, на вновь выстроенных предприятиях. А вот чтобы выстроить эти предприятия, нам и необходимо обратиться к народу, поскольку централизованных ресурсов на такое строительство у нас попросту нет. И я думаю, что мы это сможем, в том числе и руками новых рабочих. Полагаю, что за год они не очень забудут как пользоваться станками, но когда они выстроят новые цеха, новые дома, в которых позже и будут жить…

– Чтобы выстроить цеха и дома, нужны различные строительные материалы. Кирпич, цемент, стекло…

– О стекле не волнуйся, – сказала Машка, – Стекло будет.

– Откуда?

– Дома расскажу.

– А остальное?

Про остальное, оказывается, уже успели подумать самые неглупые люди. Собственно, Славе мы с Машкой договорить не дали. Ну Машка-то – понятно, а я-то куда полез?

Насчет цемента я, конечно, погорячился: производство его в России составляло уже почти сорок миллионов тонн. Мюллер и свои "быстросборные" печи ставил по одной в неделю, и больших, вращающихся печей успел поставить уже штук двадцать. Стекло Машка обещала обеспечить – но вот всякие трубы, сантехника…

Иосиф Виссарионович по радио обратился к народу: ну сам предложил – сам и отдувайся. Он и "отдулся", в результате чего методами "народной стройки" колхозы (в основном) начали быстро ставить небольшие "межколхозные" заводы по выпуску всяческой керамики. Кирпича, той же сантехники, труб керамических. Еще появилось довольно много карьеров, в которых пилили отделочный камень. Первый "межколхозный карьер" появился, конечно же, в Рузском уезде по Машкиному предложению. В чем-то, наверное, и по моему: когда-то я вспомнил о том, что камень можно пилить стальным тросом с алмазными "бусинами". То есть металлическими, с алмазной пылью – но у меня с алмазами было плоховато. А вот с твердыми сплавами уже хорошо (карбид вольфрама с кобальтом во вполне товарных количествах пошел с Ушумунского химкомбината) – и дочь наша идею воплотила в нужные машины. А там камень был неплох, его в свое время собирались на храм Христа-Спасителя использовать…

Еще "Машкин" инженер Алексей Петров придумал весьма экзотические "термокирпичи". "Простой" был длиной в полметра на четверть в высоту и толщину, внутри него размещались четыре полости, набиваемые выпускаемой на одном из заводов Левинсона-Лессинга "базальтовой ватой". А "облицовочные" были вдвое тоньше, с двумя "ватными" полостями, но с лицевой стороны покрытые глазурью. Пока ценный стройматериал делался на двух небольших заводах и требовал немало ручного труда: полости прямо на заводе закрывались глиняными же крышками на цементном растворе чтобы "вата" не высыпалась, но народу кирпич понравился и сейчас строилось еще с дюжину заводов по его выпуску. Ну а "обычных" кирпичных заводов уже было много. Во всяком случае дома строить будет из чего…

Не знаю, как школьники, а вот демобилизованные солдаты к проблеме "отнеслись с пониманием". Хотя чего тут особо-то понимать: сам дом выстроишь – будет где жить. Выстроишь завод – будет, где на хлеб зарабатывать…

Однако энтузиазм – энтузиазмом, но многого, очень многого для его реализации все же не хватало. И дома я дочь нашу все же спросил:

– Ты насчет стекла что-то говорила…

– Говорила. Я уже придумала где новый завод ставить. Правда придется верст двести дороги проложить… железной, но мне и узкоколейки хватит. Тем более все равно я уже полтораста верст почти закончила.

– И когда ты успела? – я с интересом посмотрел на Машку. Судя по всему, весной у нас с Камиллой появится третий "внук", но руководить своими предприятиями дочь наша не прекращала. – А заодно уж поделись, где это?

– Я и не успевала. Иосиф верно говорит: у народа сообразительности хватает. Я с Петровских озер соду возила, но это далеко – и мужики сами стали думать где поближе к соде завод стекольный поставить. Но ведь песок нужен правильный, и они его нашли. Не очень близко, семьсот верст ниже по Иртышу, но по реке-то возить просто. Сейчас там стекольный завод почти выстроили, карьер уже вскрыли. А содовый завод по проекту Антоневича уже в Павлодаре поставили.

– А содовый-то завод зачем?

– Тут уже я посчитала: соды в озерах хорошо если сто тысяч тонн добыть можно, и будет она дороже заводской чуть не втрое, а в Павлодаре электричества и на новый завод хватит. И соли в окрестных озерах сколько хочешь. В общем, к лету там завод будет выпускать тонн по двести стекла в сутки. А листопрокатную линию мне в школах сделали…

– В Омске что ли завод будет?

– Нет, севернее немного… там маленький городок, Тара называется. Кстати, песок там чистить приходится, тебе тоже интересно будет. В песке рутила много и циркона. Ты же вроде для чего-то собираешь цирконий? Но я не об этом: чтобы мне успеть, ты свой указ о трехэтажках отмени. Ну хоть на пару лет…

Простой был указ, согласно ему в городах с населением от десяти тысяч и во всех рабочих городках при заводах запрещалось строить жилые дома ниже трех этажей. Потому что иначе не хватит труб и проводов…

Вот выше дома можно строить без ограничений (кроме Петербурга, где я царский указ о высоте домов отменять не стал). Поэтому и "дом правительства" в Зарядье поднялся на двадцать четыре этажа – и я порадовался, что он не напротив Кремля встал: все же пейзаж домик поменял изрядно. Я его нарисовал, вспомнив "ступенчатый" угловой домик возле метро "Фонвизинская" в "моей старой" Москве – он вроде в середине как раз на двадцать четыре этажа поднимался. Вот только у меня-то указ ограничивал и высоту потолков (не менее четырех с половиной аршин), а в Зарядье потолки были вообще четырехметровые – и дом вознесся на сто десять метров, если без "добавленного" мною шпиля считать…

Хорошо еще, что массово архитекторы почин не поддержали, ставили дома максимум этажей в десять – ну, в Москве в десять, а чаще все же в семь-восемь – однако и трехэтажки "в провинции" ресурсов отбирали много. Машка предложила разрешить ("временно" конечно, но мы-то знаем, что нет ничего более постоянного) ставить дома деревянные, двухэтажные и с потолками в два-семьдесят пять… С печным отоплением – потому что "труб на теплотрассы не хватает", с одной лишь холодной водой в кране – по той же причине. И без ванны…

Я понимаю, Машке хотелось "как лучше" сделать, но я все же с ней не согласился. Просто потому, что смысла в таком строительстве я не видел. Ведь одна квартира в кирпичном доме весит примерно сто тонн. На самом деле она весит все же больше, но в стандартных трех-четырехэтажных домах больше половины веса наружных стен составляла земля, которую выкапывали при рытье котлована под фундамент, да и внутренние часто ставились из сделанных "на месте" прессованных "земляных" блоков, а вот сто тонн – это вес, который нужно было привезти на стройку. Вес кирпичей, цемента, песка. Труб и батарей отопления, сантехники, дверей, оконных рам, полов – и получалось вроде даже много. Но – с какой стороны посмотреть.

На стройках уже работало чуть больше тридцати тысяч "седельных тягачей" на базе "буханок", и каждый мог перевезти три с половинной тонны всякого нужного – а все машины вместе за раз перевозили уже тысячу будущих квартир. Конечно, их еще и выстроить требовалось, но все же сначала именно привезти на стройку. Если же учесть, что автомобили делали по два, а чаще по три рейса в день, то за сутки они привозили стройматериалов, из которых можно было построить две с половиной тысячи квартир – если посчитать "в среднем за год". Всего – миллион двести тысяч квартир за год, в которых можно было поселить уже шесть миллионов будущих пролетариев – ну, это если с семьями считать.

Можно было бы – но нельзя, потому что пролетарию нужно где-то и пролетать, а на строительство тех же школ, детских садов, больниц с поликлиниками, клубов, библиотек… да и заводов и фабрик, где пролетарий будет наносить пользу обществу, стройматериалов требовалось не меньше, чем на жилье. В самом минимальном варианте – столько же, но и при этом в год жилья строится на три миллиона горожан. Отличный результат – если не учитывать, что горожанин – это не только сам пролетарий, но и все члены его семьи. А из трех миллионов горожан собственно пролетариев наберется максимум половина, а скорее вообще треть.

И если не брать во внимание то, что в тот же год в стране рождалось шесть с половиной миллионов человек – и население "вечно голодной деревни" росло даже чуть быстрее, чем городское. При том, что земли-то больше не становилось…

Вот если увеличить число грузовиков на стройках… а как? Почти сорок тысяч самосвалов "ЗиЛ" возили разное на карьерах, рудниках и на строительстве дорог, плотин и всякого прочего – и там их тоже остро не хватало. Еще почти пять тысяч ЗиЛов работали подъемными кранами, цистернами для пожарных команд, а около пятнадцати тысяч стояли поломанные в ожидании ремонта. Трехтонных "Газов" имелось уже под сотню тысяч – но они практически все были заняты на перевозках всякого нужного на заводах и фабриках или "служили" в армии, а очень еще немногочисленные "Уралы" в армию отправлялись поголовно. Да и оттуда грузовики на пару месяцев в году изымались под уборку урожая – так что для строек пока других машин просто не было.

Но все же кирпичи можно и на лошадях возить, можно еще и имеющиеся авто на круглосуточный режим работы перевести… в конце-то концов и узкоколеек прокинуть никто не запрещает – а вот на подвозку дров к баракам средств потребуется куда как больше. Так что дома, города выстроить получится – но цель-то была иная…

А пока… Летом мне пришлось съездить на Дальний Восток – посмотреть, как там работают над перевозкой переселенцев в Русскую Канаду. Самому посмотреть: в Канцелярию стало что-то многовато жалоб от переселенцев поступать, причем все жалобы поступали из Дальнего почему-то. Посмотрел… наградил Травина Орденом Трудового Красного знамени и предложил ему пост губернатора Ванкувера. А с жалобами…

Если каждого, кто за казенный счет доехал до Дальнего и "передумал ехать дальше", за счет казны (то есть за мой счет) обратно домой везти, то никаких денег не хватит, да и дорогу перегрузить недолго. Так что новый градоначальник получил строгий указ "отказников" немедленно из гостиниц выгонять и далее на них внимания не обращать. Хорошо бы с них еще и денег слупить за напрасную перевозку, но просто возиться неохота.

В Дальнем заодно повосхищался учрежденным Травиным "Институтом военных инженеров" для китайцев. Не самим заведением как таковым, а тем, как там китайцы учатся. Впрочем, и в России народ в знания буквально вгрызался, но эти ребята меня просто восхитили: они учились практически без перерывов (даже каникулы у них были летом две недели и на Рождество неделю, да и то лишь потому, что русские преподаватели в Рождество работать категорически не желали) и полную программу осваивали за три года вместо пяти. Пяти – потому что курс им давался практически университетский по математике, физике и химии.

Заодно (и скорее, "с визитом вежливости", нежели по необходимости) заехал в Пекин, где познакомился с китайским президентом. Поговорили о разном…

Я знал, что мне приписывалось свободное владение и китайским языком. Но – по словам переводчиков из МИДа – практически без акцента я произносил всего два слова: чао мэйн – так называлась китайская лапша с овощами. А с акцентом – еще два: хуавей и сиоми, но уже перевести эти два слова мне бы было крайне сложно. Однако мужик этот прекрасно говорил и по-английски, так что общались без переводчика.

В разговоре затронули и вопросы государственного устройства. Я было начал распространяться о преимуществах социализма, но китаец мои разглагольствования прервал очень простым ответом:

– Прежде чем заниматься построением в государстве какого-то "изма", было бы неплохо сначала само государство выстроить. Но для этого нужны свои собственные специалисты, которых Китаю взять почти и неоткуда. Вы не поверите: я лично знаю почти всех, что сейчас обучается в университетах: пятеро во Франции, полсотни человек – в Германии, у вас в Дальнем полтораста студентов… Если бы за тысячу подготовленных специалистов у меня попросили бы продать в рабство миллион китайских крестьян, то я бы… продал десять миллионов. А эти десять тысяч через пять лет подготовили бы сто тысяч уже совсем своих специалистов, которые создали бы условия для счастливой жизни сотням миллионов китайцев. Не нынешним, но уже их детям. Вот только никому миллионы китайских рабов не нужны…

– Мне тоже не нужны. Но ведь можно и как-нибудь иначе проблему решить?

В разговоре с китайцем я буквально случайно узнал, что зовут его вовсе не Сун Исянь, а Сунь Ятсен. И, если я правильно помнил, это его портрет висел на всех китайских парадах напротив портрета Мао. Как его китайцы называли, "отец нации"? Ну, судя по тому, что и как он делал, снова так же назовут…

Глава 68

Хон Сунсин с удовольствием смотрел на разворачивающуюся перед взором стройку. Не простую стройку: на острове Чикусхом (который у японцев раньше назывался Кюсю) сейчас эта стройка была самой большой, настолько большой, что пришлось на работу нанимать даже японцев. Много японцев, только на строительстве дороги к Нобеоке их работало больше десяти тысяч. И Сунсин снова подумал, насколько мудр был дядя, позволивший остаться на острове "двум миллионам японцев, но лишь тем, кто заслужит это право усердной работой на благо Корё". Так что на постройке грандиозной плотины – пятьдесят метров в вышину и двести в длину – три тысячи японцев работали очень усердно…

Конечно, стройкой все же руководил Петер Лантер – однокашник Сунсина по Высшей технологической школе в Цюрихе. И он же спроектировал здание электростанции, но проект самой плотины был разработан все же самим Сунсином! Да, не зря он после окончания Школы два года практиковался на постройке русских электростанций на Вуоксе. Совсем не зря, ведь именно благодаря приобретенному опыту дядя и назначил его ответственным за электрификацию Чикусхома. А вовсе не потому, что Сунсин был племянником Руководителя Кореи…

Петеру все равно этого не понять, ведь любая неудача Сунсина бросит тень на репутацию дяди – но такого допустить просто невозможно. И именно поэтому строительством завода генераторов пришлось руководить самому Сунсину, ведь именно генераторы этого завода и будут работать на новой электростанции! И поэтому же приходилось самому следить за расширением близлежащих медных рудников, и за постройкой новых дорог: ведь три других электростанции можно будет строить только после запуска этой, но дорогу к верхней (и самой большой электростанции) тогда уже затопит. Однако ее – с плотиной высотой в сто десять метров – еще ставить рано. Потому что он, Хон Сунсин, такую плотину еще не совсем хорошо научился проектировать…

Но – обязательно научится, и через четыре-пять лет электростанции Центрального Восточного каскада выдадут мощность в шестьдесят, а может быть уже и сто мегаватт! Ну а первые двенадцать… Петер практически гарантировал, что запустит электростанцию к концу года. Если будут готовы генераторы…

Для меня семнадцатый год был знаковым. Но только для меня, ведь больше никто не догадывался, что же в этом году "уже произошло". Для всех же остальных это был обычный, к тому же мирный год. Не особо урожаем балующий, но и не голодный. Но очень "напряженный" – и мне напрягать извилины пришлось со страшной силой.

Когда-то в детстве я вычитал, что большевики полностью провалили свою первую пятилетку. То есть они, конечно же, ее "досрочно выполнили", но понастроили всего меньше половины от желаемого и успели цены на все товары тоже вдвое поднять. То есть это я где-то читал, но прочитанного не понимал. Раньше не понимал, а как раз в начале семнадцатого года на меня снизошло понимание.

Большевики-то деньги "по Марксу-Ленину" считали, а деньги – это вовсе не то, что бородатые классики изрекали. У них, большевиков, просто не было в достатке того, за что люди, собственно, работать-то и идут: товаров у них не хватало. И у нэпманов всяких тоже товаров не хватало, а если товаров мало, а денежных знаков много… Причем на самом деле неважно, знаки эти бумажные или вовсе золотые, но если товара не хватает, то он дорожает. Или, если опять же "по Марксу" считать, деньги дешевеют – ведь бородатый назвал их тоже "товаром". В любом случае это – инфляция, и государству это очень неполезно. И гражданам этого государства неполезно еще больше – а особенно неполезно гражданину, который работает канцлером.

Большевики (в своем времени) пошли по пути наименьшего сопротивления (как они сами считали) – просто установили фиксированные цены и ввели "распределение": то есть товар мог купить лишь тот, кому разрешили власти. Но по мне – это был совершенно тупиковый путь, ведь рабочие при этом теряют стимул больше зарабатывать (и, соответственно, лучше работать), а спекулянты получают огромное поле для деструктивной деятельности. И, конечно же, народ власти такой уже доверять не спешит.

Однако и путь повышения цен (который большевики сначала прошли против своей воли) тоже тупиковый: народ теряет доверие к постоянно обесценивающимся деньгам, качественные (а поэтому более дорогие) товары теряют рынок – потому что народ просто не успевает накопить нужные для покупки такого товара деньги, тратя их сразу, пока они не обесценились еще больше. И начинает расти криминал: людям важнее получить "много и сразу", а каким способом – это уже не так важно. И, опять же, доверие власть у народа быстро теряет.

У меня ситуация была вроде бы лучше, чем у большевиков: моим рабочим товаров хватало, цены были фиксированные и стабильные – но на самом деле все было даже хуже, чем в свое время у "верных ленинцев". У большевиков не было двадцати миллионов человек, уже успевших пожить в нормальных условиях и привыкших ко вполне определенному уровню достатка. Не очень-то и большого, но стабильного – и эти люди твердо знали, что дальше ДОЛЖНО быть только лучше. Канцлер же обещал!

Так что если я сделаю что-то "большевикоподобное", то тем самым обману двадцать миллионов человек. Ну а верить мне перестанет гораздо больше народу – что хреново даже не в моральном плане (хотя, может быть, и обидно будет). Хреново будет потому, что за прошедшие десять лет я успел очень сильно обидеть очень много народу: купцов, которые разорились, не имея возможности "конкурировать с госмонополией", дворян-бездельников, которые на ренту с поместий "красиво жили" в ниццах и парижах, про кулаков я и не говорю… а еще очень сильно на меня оказались обижены разного рода националисты. А раз Канцлеру доверия нет, то значит, эти "враги канцлера" правду говорят?

Национальных разборок и без того уже случилось довольно много. Иногда приходилось проводить очень жесткие зачистки (как, например, с дашнаками, которые терроризировали почти весь Кавказ), иногда получалось "договориться" с местными лидерами – как удалось в Калмыкии. А иногда "все само получалось": я все же, собравшись с силами, написал (сугубо для внутреннего рынка) "Насреддина в Бухаре", книгу кто-то перевел на узбекский – и отношение узбеков не только ко мне, но и к русским вообще стало гораздо более лояльным. Хотя, пожалуй, узбекская лояльность больше формировалась огромными закупками изюма, дынь и хлопка – но и книжка слегка все же помогла, показав узбекам уважение и понимание русских их культуры.

С казахами вообще все вышло замечательно. В разговорах с Айбаром я получил очень общее представление о нынешних авторитетах – и попросил специально нанятых (за существенную денежку) людей особо присмотреть за человеком по имени Ибрагим Кунанбайулы. Вовремя доставленная ему упаковка стрептомицина добавила ему, надеюсь, несколько лет счастливой и плодотворной жизни. Товарищ, как я понял, считался у казахов кем-то вроде "казахского Пушкина", пользовался всеобщим уважением (по крайней мере среди образованного народа) и был умеренным националистом. Но – борцун за "европейскую культуру с исламскими корнями", и – как большинство и русских интеллигентов – под словом "культура" понимал исключительно искусство. Поэтому после довольно непродолжительного общения (я специально съездил в Семипалатинск поговорить с ним после того, как он организовал какую-то "казахскую партию") он согласился эту "культуру" среди казахов возглавить. А дабы было ее проще распространять – принял "мое" предложение издавать казахские газеты, журналы и книги с помощью алфавита, придуманного статским советником Ибраем Алтынсариным. Правда, об этом Ибрае (как и о придуманном им алфавите) я в разговоре с Абаем (под этим прозвищем Кунанбайулы был известен местному народу) и узнал – но узнал я и то, что этот алфавит был с кириллической основой и вообще был первым именно казахским: пока что казахи использовали (причем с трудом) турецкую версию арабского алфавита без гласных букв…

В результате все "казахские националисты" были плотно задействованы в обучении народа, составлении разных учебников, периодически ругались между собой (иногда до драк) по поводу необходимости введения в алфавит какой-нибудь еще одной буквы – и с русскими у них разногласий вообще не стало потому что некогда разногласить вышло. А те из казахских дворян и просто образованных людей, кто особо национализмом не страдал, с видимым удовольствием (потому что за приличные зарплаты) приняли участие в моей "образовательной программе", и сами работая в местных школах, и привлекая друзей, знакомых, учеников… Правда, исключительно в силу территориальной близости к Центру этим в основном занимались казахи из Младшего жуза и кое-кто из Среднего, но потихоньку и представители родов Старшего стали подтягиваться.

Но вот южнее… Если в городе Верном со школами еще все шло довольно неплохо, то уже в остальной Семиреченской области школ было меньше чем в областной столице. Еще хуже с народным образованием дело было в Ферганской и Сырдарьинской областях: тут местное духовенство активно сопротивлялось учреждению школ, явно опасаясь, что дети из разных медресе и мактабов (начальных мусульманских школ) предпочтут "светское" образование. А этих мактабов – если учесть Закайспийскую область, Бухару и Хиву – было более семи тысяч. Понятно: их выпускники – будущая кормушка духовенства, и терять кормушку муллы не желают.

Михаил Ефремович Ионов – Семиреченский губернатор – рапортовал, что корнем проблемы является отсутствие "русских кадров": чиновники местными языками не владели, обычаев не знали, а потому все управление просто перекладывали на помощников из местного населения. Но так как в управах и сами чиновники были в чинах крайне невысоких, "местные помощники" чаще всего были вообще из "голытьбы" – и в результате "государственная администрация" ни авторитетом не пользовалась, ни на дела никак не влияла. То есть оклады жалования получала, от беев да мулл приварок к нему тоже брать не отказывалась…

Последняя "война с русскими" случилась как раз в год моего "прибытия" – и мне ну очень хотелось, чтобы она стала действительно последней. Но как этого добиться, я пока не представлял. Причем сильно подозревал, что и потом не представлю – а потому озаботил проблемой секретариат. Если мне склероз не изменяет, начальник секретариата в другое время (и в другой должности) эту проблему если и не решил, то существенно урезал…

Ладно, пусть он эту проблему и попробует решить, а то с "народным энтузиазмом" у него как-то кривовато вышло. На стройки-то народ (главным образом демобилизованная молодежь) радостно рванул, а что с рабочими местами в промышленности делать? Поток денег из-за рубежа существенно подсократился, там оборудование уже не купишь. Черт Бариссон тихонько скончался на руках любящего племянника (поскольку Борис Титыч предпочел провести остаток жизни на Родине, в фамильном поместье). А его "племянник" (на самом деле родной сын и нынешний владелец компании) сосредоточился на обмене зеленых бумажек (получаемых главным образом от телефонных компаний Голдберга) на желтые металлические диски и обоснованно обещал перетащить лет через семь-восемь в Россию процентов девяносто от имеющихся за океаном – в смысле, от того, что там еще случайно осталось… Конечно золото – тоже деньги, но его-то тратить особенно жалко…

Алеша Белов деньгами, сколь ни странно, тоже оказался небогат. Да, вложил он очень много и весьма выгодно: я получал от него ежегодно три с половиной миллиона тонн чугуна, еще почти сорок тысяч тонн шерсти от австралийских мериносов… а еще почти сто тысяч тонн мороженой баранины оттуда же (ну и кенгурятины, однако мясо – оно мясо и есть, когда другого мало, то и оно сойдет). Он же поставлял в Россию больше трех миллионов тонн бокситов из Австралии, полностью обеспечивал страну кофе и какао – из Южной Америки, опять же бананы в России стали довольно популярны – и, если считать по "мировым ценам", его поставки стоили чуть больше двухсот миллионов долларов ежегодно. Но деньгами он "помочь" не мог совсем, а продажи уже русских товаров в США составляли уже чуть меньше ста миллионов: очень многое теперь янки стали делать сами. А вот я этого "очень многого" делал все же мало, а еще больше вообще не производил – так что товарообмен с США даже не покрывал самых скромных потребностей.

И в результате всех моих (и не только моих) усилий год предыдущий обеспечил городским жильем почти четыре миллиона экс-крестьян, а вот рабочих мест в городах им так и не оставил… то есть мужики строили еще жилье, впрок – но пользы от этого было крайне мало, а строителям платить требовалось довольно много – и на этот счет приходилось очень напряженно думать.

Хорошо еще, что для обдумывания всякого не обязательно сидеть в кабинете канцелярии и напряженно морщить лоб, так что поздравить Машку с обретением дочки Лены мне ничто не помешало. Дочь наша пребывала в настроении весьма приподнятом – в том числе и потому, что родить успела в апреле ("не придется ребенку маяться"), и все разговоры у нас, естественно, сводились к обсуждению Леночки:

– Саш, ты вот только подумай: еще бы час, и день рождения пришлось бы праздновать в мае! Но я так старалась, так старалась… кстати, а если подумать, что предложение Иосифа не такой уж и дурацкое, каким выглядит на первый взгляд.

– Я все равно не понимаю, как можно стараться родить побыстрее… а какое предложение ты имеешь в виду?

– Да предложить народу самому фабрики строить. Мужики, конечно, сами ничего не построят – не потому, что не захотят, а потому что не из чего. Я не про дома, хотя и для жилья всё этим артелям мы же и даем, я про заводы. Не про цеха, они-то как раз уже есть, я про машины. Просто ты, как всегда, стараешься сразу сделать все самым лучшим – и считаешь, исходя из цен на это лучшее. И потому у тебя выходит, что денег не хватает – но это же неправильно! Зоя, вон, на доходы от продажи цветов устроила при школе барабанную фабрику…

– Какую такую барабанную?

– Ну, пионерам же нужны барабаны, а в магазинах их нет потому что никто столько не делает, вот пионеры и решили сами барабаны для себя делать. Не только для себя, а чтобы все школы могли их купить недорого. Два школьных токарных станка по восемьдесят рублей, сверлильный за пятьдесят. Еще рублей на сто тисков всяких, молотков, напильников… правда, стекло для окон нового цеха я им бесплатно выделила. Но теперь фабрика делает больше сотни барабанов в день и работает там двадцать человек. Ну и сами пионеры тоже немного помогают: больше, конечно, учатся, но по оценке мастера фабрики они чуть не половину работы выполняют.

– Ты это к чему?

– К тому, что затратив на оборудование около пятисот рублей Зоя создала два, а на самом деле четыре десятка рабочих мест для взрослых. Ну а так как цены на барабаны Мария Иннокентьевна им лично посчитала без учета пионеров, а как будто там взрослые рабочие трудились, то выручки хватило на покупку, причем "по мере возможности", то есть постепенно, за год, новых инструментов и станков на три тысячи. И стекло для новых цехов они уже на выручку за деньги покупали. То есть одно рабочее место обошлось не в пять тысяч, а всего в двадцать пять рублей – поначалу, конечно, но тем не менее, ну а при таких затратах и пару миллионов рабочих мест можно за месяц устроить.

– Чтобы выделывать сто миллионов барабанов? – не удержался я.

– Саш, а головой подумать? Вот ты не знал, что народу нужны барабаны, а пионеры сообразили. В новом цеху они теперь собираются горны пионерские выделывать – и я о такой нужде тоже не догадывалась. Просто у Зоиной школы деньги нашлись, небольшие, но все же – а вот у народа даже такой лишней копеечки нет. Хотя народ наверняка знает, чего ему не хватает. Причем в разных местах не хватать может совершенно разных вещей – и я думаю, что если уже местные власти как-то узнают, чего не хватает народу именно там, то запустить мелкое производство этого нехватающего будет очень недорого. Запустят небольшие, но фабрики, а потом народ сам решит, что еще нужного можно будет там выделывать. Тогда уже нашей заботой будет лишь обеспечить поставки необходимого сырья: я вот, специально для "барабанщиков", клей поставляю, краску и никель для гальванической ванны – которую, кстати, они сами сделали, как и плавилку для латуни. Ну и следить, чтобы барабанные фабрики не строили в каждом уезде.

– Интересно ты говоришь. А посмотреть эту барабанную фабрику можно?

– Даже нужно: вон Зоя от нетерпения аж подпрыгивает, так ей похвастаться хочется. Сходи с ней, тут идти-то пять минут – а я как раз Лену покормлю.

Забавная оказалась фабрика. Сразу за школой, буквально "в чистом поле", стояли четыре цеха, каждый размером примерно с пристройку спортзала уже моей школы из "прошлого будущего", причем один – вовсе без окон. Зоя сказала, что "это сушилка, там смотреть вовсе нечего" – впрочем, "смотреть" оказалось что только в двух цехах (еще один, оказывается, только строился как раз для выпуска горнов). Барабаны-то, к моему удивлению, были изделием не самым простым: корпус сначала клеили из десятка чурбачков, потом обтачивали изнутри и снаружи, обклеивали снаружи шпоном, шлифовали, красили. Затем приделывали кучу никелированных железяк и, наконец, привинчивали и долго регулировали натяжение мембран. Их тоже отдельно делали (из всепроникающего уже в любую отрасль производства полиэтилентерефталата), и, должен заметить, все это было настолько трудоемко, что объемы производства меня очень удивили. Хотя – поговорив с несколькими рабочими – я узнал, что большую часть оснастки сами же рабочие и придумали, а затем и сделали – а поначалу и десять барабанов в день делалось на пределе возможностей. Ну да, народ наш сообразительный, горы готов свернуть лишь бы ничего не делать…

Когда уже мы возвращались, Зойка, немного смущаясь, попросила:

– Саш, а ты мне можешь привезти из Африки немножко гренадила?

– Наверное могу, если ты мне скажешь что это такое и если это в Африке водится.

– Гренадил – такое дерево, черное. Для музыкальных инструментов очень хорошее, как раз в Африке и растет. Я у нашей ботанички спросила, она сказала что даже в Катанге его найти не очень сложно, а в Германской Восточной Африке его просто завались…

– Ладно, будет тебе гренадил.

– Спасибо! Саш, ты только заранее скажи, сколько привезешь и когда: у школы деньги, конечно, есть, но мы же постоянно их тратим, и мне нужно знать когда и сколько заплатить нужно будет чтобы подкопить.

– Зой, а тебя давно не пороли ремнем по попе? Я, вообще-то, со школ деньги не беру, я их школам даю. Маловато даю, конечно, я и сам понимаю, но вот брать со школ деньги канцлерам не просто неприлично, но вообще недопустимо.

– Спасибо! Но все равно скажи когда: нам в сушилке нужно будет место подготовить.

В целом, в гости я съездил удачно. Перед отъездом в Москву я, больше в шутку чем всерьез, предложил Машке занять пост министра местной промышленности:

– Ты первая придумала, тебе этим и заниматься.

– Я бы и не возразила, но ближайший год из Можайска я никуда ехать не собираюсь. Пока Лена не пойдет…

– А зачем тебе куда-то ехать? Прямо отсюда и министерь! Телефон-то нынче не чудо природы, а вполне себе доступный аппарат. Позвонила куда надо, приказала…

– Тогда не министром, а председателем Госкомитета. Промышленность-то местная, мне нужно будет в каждой губернии местное маленькое министерство учреждать.

– Вот и договорились!

– Тогда пришли мне Федю Чернова, для Комитета нужно будет отдельный дом выстроить.

– Дочь наша, Чернов у меня не крепостной, и вообще он директор института жилищного домостроения. Так что начинай работать как сказано: бери телефон, звони, договаривайся…

Первые результаты Машкиной деятельности я ощутил уже через пару недель, когда ко мне зашел Слава – чтобы "кое-что уточнить насчет запросов Марии Петровны". Большей частью довольно скромных, разве что семь тысяч тонн меди в месяц внушали некоторое уважение размахом: это было примерно на четверть меньше того, что вообще в стране ее добывалось. Еще за год пятьдесят тысяч тонн ввозилось из Катанги, столько же покупалось за рубежом (у Никиты Обухова – он медь продавал "по бартеру", причем за недефицитные промтовары, что радовало). Однако медь эта вся была уже давно распределена, в Катанге добычу наращивать было просто некому, Никита тоже продавал все, что добывал (хотя не только в Россию, конечно – но ему просто больше "промтоваров" моих не требовалось), а покупать медь у американцев (или у того же Никиты) за деньги – это тратить полтора миллиона долларов ежемесячно. Восемнадцать миллионов в год – а лишних долларов (даже бумажных) у меня уже не было.

Золото же было тратить ну очень жалко, причем не только мне – Славе тоже. Но он, собственно, и пришел обсудить идею, как потребное Машке получить не за золото. Дело в том, что в Запорожье на автозаводе еще до войны сделали литровый мотор мощностью чуть меньше сорока сил под восемьдесят восьмой бензин. С алюмомагниевым картером, таким же блоком цилиндров (с чугунными гильзами), алюминиевыми головками цилиндров и поршнями – и мотор получился весом всего в восемьдесят кило. А затем (видимо, "в военных целях") сделали восьмицилиндровую его версию, причем увеличив диаметр цилиндров и ход поршня на сантиметр – и в результате получился мотор в два с половиной литра весом меньше ста двадцати килограммов и мощностью в сто тридцать сил. По всем параметрам он был практически не лучше тех моторов, что Кёртисс у меня покупал во время войны с Британией, разве что немного дороже, но Гленн их у меня тоже закупил тысячу штук: будучи вдвое меньше "конкурента" по габаритам (и, соответственно, с меньшим аэродинамическим сопротивлением) он хорошо ставился самолету на крыло – и Кёртисс на них строил двухмоторные "транспортники".

Но война закончилась, правительство (американское) массовые закупки "всего, что летает" прекратило, и "военный" мотор запорожцы теперь делали только для "штучных" лимузинов, на которых сейчас разве что министры ездили. Но тут "Хадсон" предложил эти моторы им продавать, причем по десять тысяч в год – правда, при цене не свыше тысячи долларов за штуку…

– Саш, завод может выпустить столько моторов, и себестоимость будет в пределах пятисот рублей. То есть одним этим контрактом мы получим прибыль в семь с половиной миллионов долларов.

– Смогут сделать десять тысяч моторов сверх того, что они сейчас делают?

– Нет, к сожалению нет. Сейчас они делают около тридцати тысяч автомобильных моторов, четырехцилиндровых. Но у них же мотор совершенно нестандартный, и все упирается в производство поршней и шатунов, которое там увеличить сейчас нельзя. Но если мы предложим "Хадсону" вместе с мотором еще и коробку передач, то чистая прибыль составит уже почти девять миллионов. То есть половина потребного для закупки меди для Марии Петровны поступит с одного-единственного завода.

– Деньги – это хорошо. Но мы тем самым, как я понял, остановим выпуск двадцати тысяч автомобилей. Которые, сколь ни странно, нам гораздо нужнее. А если учесть, что на запорожских же моторах сейчас выпускают и фургоны "Суоми", две трети из которых отправляются в "Скорую помощь", "Хадсон" со своими запросами отправляется в одно заднее неприличное место.

– А Мария Петровна? Ее-то куда мне отправлять? – склочно поинтересовался Слава. – Ведь сам-то ты ее никуда отправлять не будешь, мне такую честь предоставил…

– Слава, ты – Госплан. И именно ты планируешь, что и куда мы – то есть предприятия с централизованным управлением – хотим и можем направить. Если мы НЕ можем, то и не направляем, как бы нам того ни хотелось. Семь тысяч тонн меди – это очень много, и из какой-нибудь Катанги мы сверх плана столько притащить не сможем. Поэтому ты мне о проблеме рассказал, и я уже сам поговорю с Машей. По крайней мере хоть узнаю, зачем ей столько понадобилось…

– Понял. Ладно, тогда по остальным позициям я тебя даже спрашивать не буду.

– А этих "остальных позиций" много?

– Много. Но по стали и чугуну их закрыть не проблема, с деревом – ей кое-что экзотическое нужно – Ванков поможет, я уже договорился. И Гёнхо пообещал многое поставить, он нам еще прилично должен. Золото и серебро – я ей сразу сказал, чтобы с тобой договаривалась, но ей немного и нужно, найдешь в своих закромах: ей это как сырье потребно, позолотить что-то или посеребрить. Разве что по никелю… но, думаю, тоже справлюсь, там запрос скромный довольно. Ладно, я пошел… но ты с ней поговорить пообещал, я с ней связываться уже не буду!

Вообще-то Хон должен был нам копейки: он предпочитал "сбалансированную торговлю", но тут ему Камилла за миллион рублей предложила забрать "американский" завод по выпуску небольших генераторов. Африканыч счел, что строить электростанцию на триста мегаватт с трехмегаваттными машинами – это издевательство над здравым смыслом и переоснастил ее завод под выпуск уже тридцатимегаваттных агрегатов, для чего пришлось и станочный парк почти полностью обновить. Но американские-то станки, хотя и поизносились, благодаря постоянным ремонтам были еще вполне работоспособны, вот жена и нашла куда их пристроить. Ну а Гёнхо отказываться не стал… впрочем, всякого сырья на миллион рублей дочери, надеюсь, на какое-то время хватит.

Телефон – очень полезное изобретение, так что слегка покритиковать дочь нашу за неумеренные аппетиты получилось уже вечером. И узнать, на что же ей столько всего (точнее, столько именно меди) потребовалось. Оказалось, что "в процессе выяснения первоочередных нужд народа" дочь наша выяснила, что больше всего народу нужны самовары. И если выпускать по миллиону самоваров в месяц, то через пару лет народ станет счастлив – при том, что затраты на рабочее место самоваростроителя составляют меньше тридцатки. Или чуть больше полусотни, если самовары сразу никелированные народу дать. А средний самовар – это пять кило меди, и пять килотонн оной как раз на самоваростроение и нужны. Ну что… попьет пока народ чай из чайников, и стаканы пока будет ставить в подстаканники не мельхиоровые, а из нержавейки. То есть про нержавейку мне Маха и сказала, и я постарался представить, как из нее слепить самовар. Представлялось плохо, но, думаю, дочь наша разберется: раньше у нее всегда получалось найти тех людей, кто ее хотелки материализует…

– Саш, раз уж об этом разговор зашел… Ты скажи в Минвнешторге, чтобы они все операции моего Комитета без согласований пропускали. А то я кое-что вынуждена за границей покупать, у Ванкова, у Хона… у того же Игната Синицына, а я все же из дому-то только с дочкой погулять выхожу, мне в Москву ездить некогда.

– Хорошо, я распоряжусь.

– Договорились. А теперь дай мне с Камиллой поговорить, я соскучилась…

Глава 69

Вольфганг Гётц Крузе задумчиво жевал то, что в меню именовалось "морским салатом". Несмотря на то, что жареный лук и майонез в морях, очевидно, не водились, салат Вольфу обычно нравился – но сегодня кальмары оказались удивительно "резиновыми". И задумчивость его объяснялась природной вежливостью: написанную, как говорили, самим канцлером "Книгу о вкусной и здоровой пище" любитель вкусно поесть уже освоил и теперь раздумывал, как бы повежливее объяснить очевидно новой поварихе, что в салат кальмар кладется уже готовым, причем варить его нужно не более трех минут.

Лицо начальника медного цеха выглядело очень угрюмым, и, вероятно, поэтому подошедший к столику Анри Рё с усмешкой поинтересовался:

– О чем столь печальном мсье задумался?

– Да вот, думаю, а не пора ли тебе дать в морду – откликнулся немец, чье чувство юмора госпожа директор охарактеризовала как "сумрачный тевтонский".

– Во первых, ты сам виноват: у меня девиц больше половины в цеху, а у тебя одни парни, и я тех двоих не сманивал, они сами перешли. А во-вторых, все равно не получится, я сопротивляться буду…

Немец с деланной жалостью поглядел на вдвое меньшего его француза:

– Даже если два таких, как ты, будут сопротивляться…

– … то получится драка, и дежурные нам так поваляют…

– Наваляют, правильно говорить "наваляют". Хотя это все равно будет неправильно, ведь рабочим бить мастера… я даже не знаю, каким словом это назвать. У Крюспе рабочий на мастера даже если голос повысит…

– Это верно, когда я работал у Бюффе, рабочего за спор с мастером запросто выгоняли. Хотя госпожа директор говорит, что дежурные в столовой – уже не простые рабочие, да и мы здесь уже не мастера, а "посетители". И если рассматривать вопрос с такой стороны…

– Да с любой стороны. Госпоже директору всего двенадцать лет только исполнится… Генрих, давно хотел спросить, а как ты вообще согласился у нее работать?

Француз, обычно взрывающийся, когда его называли "Генрихом", на этот раз на подначку Вольфганга даже внимания не обратил:

– Приехать и посмотреть на новый завод я согласился просто потому, что у Бюффе дела пошли очень плохо. Не стало заказов – не стало и заработка, а русский вербовщик обещал зарплату… ну ты сам знаешь. Вот когда меня представлял госпожа директор… то есть ей меня представили, я тут же решил возвращаться во Францию, благо проезд они обещали оплатить если мне не понравится. Но все же посмотреть фабрику согласился…

– И что такого высмотрел, что решил остаться?

– Сушилку. В которой лежал гренадил. Столько, что если из него сделать кларнеты, их будет больше, чем уже сделано во всем мире! А когда госпожа директор сказала, что во второй сушилке – она тогда еще только строилась – предполагается заложить столько же кокоболо… я же тогда не знал, что она внучка канцлера. А ты как тут оказался?

– Я? – немец на секунду задумался. – Про канцлера я тоже не знал, да мне это и неинтересно было. И да, медь везде есть, это не гренадил или как его там… Я согласился, когда узнал, что этот завод выстроили школьники. На деньги, которые они выручили от продажи комнатных цветов. Знаешь, Генрих, стране, где покупают столько цветов, на самом деле нужно то, что мы делаем. Причем нужно всем в этой стране – и здесь я действительно почувствовал, что я нужен. И не только хозяевам завода, а всем.

– Ты прав… – вечная улыбка на секунду исчезла с физиономии француза, уступив место легкой печали, – и жаль, что мы нужны только здесь, а не дома. А знаешь что? – физиономия Анри снова озарилось улыбкой – бери у меня взамен тех парней трех девочек. Клапана собирать они смогут, слух у них есть, я проверил. – И, увидев удивление на лице собеседника, тут же пояснил: – Они на работу пришли проситься, но кокоболо из Бирмы привезли на простом лесовозе, минимум год еще сушиться будет, так что мне пока новые работники просто не требуются. А в футлярный цех таких жалко отправлять. – И, сунув в рот вилку "Морского салата", вскочил: – Надо новой поварихе сказать, что она кальмаров переварила…

Иосиф Виссарионович оказался прав: народу идея производственных кооперативов очень пришлась по душе. Но еще более правой оказалась Машка, ведь у большей части народа просто не было средств на организацию сколь-нибудь рентабельного производства, даже если под словом "рентабельность" понимать возможность заработать хотя бы себе на прокорм. То есть деньги у кое-кого были, но деньгами очень трудно что-то резать, точить, пилить и ковать. Да и сами деньги пилить или даже шить затруднительно…

Даже шить, несмотря на то, что усилиями Второва ткани были вполне доступны. Просто шить-то оказалось почти некому. Хотя у меня довольно долго было совершенно противоположное мнение…

В детстве я читал довольно много, и из вычитанного я твердо усвоил, что портняжным мастерством массово занимались евреи. Более того, мнение о том, что каждый второй еврей в царской России был портным, даже сомнению не подвергалось – однако жизнь в этом самом "царском времени" продемонстрировала, что это было глубочайшим заблуждением.

В реальности орудовать иголкой и ниткой умели-то многие, наверняка как раз каждый второй. Причем не только еврей, но и каждый второй русский, казах, даже "ныне дикий тунгус" какой-нибудь или "друг степей калмык". Портных же было очень мало, собственно из-за этого ширнармассы и осваивали иглу дабы себя приодеть. Причем среди имеющихся портных как раз евреев-то почти и не было: менталитет народа не обеспечивал бы их заказами. То есть заказами дорогими, на пошив новой одежды, так что весьма немногочисленные "еврейские ателье" занимались разве что перелицовкой старья или (чаще) перешивкой ворованного добра. А так как с воровством в России стало "плоховато" (кары за любой криминал резко ужесточились), то они и вовсе исчезли.

А мем "еврей-портной" появился из-за особенностей законов о черте оседлости: евреи-"ремесленники" (а, точнее, члены ремесленных гильдий) ограничений на место проживания не имели. Но так как для членства в гильдии – опять же по закону – нужно было иметь в собственности инструмент… Поэтому ежегодный членский взнос в "гильдии портных" составлял шестьдесят рублей (существенно больше, чем во многих прочих гильдиях), но "портных" в ней состояло сильно за сотню тысяч. Правда, сомневаюсь, что хоть пять процентов из этой сотни вообще смогли бы сшить что-то более сложное, чем, скажем, носовой платок…

Когда же "черту" я отменил, желающих хотя бы демонстративно что-то сшить среди евреев почти и вовсе на стало, а на моих фабриках одежду хоть и шили, но главным образом военную или "рабочую", ну и школьную форму – которой хватало лишь на "городских" школьников. Простой же люд по-прежнему обшивался сам. То есть "обшивался" уже значительно в прошедшем времени: среди первоочередных забот Машки оказались именно швейные фабрики. Крошечные большей частью, но устроенные буквально в каждом уездном городе Державы. А восемь с лишним сотен фабрик – это уже заметно. И в этом благом деле меня удивило лишь то, что швейные машины для фабрик – причем электрические, самые современные – Машка "сама сделала". Хотя… у нее же высокоточные производства немало всякого изготавливали, те же часовые заводы… вдобавок, как я узнал, дочь наша воспользовалась "американским опытом изготовления винтовок": куча разных предприятий делала кучу разных деталей, а на "основном" производстве детальки лишь собирались вместе. Ну а поскольку "основным" Машка сделала пару школ в Векшине, где школьники с младых ногтей учились профессиональной работе, все получилось довольно быстро и вполне качественно. Впрочем, и машин-то швейных потребовалось не так много, а фабрики уже заработали.

С другой стороны, швейные фабрики обеспечили работой даже чуть меньше тридцати тысяч человек, к тому же большей частью – женщин. Я против женщин ничего не имею, вот только с точки зрения обеспечения работой растущих трудовых ресурсов… Швеями в основном-то устраивались ранее безработные жены рабочих из этих уездных городов, новичкам тут ловить было особо нечего. Поэтому новички "ловли" на других заводиках.

Буквально поймав меня на слове, дочь наша учредила за год около двух сотен заводов по выпуску кастрюль. Не только кастрюль конечно, на этих заводиках выпускались и кружки, миски, тазы – самая разнообразная эмалированная посуда. Просто кастрюли, как я понял, были самыми сложными в производстве: отдельно штамповалось дно, к нему приваривались сварные же стенки и ручки, потом швы шлифовались, затем все покрывалось эмалью в два слоя – работа довольно трудоемкая. Но вот "станочный парк" для этого производства был копеечный: механический молот (как правило, с приводом от небольшого мотора, для экономии бензина заменяемого ветряком в подходящую погоду), простенький сварочный аппарат, примитивная шлифмашинка… Эмаль Машка таким заводикам поставляла со своих производств, а печи рабочие сами строили по готовым чертежам. Они же уже школы позаканчивали, чертежи худо-бедно читать умели – и заводик на три десятка рабочих обходился в три-четыре тысячи рублей. Что же до собственно эмали, то когда в стране почти все водопроводные трубы делаются эмалированными, выделить пару горстей одного из самых массовых полуфабрикатов… Оказалось, что для обеспечения нужд всего металлопосудного производства дочери потребовалось просто отремонтировать две сильно изношенных (списанных, но не успевших отправиться на переплавку) мельницы. Правда их ремонт обошелся чуть ли не дороже, чем новые сделать, но новых не было, так что Машка сделала как вышло быстрее. Хотя и дороже – впрочем вообще все обходилось в довольно приличную копеечку…

Машке обходилось, при том, что большую часть оборудования (в частности, молоты) она закупала за границей. Причем – в основном в Англии: взаимные пошлины на торговлю с Россией новый король отменил, заводы там остались, а продавать продукцию им стало особо некому, поэтому Машкины заказы исполнялись очень быстро. Понятно, что исполнялись за деньги, но как раз деньгами Машка разживалась исключительно шустро…

Гордей Климович Филиппов – инженер, работавший на ее часовом заводе – изготовил шестнадцатимиллиметровый калибр. То есть не один механизм сделал, а оборудование, для производства таких механизмов потребное. Оборудование, потребное для выпуска десяти тысяч таких механизмов в месяц. Десять тысяч часов – это довольно много, Можайский завод делал, правда, еще больше – около двадцати тысяч в месяц, но Машка решила не расширять старый завод ("чтобы город не разрастался сверх меры", как она сама сказала), а выстроила новый завод в Пензе. Причем даже не сама выстроила, завод выстроил пензенский губернатор Кошко, а Машка лишь "воспользовалась предложенными заводскими строениями"…

Забавно, Ивана Францевича на должность губернатора еще в десятом году назначил Николай. До того Кошко лет семь работал в Новгородской губернии, дослужился до вице-губернатора, а когда пензенский губернатор Хвостов внезапно оставил земную юдоль, Николай без моего участия (и даже не сообщив мне о назначении) указом поставил в Пензу Ивана Францевича. Все же бывший царь "руководящий состав" страны представлял неплохо, и специально вредить своей собственной стране не желал – но тут получилось особенно хорошо. И у Машки с этим господином "сотрудничество" вышло самым продуктивным хотя бы потому, что Кошко особенно заботился о развитии именно "местных производств и ремесел". А под это дело он и народное образование весьма тщательно опекал, так что для нового часового завода и кадры подобрать оказалось не очень сложно. Конечно все равно поначалу рабочие гнали в брак больше половины сделанного, но сырье-то на часы стоило вообще копейки! Да и народ навык нарабатывал постепенно.

В общем, завод заработал на полную мощность в начале семнадцатого года. А уже с августа отправлял в разные страны по десять тысяч женских часиков в месяц. Уникальных часиков: швейцарские "наручные" часы нынче выпускались в калибрах сорок восемь или (чаще) пятьдесят четыре миллиметра, так что цена за Машкины от семидесяти до сотни долларов (в зависимости от корпуса и браслета – или цепочки, если часы делались как кулон) покупателя не пугала. А часы с сапфировым стеклом и за три сотни уходили влет, так что только с часов Машка выручала около миллиона долларов в месяц. Правда, за рубеж она продавала и по несколько тысяч уже "мужских" часов в тридцатидвухмиллиметровом калибре, но все же такие в основном дома продавались, что обеспечивало зарплату новым "кооператорам" на этапе строительства заводов. А через океан (правда, через Тихий) на этот миллион Машка все же везла медь – от Никиты везла. Не на весь миллион, но уж на половину – точно.

В Англию дочь наша (в обмен на станки) поставляла главным образом иную продукцию. Довольно хорошо там продавались стеклянные изоляторы (все же почти втрое дешевле фарфоровых), те же очки, посуду фаянсовую, кое-какие продукты – выручка была небольшой, но и станков она закупала все же немного. Общий оборот у нее в торговле с островитянами колебался в районе десятка тысяч фунтов ("золотых", то есть довоенных) в месяц, но если механический молот без машины обходится в полста фунтов, то и это очень неплохо.

А насчет меди… Машка, рассказывая мне про самоваростроение, слегка, скажем, слукавила. Не то чтобы она специально наврала, просто, вероятно, не стала загружать меня "незначительными деталями". Ведь медь – это не только самовары, но и провода, которые можно использовать весьма разнообразно. Например, запихнуть их в генераторы – и завод в Таммерфорсе утроил выпуск "малых электростанций заводской готовности". Не сразу, конечно, шведы почти год делали новые станки – но к середине восемнадцатого года с завода выходило по одной мегаваттной машине в неделю. Правда, десяток таких электростанций ребятам предстояло отдать в счет полученного от шведов кредита, но оно того стоило.

Хорошо быть победителем в войне, причем богатым победителем: кредиты дают с удовольствием, к тому же буквально под "честное слово". То есть шведы дали кредит все же под гарантию "дочери канцлера", причем подтвержденную Госбанком, и дали его под семь процентов годовых, а возвращать его предстояло с выручки от продажи электростанций шведским же властям. Вдобавок чтобы получить заказы от этих "властей", цену пришлось поставить ниже себестоимости – но кредит Машка вернет за пару месяцев, а завод – он и дальше работать будет. И финские электростанции помогут работе заводов не только в Финляндии.

В деревеньке Шатур (причем, что меня удивило, в названии ударение ставилось на первый слог) "местная промышленность" за неполный год воздвигла целый комбинат. Который так и назывался "Шатурский Комбинат" – просто потому, что назвать его "более предметно" и я бы затруднился. Местный торф использовался в гидролизных реакторах для получения спирта, из него тут же делался каучук, который опять же на самом комбинате шел на изготовление всяческих "резинотехнических изделий". Например, шин для детских велосипедов – которые, в свою очередь, стали выпускаться на десятке "местпромовских" заводов в разных городах России. Или резиновых сапог, или просто подошв для обуви – которую шили другие (и довольно многочисленные) обувные "фабрики". Довольно полезным "отходом" гидролизного производства был строительный гипс, а торф (точнее, уже его отходы) после гидролиза шел в пиролизные печи, и то, что из них выходило, оправлялось на производство очень многого чего. Машка тогда не просто так четыре часа с Камиллой по телефону трепалась: в результате "трепа" на Комбинате начался выпуск полиэтилена (причем – "высокого давления"), полиэтилентерефталата, акрила и акрилонитрила – и главным образом не в виде полуфабриката, а в виде разных изделий.

Поскольку на Комбинате одновременно работало более трех тысяч человек, а работа там была трехсменная, деревня за неполный год стала городом с населением около двадцати пяти тысяч – практически сравнявшись с Егорьевском, откуда (по выстроенной двадцатипятикилометровой узкоколейке) "электричками" на работу тоже ездило около трех тысяч человек каждый день. В самом Егорьевске более полутора сотен человек работали на железнодорожной станции, занимаясь перегрузкой сырья и продукции Комбината с "нормальных" вагонов на узкоколейные и обратно. Что-то мне подсказывало, что город оказался "не в том месте" – но Комбинат выдавал очень много чего полезного… а дорогу на нормальную колею при случае и переложить можно. Нужно, вот только денег нет. Пока нет. У меня нет, а сам Комбинат Камилла "на свои" выстроила: стиральные порошки пользовались большим спросом – и в Европе, и в Америке. А в последнее время – и в Англии: без пальмового масла мыло, оказывается, британцам делать почти не из чего стало, поскольку весь "свой жир" англичане попросту съедают…

Да, практически все "внеплановое" производство – то есть почти все, что строилось под вывеской Местпрома – оснащалось зарубежными станками и оборудованием. Просто потому, что пока у меня на своё денег не было.

Но именно "пока": "местпромовская" продукция очень быстро росла и в объемах, и "в номенклатуре", и мне оставалось лишь удивляться, с какой скоростью "товары народного потребления" заполняют полки магазинов. Но лично меня больше всего радовало, что Машкин "местпром" за год обеспечил работой больше четырех миллионов человек. Потому что образовавшееся "изобилие" в магазинах очень даже, как оказалось, стимулировало народ трудиться еще лучше – ну чтобы перенести изобилие из магазинов в свои квартиры.

Да, до "времен изобилия товаров" в магазинах моего детства было еще довольно далеко, но когда в семье покупка новой кружки является небольшим праздником… Кстати, как раз с кружками стало чуть ли не лучше, чем в моем детстве: мелких "фаянсовых" предприятий дочь наша учредила как бы не пару сотен, и, хотя каждое выпускало лишь три-четыре наименования товара, любой хозмаг всегда имел в наличии несколько дюжин разных чашек и кружек, пару дюжин разных тарелок… оказалось, что бабушкин "свадебный" чайный сервиз выпускался еще Гарднером, и сейчас, выпускаемый уже Кузнецовым, так же считался чуть ли не главным подарком на свадьбу. Конечно, у людей состоятельных: фарфор – штука, которая дешевой быть не может, и "полный" сервиз на шесть персон с чайником, сахарницей, молочником и конфетницей стоил (в зависимости рисунка и заметности "мелких дефектов") от тридцати рублей и до семидесяти пяти-восьмидесяти, а в "золотом" исполнении – чуть меньше двухсот рублей. Но вот только "почти такой же" сервиз на шесть персон с Кыштымской фабрики даже "в золоте" стоил всего-то двенадцать-пятнадцать рублей, а без "золота" (где нитрид титана не обрамлял красную, зеленую или синюю роспись) – девять рублей (или шесть, но за "второй сорт"). Да, чашки были раза в два потолще, "роспись" наносилась переводными картинками, "позолота" не очень четко нанесена, но теперь и простому рабочему было сервиз купить не в тягость, так что "почти кузнецовские" сервизы оказались очень ко времени. Меня удивляло лишь то, что Машка как-то договорилась с Николаем Кузнецовым, который сейчас управлял своей фабрикой в Вербилках, о поставке в Кыштым деколей для этого сервиза, при том, что деколи для Кыштыма у Кузнецова вручную рисовали… хотя если в обмен на кыштымский каолин…

Меня порадовало то, что своей посудой Машка нанесла "непоправимый удар" польским "фарфоровым фабрикам". С дюжину их было, но сами поляки посуду, собственно, и не делали. Делали ее в основном крестьяне на Житомирщине, а бисквиты (или, как сами они называли, бельё – то есть изделия после первого обжига без глазури) за гроши панам и продавали. Ну а те раскрашивали – и готовую посуду продавали вдесятеро дороже.

Машка же в кооперации в Лерой Федоровой наладила типографский выпуск деколей, организовала артели "раскрасчиков" на местах, обеспечила производство глазурями… Меня радовало не то, что "поляки – гады", а то, что посуда тамошняя подешевела вчетверо. Да и "гарантированный спрос" изрядно житомирских чашкоделов окончательно сманил в ряды "пролетариата". Пролетарий из такого мужика поначалу выходит все же хреноватый, но вот стимул учиться (ну и зарабатывать больше) у него все же появляется.

Правда конкретно эта "индустриализация", опролетарив несколько тысяч мужиков, оставила без работы почти столько же гегемонов в Привисленских губерниях. И – "без средств к существованию" пару дюжин польских буржуинов. Впрочем, буржуинов-то я "без средств" оставлял сотнями, их мне жалко не было. А гегемоны… хотя теперь гегемону с руками место найти было несложно: Машка фабрики учреждала буквально тысячами. Десятками тысяч: ведь крошечная фабрика с одной швейной машиной и тремя рабочими, выпускающая в день два десятка кошельков или сумочек из кожи – тоже ведь фабрика!

А еще "местпром" выстроил чуть меньше сорока фабрик по выпуску разных музыкальных инструментов. Не балалаек каких, а инструментов вполне нормальных: только новых заводов по выпуску пианино стало восемь, два – изготавливали уже рояли (причем, в отличие от продукции Шредеров, механизмы пианин и роялей делались непосредственно на фабриках, а не ввозились из-за границы). По качеству эта продукция все же уступала "лучшим мировым образцам", но тем не менее иногда даже превосходила ту же японскую "Ямаху" (которая, как я совершенно внезапно узнал, рояли делала уже восемнадцать лет, а в четвертом году рояль "Ямахи" даже получил "Гран При" на Всемирной выставке в Сент-Луисе…). С "Ямахами" я пианины сравнивал лишь потому, что их после войны в России появилось довольно много: корейцы, окончательно победив японцев, контрибуцию с них брали всем, что можно было продать, и как раз Ямахи массово в России они и продавали. Впрочем, наши пианино превосходили японские все же в "среднем классе", зато и по цене "недобирали" даже до "потребительского": "до эпохи местпрома" самое дешевое пианино в России стоило в районе пятисот рублей, а теперь инструмент Иркутской или Симбирской фабрики продавались вообще по двести десять. Инструменты поприличнее стоили, конечно, подороже, но и самое дорогое (и, по словам самого Карла Карловича Шредера, "вполне годное для обучения деревенских школьников"), выпускаемое в Новгороде, в магазинах продавалось по триста пятьдесят рублей.

Кроме разнообразных пианин новые "фабрики" (из которых большую часть все же следовало именовать мастерскими) делали мандолины, скрипки, одна выпускала даже очень удививший меня инструмент под названием "колесная лира". Но самая большая фабрика по выпуску "музыки" выстроилась в Можайске, причем госпожа Председатель Госкомитета местной промышленности утверждала, что "она тут вообще не причем". И не лукавила при этом: фабрику выстроили школьники из Зойкиной школы, и выстроили они ее на доходы от торговли комнатными цветами (ну и немножко добавили с продаж пионерских барабанов и горнов).

Впрочем, и я, как оказалось, школьникам "слегка" помог. Когда Зоя попросила "прислать ей гренадила", я, естественно, попросил секретариат "озаботиться": ну не самому же в Африку ехать гренадил этот рубить! А на вопрос "сколько надо", мой ответ был вполне уклончивым: "ну, пару вагонов, думаю, хватит".

Кто там в секретариате вопрос решал, я не спрашивал. Но, похоже, этот человек рассудил, что пара – это точно больше одного. Но, скорее всего, все же меньше десяти – и в Катангу ушел запрос на "пять вагонов гренадила для личных нужд канцлера". В Катанге с гренадилом было неважно – то есть там его пока никто не рубил за ненадобностью в местном хозяйстве, и власти Катанги вопрос переадресовали немцам из Германской Восточной Африки. Тамошние немцы – которым, по договоренности, во время войны Катанга помогла отбить и бельгийскую интервенцию (попутно вообще выгнав бельгийцев из Конго) – решили эти дрова "в благодарность подарить русскому канцлеру". Причем для них "пять вагонов" – с учетом используемых русскими на Танганьикабане товарняков – преобразовались в "двести пятьдесят тонн", а затем немцы еще подсчитали, сколько при разделке будет уходить в опилки и стружку…

В конце концов в сушилку Зоиной школы попало триста пятьдесят тонн гренадила, причем гренадила выдержанного, разделанного и сразу пригодного для работы. Ну а то, что из этого дерева делаются практически только кларнеты, я узнал сильно позднее. Как и узнал, что для других инструментов требуются другие деревья – но их уже Зоя, выбранная школьниками на роль директора завода, сама заказывала.

Зойку назначили директором вовсе не потому, что ее "дедушка" работал канцлером, а потому, что именно она предложила "делать все нужные для школьного оркестра инструменты на нашей фабрике". Ну, посетили школьники концерт, порадовались звучанию, решили свой оркестр создать – а потом узнали, сколько нужные инструменты стоят. Но если "своя" фабрика уже делает горны, то почему бы и валторну какую-нибудь тут же не сделать? Ну а в России кто предложил – тот и делает, так что все само собой и получилось.

Хорошо, что в Европе с окончанием войны (точнее, в результате этой войны) многие мастера остались практически без работы: проблема кадров как раз проблемой-то и не стала. Мне Зоя сама рассказала, как она (точнее, все же Машка, да не напрямую, а через МИД) мастеров зарубежных сманивала…

А дочь наша пояснила – приехав в гости со всем семейством в Москву – как ей удалось выстроить чуть больше двадцати тысяч заводов "за копейки":

– Я же говорила, что народ сам знает, что ему нужно, просто у них денег нет самим фабрики устроить. А я просто в каждой губернии учредила по управлению при губернаторе, там люди только опросили народ… на самом деле, местных лавочников, что чаще всего у них люди спрашивают. Даже не так, чиновники из управления посмотрели, что у лавочников продается сильно дороже, чем товар стоить должен, а затем просто мы с Марией Иннокентьевной посчитали, во что такое обойдется, если не на большом заводе делать, а в мастерских ремесленных. И если выходило, что ремесленник с минимальной, в пределах рублей до полусотни-сотни на работника, помощью станками, инструментами и сырьем себя прокормить сможет, сразу народ набирать под такую фабрику начинали. На само строительство и крестьян, конечно, нанимали, так что строили быстро…

Весь фокус заключался в том, что "станки и инструменты", нужные для подобных фабрик, были, в общем-то, довольно примитивными – ведь и главным критерием их выбора была низкая цена. А такие – и делать просто, вот Мария Петровна и понаставила заводов для выпуска именно "простых дешевых инструментов", которые и сами оснащались "чем подешевле".

Мне оставалось лишь позавидовать дочери в плане "легкости" принятия решений. И простоте их "доводки до рабочего состояния": Машка ну совершенно не расстраивалась, когда каждое третье создаваемое таким образом производство вылетало в трубу. Я бы ночами не спал, думал бы, как "все поправить", а у нее – раз не вышло, скажем, плюшевыми мишками рынок завоевать, то слегка фабрику доукомплектуем, людей подучим, и пусть теперь фабрика выпускает консервированные груши…

И еще: Машка рабочим на всех этих фабриках заранее сообщала, что ровно год с даты пуска рабочие будут получать минимальную зарплату, а все получаемые "излишки" она направляла на строительство заводов по выпуску нужных местпрому станков или рудников для добычи нужного сырья. Поскольку все же с жильем вопрос решился заранее, то пролетариат соглашался, "излишков" в результате за год получилось чуть меньше полумиллиарда рублей – и заработал медный рудник возле дороги из Оренбурга в Орск, начали работать сорок семь мощных (ну, относительно мощных) станкостроительных и инструментальных заводов, четыре верфи для постройки речных судов, даже "полтора" автозавода. Полтора, потому что один – в Гурьеве – выпускал (полностью) сильно осовремененную версию "Муравья", а второй – в Омске – делал "сибирскую" версию "головастика" (с утепленной деревянной кабиной), но на базе "сверхплановых" моторов и трансмиссий Брянского объединения – и поэтому в Омске пока выпускалось машин очень немного.

Да, дочь наша совершила чудо: ведь просто подобрать восемь десятков руководителей губернских "местпромов" уже на грани возможности. А народ… Машка все же с детства "говорила на одном языке с простым народом", и в целом народ ей верил.

Впрочем, о достижениях Машки я и узнавал урывками, да и не очень-то сильно о них задумывался. Да и об управлении Державой тоже задумывался мало: много людей хорошо делали свою работу, и мешать им не стоило. Тем более и "своих" дел у меня хватало, хотя по-большому дело у меня было и вовсе одно.

Степан было начал жаловаться на постоянно достающую его Алису Буратину, но я, уточнив причину "доставания", изо всех сил впрягся в решение поставленных этой рыжей дамой задач. То есть не сам решал, а лишь "доставал" тех, кто их решить может – всячески решальщиков стимулируя морально и материально. И в результате летом семнадцатого года один из заводов медицинской аппаратуры приступил к выпуску ультрацентрифуг, вращающихся со скоростью в шестьдесят тысяч оборотов в минуту. Каждая такая центрифуга размерами была с небольшую комнатку, а уж стоила… зато к началу восемнадцатого Гамалея располагал дюжиной таких агрегатов. Это не считая полусотни "сорокатысячников"…

В январе уже года восемнадцатого Вениамин Горянин выдал сразу четыре "рекордных" самолета: это четырехмоторное чудо со скоростью свыше пятисот километров в час летало на две с половиной тысячи километров. Даже почти на три тысячи, если вместо груза или пассажиров залить дополнительное топливо. Сделанные почти целиком из титана (как сам Горянин говорил, "из титановой фольги") машины в принципе позволяли долететь из Ванкувера до Москвы с двумя пассажирами за сутки…

Ну, собственно, на них за сутки в конце февраля из Ванкувера в городок Александрия Самарской губернии (где располагался институт Гамалеи) была доставлена культура вируса гриппа, начавшегося в США. Там эту "культуру" распихали по яйцам (четыре окрестных "птицеводческих" колхоза Гамалее в любой момент выдавали сотню тысяч оплодотворенных яиц в сутки), еще через пару дней свеженьких вирусов из яиц вытаскивали, с помощью как раз ультрацентрифуг как-то из жидкости выгребали. А затем – каким-то химикатом, придуманным в институте еще несколько лет назад, вирус "деактивировали" – то есть убивали, но не повреждая при этом его оболочку. И в результате получалась вакцина…

Слава давно уже интересовался, зачем в этом городишке сотня высококвалифицированных микробиологов получает более чем высококвалифицированные зарплаты. Потребляя при этом очень много невероятно дорогой аппаратуры – не говоря уже о том, что в городке был выстроен собственный кинотеатр, а библиотеке городка позавидуют и иные губернские. Ну да, за девять лет только в городок с населением чуть больше трех тысяч человек было вложено больше тридцати миллионов рублей, а сам институт "сожрал" миллионов под сотню.

Но начиная с первого марта тысяча девятьсот восемнадцатого года завод при институте каждый божий день выдавал по миллиону доз вакцины от "американского гриппа". Понятно, что первые два миллиона доз отправились в Канаду: там до США на буквально "рукой подать" и народ через границу постоянно шастает. Затем вакцина поровну распределялась между Дальним Востоком, Сибирью и западным губерниями: вроде бы в Китае "тоже началось", да и с запада довольно много народу приезжало. В конце марта были сделаны поголовные прививки в Москве и Петербурге, за апрель прививочная кампания была закончена в финских, польских и во всех "приморских" губерниях. То есть во всех городах, деревня (кроме Финляндии, где народ оказался довольно дисциплинированным) была все же охвачена далеко не полностью – ну да ладно, все же село с зарубежьем контактирует очень редко и в основном опосредованно, через горожан…

В мае, когда пошли панические новости из Франции, непривитой народ сам потянулся к врачам. Почти везде потянулся – и меня в очередной уже раз "удивили" киевляне (то есть селяне из Киевского генерал-губернаторства): там народ категорически прививаться не желал. Потому что "от уколов народу помирает много". Ну да, случается у людей аллергия всякая, а иной раз и фельдшер не очень тщательно иглы продезинфицирует, так что на проведенные семьдесят миллионов прививок медики получили что-то около полусотни летальных исходов. Но я хотя и "удивился", но расстраиваться не стал: мне еще сто тридцать миллионов человек прививать, а вакцины-то пока на всех не хватает.

Брошюру с детальным описанием способа получения вакцины Гамалея выпустил тоже в первых числах марта, причем сразу и на русском, и на немецком, и на французском. Я лично, как мог конечно, перевел ее и на испанский с английским. Вот только закордонцы массово вакцину делать не бросились – просто потому, что для ее производства мало просто "вложить" очень много миллионов денег, нужно еще и оборудование изготовить. У Алисы специализированный завод одну центрифугу, например, делал полгода (хотя, конечно, делая их по несколько параллельно) – получая кучу очень не простой электроники с других, тоже специализированных и очень не дешевых заводов. По моим прикидкам только затраты на "индустрию" обошлись бы иностранцами миллионов в двести пятьдесят золотых рублей, а ведь "эпидемия скоро сама закончится"…

Когда в Европе и Америке началась "вторая волна", в России все, кто мог и хотел, оказались привитыми. Альфонсо XIII, сам уже успевший переболеть, стал "должен" мне пятьдесят миллионов рублей (вакцины я продавать стал по два рубля за дозу, а он еще и миллион шприцев закупил с кучей запасных игл) – но это понятно, почему-то именно в Испании в первую волну смертность оказалась самой высокой. Правда денег у него не было, но договорились, что за десять лет он все отдаст мандаринами и оливковым маслом. А за деньги "привились" Дания и Бельгия. "В очереди стояли" шведы, швейцарцы и немцы – но тут дело такое: кто первым в очередь встал…

Гамалея к августу увеличил производство до миллиона двухсот тысяч доз в сутки, и никакие денежные вливания процесс ускорить не могли: оборудование все же делалось медленно. Насколько можно быстро – но медленно, да и "вливания" я счел уже бессмысленными, поскольку через полгода завод можно будет и останавливать за ненадобностью. Но уже "влитое" можно было и возместить, так что брать за вакцину деньги неприличным я не считал.

Главное, что в России большую часть народа удалось убедить, что прививки – дело безусловно полезное. Но и тут в основном "убеждением народа" в основном занималась Машка. Ей действительно "народ верил" – хотя бы потому, что этот народ своими глазами видел, что все, абсолютно все, что дочь наша обещала, исполнялось.

Но лишь перед Рождеством до меня дошло, что тут не только в Машке дело: кто-то из домашних оставил в столовой небольшую книжечку с очень знакомым названием "Экономические проблемы социализма". Лера Федорова напечатала книжку полуторамиллионным тиражом, что меня порадовало. Вот только фамилия автора на этот раз оказалась вовсе не "Волков"…

Глава 70

Если к вопросу подходить строго формально, то Никита Обухов в Россию приехал уже во второй раз. Но так как в первый раз ему едва исполнился год (отец тогда его – вместе с новорожденной сестрой – свозил во Владивосток "чтобы окрестить детей по-человечески"), то фактически Никита в первый раз по-настоящему видел Россию и с нескрываемым восторгом разглядывал бескрайние просторы, открывающиеся в окнах вагона. То есть поля и леса выглядели… обыкновенно, в общем-то, выглядели, а вот города и даже деревни – от них буквально веяло мощью Державы. Все же Никита Анисимович – не индеец из сельвы, зачем нужны столбы с проводами, знал…

Когда в пятом году в родную Тортугу приплыл на своем огромном пароходе гринго, выбиравший место для консервной фабрики, сам Никита уже успел отучиться в лицее в Лиме и даже в морской школе в американском Сан-Франциско. Может быть, поэтому отец и позвал старшего сына: "переводить", хотя гринго, как оказалось, неплохо и по-испански разговаривал, и по-русски. А в результате переговоров именно Никита и стал руководить быстро выстроенной фабрикой.

Поначалу фабрика выпускала "анчоусов в томатном соусе", используя присылаемые из США стеклянные банки и крышки. То есть сначала и крышки, и каучуковые прокладки, и пружины возились "с Севера", но Никита быстро сообразил, что уж каучук-то можно и отечественный, перуанский использовать – и через год Обуховская фактория в Амазонии полностью обеспечила потребности фабрики. Как раз к тому времени, когда Обуховская же стекольная фабрика обеспечила и нужные фабрике банки с крышками.

Стекольная фабрика появилась даже не для того, чтобы содрать с гринго лишних полцента с банки консервов, а потому, что растущий флот Анисима Обухова доставлял на фабрику рыбы больше, чем помещалось в привозные банки. Гринго платил за консервы немного (по своим меркам), один соль за дюжину фунтовых банок, но часто даже старый отцов сейнер ежедневно доставлял анчоуса, обеспечивающего Никите доход до двух тысяч солей. А всем рабочим Никита платил меньше пяти сотен, крестьянам же за помидоры – и того скромнее. Так что денег и на новые фабрики хватало, и даже на постройку новых сейнеров…

В седьмом году флот пополнился уже пятым сейнером, на консервной фабрике работали половина женщин Тортуги и еженедельно очередной корабль гринго увозил из Тортуги консервов почти на пятьдесят тысяч солей. А одна Тортугская девушка – младшая сестренка Никиты Алена – вышла замуж. За того самого гринго…

Никита довольно долго думал, что и фабрика появилась в Тортуге лишь потому, что Алену этот сеньор еще в первый раз заметил и глаз на нее положил. Но позже понял, что с этим он ошибался: в начале уже одиннадцатого года новый родственник снова появился в Тортуге и предложил Никите "половить рыбку уже всерьез". И когда старший (уже) в семье Обуховых осознал, что предстоит делать, мысль о том, что сеньор Абель фабрикой "покупал расположение семьи", растаяла как туман под утренним солнцем.

Скорее, шурин "покупал" расположение страны целиком, и в первую очередь расположение армии. Когда эквадорцы решили захватить на Севере земли с каучуковыми плантациями, их солдаты неожиданно для себя узнали, что в Перу у солдат пушек больше, чем у эквадорцев винтовок. То есть им так показалось, потому что Руди привез всего две сотни пушек ("в подарок шурину на свадьбу для защиты каучуковых угодий"), причем пушки оказались русскими. Небольшими, но все же…

Вместе с пушками Руди привез и несколько дюжин "инструкторов", два десятка рабочих со странной профессией "сварщик" – но рабочие эти именно сварили из так же доставленных из России готовых деталей пять дюжин речных катеров, на каждый из которых ставились по две пушки. И по пять пулеметов, так что армия того, кто все это ей подарил, очень зауважала. То есть Никиту Обухова зауважала: Руди почему-то настоял, чтобы о его роли в этих поставках Никита и упоминать не смел.

А затем Никиту зауважала не только армия, ведь для обеспечения многочисленных уже морозильных фабрик топливом, деревом для упаковки, прочими нужными вещами Обухов выстроил железную дорогу вдоль всего побережья. И еще одну – с побережья в Амазонию. А еще – две дороги, соединяющих вторую с новыми, так же выстроенными Никитой, медными рудниками. Завуажали его, конечно, не только и не столько "за дороги" – скорее местная "аристократия" отметила, что Обухов стал самым богатым человеком в стране. А уж среди работников его довольно многочисленных предприятий Никита пользовался невероятной любовью за то, что он (по весьма настойчивым советам того же зятя) предоставлял своим рабочим неплохое жилье, платил по местным меркам более чем прилично…

Задним умом Никита понимал, что Руди, по сути дела, его руками строил целую промышленную империю. Зачем – было не очень понятно, ведь зять ни малейших претензий на растущее богатство не выставлял даже. Но когда он сунул Никите небольшую книжонку в красной кожаной обложке, до Никиты кое-что стало доходить.

А теперь президент Республики Перу из окон вагона внимательно рассматривал то, что, возможно, и ему предстоит вскоре выстроить. Не здесь, а там, на Родине. В Перу.

Девятнадцатый год начался почти так же, как и восемнадцатый. Не совсем так же: по радио народ с Новым годом поздравил не я, а Первый секретарь Канцелярии Иосиф Джугашвили. Имел право: все же его книжка про социализм народу очень понравилась, да и мне – тоже. Иосиф в ней простым и доступным языком объяснял, что "кто не работает, тот не ест", "каждый получает пропорционально нанесенному его трудом экономическому эффекту" и что "каждый сам себе кузнец своего собственного счастья". Или "сам себе злобный буратина" – однако это как раз от каждого "каждого" и зависит. Но, главное, что "государство – не дойная коровка", сопли всем вытирать не должно и не будет, а основной заботой этого самого государства является наблюдение за соблюдением законов и пресечение любых попыток получить доход нетрудовой. С кратким, но впечатляющим перечнем методов такого пресечения.

В новогодней речи Иосиф (кроме собственно поздравления) вкратце перечислил достижения года уходящего и наметил цели года грядущего. С грядущим-то просто: сделать всем хорошо, а с уходящим…

В целом и там было неплохо. Мне (естественно, очень даже не в одиночку) удалось запустить довольно много "настоящих" заводов. Например, в Минске начали работать два индустриальных гиганта: тракторный и автомобильный. Грузовик изначально проектировался десятитонным, для работы в карьерах в основном, и для него я "воспроизвел по памяти" коробку, которую мы (пару жизней тому назад) с Вилли Фордом придумали для таких машин. Очень важная, кстати, деталь: от коробки "на бронетранспортере" она отличалась тем, что позволяла груженой восемнадцатитонной (самобеглая телега и пустая оказалась не очень легкой) машине карабкаться из карьера вверх по уклону до пятнадцати градусов, но в то же время по ровной дороге без груза неторопливо пылить со скоростью в восемьдесят километров. И при этом для переключения скоростей водителю не требовалось быть сильнее клайдесдейла…

Наверное, у меня все больше просыпалась "тоска по прошлому будущему" – и рядом с подмосковной деревенькой Ликино на шестидесяти гектарах поднялся самый большой в России автобусный завод. И самый большой в Европе (да и в мире тоже), и на заводе уже начался выпуск трех моделей автобуса. Городской (я его нарисовал, вспомнив московские "прототипы"), междугородный (а тут мне вспомнился львовский, "круглый", стоявший в гараже Федоровского института в качестве "места отдыха" водителей и механиков), и "служебный" (на полметра ниже и уже "городского" и длиной семь метров вместо двенадцати).

То, что автобусы потребовали трех сборочных линий, никого особо и не напрягло, ведь машины даже идейно были разными: городской – с низким (относительно) полом, междугородный – с отсеками для багажа под салоном, "служебный" же, хотя и имел двадцать четыре сидушки, как и городской, мест "для стояния" не предусматривал – да и дверь в нем была всего одна. Ну а так как "планируемая потребность" тоже была… разная, то на первой линии планировалось выпускать минимум двадцать тысяч машин в год, на второй и третьей – тысяч по десять. Но это – когда-нибудь в будущем, хотя и недалеком, а пока хорошо что первые машины уже побежали по дорогам. С собственными же ЛиАЗовскими моторами (мой "ЯМЗ"-шестерка на больших автобусах и четырехцилиндровая версия на "служебке").

Как побежали и автобусы завода в Благовещенске (правда, те делались с новым "зиловским" бензиновым мотором на полтораста сил): специфика дальневосточных машин заключалась в том, что им предстояло ездить большей частью по бездорожью и "в холодное время года". Впрочем, Благовещенский завод был даже не очень-то и "автобусным": дальневосточный "филиал" ЗиЛа автобусов собирался строить по пять тысяч в год, а самосвалов ЗиЛ-130 уже собрал восемь тысяч, причем всего за десять месяцев работы.

Последним проектом бессменного дальневосточного наместника и генерал-губернатора Маньчжурии Евгения Ивановича Алексеева все же стал не этот завод, а канал из озера Кизи в Татарский пролив. Хотя канал вроде и далеко от Маньчжурии находился, но был именно детищем Алексеева просто потому, что для рытья его именно Алексеев нанял, привез, а затем увез обратно почти сотню тысяч китайцев. Кормил-поил их и за работу платил тоже Алексеев из Маньчжурского бюджета. Для него выгода (маньчжурская) была проста: навигация по Амуру до океана увеличивается недели на три в году, а за три недели можно очень много чего полезного вывезти. Особенно в Америку: янки, успевшие прилично подзаработать на европейской войне (хотя и на порядок меньше, чем в моих "прошлых жизнях"), с удовольствием меняли дешевый маньчжурский фаянс на продукцию стремительно терявших заказы машиностроительных заводов, а на судах по Амуру можно перевезти куда как больше раковин, унитазов, кафельной плитки, копеечной посуды и прочего подобного добра, чем пропускали местные железные дороги к портам Желтого моря. Да и дешевле так возить, даже с перегрузкой с речных на морские суда в Комсомольске: основной порт Маньчжурии Дальний был мелковат, а в Комсомольск ходили и сухогрузы на двадцать пять тысяч тонн.

Евгений Иванович даже на открытии канала успел побывать – но увы, никто не вечен…

Еще достижением восемнадцатого года можно было считать железнодорожный тоннель под проливом Невельского: он строился почти семь лет и наконец первый поезд прошел на Сахалин. Второй туннель (пока линия была однопутной) готовился к пуску через пару лет, а инженеры уже слали мне проекты строительства тоннеля на Йессо… пока я смысла в таком не видел, но потом – будущее покажет. Вероятно, не самое скорое: на самом Йессо пока было с полмиллиона жителей, крупнейшим промышленным предприятием была верфь в городе Утуйче (бывший Отару, по айнски "утуйче" означало " город у моря"), на которой строились рыболовецкие суда. А второе предприятие в городе Петьче ("город на реке", выстроен был к северу от развалин Саппоро на месте которого сейчас распахивались поля) являлось исключительно телегостроительным, хотя там имелась и небольшая домна, и маленький – на пару тонн – конвертер томасовский имелся. Но почти весь выплавляемый металл именно на телеги и шел: пока что основным транспортным средством на острове была лошадка… нет, Лошадь: потомки клайдесдейлов и костромских битюгов (ныне именуемые "русским тяжеловозом") здесь оказались как нельзя кстати. Когда зимой снега наваливает метра три-четыре в толщину, никакая машина не проедет, а эти коники как-то справлялись…

Гаврилов открыл в Хабаровске новый завод по производству небольших гидротурбин – и отправился на пенсию: все же семьдесят лет – возраст уже солидный. На пенсии он продолжал потихоньку руководить Паротурбинным институтом (чисто проектным, им же и учрежденным), в меру сил вел курс в учебном Энергетическом институте (оба размещались в Векшине) и периодически (не чаще пары раз в месяц) предлагал мне воплотить какую-нибудь новую его идею. И я их периодически (пару раз в год) даже воплощал.

Иванов в том же Хабаровске открыл еще один учебный Энергетический институт, выстроил Генераторный завод – и первая его продукция (вместе с турбинами Гавриловского завода) уже давала электричество: первая электростанция на речке Хор неподалеку от Хабаровска выдавала три мегаватта, а вторая – на какой-то горной речке на Йессо – двумя генераторами (из шести или семи запланированных) обеспечивала острову уже шесть мегаватт.

Завод был именно новый, поскольку "американские" генераторы Африканычу не понравились изначально: "судовые" генераторы были горизонтальные, на гидростанциях им требовались редукторы, производство которых составило бы почти половину трудозатрат на выпуск агрегата. А новые генераторы делались вертикальными и многополюсными, их нужно было просто на вал турбины насадить. Конечно, на этих агрегатах ставились уплотнители из недешевого бакаута, но Гомес плантации заложил уже весьма обширные, особого дефицита древесины не ожидалось. Правда "не ожидалось" не то что бы скоро, все же это гваяковое дерево растет медленно, лет семьдесят – но ботаники из Московского университета придумали как сажать сразу десяти-, а то и двадцатилетние ростки: создали они какую-то химию, от которой у больших уже срубленных ветвей дерева быстро образуются корни.

Каюсь, сделали они это с моей подсказки: в моем невинном детстве в горшок с засохшим кустиком лавра я воткнул несколько луковиц, после чего лавр ожил и пустил новые ростки. Ну а бабушка сказала, что в кончиках луковых корней какой-то фермент содержится, который и у других растений рост корней стимулирует. Оказалось, и правда есть такой фермент, причем его даже синтезировать несложно… Да, полезно иногда вспомнить детство золотое…

"Тоска по прошлому будущему" у меня продолжила развитие промышленности, и в уральском Усть-Катавском Заводе был запущен Усть-Катавский завод. То есть в поселке с таким названием вырос трамваестроительный завод (тоже "самый большой в мире"). Вообще-то Эспер Белосельский-Белозерский там и до меня трамваи строил на своем металлическом заводе… по документам пять штук выстроил – если тогдашнюю открытую платформу с деревянными скамейками можно назвать "трамваем", но я просто перенес туда все трамвайное производство из Векшина (попутно сильно дополнив станками, оборудованием и людьми) и новенький завод был готов выпускать по полторы тысячи трамваев в год. Пока выпускал лишь по одному в сутки: большая часть рабочих только училась, но все же трамваи делались очень даже неплохие, потому как четверть рабочих этим занимались уже много лет.

Последним крупным достижением, отмеченным в речи Джугашвили, было завершение Нестором Пузыревским программы "шлюзования Дона". Нестор за это получил Звезду Героя соцтруда, ну а я – очередную нотацию от Славы Петрашкевича по поводу "нецелевого расходования награбленных у буржуев денег": на всех трех десятках донских плотин стояли агрегаты шведского производства. Да, вот такая "гримаса капитализма": шведские муниципалитеты покупали гидростанции в России, а Россия покупала гидроагрегаты в Швеции. И первое случилось в силу главным образом того, что русские были дешевле, так что лично я в этом ничего удивительного не видел. А вот второе… шведские агрегаты просто были. На двух последних, Верхнечирской и Цимлянской, плотинах было установлено по девять двенадцатимегаваттных генераторов – и шведы их изготовили меньше чем за год. А Иванов их бы тоже изготовил вне всякого сомнения – но года через четыре. Электростанций строилось куда как больше, чем Россия могла сама произвести…

Но Иосиф Виссарионович ни слова не сказал о вещах куда как менее приятных. Во-первых, это все же была речь праздничная, а во-вторых, напрямую к России неприятности отношения не имели. Да и не знал вообще Джугашвили о большинстве этих неприятностей, поскольку его они вообще никаким боком не касались.

Первой неприятностью стал американский закон о том, что все телефонные компании страны должны стать собственностью государства, а точнее – Почтового ведомства. Формально закон как бы защищал интересы простых граждан… вот только я узнал, что после полной "национализации" телефонной связи намечена распродажа национализированного обратно в частные руки. Явных причин принятию закона вроде бы не просматривалось, а "неявные"… Либо Тедди Рузвельт откуда-то узнал, что "Изя Голдберг работает на русских", либо – гораздо вероятнее – Золотарев слишком хорошо играл роль Изи Голдберга. Рузвельт, конечно, никаким таким особым антисемитом не был, но в среде белых американцев евреи и без того стояли в социальной иерархии чуть ниже негров, а после того, как Морган с Рокфеллером окончательно сожрали банки Ротшильдовского пула, понятие "богатый еврей" стало для них буквально "наглым вызовом". Вдобавок, у Голдберга имелись еще французский и бельгийский паспорта… Так что вторая причина казалась мне более вероятной лишь потому, что все телефонные компании правительство не конфисковывало, а все же выкупало, причем за вполне адекватные деньги. Ну что же… Золотарев (с толпой управляющих своих многочисленных компаний) навестил президента, затем пообщался с собранной по этому случаю сенатской комиссией – и все остались довольны. То есть пока остались довольны – потому что Изя Голдберг за все свои телефонные компании выторговал чуть меньше пятисот миллионов долларов золотом. Но сенаторы просто не знали, что почти все деньги (двадцать долларов за клиентский номер, пять тысяч за милю междугороднего кабеля и очень отдельные деньги за межгородские коммутаторы) будут уплачены именно "жадному еврею": за океаном в "империю Голдберга" не входили лишь три мелких компании, обслуживающих около полусотни тысяч клиентов. И если и узнают, то не скоро: "за кабели" платить будут власти штатов, где эти кабели проложены, за городские станции – уже власти городов, а когда еще сенаторы все суммы сложат… Ну а о том, что в обороте золотых монет осталось заметно менее чем на миллиард, они и представить не могли. Правда, полмиллиарда Золотарев и так бы получил за пять следующих лет, но…

Вторая неприятность оказалась совсем неприятной, и Тедди тут точно был не причем: его противники-демократы обвинили президента в том, что тот "продался русскому канцлеру". Потому что Рузвельт "часто общался с покойным Бариссоном", а тот, в свою очередь, был агентом русского канцлера. Правда, агентом литературным, и задолго до того, как писатель стал канцлером, но все равно… История идет по кругу, и все это я уже слышал когда-то, но уже Полю Бариссону работать стало почти невозможно. Подписка на журнал на девятнадцатый год провалилась, больше половины франчайзи отказались от продаж книг по его каталогам – и впереди замаячило самое настоящее банкротство компании. И, понятно, далее превращать выручку Голдберга в золото ему стало далее практически невозможно.

Павлу Демину все же немножко повезло: Адольф Окс предложил хотя и умеренную, но в текущей ситуации вполне адекватную цену за журнал. Так же Павел смог продать два десятка крупных книжных магазинов, но все равно активы стоимостью почти в двести миллионов долларов оказались практически потерянными. Борис Титыч, приехавший в Москву после того, как слухи о потенциальном банкротстве его "сети" до него дошли, лишь тяжело вздохнул и постарался меня "утешить":

– Александр Владимирович, вы же сами говорили, что если мы вытянем из янки хотя бы миллиард, то это уже будет грандиозным успехом. Смотрите на вещи просто: мы вытянули из них поболе двадцати миллиардов, так что эти двести миллионов – всего лишь комиссия Господа, и грех на столь ничтожные комиссионные роптать.

– Да мне не денег жалко, Борис Титыч. Вашими усилиями в Америке была выстроена система, доставляющая нашу пропаганду простым американцам. Благодаря ей сколько рабочих умелых в Россию переехало, сколько заводов мы смогли пустить – а теперь такой системы у нас не будет, и именно это и жалко.

– Да бросьте вы, нашли о чем жалеть! Вы же, почитай, всех, кого требовалось, уже и переманили. Теперь, я вижу, мы и своими силами со всеми проблемами справимся. Не нужны нам уже американцы, ей-богу не нужны: я вон там был почти миллиардером, а авто здесь у меня куда как получше. Причем там мне автомобиль почитай вручную делали, а вы, как я понимаю, таких как у меня на заводе многими тысячами выделываете.

Ну да, машина с завода братьев Юсуповых получше любого зарубежного авто будет. Но…

– Не в одних автомобилях дело…

– Это верно, я помню, как Кёртисс у вас моторы к самолетам выпрашивал. А ваши самолеты в ту войну Кёртиссовские-то как ястребы цыплят били…

– Я же не про войну…

– А я – про войну. И скажу так: уж если вы в военном производстве всех обогнали, то уж в мирном точно обгоните. Может, попозже немного – но точно обгоните. Хотя бы для того, чтобы я успел погордиться, что в деле том и я вам немного помочь успел – старик радостно рассмеялся, да так заразительно, что и я от улыбки не удержался. И почему-то на душе стало немного полегче.

"Атака на Рузвельта" мне прилично подпортила… перспективы, да. И могла очень существенно подпортить и текущие дела, но Тедди мне подыграл. То есть не специально, а себя от нападок защищая, но и России польза вышла. Его вообще-то обвиняли в том числе, что он "передал Аляску русским" – хотя как раз Аляску янки сами отдали англичанам, и я ее именно у британцев и забрал. А американский президент в ответ сообщил, что "в обмен на захваченную русскими у британцев Аляску он, в заботе о нации, безо всякой войны добыл Америке территорию втрое большую и куда как более плодородную и богатую". И в той же речи – правда мимоходом, но достаточно весомо – отметил, что блокировать торговлю с Россией он не собирается. Просто потому, что Россия покупает у американцев товаров ровно столько, сколько продает своих. И если у русских выручки окажется меньше, что тысячи американцев останутся без работы.

Еще сработал довольно странный фактор: в конце зимы в Штатах началась третья волна гриппа, и Рузвельт закупил сорок миллионов доз вакцины. Которую доставили американцам вообще за неделю, поскольку "из имеющихся запасов" и возили самолетами. Но на всю выручку я разместил заказы на всякие станки, и у Тедди было во что ткнуть пальцем.

Так что пока янки русские товары не бойкотировали – ну, в основном. А ведущие банки США продолжали работать с тремя все же небольшими, но полностью посвятившими свою деятельность именно торговле с Россией. Пока все думали, что все доллары в этих банках крутятся лишь внутри страны, продолжали…

Впрочем, из-за океана поступали не только плохие новости. Самая хорошая пришла из Перу: там, после устроенного местным конгрессом очередного переворота в пятнадцатом году должность президента занял полковник Бенавидес. Ну занял и занял – но когда через год он назначил очередные "честные выборы", президентом стал Никита Анисимович Обухов. Никита вообще-то был урожденным перуанцем, просто его отец когда-то в Перу из России перебрался. Но семейка была довольно шебутной, и Никита приглянулся Рудольфу Абелю, который его поставил руководить своими консервными фабриками в Перу. А затем и не только фабриками – и, с подачи Абеля, Никита довольно скоро стал самым богатым перуанцем. Я подозреваю, что Алеша Белов имел и некоторый шкурный интерес, поскольку женился на младшей сестре Никиты, но интерес – если он и имелся – был скорее всего чисто моральный: все же жена не из оборванцев-латиносов, а русская дворянка, происхождением к тому же из богатейшей в стране семьи. Вообще-то я проверил, когда с ним договаривался о ловле анчоуса: в честь прадеда Никиты в Москве Чистый переулок был Обуховым назван, так что дворянство тут было настоящее (и местные аристократы его признали – правда, после свадьбы Абеля), а семья богатейшей была все же именно в Перу (причем благодаря как раз самому Белову). А когда Никита лично "по результатам войны выторговал", что все имущество в Перу, ранее британцам принадлежащее, отойдет в перуанскую казну…

Сейчас же выяснилось, что – опять-таки под влиянием зятя – Никита уже довольно давно приступил к строительству у себя в Перу социализма – в том понимании, каким я это слово старался наполнить. Точнее, некоторых – и главным образом технических – основ такового. И летом девятнадцатого года перуанский президент созрел до обсуждения вопросов более тесного взаимодействия в этом строительстве. Да, ему было что предложить, но и у меня было чем ему в таком благом начинании помочь – так что Никита приехал в Россию.

Так вышло, что одновременно в Москву приехал и Васил Коларов: в прошлом году Болгария поставила нам две тысячи тонн разной муры, и теперь он хотел увеличить поставки до пяти тысяч тонн в год и обговорить ассортимент, цены и сроки поставок. Мура – это болгарская горная ель, и бывает она "черная" и "белая", но и та, и другая среди музыкантов именуется "резонансной" (хотя они чем-то и отличаются именно в плане "резонансности"). Собственно, благодаря этой муре отечественные пианино и заслужили хоть скромную, но похвалу Карла Шрёдера (в Иркутске они делались из ангарской ели, оттого и результат не очень впечатлял). Но ёлку-то эту мало срубить вовремя, ее минимум пару лет нужно сушить где-то, то есть к поставкам нужно тщательно (и довольно дорого) готовиться – так что вопрос был довольно серьезным. Учитывая, в том числе, и цену на "резонансную ель"…

Поскольку Обухов добирался в Москву через Атлантику (я ему послал в Икитос для этого специально выстроенный "президентский крейсер" – по сути та же самая "яхта-танкер", только еще и вооруженная до зубов), то в дороге к нему присоединился Хуан Гомес. Этот "разбойник" сейчас изображал "простого венесуэльца": Хуан периодически назначал "президентом" кого-либо из своих помощников, а сам якобы "уходил в отставку", но при этом власть полностью сохранял за собой. В Россию он решил не просто так скататься: из-за войны проект создания алюминиевой промышленности в Венесуэле так и не был запущен, а то, что Россия в США поставляла все больше и больше алюминия – за который получала все больше и больше денег, делало затею все более интересной. И он решил как-то реализацию столь заманчивой затеи ускорить, прекрасно понимая, что "вряд ли русский канцлер вскоре снова соберется посетить Венесуэлу".

И вишенкой на торте стал приезд в Москву Гёнхо. Причем я как раз о его приезде до последней минуты и не подозревал: когда заработал туннель на Сахалин, "Руководитель корейского народа" сообразил, что в России туннелестроение опирается на какие-то весьма эффективные технологии. А так как половина Кореи без туннелей недоступна для железнодорожного транспорта, он просто поинтересовался у русского посла, где бы с этими технологиями ознакомиться. Посол – он же не инженер. Но – дипломат, и ответ был весьма "дипломатическим": технологиями, мол, распоряжается лично канцлер, его и спрашивайте. Ну а поскольку с Гёнхо у меня раньше (в этой жизни) отношения были "личные" и довольно дружеские, господин Хон просто сел на поезд… Поезд дальневосточного Наместника железная дорога объявила литерным. А мне о нем сообщать – зачем? Может, этот поезд в Москву и гонят за новым Наместником по моему приказу…

Так что пятнадцатого августа тысяча девятьсот девятнадцатого года в Москве собралась очень интересная компания…

Глава 71

Основным чувством Иосифа Виссарионовича был не гнев, а, скорее, стыд – и, возможно, именно поэтому слушавшие его рабочие мрачнели на глазах. Обидно, да – но ведь ничего поделать-то нельзя: именно это читалось на лицах мрачных пролетариев. И Иосиф Виссарионович даже на секунду подумал, что канцлер был все же прав, говоря о том, что "завод уже не спасти", но говорить, убеждать собравшихся людей он продолжал – и вдруг почувствовал, что настроение собравшихся резко изменилось. Изменилось в тот момент, когда он – скорее от отчаяния, нежели умышленно – процитировал рассказанный канцлером стишок…

Три года назад, когда инженеры ЗиЛа придумали новый мотор для своего грузовика, а вслед за тем – и новый грузовик для своего мотора, канцлер предложил старую оснастку и станки отправить на новый автозавод, строящийся в Благовещенске. Но так как до завершения (только что начавшегося) строительства должен был пройти минимум год, Иосиф Виссарионович предложил вместо этого отправить оборудование на уже работающий завод в Кутаиси. Там и жилья для рабочих, теперь уже переехавших в Феодосию, немало выстроено было, и готовые – и совершенно пустые – цеха. Почему канцлер был категорически против и все же настоял на своем решении, Иосиф Виссарионович так и не понял, но идея преобразовать телегостроительный завод в автомобильный так его захватила, что он лично договорился со Струмилло-Петрашкевичем и в Кутаиси были направлены уже совершенно новые станки.

Не сразу, далеко не сразу завод удалось укомплектовать станками и оборудованием: он же был "сверхплановый", и станки на завод поставлялись только сверхплановые – причем далеко не все из выпущенных. Иосиф Виссарионович сам неоднократно ездил на станкостроительные заводы, агитировал рабочих приложить все усилия для изготовления столь нужного оборудования. Да и некоторые цеха дополнительные все же тоже потребовалось выстроить, и рабочих научить… К тому же оказалось, что новый мотор, разработанный на ЗиЛе, не годился: там вообще пришлось перейти с мотора бензинового на соляровый поскольку бензина новый мотор жег слишком много. А доведение мотора до ума (с потерей тридцать сил мощности) потребовало полутора лет времени, но в конце концов завод – уже в роли автомобильного – заработал. Но первые же грузовики оказались к работе непригодными.

По дефектной ведомости на четырех машинах было найдено до ста двадцати "недоработок", устранение которых требовало затрат, сравнимых со стоимостью нового грузовика Благовещенского завода – и канцлер предложил завод закрыть, а станки передать "на заводы, где рабочие не считают себя князьями и которым работать не зазорно". Тогда Иосиф Виссарионович вспылил, пообещал быстро найти виновных и ситуацию исправить. Канцлер почему-то на такую отповедь усмехнулся, сказал, что если ситуация не исправится, то завод он закроет уже после Нового года – и на этом разговор закончил.

Джугашвили тут же, захватив мастеров с Московского ремзавода, вылетел в Кутаиси – и через день, после осмотра с московскими мастерами производства, пришел к печальному выводу: виноваты были практически все рабочие завода. И в первую очередь, что лишь усиливало чувство стыда, старый друг Иосифа Виссарионовича – сначала отвечавший за строительство, а затем назначенный директором завода Нестор Лакоба…

На собранном по этому поводу митинге Иосиф Виссарионович сказал в адрес рабочих довольно много обидных слов, но толпа молчала. Молчала, когда Джугашвили рассказывал, как страна по копеечке собирала на строительство завода почти тридцать миллионов, как русские станкостроители работали сверхурочно, чтобы станки изготовить, а в Кутаиси от этих станков вреда для страны оказалось больше чем пользы. Даже по поводу возможного закрытия завода молчала. Мрачно, тревожно – но рабочие стояли молча. Ждали окончательного приговора?

– Но обидно даже не это, – выговорившись, произнес "в заключение" московский визитер. – Не знаю как вам, а мне обидно стало от того, что канцлер даже не ругался. Он лишь усмехнулся и рассказал мне короткий стишок, который, как он думает, будет известен каждому шоферу…

– Можете передать канцлеру, что его стишок шофера рассказывать не будут! Сколько у ЗиЛа гарантия? Двадцать тысяч верст? Мы двадцать пять гарантировать будем! А если машина сломается, то бригада, брак допустившая, за свой счет поедет и машину починит! Обещаем!

Задел стишок рабочих, сильно задел: митинг продолжался еще почти три часа, и выступали там только рабочие, "стуча себя пяткой в грудь", как любил говорить канцлер, и обещая все не только исправить, но и "конкурентов" превзойти и качеством, и числом. Вечером, перед отлетом, на аэродроме к Иосифу подошел Нестор и, помявшись, попросил:

– Рабочие-то теперь стараться будут… но одного старанья мало. Ты уж помоги, пришли хоть на полгода десяток литейщиков опытных, слесарей человек пятьдесят… Не силком, мы таким двойные оклады положим и все, что для жизни потребуется, дадим в достатке. Нашим-то хороших учителей не хватает, а теперь они на учителей молиться будут. И еще… попроси канцлера, пусть он стишок свой никому не рассказывает…

С Джугашвили у меня последний "идеологический спор" случился еще до войны. Тогда мне Иосиф Виссарионович "попенял" на то, что – с покупкой Виндавской железной дороги – я стал монопольным владельцем рельсового транспорта в стране. Я ответил, что упомянутый транспорт – поскольку мне же принадлежат и почти все промышленные предприятия – для меня всего лишь элемент производственной инфраструктуры, на котором я – в силу той же причины – заинтересован не получать максимальную прибыль, а нести минимальные затраты, причем при одновременном всяческого этого "элемента" улучшении и развитии. Что совершенно естественным образом способствует развитию и остального промышленного комплекса. Ну а поскольку сам я целью этого развития ставлю построение социализма, то таким незатейливым образом я это строительство только ускоряю. И предложил ему детали данного тезиса, изложенного уже в цифрах и фактах, уточнить у Стумилло-Петрашевского.

На этом эти "идеологические споры" в общем-то и закончились, но вот "в главном" Иосиф Виссарионович все же был "не прав", а мне просто было тогда лень препираться с ним по мелочам. В моей собственности были далеко не все железные дороги. Начать хотя бы с того, что только у Машки дорог таких было слегка за пять тысяч верст. Да, узкоколейных, но все равно железных же!

А еще тогда узкоколейных дорог, мне никоим образом не принадлежащих, в стране было проложено почти пятьдесят тысяч километров, и большая их часть была уже официально именно "казенной", то есть принадлежащих Державе. Главным образом они все же были в распоряжении разных губерний…

Когда внезапно родился вопрос о том, что делать с австралийским чугуном, быстро выяснилось что самым простым решением "проблемы" будет переплавка этого чугуна в сталь, причем в сталь рельсовую – просто потому что в стране уже умели довольно быстро делать хоть и примитивные, но вполне себе прокатные машины для выделки рельсов (какие-то "универсальные станы Сакса"), а если в качестве двигателей к ним приспособить машины от сотен имеющихся на дорогах "мертвых" паровозов (то есть все еще "живых" половинок этих паровозов), то можно быстро и относительно недорого катать "легкие" рельсы. То есть максимум восемнадцатифунтовые (для более тяжелых машины помощнее требуются), но для узкоколеек как раз будет. А раз рельсы доступны…

Кирпичи на многочисленных кирпичных заводах страны делались одинаковыми. В смысле, по размеру одинаковыми, то есть почти всегда одинаковыми. Да и дома из этих кирпичей строились по типовым проектам – что у многочисленных новых градоначальников вызывало тоску. Однако размерами-то кирпичи были одинаковыми, но вот цветом… Красные от темных до почти светло-розовых, бежевые, желтые, серые от темных до почти белых, даже фиолетовые – цветовая гамма могла привести в восторг любого художника. И если при постройке одинаковых домов использовать разноцветные кирпичи, то пейзаж становился гораздо более веселым. Но кирпичи – они тяжелые, на телегах много не перевезешь – и довольно быстро уезды соединились "местными" узкоколейками, с помощью которых народ радостно менялся кирпичами. А затем – и многим другим.

Слава даже под это дело подвел "экономическое обоснование": если суточный грузопоток между пунктами А и Б превышает сколько-то там тонно-километров (порядка тысячи, что ли), то узкоколейка между этими пунктами становится наиболее выгодным транспортным решением. В принципе понятно: гужевым транспортом много возить невыгодно, а автомобили… Во-первых, их не хватает, а во-вторых сто автолошадок перевозят максимум десять тонн, а эти же лошадки узкоколейного локомотива – уже сто, а то и больше…

Сейчас протяженность узкоколеек превысила уже семьдесят тысяч километров – это не считая "временных", главным образом лесовозных дорог, и последние года три местные власти занимались их улучшением. То есть рельсы меняли на более качественные, местами уже и шпалы деревянные меняли на бетонные. Ну и подвижной состав обновляли, благо только локомотивы делались для них на четырех заводах. И не только локомотивы: когда-то в детстве я увидел на каком-то сайте чешские узкоколейные рельсовые автобусы в форме подводной лодки с круглыми окнами. Ну я его как-то нарисовал – а теперь такие автобусы делал завод в Королеве. Ну а более "традиционные" трехвагонные дизель-поезда выпускал завод в Варшаве, так что "внутригубернский" пассажирский транспорт теперь тоже как-то процветал. Правда в этом моей вины, кроме как в рисовании футуристической картинки, и не было, да и вообще давно все это случилось.

А вот "широкие" дороги все еще были только моими. И самой дорогой добавкой к ним стала как раз Сахалинская дорога – которая теперь лежала не только на острове, но и тянулась от него аж до Хабаровска. Через Кизинский канал она проходила по мосту, встроенному в нижние ворота верхнего шлюза. Точнее высокие – почти семидесятиметровые – опоры моста и представляли собой эти ворота. Так что судно вышиной метров в пятьдесят пять в шлюз могло пройти без проблем (ну и осадка в пятнадцать метров тоже оказалась возможной – в самом канале, в озере пока продолжали "дноуглубительные работы"). Но эта дорога, общей длиной почти в две тысячи километров, оказалась почти вдвое дороже куска Транссиба от Иркутска до Хабаровска в три с четвертью тысячи километров. Это даже если туннель не считать – но сам туннель не очень дорогой даже получился по сравнению со всей дорогой.

Зато в первый же год по дороге было перевезено с Сахалина заметно больше миллиона тонн всякого разного. Больше всего, конечно, нефти – и вот посчитать, сколько это денег сэкономило, даже Слава не взялся. То есть точно подсчитать не взялся, а если примерно…

На Хабаровский нефтезавод ежедневно приходило по три тысячетонных состава с нефтью – и весь Дальний Восток самообеспечился бензином, керосином и мазутом. А керосин в крестьянском хозяйстве – штука очень нужная, но сейчас уже бензин стал даже более важным. Причем не только для крестьян: когда на заправках бензина достаточно, то мотоцикл становится очень востребованным товаром. А мотоциклы привезти по Транссибу гораздо проще и дешевле, чем бензин…

Кроме того, само появление дороги (от Хабаровска идущей по предгорьям Сихоте-Алиня) повысило привлекательность и нижнего Приамурья, и Сахалина для переселенцев: сама уверенность в том, что "в случае чего до цивилизации ехать максимум пару дней" гораздо больше народа склоняет к переезду в места, где заметно больше платят. А платят больше, потому что в горах очень много всякого ценного и довольно дефицитного – например, того же олова. Или, еще более например, золота…

Еще – пока дорога только строилась – с ее помощью перевезли всякого разного, достаточно чтобы выстроить в горах больше тридцати небольших ГЭС общей мощностью за сотню мегаватт. Самая большая, нижняя на речке Дондон, была двенадцатимегаваттная, а самая маленькая – чуть больше мегаватта, но вместе они обеспечивали насосы Кизинского канала: ведь если канал идет в гору, то воду в него качать нужно. Правда плотины были небольшими, водохранилища, если говорить "научным языком", обеспечивали разве что недельное регулирование – но летом, когда реки были полноводными, электричества они вырабатывали достаточно. Ну а зимой… зимой канал закрыт. Зато железная дорога теперь работала круглогодично.

Пока дорога работала в основном на вывоз с Сахалина нефти и, в меньших объемах, рыбы – но и это уже заметно сказалось на скорости развития промышленности Дальнего Востока. А судя по постоянной переполненности двух ежесуточных поездов, идущих из Хабаровска в Корсаковский пост и в Оху, скоро и прокладываемые сейчас вторые пути дороги будут очень кстати…

Однако вопросами освоения Дальнего Востока занималось очень много вполне квалифицированных людей. Как, впрочем, и всеми иными делами по всей стране. Лично я весь девятнадцатый год ничего, собственно, и не делал: некогда было. Просто как раз осенью девятнадцатого я в пятый раз стал отцом и в первый – по-настоящему дедом. А до этого – время оставалось только на поволноваться за жену и будущего ребенка: я когда-то слышал, что поздняя беременность часто приводит к очень печальным последствиям, но – слава богу – все вроде обошлось. И пятый ребенок даже успел родиться на два часа раньше первого внука…

Но до этого счастливого момента Катя (быстро же дети растут!) страдала токсикозами, из-за этого капризы ее могли кого угодно довести до дурдома… кроме меня, конечно – я-то дзен отрастил ого-го какой! И поэтому в конце сентября, на открытии ВДНХ, куда Иосиф Виссарионович привез несколько грузовиков с новенького завода в Кутаиси, я всего лишь рассказал ему старинный шоферский стишок…

ВДНХ я выстроил "на том же месте", по крайней мере постарался устроить ее примерно "там же". Только выставка у меня "начиналась" сильно ближе к Троицкому шоссе, и новенькая станция метро на линии, ведущей от станции Ростокино до опорного пункта Нескучное Окружной дороги, едва поместилась между шоссе и Главным входом на выставку. То есть "едва", если иметь в виду "архитектурную гармонию". Причем настолько "едва", что два выхода со станции метро архитекторы попросту "вмотировали" во флигеля (или как они там называются) дугообразного фасада выставочного входа…

Выставка – поскольку Россия все еще оставалась "единой и неделимой" – была организована сугубо по "отраслевому" признаку – но все равно руководители губерний усиленно мерялись… своей промышленной мощью мерялись. И Джугашвили – который был главным инициатором строительства автозавода в Кутаиси – не преминул притащить на выставку новенькие авто. Пять штук – но одна машина не смогла даже выехать с железнодорожной станции, и это натолкнуло меня на определенные воспоминания. Так что я сел за руль одной из машин, сделал небольшой круг по выставке, а затем попросил директора новенького Московского авторемонтного завода провести полную дефектацию грузовиков, до выставки все же доехавших. Потому что в машине гремело и скрипело все – даже то, что греметь и скрипеть вообще по идее не могло.

Иосиф Виссарионович с обидой поинтересовался, почему из всех привезенных на выставку машин такая честь обломилась лишь кутаисским. В ответ я открутил (пальцами!) гайку с крепления одного из колес – просто еще раньше она мне показалась недовинченной – и процитировал старый шоферский стишок: "Нет зверей страшнее рыси, а машин – из Кутаиси". Он обиделся, но уже через неделю – когда акты дефектации машин поступили в канцелярию – срочно выехал в Грузию разбираться с причинами брака. То есть не сразу выехал, а когда я сказал, что за такую машину Держава платить больше полутора тысяч не будет, а так как комплектующих для каждой машины на завод оправляется почти на две тысячи, то его надо просто закрывать нафиг.

Вообще-то изначально завод делал довольно неплохие телеги-самосвалы (с ножным гидродомкратом, правда поставляемым из Москвы), затем его собирались перепрофилировать на выпуск судовых дизелей – но когда народ сообразил, что стадвадцатитонный дизель оттуда до моря дотащить весьма непросто, дизельное производство перенесли в Феодосию – а с ним уехали и почти все опытные рабочие. Которые и были-то большей частью все же русскими. А те, кто остался…

– Видите ли, Иосиф Виссарионович, это общая беда почти всех национальных губерний: там каждый грамотный считает себя почти что князем и работать ему как бы и неприлично. Вот вино пить, кинжалом размахивать – это они всегда готовы, а сделать этот кинжал… Судите сами: в Нижнем Новгороде простой сапожник сапоги готов стачать за день, а в Тифлисе на такую работу сапожники неделю просят. Так что, грузину за сапоги мы будем в семь раз дороже платить? У нас цену на товар определяет Госкомцен, единую для всех. И на ЗиЛе грузовик обходится в пять тысяч. Изначально работающий, а кутаисский грузовик ремзавод до рабочего состояния довести сможет за три с лишним тысячи. Так что Россия не может позволить себе такие машины делать, потому как это будет прямым грабежом рабочих из Арзамаса и с ремзаводов. А так как рабочих грабить мы не даем, значит завод в Кутаиси не нужен.

– Я все равно считаю, что завод закрывать нельзя. Выкинуть на улицу пять тысяч рабочих…

– Вот как раз рабочие себе работу найдут сразу, а бездельников нам зачем кормить? Ведь чтобы кутаисский грузовик сравнялся со старым ЗиЛом по качеству и, что важнее, по цене, ремзаводу нужно платить сильно меньше потребных на работу трех тысяч, то есть недоплачивать рабочим ремзаводов рублей по четыреста на каждую машину. Вы же не собираетесь заставлять московских или псковских рабочих за свой счет кормить рукожопых кутаисцев? А станки можно на какой-нибудь другой завод передать, Струмилло-Петрашкевич придумает, где от них польза будет…

– Дайте мне полгода, я постараюсь решить проблему качества кутаисских машин.

– И рад бы, да не могу. Полгода дать не могу: ваш завод по плану через полгода выйдет на полную мощность и будет наносить убыток стране тысяч по двести в день. Но если к Новому году – то есть к плановому пуску всех цехов – проблема разрешится, то завод закрывать не станем, поскольку автомобилей у нас действительно нехватка…

Грузовиков действительно сильно не хватало. Но и начинать строительство новых автозаводов было преждевременно: избытка бензина или солярки тоже не наблюдалось. Потому что автомобилей-то все равно производилось очень немало.

Самым "крупнотиражным" автомобилем в стране довольно неожиданно стал третий "Муравей". Машка в рамках своей программы "развития индустрии потребительских товаров" как-то консолидировала многочисленные "пришкольные" заводики, подкупила нового оборудования – и теперь эта "деревянная лошадка" выпускалась в количестве больше ста пятидесяти тысяч в год. Третья модель от предыдущих отличалась алюминиевым литровым мотором в шестнадцать сил, металлической уже коробкой передач (три передних и одна задняя скорость с синхронизаторами), четырнадцатидюймовыми колесами и вынесенным на фут вперед моторным отсеком – так что получился уже вполне современный (по моим понятиям) автомобильчик. Если же считать выпускаемый в Ванкувере "Donkey" вариантом "Муравья" (та же машинка, но с металлическими рамой и кузовом), то машин этих производилось уже около двухсот пятидесяти тысяч.

В Ванкувере (в самом городе) из сотни с лишним тысяч канадского населения после присоединения провинции к России осталось около семнадцати тысяч человек, но к началу двадцатого года в городе проживало уже под двести тысяч народу. А всего в Ванкуверской губернии сейчас было уже под два миллиона населения – правда, если считать и сто двадцать тысяч солдат. В целом же на Аляске и в "русской Канаде" население даже перевалило за три миллиона – и большая часть этих переселенцев прибыли туда по программам Машки. Ей же "много чего нужно", одной меди семь тысяч тонн в месяц – а в той же Ванкуверской губернии этой меди чуть больше чем дофига. Там вообще много чего дофига… правда, Манитобу я для России не забрал напрасно. Впрочем, мне бы ее никто и не отдал, янки наверняка за нее и войну бы сразу начали: тамошние месторождения им уже были в общем-то известны…

С США пока что действовал договор "О приграничной торговле", согласно которому жители двадцатипятимильной зоны вдоль границ могли эту границу свободно пересекать и покупать все, что им нужно "для личного пользования" беспошлинно. И местные жители этим активно пользовались, правда, к некоторой досаде Тедди Рузвельта, в основном американские. А вот граждане России все больше продавали американцам разное – и "Ослики" почти все как раз за границу и уплывали. Если посчитать "по головам", то можно было сделать вывод, будто в Беллингхеме (крупнейшем американском городе в "пограничной зоне") каждый житель покупает новый автомобиль сразу после того, как в старом пепельница переполнилась…

"Ослик" в магазине продавался за тысячу двести рублей – то есть в "пограничных магазинах" продавался. Так как Совет министров все же решился "привести номинальную цену советского рубля к реальной покупательной способности", то этот рубль был приравнен к грамму чистого золота (хотя и формально), и в результате машинку американцы могли купить за девятьсот долларов – в два с половиной раза дороже того же "Форда-Т", но за эти деньги покупатель получал именно комфортабельную и – что было гораздо важнее – очень надежную машину. Правда, тот же Форд тоже был "неубиваемым", но "Ослика" и покупали не голодранцы, так что комфорт и удобство управления побеждали.

Был, правда один "тонкий момент" – машина стоила девятьсот долларов "новыми" золотыми монетами, а серебряные и бумажные доллары в автомагазинах приравнивались к одному рублю. Поэтому семьдесят тысяч продаваемых автомобилей давали Машке почти девяносто тонн золота в год (народ, покупая машину, сразу же запасался и дополнительными шинами, и различным полезным инструментом). Еще "южные соседи" неплохо покупали выпускаемые в Виктории трактора (колесные, дизельные, вариант Владимирского трактора): шестьдесят сил против максимум сорока у конкурентов, дешевое топливо и скорость до сорока километров с прицепом по шоссе с лихвой оправдывали цену в тысячу двести пятьдесят долларов. Правда тракторов этих в Виктории собиралось всего тысяч тридцать, а "на американский рынок" отправлялось меньше двадцати тысяч – но лишняя копеечка никогда не лишняя. Особенно – золотая, а целиком изготавливаемый в Виктории тракторный прицеп тоже продавался почти полностью "за золото".

Феликс Юсупов там же в год продавал по семь тысяч своих автомобилей: "лучшая в мире" легковушка, продаваемая американцам под названием "Шарк", за пять тысяч долларов раскупалась мгновенно. А сам Феликс изо всех сил старался расширять производство, и шансы достичь желаемого были весьма высоки.

Жалко только, что янки прочих товаров там приобретали крайне немного, даже при том, что они вообще за любые доллары продавались, к тому же "по официальному обменному курсу" в полтора доллара за рубль – но пока и этой выручки хватало на индустриализацию "Русской Канады". Не ахти уж какую грандиозную, но как раз в корпусах полностью вывезенного хозяевами в США бывшего механического завода и собирались теперь "Ослики" (там только кузова целиком делали, все прочие детали пока шли из Европейской России), а сталь на этот завод поступала с выстроенного "в чистом поле" металлургического завода в поселке Порт-Алберни на острове Ванкувер. Не самое удобное место, просто там фьорд довольно глубокий и балкеры из Австралии с рудой и углем в этот самый "порт" без проблем проходили. В том числе и потенциальных проблем с Береговой охраной США…

У меня все больше складывалось впечатление, что Рузвельт согласился на "Русскую Канаду" исключительно "временно", имея в виду через несколько лет забрать ее целиком в состав США – хотя бы и учинив для этой цели новую войну. Только мой трюк с "помощью Германии против французов" создавал впечатление, что для России война теперь – это своеобразный спорт, причем заведомо выигрышный в силу определенного технологического превосходства. А вот если это "превосходство" убрать, то…

Американское правительство "внезапно" стало вкладывать огромные средства в развитие военной промышленности. Даже самые, казалось бы, бредовые проекты щедро финансировались из казны, а уж "традиционные" отрасли вроде авиастроения или хотя бы автомобилестроения просто купались в деньгах. На Гленна Кёртисса буквально пролился золотой дождь: после того, как его гоночный самолет показал скорость в четыреста километров, он получил от правительства контракт на миллион долларов не за поставки самолета, а только на разработку проекта истребителя с аналогичными характеристиками. Еще два похожих контракта, правда на чуть меньшие суммы, он получил вообще "на расширение производства" уже сделанных им двухмоторного гидроплана и тяжелого сухопутного бомбардировщика.

Вильям Боинг тоже не остался в стороне от столь сладких "осадков", получив заказ на поставку двухсот своих трехмоторных "дальних бомбардировщиков" – но подобные заказы в значительной степени обуславливались тем, что янки получили очень неплохой авиамотор, на основе которого все эти самолеты и строились. Даже два мотора: Либерти водяного охлаждения мощностью слегка за семьсот лошадок и тысячесильный Райт. Как кто-то говорил в моем детстве, аэродинамика нужна тем, у кого нет хороших моторов. А еще, что с хорошим мотором и забор полетит…

Поэтому разного рода "авиаконструкторов" в США появилось очень много, как доморощенных, так и приезжих – настолько это дело стало выгодным. Так что даже переехавший перед войной в США Сикорский какие-то заказы смог получить: ведь "русский авиаконструктор" же! Правда, особых его достижений янки пока не увидели, но сделанный Сикорским "деревянно-тряпочный" самолет с четырьмя моторами "Либерти" все же поднял больше трех тонн груза.

Хорошо, что у меня тоже хорошие моторы были. В Минске автомобильный завод выпускал десятитонные самосвалы, а так же седельные тягачи и полуприцепы к ним для перевозки двадцатитонных контейнеров. Пока их выпускалось немного, производство только налаживалось – но до конца двадцатого года я надеялся получить оттуда минимум три тысячи машин. А может быть и пять тысяч – это как моторное производство работать будет. А мотор там делался очень мне знакомый: все тот же ЯМЗ-238 мощностью в четыреста сил.

Еще один завод – тоже Минский, но тракторный – приступил к выпуску стапятидесятисильных гусеничных тракторов. На них мотор был другим – низкооборотным, причем мотор был разработан "с нуля" молодыми инженерами. То есть даже еще студентами нового минского Автомоторного института, которые, как раз инженерами и став, делать его на новом заводе и начали. Трактор получился хороший, колхозники его быстро оценили. И не только колхозники: на базе трактора в Коврове стал выпускаться новый экскаватор ЭГК-500. То есть Экскаватор Гусеничный Ковровский с ковшом в полкубометра. В довесок к ранее поставленному на конвейер ЭГК-1250 – "лучшему карьерному экскаватору современности". Правда "старичок" был тросовый, из тех, что в Америке именовались "драглайнами", но для карьеров он вполне годился. Карьеров-то много появилось, без такого экскаватора работать там неудобно, а то, что он еле ползает, так для карьера скорость экскаватора некритична. А "новый" был гидравлический и получился уже универсальным, причем на вскрышных работах на тех же карьерах оказался производительнее "старичка".

Благодаря "новой технике" полностью был ликвидирован дефицит угля: теперь его копали в карьерах Кузбасса, Экибастуза, в Калишской губернии, в Забайкалье, Нерюнгри и Приморье… в Русской Канаде тоже два неплохих месторождения заработали, но там все же в шахтах уголь добывали. Да и с медью стало довольно хорошо: Машка для своих нужд медь стала добывать неподалеку от Орши, а с осени – и на острове Ванкувер. А ведь медь – это не только самовары, но и провода – которые дочь наша пихала в разнообразные электромоторы. И разнообразные электрогенераторы. Речек-то в стране много, и если на небольшой речке поставить небольшую плотину, то пятьдесят-сто киловатт мощности любая деревня себе легко обеспечит.

Но главными достижениями уходящего девятнадцатого года я все же считал совсем другие осуществленные проекты. Совсем другой мотор и совсем другие электрические машины.

В декабре на ресурсные испытания был поставлен новый двигатель, разработанный Нольде. Правда получился он настолько дорогим, что Николай Евгеньевич искренне считал, что такой двигатель никогда никому не понадобится – но я-то знал, насколько он ошибался. Запомненная когда-то фраза из ютубовского ролика "интерметаллид титан-алюминий-никель-три должен составлять не менее шестидесяти процентов сплава" позволил создать лопатку, выдерживающую рабочую температуру около тысячи трехсот градусов. Тот же ролик сообщал, что лопатка должна быть пустотелой для охлаждения в процессе работы – и температура в "горячей" области турбинного двигателя поднялась до тысячи шестисот: не зря сам Жуковский рассчитывал расположение и форму охлаждающих каналов.

Правда поначалу лопатка работала хорошо если десять часов – но я помнил, что ее нужно покрыть окисью циркония. Чтобы придумать, как это сделать, инженеры и химики потратили два года. А затем год еще придумывали, как сделать чтобы это покрытие не рассыпалось при охлаждении после выключения мотора. Оказалось, что цирконий нужно ниобием легировать – и срок работы лопатки достиг аж тридцати часов!

Еще полтора года понадобилось, чтобы кто-то догадался, что алюминий из материала самой лопатки при высокой температуре просто восстанавливает цирконий из окиси, сам, естественно, окисляясь – после чего покрытие просто отламывалось от довольно непрочной окиси алюминия, и сообразил, что перед покрытием окислами на лопатку стоит сначала нанести тонкий слой платины. Ну, платины-то там нужны были крохи, только чтобы алюминий "не просачивался" – однако нанесение этих "крох" стоило гораздо больше, чем сам драгметалл. Поскольку же "нутрь" лопатки формировали из нитрида бора, не разваливающегося при температуре плавления материала самой лопатки, а эта штука тоже дешевой не получалась, то цена изделия все росла и росла. А так как нитрид бора потом из готовой отливки вымывался щелочью (превращаясь при этом в аммиак и еще какую-то растворимую дрянь) и его приходилось синтезировать заново, сократить затраты не выходило никак. И одна двухсотграммовая лопатка горячего контура турбины стоила в районе полутора тысяч рублей – как полтора килограмма золота. А в турбине таких лопаток ставилось по семьдесят восемь на каждой из четырех ступеней. Полмиллиона стоили только лопатки горячего контура!

Впрочем, и все остальное обходилось не в копейки, так что двигатель в результате обходился чуть дороже полутора миллионов рублей. Турбовинтовой. Весом в триста пятьдесят килограммов. И мощностью в две с половиной тысячи лошадей…

Новейший бензиновый двигатель Райта мощностью в тысячу лошадей весил чуть больше полутонны и стоил около десяти тысяч долларов, а ресурс (до капитального ремонта) составлял пятьсот часов. Забелинская "двойная звезда" обходилась мне вдвое дешевле, но она до капремонта работала чуть больше ста часов, так что ее можно было пока не считать… Но выходило, что вместо одного турбовинтового можно было купить сто высококлассных бензиновых моторов, или сорок "эквивалентных мощностей", так что новый двигатель Нольде казался проигрышным. До начала испытаний – абсолютно проигрышным.

Но уже в марте двадцатого начали "закрадываться смутные сомнения": через сто суток с начала испытаний двигатель отработал две тысячи часов и инженеры не нашли ни малейших признаков износа. Ни на одном из четырех, поставленных на испытания. Ни на том, который просто отработал две тысячи без перерывов, ни на том, который каждый час выключался и за пять минут проходил цикл "принудительного ускоренного охлаждения".

То есть на турбинах признаков износа не нашли, а ряд вспомогательных агрегатов вроде топливного насоса, центробежного регулятора подачи воздуха и топливных форсунок пришлось все же просто поменять, но ремонт занял всего пару дней и обошелся (вместе с запчастями) тысяч в пятнадцать, так что можно сказать, что гигантский ресурс требует всего лишь "мелкого поддерживающего ремонта".

Слегка ошарашенные первоначальными результатами испытаний инженеры потихоньку стали склоняться к выводу, что двигатель с двумя-тремя именно мелкими ремонтами действительно сможет проработать пять, а то и семь тысяч часов – а Дима Григорович поручил своему новому заместителю Володе Петлякову начать разработку нового самолета под этот двигатель. Сам-то самолет я на бумажке нарисовал – получилось очень похоже на еще в детстве заинтересовавший меня Бе-30… чешский LET-410, Бомбардье сотой серии или вообще на большинство небольших двухмоторных пассажирских самолетов. Однако рисунок – ни разу не проект, так что работы молодому конструктору хватало. Я же в требованиях много чего "умного" понаписал, одна гермокабина для пассажиров чего стоит…

Хотя – по сравнению с импортными авиаконструкторами – у Володи было одно существенное преимущество. Учрежденный мною восемь лет назад ВИАМ (расположенный, "конспирации" ради, в Уральске), за прошедшее время не только разработал фигову тучу разнообразных авиаматериалов, но и подготовил "методики расчетов" разнообразных конструкций из них.

А вот для расчетов можно было использовать новое творение института, возглавляемого Степаном. После того, как я ему подробно (насколько сам запомнил из пройденного в институте) рассказал о принципах работы вычислительных машин, он такую машину сделал. Не суперкомпьютер, конечно: машина выполняла около пяти тысяч простых арифметических операций в секунду, но тот же расчет несущей балки (например, лонжерона самолета) на ней можно сделать за пару часов, а не за пару месяцев. Конечно, для этого нужно было еще и программы соответствующие написать…

Напишут. И самолет сделают – не Петляков, так Архангельский, Туполев или даже Поликарпов (Николай уже два года как закончил Технилище, причем "авиастроительное отделение" Жуковского и теперь в маленьком КБ имени себя в Новониколаевске разрабатывал "грузовые самолеты для Сибири"). Жалко, что больше я фамилий первых отечественных авиаконструкторов не вспомнил – то есть вспомнил некоторых, но просто их не нашел: наверное родиться им довелось сильно позднее.

А я займусь, наконец, той работой, которую делать умею. Умел, и хотя не очень хорошо, но всяко лучше всех ныне живущих: писать программы для компьютера. И даже сделал первый шаг к восстановлению "забытых знаний": написал довольно простенькую программу, переводящую код, написанный буквами (на придуманном мною ассемблере) в машинный код. Интересная была работенка: в новеньком компьютере использовалось всего тридцать две команды, восемь процессорных регистров, отдельная "память программ" была размером в шестнадцать тридцатидвухразрядных килослов, такая же была "память данных" – а в качестве устройств ввода и вывода использовались перфоленты (обрабатываемые на Степановском же телетайпе).

Но с задачей я все же справился, и это меня больше всего порадовало тем, что удалось, наконец, сделать самому что-то полезное. Но больше порадовался тому, что мне, похоже, все же удалось стать хорошим руководителем…

Где-то когда-то я прочитал, что хороший руководитель – это не тот, кто вкалывает с утра до ночи и все идет хорошо, а тот, кто запил, заболел, помер наконец – но все равно все идет хорошо и никто даже не замечает, что руководителя нет на работе. Я за весь девятнадцатый год один раз провел переговоры с толпой иностранных руководителей, съездил на открытие ВДНХ, несколько раз поругался с Петрашкевичем и Антоневичем, но страна продолжала уверенно наращивать индустриальную мощь и "улучшать благосостояние народа". Ладно, благосостоянием Машка занималась, индустриализацией – Слава Петрашкевич и Саша Антоневич… еще многие тысячи человек… многие уже миллионы. Я перед Новым годом с удивлением узнал, что в стране выпускается по два миллиона велосипедов в год… ладно, по сравнению с полумиллионом бытовых холодильников это как бы и мелочь, но ведь приятно узнать, что запущенная мною "система" вытащила Колумбова с его обгонной муфтой двойного действия на роль главного инженера крупнейшего в мире "Треста по производству велосипедов". Я про этого парня давно и прочно забыл – но здесь и сейчас, в моей новой России, сама динамика развития его вытащила и поставила во главе нужного стране производства.

Стране, где каждый, умеющий и желающий делать что-то полезное, был востребован. Ну а неумеющий или нежелающий…

Глава 72

Хейкки Йокинен с удовольствием посмотрел на только что выстроенный им дом. То есть дом-то он не в одиночку выстроил, дюжина человек этот дом строила… точнее, дюжина его только отделывала: клали полы, прибивали потолки, ставили стропила и настилали крышу – но все же в доме была и его, Хейкки, немалая доля труда. И, весьма довольный увиденным, Хейкки в очередной раз подумал, а для кого же этот дом предназначен? Ведь рядом стояло уже с полсотни таких же домов, каждый о двенадцати больших комнатах – а вот жителей пока ни в одном не было.

И было непонятно, откуда они, жители эти, вообще тут возьмутся: в соседнем городке, где сейчас жил и сам Хейкки, все дома стояли кирпичные, с кучей удобств, и новые тоже из кирпича ставились, к тому же высокие, в три-четыре, а то и в пять этажей – и довольно много квартир в них все же были еще пустыми. А здесь все дома были одноэтажные, и из "удобств" разве что теплый туалет…

Впрочем, особо об этом Йокиненн не задумывался: он просто радовался, что и переезд в Россию оказался несложным, и тому, что работа сразу нашлась (хотя и не совсем та, о которой мечталось). А главное – что теперь Анна-Мария скорее всего поправится.

Из России Хейкки уехал еще практически мальчишкой, едва лишь ему стукнуло восемнадцать: повезло устроиться на один рейс помощником кочегара на шведский пароход, шедший в Америку. И в Америке он, получив хоть и очень небольшой, но опыт работы с машиной, довольно быстро нашел работу на заводе. Поначалу – тоже помощником кочегара, но уже через два года он работал на автомобильном заводе, причем на самом сложном – зуборезном – станке.

Хорошая работа, приличные заработки… неудивительно, что Анна-Мария быстро согласилась стать его женой. Финну-то было неважно, что девушка была из "латинос", а то, что они между собой говорили на "чужом" для обоих языке, даже помогало им лучше понимать друг друга: ведь если в сердцах и скажешь что-то… резкое, всегда можно оправдаться "плохим знанием языка" и, извинившись, обойтись без обид. Понятно, что в такой дружной семье два сына и дочь были окружены заботой и любовью.

Одна дочь: старшая, подцепив где-то проклятый "файсис" (так американцы называли kulutus), сгорела за полгода, не достигнув и восьми лет. А когда младшему сыну стукнуло восемь, врачи сказали, что и Анна-Мария подцепила тот же "файсис"…

Файсис можно было и вылечить, вот только коробка с таблетками, нужными только для начала этого лечения, стоила – если очень повезет – шесть сотен полновесных долларов. Да ее еще и поискать нужно было… Йокиненам повезло, но не так что у них деньги нашлись. В первый раз повезло тогда, когда отчаявшийся Хейкки написал о беде матери: таблетки-то вроде русские были. А та, получив письмо, телеграмму сыну послала: в России-то чахотку лечат бесплатно! Правда, только своим гражданам… А потом, в письме уже, добавила, что любой финн, в Америку уехавший до того, как император канцлера назначил, может легко вернуться обратно и русское гражданство получить. Но об этом Хейкки уже и сам узнал, потому что сразу по получении телеграммы помчался в русское консульство.

И там он поверил, что дни Анны-Марии не сочтены. Причем не слова вице-консула (оказавшимся… оказавшейся молодой дамой) его в этом убедили. А то, что консул, узнав, что перед ним финн, эту вице- и пригласил, а дама сама была финкой. Специально на пост назначенной, чтобы с финнами-эмигрантами все вопросы и решать.

Конечно, раз Анна-Мария болеет, то ее сначала нужно вылечить. Для чего семье Йокинен нужно было сначала пожить в Русской Канаде, где жена с полгода побудет в специальной больнице, а остальные… пока просто поживут. Дети – поживут и поучатся в школе, потихоньку русский язык осваивая, а Хейкки – поживет и поработает: в России теперь все работают. Пока не все "по специальности", но позже, вернувшись в финские губернии (или в любое другое место "Старой России" – репатриантов почему-то в Русской Канаде не оставляли), можно будет легко найти и более подходящую работу.

Так что Хейкки вот уже четвертый месяц строил дома. В Русской Канаде, в десятке километров от американской границы. А жена жила в больнице… в поселке, очень напоминавшем тот, что строил сам Хейкки, только всего на десяток домов, и тоже в десяти километрах от городка – но еще дальше от границы. Сегодня у него, похоже, новой работы не будет: бригада "стеноукладчиков" явно не успевала с набиванием землей дощатой опалубки следующего дома. Из-за них завтра придется поработать сверхурочно, но Хейкки на смежников не сердился: благодаря их опозданию ему после обеда можно будет взять велосипед у бригадира и съездить в больницу к жене, ведь даже двадцать километров для велосипеда по неплохой дороге – это немного. А Анна-Мария будет счастлива, да и сам Хейкки каждый раз радовался тому, что жена выглядит все лучше. Врачи говорили, что еще пара месяцев – и можно будет собираться в Россию. А кто будет жить в новых деревянных домах… да какая разница!

По большому счету весь девятнадцатый год прошел "под знаком Машки", по крайней мере в своей (уже "традиционной") новогодней речи по радио Иосиф Виссарионович дочь нашу упомянул раз пятнадцать. А того же Пузыревского, например, всего один раз, хотя Нестор Платонович осенью девятнадцатого отрапортовал о завершении строительства каскада ГЭС на Иртыше общей мощностью в полтора гигаватта. Конечно, не сам он это все построил, и заслуженные Звезды Героев за строительство получили Африканыч – который спроектировал генераторы на сто двадцать мегаватт для одной из станций, Гаврилов, под чьим научным руководством были спроектированы и изготовлены довольно разные турбины, и руководитель всей стройки князь Туманов Константин Александрович. Последний к тому же из генерал-майоров вырос до генерал-полковника, но это произошло еще в процессе строительства, так что наградой звания можно было и не считать.

А звания он получил потому, что "очень хорошо понял поставленную задачу". Ведь строительство четырех очень немаленьких плотин – это доставка на место стройки очень немаленького количества разных стройматериалов. А так возить предстояло много и довольно долго, то генерал Туманов решил сначала построил железную дорогу. Ну это-то "все умеют", однако генерал поступил вовсе не "как все": осмотрев окрестности грядущих строек "орлиным взглядом" своих подчиненных, он – когда подчиненные "увидели" залежи глины и очень хорошей извести рядом с одной из запланированных плотин – построил там цементный завод. Но опять "не так, как все": шесть цементных печей (вертикальных, конструкции Мюллера) выстроили солдаты и офицеры подчиненной Туманову дивизии, "временно направленной на строительные работы". А все механизмы для них сделали солдаты из ремонтного батальона этой дивизии.

У меня вообще сложилось впечатление, что Туманов искренне считал, будто кроме солдат и провианта для них стройке ничего давать не будут и все придется обеспечивать "своими силами": в кулундинской степи он основал рудник, откуда железная руда пошла на выстроенный (правда, все же с двумя "машкиными" домнами) сталеплавильный завод в Семипалатинске, снабжающий стройки арматурой для железобетона, скобяными изделиями, даже инструментом – начиная с ломов и лопат и заканчивая бетономешалками.

Правда, бетономешалкам требуются моторы, а моторам – электричество, но генерал и эти проблемы решил. С Машкиной, правда, помощью: госпожа министр как раз запустила в Семипалатинске завод по выпуску электромоторов, и моторов теперь стало в достатке, хотя "достаток" оказался несколько специфический…

Медь – это материал стратегический. Потому что "провода", но алюминий – это тоже провода, а когда алюминия много, то он становится материалом уже тактическим. Дочь наша сообразила, что в плановом хозяйстве вся дефицитная медь заранее и на многие годы вперед распланирована, так что ее избытка всегда будет сильный недостаток. Но если взять недефицитный алюминий…

Завод на Волхове энергию брал не только с Волховской ГЭС, на него работали и обе Свирские целиком, и две станции с Вуоксы, так что сейчас завод из почти пятисот мегаватт энергии добывал ежечасно тридцать пять тонн "крылатого металла". Восемьсот тонн в сутки, или триста тысяч тонн в год. Две трети мирового производства, и – хотя для тех же высоковольтных линий и этого было недостаточно – толику малую от такого куска отъесть Машке оказалось несложно. Конечно, "алюминиевый" мотор хуже "медного". "Крылатый металл" мягче, сопротивление его выше – но если взять провод потолще…

Если взять провод толщиной достаточной по прочности, то сопротивление такого провода становится уже меньше, чем у медного. Да, мотор получается по размерам больше, и железа ему требуется тоже немало – но как раз с железом-то Туманов и помог. А на бетономешалку можно и погабаритнее мотор ставить.

По поводу же необходимого этому мотору электричества Константин Александрович думал очень недолго. Чего там думать: ему же предстояло строить как раз электростанцию, причем "гидро", то есть на реке. Ну да, Иртыш – река серьезная, строить придется долго… Зато неподалеку в горах протекает речка Уба. Тоже не ручей, но не Иртыш ни разу, на ней даже в низовьях (то есть перед выходом реки на равнину) двадцатиметровой высоты плотину можно выстроить в пределах пятисот саженей длиной!

Может, все бы и обошлось – но дивизия-то, хоть и временно, назвалась "военно-строительной", и к ней было прикомандировано изрядно именно "военных строителей". В смысле – военных инженеров, и один из них, капитан Илья Викторович Платов, за неделю подготовил проект электростанции. Мария Петровна (после "убедительной просьбы" генерала) заказала у Сименса четыре генератора (тогда она еще не была "председателем госкомитета", но с Германией торговала больше всех: немцам после войны потребовалось очень много стекла) и солдатики дивизии дружно схватились за кайла и лопаты. А так же за вожжи (дивизия формировалась на базе кавалерийской, так что поначалу гужевой транспорт был в ней основным), баранки грузовиков (далеко не все нужное телега поднимала), за все прочее, на стройке обязательное…

Подготовительные работы на Верхне-Иртышском каскаде электростанций были начаты еще осенью пятнадцатого года, а летом шестнадцатого первый генератор Нижнеубинской ГЭС выдал свои первые четыре с половиной мегаватта разворачивающимся стройкам. Илья Платов получил звание майора и Орден трудового Красного Знамени: Туманов по принципу "инициатива наказуема" его и поставил возводить "вспомогательную электростанцию". Сам Константин Александрович тоже тогда без награды не остался (тоже обзавелся орденом и получил по дополнительной звезде на погоны), а Платов "совсем распоясался" и приступил к строительству станций выше по реке. Туманов не возражал – скорее всего потому, что стоимость станций на Убе оказалась совсем уж копеечной: плотины Платов строил… я даже не знаю, как их называть правильно. В общем, из тесаного (слегка) камня строились толстые стены, пространство между стенами (эдакие "комнатки" без окон и дверей) набивалось глиной вперемешку с теми же камнями, и только снаружи все это прикрывалось железобетоном. Вся плотина первой станции длиной в шестьсот шестьдесят шесть метров и высотой до двадцати четырех метров обошлась в сумму около ста сорока тысяч рублей. Ну да, солдаты-то "работали бесплатно", но тем не менее…

К началу собственно строительства ГЭС на Иртыше с двух станций на Убе поступало электричества больше двадцати мегаватт, и на второй стояли уже генераторы, изготовленные в Семипалатинске на Машкином "электромоторном", расширенном Тумановым и укомплектованным его офицерами в качестве инженеров и солдатами в качестве рабочих. И даже турбины там были "свои", с нового завода в Усть-Каменогорске. Причем и дефицитную медь для обмоток генераторов Туманов "сам" добывал, резко расширив рудники вокруг Зыряновского рудника (так поселок назывался) и Риддера – так что пришлось его назначить губернатором вновьобразованной Усть-Каменогорской губернии…

Но это все произошло еще в восемнадцатом, а в девятнадцатом именно Мария Петровна "дала стране угля". Ну, собственно угля тоже дала, но больше дала очень много всякого разного другого. У народа-то "потребности растут", а раз ее назначили "ответственной за удовлетворение потребностей", то она и "ответила". Для того, чтобы ответить хорошо, Машка даже практически переселилась в выстроенный по ее просьбе Ильей Архангельским "министерский поезд" и дома, что сильно не радовало Андрея, появлялась хорошо если на неделю в месяц. Ну а то, что поезд этот был пороскошнее даже бывшего царского… к моему удивлению, народ "относился с пониманием": да, у Марии Петровны в поезде имелся и "детский садик", и "школа" (причем с пятью учителями для одного ребенка), и больница – "но если у нее этого не будет, то как же Марии Петровне всем управлять успеть?"

А управлять Машка уже научилась очень грамотно. Конечно же, она не указывала, что и как делать каждому из многих тысяч "местпромовских" заводов – думаю, она даже не знала, где большинство из них находится и что они вообще изготавливают. Ее роль заключалась в том, чтобы каждый из этих заводов всегда имел то, из чего они делают… то, что они делают. Я случайно узнал (Слава поделился), что у Марии Петровны работало около пятидесяти заводов, делающих всего лишь разные люстры и прочие светильники из "молочного стекла". Товар, без сомнения, нужный, причем нужный в количествах немалых – но наверняка дочь наша даже не подозревала, сколько и каких люстр каждый из этих заводов делает. Зато она опять-таки наверняка знала, сколько для производства всех этих люстр нужно патронов для лампочек, проводов, трубок там металлических, нитрида титана для золочения этих трубок – и твердо знала, кто, когда и сколько все это нужное произведет. Вот выяснила, что для туалетов и ванных комнат стране требуется четыре миллиона светильников с керамическими патронами в год – и в Кыштыме появился "местпромовский" завод, который эти четыре миллиона патронов обеспечил. Это был уже четвертый "керамический" завод в городе, а сманивать рабочих с "госплановских" заводов было нехорошо – и в городе появились новенькое ПТУ и техникум. Правда, столько "керамистов" Кыштыму девать некуда, но как учебная база город очень даже подходит, а те, кто в городе работы уже не найдет, найдет ее где-нибудь еще. В Маньчжурии, например, сейчас уже несколько заводов строится по выпуску труб, посуды, кафеля, тех же раковин с унитазами…

Но заводам нужны не одни лишь рабочие или даже техники, инженеров тоже требуется немало – и вот уже два десятка городов "обзавелись" различными "инженерными" институтами (именно "местпромовскими"). Причем крупнейший из основанных Госпожой Председателем Госкомитета появился в Новосибирске. Ну это я, чтобы не путаться и не ляпнуть случайно языком… Новониколаевск располагался на западном берегу Оби, так что я на восточном начал строить новый город с новым же названием. Так вот, Новосибирск рос очень быстро, так что и новый Политехнический институт оказался тут очень кстати: места свободного сколько хочешь, строй как удобно…

В Новосибирском Политехе было сразу открыто двенадцать факультетов. Машке-то в своем "царстве" нужно буквально всё, так что и автомоторный, и турбомоторный факультеты оказались кстати, и факультеты черной и цветной металлургии стали нелишними, энергетический (под названием "факультет электромашин"), второй энергетический (носящий имя "факультет гидростроения"), а так же судостроительный, просто строительный, дорожностроительный и мостостроительный так же пришлись к месту. Я понимал и причины появления станкостроительного факультета, но осознать глубины замысла дочери при формировании факультета авиастроительного я все же не смог. Впрочем, тут наверняка Коля Поликарпов "посодействовал": я краем уха слышал, что "сибирский самолет" он вроде как и спроектировал, но вот построить пока не смог из-за отсутствия приличного производства. Пока что Новосибирский авиазавод строил спроектированный Поликарповым шестиместный "деревянный" биплан с мотором на двести двадцать сил: набор изготавливался клееный из шпона, фюзеляж делался фанерный, а крылья были, конечно же, стеклопластиковые. Но он вроде придумал что-то "грандиозное", а людей, способных придуманное воплотить в металл, у него не было…

Так что пока я прохлаждался, дочь наша работала как проклятая – и результаты ее работы привели ко вполне закономерному результату. Слава Петрашкевич зашел ко мне в январе двадцатого года с простым и, в общем-то, вполне очевидным предложением:

– Саш, мне кажется, что местпром пора включать в государственную систему планирования.

– А что мешает?

– Да, собственно, ничего… разве что Мария Петровна выдает нам только результаты текущей работы ее предприятий. Ее планы мне неведомы, а это изрядно мешает составлению уже наших планов. Я, например, знаю, сколько она производит автомобилей или электромоторов, а сколько их будет делаться в следующем году – увы. А если учесть, что нынче в нее в Комитете выпускается каждая четвертая тонна стали в стране… Ну как мне промышленное строительство-то верно планировать с такой точностью информации?

– Слава, ну чего ты ко мне-то с этим пристаешь? Я Маше не указ, она сама уже взрослая девочка. Сам с ней договаривайся. Если это так важно, то скажи ей, что я не против. Кстати, что ты там про четверную тонну сказал?

Да, быстро растут детки… Машка, сколько я ее знал, всегда была очень самостоятельной и всегда старалась все нужное ей самой сделать. Да, той же стали в стране выпускалось уже довольно много, но ведь ее-то скорее всего кто-то (Слава) куда-то (по заводам и стройкам) распределил, так что если есть возможность, то лучше для себя самой ее и сделать. Это же несложно, тем более и завод по выпуску всяких домн под рукой имеется…

Оказывается, в Тульской губернии железной руды очень много. Ну, не то, чтобы очень-очень много, но три уезда буквально стоят на этой самой руде. Правда руда там, хоть и лежит в земле почти что сплошным пластом, закопана метров на двадцать-тридцать, да и пласт в толщину хорошо если в метр-полтора будет. Понятно, что там ее никто и не копал, кроме разве что деревенских кузнецов… лишь в одной деревне была шахта, где работало меньше двадцати человек. Невыгодно ее там добывать…

Если техники правильной нет, то конечно невыгодно. А если очень нужно, то и техника появится. Не сразу, конечно, но если очень-очень нужно…

Местпромовские инженеры были Машкой сильно озадачены, и результатом их усиленной мозговой деятельности стал некий комплекс, позволяющий руду из-под тульских земель добывать с приемлемыми затратами. Недешевенький комплекс, какая-то "мобильная лава" с крепью на гидродомкратах, причем на метр лавы ставилось по паре таких стоек. С машиной, которая после перемещения стойки набивала освободившееся место утрамбованной породой. С двумя ленточными транспортерами – для руды и для пустой породы. И комплекс для одной стометровой лавы обходился сильно за сотню тысяч рублей. Но в результате одна шахта глубиной в двадцать-тридцать метров силами двух дюжин шахтеров ежедневно выдавала на-гора пару сотен тонн очень хорошей руды (с содержанием железа до шестидесяти процентов), или семьдесят пять тысяч тонн руды в год. Три таких шахты – это уже за сотню тысяч тонн стали в год. А если шахт уже не три…

В селе Сергиевском (где стоял заброшенный вот уже лет тридцать крошечный "железнодельный" заводик) поднялся завод уже гораздо более современный, выпускающий двести тысяч тонн стали в год. Но всю добываемую руду он перерабатывать не успевал, и ему в этом нелегком деле усиленно "помогал" завод у Богородицка. Последний, правда, в основном работал на Камиллу – пережигая "на серную кислоту" пирит, выбираемый из бурого угля, а вот огарок и остатки руды заводик превращал уже в триста тысяч тонн стали.

Еще один Машкин завод поднялся в Алексине – но ему руда вообще была не нужна. Ведь каждый современный механический завод производит огромное количество ценнейшей стальной стружки, или, на худой конец, фигову тучу различных стальных обрезков. Они, конечно, еще какую-то дрянь делают, но со временем и эта дрянь ржавеет, ломается – и превращается в ценнейшее сырье. Так что Алексинский завод легко и непринужденно производил почти четыреста тысяч тонн строительной арматуры из металлолома. Еще крошечный (на полсотни тысяч тонн) заводик заработал в Венёве (почти полностью работая на пиритовых отходах угледобычи), а завод в Ефремове (тоже небольшой) "кормился" рудой со Старого Оскола. Так что только в Тульской губернии местпромовские заводы выделывали чуть больше миллиона тонн стали в год – но в России-то губерний вовсе не одна! А Машка (точнее, ее инженеры) находили руду даже там, где вообще никто ожидать не мог… то есть какой-нибудь обыватель точно не мог. А человек, доступ к картам Горного департамента имеющий, очень даже мог – собственно, именно там Мария Петровна руду и "находила", хотя все равно многое мне было непонятно. Верстах в сорока от Кустаная – допустим, там ведь Магнитка недалеко. На юге Орловской губернии – тоже объяснимо, все же КМА где-то там лежит. Но вот железная руда в Минской губернии или в Латгаллии – это все же выходит за пределы моего понимания. С другой стороны, уж дурой-то Машку никто бы не назвал: на построенный в расчете на местную руду заводик в Смолевичах эту руду все же возили из Орловской губернии. А в Ливенгоф – вообще морем из Киркинеса до Риги…

Собственно, рудник рядом с Киркинесом бурно рос тоже усилиями дочери нашей, она даже железнодорожную ветку оттуда до Мурманской дороги проложила. Но… Машка – девочка не жадная, а завод в Череповце теперь делал почти пять миллионов стали в год.

Хотя не думаю, что Машка на эту тему особо задумывалась. Она как-то (когда я попытался уточнить, что же именно она обо всем этом думает) ответила мне очень просто:

– Мне проще, чем тебе, тебе нужно придумывать, что делать и когда. А у меня в Комитете работники нужны только для того, чтобы проверить "а не делает ли этого уже кто-то еще и если делает, то хватит ли этого всем, кому оно может потребоваться". Люди сами придумывают разные штуки, потом в уезде или губернии чиновники думают, а надо ли это хоть кому-нибудь. И даже не то чтобы думают, а проверяют, не делает ли это уже кто-нибудь еще, а если делает, то достаточно или нет. Если это еще надо, то они сами считают, сколько нужно будет сделать чтобы всем хватило, что для этого им понадобится и даже что из нужного они сами смогут найти или сделать.

– Но за станками-то они к тебе в Комитет обращаются?

– Обращаются. Но редко, чаще в Комитете только моторы просят. Электрические, а станки себе они сами выдумывают и делают потому что часто им станки с местпромовских заводов не подходят: там же только токарные да сверлильные выпускают, к тому же не очень мощные. Правда иногда приходится им что-то даже из-за границы привозить, но это же немного…

Вопрос, сколько это "немного" мне прояснил Слава:

– Внешторг закупки Марии Петровны не контролирует, ты же сам приказал. Так что они тебе ничего по этому поводу не скажут, – злорадно ухмыльнулся он в ответ на мой прямой вопрос. Но, выразив свое отношение к моим "закидонам", тут же уточнил: – Но таможня грузы проверяет, так что их данным можно верить. Если хочешь, могу хоть до копеек подсчитать, а так, навскидку, примерно миллионов сто восемьдесят в месяц экспорт и сто тридцать-сто сорок импорт. Рублей, а то ты все норовишь почему-то в доллары пересчитать, – уточнил он. А через несколько секунд добавил: – Это если с золотом считать, у нее за прошлый год как раз сто двадцать тонн по импорту поступило…

Ну да… Мария Петровна в разные заграницы стала очень много чего всякого продавать. Те же люстры, посуду столовую, одежду разнообразную. Детские коляски и велосипеды, обувь, мебель – перечислять можно очень долго. Долго, но вообще бессмысленно, потому что структура поставок постоянно менялась, ведь дочь наша в зарубеж успешно продавала то, что в самой России не успевало продаваться. Хотя и специально "на экспорт" много чего у нее делалось, те же "Ослики" например. Так что на выручку у нее получалось покупать очень много чего полезного, но довольно приличную долю этой самой выручки она не тратила, а перетаскивала в Россию. Ту часть, которую составляли тяжелые кружочки из желтого металла.

Золото – это хорошо. Оно лишним не бывает, в особенности, если вдруг, совершенно внезапно, потребуется срочно что-то очень нужное купить за границей. Например, наступит внезапно голод в стране – и как тогда прикупить несколько миллионов тонн зерна? А до внезапного голода времени-то осталось совсем немного. Если меня склероз не подводит, то всего лишь год, а год – это очень, очень мало. Мало, если ничего не делать, но если делать, то можно и многое успеть. А я буду очень стараться именно "успеть". Очень-очень стараться…

Глава 73

Николай Феликсович назначение на пост губернатора учрежденной Брянской губернии принял довольно спокойно. Как должное принял, и даже где-то в глубине души счел, что "учредить губернию дабы потомок именитого рода достойное место занял" со стороны канцлера было вполне… уместно. Но это так, чтобы в одиночестве самим собой погордиться – а на деле-то поработать придется изрядно. Ну и сделать губернию самой процветающей в Державе, чтобы всем завистникам доказать, что Юсуповы славны не одними лишь предками.

И Урусовы: вот уже десять лет Ирина Владимировна "составляла счастье" новому русскому губернатору. Однако Николай ни на секунду не усомнился в том, что должность он получил вовсе не из-за своеобразного "родства" с канцлером: да, супруга была родной сестрой жены приемного сына Волкова, но и сын все же именно приемный, да и сёстры общались довольно редко. Хотя однажды и "родство" оказалось полезным.

Когда отец выкупил в пользу города Тюфелеву рощу с окрестностями и выделил сыновьям тридцать десятин казенной уже земли для размещения переносимого из Петербурга завода, Николай было подумал, что канцлеру такое самоуправство Московского губернатора может не понравиться, и с Ириной заехал к Катеньке, думая уговорить Степана Петровича поддержать проект перевода завода в Москву. Но пока он уговаривал, туда же – по каким-то делам – к Степану приехал и сам канцлер. Который, узнав причину "внезапной семейной встречи", почему-то долго смеялся, а затем, со словами "это судьба" завод строить разрешил. Спросив, однако, при этом "а когда трехтонки тут вы выделывать начнете?"

Новый завод проектировался под выпуск уже двадцати тысяч "Волг" в год – так, по предложению канцлера, назвали "Акулу" для внутреннего рынка. Феликс назвал, уж больно рисунок канцлера его вдохновил. Но рисунок – рисунком, а на технический проект машины ушло почти два года, и довольно многое пришлось выдумывать буквально "с нуля", как часто говорил Волков. Зато результат превзошел все ожидания, восемь тысяч выделываемых в Петербурге автомобилей даже в малой степени не покрывали спрос… К тому же и намек канцлера насчет трехтонных грузовиков забывать не стоило.

Грузовик спроектировал уже закончивший учебу Феликс. Правда, опять попросивший канцлера "нарисовать будущую машину". Разумно: ведь благодаря канцлеру и легковая машина стала "новым эталоном автомобиля". К тому же трехтонке не нужен разработанный для "Акулы" мотор в сто десять сил, но если его совсем чуть-чуть доработать и перевести на дешевый семьдесят второй бензин…

В новых цехах Московского завода братьев Юсуповых уже начали выделывать новенькие "безкапотные" трехтонки. По десять, а то и по дюжине в сутки. Но если несколько расширить завод уже Брянский моторный, то "Брянское автомобильное объединение" таких грузовиков сможет в день выделывать уже штук по пятьдесят. И сделать это можно будет очень скоро, максимум за полгода. Как тогда говорил Александр Владимирович: "если вложить копейку в развитие нужных смежников, то результат окажется несравним с затратами".

А в каких смежников лучше всего было вкладывать эти самые копейки, Николаю Феликсовичу и предстояло разобраться. Но в том, что это у него получится, губернатор Юсупов и не сомневался…

Первого сентября двадцатого года в школах по всей стране начался новый учебный год. Все, как обычно – но все совершенно иначе. Просто потому, что начался этот учебный год в совсем уже другую эпоху.

Дочь наша "первая догадалась", зачем мне нужно столько циркония: первая печь с огнеупорами из окиси этого самого циркония у нее отработала уже четыре года без единого ремонта. Электродуговая печь – и теперь она в своем производстве только такие и ставила. Конечно, электричества эти печки жрали как не в себя, но в результате сталь почему-то получалась даже дешевле, чем при "традиционном" способе ее добычи.

Хотя – понятно почему. Многочисленным Машкиным металлургическим заводам дорогой кокс был вообще не нужен: газовые заводы "добывали" светильный газ из легкодоступного бурого угля – точнее, из остающегося после "химии" практически мусорного буроугольного кокса, газом этим руда (точнее, окатыши) восстанавливались до чистого железа, которое как раз в электропечах и перерабатывалась в сталь: в печку, после расплавления железа, просто добавляли заранее рассчитанное количество "австралийского" чугуна – так что ни уголь, ни кокс там вообще не требовался. А нужное для печей электричество – оно тоже добывалось "из того же материала". Бурого же угля теперь было много: его и в Подмосковном бассейне копали, и вокруг Красноярска, а после того, как "Северная железная дорога" перешагнула Енисей, и с Тунгуски его возить стало довольно недорого.

Но уголь – это все же еще не электричество, так что Марии Петровне пришлось заняться и выпуском генераторов. "Хреновых, но дешевых" – как сама Машка их называла. Хреновых потому, что обмотки генераторов делались алюминиевыми, а дешевых – потому что меди для их изготовления не требовалось. И "стандартный хреновый генератор" мощность имел всего в сотню киловатт (то есть "по паспорту" двести, но, чтобы он не сгорел…), да и весил почти тонну – зато выстроенный Машкой в Семипалатинске завод выпускал их по дюжине в сутки.

Еще один завод – который все же дочь наша поставила поближе, в Яхроме, делал для этих генераторов паровые турбины. А заодно – и разнообразные котлы с разнообразными же топками, поскольку "в разных местах и топливо разное". Так что котлы можно было топить чем угодно, хоть дровами. То есть теоретически можно было их и дровами топить, но никто этим пока не занимался. Ну, я так думаю… однако на чем работала "Машкина" электростанция в Верхоянске, я не спрашивал. Впрочем, эти электростанции в качестве "городских" больше нигде, вроде бы, и не использовались, их для электрификации разных местпромовских фабрик ставили "в далеких селеньях". Поначалу даже бывало, что с одной электростанции до десятка фабрик электричеством снабжалось – ну да поначалу и мощности фабрик были невелики, чаще всего им и электричество-то требовалось только для освещения.

Потом уже, когда фабрики начали оснащаться всякими станками… Машка даже поначалу хотела еще парочку заводов выстроить для производства таких генераторов, но – передумала. Потому что "хреновым" генератор был не из-за алюминия, а из-за малой мощности. И он, работая "в локальной сети", очень нервно реагировал на потребителей. Ведь один-единственный трехкиловаттный мотор токарного станка – это уже три процента роста или падения потребления, причем "в идеальном случае", а если генератор вообще на треть загружен… Поэтому и вырабатываемое им электричество было хреновым: напряжение скачет, частота плывет. И если с напряжением как-то справлялась ламповая схема управления возбуждением, то с частотой было очень плохо. Но, как говорится, "для сельской местности сойдет": лампочки светят, моторы как-то крутятся… фабрики оснащаются передовым оборудованием.

Но чтобы это оборудование не ломалось до срока, местпром постепенно (по мере зарабатывания потребных средств) подключал деревни к общим электросетям. Новый алюминиевый завод в Усть-Каменогорске дал возможность делать это относительно безболезненно для "планового хозяйства": и провод для ЛЭП стал доступен, и трансформаторы… тоже с алюминиевыми проводами, но всяко лучше чем никакие.

Для меня самым важным результатом этого было то, что многочисленные местпромовские предприятия стали очень быстро делать стране много… денег, в конечном итоге. А если в стране есть много денег, то можно гораздо большему числу рабочих платить зарплату. Причем – гораздо большему, чем их в стране было! Слава еще весной пришел с мудрым предложением зарплату всем рабочим повысить – ну чтобы было за что продавать сделанные местпромовцами "товары народного потребления" и было чем платить местпромовским рабочим зарплату. Правда, формулировка предложения оказалась еще более "мудрой":

– Саш, у меня вопросик… я с чем пришел-то… Сейчас у нас в промышленности работает шестнадцать миллионов человек, из которых шесть – в местпроме. То есть у нас перекос в сторону производства товаров народного потребления изрядный: для сбалансированной экономики из семи промышленных рабочих один должен их производить, а у нас каждый третий потребительские товары выпускает. И у рабочих не хватает денег, чтобы эти товары купить.

– И что в этом плохого? Общий-то промышленный рост мы получили уже сильно за тридцать процентов в год? Причем уже три года подряд, да и нынешний, мне кажется, не хуже будет?

– Этот будет не хуже, точнее не сильно хуже: в прошлом году выпуск промпродукции вырос на сорок процентов, в этом ожидается около тридцати шести… максимум. Но это в основном потому, что почти все предприятия перешли на двухсменную работу.

– Ну и что ты такой грустный ходишь? Тридцать шесть все равно почти вдвое больше того, что мы ожидали. Радоваться же нужно!

– Я и радуюсь. Пока радуюсь, потому что уже в следующем году если мы получим прирост в двадцать процентов, то это будет просто чудом. Но я предполагаю, что чуда не случится и прирост будет процентов семь…

– Почему это? Ведь развитие промышленности так хорошо идет, я причин столь резкого падения не вижу…

– А я вижу. И ты видишь, просто внимания не обращаешь. У нас последние три года, почитай, прирост в основном шел за счет увеличения сменности работы оборудования. А нового уже почти и не было, если в процентном отношении смотреть. Потому что да, заводы работают, выпускают всякого разного все больше – но выпускают-то они все больше запасные части к тому, что было на заводы раньше поставлено!

– Не совсем понял…

– Поясню. У нас сейчас амортизация основных фондов в промышленности составляет около двадцати процентов в год. То есть каждый пятый рабочий занят тем, что ремонтирует выходящее из строя оборудование. Из десяти миллионов "наших" рабочих два миллиона просто поддерживают работу оставшихся восьми, ну свою собственную тоже… а еще миллион – они заняты в ремонте того, что ломают рабочие Марии Петровны.

– Ну, допустим… хотя я думал, что амортизация идет процентов на семь в год. Однако остается семь миллионов, чем ты не доволен?

– Еще у нас на транспорт завязаны три миллиона человек. А там амортизация уже превышает тридцать процентов! Грузовик в год пробегает больше пятидесяти тысяч километров, после которых он отправляется на капитальный ремонт – и в автотранспорте амортизация получается больше пятидесяти! На железной дороге, конечно, поменьше, но не очень-то заметно меньше, про гужевой транспорт я умолчу, там амортизация на общую картину влияния особого не оказывает. Но итог выходит довольно грустный: несмотря на наличие уже семи авторемонтных заводов у нас выбытие полностью непригодных даже для ремонта автомобилей приближается к объемам выпуска новых, а рельсовые заводы сейчас уже работают исключительно на замену выходящих из строя рельс. И на все это у нас работают еще два миллиона человек.

– Понятно…

– Мне кажется, еще не совсем понятно. У нас, кроме всего прочего, имеется и армия, потребности которой в мирное время удовлетворяет почти два миллиона рабочих. Я даже не столько про оружие говорю, ведь солдатам нужны хотя бы кровати в казармах, одежда, белье… много чего еще. Остается вроде бы три миллиона на последующее развитие – но миллион мы вычеркиваем просто потому, что этот миллион уже у нас делает товары народного потребления для остальных рабочих, потому что местпром эти товары не делает.

– А оставшиеся два миллиона могут создать рабочие места для полумиллиона новых рабочих в год, при том, что работой обеспечить нужно миллиона четыре.

– Если бы хоть так! Сейчас строители возводят за год чуть больше миллиона квартир и домов в деревнях… то есть в этом году будет столько. А в ближайшие пять лет нам нужно будет строить минимум по миллиону с четвертью – это чтобы только прирост населения компенсировать. А это, помимо всего прочего, ванны чугунные, батареи отопления, раковины с унитазами, краны водяные… что еще забыл? Сейчас вместо пиленого камня или кафеля для отделки влажных помещений в квартирах придумали глиняную плитку обливную делать, тут тоже рабочих рук немало требуется… я к чему: из оставшихся в твоих подсчетах двух миллионов человек полтора работают в производстве подобных строительных материалов. И стекла, в этом-то Мария Петровна производство большей частью в наши руки передала. Еще полмиллиона работают в энергетике. А оставшиеся тысяч полтораста работают по твоим закрытым программам, в которые мне вмешиваться явно не стоит. Вот теперь все понятно?

– А за счет чего же мы все-таки развивались-то? Ведь по-твоему, на развитие некому работать вовсе получается.

– Мы развивались на треть, можно сказать, "на старых запасах" – то есть на оборудовании, срок свой еще не выработавшем: новые-то заводы поначалу не ломаются… то есть не очень быстро ломаются. А на две трети, как я уже говорил, за счет повышения сменности работы станков. Но заодно мы и рост скорости амортизации получили, так что тем самым мы, фактически, только приближали день, когда все начнет разваливаться.

– Ладно, ты меня убедил. А теперь расскажи, как ты будешь из этой задницы выбираться.

– Ты выбираться будешь, а я так, сбоку постою, посмотрю.

– Планы ты составляешь, так что и выбираться тебе придется.

– Я – человек маленький. Просто работаю за небольшую зарплату, а управляет всем у нас канцлер. И мне просто интересно будет посмотреть, как ты управишься и подготовишься к двадцать седьмому-двадцать девятому году.

– А с чем связан выбор столь примечательной даты?

– А с тем, что тогда работу запросят миллионов десять человек сразу, из родившихся в двенадцатом. Я, конечно, арифметику в школе прогуливал, но почему-то мне кажется, что рабочие места им должны будут создавать уже миллионов так тридцать пять рабочих, причем в основном рабочих тяжелой промышленности. Ну что, слабо тебе такой социализм выстроить?

– Как говорил один мудрый я, критикуя – предлагай. В противном случае я впаду в депрессию и попрошу девочек из охраны тебя побить. Бить будут больно и долго, пока я из депрессии не выйду. А без твоих предложений сделать это будет очень сложно!

– Пиши расписку!

– Какую?

– Что не будешь меня бить после того, как я предложения изложу. Или впадай в свою депрессию, девочки – они все же слабый пол, бить будут не так сильно как ты, я лучше с ними время проведу.

– Даю честное слово!

– И ведь знаю, что обманешь, но так уж и быть, пользуйся моей простотой и доверчивостью! У нас через месяц школы выпустят уже четыре миллиона человек…

– А ты знаешь, мы все же зарплату рабочим повысим. Избыток товаров у нас имеется…

– Я приготовился мудрость изречь, а ты сразу ахинею понес.

– Старших, по крайней мере по должности, нужно выслушивать молча и с выражением глубокого восхищения высшей мудростью на лице. Мы просто ограничим рабочий день восемью часами, и рабочим платить будем сколько и раньше, просто за меньшее время. А выпускников возьмем работать в третью смену на этих же станках. Смена, конечно, короткой окажется, и зарплата поначалу у рабочих поменьше будет, зато таким нехитрым образом загрузку оборудования с двадцати часов в сутки доведем до двадцати двух, или даже до двадцати трех…

– До двадцати трех не получится, обеденный перерыв по двадцать минут будет издевательством. Но, если подумать, даже двадцать два часа – это плюс десять процентов махом, а если попробовать по двадцать два с половиной… Волков, у тебя иногда в голове проскальзывают и дельные мысли. По крайней мере школьный выпуск этого года мы работой обеспечим, что радует. Но моя мудрость все же помудрее будет, так что внимай!

– Весь внимание.

– Сейчас наш экспорт плавно катится в… приближается к нулю. В Европе в основном экономика после войны сбалансировалась, в США – тоже почти все свое теперь имеется. Китай и Корея – с этими торговля за продукты и сырье в основном идет, да и она тоже невелика, так что ее можно опустить для ясности. Остается только мелочь всякая, вроде маленьких часов наручных, бритвы твои механические и электрические пока продаются, зонты, очки, сумки с чемоданами – но это именно мелочь. Германия, правда, продуктов покупает немало – но даже если учесть всё, то все равно получается недостаточно. А в той же Европе есть явно избыточные производственные мощности…

– Немцы и так за прокорм платят станками!

– Нет, это мы получаем станки за еду. Но получаем явно мало, потому что немцы не смогут сожрать столько, сколько мы им можем и хотим скормить. И вообще, не перебивай! У Марии Петровны имеется сорок семь станкостроительных заводов…

– Да какие это заводы! Мастерские…

– Не перебивай. Сорок семь заводов с уже довольно опытными рабочими, которые занимаются всякой ерундой. Мы… ты их у дочери своей забираешь, каждый превращаешь в индустриальный гигант…

– И как я превращаю, если ты сам только что сказал, что мы едва успеваем чинить старые станки?

– Вот тут-то моя гениальность и сверкнет! Ты закупаешь все необходимое для этого оборудование… вот тут у меня уже расписано… в Англии, Бельгии, Швеции и Франции. Еще немного у датчан, итальянцев… Да, а США мы посылаем в… в ту самую депрессию, от которой я тебя только что спас! Просто потому, что европейские станки и дешевле, да и понадежнее будут. Но главное, что в нынешней не лучшей экономической ситуации они станки нам сделают быстро…

– А на какие, извините, шиши я сотворяю столь великое чудо?

– Чудо будет в другом заключаться: я освобождаю тебя от тяжкого заклятья и теперь ты перестанешь как Кащей над златом чахнуть! Всего-то тысяча двести тонн золота из твоих сырых подвалов…

– Слава, ты что несешь?

– А я тебе поверил… не бейте, дяденька. У нас нет другого выхода. Вообще нет: я просчитал за год пару дюжин вариантов. Полтора миллиарда рублей золотом сейчас смогут дотащить российскую экономику до точки необходимого баланса за полтора года, я при этом учитываю триста миллионов нынешнего экспорта. Без затрат золота экономика впадет в депрессию через эти же самые полтора года. Если золота тратить меньше – я имею в виду, значительно меньше, скажем на четверть, то есть девятьсот тонн даже, то на баланс мы выйдем года через четыре. А так, то мы технически сможем твое золото за счет роста экспорта обратно вернуть лет за пять. Чисто теоретически, конечно. Так что раскупоривай свои подвалы!

– Получается, где-то миллионов двадцать пять-тридцать на каждый завод? Не многовато?

– Нет. Я считал не только станкостроительные, всего ты у Марии Петровны заберешь около сотни заводов. То есть до конца года около сотни, а потом, в следующем году, еще сотен пять. Но их мы уже своими станками обеспечить сможем… большей частью. Там уже трехсот нынешних миллионов экспорта почти хватит.

– То есть и в следующем году… сколько золота еще отдавать придется?

– Больше не придется. Есть другие ценные металлы, например алюминий: у меня по прогнозу его иностранцы закупят миллионов на сто.

– А мы столько произведем? Это же… сейчас прикину… два с половиной гигаватта мощности.

– Ты тоже арифметику прогуливал. Меньше двухсот мегаватт, сто тысяч тонн – это всего лишь четверть производства Усть-Каменогорского завода. Кстати, на нем еще две линии электролизных ванн ставят, так что сто тысяч будет меньше пятнадцати процентов. Жалко даже, что иностранцам больше алюминия не нужно будет…

– Продать, что ли, янки идею алюминиевого самолета?

– Да хоть алюминиевого паровоза: после того, как мы у них закупки прекратим, они снова будут себе деревянные ложки строгать и одеваться в домотканину, а у нас ничего покупать уже не станут. Впрочем, это будут их проблемы. А наши мы… я заключаю контракты на поставки станков?

– А бельгийцы нам их продавать будут? Я же у них Конго отнял…

– И бельгийцы будут, и французы. Вот с британцами возможны проблемы…

– Откуда? Там же Николай царем теперь работает…

– Николай и сам к тебе особой благодарности не испытывает, а все его нынешнее окружение – тем более. А Мария Федоровна на сына теперь и повлиять почти не может, да и просто не захочет… я спрашивал уже. Но все же золото – оно от политики зависит мало, и если что не так пойдет, то датчане у англичан все нам нужное с удовольствием закупят. И с довольно скромными комиссионными: я уже приценивался, есть кандидаты поработать даже за три процента. Правда, не сказать, что надежные… но за пять сам Фердинанд в дело войдет.

– Допустим. Но кто тогда будет делать станки, нужные местпрому? Маша-то эти заводы в общем-то не просто так ставила?

– Да эти же заводы и будут. Я просто планы им буду составлять так, чтобы Марии Петровне процентов десять мощностей зарезервировать. Ей тоже полезно будет, потому как эти десять процентов минимум вдвое-втрое превысят нынешние сто. На современном-то оборудовании, да с огромным увеличением мощности заводов…

– Ладно, готовь контракты, я тебя бить не буду. Ленивый стал, неохота калории тратить. Потом как-нибудь побью… когда на восьмичасовой день переходить будем?

– Где-то через месяц… я подсчитаю и скажу. Подсчитаю через месяц. Но объявить об этом нужно будет заранее, чтобы заводы подготовились. Чтобы набрали новых рабочих и успели их обучить. К концу лета?

В понедельник тридцатого августа все рабочие страны первый раз пошли домой на два часа раньше обычного. И первый раз большинство заводов не прекратили работу на ночь. Слава очень хитро все посчитал: две смены по восемь часов, два обеденных перерыва по сорок пять минут и ночная шестичасовая смена с перерывом в полчаса. Конечно, чтобы такой режим обеспечить, пришлось и народу побольше нанять, чтобы те же обеды готовить, да и на больших заводах пришлось и столовых дополнительных быстро понастроить чтобы рабочий в очереди не стоял и далеко на обед не ходил – но за лето на большинстве предприятий с этим справились. Правда, "все опять пошло не так". То есть не совсем так, как планировалось: я-то считал, что к десяти миллионам нынешних "моих" рабочих за лето прибавится еще около четырех, но прирост числа пролетариев превысил все ожидания. Кроме экс-школьника в города массово двинул и отставной солдат, и неудачливый крестьянин – так что гегемон сразу прирос на семь миллионов человеко-рыл. Пять из которых все же мои заводы как-то переварили, а два – их пригрела Мария Петровна. Я уж было собрался с ней поругаться, но оказалось, что не нужно: Машка сама ко мне приехала и все популярно объяснила:

– Мне Станислав Густавович рассказал, зачем тебе нужны мои заводы. Но они-то тебе такие на самом деле и не нужны вовсе!

– Маш, мне кажется, что Слава лучше понимает, что нужно, а что…

– Я как раз об этом: они тебе не нужны именно такие. Вот взять к примеру завод в Сергаче, где токарные станки по дереву делают. Неплохие станки, хотя и простенькие, но могут и станки по металлу делать: себе они четыре как раз сами и сделали. Вот только там сейчас работает человек семьдесят пять, а по планам Петрашкевича будет работать пара тысяч, причем в каждую смену. Им же работать придется! И для начала новичков нужно будет работе научить – вот как раз пока они учиться и будут потихоньку. А еще потихоньку жилье для себя выстроят: в городе-то вообще чуть больше трех тысяч человек живет, жилье новое потребуется уже тысяч на двенадцать, а то и на шестнадцать народу, причем сразу.

– А где они все сейчас живут?

– Ну я же пока туда не все шесть тысяч набрала, а только две и бессемейных. Летом во времянках жили, прямо на стройках, теперь десять домов уже выстроили, в них живут. Тесновато, конечно: по четыре-шесть человек в комнате, но успели до сентября еще четыре десятка фундаментов поставить, так что к началу зимы почти у каждого будет своя комната отдельная. Электростанцию полностью пустят, и три новых цеха закончат. К весне завод можно будет почти на полную мощность пускать, хоть и в одну смену поначалу…

– А что за электростанцию?

– А это пока от Арзамаса линию не протянули. Там на Пьяне неподалеку ГЭС была с двумя моими генераторами, теперь еще восемь ставят с паровыми турбинами. Африканыч говорит, что десять хреновых генераторов сильно лучше, чем вообще без электричества.

– Ты про все свои заводы такие детали помнишь?

– Нет, конечно, – рассмеялась Машка, – просто на всех электростанции одинаковые ставятся. Первая очередь – восемь генераторов, вторая и третья – по двенадцать. А раньше на всех заводах, где оборудование делалось, у меня как раз по два и стояло. Теперь-то в Яхроме придумали, как на одну турбину не по два, а по четыре генератора вешать…

Да, научилась Машка смотреть в будущее. Ну так не в первый раз… для меня не в первый. Но в любом случае меня такая ее предусмотрительность сильно порадовала: шансов на то, что всё получится, стало больше. То есть у меня шансов снова все испортить убавилось…

Двадцатый год стремительно заканчивался. В США Тедди Рузвельт с треском проиграл выборы неизвестному (по крайней мере мне) демократу по фамилии Маршалл. Ну да, три миллиона "новых" избирателей из бывшей Канады, "проданная Аляска", "русские хакеры"… то есть "русское лобби в Белом Доме" – в общем-то, как пел в свое время Ян Прайс, все меняется, но мир остается прежним. Потому что люди все так же с чавканьем лопают пропагандистские помои…

Томас Маршалл еще до официального вступления в должность заявил, что первым делом запретит беспошлинную торговлю с Россией. Вовремя заявил, за месяц в Ванкувере было продано около пятидесяти тысяч автомобилей, полугодовые запасы электробритв и наручных часов (их туда завозили осенью на весь зимний сезон), и много всякого разного другого товара. Лично меня до глубины души поразил какой-то луизианский застройщик, одномоментно выкупивший сто тысяч унитазов и двести с лишним тысяч разных фаянсовых раковин. Причем поразил не тем, что купил: продукция конкурентов была как минимум вдвое дороже. Поразил он меня тем, что для закупки он получил ничем не гарантированный (кроме, собственно, покупаемого товара) кредит в банке Моргана. А как он объяснял беллингхемским таможенникам, что все эти богатства он приобрел "для личного пользования"… нет, моей фантазии такое неподвластно.

Но все хорошее когда-то кончается, закончился и двадцатый год. Славе не удалось даже на четверть укомплектовать "отбираемые" у Машки заводы станками, но тут все упиралось во время, для изготовления станков зарубежцам потребное. Большую часть они грозились поставить следующей весной и летом, хотя и очень старались "планы выполнить досрочно". Понятно: все ожидали дополнительных заказов, и "передовики производства" получали гораздо лучшие шансы заказы эти перехватить. Но как ни старайся, выше головы не прыгнуть.

Забавно, но единственным из "полностью укомплектованных" стал Машкин завод именно в Сергаче. Но тут уж постарался Лихачев: арзамасский завод по новым Славиным планам должен был через пару лет выпускать уже по сто тысяч тяжелых грузовиков в год, причем изрядную часть станков он как раз из Сергача и должен был получить. А Лихачев боялся не дожить до обещанного "светлого будущего" и пролоббировал приоритетные поставки бельгийских станков именно в Сергач.

Еще в двадцатом году случился первый выпуск в Харбинском Политехническом институте. Самом большом институте в мире: мне его выстроил Сунь Ятсен – после того, как я предложил ему пообучать китайских студентов. Собственно, там только китайцев и учили, по две тысячи в год, на дюжине разнообразных факультетов. Не бесплатно, за каждого студента Китай платил двести золотых рублей в год, но работал институт не ради денег. То есть не совсем ради денег: на всех факультетах в обязательном порядке преподавался и предмет "экономические основы социализма", так что народ выпускался, с моей точки зрения, достаточно грамотный, и к России относящийся хотя бы с признательностью. А именно эти инженеры очень скоро станут китайской "элитой", которая поведет Китай… надеюсь, "куда надо" поведет: про просьбе Сунь Ятсена трое выпускников экономического факультета были взяты на "годичную стажировку" ко мне в Канцелярию и Славин Госплан. О двоих, правда, я никогда и не слышал, имена Чжу Дэ и Ли Дачжао мне ничего не говорили. Но имя одного из них мне показалось откуда-то знакомым: его звали Чжоу Эньлай.

Глава 74

Лев Станиславович если и волновался, то по внешнему виду никто бы этого не сказал. Да и чего особо-то и волноваться: обычный выпуск бывших уже студентов из института. Да и выпуск-то небольшой, только пара дюжин сумела закончить полный курс – ну а теперь они разъедутся по назначенным им местам работы и…

И, собственно, ничего после этого сильно не изменится, разве что примелькавшиеся уже физиономии этих оболтусов будут на глаза попадаться чуть реже. Но все равно обязательно будут, так как без института им еще долго будет не обойтись. Как, впрочем, и институту без них тоже: все же самый первый выпуск, и на том, что придумают эти выпускники, будут обучаться следующие поколения студентов. А они – обязательно придумают, ведь все направления грядущих исследований им давно уже расписаны…

Так что не обойтись им без этого очень удивительного института, ректором которого совсем молодой еще ученый согласился стать шесть лет назад. Тогда он, помнится, очень удивился предложению, ведь тридцатилетних ректоров вроде еще нигде в мире не было. Но после того, как канцлер (да, тогда еще канцлер) дал почитать ему небольшую брошюрку…

Сам институт был выстроен, наряду с четырьмя другими, внутри "лесного кольца" – то есть по специальному указу Канцлера, так как вообще-то строительство здесь было уже запрещено. Ну, не совсем запрещено, просто никому разрешений на таковое не давалось, да и существующие деревни и села потихоньку убирались и на из месте сажался лес. Или строился институт, с жилым городком, конечно: сам институт строился вроде как на свободном месте, а вот жилой городок поднимался там, где недавно еще была деревенька Беляева. Ну да, все эти "лесные" институты на месте деревенек строились: к ним, по крайней мере, новых дорог прокладывать не нужно было. И этот институт от прочих четырех отличался разве что тем, что на выделенных двадцати гектарах, окруженных традиционным забором, корпуса были выстроены по личному проекту самого Волкова. Проекту странному: стены из голого розового кирпича с огромными окнами, пять корпусов, соединенных переходами начиная со второго этажа… Тогда, шесть лет назад, бакалавра Коловрат-Червинского больше всего удивили размеры этих зданий, но теперь-то он понял, что очень скоро и их будет мало.

Как и мест в жилом городке, но там-то уже и новый дом для преподавателей ставили, и сразу два общежития для студентов… Тоже очень непривычных: каждому студенту полагалась отдельная и весьма немаленькая комната, со своим туалетом и ванной, на всех четырех этажах имелись по небольшой столовой и небольшому залу для отдыха, а в подвале – и спортивные залы. Было предусмотрено буквально все, что потребно для учебы и отдыха, в городке (окруженном вместе с учебными корпусами еще одним – уже пятикилометровым – забором) даже имелся отдельный кинотеатр – но и это имело смысл, ведь во время учебы студентам, да и преподавателям многим, фактически запрещалось территорию института покидать, за чем особо следила назначенная Волковым года три назад "проректор по режиму" Елизавета Афанасьевна. Недавняя выпускница Московского технического училища и, говорят, в недавнем прошлом личная охранница канцлера.

Да, этот самый "режим" в институте был весьма строг, но ни у кого, в институте работавшего или обучающегося, он неприятия не вызывал – просто потому, что все прекрасно знали, чем в институте занимаются и чему студентов обучают. В учебном институте номер четыре Канцелярии правительства России, именуемого (исключительно во внутренних документах Канцелярии) Институтом вооружений…

Двадцать первый год начался очень интересно. Причем главный "интерес" случился в Южной Америке. Вообще-то там всегда что-то происходило, но начало двадцать первого года "порадовало" самыми яркими впечатлениями. А началось все…

В общем-то, началось все еще в восемьдесят четвертом году, когда Чили откусила большие куски от Боливии и Перу. Тогда война закончилась, а небольшая спорная территория, согласно мирному договору, должна была провести плебисцит через десять лет для определения, кому она будет принадлежать. Но плебисцита не случилось.

Никита Обухов только на торговле рыбой уже неплохо поднял экономику Перу: ведь кроме хамсы в сети попадало и немало уже "приличных" рыб, этой хамсой питающейся, причем рыб на рынке более дорогих, так что денежки у него завелись ну очень заметные. А чтобы поток денежек сделать еще более сильным, рыбу требовалось как-то переработать. Дело-то не очень и трудное, вот только для работы нужны рабочие руки, которых ему сильно не хватало. Поэтому на севере Чили у него тоже было понастроено довольно много фабрик, но он проблемы с рабочими руками решал и более радикальными способами.

Патриотизм – он очень хорошо работает, когда есть чего пожрать, а если жрать особо нечего, то человек с радостью перемещается в места, где жратвы достаточно. И чилийские рыбаки, бедные крестьяне и прочий малоимущий люд с радостью (усугубляемой тем, что переезд Никита оплачивал и жилье на новом месте предоставлял весьма неплохое) менял гражданство. Эквадорский люд от чилийцев тоже в этом деле не очень отставал, что было совсем несложно, постольку в "новой отчизне" говорили на том же испанском языке.

К началу двадцатого года северные провинции Чили (как и южные Эквадора) обезлюдели, после чего Никита и рыбные фабрики "репатриировал" из Икике и Антофагасты (только из Чили, поскольку в Эквадоре у него фабрик не было). Но сейнеры его продолжали ловить рыбку вблизи чилийских берегов: ведь "не очень-то и вблизи", вообще в нейтральных водах. И в Чили такому положению дел очень обиделись. А, обидевшись, решили конфисковать оставшуюся фабрику, размещенную вообще в Арике – то есть как раз на "территории несостоявшегося плебисцита". Решили – и конфисковали, захватив заодно и с десяток базировавшихся там сейнеров.

Вот только ненадолго захватили: через неделю перуанская армия вошла в Арику и забрала все обратно. Чилийцы возмутились и объявили Перу войну. Тогда перуанский конгресс решил, что Договор от восемьдесят четвертого года чилийцы сами нарушили, поэтому отныне он считается ничтожным – и еще через две недели перуанская армия объявила о том, что "Антофагаста освобождена от оккупантов". Вообще-то она изначально была боливийской… но президент Обухов публично заявил, что "чужого нам не надо", и через несколько дней в Антофагасту вошли войска уже боливийские. Правда перуанская армия сугубо "на всякий случай" выходить оттуда тоже не спешила. Частично не спешила, а большая ее часть встала у двадцать пятой параллели (там, где проходила боливийско-чилийская граница сорок пять лет назад) и принялась ожидать там армию уже чилийскую.

Перуанская армия встала, конечно, не вдоль всей параллели, а только на берегу: там дальше были непроходимые горы. И слегка, метров на двести, все же мимо параллели промахнулись: расположились в лежащем чуть дальше "цели" поселке Папосо, где у Никиты раньше был рыбозаводик небольшой. Не нарочно промахнулись: оставшиеся в поселке жители (из которого почти половина народу уже в Перу переехали) решили, что "в Перу" к ним вернется работа и достаток, ну и настойчиво перуанцев пригласили – а отказываться-то вроде и неудобно… А так как до ближайшего чилийского города Тальталь было всего километров сорок пять, армию противника они дождались…

Попытка чилийского правительства "возбудить патриотический гнев" большого успеха не принесла: у многих чилийцев родственники уже перебрались в Перу и активно приглашали оставшихся "поменять жизнь к лучшему". Вдобавок информация о первой встрече армий у Папосо успела распространиться…

В Тальтале чилийских военных было около сотни человек, которые, собственно, и пошли отражать агрессию. Но у Папосо они первым делом увидели огромные плакаты с надписью "Чилийцы! Переходите на сторону зла! У нас вкусные печеньки! Не понравится – вернетесь обратно, никого держать не будем!". Насчет печенек – это, похоже, Алеша Белов что-то из моих книжек извлек. Может идея и не самая умная, но она внезапно сработала: лейтенант, чилийскими войсками командующий, решил сначала провести переговоры – умирать-то ему не очень хотелось. Сначала провел их сам, потом привел на переговоры всю роту: у перуанцев вкусно кормили и – что было гораздо важнее – у них было сколько угодно свежей питьевой воды. Ну а когда лейтенанту объяснили, что правительство и армия Перу ничего против простых чилийцев не имеют, а, напротив, желают им всяческих благ… Лейтенант лично съездил в Антофагасту (на автомобиле), поглядел, как там проводят время пленные солдаты тамошнего гарнизона – и сдался "явно превосходящим силам".

Однако все же определенный "патриотический порыв" возник в Сантьяго и в Вальпараисо. В особенности в Вальпараисо, ведь у Чили имелся практически непобедимый флот! Два броненосных крейсера британской постройки, два – американской…

"Британцы" первыми успели прибыть в Тальталь, с рейда которого они и собирались "уничтожать оккупантов в Папосо". Ну или в походы оттуда ходить, но спросить уже стало некого: оба крейсера прямо на рейде и затонули. Сами, безо всякой стрельбы – то есть сами сначала взорвались а затем сами и потонули. "Американцы" решили вернуться в родную гавань – но им это не помогло. Два крейсера точно так же мирно потонули уже на рейде Вальпараисо…

Вообще-то я отправил в Перу две новейших подводных лодки совсем не для нагибания чилийцев, но, как говорилось в старом анекдоте, "и так неплохо вышло". Янки, а особенно избранный президент, как стало известно, были изрядно опечалены тем фактом, что перуанцы как-то особенно дерзко стали игнорировать "доктрину Монро", и даже перетащили через Панамский канал в Тихий океан четыре линкора – но поведение чилийских крейсеров заставило Рузвельта объявить, что он, пока еще является президентом, не будет ввергать США в войну. А потом Штатам пришлось задуматься поглубже…

У Перу с Колумбией много лет уже были серьезные территориальные претензии друг к другу. Была между ними именно спорная территория, которую каждая страна считала своей. Небольшая, примерно в сотню тысяч квадратных километров – но споры долгое время шли в основном на картах, выпускаемых каждой из стран. Страны – спорили, а жители этих стран территории как-то пользовали, причем перуанцы пользовали гораздо больше. То есть колумбийцев на этих территориях просто не было – им тут делать было нечего. И все бы так и дальше продолжалось, но…

Перуанцы, включая лично Никиту Обухова, в джунглях Амазонии выращивали гевею. Много, а тут США начало поголовную автомобилизацию, каучука для шин потребовалось очень много – и колумбийцы решили, что пора бы споры урегулировать. Тем более, что армия перуанская сильно занята на юге…

К колумбийцам – со своими претензиями на Амазонию – присоединился Эквадор. И обе страны дружно напали (всеми силами, конечно) на Перу. Успели по паре небольших городов захватить, и даже помародерничли там немного. Однако – к некоторому разочарованию нападавших – еще два года назад по дороге из далекой России домой президент Обухов и простой венесуэльский гражданин Хосе Гомес подписали довольно секретный, но юридически значимый Договор о дружбе и военном сотрудничестве. Причем оба подписанта к Договору отнеслись трепетно и ко грядущему сотрудничеству тщательно готовились – в результате чего через десять дней после начала войны войска Обухова вошли в Кито, а войска Гомеса захватили Боготу. И четвертого марта двадцать первого года в городе Пасто Гомес и Обухов подписали Договор о границе между двумя этими странами. А вот стран с названиями "Эквадор" и "Колумбия" на карте больше не осталось…

Продолжение праздника перекройки карт случилось уже на следующее утро в Лиме (тут-то и пригодились Никите две подаренных ему "Пчелки"): президенты Перу и Боливии подписали "Договор об ассоциации". Как раз прошлым летом в результате переворота в Боливии президентом стал некто Сааведра Мальеа – сооснователь местной республиканской партии и умеренный социалист. Поскольку у него сразу же возникли резкие разногласия с сопартийцами (Мальеа почти сразу же ввел в стране восьмичасовой рабочий день, узаконил право на забастовку и фактически создал – сверху – профсоюзы), он, по недолгому размышлению, принял предложения Никиты о своеобразном объединении двух стран. Собственно, объединялась-то лишь армия… то есть сразу объединялась. Затем предполагалось постепенно (за пять лет) объединить и финансовую систему, но зато сразу снимались любые ограничения на хозяйственную деятельность граждан обеих стран на всей территории Ассоциации. Боливии с ее перманентным финансовым кризисом мощная подпитка из Перу была как нельзя кстати – тем более что нужно было и осваивать "возвращенные территории", а ее президенту она резко добавило популярности среди горожан, ведь Никита первым делом начал открывать "в дружеской стране" многочисленные "Ассоциативные народные магазины" с дешевыми продуктами и крайне недорогими промтоварами. Одновременно открывая и многочисленные "факториас" и "тальерас", то есть мелкие фабрики и мастерские.

Фабрики были в основном по переработке всяких продуктов в нечто пригодное для долгого хранения и дальних перевозок, так что на них Никита тратил в основном мои денежки… но меня склероз еще не победил и про "голод в Поволжье" я все еще не забывал ни на минуту.

А вот кое о чем я забыл. Совсем забыл, но мне все же напомнили. Лиза Антипова напомнила (она, выйдя замуж, фамилию менять не стала, сославшись на Юсупову: "почему княгине можно, а мне нельзя?"), назначенная, после окончания Технилища, на ответственную должность в новенький институт. Я ведь свою "альма-матер" так и не забыл, как случай представился – решил ее "восстановить"… Правда Федя Чернов, взглянув на мой "проект", заявил, что "эту раскоряку строить не будет", пришлось Мешкова просить. Тот еще раз уточнил насчет "внешнего вида", затем о бюджете справился…

И ведь знал же о пристрастиях Мешкова! Здания института он выстроил "точно по проекту", то есть снаружи они выглядели именно так, как я нарисовал. Зато внутри он оттянулся на славу: мрамор, травертин, габбро, гранит, еще фигова туча всякого разного, о чем я даже и не слышал. Ну и позолота где только можно и нельзя. Даже в столовой он умудрился раздаточную стойку золотом украсить… то есть, конечно же, нитридом титана, но кто там химический анализ-то проводить будет? Главное, что он в жилых корпусах все же позаботился прежде всего об уюте – но в целом народ "заботу" оценил положительно (то есть быстро к архитектурному выпендрежу привык и перестал на него обращать внимание). Да и немного поначалу этого народа и было: первый выпуск института, на который меня Лиза и позвала, составил всего два десятка человек. Чуть побольше, но трое остались в институте преподавателями, и это было в общем-то неплохо, поскольку именно преподавателей институту категорически не хватало. Хотя и студентов – тоже: напрямую в институт их не брали, приглашали тех, кто в другие успешно (в смысле ну очень успешно) экзамены вступительные сдал, причем приглашали опять-таки не всех, а лишь тех, кто прошел предварительный отбор у Линорова.

Ну и дальше "отбор" продолжался, причем совершенно "естественный": первая порция выпускников произошла из набора численностью в семьдесят пять человек. Жесткий отбор, столь же жесткий, как и режим – но здесь мне даже "троечники" просто не нужны: выпускникам института предстояло создать, причем буквально с нуля, новую науку. Не сразу, конечно, но как можно более быстро. О чем я им на процедуре вручения дипломов и сказал. А затем – снова вернулся к делам более насущным, то есть к голоду.

Голод – это хорошо… то есть хорошо, если о нем сильно заранее знаешь и есть время подготовиться. Вот только готовиться я начал наверное несколько странно – и тут опять "главную роль" сыграла Машка. Вообще-то сыграла она ее, скорее, случайно: просто ей для своих заводов постоянно не хватало электричества, а завод по выпуску "алюминиевых генераторов" по мощности сильно обгонял Яхромский завод паровых турбин. Вдобавок топлива ее электростанции на каждый киловатт потребляли почти втрое больше, чем "большие" электростанции. Ну а я – причем "совершенно случайно" – подсказал дочери нашей, как можно легко решить проблему пиковых нагрузок и недостатка топлива.

То есть проблему решали Жуковский, Ветчинкин, Сабинин, Уфимцев, еще фигова туча разных специалистов – даже Федя Чернов отметился и Николай Петрович Женжурист (правда, последний больше в роли консультанта, все же возраст…) А затем на высоком берегу Москвы-реки у Звенигорода – на высоте в полсотни метров над собственно рекой – появился пруд. С насыпными берегами в десять метров высотой, бетонированный… внизу от реки к холму был прорыт полукилометровый канал, от пруда к каналу протянулись четыре толстых бетонных трубы. А обратно – штук уже двадцать труб, керамических, но потоньше.

Вокруг пруда и по окрестным холмам выросли бетонные башни, по очертаниям похожие на Останкинскую телебашню (я кому-то из детей ее рисовал), в смысле только бетонную ее часть, а на каждой башне в красивой кабинке "аэродинамической формы" был такой стокиловаттный генератор и вставлен. Крутить его должны были пропеллеры с двадцатипятиметровыми лопастями, поэтому башни поднялись метров на семьдесят…

Поскольку ветер пропеллеры крутит только пока он (то есть ветер) дует, а электричество нужно "по другому расписанию", ветрогенераторы работали на расположенную внизу вышеупомянутых труб насосную станцию. В зависимости от силы ветра там включались (или выключались) многочисленные насосы, и все вместе они в принципе за сутки могли заполнить верхний пруд водой настолько, что четыре мегаваттных "нормальных" гидрогенератора могли отработать пять-шесть часов без перерыва. А если ветер был сильный (в меру, иначе ветряки просто отключались), то воды хватало даже на полсуток – правда, по заверениям синоптиков, такое счастье можно было ожидать дней пять в году.

Ну, Звенигороду четыре мегаватта "в часы пик" – это очень неплохо. А в целом… мне все же показалось, что Машку убедить удалось: за такие деньги (шестьдесят ветряков, больше квадратного километра, покрытого двадцатисантиметровой железобетонной плитой, километры труб и десятки – проводов) можно было получить что-то более существенное. Ломать, понятное дело, Звенигородскую гидроаккумулирующую станцию не стали, больше того, подключили всю конструкцию к Московской системе и ночами насосы работали "от сети", чтобы в нужный момент выдать уже сорок мегаватт (когда-нибудь в будущем, для чего на гидростанции предстояло поменять… все поменять, и насосы, и водоводы, и генераторы: плата за опыт, а опыт – он же бесценен… в смысле, бесплатным не бывает).

А завод по выпуску ветряков и завод по выпуску всей необходимой для их управления "автоматики" забрал себе Пузыревский, сказав что "гонять воду просто сверху вниз – дело бестолковое, а вот если с Севера на Юг, то весьма полезное". Ну да, ветер где-нибудь на Полярном Урале дует куда как шибче, чем в Подмосковье, а от Печоры до какого-то притока Колвы – двадцать километров в длину и пятьдесят метров в вышину. А то, что до упомянутого Урала еще полтораста километров – так провод-то, когда алюминия много, и не дорогой… С современными насосами один генератор – это (с учетом безветрия, плохих труб и водяной арматуры, всех прочих бед) – это в среднем кубометр воды в секунду в Каме летом и зимой, сколь ни странно, почти два. А если из Сухоны воду качать в Ветлугу, то – из-за двухсоткилометрового трубопровода – полкуба в секунду в среднем за весь год. Но если ставить по одному хотя бы ветряку в сутки, то через год вся эта система будет перекачивать пять кубических километров воды в год. Можно бы и больше – если, скажем, качать воду от Великого Устюга, но Пузыревский возжелал качать аж с Котласа. В принципе понятно, там уже Двина, а без нее зимой в Сухоне воды для перекачки сильно нехватать будет…

Еще у него сразу начались воспоминания о том, что в киргизских степях тоже ветры неслабые, а вот реки – строго наоборот… пусть сначала сделает в европейской части то, о чем договаривались, тем более "завод ветряков" у Машки делал одну лопасть в день. Ветряк в сутки – это были планы Нестора Платоновича на двадцать первый год… посмотрим, что из этого выйдет.

То есть я собирался посмотреть, но "отвлекся", а когда "привлекся" обратно, то оказалось, что Нестор Платонович ставит уже по два ветряка ежесуточно: Оренбургский завод лопастей делал много больше, чем Машкин. И половина ветряков предназначалась для перекачки воды из рек Тура и Исеть в Урал…

Воду качать в засуху очень полезно, в особенности весной и в первую половину лета. Но все же полезно ее качать в поля, а не из реки в реку. Да из рек ее качать можно когда там вода все же есть. Но Исеть надежд Пузыревского не оправдала: пересохла. Да и Тура… не совсем пересохла, так что кроме вреда никакой пользы от строительства водокачек в Сибири пока не оказалось – то есть с точки зрения "для победы над засухой" не оказалось. Если бы эти же башни понаставить вдоль Волги и Дона… но я как-то не сообразил "в прошлый раз" изучить карту засушливых районов. Да и сейчас ее изучать не стану: что-то мне подсказывало, что больше шансов "все переделать получше" у меня не будет…

А пока… пока в "закромах Родины" чем прокормить народ, найдется. Северная железная дорога – она, конечно, прямой путь к Норильску, который когда-нибудь обязательно появится. Но проходит-то она через вечную (и очень холодную) мерзлоту, так что если вдоль дороги выкопать подземные тоннели, то в них можно совершенно бесплатно много вкусного сохранить. А когда приспичит – сохраненное достать и по железной дороге быстро привезти куда надо.

Народ почувствовал легкий голод уже где-то в сентябре. По счастью, именно легкий: если Волгу и не удалось выкачать в поля целиком, то Дон чуть выше Ростова вполне можно было перейти вброд. Прилично "пострадал" и Иртыш: недостроенный канал на Караганду забирал из реки по сотне кубометров в секунду, а специально созданные "под перманентную засуху" колхозы под Павлодаром – уже раза в полтора больше. Но все же очень, очень много земли осталось без воды, так что "распечатать" закрома на Северной дороге пришлось уже в конце сентября.

Что было не очень-то и приятно. Не потому, что "жалко": в мерзлоте одной только чилийской хамсы лежало около миллиона тонн. Просто зимой-то мороженый продукт можно и в простых вагонах возить, а когда на улице устойчивый плюс, приходится всячески извращаться. Но тут как раз пригодились построенные "для перевозки винограда и дынь" вагоны-рефрижераторы. Правда их для такой работы оказалось не сказать что с избытком. Продукт мороженый ведь везли и с Дальнего Востока, так что вагон оборачивался в среднем дней за десять. Да и "дынно-виноградные вагоны" рассчитывались на двадцать четыре тонны груза… Но в "закромах" в них грузили тонн по тридцать, а затем эшелоны, составленные из таких вагонов, "проталкивались" по железной дороге на две с половиной тысячи километров в течение тридцати шести часов…

Проталкивались, потому что и локомотивы мощные были построены, и дороги правильными рельсами переложены, и диспетчерская служба отлажена. Поэтому даже в самых "голодных" районах люди получали не только хлеб или кашу, но и рыбу, мясо, молоко. Молоко было запасено "в особо крупных размерах": два предыдущих года его очень много закупалось в США, в сушеном виде. Вот только современные способы упаковки не позволяли сухое молоко хранить долго, вот и везли его сразу "в закрома". А теперь – отправляли оттуда в "голодающие" губернии.

К декабрю ситуация стала полегче: все же когда на улице мороз, особо можно и не извращаться. Народ вздохнул с облегчением, поскольку даже до самых закоренелых паникеров дошло, что голода, несмотря на засуху и неурожай, не будет. Ну если очень напряженно поработать, то действительно не будет…

Еще из "закромов" везли очень много корма для скотины. С кормами было проще, прессованное сено можно было возить невзирая на температуру. А хранили его "в мерзлоте" исключительно чтобы его мыши и жуки всякие не пожрали. Сена было запасено за три предшествующих года не сказать, чтобы с избытком, но вроде выходило, что массового падежа скотины из-за бескормицы тоже выйдет избежать. Вдобавок Богдо-гэгэн изрядно с кормами помогал, хотя перевозки фуража аж из Монголии были отдельным квестом. Это при том, что в Монголии никто особо кормами не запасался, скотина даже зимой "на подножном корму" выживала как могла – но степь там "большая и ровная", и простая косилка с моторчиком за день могла десяток гектаров выкосить. Ну а теперь араты по призыву "духовного лидера" перевозили запасы к железнодорожным станциям, которых там стало уже довольно много. Правда узкоколейных, и в Урге – куда дотянулась уже и "нормальная" дорога, сено перегружалось в обычные вагоны, а это было хотя и трудоемко, но все же выполнимо, и в целом задачка выглядела не очень сложной. В принципе, по любому одному продукту транспортная задача казалась довольно простой. Если же взять все перевозки вместе…

Я бы ни за что не справился бы с управлением перевозками провианта и фуража. Просто потому, что не смог бы держать в голове постоянно меняющуюся картину "срочных потребностей" в том или ином на территории половины России. И определять приоритеты этих самых перевозок – но, к моему удивлению, вся эта огромная "машина" работала практически без сбоев. То есть я бы удивился, если бы машиной не управлял человек, такую картину в голове умещающий: Первый секретарь Канцелярии. Мне иногда казалось, что он сидит в Секретариате круглосуточно: когда бы я туда не зашел, Иосиф Виссарионович был на месте, закопавшись в ворох бумаг, и почти всегда с кем-то бурно общался по телефону. Одновременно составляя тексты каких-то телеграмм, читая какие-то телеграммы, делая пометки на огромной, висящей на стене его кабинета, карте Державы… Юлий Цезарь удавился бы от зависти. Но я-то не Цезарь, а простой советский… канцлер. Поэтому, успокоившись насчет накормления страждущих, занялся своими, сугубо канцлерскими делами.

В общем-то, дело у меня оставалось одно. Два года назад я пообщался с группой товарищей… с высшими руководителями нескольких стран, почти случайно оказавшихся вместе в Москве. И – изложил им свое видение грядущего. Васил Коларов сразу согласился с моей точкой зрения, Гёнхо тоже согласился, но попросил дать ему "небольшое время", чтобы объяснить все подданным Коджона (да и самому императору заодно), а Хуан, что-то посчитав на пальцах, высказался более чем конкретно:

– Алехандро, ты говоришь очень интересно. Ты умеешь говорить интересно, поэтому-то ты и стал знаменитым писателем. Мне очень нравятся твои книжки, но в книжках у тебя все получается быстро, а в жизни быстро не получается. То есть быстро и правильно не получается: ты мне электростанцию обещал построить четыре года назад, а строить начнешь еще только через год. Я не в претензии, поскольку понимаю: жизнь – она сложнее книжек. И я тут посчитал… Мне нравится то, что ты предлагаешь, но сейчас это мы сделать не можем. Нужно подготовиться, и только когда мы все будем готовы… Как насчет тридцатого декабря через два года?

– Тогда двадцать девятого. Тридцатого заканчивается мой срок работы в этой должности.

– Как там у тебя было в книжке написано… вспомнил: вот умеешь ты уговаривать! Жди, я приеду сюда снова, только ты уж не забудь прислать за мной твой этот быстрый кораблик. Сеньор Никита, вы как, успеете?

Никита что-то неразборчиво буркнул, а затем – ни с того, ни с сего – попросил помочь ему с профессиональными войсками. На том и разъехались. А в конце декабря двадцать первого года съехались снова. Правда, к прежнему составу присоединились еще несколько человек: президент "ассоциированной республики Боливия" Мальеа и группа товарищей в чинах пониже. Один иностранец: специальный посланник Богдо-гэгэна VIII по имени Бодоо. И три гражданина России: генерал-губернатор Маньчжурии Юденич, военный губернатор Республики Конго полковник Линдегрен и капитан-губернатор республики Арафур Рудаков. И ровно в полдень по Московскому времени (чтобы и в Лиме уже наступило двадцать девятое) собравшиеся подписали Договор об образовании Союза Советских Социалистических Республик…

Глава 75

Ной Кейси сидел в буфете на втором этаже ресторанчика Last Stop и ждал братьев. Вообще-то второй этаж этого заведения в поселке со странным названием "Застава номер пятьдесят семь" считался служебным, но рейнджеров пограничной службы сюда пускали без вопросов. Как и братьев Ноя – хотя младшего, Тома, сюда бы пускали и без учета того, что он был братом мастер-сержанта. Том переехал к русским еще три года назад, купив за полсотни у какого-то бывшего канадца права на брошенный дом, и по закону "О праве на возвращение в принадлежащее жителям Канады жилье" мгновенно получил и новое гражданство, и, что было важнее, работу.

Хорошую работу: русские в двухстах пятидесяти милях к северу открыли какой-то рудник по добыче битума, и Том устроился там водителем тяжелого русского грузовика, таскавшего породу из карьера к железной дороге. Но когда у него родился второй ребенок, он переехал в ближайший к границе городок и устроился на работу в пассажирскую компанию… возил людей на автобусе от Заставы в город, которому русские дали обычное для них языколомное название "Khroostall'naya Gora"- точнее, в карантинный лагерь неподалеку от города. Конечно, работать Тому теперь приходилось с семи утра и до девяти вечера – зато днем у него было три двухчасовых перерыва. А если ты автобус водишь хорошо, то на самом деле перерывы получались уже часа по три – и Том мог много чем помочь жене, так что сам он новой работе радовался. И тем более радовался, что скоро обзаведется третьим ребенком: русские почему-то сразу после рождения нового ребенка рабочим своим давали и новую квартиру, хотя, по меркам Ноя, и нынешняя – три больших комнаты и огромная кухня, которую семья Тома использовала как столовую – была весьма неплоха…

Однако Ной ждал младшего брата вовсе не для того, чтобы поговорить о семье. Том на самом деле разбирался в автомобилях. Русские же автомобили иммигрантов (если они были все же не русского изготовления) дальше "Последней остановки" не пропускали, выплачивая им – независимо от марки и состояния авто – по пять рублей за машину. По цене металлолома, причем Ной сам видел, как эти машины в мастерской позади "Последней остановки" и в самом деле разбирали на металл… но прежде чем их разбирать, разрешали рейнджерам купить любую, если понравится – за десять долларов. Золотых долларов, так что машины требовалось выбирать тщательно, чтобы не прогадать. Ной оформлял их как "купленные на территории Соединенных Штатов", что даже не было неправдой: лейтенант Гаврюшина, начальница Заставы, вывесила перед дверью в "Остановку" приказ, гласящий что на территории перед дверью мастер-сержант Кейси олицетворяет американский закон с правом экстерриториальности по отношению к американцам. А то, что он покупал у соотечественников машины не лично, а, скажем, через посредника – это законное право любого гражданина США.

К тем, кто уезжал в Россию, Ной не испытывал каких-либо отрицательных чувств. Впрочем, и положительных – тоже, ведь большинство из них вели себя как идиоты, и вовсе не потому, что уезжали. Ведь о том, что с автомобилями их не пропустят, людей предупреждали по многу раз. И, как было известно Ною, в многочисленных русских консульских отделах, и по дороге к границе – но все равно больше половины приезжали к "Остановке" на своих колесах. А ведь в Эдмонтоне старик Кларксон покупал машины по двадцать долларов, а за некоторые предлагал и тридцать! Хотя… русские бумажные доллары иммигрантам меняли на рубли весьма скудно, а серебро вообще принимали "на вес", по двадцать пять копеек за доллар – а золотом Кларксон никому не платил. Однако и при таких раскладах можно было что-то выиграть – если не спешить, но этим идиотам лишь бы побыстрее!

Однако такие идиоты помогали Ною немного подработать к своей не ахти какой уж большой зарплате рейнджера. Он увидел через окно буфета, как через ворота пограничного забора въехал тяжелый грузовик Эда – старшего брата. Эд его тоже купил у русских, вместе с хитрым прицепом, на который легко грузилось пять, а часто и шесть легковушек. В Эдмонтоне-то их дороже двадцатки и не продать, а вот в Миннесоте, куда их отвозил Эд, с них можно было получить уже минимум пять-шесть сотен дохода. Ну, если правильно машины выбрать…

Остальные рейджеры из отряда Ноя тоже часто покупали автомобили, но у них выходило по одному-два в месяц, и перегоняли их в дальние штаты с помощью родственников своим ходом. Тоже неплохой бизнес, но он давал хорошо если полсотни с машины: все же автомехаников среди рейнджеров не водилось. А покупать машин больше – непонятно как их перегонять для продажи. Так что Ной очень радовался предусмотрительности старшего брата.

Даже пять сотен с одной поездки на троих – это очень неплохо, а ведь Эд автомобили возил три раза в месяц. Конечно, Кларксон вывозил их многими десятками, но на поезде возить дорого. Да и не набрать много дорогих машин, все же в большинстве эмигранты были людьми… скажем, небогатыми, так что прибыль он получал за счет одних лишь объемов своей торговли.

Том, как всегда по понедельникам, приехал на Заставу на час раньше расписания. А пока он выбирал машины, Ной, спустившись на первый этаж, положил в кассе русского банка очередные пять золотых двадцаток на свой счет (и на счете стало на сто пятьдесят рублей больше), еще одну двадцатку он обменял на тридцать рублей и, как и всегда по понедельникам, купил коробку русских женских чулок с названием, которое Ной даже и не пытался произнести. Чулки были сшиты сверху друг с другом, и почему-то они пользовались особым спросом у американских женщин: Эд сдавал их в какой-то магазин в Миннесоте по доллару за пару. А тут он покупал их по тридцать центов – но это только за золото так дешево получалось. Серебро в магазине русские принимали по двадцать пять копеек за доллар, бумажки и мелочь вообще не брали… Том говорил, что в городе вроде и бумажные деньги переселенцам меняли, только в очень небольших количествах. Поэтому золотых монет в штате уже было и не найти, но в Миннесоте Эду удавалось ими разжиться. Точнее, автодилер, который забирал у него машины, где-то их находил…

Продавщица (симпатичная, чертовка!), протягивая Ной коробку, как всегда пошутила:

– Примеривать будете?

Ной, как это уже стало привычным, ответил:

– Не на кого, может вы мне с примеркой поможете?

У дверей хрюкнул, затихая, мотор, а зал вошли очередные… Том называл их "переселенцы" – но у него работа такая, требовалось быть вежливым. Увидев рейнджера, немолодой мужчина направился к нему, протягивая зажатые в руке паспорта.

– Это не ко мне, русские пограничники сидят вон там, за дверью…

Иногда Ной сам думал об окончательном пересечении границы: в стране дела шли неважно и с каждым днем становилось хуже. По крайней мере этих… "переселенцев" становилось все больше: Том из Заставы в лагерь делал по шесть-восемь рейсов за день. Но русские не принимали никого старше пятидесяти, а перевести деньги родителям, оставшимся в Аризоне, из России невозможно: Том уже не раз проверял. Да, пока ему удавалось скупать (понемногу, в основном сэкономив кое-что с зарплаты) у переселенцев "бумагу", ввезенную теми "сверх обменного лимита" и Эду довольно часто удавалось поменять ее на золотые двадцатки – но тут доход был скудноват: родителям, конечно, небольшая помощь от младшего сына – но это же всего лишь личное дело братьев, один из которых странным образом получил "право экстерриториальности" от русской леди. Да и с Эдом они могли подзаработать только пока Ной был начальником пограничного поста…

Пока Ной ожидал Тома, дверь к пограничникам открылась и оттуда вышла приехавшая еще утром семья. А сверху, из буфета, спустились недовольные рейнджеры: им предстояло отконвоировать неудавшихся "переселенцев" обратно в США. У русских действовал закон, который еще их император принял. О нем тоже русские всех предупреждали, но почему-то кое-кто считал, что их закон не коснется. И эти, видимо, тоже так считали… будучи южанином, Ной считал иудеев хуже негров и на месте русских поступал бы так же. Но на своем – он такую избирательность не одобрял: уж лучше бы они все уехали.

Том вернулся в зал и Ной, вздохнув, взял у него из рук "квитанцию" и пошел в кассу банка платить за очередные шесть автомобилей. Интересно, хватит ли времени накопить на давно уже приглянувшуюся ему "Акулу"? Хорошо бы: шериф, у которого трое мелких бегает, предпочитал русскую детскую одежду, которая теперь стала втрое дешевле отечественной, и он поможет оформить покупку задним числом. Но в последний раз дилер жаловался, что с огромным трудом смог найти для Эда только двадцать одного "орла"…

Безусловно, янки были просто в шоке от изменений на карте Южной Америки. И – будь у них такая возможность – они бы приложили все силы для восстановления status quo. Вот только возможности у них внезапно не оказалось.

Маршалл, как и обещал, первым же своим указом денонсировал Договор о приграничной торговле. Что было, в общем-то, разумно: в карманах "приграничных покупателей" через границу в год утекало миллионов девяносто золотом. "Приграничные" американцы тяжело вздохнули, прикидывая свои потери от таможенных пошлин на закупленные товары – но на следующее утро узнали, что никакие потери им не грозят. Вообще не грозят: начиная с пятого марта на территории Русской Канады торговля перестала принимать у янки доллары в любом виде. А на рубли их меняли только иммигрантам, причем лишь один раз и понемногу. Впрочем, и пускать на свою территорию американцев без специальных виз русские перестали.

Сама по себе приграничная торговля (точнее, отмена таковой) нанесла некоторый ущерб лишь американским "челнокам", но это было лишь наиболее заметной простому населению частью неприятностей. А часть незаметная (и гораздо более объемная) для янки оказалась гораздо более неприятной: полностью прекратились закупки американской промышленной продукции и разнообразного сырья. А это был уже очень неслабый удар ниже пояса: одна только Машка раньше закупала станков и разнообразной иной продукции миллионов на десять в месяц, а всего за год Россия приобретала в США всякого разного почти на полмиллиарда долларов. Если считать деньги не по Марксу, а рассматривать их как эквивалент вложенного труда, то без работы из-за отсутствия русских заказов остался почти миллион человек: средняя зарплата квалифицированного американского промышленного рабочего колебалась в районе пятисот шестидесяти долларов в год. Раньше колебалась, а когда стало много безработных профессионалов, зарплату оставшимся можно и сократить. Процентов на десять минимум… для начала.

Миллион – это само по себе овердофига, почти три процента заокеанских пролетариев остались без работы. Но ведь раньше-то этот миллион рабочих деньги под подушку не прятал, он на эти деньги покупал еду, одежду, за жилье платил, использовал всякий транспорт… обеспечивая тем самым работой еще два с лишним миллиона человек, поскольку первыми работу потеряли в основном самые высокооплачиваемые машиностроители. И выходило, что Маршалл одним указом лишил работы десять процентов трудящегося населения. Ну да, я ему в этом помог как мог, но тем не менее.

Но я же не могу оставить человека наедине с внезапно свалившейся ему на голову бедой! Поэтому (пользуясь преимуществами госмонополии на внешнюю торговлю) я разрешил поставки любых товаров в США исключительно за золото. Сам себе тоже создал непреодолимые трудности – чтобы Маршаллу не так обидно было, нынче-то объемы сбыта американцам русских унитазов и посуды упали практически до нуля. Но мне унитазы эти и самому пригодятся, ведь полтораста миллионов жителей России пока сидят… да, без унитазов, на корточках. А в США наступил как раз дефицит унитазов, что цену на столь необходимый товар подняло почти втрое. И если раньше рабочий (который работает) мог себе покупать унитаз хоть каждую неделю, то теперь…

Теперь цены на огромное число товаров выросли почти в полтора раза всего лишь за пару месяцев. Причем и на те, которые янки сами производили в изобилии. Вот так смешно работает капиталистическая торговля: подорожал – по совершенно объективным причинам – один, хоть самый маловостребованный, товар – и все остальные тоже дорожают, хотя никаких причин для этого вроде бы и нет. А из-за моего новведения американский рынок одномоментно лишился примерно пяти процентов всякого дешевого товара.

Цены растут, а спрос на товары, соответственно, падает. Спрос падает – и уже оптовые цены на товары, которые долго не хранятся, падают еще быстрее. К лету цена на основные виды продуктов рухнула вдвое – и половина фермеров не смогла расплатиться с банками по взятым кредитам. Чтобы хоть как-то избавиться от долгов, фермеры стали распродавать все, что не является абсолютно необходимым. Например, автомобили, трактора… Если можно купить автомобиль за сотню долларов или трактор за пару сотен, кто будет покупать машину за пятьсот или даже за триста? И тем более трактор за тысячу? Генри Форд остановил свой тракторный завод в конце августа – поскольку непроданные трактора заняли всю свободную территорию вокруг завода, а к концу сентября в США встало уже более сорока автомобильных заводов. Ну а станкостроительные заводы десятками в неделю останавливались еще с весны…

Вишенкой на американском тортике стал массовый падёж банков: ведь если кредиты не возвращаются, то у банков не оказывается денежек, которые необходимо когда-то вернуть вкладчикам. А если у вкладчиков внезапно возникает острая нужда в деньгах, поскольку зарплаты нет, а кушать хочется, то…

Хорошо быть таким умным! Как Слава Петрашкевич умным – который, собственно, всю эту схему и придумал. Качественно придумал и воплотил, ведь все предыдущие контракты с американцами на поставки всего нужного закончились в течение одного лишь февраля. И он уже приучил янки к мысли, что один контракт заканчивается, а через две-три недели (после того как продукция в России получена и проверено ее качество) заключается новый – но внезапно новый-то и не заключился! Причем Слава не поленился, каждый из контрагентов получил от него вежливое письмо со словами "спасибо за сотрудничество, и нам очень жаль, что теперь оно из-за вашего президента закончилось. Насовсем…"

"Насовсем" закончилось еще кое-что. Павел Демин к Новому году распродал остатки своих активов и благополучно перебрался домой. А Алеша Белов, продав все свои американские консервные фабрики, поток консервов с "зарубежных" рынков срочно перенаправил в Россию (ну ведь голод же!) и обосновался вместе с супругой в Перу. Перетащив при этом металлургическое производство из Австралии в Россию… и не совсем в Россию.

Ну да, домны перевезти – занятие не для слабонервных. Но если эти самые домны уже начали от старости рассыпаться, то новые взамен можно ставить в том же месте, а можно и совсем в другом. Конечно, если в другом ставить, нужно перевезти в это другое место механизмы – элеваторы, насосы и прочее добро, еще для работы пригодное – но это не очень-то и дорого. И конверторы перевезти тоже не очень сложно – как и рабочих, которые возжелали переехать вслед за заводами. Правда, таких оказалось довольно немного… но это – пока. Пока новые домны ставились на Йессо, в Косоне рядом с Пусаном, в Мукдене и Гирине. И – в новом городе "Большой Камень", поднимающемся – одновременно с домнами – на берегу одноименной бухты.

Главное, что нарастающая "великая депрессия" в Америке не позволила США вмешаться в творящееся на юге континента. Не позволила быстро вмешаться, а подписание Союзного договора поставило янки вообще в тупик. Одно дело – воевать с какой-нибудь банановой республикой, и совсем другое дело – с государством, существенно превосходящим тебя буквально во всем…

Ну что… мавр сделал свое дело мавр может уходить. После подписания Союзного договора я выступил по радио, рассказал народу о новом достижении… заодно уж сообщил, что Держава как-нибудь пару недель проживет без Канцлера потому что выборы оного состоятся в середине января. По новой Конституции, принятой единогласно Верховным Советом через час после создания СССР, канцлера будет выбирать Съезд народных депутатов. А депутаты – тоже люди, им тоже хочется попраздновать… и Старый Новый год – тоже.

Хотя официально Конституция была принята двадцать девятого, опубликована она была еще в октябре. Проект был опубликован, к которому вчера добавили пару абзацев о членстве страны в новом Союзе. И выборы депутатов тоже уже провели, из расчета один депутат на двести тысяч человек. Все равно получилось много, чуть меньше тысячи ста депутатов. Но страна-то растет!

Причем население стало расти гораздо быстрее – за счет иммиграции. Слава все же превосходный статистик, он и это смог просчитать. И заранее озаботился о постройке иммиграционных лагерей, где бегунцы из пораженной депрессией Америки срочно изучали русский язык. Три месяца – и уже владеющий Великим и Могучим экс-американец (если он обладал нужной Державе профессией) отправлялся усиливать индустриальную мощь страны. А не обладающей таковой, но русским уже владеющий, срочно профессией овладевал. За неполный год через Тихий океан переехало чуть меньше полумиллиона человек, а за следующий, по предположениям Славы, переедет еще миллион: депрессия в США лишь нарастала, а кушать хочется невзирая на национальную экономику. А так как тем же финнам даже язык учить не требовалось, то в принципе поток мог и превзойти Славины ожидания. Хотя… наверняка Слава и это учел: ведь смог же он как-то русский город Львов заселить приехавшими из Америки обратно на Родину русинами.

Впрочем, пока новые иммигранты права голоса не имели, на полную натурализацию им отводилось три года. Хотя это вряд ли отразилось бы существенно на выборах: полмиллиона вернувшихся после войны в Пруссию немцев почему-то ни одного немца-депутата не выбрали. Слава этот странный факт объяснил тем, что немцам и с русскими властями неплохо живется, и вероятно он был прав: даже в финских губерниях депутатов-финнов было избрано всего одиннадцать человек.

Слава – вообще молодец, нашу национальную экономику тащит вперед как пара паровозов сразу. А я… я сделал, что мог. И теперь имею полное право заниматься всякой фигней сугубо для собственного удовольствия. Когда я об этом сообщил жене, она радостно рассмеялась, а затем поинтересовалась:

– Надолго?

– Что "надолго"?

– Ну уезжаешь надолго? Фигней этой своей заниматься? И куда собираешься? Может и мне будет интересно съездить.

Мне тоже было интересно. В смысле интересно куда: вокруг так много этого самого интересного! Те же подводные лодки… в Перу их было только две, а ведь сейчас Северная верфь готовила к спуску сразу четыре таких же! Ну, почти таких же. А ведь это я их придумал!

Ну как придумал: оказывается, идея двухкорпусной лодки никому в голову пока не пришла, а ведь это прорыв в подводнолодкостроении! Сразу на порядок упрощается какая-то проблема продольной балансировки корабля, прочный корпус можно делать действительно прочным. А литиевые батарейки – тоже своеобразный "прорыв". У них, конечно, есть проблема контроля перезаряда… но Степан контроллер заряда уже давно придумал! Еще я "придумал" обклеивать лодку резиной. Вот только я думал, что это "от шума", а оказалось, что резина довольно заметно снижает и волновое сопротивление лодки – то есть она дальше плывет. Или быстрее плывет, что тоже неплохо. А "моя" идея сделать акустические локаторы… подводная лодка может стрелять на шум без поднятия перископа!

Честно скажу: я даже не знаю, кто у Крылова эти гидролокаторы изобретал. И кто придумал поставить их непосредственно на торпеду. А вот ставить на торпеду батарейки, чтобы на поверхности следа торпеды не было видно – моя идея. В этой жизни моя…

И уж совсем моя идея – делать для подлодки моторы и генераторы с серебряными обмотками. А что? Серебро дешевое, его хватает. Даже с избытком: переезжающие в Россию американцы из-за недостатка золота серебряную монету ввозили буквально пригоршнями, а иногда – и ведрами.

Но у меня-то идей, оказывается, очень много было. Тот же Грумант… в тамошнем угле золы не очень-то и много, зато в золе много германия. Я об этом где-то в детстве слышал… а теперь узнал, что в ней и галлий есть, и еще что-то… И институт кристаллов сумел как-то повторить синий диод. Светодиод, и теперь большая лаборатория пыталась изобрести диоды другого цвета. С синим-то ясно: я в лабораторию отдал одну лампочку из моего фонаря, а там же как раз синий свет люминофорами "обеляется". Я им – после того, как у них свой уже диод засветился, хотя и едва заметно – прочитал лекцию о диодах (то есть рассказал, что диоды бывают и не светящиеся), про n-p-переходы поведал, про транзисторы. И, хотя я сам не совсем понимал, как транзистор работает, ребята что-то сделали. Причем уже от исследования лабораторных образцов начали переходить к разработке технологии массового их изготовления. А Степан их подгонял как мог: сообразил, что с этими транзисторами он свою вычислительную машину сможет сделать и поменьше, и сильно быстрее работающую.

Но подлодки и без меня построят, можно на них поглядеть, конечно – но и попозже тоже можно будет на них глянуть: моряки решили их пару десятков завести. Так что это дело несрочное, а с транзисторами… еще более несрочное: там пока и глядеть-то особо не на что, разве что в микроскоп… успею.

А вот новый самолет… Два юных выпускника Технилища – племянник Жуковского Саша Микулин и его приятель Володя Добрынин очень творчески переосмыслили концепцию турбовинтового двигателя. Они же Инженеры! А раз инженеры, да еще с большой буквы, то решили "превзойти" Нольде. И – превзошли! У них мотор получился поменьше, попрожорливей… температура перед "горячей" турбиной к них была всего тысяча четыреста… зато двигатель в тысячу триста сил в их исполнении обходился всего лишь в двести с небольшим тысяч. Они вместо дорогущего боразона для изготовления лопаток стали использовать недефицитную окись циркония, для напыления той же окиси на лопатку вместо дуговых ламп и сапфировых линз стали эту окись испарять электронной пушкой. Еще по мелочи напридумывали всякого – не сами, конечно, у них в КБ разных инженеров работало за сотню человек, да и "смежники" суетились как могли – а Николай Поликарпов их двигатель поставил на свой "сибирский самолет" вместо забелинского в девятьсот пятьдесят сил. Я когда фотографию этого самолета увидел, решил, что "не один я попал": самолетик выглядел как "Ан-2". Только, похоже, чуть побольше "прототипа": четырнадцать метров в длину и двадцать в ширину. Размеры "прототипа" я не помнил, но то, что в нем точно не было четырнадцати пассажирских кресел, был уверен. С новым двигателем самолетик на метр примерно с носа вырос, зато он на двухстах пятидесяти километрах в час мог пролететь почти две тысячи этих километров…

Очень интересный самолетик получился, да и мотор отдельно интересен не меньше. Но – только в плане "чисто позырить": в самолетах я понимал все же не очень много, а в турбомоторах – вообще почти ничего. Ну, по мелочи разве что: "Инженерам" этим я рассказал все, что знал и про моторы просто реактивные, и про двухконтурные. В смысле, что двухконтурные лучше тем, что через них больше воздуха пролетает и оттого тяга повышается, хотя уменьшается скорость. Почему так – не рассказал, поскольку и сам не очень понимал, однако Инженеры вроде как поняли, о чем я говорил… а насколько поняли – я узнаю чуть позже. После того, как они запустят свой моторный завод в Омске: да, Красная Армия всех сильней, но я параноидально предпочитал ставить важные заводы подальше от европейских границ Державы. Меня пригласили на закладку этого завода, но я лучше на пуск туда скатаюсь…

Можно было скататься в Красноярск, меня тамошний ученый люд специально пригласил на пуск новой электростанции. Туда точно надо съездить, но туда – без Камиллы: женщина-химик мимо тамошней химии ведь спокойно не пройдет, поэтому пусть туда вообще не ходит.

Основой столь бурного роста черной металлургии у Машки стало то, что для него (роста в смысле) не потребовалось наращивать добычу коксующегося угля: местпромовские металлурги творчески воспользовались опытом Красноярского металлургического комбината, на котором уголь использовался вообще бурый, да и то в очень скромных количествах. Руду туда возили со средней Ангары (ее там еще Паллас нашел), уголь рыли вообще неподалеку (полтораста верст – это для Сибири очень даже близко), а все остальное…

Двести мегаватт с Казачинской электростанции в запрятанном в горе в тридцати верстах от Красноярска электролизном заводе уходили на добычу из воды водорода. Который по двадцатикилометровому водородопроводу поступал как раз на металлургический завод, куда по отдельной трубе и кислород доставлялся. Чтобы все работало, из бурого угля на построенном там же "коксовом заводе" добывался сначала коксовый газ, питавший местную химию, а затем – из ни на что не годного буроугольного кокса – светильный газ. Который – как раз нагреваемый кислородно-водородными горелками до тысячи градусов – и восстанавливал чистое железо из окатышей. Понятно, что для выделки стали из такого железа нужен все же углерод, но его-то как раз "добывали" из привозного чугуна, благо доменный процесс пока считался основой черной металлургии и чугуна было много. Это – в Красноярске, и там на непригодном для металлургии угле делали почти три миллиона тонн стали. А в других местах дочь наша светильный газ грела тем же "непригодным" коксом, и стали вырабатывала уже восемь миллионов тонн. Буквально "из отходов", но ведь и водород под Красноярском был отходом.

Менделеев все же был действительно гениальным химиком, даже скорее физхимиком: он много лет назад еще предсказал, что если смешать водород и воду, а затем нагреть смесь до тысячи градусов, то после охлаждения смеси получится вода и водород. Почти такие же, как и до нагрева – но именно что "почти": в получившемся водороде будет сильно меньше дейтерия. Которого, естественно, станет больше в воде – потому что "связь химическая" у дейтерия "более сильная". При электролизе, наоборот, дейтерия в газ уйдет меньший процент – и если процедуру повторять достаточно долго, то можно получить почти чистую тяжелую воду – для чего, собственно, электролизный завод и был выстроен.

А много тяжелой воды позволяют построить ядерный реактор на совершенно необогащенном уране! И кипятить в нем воду для атомной электростанции! Меня, собственно, и приглашали на пуск первой такой электростанции… в смысле ядерной. Правда, не на природном уране и не на тяжелой воде: пока что инженеры придумывали как без остановки реактора из кипящей при ста атмосферах тяжелой воде вытаскивать отработавшие ТВЭЛы, вставлять вместо них новые, и при этом не допустить ни потерь дорогущей жидкости, ни облучения столпившихся вокруг граждан. Мысли у них были, причем во множестве – реализации этих мыслей пока не было, и до тяжеловодного реактора было как до Пекина… в позе пьющего оленя, например. Но атомная электростанция уже была и даже иногда работала. Просто совсем другая.

Четырнадцать лет назад я купил у супругов Кюри двести миллиграммов чистого радия, чему сильно поспособствовал работающий тогда у них молодой русский "стажер-исследователь" Лев Коловрат-Червинский – нынешний ректор Института вооружений. Через полгода лаборант находящегося неподалеку от Красноярска института Лейба Давидович Бронштейн очень аккуратно завернул покупку в фольгу из бериллия и поместил получившуюся двухметровую трубочку в другую трубу. Трубу из сплава циркония с ниобием, в которую были плотно упакованы таблетки-бублики из окиси тория. Я же помнил, что в классическом ториевом цикле один нейтрон порождает шесть альфа-частиц, а сделать из них снова нейтроны поможет опять бериллий, в который внешняя трубка была тоже завернута.

Ну, забыл я, что уже на первом шаге этой самой "трансмутации" период полураспада составляет больше пяти лет, и уж совсем из головы вылетело, что "ториевый цикл" – это "просто свод указаний, а не жестких законов" и изрядная часть реакций идет "мимо цикла", а в результате изделие излучает очень много чего всякого разного. В общем, когда в институт пошел уран из Катанги, Иудушка Троцкий окончательно переехал в хранилище радиоактивных отходов.

Бочка с ториевыми элементами быстро заполнялась, всяки бяки из нее усиленно озонировали воздух вокруг, так что когда выделяемое нагревателями тепло стало заметно, ко "Льву Революции" присоединилась и людоедка Залкинд. Должна же быть хоть какая-то польза от революционеров… и от национально-озабоченных борцунов – тоже, поэтому потихоньку туда же отправились Свердлов, младший Пилсудский, Иона Акимов, еще с полдюжины мерзавцев. Честно говоря, я мечтал туда же и Железного Феликса отправить, но не случилось: он покинул бренный мир еще в пятом году, пытаясь отстреливаться от полиции при аресте какой-то "революционной" банды…

К двенадцатому году в бочке – изготовленной из химически чистого железа с добавками химически чистого же углерода и одноименного хрома (я не придумал иного способа получения стали, полностью свободной от кобальта) – стержней накопилось уже порядка трех сотен, а в них – в бериллиевых трубочках – радия уже собралось порядка двадцати граммов. Не зря же я урановые рудники в Катанге так задорого покупал… впрочем, уран я вообще почти весь в мире скупал, даже тот, из которого радий весь вытащили. Ну а из которого не вытащили, очищал "своими силами" – причем оказалось, что в России специалистов по добыче радия было… достаточно, в общем. Я тогда с некоторым удивлением узнал, что в Ташкенте еще с лета четвертого года радий русские умельцы добывали, причем из "местного сырья". Но, поудивлявшись, "умельцам" предложил перейти на более "промышленные методы", за "промышленную" зарплату и в более подходящем месте…

Ториевый "реактор" я решил выстроить вовсе не имея в виду построить атомную электростанцию на тории. Хотя реактор этот уже электричество и выдавал: в бочке вода нагревалась почти до ста десяти градусов, и приспособленный к ней генератор оказался вполне себе работоспособным. Тоже "гениальное изобретение" тамошних инженеров: капсулированная турбина крутилась парами не воды, а обычного эфира, так что даже девяноста градусов хватало чтобы "все вертелось". Правда выдавал этот генератор около десяти киловатт – ну хоть на освещение "реакторного зала" хватало. И – на освещение соседней чисто химической лаборатории, в которой из проработавших в реакторе девять месяцев таблеток добывался ценнейший металл – уран. Но в отличие от одноименного (и гораздо более дешевого) металла из Катанги этот был весь двести тридцать третий… Пока он добывался исключительно "впрок", хотя – чтобы и от него была какая-то польза – "хранился" он тоже внутри новых ториевых "нагревательных элементов": излучал-то он уже непосредственно столь нужные мне нейтроны.

Но основным назначением "реактора" было, сколь ни странно, обучение немаленькой группы тщательно подобранных молодых физиков физике именно ядерной. Её я, конечно же, не знал – но обучение в "ядерном институте" все же дает какие-то базовые знания, а общение с сокурсниками со смежных факультетов знакомит и с какими-то "перспективными идеями" – чаще всего быстро дезавуируемыми с помощью википедии и ютуба. Но иногда и такое зыбкое "знание" позволяет "двинуть науку" – по крайней мере указать, "в какую сторону копать надо". Ну, примерно указать – а уж детали пусть физики сами открывают. Под руководством "опытного ученого" со знаменитой русской фамилией Коловрат. Семь лет назад его, только что вернувшегося их Франции, я попросил возглавить профильный институт – его, потому что других "опытных" я тогда просто никого не знал. Лев Станиславович поначалу отказывался – поскольку я заранее предупредил о куче обязательных ограничений, среди которых "самым мелким" был полный и абсолютный запрет на любые публикации результатов исследований. Но так как сама концепция "сохранения государственной тайны" его не смутила, я свозил его в Векшин, показал таблицу Менделеева на стене Института Суворовой, вкратце пояснил, зачем там сияют разноцветные сапфиры… а потом дал почитать написанную мною "Инструкцию по технике безопасности при работе с радиоактивными веществами". Судя по всему, парень физику учил тщательно, почти все написанное понял. Только поинтересовался, как я вычислял критические массы…

Получив ответ, что "опытным путем, а всю теорию как раз выпускникам института вместе с преподавателями придумать и предстоит", он предложение мое принял. И вместе с подобранными им же преподавателями, а затем и со студентами (начиная курса так с четвертого) эту теорию и стал придумывать. Весьма, как мне показалось, успешно, благо "авторитеты" на мозги не давили, поскольку в институте вообще Лев Станиславович был самым "старым", а большинство не то что студентов, но и преподавателей были моложе двадцати пяти. И наукой молодежь занималась, не побоюсь этого слова, яростно.

Впрочем, сейчас наука вообще оказалась "в тренде": иногда казалось, что в России учатся буквально все. Ну детишки-то – понятно, школа (по крайней мере четырехлетка) стала обязательной. Только вот как раз школ-четырехлеток в стране было теперь меньше десяти тысяч, остальные потихоньку превратились в семилетки, а около двадцати тысяч стали уже десятилетками. Но в старших классах обучалось народу куда как больше: после семилетки очень многие шли работать потому что "кушать хочется", однако больше половины этих ребятишек тут же записывались в вечерние школы. Да и много "старых рабочих" осознали, что "лишних знаний не бывает": на более высокооплачиваемую работу брали людей, и знаниями обладающих более обширными.

Особо образование внезапно стало цениться среди девочек: молодые инженеры, большей частью уже не дворянских статей, предпочитали и в жены брать девушек "из народа", но все же не дур деревенских. И десятилетка стала для этих самых "дур" как бы пропуском "в лучшую жизнь", а, скажем, студенческий билет медицинского института – вообще "оплаченным местом в партере". Впрочем, и студбилет педагогического тоже вполне себе котировался…

По-моему, вся эта роскошь образовалась в значительной степени благодаря усилиям Зинаиды Николаевны, ведь чтобы все эти школы могли существовать, их требовалось обеспечить учителями – и Госкомитет по образованию и культуре учителей подготовил. На первый взгляд – ну, неплохо выполнили свою работу, учителей выучили… полтора миллиона человек за пятнадцать лет! Только вот с высшим образованием их пока набралось хорошо если полсотни тысяч, а остальные… да, вполне могут в начальной школе преподавать. А если самообразованием занимаются с помощью всяких заочных курсов, то и в семилетке. Но физику – хотя бы для семилетки, или химию, биологию ту же – тут требуется именно профильное образование, и образование высшее. Да, тут еще работать и работать!

Хорошо, что не мне: я свою задачу выполнил. И со спокойной душой в первый день Съезда депутатов этим самым депутатам сообщил, чтобы на меня они больше не рассчитывали – а заодно рассказал, кто, по моему мнению, с работой вполне прилично справиться может. После чего, обсудив с женой "перспективы активного отдыха", мы стали собирать чемоданы: надо же хоть раз в жизни посетить новые русские земли! Один чемодан даже успели собрать – но поездку пришлось отложить. Ввалившаяся к нам Машка принесла сенсационную новость: на Съезде был избран новый канцлер…

Глава 76

Виталий Григорьевич заметно волновался – впрочем, все в зале управления чувствовали себя несколько, скажем, напряженно. Почти все: гость – единственный из присутствующих в зале, кто в проекте не участвовал – мало что сам был совершенно спокоен, но и других всячески успокаивал:

– Ну что вы, Виталий Григорьевич, так дрожите? Опасаетесь что не получится? Смотрите на вещи проще: сейчас не выйдет – получится в следующий раз. Или в следующий за следующим. Какая разница?

– Возможно вы и правы, но если посмотреть, сколько на этот проект уже потрачено средств…

– Ну давайте посмотрим. Во-первых, средств именно на этот проект потрачено немного: что вы тут дорогого-то увидели? Алюминиевую бочку? Стеклянную крышку?

Виталий Григорьевич хмыкнул. Каждое из семи стекол крышки стоило чуть больше десяти тысяч, к тому же крышка была трехслойная… впрочем, если считать все затраты на проект…

– Ну бочка-то и в самом деле недорогая…

– А все прочее никуда не денется, так что по этому поводу переживать смысла нет. А во-вторых, мне кажется что здесь вообще нечему "не получаться". Единственно, что может сломаться – это манипулятор, а чтобы его сломать, не хватит сил у всех присутствующих. Так что волноваться перестаем и приступаем к работе. Мы все знаем, что все получится, так давайте сократим время ожидания совершенно положительного результата…

Волноваться Виталий Григорьевич, конечно же, не перестал – но ждать и в самом деле было глупо, так что он отдал команду оператору, и Лева Мысовский начал потихоньку устанавливать заранее подготовленные сборки в кассету на дне "бочки". Процесс казался мучительно долгим, хотя на установку каждой сборки требовалось всего лишь около трех минут. И все девятнадцать сборок можно было установить меньше чем за час – но как же долго этот час тянулся! Хорошо еще, что восемнадцать "экспериментальных" сборок наружного периметра, в которых размещались образцы различных материалов, были установлены еще на прошлой неделе – но это можно вообще не считать, их руками ставили в еще пустой бочке. А если бы… хотя нет, если любознательный исследователь Виталий Григорьевич и мог из любопытства рабочие сборки тоже руками поставить, то начальник экспериментальной лаборатории доктор Хлопин нарушение правил ТБ позволить не мог. Ни себе, ни тем более сотрудникам лаборатории.

"Бочку", точнее ее проект, лаборатории передали из Института вооружений. Вообще-то они собрались ее в институте изготовить, но Волков, когда об этом узнал, строить ее категорически запретил. Правда, "не насовсем" запретил – но разрешил ее там ставить только после того, как ее изучат здесь, и поэтому последние девять месяцев чуть ли не половина преподавателей и почти все старшекурсники московского института – то есть все те, кто ее проектировал – большую часть времени под Красноярском и проводили. Помогали в ее строительстве, конечно, весьма заметно – но в целом работе лабораторий изрядно и мешали, щедро раздавая "полезные советы" тем, кто занимался другими, более важными, проектами. Впрочем, недолго мешали: приехавший на очередную инспекцию хода работ Лев Станиславович давать советы запретил. Поскольку они противоречили другим советам – советам человека, который "всю эту науку и придумал"…

На время загрузки гость вообще ушел пить чай и вернулся лишь к моменту пуска. То есть к тому моменту, когда следовало уже приступать к запуску, однако сработал неумолимый закон, который экс-канцлер Волков называл "визит-эффектом". Лева уже собрался запускать установку, но внезапно в кабине управления наступила тишина. То есть не совсем тишина, просто прекратились привычные уже всем негромкие щелчки датчика.

– Извините, придется все разбирать – голос у Левы был виноватый, хотя вины-то его не было ни малейшей: "коза" на линии датчика явно указывала, что в него просто просочилась вода. По чьей вине – это нужно будет разобраться, но уже потом, а сейчас…

– Вот вам ваш же визит-эффект, Александр Владимирович, во всей красе – с нервным смешком сообщил Коловрат-Червинский гостю. – Пока датчик не заменят, нам тут делать нечего, поскольку без него бы не услышим, заработало все или нет.

– Не услышим. Виталий Григорьевич, распорядитесь погасить в зале свет и начинайте пуск. Потихоньку, а результат мы увидим.

– Прикажете принести фотопленки?

– Не надо, мы все глазами увидим.

Лева пожал плечами, поглядел на Хлопина и, не узрев протеста против прозвучавшего распоряжения, включил главный циркуляционный насос и начал по очереди нажимать на кнопки регуляторов. И хотя этот процесс тоже был не самым быстрым, всего через шесть с небольшим минут – когда рука Мысовского протянулась в пятнадцатой кнопке – гость вдруг воскликнул:

– Стоп, больше не надо! Заработало, смотрите!

И все только после этого возгласа обратили внимание на проникающий через стекло крышки неяркий и чуть мерцающий голубой свет…

Советский Союз на мой взгляд мало походил на то, что я под этим названием знал раньше. Ну, во-первых, это был не огрызок Российской Империи, а во-вторых, восемь входящих в Союз стран были совсем не похожи на "союзные республики". Хотя бы потому, что Корея так и оставалась монархией (и новое ее название в переводе звучало примерно как "Королевская республика"), а Монголия вообще была государством… слово такое, как его… теократическим, вот. То есть юридически Кореей правил все еще Кождон, а Монголией – Богдо-гэгэн VIII. Причем это было не именем, а должностью – должностью духовного руководителя всех монголов. Духовного, поскольку экономики как таковой в Монголии пока вообще не было – государственной экономики.

Тремя южноамериканскими республиками управляли президенты, Болгарией – премьер-министр, а в России теперь и по Конституции главой государства был канцлер. Но такое разнообразие государственных устройств не помещало семи странам создать Союз, причем именно Советский – высшей именно экономической властью во всех странах был отныне Совет министров. И Союз Социалистических республик, поскольку все заинтересованные лица согласились с тем, что социализм экономически эффективнее капитализма. Ну, если люди в стране все же работают, а не мечтают о "грядущем приходе коммунизма" в марксистской трактовке…

Республики "обобществляли" только армию и, в значительной степени, полицию: армию сразу, а полицию – просто унифицировали в течение нескольких лет. Союзным Договором предусматривался срок в два года, но Гомес опять предупредил, что "скоро только кошки родятся" и что по крайней мере Венесуэла по этому поводу из штанов выпрыгивать не собирается. Однако Гомес – это Гомес, мне кажется, что у него уже через год вся полиция будет перестроена по русскому образцу, просто потому что ему лично это будет очень полезно: его "сильно не любило" куда как больше венесуэльцев, чем меня, скажем, русских. В процентах, конечно…

Кроме того, республики договорились унифицировать денежные системы, причем здесь в качестве "эталона" была выбрана русская валюта. Рубль – грамм золота, считать очень удобно. А как конкретно денежка называется – да какая разница? Конечно, рубль – это довольно немаленькая денежка, и даже копейка… поэтому в России давно уже были в ходу, кроме начеканенных "по советскому образцу" мелких монет из алюминиевой бронзы и сделанные из нержавейки "деньги" – монеты в полкопейки и "полушки" – в четверть копейки. Их Совмин без меня ввел, и названия им дал "традиционные" – а как в других республиках такие монетки назовут, они сами решат. На это им четыре года отведено…

Но это все – мелочь (и я не монетки имею в виду). Союз создавался для того, чтобы повысить мощь всех республик, и на это благо дело каждая четверть бюджета перечисляла в общий котел. Из которого затем финансировалось строительство "союзных" предприятий (армия финансировалась тоже из общего котла, но там котелок отдельный был, строго для военных). А решать, где и чего строить такого "общесоюзного", должен был опять Совет, на это раз Совет Экономического Развития. Кто будет в этом Совете совещаться, каждая республика должна была решать самостоятельно, и на выбор "советчиков" был отведен год.

Но и это – мелочь. Важным было лишь то, что все республики, декларировав построение социализма главной целью, приняли законы, запрещающие гражданам грабить друг друга под видом торговли. Уже приняли. И приняли меры, не позволяющие законы эти нарушать…

Меры были разные, в смысле, в каждой республике свои. Мне в этой части больше всего понравилась Монголия: там Богдо-гэгэн объявил, что нарушителей он уважать не будет. Не буквально, но в переводе на человеческий именно это и объявил – и монголам этого было достаточно. Ну а не монголам – на них духовных руководитель влиять и не собирался, а лишь пояснил, что все немонголы в Монголии будут считаться "русскими" и их воспитывать будет уже Россия, в соответствии уже со своими законами. Ну это-то понятно было: немонгол скорее всего просто не поймет, что человека, которого Богдо-гэгэн стал "неуважать", любой монгол Богдо-гэгэном уважаемый не то что может, а просто должен убить – ну а зачем духовному руководителя массовый геноцид иностранцев?

Маньчжурия – восьмая страна, вошедшая в Союз – изначально стала "временным членом Союза", поскольку она и государством была "временным", до истечения срока аренды территории у Китая. А Арафур стал "членом-кандидатом": все "союзные" блага распространялись только на "коренное население". Евгений Яковлевич Рудаков на подписание договора привез и несколько "коренных" товарищей, работавших в его правительстве, и я очень удивился, узнав, что папуасы – не чернокожие, а разве что слегка смуглые. Впрочем, цвет кожи никого не волновал, "кандидатство" Арафур получил лишь потому, что для придания минимального соответствия законодательства "союзным стандартам" по прикидкам Евгения Яковлевича Арафуру требовалось еще лет пятнадцать. Так же, как и Конго, тоже получившей "кандидатский" статус: все же переход от племенной структуры общества к "государственной" требует как минимум смены поколений. И хорошо, если одной…

Для того, чтобы народ хотя бы понял, что такое "государство" и осознал, что этому государству от народа требуется для того, чтобы самому народу хорошо жилось. Но ведь даже в России такая "смена поколения" еще, похоже, прошла не совсем…

Поскольку Союз во внутреннее управление страной как бы и не вмешивался, Россия жила в соответствии с Конституцией, разработанной еще до подписания Союзного Договора. То есть Канцлера выбирал Съезд народных депутатов, и выбирал из числа самих депутатов. Коими, кроме выбранных самим народом, автоматически становились все члены Совета Министров. Каждый такой депутат мог предложить свою кандидатуру (в смысле, любого депутата – хотя бы и себя самого). Потом все депутаты голосовали…

Я предложил понятно кого. Условия товарищу я создал, как на самом деле работает социализм, он мало того что разобрался сам, но и другим смог объяснить. Настолько хорошо объяснить, что даже я все понял. Опыта руководящей работы ему не занимать…

Кроме моего кандидата депутаты выдвинули еще кандидатур тридцать. Демократия же! Поэтому Секретарь Съезда отсортировал список кандидатов по числу поступивших за них предложений, Съезд сначала проголосовал за тех, кого предложило меньше всего народу. И на финальное голосование было поставлено три кандидата, выдвинутых примерно равным числом депутатов – я еще застал этот момент. А вот само голосование – пропустил, поэтому Машка и прибежала, чтобы сообщить мне результат.

Я-то ждал, что выборы канцлера пройдут примерно в равной борьбе, но – фигу! За победителя проголосовало чуть меньше тысяч депутатов… то есть за победительницу, поскольку народ проголосовал на Машку. И дочь наша прибежала к нам (то есть поднялась на двадцать два этажа) даже не затем, чтобы похвастаться, а для того, чтобы "уточнить один вопрос":

– Саш, раз теперь я канцлершей буду, спросить хочу: а можно я твой указ отменю?

– Во первых не "канцлершей", а "канцелярин"… впрочем, называться ты можешь как хочешь, потому что ты теперь главная. А раз ты главная, то главное, что тебе нужно сделать – это не сломать то, что уже работает. Если ты считаешь, что отмена моего указа ничего не сломает…

– Ну опять ты так! Даже не спросишь, какой указ…

– А зачем? Если тебе нужно посоветоваться, то ты сама скажешь, а если нет, то зачем мне знать? Ты же все равно поступишь как считаешь правильным, а так как головой ты думать давно уже умеешь, то мне и волноваться не о чем. Ведь те, кто тебя выбирал, тоже головами думали – и решили, что лучше тебя никто думать не сможет. Практически единогласно решили!

Задним числом я понял, почему это произошло. Большая часть депутатов оказалась директорами "местпромовских" заводов: продукцию они выдавали "для народа", и народ их в общем-то знал – если не лично, то "по делам их", собственно поэтому-то их и выбрали делегатами. А они, в свою очередь, знали Машкины методы управления… Иосиф Виссарионович (который, как и Сергеев, получил шестьдесят два голоса), мне еще дополнительно пояснил:

– Видите ли, Александр Владимирович, многие депутаты, даже если они и сами это не осознали, внутренне считали себя как бы членами Земского Собора, участвующими в выборе нового царя. И потому подсознательно выбирали… как бы это сказать… "члена семьи правящей династии" что ли. То, что Мария Петровна ваша дочь, хотя и приемная, не то чтобы сыграло главную роль, нет, но этот факт помог им… не принимать во внимание то, что Мария Петровна – женщина, а иначе немногие согласились бы ей подчиняться. И поэтому-то и была избрана самая достойная кандидатура.

– Самая достойная?

– Безусловно. Я-то прекрасно знаю, сколь эффективно она управляла своим Госкомитетом – а ведь это как бы не треть всей промышленности России. А поскольку вы наотрез отказались от должности, я лучшей кандидатуры и не нашел бы. Больше того скажу, и мою вы предложили совершенно напрасно: при том, что я старше Марии Петровны, мне до ее опыта еще расти и расти. Сам-то я с текущими делами, возможно, и справился бы, но вот так хладнокровно признавать – и тем самым исправлять – свои ошибки я бы, наверное, не смог, а, как вы и сами говорите, не ошибается лишь тот, кто ничего не делает. Надеюсь, правда, что уже под ее руководством я и эту науку освою, но когда… Пока же – если она не сочтет нужным меня заменить – я буду очень стараться помочь ей в столь непростой работе.

Эту сентенцию Джугашвили выдал мне вечером, когда зашел к нам уточнить, нужно ли кому-то передавать дела по "закрытым проектам": ведь все они даже по документам "никакого отношения к Совмину не имели". И дальше иметь не будут, мы с Машкой на эту тему все вопросы еще за обедом обсудили. А когда Иосиф Виссарионович ушел домой, Камилла, усевшись напротив меня в кресло, лишь покачала головой:

– Ну Иосиф и навыдумывал!

– Это ты о чем?

– Да о Земском соборе, выборах царя… Просто все уверены, что ты Машке просто не позволишь что-то неправильное сделать. А уж правильного наделать она и сама сможет. Ну так ты придумал, куда отдыхать поедем? А то у меня есть одна интересная идея…

Машке я дела передавал довольно долго, так что "отдыхать" мы отправились лишь в начале марта. За нашими младшими присматривать в Москве осталась Катенька, а мы с женой поехали в Канаду. У Камиллы появились некие идеи по поводу работы с тамошним битумом, так почему бы и не совместить приятное с полезным?

Первый завод по добыче из битума бензина-керосина был выстроен километрах в десяти от границы с США: геологи там нашли залежь "нефтяного песка" неподалеку. А в Канаду бензин возить дорого… впрочем, даже привезенный из Хабаровска с перевалкой железной дорогой через Владивосток или Дальний был дешевле местного, но в морях могут встретиться разнообразные "пираты", так что местное производство будет всяко не лишним. Так что я постановил "использовать местные ресурсы", вот завод и построился. Правда залежь там была глубоко, шахту выстроили чуть не двухсотметровую – а через год у озера Атабаска этот же "песок" обнаружили на глубине метров в пятьдесят и добывать его стали уже в карьере, что было много дешевле и удобнее, но завод переносить уже не стали. Просто дорогу проложили железную и сырье для завода по ней и возили, благо пока Русской Канаде бензина особо много не требовалось.

Добытое в карьере сырье промывали горячей водой с добавкой щелочи, и на первом этапе в осадок выпадал почти чистый песок. А всплывший битум потом смешивали с горячим керосином (который тут же, на заводе, из битума и добывался) – и на этом этапе в осадок вываливалась вместе с оставшейся водой и задержавшаяся в битуме глина. Смесь же отправлялась (большей частью все же в Ванкувер, по железной дороге в цистернах) на гидрокрекинг, который и обеспечивал народное хозяйство столь полезными керосином, бензином, маслом и соляркой… Глиной потихоньку засыпали ставшую ненужной шахту, а песок – его складывали в большую кучу. Потому что песок-то кварцевый, из него можно и силикатный кирпич делать, и стекло.

Вот только пока в ближайшем (номерном) городке строили стекольный и кирпичный заводы, песок (который от щелочи никто особо не отмывал) потихоньку превращался в монолит. В принципе, его и снова перемолоть было несложно поскольку "монолит"-то все же получался довольно "условный" и рыхлый, но из карьера сырье на нефтезавод поступало во все возрастающих количествах… Городок – по решению жителей – получил название "Хрустальная Гора": пока суть да дело, холмик из белого песка поднялся метров на полтораста, а на ядреной химии никакая трава расти не рискнула…

У Камиллы появилась идея, как увеличить производство моторных топлив из битума, используя отходы уже металлургического производства. Главным образом метан, выделяемый из коксового газа, использовать в гидрокрекинге, но для того, чтобы процесс гидрокрекинга шел хорошо, нужно чтобы серы в нефти не было, а серу Камилла придумала из нефти убирать с помощью железа. То есть она это давно придумала, в Венесуэле уже специальный завод работал – но густой битум "обессеривать" труднее, чем даже венесуэльскую нефть, и жене потребовалось что-то самой, "ручками и на месте", проверить.

Пока она проверяла, я ознакомился с процессом "ассимиляции" многочисленных эмигрантов из США. Все же нынешняя "Великая депрессия" пока еще лишь увеличивалась, и поток бегунцов только рос – а рядом с Хрустальной Горой располагался большой лагерь для иммигрантов. Которых там прежде всего лечили (больных среди иммигрантов оказывалось больше половины), затем обучали русскому языку. В теплое время года народ еще привлекался на разные стройки, в холодное – тоже привлекался, но на другие…

На небольшой (всего-то семьдесят пять километров в длину) речке под названием Чилко усиленно строился каскад гидростанций. Очень для этой цели речка подходящей оказалась. Во-первых, за эти километры падение уровня воды составляло почти четыреста тридцать метров, а во-вторых в качестве "водохранилища" там использовалось второе по размеру озеро бывшей Британской Колумбии Чилко, так что мощность каскада можно было сделать побольше трехсот мегаватт, и эти триста мегаватт вырабатывать круглый год по двадцать два часа в сутки. Правда мощность каждой из двадцати запланированных станций составляла всего шестнадцать этих самых мегаватт (просто потому что плотины ставились двадцатиметровые, дабы не затапливать все окрестности), зато четыре электростанции уже работали, а оставшиеся заработают в течение ближайшего года. При том, что и генераторы, и турбины делались тут же, в Русской Канаде и "из местного сырья". Ну, почти: хром на сталь все же возили из Кореи, но все делалось руками именно местных специалистов: среди иммигрантов немало и толковых инженеров было.

Ну а так как пока там столько электричества не требовалось, то Камилла предложила временно подобывать водород электролизом и использовать этот водород тоже для выработки бензина из битума. Для меня самым странным в этом оказалось то, что бензин при таком использовании электричества становился заметно дешевле… ну, пока это электричество в других местах не требовалось. А когда потребуется… впрочем, электролизные установки недорогие, их и на слом пустить не жалко.

Некоторые (хотя и очень немногие) американцы после пары месяцев в лагере вдруг внезапно решали, что с эмиграцией они погорячились, но было решено на такие закидоны внимания не обращать. Хотят люди обратно – никто насильно держать их не собирается. Пусть обратно в США возвращаются. И пусть рассказывают, что только в окрестностях Хрустальной Горы уже выстроены три военно-воздушных базы. Пока без самолетов… то есть самолеты туда лишь иногда прилетают, но прилетают-то они уже на всё готовое!

На самом деле простенькие грунтовые аэродромы строились буквально у каждого поселка, а рядом с городами строились аэродромы уже "настоящие", с бетонированными или асфальтированными полосами и ангарами, способными вместить "всю районную авиацию": до "каждого" не то что железную дорогу, но и грунтовку протянуть не всегда получалось. То есть всегда проходимую грунтовку: ну не чистить же зимой проселки от снега! А расстояния там все же немаленькие, но без транспорта жителей оставлять нехорошо. А вдруг кто заболеет, как к доктору добраться? Только на самолете: недорогой и доступный вид транспорта именно для таких целей очень даже неплох. Недорогой: "деревянный" биплан Поликарпова обходился в производстве около трех тысяч рублей. И доступный: завод в Новосибирске их выпускал уже по двадцать штук в неделю. В Русскую Канаду, правда, их отправляли хорошо если по дюжине в месяц, но по нынешним временам и это было очень немало.

У некоторых городов ставились и совсем уже "серьезные" аэродромы – рассчитанные на "большие" самолеты и нужные для дальних перелетов. Ну и армия тоже строила свои аэродромы – грузовые большей частью. Тоже грунтовые, но с огромными складами для всякого нужного ей добра. И тоже с ангарами, ведь большая часть транспортных машин была "деревянная", да и Поликарповские самолеты армия с удовольствием употребляла в качестве связных и санитарных – благо авиазаводы их строили в достатке.

Собственно, после Канады мы с Камиллой на авиазавод и заехали. Не к Поликарпову, а к Петлякову: в конце марта двадцать второго года он закончил испытания новенького пассажирского самолета. То есть первый экземпляр самолета самостоятельно взлетел, полетал вокруг и приземлился без нанесения ущерба окружающей действительности.

Мне самолет понравился. Даже на мой (очень искушенный) взгляд он был вполне себе "современным", да и "технические данные" вдохновляли: с тридцатью шестью пассажирами и шестью членами экипажа (включая двух стюардесс) он мог летать на две с половиной тысячи километров со скоростью чуть больше пятисот километров в час. Для России – очень нужный самолет, но у Николая оказалось немного отличное от моего мнение:

– Александр Владимирович, мне кажется, что машину еще рано запускать в производство.

– Вы тоже думаете, что она слишком дорогая?

– Нет, я думаю, что в ней просто необходимо довольно многое улучшить. Машину испытывал Свешников – и даже он сказал, что управление, в особенности при посадке, несколько тяжеловато. Так что почти любой другой летчик просто не сможет управлять посадкой в одиночку. Конечно, тут управление спаренное, но…

– Я понял, со Свешниковым хорошо знаком – усмехнулся я.

– Кроме того, имеются проблемы с определением высоты полета. А для посадки знать точное ее значение…

– И какие предложения?

– Степан Петрович обещает, что до конца года он предоставит новый высотомер, радийный и с достаточной точностью. Тогда летчик сможет высоту читать с приборов, а не через штурмана с оптического высотомера. К тому же в пыльную погоду…

– Тоже понял. У вас есть список необходимых доработок?

– Да, конечно… вот.

Я быстро пролистал довольно толстую тетрадь:

– Даже не вникая, вижу, что почти все они касаются не столько машины, сколько комплектующих, поставляемых различными смежниками…

– Именно так, но нельзя же выделывать машины без нужных приборов.

– Не только можно, но и нужно. Просто не до конца их делать.

– Не совсем понял…

– Здесь, в Жуковском, мастерские будут делать только один фюзеляж целый год. А нам потребуются десятки, даже сотни таких машин. Поэтому для серийного выпуска мы… вы выстроите специальный завод. Скажем, в Воронеже или Ульяновске…

– Ульяновск – это где?

– Где завод выстроят – там и будет, Ульянин "свой" авиационный город заслужил… – неуклюже вывернулся я, – ладно, можно еще в Самаре, Нижнем Новгороде – сами выбирайте. И по мере постройки пусть рабочие сразу же приступают к выпуску разных частей самолета: сначала почти все, что они сделают, пойдет в помойку, но они таким образом постепенно научатся делать хорошо. А тем временем и Степан высотомер сделает, и все остальные подтянутся. А вы пока что здесь управление усилите, соберете вторую, может быть даже третью машину для испытаний. Сами же понимаете: пассажирская машина должна быть абсолютно надежной. А то вдруг через год появятся усталостные трещины и крыло в полете отвалится?

– Не появятся, об этом мы уже подумали. С Николаем Егоровичем посчитали динамические нагрузки на крыло, колебания… Пойдемте, я покажу стенд, на котором усталостные испытания крыле делали: сейчас там как раз испытания лонжеронов идут, все видно и понятно.

Ну да, все видно и понятно: два лонжерона, скрепленные тремя балками около одного конца, хитрой машинкой скручивались у этого крепления, а свободные концы другая машинка быстро качала вверх и вниз.

– Это верхние лонжероны с креплением центроплана, на них самая больная нагрузка – пояснил Николай, – и здесь мы проверяем сразу выносливость узла и на кручение и на изгиб.

– Что-то они мне кажутся слишком длинные, – немного удивился я, – или это сделано для увеличения момента нагрузки?

– Нет, это испытывается будущая машина Туполева, он делает четырехмоторный самолет, – ответил Петляков и, видя еще большее мое удивление, уточнил: – Инициативная разработка Андрея, Ульянин ее утвердил.

Да, помнится мне, что Андрей Николаевич страдал гигантоманией… впрочем, если в рамках бюджета Министерства авиационной промышленности, которым генерал-лейтенант Ульянин и руководил, то почему бы и нет?

– А вашей машине эта разработка не вредит?

Петляков немного смутился:

– Разве что немного… задерживается производство отдельных деталей… к тому же мне кажется, что Андрей обещал несколько больше, чем машина сможет дать…

– Например?

– Скорость в семьсот километров: чтобы ее достичь, мало иметь нужную мощность моторов. Нужно, чтобы пропеллеры ее могли реализовать, а для этого скорость на конце лопасти потребуется даже выше скорости звука. Ветчинкин, правда, пообещал и такой пропеллер рассчитать, но мне кажется, что получатся слишком большие потери мощности на прорыв уплотнения воздуха…

– Вы правы. К сожалению, правы. Однако пока Туполев изобретает эту машину, Нольде сможет и мотор новый подготовить. Так что не все безнадежно, года три в запасе у Туполева пока есть. А у вас – нет, потому что ваша машина потребуется Гражданскому флоту уже через год. А так как мне теперь государственными делами заниматься не требуется, займусь-ка я вашим серийным заводом. Выбрали, где его строить будем?

– Давайте в Нижнем…

Хорошо, когда не нужно страной управлять! Можно заняться тем, чем хочется… в смысле, тем, что должно быть сделано для процветания этой страны, а другие этого сделать не могут. Не потому что не хотят, а просто не знают, что именно это делать и нужно. К примеру, разные приборы для самолетов – а приборы в стране делались совсем для других целей. То есть и для самолетов тоже делались, но как-то не очень профессионально: ведь человек, проектирующий самолет – он должен ту же аэродинамику знать, а как сделать, скажем, авиагоризонт, знают совсем другие люди. Знают – но не делают, потому что не знают, что его вообще нужно сделать.

Три дня я разговаривал на эту тему с Крыловым. Алексей Николаевич для кораблей напридумывал очень много такого, что реально вызывало зависть у зарубежных приборостроителей, но вот убедить его в необходимости "сделать такое же, но без крыльев" оказалось непросто. Гирокомпас для судна – теоретически и в самолете сгодится, вот только весить он должен не пять пудов, а пару килограммов…

А пока я договаривался в разными приборостроителями, в серию внезапно пошел совсем другой самолет. Сергей Никитин у себя в южноуральских горах потихоньку улучшал свой "деревянный грузовик". Потихоньку заменяя фанерный каркас на более легкий алюминиевый, затем самые нагруженные узлы сделал титановыми. И не просто титановыми, а из новенького, разработанного в ВИАМе титано-гадолиниевого сплава, который оказался процентов на тридцать прочнее даже чистого титана и вдобавок более пластичным, что позволяло существенную часть обработки заготовок выполнять с помощью ковки. В результате планер подорожал, но довольно умеренно – зато полегчал на полтонны, которые "ушли" на повышение грузоподъемности машины. Еще Сергей существенно доработал крыло – чтобы машина проще взлетала и садилась. Предкрылки, закрылки – самолет теперь мог лететь на скорости всего в шестьдесят пять километров в час и при этом не сваливаться. Понятно, что обдувать такое крыло должен был очень мощный мотор – так что два мотора по девятьсот сил на "модифицированной" машине оказались очень к месту. Но когда закрылки с предкрылками убраны, то вся мощь моторов смогла самолетик разогнать более чем прилично, и я Сереже при случае рассказал про крыло, которое когда-то было придумано швейцарами для какого-то своего швейцарского самолетика: трапециевидное, с прямой задней кромкой и косой передней, причем от фюзеляжа до моторов стреловидность передней кромки была увеличена и площадь крыла стала заметно больше – что еще и грузоподъемность увеличивало.

Конечно, "деревянные" грузовики продолжали выпускаться, и их даже больше чем раньше делалось, но и "модифицированная" машина оказалась весьма полезной и в планах теперь стоял их выпуск по пятьдесят штук в год а качестве машины уже пассажирской. Но ведь "улучшать"-то можно до бесконечности…

В общем, Сергей на эту "модификацию" поставил два мотора Микулина и Добрынина, и машина с шестнадцатью пассажирами теперь летала со скоростью в шестьсот пятьдесят километров в час на три тысячи километров с одной заправкой. А со скоростью в пятьсот пятьдесят километров (и с двумя подвесными баками) уже на четыре тысячи! Причем на высоте в десять километров (да, с герметичной кабиной), ну а влетать и садиться самолет мог на любом травяном аэродроме.

Самое же главное в машине было то, что делалась она на "старом" уже серийном заводе, где рабочие работу умели делать хорошо и быстро и самолеты делались по штуке в неделю. А я узнал о таком чуде лишь потому, что Сережа обратился ко мне с просьбой "помочь побыстрее жилье для новых рабочих выстроить" – чтобы с этими новыми рабочими выпускать уже по полтораста новых самолетов в год в дополнение к тремстам "старым"…

Я помогу конечно… хотя можно было и не спешить особо: "экспериментальный моторный" завод в Жуковском пока "маленьких" турбомоторов делал по три штуки за два месяца, так что и Сережин завод "турбинных" самолетов сделал только три. Вот запустят завод в Омске… тогда сначала нынешние рабочие с год будут менять моторы на уже выпущенных самолетах… хотя тогда уже новые рабочие будут нужны чтобы учиться у старых… все равно успею. Если не сдохну от всех навалившихся разом дел, ведь нижегородский завод-то я выстроить-то тоже обещал!

Впрочем, с последним сейчас стало несколько проще. Машка все же первым делом отменила мой указ – тот, который запрещал в жилых домах потолки делать меньше четырех с половиной аршин. Я-то его не сдуру подписал, мне архитекторы с цифрами в руках доказали, что такие квартиры меньше расходов на отопление требуют. Просто потому, что их зимой проветривают реже. Но они же (точнее, снова архитекторы, но уже другие) Машке с цифрами в руках доказали, что и четырех аршин вполне хватит – учитывая, что выпущенный еще в пятнадцатом году СНиП жестко ограничивал теплопроводность стен. А СНиП – это всего лишь книжка (хоть и "обязательная к применению"), ее и заново напечатать можно, а вот уменьшение высоты потолков на пятнадцать процентов снижает расходы на строительство жилого дома почти на десять. На пятнадцать просто потому, что большая часть домов строилась по проектам Феди Чернова (то есть почти все архитекторы использовали черновские планировки квартир, ну и "для экономии сил" его же схемы внутридомовых коммуникаций), а у него потолки были без малого три с половиной метра – но дочь наша не просто "разрешила строить ниже", она запретила вообще массовое жилье строить с потолками выше трех метров. И в результате вместо десяти домов можно "из того же материала" выстроить одиннадцать – а, следовательно, вместо двух миллионов запланированных на этот год квартир их выстроят уже два миллиона двести тысяч.

Ну, не совсем на десять, на десять снижаются трудозатраты – но металлургическое производство дополнительные батареи отопления, ванны и раковины, прочее "железо" сделает без напряжения и недорого (тем более, что в достатке появился отечественный цинк и внутридомовые трубы стало ставить очень удобно), а дать жилье лишнему миллиону человек в год – "приварок" заметный. В особенности, когда этим "приварком" обеспечиваются как раз "сверхплановые" заводы…

Нижегородский завод выстроился в середине мая. И там даже были поставлены какие-то станки – но завод все же определяется не стенами и станками, а рабочими и инженерами. С инженерами все получилось довольно просто: в июне случился очередной выпуск в паре десятков институтов и заводу с полсотни молодняка обломилось. А с рабочими было хуже: всякие ПТУ выпустили рабочих куда как больше, чем институты инженеров, но опыта у молодых работяг не было совсем. Петляков по всей стране насобирал около полусотни человек, уже поработавших в самолетостроении, сотни две с половиной из тех, кто хоть в каком-то машиностроении успел опыта поднабраться… Не пообещал, а лишь сказал что "постарается хотя бы один исправный самолет к концу года собрать". Хотелось, чтобы у него и в самом деле получилось, но "лучше позже, чем хуже", да и из запланированных двенадцати тысяч рабочих завод располагал пока лишь менее чем четырьмя тысячами шестнадцатилетних мальчишек. Так что уж что получится…

Надеюсь, что получится хорошо: мне Жуковский порекомендовал своего нового ученика, которого я назначил на этот завод главным инженером. То есть Николай Егорович его не на должность порекомендовал, а просто похвалил как "талантливого конструктора". Но так как звали его Павел Осипович, а фамилию он носил Сухой, похвала мимо моих ушей не пролетела. Я особо уточнил дату рождения "молодого таланта", оказалось, что на его появление на свет мое повлиять не могло, так что такое назначение смысл вроде бы имело. Да, пока он лишь выпускник Технилища, но на заводе он опыта-то поднаберется, а там…

Чтобы получалось лучше (и не только на нижегородском заводе, но и на омском, и на десятках других) я выстроил вместе с рабочим городком авиазавода еще один институт. Не учебный, а главным образом научно-исследовательский. Институт прикладной математики. Который сразу же приписал к Академии Наук, благо в том, что звания академика его руководитель достоин (хотя, возможно, и не сразу), у меня сомнений не было. У меня – не было, а вот Зинаида Николаевна, которая курировала образование, слегка засомневалась:

– Александр Владимирович, у меня давно уже нет поводов сомневаться, что вы организуете заведения ваши исключительно к пользе державной. Но не погорячились ли вы, назначая на должность директора нового академического института жида? Ведь вы же наверное имеете в виду позднее его и в академики предложить, а нынешние могут такого не принять…

Вполне могут, они "не принять" кого угодно могут, но евреев академический люд как-то особенно недолюбливал. Мой давний указ о том, что в мединституты иудеев не принимать на казенное обучение в самих этих институтах приняли на ура. При том, что там и евреев-преподавателей было немало, но они-то как раз больше всего указ и поддержали. Потому что для настоящего врача религиозный иудей был как красная тряпка для быка, а евреев-атеистов указ не касался…

Однако врачей-евреев было все же много, а евреев-академиков – исчезающе мало (то есть меньше чем один), так что "опасения" Зинаиды Николаевны я постарался тут же и рассеять:

– Ну, во-первых, институт я организовал для собственных нужд, а лично мне безразлично, еврей ли там директор, магометанин или даже кришнаит. Ну а господ академиков, мне кажется, вполне удовлетворит тот факт, что отец родной сестры директора был кантором в одесской кирхе.

– А мать…

– Просто прихожанкой ее же.

– Ну раз так… извините.

Сама Зинаида Николаевна к иудеям относилась… никак не относилась. Разве что в Министерстве культуры с ее подачи к ним относились особенно никак. То есть еврейским театрам (их было на моей памяти всего два, в Варшаве и в позднее присоединенном Львове) денег не давали, книги и газеты за казенный счет на идише не печатали. Театры закономерно разорились, как и издававшиеся на идише газеты: простому еврейскому люду было не до театров, да и газеты не на что купить было, а богатенькие еврейские "меценаты" в России просто закончились – и особенно "закончились" меценаты иностранные. Прочее же население страны "языком не владело" и ему эта "культура" была просто безразлична. Слово "культура" тут поставлено в кавычки умышленно: даже еврейская интеллигенция свои театры именовала словом "шмуд", что означало "пошлятина", а на пошлость Зинаида Николаевна обычно реагировала весьма серьезно, так что можно считать, что еврейским театрам вообще повезло. Как и еврейским писателям…

Зинаида Николаевна, например, весьма однозначно и очень доходчиво доносила до ширнармасс свое мнение относительно всякого "декаденса". Забавно, что ее мнение с моим очень гармонировало (я, например, три четверти своих "произведений художественной литературы" просто запретил в России издавать), но она – в отличие, скажем, хотя бы от меня – умела сделать так, чтобы массы не просто поняли ее тезисы, но и прониклись ими. А в результате… я специально интересовался, даже Линорова (ставшего в конце шестнадцатого года Председателем КГБ) напрягал по этому поводу…

Что же до книг… Благодаря приобретенному Борисом Титычем завода по выпуску типографского оборудования сейчас довольно мощная типография имелась практически в каждом губернском городе. И они книг печатали очень много – столько, на сколько бумаги хватало. Издавалась и "классика", и современная литература. Её и без меня было кому создавать: за прошлый год было издано около трех тысяч новых сочинений – потому что "новых писателей" откуда-то появилось даже больше, чем хотелось.

Чеховский комбинат поднял отечественное книгоиздание на невероятную высоту: на нем печаталось больше двух третей всех издаваемых в стране книг. Еще примерно четверть выходило в издательстве Сытина, но Иван Дмитриевич (который умело "прибрал к рукам" разоряющееся после смерти владельца издательство Маркса) сам более чем внимательно прислушивался к мнению министра культуры. Конечно, было еще множество региональных издательств (каждый второй губернатор считал долгом учредить губернское издательство "для поддержки местных талантов" – а на самом деле для удовлетворения личных амбиций), постоянно открывались и мелкие частные издательства. Но последние столь же постоянно и закрывались: прогорали.

Но несколько десятков человек смогли продемонстрировать изрядный талант, так что было кому тащить культуру в массы…

Правда, из всех этих "новых имен" я узнал только одно: Алексея Толстого, написавшего какой-то совершенно фантастический роман про самолеты. Ну, наверное про самолеты: роман я не читал, мне Вовка рассказал, что в романе имеется самолет на тысячу пассажиров и поинтересовался, а можно ли такой вообще сделать. А вот все прочие оказались мне совершенно неизвестны. Как, впрочем, и поэты, которых Зинаида Николаевна особенно опекала. Линоров принес мне "Отчет о проделанной работе" на двух листочках бумаги, и я с некоторой грустью узнал следующее.

Некто Маяковский В. В. работал в Кутаиси чертежником на автозаводе, а вот некий Есенин С. А. был убит в пьяной драке еще в тринадцатом году. Племянник самарского губернатора А. А. Блок после довольно скандального развода с дочерью Менделеева с девятого года проживал у дяди в Самаре, работал в отделе статистики губернского управления и изредка печатался в "Самарских ведомостях", творя в основном стихотворные поздравления к праздникам: в губернском издательстве дядя ему печатать стихи запретил. А найти Анну Ахматову Евгений Алексеевич вообще не смог. Других поэтов я не знал, так что возможно какие-то "известные в прошлом будущем" и просочились – но я подозревал, что скорее всего нет. Потому что они все относились (в прошлом моего прошлого будущего) к богеме, а нынешняя богема (что в переводе с французского означало "рвань", "цыганщина") сквозь Минкульт под управлением Юсуповой шансов просочиться не имела…

Зато просачивались многие другие, возможно, не менее талантливые. А, скорее всего, куда как более талантливые: фильтр для них Зинаида Николаевна поставила очень серьезный, так что бездарям вообще ничего не светило. И о развитии всяческих искусств мне было беспокоиться точно незачем. А вот о развитии разных наук…

Посмотреть на то, как они, эти науки, развиваются, я – вместе с куратором этой Науки Львом Станиславовичем Коловрат-Червинским – поехал осенью в Красноярск. Оставив Камиллу дома с детьми, конечно…

Глава 77

Александр Васильевич ненадолго задумался. Конечно, в свете сказанного предложения Роберта Людвиговича явно приняты не будут, но и сохранение нынешнего положения дел ему казалось совершенно неверным:

– Хорошо, мы, скорее всего, согласимся с тем, что использовать торф как топливо для электростанций оказывается невыгодным. Но почему в Москву надо возить австралийский уголь вместо того, чтобы возить его хотя бы из Кузнецка…

Хотя тоже понятно: если на перевозку двадцати тысяч тонн угля из Брисбена требуется того же угля на пятьсот рублей, а на перевозку этих же двадцати тысяч тонн из Кузнецка нефтяного топлива на две с половиной тысячи, то и вопросов не возникает. Возникает, конечно, но только один: когда выйдет железную дорогу в Кузнецк электрифицировать? Ведь после того, как в Лысьве наладили выпуск генераторов на сто двадцать мегаватт, обеспечить дорогу энергией выйдет просто. Непросто только провода протянуть, подстанции выстроить, да и железнодорожников обучить… хотя медный рудник на Аляске проводом дорогу обеспечит.

А электростанции топливом обеспечить… Александр Васильевич даже ответ на свой вопрос внимательно не выслушал, ведь действительно, все вполне очевидно – однако все равно внутри головы все еще продолжала крутиться мысль о том, что все это как-то неправильно. Мысль-то тоже понятная, а вот как должно быть правильно… Вот уже и пятница к концу подходит, а обсуждение, начавшееся еще в понедельник, так и не заканчивалось. И Классон снова вот пытается свое предложение снова на обсуждение поставить:

– Это все понятно, но ведь тот же торф вообще возить никуда не нужно!

– Нужно, хотя и очень недалеко, но нужно. Проблема в том – причем лишь первая проблема – что это "недалеко" – с учетом затрат на его добычу, переработку, подготовку, многочисленные перегрузки – обходится в пятнадцать процентов выработанной энергии. Я уже не говорю, что если просто исходить из его теплотворной способности, то выгоднее дровами топить, ведь дров у нас тоже немало…

Дверь открылась и в гостиную вошел Станислав Густавович. Который в эту дверь вышел еще в понедельник, после того как выслушал все предложения собравшихся. И, судя по его довольной физиономии, три дня он очень тщательно считал, во что все эти предложения могут вылиться, а – закончив свои подсчеты – счел необходимым результатами поделиться:

– Итак, господа, все эпитеты, которыми вас награждали мои сотрудники, я из жалости опущу – начал он в своей обычной манере, – но результаты, надеюсь, вас порадуют. Не всех, но и нерадость сия будет сугубо временной.

– Слава, а можно без этих твоих шуточек? – Александр Васильевич Винтер все же предпочитал работать с "чистой информацией", оставляя юмор за пределами кабинетов.

– Можно, тем более что нерадовать мне придется только Роберта Эдуардовича. Да и то лишь косвенно. Если опустить все промежуточные вычисления, с коими вы можете, конечно, позже ознакомиться, то выходит следующее. На калорию, получаемую из угля мы сейчас добываем нового угля, из которого выходит до восьмидесяти калорий – а если все шахты закрыть, то и до сотни дойти может, но шахты мы по другим причинам закрывать не будем. Из нефтяной калории мы получаем уже тридцать, из торфяной – от шести до семи, из дровяной – тут, Саша, ты оказался неправ – всего три. Но это всего лишь ничего не значащие пока цифры, поэтому перейдем к сути. Если у нас из одной калории получается три, то государство с трудом будет в состоянии прокормить народ впроголодь, то есть этот народ просто с голоду массово не помрет. Правда, пока погода хорошая. Досыта прокормить работников можно лишь при получении пяти калорий энергии, а чтобы рабочий еще и семью мог содержать, то калорий требуется минимум семь. Так что, Роберт Эдуардович, торф мы оставим лишь на самый крайний случай – ну и на удобрение полей, так что ваш гидроторф развивать все же будем. Но не для энергетики, так как с такой энергетикой у нас не будет ресурсов для содержания даже школ. А для поддержки уже здравоохранения нужно получать минимум четырнадцать калорий на потраченную в добыче топлива одну…

– Слав, ты про гидростанции забыл… – в разговор снова вступил Волков.

– Не забыл, я их на закуску оставил. Потому что с ними выходит все вроде бы проще, но по сути сложнее: даже мелкие гидростанции, до мегаватта, на потраченную калорию дают до пятидесяти, а большие могут и до ста дать – но они у нас работают главным образом во время максимального потребления. Потому что их просто быстро запустить и так же быстро остановить, что не скажешь про станции угольные или нефтяные. Хотя понятно уже, что нефтяные тоже оказываются невыгодными рядом с угольными, посему нефть стоит использовать лишь для выработки моторного топлива.

– И не оспоришь, ну а что с гидростанциями не так?

– А то, что Нестор Платонович сейчас будет плясать: качать реки на юг энергией, которая не востребуется с угольных станций ночами, оказывается весьма выгодным занятием, поскольку делает возможным получать больше электричества с гидростанций при необходимости. Конечно, тогда и угольная калория принесет нам не восемьдесят, а лишь пятьдесят-шестьдесят – а, возможно, и лишь сорок, зато принесет она нам их точно тогда, когда эта калория особенно потребуется.

– Неплохо…

– А ты у меня тоже попляшешь: по самым скромным прикидкам с тебя на обустройство всей системы, которую Глеб Максимилианович тут набросал, с тебя потребуется миллиард с небольшим… погоди радоваться, точнее миллиард двести миллионов. Перевел дух, успокоился? Тогда продолжу: каждый год на протяжении следующих пяти лет. Потому что создавать эту систему всяко придется, а у Марии Петровны таких денег свободных нет и скоро не будет. А теперь можешь выдыхать: уже через пять лет у нас появится основа нужной системы и я смогу точно посчитать, сколько еще денег ты будешь на нее тратить потом. Зато – и это я уже могу сейчас гарантировать – твоя доля в общем бюджете, из которой я буду выпрашивать другие внеплановые траты, вырастет куда как больше, чем этот жалкий миллиард. А теперь давайте рассмотрим все это в деталях…

Путешествие в Красноярск убедило меня в том, что "чистая ториевая энергетика" – дело ну очень уж отдаленного будущего. Может быть через сотню лет отходы ториевого цикла и окажутся более полезными, чем урановые – но в процессе работы ториевая "бочка" (между прочим, с десятисантиметровыми железными стенками) просто лучилась самой что ни на есть "жесткой гаммой". Правда, и от этого была определенная польза, инженеры и ученые "подгорного института" – получившие очень яркие впечатления от судьбы "назначенных лаборантов" – придумали множество хитрых механизмов, позволяющих перерабатывать сияющие стержни дистанционно. Лично меня больше всего восхитило окно в химическую лабораторию шириной в два метра и высотой за полметра, через которое ученые смотрели как и куда двигаются управляемые ими манипуляторы. Не размерами окно восхитило, а конструкцией: поскольку гамма-излучение по природе своей неотразимо (то есть от зеркала не отражается), то эти люди придумали такой здоровенный перископ, красиво огибающий почти что метровую свинцовую стенку, эту самую "гамму" и задерживающую. Элегантное решение, а вот сами манипуляторы – решение уже техническое, причем техника тут была уже явно на грани фантастики: конструктор этих манипуляторов на спор разобрал ими в лаборатории свои карманные часы, а потом снова собрал. Правда теперь их приходилось операторам каждый день заводить, так как вытаскивать часы из самой "горячей" комнаты никто не рискнул… И манипуляторов в лаборатории было аж шесть штук: два для "разборки часов", два – ими ворочали столитровые канистры с химикатами, а еще два для хватания и таскания горячих (в буквальном смысле, то есть по температуре) тепловыделяющих сборок.

Но меня восхитили не сами по себе очень непростые технологические решения, а то, насколько слаженно работал комплекс предприятий, решения эти воплощающие в металл (а так же в стекло, керамику и все прочее), ведь только для изготовления манипуляторов был выстроен специальный завод точной механики в Ачинске, а для оснащения всех химлабораторий "горячей зоны" (числом под две дюжины) пришлось задействовать почти сотню предприятий самого разного профиля. На весь проект целиком уже работало почти полтысячи заводов и фабрик и около восьмидесяти тысяч человек, причем людей тщательно обученных и обеспеченных всеми нужными инструментами. Даже страшно представить, в какую копеечку обошелся пуск первого "настоящего реактора", который мог и воду-то нагреть градусов до семидесяти – но оно того стоило. Да и с копеечкой с каждым днем становилось все легче и легче…

Учреждение СССР весьма положительно сказалось на экономике России, что, в общем-то, было и не удивительно. Новые страны Союза могучей промышленностью похвастаться не могли, так что "невостребованные" мощности, созданные в стране для выпуска всякого военного добра, быстро (и, главное, дешево) переориентировались на выпуск добра уже гражданского, активно потребляемого в странах Союза в обмен на производимые там "потребительские товары"(то есть на "зарплатные деньги"). И самым первым заводом, этот "положительный эффект" прочувствовавший, стал Благовещенский моторный. Размещающийся в городе с названием Благовещенский Завод, верстах в сорока от Уфы.

Завод был выстроен еще в пятом году для производства авиационных моторов, причем конкретно для производства трехсотсильных оппозитников воздушного охлаждения. Мотор получился очень хорошим, например его ресурс до капремонта превышал четыре тысячи часов. Но пока на заводе осваивали его выпуск, Костя Забелин придумал уже несколько моторов "еще более хороших" – то есть более мощных, что для военной авиации было важнее какого-то там "ресурса". Так что мотор остался "без потребителя", точнее без военного применения. Правда, в существенно дефорсированном виде и адаптированный под прямогонный шестьдесят шестой бензин (прямо на заводе ставились прокладки между цилиндрами и головками) мотор пошел в судостроение: его ставили на небольшие пассажирские суда, бегающие по Дону и Волге на "местных линиях". Но перед войной Хон приобрел пару сотен этих моторов уже для самолетов, разработанных самими корейцами на основе машины Луцкого – ну а после войны инженеры Хона придумали пассажирский самолет с двумя такими моторами и стали их заказывать уже сотнями.

Самолет у них получился очень "корейским": и набор, и фюзеляж с крыльями тщательно выклеивались из бамбуковых щепочек (то есть из шпона толщиной на вид в четверть миллиметра), на фенолформальдегидном клее конечно, и они его даже не красили, так что выглядел он как плетеная корзина. Очень необычно – однако обшивка толщиной миллиметра в полтора в результате оказывалась прочнее, чем из обычной "авиационной" фанеры трехмиллиметровая – и самолет получился очень легким и прочным. Из алюминия (то есть из "русского" сплава, называемого "авиал"), были только установленные на крыле гондолы моторов – и этот "бамбуковый" самолет перевозил десять пассажиров на семьсот километров со скоростью под двести пятьдесят километров в час. Очень Корее нужная машина: она обеспечивала быстрый и надежный доступ ко всем "новым" островам страны.

Кстати, этот "авиал" стал основным сплавом и для нынешних отечественных самолетов: в отличие от всем известного дюраля он корродировал довольно слабо, а специальная (хотя довольно длительная и сложная) термообработка делала его весьма стойким к переменным нагрузкам (то есть он внезапно не трескался). Как в ВИАМе его придумали, я не разбирался, но, очевидно, заповедь электрика "алюминий-медь – неконтактная пара" и там кого-то натолкнула на верную мысль, так что сплав алюминия с цинком и магнием (и кучей других присадок по мелочи) несмотря на повышенные цену и сложность обработки быстро отвоевал свое место в авиастроении. Да и не только в нем…

Хотя в области всякой "новой техники" делалось уже столько, что я даже серьезные изобретения отслеживать не успевал. Да и не очень-то и хотелось: все, что знал, я уже народу рассказал, а у самого "изобреталка" так и не выросла. И вообще другими вещами занимался.

К столетию Некрасова в Малом театре была поставлена пьеса "Петербургский ростовщик", и мы с Камиллой сходили на представление. Ну сходили и сходили, если бы не сходили, то и потеряли бы немного. Однако дома я вдруг вспомнил песню про денежки, которые слаще пряника и милее девушки. Песню я на всякий случай записал на бумажке, после чего поделился с женой оформившейся мыслью. Мудрая жена мысль слегка покритиковала:

– Саш, у тебя, мне кажется, времени не будет. То есть фильм-то ты сделаешь, и сделаешь хорошо – но после этого от переутомления заболеешь. Неужели не найдется другого человека, которому это дело поручить можно?

Найти можно кого угодно – если знать, кого искать. Мне для задумки нужен был талантливый режиссер, так что на поиски у меня ушло пара часов: Вера Федоровна, набравшись опыта в съемках под руководством Алексеева и все же выгнавшая (по моему, данному в сердцах, "совету") Мейерхольда с должности режиссера в своем театре, сама занялась этим непростым делом. И довольно успешно: и театр у нее не разорился, и несколько поставленный ею фильмов – экранизаций театральных пьес – народу понравились. Что же до Мейерхольда – у этого тевтона понимание культуры было настолько "сумрачное тевтонское", что в России – с некоторой помощью Юсуповой – работы ему не нашлось и он отбыл творить культуру в Германию. Без особого успеха, впрочем, но мне это было неважно. Важно было то, что Вера Федоровна находилась сейчас в Москве (заканчивая съемки "Женитьбы Бальзаминова") и на мое предложение откликнулась с радостью.

С некоторой радостью: у меня же идей сразу море рождается. Так что сильно спорить насчет того, кто будет играть Лизу Лоскуткову, она не стала. Хотя бы потому, что про исполнительницу она ничего и не слышала… да я и сам с трудом представлял, где ее искать. То есть вообще не представлял, но повезло: за обедом Камилла решила что-то уточнить насчет планируемого "произведения искусства", и я, пребывая в расстроенных чувствах, ответил:

– Мне кто-то рассказывал о молодой, но весьма талантливой девушке, которую зовут Любовь Петровна Орлова. А я имя помню, но где ее искать – понятия не имею.

– Так это я и рассказала, наверное – вдруг порадовала меня ценной информацией Зоя: вся семья новой "канцелярин" перебралась в Москву и, естественно, разместилась в нашей "канцлерской" квартире. – Любочка в нашей школе стала Председателем совета дружины, когда они из Звенигорода в Можайск переехали, мы еще с ней к тебе приезжали магазин цветочный выпрашивать, а теперь она в Консерватории учится на пианистку. Если хочешь, я позвоню в Можайск ее родителям, ее московский адрес узнаю…

– Давай тогда ты все сразу сделаешь: позвонишь, узнаешь адрес, с ней встретишься и скажешь, что Любовь Петровну очень ждет Вера Федоровна чтобы предложить ей роль в новом фильме.

– А она мне поверит?

– Отвезешь ее на киностудию и отведешь прямо к Вере Федоровне. Маш, напиши записку начальству Консерватории с просьбой отпустить Любовь Петровну на съемки…

Нынешняя киноиндустрия работала довольно быстро. "Театральные" (то есть снимаемые в декорациях на студии) фильмы снимались максимум за неделю – ну, если не считать какого-то времени на репетиции. Понятно, что "на природе" фильмы снимались дольше, но обычно недели за две – если не требовалось ждать смены времени года. А сроки подготовки декораций вообще не учитывались, то есть не учитывались съемочной группой: их делала специальная служба киностудии и передавала режиссеру уже все готовое к съемкам.

Так что Любовь Петровна, чья роль в фильме была, скажем, ролью второго плана, со съемками управилась дня за три. Ну а мне кино удалось посмотреть еще где-то через пару месяцев, когда фильм "перегнали в цвет", собрали, озвучили, отпечатали…

Ну что можно сказать… "моя" песенка получилась к месту. Коммиссаржевская в ленту вставила еще три песни (а "оригинальные", Некрасовские, убрала), так что фильм вышел довольно музыкальным. И одну из песен как раз Любовь Петровна и исполнила…

Исполнила хорошо – только исполняла эту песню "другая" Любовь Петровна. Внешне вроде похожая (скорее всего просто потому, что была дочерью тех же родителей), но другая. Голос другой… и вообще это был именно другой человек, не тот, которого вспомнил я. И как раз тут до меня дошло, что теперь все и всё будет именно другим. Мир окончательно изменился в тот момент, когда я еще валялся без сознания в степи у Царицына – и каким он теперь будет, не знает никто. И единственное, что можно теперь сделать – это изо всех сил постараться, чтобы этот мир стал лучше того, который я когда-то знал…

Ну, я-то уже здесь двадцать четыре года "старался", и вроде бы, получилось неплохо. Как и обещал Слава, к концу двадцать второго года получилась как-то сбалансировать промышленность, правда золотишка на это дело было потрачено две с половиной тысячи тонн – ну да ничего, постепенно вернем металл обратно. Может быть вернем, ведь, как оказалось, в принципе можно было и без него обойтись. То есть "чисто теоретически" можно было: в мире много где народ недоедал, и вместо золота рынку вполне можно было предложить ну хоть то же зерно. Правда, по весу его понадобилось бы много больше, по очень примерным прикидкам миллионов семьдесят-восемьдесят тонн…

Все же с золотом вышло гораздо лучше, ведь отдавать две трети урожая при том, что этого урожая свою страну прокормить с трудом хватает – это как-то неправильно. И тем более неправильно, что детишек нужно кормить обязательно досыта. Чтобы детишка думала не о том, где бы корочкой сухой разжиться, а как получше к уроку в школе приготовиться. И мечтала не о том, чтобы вырастя, есть сало с салом, а о том, как подготовиться к совершению подвигов во славу Родины. Лучше, конечно, подвигов строго трудовых или научных…

Что до трудовых подвигов, то Машка для них почву подготовила очень неплохо. Да, поиздержалась при этом, но проделала она это "в своем праве": теперь она "главная по стране" и ей лучше знать, что, зачем и когда тратить. Я даже не старался вмешаться: не мое это теперь дело, мне вообще на пенсию пора так как скоро только трудовой стаж у меня сотни лет достигнет… Правда если рассматривать стаж "общественно-полезный", то мне еще работать и работать – но страной пусть уже молодые руководят. Я, конечно, подскажу как – если меня, конечно, спросят. А если не спросят…

"Сверхплановый" миллиард с четвертью золотых рублей дочь наша потратила более чем осмысленно: в стране появилось чуть более двух сотен заводов, выпускающих оборудование для легкой и пищевой промышленности. Очень немаленьких заводов, на каждом работало в среднем по две с половиной тысячи человек. В принципе, это обеспечило рабочими местами только десять процентов "новых" пролетариев, приступивших к работе в этом году – но именно "среднее машиностроение", по расчетам Славы, "генерирует" за год одно новое рабочее место на каждого занятого в нем рабочего. То есть эти полмиллиона работяг следующие лет десять как минимум будут ежегодно полумиллиону новых рабочих работу предоставлять. Причем сюда уже заложены мощности по ремонту оборудования, как собственного, так и выпускаемого для новых фабрик, определенные резервы для возможного наращивания производства… а ведь один рабочий, выпускающий "товар народного потребления", обеспечивает зарплатой фактически пять рабочих, занятых другими делами. И через год эти Машкины заводы позволят пустить заводы, которые дадут возможность платить зарплату уже двум с половиной миллионам, через два – пяти миллионам…

В ноябре двадцать второго года специально созданная Государственная комиссия допустила к "штатной эксплуатации" самолет Пе-2. Пассажирский самолет Володи Петлякова получил индекс "два" просто потому, что от "мартовского" варианта машина отличалась довольно заметно. "Снаружи" самолет стал почти на два метра длиннее и на метр шире (по концам крыльев), но главным изменением стали крылья с небольшой, но все же заметной стреловидностью. "Внутри" теперь размещалось сорок четыре пассажирских кресла, что тоже было неплохо – но больше всего изменилась все же пилотская кабина. Мой "энтузиазм" при уговаривании приборостроителей привел к несколько странному результату: в кабине появилось просто жуткое количество разнообразных приборов, причем назначение некоторых я даже понять не мог. То есть зачем нужен сам прибор, я понимал – по крайней мере после того, как мне говорили что этот прибор показывает. Но зачем, скажем, нужен на пассажирском самолете бомбовый прицел… ведь бомболюка-то на машине всяко нет!

– Вы правы, Александр Владимирович, – с довольно ехидной улыбкой принялся за пояснения Володя, – сам бомбовый прицел на машине не нужен. Но в состав этого прицела входит сразу и прецизионный оптический высотомер, и доплеровский радар, которым измеряется скорость подъема или снижения, и два различных спидометра, определяющих скорость относительно воздуха и относительно земли. Теоретически каждое из устройств можно было бы исполнить как отдельный прибор, но в этом случае только на индивидуальных корпусах для них мы бы набрали килограмма полтора излишнего веса, да и изготовитель неизвестно сколько времени затратил бы на работу – а так мы используем серийное устройство, которое при поломке легко починить или просто поменять. А еще в случае, маловероятном, но тем не менее, выхода из строя сразу обоих моторов пилот может с его помощью выбрать самое подходящее место для приземления…

Ну… в общем, понятно. В смысле, понятно, что спрашивать зачем нужно то или это, мне не стоит: сочтут за умного. А летчиком мне все равно не стать – то есть пилотом современных машин. На "Пчелке" всяких приборов было гораздо меньше: спидометр, два тахометра, два градусника, датчик бензобака… и окно под ногами чтобы землю при посадке видеть. А для пилотирования такого самолета я уже слишком стар – поздно мне новые трюки осваивать. Вот в пассажирском кресле – это я могу, да…

Новый самолет Петлякова был сделан, как и первый, в мастерских Жуковского, а на заводе в Нижнем производство только разворачивалось. Причем разворачивалось оно все же "по моему рецепту": рабочие потихоньку делали то, что у них уже делать получалось и старались все же освоить то, что пока еще сделать не выходило. По прикидкам самого Петлякова где-то через год завод будет выпускать по паре машин в месяц, а "первые серийные" пойдут скорее всего с середины следующего лета. Ну что, по мне так очень неплохо. Да и особая "острота момента" все же, сколь ни странно, прошла.

Сережа Никитин, дождавшись пуска моторного завода в Омске, приступил к выпуску своих "турбинных" самолетов. Омский завод пока делал по мотору в неделю (поскольку там рабочие пока были в основном из экспериментального завода, приехавшие из Жуковского, и опыта у них хватало – но не хватало самих рабочих), так что у Сергея выходило выкатывать самолет в месяц – потому что не одному ему эти моторы поставлялись. Немного, но теперь четыре самолета постоянно летали по маршруту Хабаровск – Петропавловск-Камчатский – бухта Провидения – Анкоридж – Ванкувер, позволяя достичь столицы Русской Канады менее чем за сутки – если, конечно, из Хабаровска отправляться. Правда за сутки если с погодой повезет – но "везло" гораздо чаще, чем можно было бы ожидать: все же на высоте под десять километров погоды обычно вполне себе лётные. Ну а на случай нелетной погоды в аэропортах по трассе было выстроено больше десятка "запасных аэродромов" и дюжины три просто посадочных площадок. Хотя эти аэродромы и площадки строили вовсе не для "трансконтинентальных перелетов": почти все они (кроме трех исключительно военных баз) использовались "местными авиалиниями".

На Новый, тысяча девятьсот двадцать третий год, Машка присвоила звания Героев Поликарпову – за разработку самого массового пассажирского самолета, Петлякову – за его "турбоджет", конечно же, и Никитину. Но Сереже звание досталось даже не за "трансконтинентальный лайнер", а "за передачу Армии тысячного основного самолета военно-транспортной авиации". Да, его фанерный самолетик стал, по сути, основой создания этой самой "военно-транспортной", и завод Сергея этих аппаратов выпускал уже по одной штуке каждый день. И, судя по планам, утвержденным Машкой, будет их выпускать еще минимум лет пять: для серийного производства пассажирских "модификаций" самолета быстрыми темпами строился новый завод в Верхнеудинске (ну, это я предложил его там ставить). А возможно, что строиться грузовики будут и гораздо дольше: по заказу Петлякова Добрынин сделал – в качестве "вспомогательного двигателя" для Пе-2 – совсем уже маленький турбомоторчик, на двести сорок сил примерно. У Петлякова двигатель крутил воздушный насос – достаточно мощный, чтобы запускать уже пневмостартерами основные двигатели, и электрический генератор – чтобы электропомпами держать нужное давление в гидромагистралях и всякие приборы энергией обеспечивать. А Сергей "примерил" этот моторчик к "грузовику"… в общем, Ульянин "микромотор" тоже Омскому заводу в план поставил…

Однако моторы – это хорошо, а вот пока что навигация в авиации была "не на высоте". И если над землей самолеты прилично ориентировались по радиомаякам, то при полетах в Канаду штурману требовалось уметь и секстаном пользоваться. В высоких широтах часто пеленг на радиомаяк взять было крайне затруднительно, а магнитный компас мог показывать вообще что угодно…

У Крылова в институте для судов был достаточно давно разработан очень приличный гирокомпас – но для самолетов он оказался негодным. Оказывается, сей девайс при смене курса некоторое время показывал неверное направление, а самолеты могут курс менять и часто, и резко. По заказу Ульянина там провели разработку и какого-то компаса специально для самолетов – но в начале лета двадцать третьего года прибор нужно было передавать в производство на завод, причем специально для этой цели строящийся – а Алексей Николаевич очень не желал автора прибора отпускать из института. Вот мне и пришлось ехать в Петербург, Крылова уговаривать. Мне, потому что генерал к моему мнению прислушивался… иногда прислушивался. Прислушался и на этот раз, правда после того, как я предложил новый завод подчинить тут же учрежденному "департаменту навигационного приборостроения". Который попросил Алексея Николаевича и возглавить (хотя он предложение и не принял). Так что временно новый департамент остался без руководителя, да и придумать, департаментом чего будет новая служба, мне пока не удалось. Ладно, попрошу дочь нашу разобраться – а у меня выкроилось пару дней просто пошататься по Петербургу.

Вот интересно, раньше я в этом Петербурге если где и бывал, так только по дороге из трамвайного парка (или с вокзала) до гостиницы "Англия", ну еще до Зимнего ездил часто. То есть и другие какие-то улицы проезжал, но обычно времени не хватало даже в окошко транспортного средства поглазеть. Ну, из бронетранспортера-то и выглядывать неудобно, а из автобуса-то можно было поозираться… так что я с большим любопытством осматривал практически незнакомый город.

Тем более незнакомый, что довольно много старых домов при "подъеме города" оказалось дешевле и быстрее снести чем поднять, так что и "воспоминания детства" мало что дали. Тем более, что "в детстве" во время пары моих визитов в Петербург улицы были забиты машинами, а стены завешены рекламой – поэтому я получал огромное удовольствие, просто гуляя без особой цели по красивым улицам.

Но вот люди… бродя по экс-столице я часто ловил себя на мысли, что мне удалось "почти вернуться" в двадцать первый век. Девушки шастали в коротких платьях – иногда даже с голыми коленками (с иммигрантами и сюда докатилась "американская мода"), а часто – и в разнообразных штанах. Причем выросли уже "дети эпохи канцлера", дети присланных мною из разных городов и деревень людей – и они мне теперь доказывали, что биологи правы: потомки разных "чистых линий" обладают… как ее там… "имбредной силой", вот! То есть становятся "больше и сильнее любого из родителей": на улицах уже не выделялись из толпы парни под метр-восемьдесят и девушки лишь немногим ниже. Слово даже было такое: акселерация, а в результате уже и я в толпе не выделялся особо – так же, как и в своей юности. Хотя, если народу давать в достатке мяса и рыбы, то может из-за этого детишка в рост прет? Я-то тоже в детстве не голодал – а теперь в России народ уж точно голодать не будет. Вот, оказывается, для чего я тут старался: чтобы на улице ростом не выделяться…

Да, машин на улицах было все же немного, но те, что были… их же большей частью по моим "воспоминаниям о будущем" делали, и оно – это "будущее" – все увереннее становилось "настоящим". Осталось разве что мобильники изобрести…

И все же каждый раз, спрашивая что-то у прохожих, я "возвращался" в современность. Сам Петербург оставался именно Петербургом, а не "Питером", подъезды назывались подъездами, гречка – гречкой, батон – батоном. И даже бордюрный камень нынешние петербуржцы назвали "бордюром": революции же не случилось, не произошло и постреволюционной "местечковой оккупации" северной столицы – и язык горожан не подвергся насилию. К тому же в городах народ к языку вообще относился весьма трепетно, а в качестве "эталона" выбрал "диалект" Анны Петровны, которая сейчас доносила новости до жителей России в качестве диктора "Всероссийского радио"…

С радио вообще – в значительной степени благодаря Степану (точнее, уже сотням работающих в радиопроме инженеров) – все стало замечательно. Цена недорогого приемника (двухлампового, "однополупериодного", по определению этих инженеров, что бы это слово не значило) достигла семи рублей. Даже шести с половиной, и буквально десятки заводов обеспечивали торговлю этим очень полезным прибором. Степка с гордостью сказал мне, что приемников теперь делают больше чем мясорубок, и у меня даже тени сомнений в этом не возникло. Хотя бы потому, что по "скорректированному" плану на двадцать третий год стране вдруг срочно потребовалось шестнадцать миллионов только пальчиковых пентодов. Я об этом узнал, когда "авиаторы" – для каких-то своих бортовых приборов – попросили меня "поспособствовать увеличению выпуска индикаторных ламп", в которых разные цифры зажигаются – и получил ценное знание в ответ на просьбу к Степану "поучаствовать в поспособствовании". В стране заводов по выпуску электронных ламп, оказалось, уже почти два десятка работает, но мощностей все равно сильно не хватает, а этот самый газоразрядный индикатор по трудозатратам превосходит три "обычных" пентода…

На мое предложение "быстренько выстроить за мой счет новый завод" Степа с грустью сообщил, что главной проблемой в увеличении производства ламп оказалось то, что на сборке их работали исключительно женщины (потому что мужчины физиологически не могут достичь требуемой аккуратности – ну, в среднем не могут), а на обучение сборщицы нужно минимум полгода.

– Я не понял сути: кто мешает открыть несколько ПТУ специально для сборщиц?

– ПТУ имеется при каждом заводе, и девочек научить вообще не проблема. Проблема в том, что девочка эта вскоре выходит замуж…

– А замужние – они что, теряют способность лампу собрать?

– Нет, но вот их мужья – в основном из выпускников других училищ – чаще всего работу-то находят в других городах, и девочки уезжают. Туда, где ламповых заводов нет – мы же не можем в каждом городке такой завод строить. А молодые парни, получив какую-то другую специальность, в этом же городке работу чаще всего не находят, ведь рабочих-то на старых заводах и без них хватает. Поэтому в основном и в ПТУ у меня учатся женщины уже замужние, у кого и муж в городе работает и они знают, что сами тут долго жить и работать будут, а молодые девочки выбирают специальность… поуниверсальнее, что ли. И поэтому учиться приходит народу мало, едва выбывание старого персонала компенсировать удается.

– Выбывание?

– Ну… они же потом детей рожают, их на рабочем месте подменять надо. И все знают, что новые работницы требуются только вот на такие подмены, то есть спрос в городе на сборщиц небольшой. И, кстати, из-за этого и расширять заводы быстро не выходит. Конечно, потихоньку они расширяются, но именно что потихоньку.

– А выстроить новый завод в новом городке…

– А кто там девочек учить будет? Опытные сборщицы – они уже все с детьми, никуда даже на полгода ехать не захотят…

– Тогда мне только остается удивляться, как у тебя эти два десятка заводов работают – искренне удивился я.

– В больших городах у мужчин выбор побольше, да и женщин, желающих найти место с большей зарплатой, тоже хватает. Потому серьезные ламповые заводы и выстроены только там. В Москве, Петербурге, Харькове, последний вон в Новосибирске в этом году как-то запустили. Ты не поверишь: я специально уговаривал Поликарпова на свой авиазавод приглашать именно мужей обучившихся в моих ПТУ сборщиц! Но Новосибирский завод на полную мощность заработает хорошо если через пару лет, ведь так удалось только на двадцать процентов завод работницами укомплектовать, остальных нужно будет на месте готовить – а пока местные кадры сами не дорастут до уровня учителей…

– Вот теперь понял. Ты с сестрой поговори вот о чем: если в твоих ПТУ выстроить общежития для учащихся и сборщиц в них специальными наборами готовить – ну, из выпускниц школ того же Новосибирска…

– А на что они там жить будут? Стипендии-то сейчас только студентам институтов ты выплачиваешь…

– Сколько тебе сборщиц потребуется? Скажем, в следующем году? Найду я и для них копеечку…

Копеечку для пары тысяч ПТУшниц найти-то не проблема, все же я оставил за собой право распоряжаться почти двадцатью процентами доходов с моих предприятий… примерно семнадцатью процентами всего российского бюджета. Тем более не проблема, что Степка, осознав "глубину" моей идеи, сообщил, что эту копеечку он и без меня в недрах Радиопрома изыщет.

Ну что же, одна новая идея – а в результате где-то через полгода хотя бы прибористы авиапрома будут счастливы. Жалко только, что такие "новые" идеи вспоминались мне так редко… Наверное потому, что "текучка" заедала. Ну да, если управляешь двадцатью процентами госбюджета, было бы странно, если бы подобная "текучка" не отнимала почти все время. То Слава зайдет с идеей, куда потратить явно лишний у меня миллиард, то Саша Антоневич. Но чаще народ в гости заваливался толпой – и хорошо если эти "гости" управлялись за световой день. А "беседа" с Красиным, который привел сразу Кржижановкого, Винтера, Классона, Александрова, Веденеева и еще с десяток "энергетиков", включая Пузыревского, затянулась вообще на неделю. Хотя началась она вроде бы с самых обычных слов, сказанных Красиным:

– Александр Владимирович, мы пришли к вам, поскольку по нашему общему мнению Мария Петровна – исключительно в силу нехватки финансовых ресурсов, конечно – проводит несколько неверную политику в области энергетики…

Глава 78

Илья Ильич, возвращаясь домой, был полон радостных предчувствий. Ведь Волков предоставил все потребное финансирование новой разработки, и даже более того, пообещал к концу работы предоставить и нужную инфраструктуру! Однако едущий вместе с ним в купе Яков Модестович выглядел каким-то "не очень счастливым"…

– Яков Модестович, вы что, не рады? Ведь проект наш получил полное одобрение!

– Я рад, просто задумался о том, как его нам все же реализовать. Управляющую часть вы-то сделаете, сомнений в том у меня вовсе нет, а вот силовую часть… Ведь с нынешними моторами выпрямлять приходится уже ток в двести ампер. А для новой машины моторы нужны будут уже не в полтораста киловатт, а, по первым прикидкам, никак не менее трехсот. И ладно бы, что столбы выпрямительные будут уже не десять, а пятнадцать сантиметров диаметром – найдем, где разместить. А вот как моторам новым место подобрать…

– Так они не сильно-то и больше размером…

– Но весом-то не в полторы тонны, а более трех с половиной! На ось их крепить – это и путь разбивать, и саму ось. Александр Васильевич, если мы мотор не подрессорим, нас лично отправит битые рельсы менять.

– Да, пожалуй. Ливеровский – он сможет…

Илья Ильич тоже задумался. Но не над тем, пошлет его министр строительства железных дорог рельсы менять или нет, а о том, что назначение инженера Гаккеля его заместителем было очень умным ходом со стороны Волкова. Ведь Яков Модестович мало что был инженером-электриком, причем "вне разрядов", но и конструктором аэропланов. Как его Волков уговорил заняться конструированием электрических локомотивов, было не очень-то и понятно – но именно с его приходом в возглавляемый Ильей Ильичем Векшинский институт рельсового транспорта электрические поезда превзошли (как по этому поводу говорил сам Волков, "навсегда превзошли") любые зарубежные проекты.

Конечно, в институте только выпускников железнодорожных институтов трудилось уже под сотню, но Яков Модестович своим глубоким пониманием именно электрических машин очень четко ставил им задачи и, что было не менее важно, указывал пути их решения. Ну и сам делал очень многое – так что обещанный Волкову новый поезд будет безусловно сделан. И, скорее всего, ранее указанного Волковым срока: ведь если взять почти готовые вагоны очередного серийного поезда…

Гиденбург был, наверное, хорошим генералом. Но вот президентом страны он оказался… так себе. Промышленность в Германии после войны восстановилась почти полностью, но сельское хозяйство больших успехов все же не демонстрировало. Для России это было, в общем-то, неплохо: чуть ли не четверть германских заводов ковали именно российскую индустриальную мощь – для того, чтобы на вырученные деньги закупать в России продукты. Именно в России: те же датчане и рады бы были продать немцам какую-нибудь рожь или картошку, но колхозы позволяли немцам продавать тот же продукт на треть дешевле датского. А курятину, свинину, яйца те же – у колхозов конкурентов здесь просто не было.

Не было и быть не могло. Когда-то Мария Лебедева очень быстро получила стрептомицин – потому что я в классификаторе Забелина нашел грибок Streptomyces globisporus: он там первым в списке оказался. Я-то отреагировал на первую половину названия, а оказалось, что мне просто невероятно повезло: этих самых "стрептомицесов" оказалось очень много, а лекарство от чумы и чахотки как раз "глобиспорус" вырабатывал. Остальные "стрептомицесы", коих насчитывалось несколько сотен, тоже, как оказалось, вполне могли с микробами побороться. Мария Александровна, классификатор Забелина прочитавшая более внимательно, закончив со стрептомицином приступила к изучению других представителей "грибного семейства" – и довольно быстро продемонстрировала, что занялась этим не напрасно. По крайней мере через пару лет ей удалось из другого "стептомицеса" добыть тетрациклин (благо, ей было с чем продукт сравнивать), затем она еще с десяток разных антибиотиков выделила.

Один из них, кстати, оказался для людей очень неполезным – но вот те же курочки чуть ли не мгновенно с его помощью излечивались от каких-то простуд, что ли… в общем, "эпидемии" на куриных фермах почти что сошли на нет. И "фермы" на миллион куриц стали реальностью. Не сразу, конечно: пришлось еще несколько лет потратить на выдумывание и изготовление разных механизмов, позволяющих этот миллион куриц обслуживать не сотне тысяч крестьян, а сотне… просто сотне – зато теперь себестоимость куриного яйца составляла даже меньше полушки. А килограммовая куриная тушка (уже общипанная и потрошеная, и даже "свежезамороженная") обходилась копеек в двадцать.

Конечно, пока таких ферм было еще не очень много, даже скорее мало. В Подмосковье их было всего четыре, и если они и полностью покрывали все потребности губернии в яйцах, то по "свежезамороженным" их сильно не хватало: они пока обеспечивали жителя губернии примерно тремя курицами в год. На "среднюю семью" это по курице раз в месяц, что не очень-то и густо, но это – хотя, надеюсь, лишь временно – было "довеском к традиционному меню" горожанина. Временно просто потому, что дочь наша запланировала к середине двадцать третьего года выстроить по всей России таких ферм по одной на каждый миллион человек, а через пять лет каждую из них "вырастить" раз в пять, как раз за счет "бройлерных" подразделений. Надеюсь, у нее получится, правда тут уж и мне придется Машке сильно помочь. Причем не "интеллектом", и даже не "финансом"…

Для сотен миллионов куриц нужно сотни тысяч тонн корма. И тех же антибиотиков тонны, если не десятки тонн. И если с кормом как-то можно было перебиться "дарами природы", скармливая им зерно (которое все же жалко столь бездарно переводить), то для производства антибиотиков требовалось не только фабрики поставить, но и обеспечить эти фабрики умелыми рабочими. А еще рабочими нужно было обеспечить заводы, которые оборудования для птицефабрик изготовят, которые выстроят дороги, по которым на фермы корм возить будут, да и транспорт требовалось всякими водителями снабдить. Я уже не говорю, что и персонал птицефабрик должен уметь управлять всей поставленной туда техникой. Проще говоря, требовалась фигова туча профессионалов в самых разных областях трудовой деятельности.

А вчерашний школьник после семилетки – да и после десятилетки тоже – профессионалом ни в какой области не является, он представляет собой лишь "заготовку профессионала", и хорошо что большей частью уже обученную учиться…

Насчет "скрытых проблем профобучения" со Степкой я очень вовремя пообщался. И, как мне кажется, даже смог придумать не самый худший вариант решения его проблемы. Но вдобавок подумал, что проблема-то не ограничивается сборщицами электронных ламп, и зашел посоветоваться к Славе.

– Ну ты Америку мне не открыл, – поделился своим мнением Слава. – Проблема действительно общая, просто твой Степан жалуется пореже других. А вот общего решения нет, и если ты пришел просто пожаловаться, то проходи мимо. А если у тебя в голове случайно – я знаю, что это вряд ли, но вдруг – есть идея, как проблему решить, то можешь у меня даже стакан чаю выпросить.

– То, что ты идейный противник женского труда, все же не мешает тебе планировать и привлечение их к работе, тем более что ряд профессий только им и подвластен.

– Я бы не сказал…

– Ты это Оле Ивановой объясняй, не мне, я и так твое мнение ни в грош не ставлю. Но продолжу: когда ты планируешь новый городок, то ведь заранее знаешь, какие заводы и фабрики там будут? Так вот, если твой Госплан будет любыми путями изыскивать семейные пары профессионалов, уже умеющих на таких заводах работать, изымая их со сложившихся производств – то есть с таких, которые без изъятых людей не развалятся, то этих людей можно будет ставить мастерами в новых цехах, а как раз детишек заранее готовить в ПТУ или техникумах в других местах. Заранее их о предстоящих переездах извещая. А так как большинство детишек в ПТУ эти вообще из деревни поступают, то им в общем-то все равно, куда потом работать ехать надо будет.

– Так, продолжай, мне даже расхотелось тебя в окошко выкинуть…

– И если ввести в ПТУ систему стипендий для будущих переселенцев, причем стипендий, скажем, отсроченных…

– Поясни.

– Сейчас в ПТУ просто кормят, одевают и обувают детишек из деревни. А, скажем, объявлять заранее, что лучшие получат возможность поехать на работу туда-то и получить сто рублей подъемных как награду за отличную учебу…

– Бред, но забавный, так что ты продолжай.

– Почему бред?

– Потому что деревенские всяко куда-то да едут на работу после обучения. Правда, можно на учебу завлекать детей из имеющихся уже городов, где строятся новые заводы, и таким да, целевая стипендия будет очень кстати – тогда молодежь не побоится и далеко от дома на учебу ехать… правда, при этом получится дискриминация деревенских ребят, но, думаю, этот вопрос тоже решить можно будет. И с семьями инструкторов-мастеров ты в целом толково придумал. Денег дашь на службу подбора кадров? И на целевые стипендии?

– Обоснуй.

– В планах текущих средств на такие проекты не предусмотрены.

– Обоснуй сколько, кому и в какие сроки. Подсчитай, на сколько ускорится вывод предприятий на запланированный объем выпуска продукции, какой получится общий экономический эффект – а потом уже приставай ко мне с жалистными просьбами. И, кстати, почему ко мне? Есть же Мария Петровна…

– Вот не знал бы точно, что Мария Петровна у тебя приемная, сомнений бы не имел что родная. Такая же сквалыга, разве что у нее с деньгами сильно хуже чем у тебя. Она-то со своих заводов все до копейки по планам тратит, это только ты резервы для всякой ерунды копишь.

– Я тоже по планам трачу, только по своим. Петляков какой самолет выстроил! И через год-полтора до любого города губернского из Москвы можно будет за день, а то и за пару часов долететь!

– Мечтатель…

– Но самолет-то уже летает!

– Летает. А через год, возможно, даже два летать будет.

– Пессимист. Нижегородский завод через год будет по самолету в неделю выпускать!

– Ага, а Пермский моторный к этим самолетам по три мотора. За год, так что остальные самолеты тебе придется самому в небе толкать.

– Слав, я же моторный в Перми когда еще просил поставить в план…

– Я – поставил, больше того, Саша Антоневич его уже построил. И через год они три мотора и вправду сделать смогут.

– Почему три?! Там же десять тысяч человек работать должны!

– Восемь, но это неважно. Я по этому поводу очень плодотворно с Василием Никаноровым поговорил, и он мне глаза на кое-что открыл. У тебя голова светлая, выдумываешь много очень хорошего, но это очень хорошее-то еще и сделать надо хорошо. А чем лучше выдуманное тобой, то тем труднее его делать. Чтобы изготовить двигатель Нольде, его – на каких-то этапах работы – должны делать рабочие высочайшей квалификации. Василий сказал – а Николай Евгеньевич подтвердил – что для изготовления мотора требуется минимум восемь рабочих шестого разряда. И тогда один двигатель они сделают примерно за десять месяцев. Чтобы делать, как ты запланировал, по два мотора в неделю, требуется уже минимум сто двадцать слесарей шестого разряда… нет, вот у меня записано… тридцать шесть шестого разряда и сто двадцать пятого.

– И кто мешает…?

– И вот тут как раз Васина информация очень помогла все верно распланировать: из тысячи ПТУшников года через три-четыре треть получает четвертый разряд. Из них еще через три года десяток, не больше, обучается до пятого, а из всей тысячи до пятого за десять лет поднимается дюжины две. Ну а до шестого… Вася статистику собирал, еще по просьбе Янжула, так выходит что из десяти тысяч человек до шестого разряда один добирается лет за шесть, второй – лет за двенадцать… уникумов вроде самого Василия или Ольги Ивановой мы не рассматриваем. Сейчас пока статистики просто нет, но, думается, лет за двадцать работы хорошо если из этих десяти уже тысяч мы получим пяток рабочих с шестым разрядом.

– Но ведь Омский завод выпускает…

– Там мотор попроще, и там работает под сотню рабочих с пятым разрядом. И одиннадцать с шестым. А всего в России с шестым разрядом сейчас меньше пары сотен рабочих, и не все они вообще годятся для моторостроительного. Вон у Немца трикотажные станки выпускает таких семеро – но переведи их к Нольде, сразу останемся и без трикотажных машин, и без моторов.

– То есть Пермский завод я выстроил зря…

– Вовсе нет, так как во-первых это очень неплохая школа кадров и для других заводов, во-вторых рабочие на нем получают очень веские поводы изо всех сил стараться повысить квалификацию, а в третьих уже инженеры, да и сами рабочие будут все время упрощать технологию.

– И мотор будет рассыпаться через…

– Технологию упрощать, а не изделие! Но тут тоже проблемы серьезные имеются. Инженеров-технологов у нас кот наплакал, а уж мастеров-технологов, почитай, и вовсе нет. Огромное спасибо Камилле Григорьевне, что в России три химико-технологических института есть… а тебе даже маленького спасиба не положено, так как инженерно-технологических институтов у нас считай и нет.

– И техникумов нужных тоже нет…

– Каких техникумов нет?

– В которых техников готовят… в смысле, мастеров. Сейчас техникумы готовят недоинженеров, а нам нужны, как ты пояснил, суперрабочие…

– Слушай, а ведь это неплохая идея! У Рейнсдорфа в Ярославле есть одно училище… он в него отправляет отличников с других ПТУ на два года доучиваться, и в результате это училище ежегодно выпускает с полсотни именно мастеров. То есть сразу с четвертым разрядом, а с десяток ребятишек сразу и до пятого дотягиваются. И если ты… то есть если мы таких училищ… как ты их назвал, техникумов для суперрабочих? В общем, если таких училищ пооткрывать хотя бы в каждом уездном городе…

– Сколько?

– Уездов в стране за восемь сотен…

– Про уезды я в курсе, спасибо, я спрашиваю, сколько для этого нужно денег? В бюджете-то на такое развлечение денег-то ты точно не предусмотрел?

– Тебе срочно?

– Что срочно?

– Бюджет этот предоставить.

– Мне он не нужен. Я в техникумах ни учиться, ни преподавать не собираюсь. Я вообще тут частное лицо и просто мимо проходил.

– А зачем тогда… понял. Так… – Слава прикрыл глаза и начал бормотать чуть слышно: – Стандартный школьный корпус – шестьдесят, парочка учебных цехов по двадцать… да, общежития для учащихся… по паре, думаю… – Он с ехидной улыбочкой поднял на меня глаза: – Сто тридцать два миллиона на постройку зданий давай прямо сейчас. А остальной бюджет – я сегодня же по министерствам циркуляр спущу, через неделю, думаю, по станкам, оборудованию и учебным пособиям уточню. И через месяц расклад по персоналу. Надеюсь, в миллиард уложимся, но ты все же рассчитывай на полтора. Выделишь столько?

– Ну ты и хапуга! Ты что, суммы меньше миллиарда со мной даже обсуждать не хочешь? Нужно будет – выделю.

Слава опять посмотрел на меня с улыбкой, но какой-то на этот раз… отечески-нежной, что ли:

– Вот сколько лет с тобой работаю, но до сих пор не понимаю. Если с Марией Петровной считать, то вдвоем вам принадлежит уже процентов за девяносто того, что в стране вообще есть. И бюджет державный, как ни крути, больше восьмидесяти процентов из вашего с ней кармана образуется. А ты еще со своих прибылей пятую часть мимо бюджета тратишь, но опять же в пользу Державы. Да, я не понимаю, на что именно ты эти деньги тратишь, но по опыту и эти затраты пользу России приносят хоть и не сразу, но весьма изрядную…

– И что тебе непонятно? Поступи в институт, хоть инженерно-физический, через пять лет поймешь, на что деньги идут.

– Я вообще не об этом. Вы – и Мария Петровна, и ты особенно – вы же всё, вообще всё на Россию тратите, не на себя. Другие-то с деньгами – они кто картины собирает дорогие, кто драгоценности, книги древние или иные редкости, а уж кутить… А вы… Любой инженер живет как бы не лучше вас – так почему вы о себе так не заботитесь как о прочих людях?

– Вот тут ты неправ. Мы о себе как раз и заботимся. Инженер – ну что инженер? Он работу работает, делает, что ему скажут. Что ты ему скажешь, или еще кто. А мы – мы делаем то, что нам делать интересно. Просто так получилось, что нам интересно именно Россию сделать великой Державой… Кстати, ты сам такой же: тебе лишь бы планы посоставлять, а потом их повоплощать. И Саша Антоневич, и…

– Врешь. Если бы тебе было это интересно, то ты из канцлеров не ушел бы.

– Не вру. Просто я уже сделал то, что мне было интересно вначале. А теперь мне интересно сделать так, чтобы всем прочим… ну не всем, но многим прочим было интересно делать то, что они делают, и чтобы они хотели делать то, что всем нужно…

– Ясно, интеграл третьего порядка – и, глядя на мое удивленное лицо, рассмеявшись, пояснил: – Мне Антоневич рассказал что это. Я только примерно понял, что это такое, но слово хорошее. Слово-то хорошее, а что мне теперь делать с хотелками Ильи Архангельского? Все же ты, Волков, гад получаешся: из-за тебя другим разное делать интересно, а мне все их хотелки теперь планировать.

– Но ведь тебе-то это интересно?

– Я же говорю: гад. Мерзавец и негодяй. А на меня теперь давит Эдуард Брониславович, требует чтобы я ему до мая выдал план, куда дальше новую дорогу тянуть: на Кострому или на Вологду.

– Пиши обе. На Кострому там километров шестьдесят, я ее оплачу.

– А на Вологду сто восемьдесят, и денег в бюджете нет!

– И что?

– Обе оплатишь, вот что. А вот кто мне заплатит за испорченные нервы… а у тебя не найдется еще, скажем, миллионов…

– И не надейся!

– Не очень-то и хотелось. Ладно, проваливай, частное лицо, проходи мимо дальше. Я тебе сметы на техникумы через неделю занесу, обсудим, есть кое-какие идеи…

Эдуард Брониславович Кригер-Войновский был одним из министров Госкомитета путей сообщения. Одним – потому что в Комитете было и возглавляемое им министерство эксплуатации железных дорог, и возглавляемое Ливеровским министерство их строительства. В Комитет так же входили министерства речного транспорта, автодорожное, ряд других – но почему к Славе приставал именно Кригер-Войновский, я понимал хорошо: он очень хотел перед Урсати новой дорогой похвастаться.

На Московской окружной вот уже почти десять лет бегали электрички. От трамваев отличающиеся очень сильно, и – главным образом – напряжением питания. Илья Архангельский решил, что три киловольта требуют очень много проводов, поэтому на железной дороге сразу напряжение выбрали в двадцать пять киловольт, причем переменное. Я же селеновый диод-то давно уже "придумал", ток для тяговых моторов выпрямить после трансформатора – вообще не проблема…

Первая электричка Ильи (железнодорожный индекс ЭА) использовала "трамвайные" моторы по семьдесят пять киловатт и каталась со скоростью до семидесяти пяти километров в час. Попытки Ильи поставить более мощные стокиловаттные моторы особым успехом не увенчались, и я сосватал на помощь Илье Гаккеля: у него-то профильное образование было как раз "по электричеству". Откровенно говоря, Яков Модестович уж очень не хотел "завязывать с авиацией", но я его уговорил. Все же именно он был одним из авторов неосуществленного проекта петербургского трамвая, в электротранспорте разбирался более чем неплохо…

В результате вместе с Ильей они разработали новые локомотивные тележки с моторами сразу по сто пятьдесят киловатт, после чего московские электрички (получившие новый индекс ЭГА) стали бегать со скоростью до ста двадцати километров в час – точнее, могли с такой скоростью бегать. А еще я Илье рассказал про пневмоподвеску вагонов – мне же в детстве очень нравилось ездить на "Ласточках"…

В общем, когда Илья и Яков Модестович с только что назначенным на должность Ливеровским пришли ко мне "посоветоваться", я разрешил ему эксперимент ставить не на "полностью перестроенной" дороге из Векшина в Астрахань, а на дороге из Москвы в Ярославль, причем дороге вообще новой. Александр Васильевич поднапрягся, и с прошлой осени новенькие поезда забегали от Москвы до Ярославля всего за два с половиной часа. А потом Илья тоже решил показать свои возможности. Ну да, двести пятьдесят километров новой дороги, причем с тремя всего остановками в Александрове, Переславле и Ростове и "вокругмосковская" электричка неплохо проезжала, но ведь можно-то и побыстрее! Новый поезд (который Илья Ильич обозвал "Соколом") должен был носиться со скоростью в сто шестьдесят километров…

Ладно, доехать за два часа до Ярославля или за три до Вологды – это круто, но Илья же спроектировал кроме пассажирского и грузовой поезд – в них внутрь вагонов запихивались по два сорокафутовых контейнера. Да, так можно с Волги в Москву и живую рыбу из Ярославля возить. А если поезд на семь часов придет в Москву из Архангельска…

У таких дорог был единственный недостаток: километр ее обходился чуть более ста восьмидесяти тысяч рублей, да и обслуживать ее стоило много больше, чем традиционную. И дорога, скажем, до Ярославля при планируемом Славой пассажиро- (да и грузо-) потоке "выйти на самоокупаемость" не могла в принципе. Но это – если измерять исключительно в деньгах на самой дороге, а если оценивать с точки зрения всего "народного хозяйства"… Слава сказал, что "вроде польза есть", и обещал за пару месяцев все точно посчитать – благо, теперь и в Госплане появилась своя вычислительная машина. Но даже по его "предварительным прикидкам" выходило, что скоростные дороги имело смысл строить куда-нибудь в Иркутск или Ташкент…

Но главное, их имело смысл строить если выйдет скорость поднять – хотя бы для пассажирских поездов – километров до ста восьмидесяти-двухсот в час. Илья, конечно, заявил, что и такой поезд построить – раз плюнуть. Ливеровский же сказал, что с такими требованиями дорога еще раза в полтора подорожает – но деньги-то нынче в России есть! Ладно, у Машки в бюджете денег нет, зато у меня…

Канцелярин Машка сейчас управлялась с пятидесятимиллиардным бюджетом, и денег ей хватало буквально "впритык". Но я же ей оставил как раз восемьдесят процентов доходов, так что двенадцать миллиардов мог тратить "как хотел". Конечно, Слава, да и сама дочь наша, у меня половину этих денег вытягивали на всякие "внеплановые проекты", да и я денежку не в кубышку складывал. Тем не менее, какая-то копеечка у меня оставалась непристроенной. Сколько там дорога до Ташкента стоить будет? Две тысячи восемьсот километров, и даже если Ливеровский прав… Три четверти миллиарда. В принципе, терпимо – тем более, что строить-то дорогу не один год будут. Так что…

Глава 79

Павел, узнав о новом конкурсе, не задумался ни на минуту. То есть думать-то ему пришлось очень много – но вот решение принять в этом конкурсе участие у него возникло еще до того, как он до конца прочитал его условия. Но когда он "условия" дочитал до конца…

Когда он дочитал условия до конца, то немедленно – благо было еще утро – сел в самолет и вылетел в Навашино. Самолет у Павла был свой, то есть во всех смыслах "свой". Он сам его спроектировал и сам же построил – для личного пользования. Даже мотор для самолета купил на свою зарплату (весьма, впрочем, немаленькую), оплатил в заводской кассе все материалы. Конечно, самолет все же делали в основном рабочие его завода, но делали они его "в порядке профессионального обучения" (из-за чего чуть ли не половину сделанного ими Павел сам же и переделывал), так что даже Ульянин, когда Павел ему об этом написал и спросил, сколько ему следует заплатить за работу, на простом военно-воздушном языке сообщил, что нисколько.

В Навашино Павел полетел не просто так, ведь именно в этом городе был выстроен первый российский авианосец. И сейчас на нем уже закончились отделочные работы, все ждали лишь начала навигации чтобы судно ушло на место службы на Каспий – так что поступи бумага о конкурсе неделей позже, то Павел мог бы и опоздать. А так – получилось все очень вовремя. Хотя не сказать, чтобы уж совсем все получилось…

Авианосец был выстроен на основе хорошо уже освоенного в производстве сухогруза "Волго-Дон", и от собственно сухогрузов он отличался тем, что капитанская рубка, обычно стоящая посередине двухэтажной надстройки, у него буквально свешивалась над правым бортом, а на левом на мощных кронштейнах свешивалась над водой метра на два часть "полетной палубы", протянувшаяся на сто сорок пять метров с носа и до самой кормы. Шириной эта самая "палуба" в результате получилась в восемнадцать метров, так что…

Против ветра самолет на палубу у Павла посадить вышло довольно легко, а по ветру – вообще не получилось. Хорошо еще, что он вовремя сообразил, что затормозить не успевает – а для взлета ему было нужно всего-то метров пятьдесят. Но и "отрицательный результат – тоже результат". Тем более, что Павел еще до того, как вылететь обратно в Нижний, придумал минимум три способа еще уменьшить пробег своей машины. Причем на доработку-то времени потребуется пара недель…

Чертежи самолета у Павла лежали в шкафу, так что оформить заявку на участие в конкурсе вышло еще до конца рабочего дня. А когда нужно будет отправлять готовую машину на испытания… ему скажут когда. Впрочем, уже сейчас ясно, что машина в любом случае будет уже готова.

Двадцать третий год начался с радостного для всех граждан России известия: Мария Петровна, явно опечаленная тем, что почти четверть произведенной Местпромом продукции не находила своего покупателя, решила резко повысить покупательную способность ширнармасс. Самым простым и незатейливым образом: в России все население обеспечивалось пенсиями. То есть не то чтобы уж совсем все, но все граждане, достигшие возраста в шестьдесят лет, начали получать пенсию. Причем вообще все – но в зависимости от "прежних заслуг" размер пенсии существенно менялся. Да и возраст – тоже.

Женщинам за рождение каждого ребенка возраст выхода на пенсию снижался на полтора года за каждого из первых двух детей, на год за третьего и на полгода за последующих. И размер пенсии за каждого ребенка увеличивался на рубль. Правда, считались только те дети, кто не умер до поступления в школу (то есть до семи лет), но – как объяснила мне дочь наша, "пусть за детьми лучше смотрят". "Досрочная пенсия" полагалась и мужчинам, работающих на "вредных производствах", а так же большей части кадровых военных. Ну а "невредным гражданским мужикам" льгот по срокам не полагалось.

Причем пенсия полагалась всем, не взирая на то, что человек, скажем, продолжал работать. А размер ее – он все же определялся тем, как пенсионер работал до выхода на пенсию. Если "никак", то выплачивалось по пять рублей в месяц (и поэтому "женская" прибавка оказывалась очень весомой). Вроде бы немного, но при цене двухфунтовой пшеничной буханки в полторы копейки или десятка яиц в шесть копеек на прокорм пенсии хватит. Да еще и на другое по мелочи останется. Если же человек проработал на любом "социалистическом предприятии" десять лет, то пенсия составляла треть от средней за любые из таких лет десять лет зарплаты. Если проработал меньше, то по хитрой формуле вычислялась надбавка к "базовой", а еще раз в год для работающих пенсионеров к пенсии добавлялась одна двенадцатая среднемесячной за последний год.

В общем, с января двадцать третьего года пенсию стало получать почти пятнадцать миллионов человек и на эти цели их бюджета ежемесячно уходило по двести тридцать миллионов: все бывшие "казенные" предприятия и железные дороги, включая в том числе и частные, приравнивались к "социалистическим". Колхозникам "в фонд зарплаты" учитывались и продукты, которые они получали от колхоза, так что очень многие пенсию получали довольно приличную.

Вдобавок в результате "пенсионной реформы" в страну стало прибывать довольно много народу из-за рубежа: Машка разрешила иммигрантам перевезти в Россию и престарелых родителей, правда при условии что те обязуются их полностью содержать (на сумму не менее социальной пенсии) и выплачивать на них "больничный налог" в размере пяти рублей в месяц на человека. Впрочем, "старые иммигранты" родственников перевезли не сказать что много, а вот новые повалили с ускоренной силой: очевидно, немало из тех, кто хотел перебраться в Россию, просто не желали родню оставлять.

Хотя по большому счету все равно народу в Россию поехало не так уж и много: во-первых, принимались иммигранты только "дефицитных специальностей", поскольку в России своего неквалифицированного народу было достаточно, а во-вторых, и иные страны стали привлекательными для иммиграции из тех же Штатов. Например, для испаноязычных очень неплохим выбором стали Венесуэла или Перу. Да и для англоязычных – поскольку Гомес активно предлагал "срочные контракты" – появилось место для "переждать кризис". Причем и место стало довольно безопасным для жизни…

Макса Тейлера я "отловил" буквально после выпуска из Кейптаунского университета. Поскольку в нынешней ситуации обучаться в Лондоне ему стало не очень интересно, он принял предложение поизучать тропические болезни в институте имени Джеймса Кэролла. Заехав перед этим ненадолго в институт Гамалеи, что ему весьма понравилось. Предложение заехать понравилось, так как разработка противогриппозной вакцины сделала этот институт "всемирно известным" – среди врачей по крайней мере. Там ему вкратце изложили методы получения невирулентных штаммов (которые, в общем-то, сам Макс и придумал, правда "в другой жизни"), так что у него получилось меньше чем за четыре года "снова" создать вакцину от желтой лихорадки. Очень полезная вакцина – особенно учитывая, что в районе водопадов на Карони комаров было ну очень много…

Комаров много, но электростанции-то строить надо, тем более что эти электростанции было решено считать "Великими стройками СССР". Деньги из "общего котла" на строительство были выделены, и всего через два года первая электростанция заработала. Небольшая, чисто "технологическая": ее задачей было обеспечение остальных строек энергией. На водопадах почти в устье Карони на одной протоке "приличную" станцию было выстроить нельзя, то есть можно, но при этом требовалось плотину ставить сразу километров в пять длиной и на других протоках тоже сразу же станции строить потому что иначе место стройки затопит. Поэтому сначала поставили там небольшую плотину "снизу", на "промежуточном" пороге, длиной чуть больше двухсот метров и высотой всего в двадцать, а на ней – электростанцию с двумя генераторами по тридцать шесть мегаватт. Но это только "для начала": вторая очередь предусматривала постройку уже семидесятиметровой плотины длиной в три с половиной километра. И вот на ней уже были запланированы сразу три станции в трех протоках: две – по паре девяностомегаваттных генераторов, а третья – с десятью генераторами по двести двадцать мегаватт. Правда Африканыч обещал такие разработать еще года через три, но по моему мнению и через пять лет будет не поздно: все же такие станции быстро пока не строятся, за три года все выстроить не успеют.

Кстати, кризис – это всегда хорошо для тех, у кого его не случилось: генераторы для первой электростанции американцы сделали, причем продали их с изрядной скидкой. За доллары продали: кризис – кризисом, но кофе янки пить не перестали, и Гомес их как раз за кофе и закупил. Не одному мне строить ГЭС на кофейной гуще…

И на рыбе тоже. У Никиты Обухова планы по электрификации были вполне себе грандиозные, ведь на одном Мараньоне в верхнем течении гидропотенциал насчитали гигаватт на тридцать – а в Кордильерах и других речек немало. Так что он тоже привлек янки к полезной деятельности, которые – для разнообразия – начали строить электростанцию на довольно небольшой речке с названием Пативилка. Речка небольшая, но уж очень горная – и я на ее примере понял, в чем прелесть гидростанций деривационных: не нужны высоченные и дорогущие плотины. Правда для конкретно этой станции потребовалось прокопать в горах тоннель длиной километров в десять для подвода воды к станции, но все же тоннель небольшой: по нему должно проходить кубометров по двадцать воды в секунду. А станция, построенная "за гроши американскими шахтерами" потом будет выдавать около сорока мегаватт…

И на ней генераторы будут стоять уже отечественные, перуанские: за свою "кильку в томате" Никита не только станцию строить стал, но и завод по выпуску генераторов. Небольших пока, мегаватт до тридцати… хотя я и не совсем понимал, как из города Трухильо на тихоокеанском побережье эти генераторы затащат в горы на километровую высоту по узким ущельям. Впрочем, пусть пониманием занимаются специалисты, а я позанимаюсь тем, что уже понять успел.

Кое-что я "понял" вообще случайно: мне кто-то из летчиков сказал, что с самолета в море видно косяки рыбы – ну той же кильки, например, а ведь довольно часто какой-нибудь траулер сеть забрасывает в месте в общем-то рыбном, но лишь рядом с косяком – и приходит невод с одною тиной. А вот если бы с неба подсказать капитану такого траулера, что забрасывать невод лучше километром левее…

Над Каспием, да и над Черным морем самолеты в поисках рыбки уже летали, но если до берега километров сто, а то и двести, то тому же "По-2" долго в поисках рыбки уже полетать не выйдет, поскольку надолго бензина не хватит. Ну а про океаны самолетам вообще можно забыть. Но если над плавучей морозилкой поставить летную палубу… Ведь у того же "По-2" разбег-пробег укладывается в сотню метров, а хотя бы самоходка "Волго-Дон" длиной-то почти сто сорок! И в результате моих размышлений в Навашино быстренько построили авианосец. Быстренько просто потому, что там стоял уже почти готовый корпус, и на него нужно было просто эту самую летную палубу взгромоздить. Ну, еще рубку вбок сдвинуть. И вместо стандартной уже паровой турбины поставить два "локомотивных" дизеля по две тысячи двести сил. И в трюм морозильники запихнуть…

Авианосец в Навашино достроили в феврале. И затем, непосредственно в затоне, где новенькое судно пока стояло "в ледовом плену", летчики начали потихоньку тренироваться влетам и посадкам на палубу. Без особого фанатизма, поскольку судостроители запрошенные лифты для самолетов поставили рядом друг с другом поперек палубы, и в них никакой "По-2" просто не помещался. И эти летчики быстро выяснили, что взлететь с палубы самолет может почти всегда, а вот приземлиться получается нечасто – даже на стоящий неподвижно в затоне без малейшего волнения корабль…

Стараясь сесть "поближе к началу палубы" поначалу летчики почти всегда опускались чуть-чуть ниже края этой палубы – и, естественно, ломали шасси. Хорошо еще, что никто при таких посадках не пострадал. Ну а приобретя опыт пилоты стали садиться подальше от края – и им просто не хватало длины палубы (даже увеличенной почти на десять метров по сравнению с самим судном) чтобы остановиться. Поскольку полетная палуба была поднята на три метра над собственно палубой сухогруза, падение за борт становилось крайне опасным… один пилот погиб и трое были серьезно ранены. На чем испытания и закончились: пилотов не осталось.

Пришлось объявить конкурс на создание специального самолета для авианосца – и я узнал, что в стране-то авиаконструкторы буквально толпами бродят! Большинство из них оказались летчиками, успешно прошедшими войну и после нее отучившиеся (или все еще продолжающие учиться) на авиаконструкторов.

Студент последнего курса Вадим Шавров предложил забавный самолетик: поскольку одним из требований конкурса было "влезание в лифт авианосца", он решил, что если крыло войдет по диагонали, то это требование будет выполнено. И – по расчетам – машине для пробега требовалось метров семьдесят, так что деньги для постройки опытного экземпляра я выделил. Их немного-то и нужно было, в пределах трех тысяч…

Коля Михельсон (как я уточнил, племянник "того самого" Михельсона, на заводе которого Ильичу сделали "бо-бо" в моей "изначальной жизни") предложил доработанную версию уже выпускающегося своего самолетика (о существовании которой я и не знал). Он год уже отработал у Григоровича, разругался с ним вдрызг и перешел на завод Сережи Никитина. Там сконструировал и построил небольшой гидросамолет для полетов в сибирские деревни (речки там почти везде есть, а аэродромы – даже для Поликарповского "сельского" самолета – все же строить надо), так что самолет (цельноклееный из шпона и с тем же мотором, что и на "грузовике" Никитина) понемногу выпускался. Правда, предстояло теперь крыло сделать складным (Николай предложил законцовки по полтора метра складывать), и вместо поплавков колеса поставить – но и это в принципе выполнимо.

Два "русских немца" – Виктор фон Кербер и Павел фон Депп – предложили самолет вообще двухмоторный, взяв в качестве двигателей "полувоенные" запорожские автомоторы (то есть с увеличенным объемом, но четырехцилиндровые, по восемьдесят с небольшим сил). Крылья у самолета предполагались складные, так что он в люк лифта проходил свободно, и к тому же машина могла висеть в воздухе более трех часов. Тоже неплохой проект – однако абсолютный победитель конкурса появился еще до того, как все эти проекты ко мне были присланы.

Горянин, делая свой "рекордный" самолет, разработал целую кучу такого, что на годы вперед обеспечило авиастроителей "самыми передовыми решениями". В принципе, при постройке он воспользовался и опытом Бориса Луцкого – разместив четыре мотора попарно в двух гондолах, и моторы эти вместе вращали по два соосных пропеллера (в противоположные стороны, что добавляло машине легкости в управлении). Ну а Ветчинкин – для того чтобы вся мощь семисотсильных моторов была правильно использована – предложил пропеллеры пятилопастные, да еще заключенные в кольцевые "ограждения". Это кольцо обеспечило увеличение тяги сразу почти на четверть – что и позволило самолетам летать так быстро и далеко. К моторам были добавлены турбонагнетатели воздуха (которые потом практически без изменения применили и Микулин с Добрыниным в "маленьком" двухсотсильном турбомоторе), так что самолет летал и на десятикилометровой высоте, а "приспособить" собственно пропеллеры к столь разнообразным условиям окружающей среды помог Сабинин: сами винты делались с регулируемым шагом. То есть машина оказалась со всех сторон "передовой", но Горянин в конкурсе вообще не участвовал: единственный конкурс, в котором он бы безусловно победил, был бы конкурс "на самого ленивого инженера" – он делал лишь то, что ему явно поручалось и ничего сверх того. Впрочем не победил бы: он бы в нем и участвовать не пожелал…

А вот Павел Сухой на конкурс прислал не только чертежи, но и практически готовый самолет. Как и большинство нынешних авиаконструкторов (из которых только Горянин "не отметился"), он сделал самолет и для "личного использования". Небольшой – и вот его-то чертежи он к заявке на конкурс и приложил. С описанием испытаний самолета на авианосце и с довольно приличным списком усовершенствований, необходимых для реального применения этого самолета. Ну список – списком, однако Павел отметил, что все почти доработки, в заявке перечисленные, будут сделаны менее чем за месяц. А еще через две недели сообщил, что самолет уже готов к испытаниям. Я не удержался, поехал посмотреть на это чудо, которое в заявке было названо "палубным самолетом С-49".

На вопрос, почему самолет назван так странно, Павел, усмехнувшись, ответил что из-за габаритов: семь метров в длину и ширину, а семью семь как раз и получится сорок девять. На носу самолета стоял сдвоенный пропеллер в кольцевом обтекателе (титановом, а все остальное было из авиала), на верхнем крыле этого полутораплана были установлены (как раз за прошедшие недели) выдвигаемые предкрылки и тормозные щитки-интерцепторы (я название вспомнил, правда только когда их и увидел), закрылки (они, как сказал мне Сухой, изначально там стояли), а нижние крылья – размахом всего-то чуть больше метра каждое – после взлета складывались пополам и убирались в специальные ниши фюзеляжа. Шасси самолета было с носовым колесом, и к нему Павел приделал "автомат", который при касании его земли поворачивал винты на "торможение" и как раз поднимал интерцепторы "до упора", так что пробег у самолета получался в районе сорока метров. Правда, когда я слово "интерцептор" произнес, Павел даже обиделся – решил, что я "давно это придумал, но никому рассказывать не стал"…

Но не очень сильно обиделся и рассказал, что если вместо нынешнего мотора на двести двадцать сил поставить трехсотсильный оппозитник, то и разбег сократится до тех же сорока метров, а скорость (после того, как нижние крылья будут сложены) получится в районе двухсот пятидесяти километров в час. Или в районе трехсот, если еще и шасси сделать убирающимся…

Конечно, главному инженеру авиазавода такое построить не очень сложно. Но, во-первых, все это сначала нужно придумать, а во-вторых, всю механизацию крыла Павел собрал из бракованных деталей от Пе-2. Ну да, стволы к наганам тоже делали из бракованных от мосинок…

Поскольку авианосец пока был только один и служить ему предстояло на Каспии, я предложил Павлу "срочно изготовить четыре… нет, шесть таких же машин", а затем "провести доработки по части мотора и шасси": во Владивостоке строился уже совсем морской авианосец-морозильник для ловли рыбы в Тихом океане на базе типового рефрижератора. Пятнадцатитысячника, но длина палубы там была такая же, как и на "Волго-Доне", так что самолет и там пригодится. Под названием "Су-1" пригодится…

Да, талант – это врожденное. И хорошо, что мне удалось "ранее известных мне талантов" найти: кроме Павла Сухого прорезался и Сергей Ильюшин. Правда, летчиком в ту войну он не был, служил механиком на аэродроме, но Технилище как раз закончил. И пока работал у Петлякова, ну да ничего, подучится – и нужно будет ему отдельное конструкторское бюро учредить. Потому что я-то точно "знал", что он будет выдающимся конструктором. Но вот как выбирать среди тех, кто родился уже после моего попадания?

Впрочем, похоже уже получилось сделать так, что "система сама выберет": того же Колумбова она "выбрала". Да и не только его, ведь уже многие тысячи заводов вполне себе успешно делали то, что десятки тысяч "новых" инженеров придумали. Причем часто такого, о чем я даже и не подозревал.

Например, уже четвертый год как начался в стране "ренессанс угольных пароходов". То есть большинство морских судов стали строиться с угольными топками паровых турбин. Все-таки, хоть и "с моей подачи", были придуманы топки, работающие на угольной пыли – и оказалось, что для больших кораблей они лучше и выгоднее мазутных. Потому что уголь – ну, хотя бы в той же Австралии – продавался в порту по цене меньше семидесяти копеек за тонну, а мазут – хоть самый что ни на есть отечественный – обходился стране по шесть рублей. Да, из угля тепла вдвое меньше получается, но все равно "угольная калория" обходилась вчетверо меньше "мазутной", так что всего одна "полная заправка" сухогруза-двадцатитысячника экономит больше двух тысяч рублей. А когда таких сухогрузов уже многие сотни, и каждый заправляется раз по десять в год…

Опять же, большинство портов в мире пока выстроена как раз "под уголь", так что используя их мощности получается очень просто хотя бы ту же рыбу ловить по всему океану. И не только рыбу: я совершенно случайно узнал, что норвежцы уже довольно давно ловят у берегов криль. А потом этим крилем кормят скотину – но ведь если постараться, им можно и человеков тоже кормить. В рамках своих "закрытых проектов" я народ этим вопросом озадачил – и специалисты придумали, как из этого криля "выжимать" что-то вроде креветочного мяса. Вообще-то я раньше думал, что криль – он мелкий, вроде дафний и циклопов, которыми я рыбок в аквариуме кормил. Но оказалось, что он все же относительно большой, сантиметра в три (это который ловили норвежцы и который еще водился у канадских или японских берегов), или даже сантиметров по пять-шесть (такой нашелся в Антарктике). И сейчас первая "морозильная база" в сопровождении дюжины средних траулеров криль этот даже в Южной Атлантике ловила с базы на Фолклендах. Пока – не очень много, но, судя по неравномерности дневных уловов с помощью морозильных авианосцев с самолетами уловы скоро сильно вырастут (если стаи криля все же получится с воздуха разглядеть, на что я сильно надеялся).

Но сейчас уже все, чем я занимался, было, по большому счету, мелочевкой. Все что мог я уже сделал, все что знал – "изобрел". Всех, кого знал – расставил по тем местам, где они нанесут стране максимальную пользу. А теперь… теперь пользы от меня скорее всего уже меньше чем вреда. Хотя нет, я и сейчас могу что-то полезное сделать, все же за прошедшие сто с лишним лет кое-чему научился…

Да, время – оно быстро летит, в следующем году со спокойной совестью отпраздную свое стодесятилетие. Конечно, потихоньку отпраздную… в глубине души. И потихоньку буду и дальше пользу наносить – хотя всяко именно потихоньку. Камилла давно уже этой пользы наносит на порядок больше меня: вот придумала она, например, какую-то "силиконовую резину", и – благодаря трубкам из этой резины, армированных стекловолокном – цена постройки новой квартиры уменьшилась почти что на десятку. Потому что и сама трубка оказалась дешевле оцинкованной или эмалированной трубы – не говоря уже о медной, и трудозатраты на ее установку сократились заметно. Немного казалось бы, но если в этом году квартир намечено выстроить почти три миллиона…

О Машке я вообще не говорю, она Державе наносила пользу – только дым из ушей пёр. Что особо радовало – все же не из Машкиных, поскольку она в процессе канцлерства обзавелась и четвертым ребенком. Впрочем, появление в семье Светланы дочь нашу не сделало менее настырной в достижении своих целей, разве что цели эти стали куда как более многочисленными. И более, наверное, "человеколюбивыми". В глобальном масштабе если их рассматривать…

Глава 80

Иосиф Виссарионович поднял трубку телефона, посмотрел вопросительно на сидящего напротив Станислава Густововича.

– Мне, пожалуй, свиной…

– Это Джугашвили, принесите пожалуйста маленький пирог с сыром и один…

– Средний…

– … и один средний со свининой. И два чая.

Разговор продолжался уже больше двух часов и подкрепиться явно не мешало, а наличие в здании Верховного Совета нескольких буфетов и столовых, откуда еду могли принести в любой кабинет, позволяло делать это не отрываясь от работы. Которой всегда в Секретариате было очень много, ведь именно здесь готовились все материалы для совещаний Совета, да и большую часть документов в министерствах старались оформлять именно тут. Хотя бы потому, что в таком случае бумаги разных министерств не противоречили друг другу.

И, конечно же, именно через Секретариат шло оформление всех "внеплановых" проектов – хотя бы потому что для их осуществления Волкову (который их и финансировал) требовалось предоставить тщательно подготовленные их обоснования. А сейчас, когда объемы очередного "внепланового" вообще пугали своей грандиозностью…

– Уточню по последнему пункту – Станислав Густавович переложил очередной лист бумаги их толстой папки – Генеральная электрическая компания предлагает купить завод по выпуску мощных моторов и просит за него всего восемьсот пятьдесят тысяч долларов… думаю все же, что согласятся на семьсот пятьдесят-восемьсот. Да, завод не очень новый, выстроен в девятнадцатом – но станки на нем проработали хорошо если полтора года. Нил Африканович говорит, что если самим строить подобный завод, он обойдется миллионов в восемь… рублей и постройка займет года два, а так мы сможем его запустить меньше чем за год и все потребное строительство, причем с учетом городка для рабочих, потребует затрат в размере два миллиона четыреста восемьдесят тысяч рублей. Экономия выйдет более чем вдвое, что, конечно, меньше…

– Про экономию у меня и сомнений нет, но что получается в сумме?

– В сумме выходит, что мы можем сэкономить почти три миллиарда рублей…

– Я не про деньги, их считать – ваша работа. Я про все остальное.

– Что остальное?

– Я о том, что вы предлагаете вместе с этими полутора сотнями больших заводов и почти тысячью маленьких перевезти в Россию миллион с лишним рабочих. Если считать с семьями, то выходит сколько, миллиона четыре?

– А, об этом… нет, чуть больше пяти миллионов, пять миллионов сто сорок тысяч. Их них пенсионного возраста всего около двухсот тысяч, возможно даже и меньше: у американцев забота о престарелых родителях не входит в число почитаемых добродетелей.

– Вот это-то и настораживает, ведь вы предлагаете привезти пять миллионов человек, чьё воспитание вряд ли позволит им принять русский образ жизни.

– Очень даже позволит, поскольку как раз этот образ жизни и обеспечит им сытую и спокойную жизнь. Впрочем, я уже обсудил с Волковым и финансовую, и даже, скажем, политическую составляющую проекта, поэтому переселенцам даже гражданство будет теперь предоставляться только после шести лет беспорочной работы… тут все же главный вопрос в другом: нынешние переселенческие лагеря могут русскому языку обучить до полумиллиона человек в год.

– Ну, это к Юсуповой вопрос, да и с учителями, думаю, проблем не будет, ведь обучать их нужно не для литературного труда, а для общения бытового, и если учителями нанимать тех же переселенцев прошлых лет…

– Как разовая акция это бы подошло, но ведь такое переселение народов продлится еще минимум года три, а, скорее, затянется лет на пять…

– Вы так думаете? Впрочем, глупый вопрос, извините. Как я понял, Секретариату нужно продумать программу массового обучения русскому языку… согласовать с теми министерствами, которые… которым придется в этом поучаствовать… но финансовую сторону проекта я все же переложу на вас. Нет, все равно не совсем понимаю: ведь в США демократы выборы проиграли, а Гардинг уже пообещал отменить все ограничения на торговлю с Россией. И если народ думает, что при республиканском правительстве экономика опять пойдет в рост…

– Ну, во-первых, есть этот народ хочет прямо сейчас, и многие из тех, кто соглашается переехать к нам, на самом деле думают, что поработают год-два в России, а потом вернутся. Но так не получится – а переехавшие своим примером покажут оставшимся, что в России лучше. А не получится даже не только потому, что мы там не будем новые заказы размещать, поскольку скоро мы вообще все нужное сами делать будем. Экономика там будет и дальше разваливаться, минимум лет пять…

– Но почему?

– Попробую объяснить так. В начале века кризис бушевал в Европе, ну и в России тоже – в а США все было прекрасно с экономикой. Никакого кризиса, промышленность растет день ото дня. Но это произошло лишь потому, что Волков…

– Что Волков?

– Фактически он, монополизировав по сути всю торговлю – розничную практически полностью – по факту заставил американцев жить в условиях социализма. Ну, почти социализма: установил – хотя и из своих соображений – монопольно низкие цены, обеспечил практически гарантированный сбыт произведенного. Тоже по очень низким ценам, но оставляя владельцам фабрик и заводов средства на дальнейшее развитие производств и, тем самым, надежду на рост прибылей. Не очень высоких, но почти гарантированных.

– Социализм? В Америке?

– Конечно никто это так не называл, но по сути это и был социализм: розничная торговля по фиксированным ценам, максимально близким к себестоимости… с учетом затрат на развитие промышленности, гарантии занятости, образования и медобслуживания – вынужденные, поскольку промышленники знали, что у рабочих пример перед глазами – но какие-то все же гарантии. Другое дело, что средства на развитие промышленности шли не в сами США, а в Россию изрядной частью…

– А какое это имеет отношение к моему вопросу?

– Самое прямое. Этот "почти социализм" продолжился и после того, как Роджерс выкупил торговую империю у Волкова. Частью по инерции, частью потому что Роджерс все же сообразил, что такая система наиболее стабильно, в том числе и в области получения доходов. И частью, причем довольно заметной, из-за русских заказов у американских промышленников. Но затем система потихоньку стала рушиться, ведь она опиралась не на законы и государственные гарантии, а лишь на волю ведущих капиталистов – к которым, без сомнения, можно и Волкова отнести… то есть тогдашнего Волкова в его американской деятельности. А когда у их экономики была выбита последняя подпорка из русских контрактов, все сразу рухнуло. Именно сразу, ведь фактически сформировавшаяся к концу десятых годов американская промышленная мощь на треть превосходила внутренние потребности страны, а Европа к этому времени уже оправилась от последствий войны и в качестве крупного рынка уже не годилась. Но самое главное заключается в том, что капитализм – в отличие от настоящего социализма – не предполагает совместное решение экономических проблем, там каждый сам за себя. И вот в попытках получить максимальную выгоду при общем сокращении экономики каждый, повторяю особо – именно каждый капиталист все сильнее ускоряет ее развал. Вынимая из этой уже слабеющей экономики в виде личных прибылей деньги. То есть вынимая овеществленный труд, тем самым этот овеществленный труд обесценивая и лишая экономику результатов этого труда. На что накладывается крах общественной морали, сопровождаемый ростом преступности – поэтому кризис в обществе, скажем, пост-социалистическом, будет глубже и страшнее, чем обычный капиталистический финансовый кризис. Что мы сейчас в США и наблюдаем… и наблюдать будем еще лет пять минимум.

– То есть…

– То есть из примерно двадцати миллионов промышленных рабочих в США половина остается без средств к существованию, чем нам будет грешно не воспользоваться. Но так как мы вовсе не обязаны спасать все человечество, мы постараемся спасти хотя бы немногих – тех, кто в наших условиях все же сможет спасти себя и свои семьи. При условии, что своим трудом они помогут и русским людям жить лучше. За три года я планирую привлечь около двух миллионов иностранных рабочих, то есть семьями это будет около десяти. И вашей задачей будет придумать каким образом эти десять миллионов новых русских людей максимально быстро адаптировать к нашим условиям.

Проводив взглядом вышедшего Станислава Густавовича, Иосиф Виссарионович усмехнулся. Легко говорить "надо придумать", а вот придумать… Впрочем, некоторые идеи родились еще во время разговора с Председателем Госплана, по крайней мере обучить эти миллионы американцев хотя бы русскому языку будет не очень сложно. Но на самом-то деле нужно будет их учить не столько языку, сколько новым правилам жизни, причем так учить, чтобы они эти правила приняли как единственно возможные… причем приняли бы не по принуждению, а по велению души. Так что проблем ожидается немало, и решать их будет непросто. Разве что с финансами – тут Слава успел подготовиться: внизу составленного им финансового плана с запросом семи с половиной миллиардов рублей стояла уже ставшая знакомой резолюция Волкова: "А рожи у вас не треснут?" Значит деньги будут, а вот как их потратить с максимальной пользой…

Иосиф Виссарионович закурил, придвинул в себе лист чистой бумаги и принялся составлять план предстоящей работы.

Машка "управляла страной" вполне себе самостоятельно, поскольку по конституции основной обязанностью канцлера было формирование правительства и присмотр за его деятельностью. Но так как кроме обязанностей у канцлера еще и права были, ими она тоже периодически пользовалась – хотя в таких случаях она прибегала и к помощи людей знающих. Или людей просто опытных, или – на худой конец – людей, которым она просто доверяла. Меня, например…

Мы с ней очень долго обсуждали несколько довольно щекотливых вопросов, но в конечном итоге она выпустила серию указов, в народе прозванных "тремя законами о собственности". Очень простых законов, суть которых как раз тремя фразами и выражалась. Первая фраза звучала просто: "Собственность священна". То есть если человек чем-то владеет, то никто не может этого у него отнять. Вторая фраза тоже была всем понятна: то, что человек сделал для себя не получая за работу платы, принадлежит этому человеку, а то, что он сделал за плату, принадлежит, естественно, тому, кто за работу платил. Ну а третья фраза еще проще: "продавший что угодно теряет на проданное все имущественные права, которые отныне получает покупатель".

Еще была заключительная фраза, все законы между собой связывающая: "все законы о собственности применяются без изъятий". В переводу с юридического на человеческий это означало, что применяются как к частным лицам, так и к предприятиям и даже государству в целом, и сфера их применения охватывает любые продукты человеческого труда.

Хорошие законы, абсолютно честные, так что Верховный совет утвердил их сразу и единогласно. Ну а когда пришло время их, так сказать, применить (примерно через неделю) "на себе", господа министры заволновались, потом задумались, а потом – в течение еще примерно трех месяцев жарких споров – приняли несколько дополнительных законов. В смысле, уговорили Марию Петровну их утвердить. А поскольку уговаривать дочь нашу принять что-либо, с чем она не согласна, дело совершенно бесперспективное, Совмину пришлось пойти на серьезные компромиссы – которые Машка, после обсуждения со мной, сочла "некритичными".

Ведь хотя сами по себе законы были совершенно справедливыми, некоторые следствия их этих законов много кому не понравились. Следствия-то иногда оказываются несколько "неожиданными". Взять хотя бы закон Мерфи: "Все, что может сломаться, обязательно сломается". И первое следствие из него: "Все, что сломаться не может, сломается тоже". Следствие Машкиных законов о собственности оказалось для многих неожиданным: то, чего человек сам не сделал или не купил, его собственностью быть не может. В принципе, очевидно – но почему-то люди считают себя бессмертными, однако практика этому мнению противоречит.

По новому закону о наследовании супруги усопших или, не приведи господь, их родители получали права собственности на все материальные блага, усопшим принадлежащие, без уплаты каких-либо налогов. Дети, братья-сестры получали в наследство имущество стоимостью до десяти тысяч рублей без налогов, на стоимость от десяти до ста тысяч должны были оплатить налог в размере тридцати процентов, от ста тысяч до миллиона – уже девяносто процентов. На все, что миллион превышало – девяносто семь с половиной процентов. Причем оплатить деньгами, которые запрещалось брать взаймы. Правда в облагаемое налогом на наследство имущество не включалось "единственное жилье" – при условии, что оно не служит источником дохода сдачей внаем, "убранство жилья стоимостью до двухсот тысяч рублей" и личный автомобиль (но тоже один). Так же не облагались налогом денежные средства на счетах в банках в размере до миллиона рублей (как сказала Машка, "чтобы было из чего налог оплачивать"), зато все деньги свыше этой суммы сразу отходили в пользу государства.

Чтобы не было искуса "заранее" переписать имущество на наследников, любые "подарки" родственникам стоимостью свыше ста тысяч за год стали облагаться такими же налогами. В принципе умеренными, если не принимать во внимание методики определения этой самой "стоимости". Все "социалистические предприятия" страны (а к ним относились вообще все, покупающие или продающие государству хоть что-то) оборудование приобретали по ценам, определяемым прямыми трудовыми затратами на его производство. А вот "для целей налогообложения" цена определялась полными затратами на производство "объекта налогообложения", включающими "скрытые" затраты на социалку, армию, все прочее – и в результате "налоговая цена" какого-нибудь заводика вырастала раз в десять по сравнению с затратами на его возведение.

Робкие (и не очень робкие) возражения против "несправедливости" этих законов Машка парировала прямой отсылкой к Конституции:

– Каждый получает строго пропорционально личному трудовому вкладу в экономику России. Не вкладу родителей или дедов. Которые имеют полное право помочь дитятке научиться вкладывать больше и поддержать его материально в процессе такой учебы. Но которые не обязаны это дитятко содержать даже после собственной смерти…

Члены Совмина обдумали данный тезис, мысленно сравнили свои "накопления" с имуществом Марии Петровны… и закон утвердили. Как и ряд других подобных законов, явно стимулирующих богатенькую часть населения денежки вкладывать в развитие предприятий, где уже их дети смогут самостоятельно зарабатывать достаточно для "счастливой жизни". И, в первую очередь, детей правильно учить. Лично я, как мне кажется, своих детей научить смог. Настолько, что теперь мне самому стало особо делать нечего. Ну, почти нечего…

Когда не требуется с утра до вечера "управлять страной", можно и всякой фигней позаниматься "для души". И я занялся одной такой "фигней" со Степаном, а конкретно – мы с ним решили сделать еще один "товар для народа" под названием "магнитофон". Так как у этого народа появилось довольно много свободного времени, то народ массово бросился культурно досужить: в каждом городке создавались многочисленные спортивные общества, кинотеатры ломились от зрителей, да и простые "танцы" на танцплощадках и в клубах собирали толпы людей. Последние были особенно популярны у молодежи, а потому люди, умеющие играть музыку, пользовались у этой молодежи большим уважением. Музыку в каком-то виде доносили до детей почти во всех школах, но лишь в части "послушать и попеть", а обучение игре на разных инструментах все же возлагалось на музыкальные школы и, гораздо чаще, на организуемые при клубах разные музыкальные кружки и студии. Где – просто по закону больших чисел – прорезалось довольно много талантов в том числе и "самим что-то сочинить". Однако сочинить-то – дело доступное, а вот поделиться сочинением с товарищами… Это же не рассказ какой, напечатать в уездной типографии и раздать (или распродать) знакомым и незнакомым не получится. То есть получится, но ведь очень не все оценить смогут…

Конечно, поскольку электрофоны перестали считаться чем-то эксклюзивным, во многих местах появились и небольшие "студии звукозаписи", где за умеренную денежку любой желающий мог создать "носитель музыки". Вот только создать-то он мог лишь в одном экземпляре и с довольно хреновым качеством, а заводов по выпуску виниловых пластинок в стране было не сказать чтобы очень много. К тому же даже самый маленький школьный оркестр в студию просто не влезет.

Ну а магнитофон – это же совсем другое дело! Если их два имеется, то любую запись можно копировать сколько захочется! И вообще…

Вот только магнитофон я предложил Степану делать сразу кассетный. Правда, поскольку я эти кассеты лишь в младенчестве видел, пришлось напрячь фантазию и она (фантазия эта) родила все же что-то приличное. Кассета размером двенадцать на семь сантиметров, внутри пятимиллиметровая пленка толщиной в двадцать микрон. Или тридцать – что при скорости пленки в пять сантиметров в секунду обеспечивало полчаса или сорок пять минут записи на одной стороне. Ширину пленки я "выбирал" исходя из параметров существующих магнитных головок, в "прошлом будущем" она была – на глаз – где-то на миллиметр меньше, но принцип именно "кассеты" реализовать получилось. Ну, кассету-то "изобрести" было несложно, а вот магнитофон к ней…

Но когда задача поставлена (и должным образом профинансирована), то решить ее можно практически всегда. Финансирование – это не зарплата инженеров, это – постройка заводов по выпуску моторов (у первой модели их было два), магнитных головок (я даже представить боюсь, во что встала технология массового изготовления пермаллоевых головок в сапфировом корпусе), прочей точной механики, фиговой тучи прочего всякого разного кой-чего… Выпускающие магнитофоны заводы получали комплектующие с примерно тридцати узкоспециализированных производств – но получилось почти сразу начать выпускать почти полутора сотен тысяч девайсов в год. Правда пока они мне казались дороговатыми для массового рынка: в отличие от электрофона за двадцать семь рублей магнитофон в производстве пока обходился дороже трехсот, но зато он сразу делался "со стереозвуком" (и, понятно, выносными колонками) и достаточно мощным, чтобы обеспечить звуком среднего размера танцплощадку. Так что если его народу "правильно подать", его "возьмут", а со временем и цена уменьшится. По крайней мере у Степана один из инженеров уже приволок проект новой головки, где сапфировое напыление не предполагалось…

Однако очень трудно заниматься всякой фигней если распоряжаешься пятой частью бюджета государства. Практически невозможно – потому что каждый день кто-нибудь, да приходит – чтобы рассказать о том, куда эти деньги нужно срочно потратить. Конечно, разговоры с канцелярин Машкой много времени не занимали, дочь наша просто сообщала какую сумму ей срочно требуется выделить – и лишь изредка "снисходила" до пояснений, на какие цели ей понадобился очередной миллиард. Впрочем, это я загнул, обычно у нее запросы были довольно скромными, а пределах десятка миллионов, да и вообще это случалось не каждый день, а всего лишь раз-два в неделю…

К тому же Слава давно уже вывел хитрую формулу для учета "отклонений" потребных расходов на любой проект от первоначальных смет, и я (в саму формулу не вникая, а лишь учитывая конечный результат) изначально семь процентов от общего "Машкиного" бюджета закладывал в качестве "неизбежного перерасхода" и денежку под это резервировал. На двадцать четвертый год "госбюджет" составлялся на сумму чуть меньше шестидесяти миллиардов, так что четыре с половиной я "отложил" заранее и больше об этой сумме не беспокоился. А "свои" денежки я тратил на три основных проекта: ядерную энергетику, авиацию и железные дороги.

Честно говоря, я теперь и сам удивлялся тому, что "ядерный" проект требовал самую небольшую часть "моего" финансирования. Наверное потому, что основные "капитальные" затраты на получение урана (вместе с месторождениями, конечно) были уже давно "затрачены", нужные заводы построены и запущены, так что теперь большей частью дела двигались неспешно: народ отрабатывал технологии на том, что уже было выстроено и нарабатывал "теоретическую базу". Хотя и до "практики" все же дело дошло: на исследовательском реакторе "атомные инженеры" успели провести кучу исследований (главным образом в части материаловедения) и в декабре двадцать третьего года запустили второй – и уже "промышленный" – реактор. От первого он отличался тем, что воду он нагревал уже до ста восьмидесяти градусов – тяжелую воду, а во втором контуре они поставили паровую турбину, которая крутила генератор аж в три мегаватта. Правда с моей точки зрения эта электростанция (как и самая первая, ториевая) была изрядным извращением: во втором контуре в качестве "рабочего тела" использовался какой-то "тяжелый спирт"… Но все же это стало уже реальным доказательством того, что миллиарды, потраченные на "мирный атом", приносят заметную глазом пользу.

Машка, после того как я за обедом поделился новостью, только хмыкнула, но через пару дней пришла в кабинет, где я предавался очередным размышлениям на тему "куда бы еще потратить денежку":

– Рассказывай.

– О чем?

– О том, чего я еще не знаю.

– Ну… Лиза Антипова испытания своей новой тепловой машины заканчивает. Я думаю, что присвоить девочке очередное воинское звание будет твоим совершенно правильным решением…

– А при чем тут Лиза?

– Ну ты скорее всего об этом не знаешь, а я как раз думаю, сколько денег выделить под новый завод, где ее машины выпускать будут.

– Ладно, звание присвою, но я не об этом спрашивала. Просто ты так радовался что новую электростанцию запустили – а это очень странно. Три мегаватта, а на ее постройку ты сколько денег потратил? Миллионов сто пятьдесят или двести?

– А, ты об этом. Нет, не сто пятьдесят и даже не двести. Если все вместе считать, то в сумме за все время ушло около двух миллиардов, чуть больше даже.

– Тем более интересно. Я тут почитала учебники, которые ты для института писал, но все равно не поняла, так что рассказывай так, чтобы понятно было даже мне.

– Попробую. Сама по себе эта станция – это всего лишь большая и да, довольно дорогая, но игрушка. Хотя на саму по себе станцию денег потрачено очень немного, меньше десяти миллионов. А все остальное ушло на создание промышленности, которая и позволила эту станцию недорого создать. И теперь эта промышленность – после того, как ученые и инженеры технологию с помощью этой игрушки отладят и проверят – позволит опять недорого – ну, относительно недорого – создавать станции мощностью в сотни мегаватт, даже, пожалуй, в тысячи. Не сразу, конечно, но ты их увидишь.

– Тысячи мегаватт? И почём?

– Точно не скажу… я думаю, что станция мегаватт на триста-четыреста обойдется миллионов в двести.

– И гидростанция на Волге, которую начал строить Пузыревский, обойдется во столько же, но мощность там он обещал в две тысячи мегаватт.

– В принципе да, только если не учитывать расходы на обустройство затапливаемых территорий, к тому же гидростанция на Волге будет работать, в пересчете на полную мощность, процентов тридцать времени, в хороший год даже тридцать пять. А урановые станции будут работать на полной мощности девяносто процентов времени. Как, скажем, и угольные – которые еще дешевле, но расходы на подвоз угля тоже ведь учитывать надо, а урановые подвоза топлива почти и не требует. В общем, если все вместе посчитать, то окажется что электричество с урановой станции будет дешевле чем с любой другой, в разы дешевле.

– Теперь понятно. Ну так передавай все эти твои проекты энергетикам, так мы и планы будем более точные составлять, и другие твои проекты сэкономленным финансом поддержатся.

– Не передам. Во-первых, я не знаю когда вообще выйдет настоящие промышленные станции начать строить, тут еще исследовать и исследовать… и я даже примерно не скажу, сколько денег на исследования уйдет. И никто не скажет… но тут еще вот какой момент: из отходов урановой энергетики можно сделать такую бомбу… много можно сделать бомб таких, что одной хватит смести с лица Земли большой город вроде Филадельфии, Берлина… или Москвы. Причем после этого на той территории много лет жить будет нельзя, все живое там очень быстро умирать будет. Подробнее очень долго объяснять, так что пока просто поверь.

– Я поверила… но когда станции можно будет начинать строить, ты мне скажи. Слава сказал, что России нужно минимум сто двадцать тысяч мегаватт мощности чтобы полностью всех людей необходимым обеспечить, а у нас сейчас даже меньше тридцати…

– Это с Новоярославской?

– Нет, ее же только летом пустят. Но все равно мало.

– Конечно скажу. Когда их можно будет массово строить скажу. Тогда как раз будет понятно, во что они обойдутся… ты что, думала что я от тебя что-то важное скрывать буду?

– Нет конечно, не думала. Просто геологи сказали, что у Атабаски нашли большое урановое месторождение… я тогда пока туда железную дорогу кину: лишней, как я поняла, она не окажется.

– Деньги нужны?

– На дорогу – точно нет. Там из Штатов попер высококвалифицированный рабочий, почти все заводы в Русской Канаде выдают по сто десять-сто двадцать процентов от плана, так что дорогу там на местных ресурсах за год выстроят… кстати, а что там Лиза новенького придумала?

Лиза Антипова "в этой жизни" опять закончила Технилище и опять увлеклась тепловыми машинами. Правда, несколько иными, под руководством Павла Афанасьевича Бенсона. Ну а после того, как Бенсон окончательно вышел на пенсию в семидесятипятилетнем возрасте, Лиза – по рекомендации самого Павла Афанасьевича – возглавила "Институт тепловых машин". Возглавила – поскольку институт был все же военным – уже в звании инженера-полковника, получив перед этим за разработку системы залпового огня "Град" (понятно, что название я выдал) и ученую степень доктора военных наук. Заслуженно получила: долгое время тесно общаясь с моей женой она придумала "каучуковое" топливо с перхлоратом аммония и алюминиевой пудрой, позволяющее ракете калибром двести тридцать миллиметров летать почти на тридцать километров… Но если та ракета доставляла на голову противнику где-то двадцать пять килограмм "полезного груза", то новая – испытания которой уже заканчивались – доставляла уже двести пятьдесят и не на тридцать, а на семьдесят километров…

Откровенно говоря, я ракетам Бенсона пристального внимания не уделял и уж тем более не лез со своими "полезными советами". Вероятно поэтому развитие такого оружия теперь пошло "противоположным путем": новая система (которую я попросил назвать "Смерчом") стала первой, монтируемой на автомобильном шасси – "Град" ставился пока на буксируемый прицеп, и я, наконец, понял зачем на "Урале" блокировалась подвеска: без амортизаторов установка не качалась при пусках и ракеты летели много точнее. Ну да… ведь это я, весь из себя такой умный, эту фичу "заранее предусмотрел" – причем "для последней модели", для "первых" ее не применяли – даже не догадываясь о моей "прозорливости". Впрочем, сейчас многое, очень многое развивалось "в противоположном направлении". Взять те же моторы…

Если взять турбинные двигатели, то сейчас первыми были сделаны двигатели турбовинтовые. А затем Володя Добрынин, вероятно вдохновленный моими рассказами (и без сомнений принимая во внимание результаты использования кольцевой трубы вокруг многолопостных пропеллеров на самолетах с поршневыми моторами) сделал на базе своего турбовинтового мотора уже турбореактивный. Причем – сразу двухконтурный, с коэффициентом, как он сам мне сказал, "порядка трех с половиной". И в результате получился двигатель с тягой чуть больше двух тонн…

Понятно, что он не просто "взял и вставил мотор в трубу", там был изрядно доработан горячий контур, в двигателе появилась двухвальная турбина… то есть, как я понял, только компрессор остался прежним – однако "продвинутый" мотор вроде как спросом не запользовался. Поэтому уже Микулин приступил к доработке мотора уже в "чисто реактивный" в расчете, как я догадался, на грядущий "сверзхвук"…

Однако и двухконтурными моторами разбрасываться было неумно, так что я, после недолгих размышлений, обратился с вопросом к Петлякову. Да, вроде бы были в стране и "более опытные авиаконструкторы", но…

Горянин все же был инженером "старой школы". Очень старой, той, в которой инженер разрабатывал свой проект с начала и до конца, причем – отвечая за результаты разработки – всю эту разработку и делая. Единолично делая. Так что, посмотрев характеристики нового двигателя Добрынина, он мне со вздохом сообщил:

– Знаете, Александр Владимирович, я уже подобный проект сделать не смогу. Тут нужно чтобы над машиной работало сразу много инженеров, а я так работать просто не умею. И переучиваться мне уже поздно… но если вы найдете того, кто проектом руководить сможет, то я с удовольствием займусь разработкой планера.

Что же касается Григоровича – у него успело поработать несколько сотен инженеров. И он умудрился разругаться почти со всеми, так что больше пары лет никто с ним работать не захотел. Вот умеет же человек так портить со всеми отношения! При том, что сам-то он был неплохим конструктором – но в результате из-под него ничего, кроме первого, еще довоенного "трехтонника", до сих пор и не вышло. То есть он разработал пару гидросамолетов, три небольших сухопутных машины – но ни одна из них в серийное производство не пошла. И, главное, все его машины были как бы "уменьшенными копиями" "трехтонника". У меня даже сложилось впечатление, что Дмитрий Павлович просто боится делать большие самолеты. К тому же, хотя он и научился "творчески переосмысливать" уже знакомые машины, что-то принципиально новое придумать оказался не в состоянии. Вот и в ответ на просьбу "подумать, для каких самолетов подойдет новый двигатель" я получил от него удивительный ответ: "подобные моторы из-за размеров вообще не пригодны для использования на самолетах"…

Так что у меня и выбора-то особо не было.

Хотя и Петляков от восторга плясать не стал, что понятно: он все еще доводил до серийного выпуска свой "Пе-2", одновременно занимаясь разработкой и совершенно военной машины (Ульянин ему поручил сделать дальний бомбардировщик). Но у Володи все же подход к работе был весьма ответственный, и он задачу решил. Нет, не изобрел быстренько самолет, а пришел ко мне в гости, причем не один:

– Александр Владимирович, позвольте вам представить инженера Гуревича. Мне кажется, что у него есть интересные идеи, причем как раз по интересующей вас теме. Михаил работал у Григоровича, там услышал о вашем задании… Взгляните! – и развернул, буквально выдрав их рук Гуревича, небольшой рулон с чертежами.

Так, это – практически копия "моей" крылатой ракеты, только теперь движок не одноразовый пульсирующий, а вполне себе многоразовый…

– Это вариант истребителя, по расчетам он будет летать со скоростью до семисот километров…

А вот это что-то знакомое… не совсем, конечно, но второй рисунок напомнил мне машину из моего "первого мира"… не совсем, конечно, "Як-40", а, скорее, американский штурмовик "А-10". По крайней мере два приподнятых двигла по бокам фюзеляжа…

– А с такой компоновкой, мне кажется, можно сделать уже фронтовой бомбардировщик, и скорость будет тоже порядка семисот…

– Выглядит неплохо. Но тут, мне кажется, хвостовое оперение будет испытывать очень сильное воздействие реактивных струй… а если его сделать двухкилевым, скажем, вот так…

– Это же лишь предварительные наброски, Александр Владимирович – в наш диалог вмешался Петляков, – тут все будет нуждаться в серьезнейшей проработке. И поэтому я, собственно, к вам с Михаилом и пришел: у меня, собственно, свободных инженеров для таких проектов сейчас нет, но если создать новую группу под руководством Михаила…

– Разумно, тем более к лету можно набрать новых выпускников. Михаил… – я посмотрел на Володю вопрошающе, но он, похоже, не понял. – Извините, как вас по отчеству?

– Иосифович – почему-то Гуревич очень смутился и на вопрос мне ответил Володя.

Да, где-то что-то я об этом инженере слышал. Что-то очень забавное. На тему "если бы не брат наркома, то в названии самолетов буква "И" тоже была бы заглавная"…

Я внимательно посмотрел на окончательно смутившегося и изрядно побледневшего Гуревича:

– Так, понятно… То есть понятно, что требуются пояснения, и потому поясняю. В первую очередь тебе, Володя, но можешь это передать кому угодно. У меня есть идеологические разногласия с банкирами, раввинами и марксистами – но именно что идеологические. Раз инженер, значит не банкир. На раввина Михаил Иосифович и вовсе не похож. Ну а умный человек – даже если он по молодости и вляпался в марксизм – свои заблуждения, в отличие от дурака, вполне может и признать, однако Михаил Иосифович даже на марксиста не смахивает. Посему сделаем следующим образом: вы, Михаил Иосифович, за основу берете второй ваш набросок, с двумя двигателями, и займетесь проектированием самолета-штурмовика. А заниматься вы этим будете в новом конструкторском бюро, которое и возглавите. Ну а поскольку букву "Г" в марках самолетов уже занял Григорович, вашим машинам мы присвоим индекс "МИГ". Пока формируйте группу в Жуковском, но само КБ и новый серийный завод я думаю разместить… ну, скажем, в Симбирске. Завтра с утра зайдите в Секретариат, я попрошу чтобы вам подобрали бухгалтера… ну и указ об учреждении КБ и вашем назначении заберете. Еще вопросы есть?

– Э… нет.

– Вот и отлично. Пойдемте тогда перекусим, а заодно и обсудим технические детали проекта, вы не против?

Конечно, я Гуревичу и Петлякову наврал. У меня разногласия были не только с этими тремя группами, идеологических противников у меня было гораздо больше. Просто эти три группы наиболее ярко представляли их состав: националисты всех мастей, провозглашающие какие-то преимущество одних людей перед другими по национальному или сословному признаку и борцуны за "рыночное ценообразование", являющееся по сути правом на легальный грабеж. Но – спасибо КГБ – этих идеологических противников становилось все меньше и меньше…

А вот идеологических союзников – все больше и больше. Правда большинство этих "союзников" об этом даже и не подозревало, просто все больше народу на собственном опыте убеждались, что система без "невидимой руки", причем и гарантирующая равенство всех людей (хотя лишь в правах и возможностях, а вовсе не в "удовлетворении потребностей"), дает возможность сытой, здоровой и интересной жизни. Гарантированную возможность: ведь если пресловутая рука оказывается видимой, причем во всех подробностях, то практически каждый оказывается в состоянии разобраться, как сделать себе лучше. В первую очередь себе, ну а то, что это становится невозможным без улучшения жизни всех остальных – это специфика экономики. Экономики социалистической системы.

А вот система противоположная (причем любая, хоть капиталистическая, хоть "коммунистическая" по Марксу) гарантирует как раз жизнь голодную, скучную и нездоровую – как раз такую, которая большинству людей очень не нравится. Но нынче-то времена настали вообще "интересные" и, главное, мобильные… не в смысле телефонов, конечно. Слава пришел ко мне в самом начале марта с очень интересным предложением. То есть с очень неинтересным, он мне предложил срочно потратить почти десять миллиардов долларов, причем сразу. Ну, не совсем сразу, а примерно так месяцев за девять:

– Саш, тут случайно открылось интересное окно возможностей… ты слышал, что в США Гардинг выбран президентом?

– Слав, а ты не их финнов родом? Гардинга полгода назад выбрали.

– Выбрали, а вступил он в должность только что.

– Нам-то какое до них дело?

– Когда его выбрали, народ подумал что с республиканцем в президентах все снова станет хорошо. В частности, число иммигрантов к нам почти до нуля упало.

– Русские бабы всяко рожать не перестали…

– Но дело в том, что хотя Гардинг уже объявил о беспошлинной торговле в Россией, у них лучше не станет. Так что скоро число иммигрантов сильно вырастет…

– И? У Машки же есть четкая программа по иммиграции…

– Сейчас в США глубокий кризис, открытие торговли не поможет просто потому, что в Европе все то же намного дешевле делается, так что у янки есть только два выхода.

– Как интересно!

– Волков, лучше выслушай умного человека, а острить потом будешь… если захочешь. Первый выход – вдвое девальвировать доллар, но в начале правления Гардинг на это не пойдет. Остается другой выход: поскольку свободных денег у владельцев заводов почти что и нет, они должны распродать часть этих заводов чтобы модернизировать старые и выйти на конкурентный уровень цен на свою продукцию.

– А вот это на самом деле интересно.

– Более интересно, чем ты даже думаешь. Уже сейчас у нас есть предложения о продаже почти полутора тысяч заводов и фабрик, причем если предлагают за четверть первоначальной цены, то это очень дорого.

– Это кто там впереди паровоза бежит и жаждет заводы в Россию продать?

– Не в Россию, в Квебек. Там же благодаря де Фонтане все выглядит пристойно, внешне на кризис не похоже… ему предлагают. Понятно, что ему столько не нужно… ему вообще нисколько не нужно, но мы можем за миллиард долларов купить заводы стоимостью в пять миллиардов. Нам-то не все нужны, то примерно тысячу купить стоит… и еще полторы сотни стоит купить и разломать: нам они вообще не нужны, но в будущем могут создать нам проблемы. Например завод, делающий станки для проточки артиллерийских стволов…

– Да, пожалуй ты прав. Но янки на самом деле считают что Андрей настолько богат?

– Нет конечно, просто каждый думает что он единственный предложения ему делает.

– Ну допустим. Однако у Андрея столько денег нет. И у меня нет, потому что у меня только рубли теперь…

– У Андрея есть. Не миллиард, конечно, но больше половины. Заметно больше.

– Интересно откуда?

– За прошлый год он с пяти миллионов квебекцев выудил триста пятьдесят миллионов. Ну еще открытая граница с США, куда он продал наших товаров почти на двести. Сам же говорил, что народ в тяжкую минуту падок на развлечения…

– И чем он их развлекал?

– Почти триста тысяч электрофонов по двадцатке – сумма небольшая. А шесть миллионов пластинок к ним по пятерке…

– До двухсот вроде не дотягивает.

– Там же не только нищий пролетарий остался. Андрей только холодильников "Электролюкс" и "Розенлев" почти на двенадцать миллионов продал… Откуда ты такие заковыристые названия только берешь? Кстати, радиол "Грюндиг" он тоже продал уже почти на двадцать миллионов. Так по мелочи и набрал. Но я не об этом. До конца года мы успеем, как через Андрея, так уже и напрямую, добрать недостающие триста пятьдесят миллионов, ну и при необходимости из Европы денег добавим. Вопрос в другом: кто на этих заводах работать будет?

– И кто?

– У янки после продажи заводов окажется избыток рабочих, причем большей частью квалифицированных, сильно за миллион человек. И мы можем этим воспользоваться, миллион профессионалов для нас лишними не окажутся. Но вместе с семьями это почти пять миллионов человек, и чтобы их перевезти, обустроить, языку научить в конце концов – на это потребуется много средств. Причем сразу потребуется, больше того – уже требуется: готовить-то все заранее нужно.

– И сколько?

– Нужны дома, школы, больницы, клубы разные, стадионы…

– А в цифрах нельзя?

– Ну ты и зануда! В общем, кроме миллиарда долларов вынь да положь мне восемь миллиардов рублей. А лучше восемь с половиной. Вот тебе детальный расчет…

– Слава, ты уже довольно большой мальчик, а в сказки продолжаешь верить. Я тебе что, Дед Мороз?

– Дедушка Мороз, не оставь сиротку без копеечки! А то сиротке не на что будет купить продаваемые вместе с обогатительными фабриками два урановых рудника в Онтарио…

– Богатые рудники?

– По расчетам геологов из второго специального отдела их можно полностью выгрести лет за десять. Все вместе выйдет примерно двадцать пять-тридцать тысяч тонн в пересчете на чистый уран. И обойдется это счастье примерно по доллару за фунт… американский фунт. Деньги даешь?

За десять лет выгрести вдвое больше, чем вышло выкопать за двадцать из Катанги… в полтора раза, но все равно очень неплохо. Я взял Славину бумажку, "наложил резолюцию"…

– Ты, конечно же, трепло. Проблема лишь в том, что твой треп почему-то всегда оказывается общественно полезным да и лично не вредным. Деньги забирай, но учти: я из-за этого сильно урежу другие свои проекты, от которых польза конечно сомнительная и нескорая…

– Я все же на всякий случай просчитал не только худший, но и лучший вариант. По оптимальному, а не лучшему все же, придется потратить даже чуть меньше шести миллиардов. А если урезать библиотеки и стадионы, то через несколько лет откат будет… впрочем, лет через пять, так что…

– Слав, мы приглашаем новых граждан, а не сезонных рабочих, так что оставляй стадионы, библиотеки и кинотеатры в планах. А я…

– А ты выбирай проекты под урезание такие, которые потом можно будет усиленным финансированием ускорить. Отдача от переселения народов уже к концу года заметная будет…

– Ладно, иди уже, грабитель с большой дороги. Буду думать что урезать.

– Не вульгарный грабитель, а Робин Гуд: грабить-то я пришел богатенького тебя… Через неделю, много через десять дней принесу тебе полную роспись программы, согласованную в министерствах. И вот что: может Мюллеру присвоить звание Героя авансом? Ему же сразу дюжину больших цементных заводов практически из металлолома восстанавливать придется…

Принесенные Славой бумажки я прочитал очень внимательно. Если он не наврал – а я его в этом и не подозревал, потому что планы Слава составлял исключительно реальные – то всего за год получится ввести в строй заводы, которые своими силами мы бы строили года четыре, минимум четыре. Да и миллион квалифицированных рабочих, по его расчетам, окупят свой переезд в Россию к концу следующего года, так что упускать случай не то что жалко, а просто недопустимо. И хорошо, что Слава успел все так вовремя подсчитать, ведь "резать"-то действительно придется много. Не самых срочных проектов, конечно, но те же скоростные дороги… Дорога на Архангельск отодвинется года на два минимум, и в Ташкент пока придется либо на простом поезде, либо на самолете. Но это не страшно, тем более что строительство нового авиазавода в Симбирске Ульянин сразу взял на себя, включив его в текущий годовой план за счет "внутренних резервов". А как добыть еще сверхплановых денежек…

Денежек, даже иностранных, добыть можно. Если, скажем, тот же магнитофон… Его же два завода выпускают, на одном сразу блок питания ставить на сто десять американских вольт… А те богатенькие буратины, которые будут их покупателями, не разорятся от утраты двухсот пятидесяти долларов…

И Андрей Петрович не разорится, он давно уже научился считать денежки в чужих карманах… своими, и методы их перекачки в нужное место отладил до блеска. По результатам войны он просто купил (очень недорого) два "репарационных" французских броненосца, а затем продал их же Квебеку несколько дороже. Перед этим перевезя на них из Франции в Квебек почти шесть тысяч тонн французской серебряной мелочи…

Еще на нескольких (очень нескольких) купленных "репарационных" английских судах он в тот же Квебек перетащил почти полтора миллиона французов. Собственно, благодаря ему правительство Квебека и разрешило "свободную иммиграцию французов", а большинство из новых иммигрантов "воспользовалось услугами флота де Фонтане" потому что он их перевозил в Новый Свет бесплатно. Не совсем бесплатно, все же "в кредит" – который выплачивать предстояло из будущей зарплаты, получаемой на гарантированной каждому иммигранту работе. На предприятиях, принадлежащих, понятное дело, Фонтане.

Нет, зарплату он платил вполне приличную. И жилье рабочим предоставлял неплохое – вот только платил он не квебекскими франками, а чеками собственного банка. На которые, впрочем, в принадлежащих ему магазинах продавалось практически все, что человеку может потребоваться, причем продавалось существенно дешевле, чем "на рынке" – так что народ был доволен (поскольку и "кредит" этими же чеками выплачивался). Естественно, что уже к двадцатому году Андрею принадлежало процентов семьдесят квебекской промышленности и больше девяносто процентов розничной торговли. А в двадцать первом в Квебеке осталось два банка: Государственный банк Квебека и… и еще один. Государственный – эмиссионный, а еще один – это все кредиты, все сбережения граждан, вообще всё движение денег в капиталистической экономике. Но (с точки зрения населения) скорее социалистической, поэтому квебекский товар стал конкурентнее товара из США, что при практически "свободной торговле" с соседом – просто способ качать из соседа денежку. А если учесть, что все, в Квебеке не производимое, Андрей закупал в России, то получился такой "очень однонаправленный канал" перекачки денег в нужное место.

В два нужных места, все же Андрей Петрович решил всерьез построить в Квебеке что-то на самом деле социалистическое и свой (то есть квебекский) карман наполнять не забывал – но страна все же небольшая, всем сама себя долго не обеспечит, так что семьсот миллионов, потраченные на заводы для России – это всего лишь "авансовый платеж" за будущие русские товары для Квебека. И Андрея он не разорит.

Да и я не разорюсь, даже потратив раз в десять больше – а тот же цемент, который сделают на перевезенных из Америки в Россию заводах, поможет чуть позже те же скоростные дороги выстроить гораздо быстрее. Так как для них цемента нужно ну очень много.

Ливеровский мне наглядно объяснил почему скоростная дорога выйдет столь дорогой. Первая "скоростная" прямая дорога до Ярославля была поначалу однопутной. Но сто двадцать километров в час уже требует определенной прямизны путей, вот дорогу и выстроили "прямо". Прямо через леса и поля, но всяким лосям и коровам объяснить, что "сюда не ходи, совсем мертвый будешь" довольно сложно, и дорогу обнесли забором. На всем ее протяжении, из прочной железной сетки. Сваренной из четырехмиллиметровой проволоки.

Ну да, нескольких крестьян показательно посадили за использование уворованной с заборов проволоки в качестве заменителей гвоздей, но это не страшно было. Страшно было то, что бегущий лось в состоянии повалить секцию забора. Может и не сразу, но…

Можно было, конечно, забор попрочнее ставить. Например, бетонный. Однако Александр Васильевич решил проблему кардинально: он просто поднял всю дорогу (то есть пока новый второй ее путь) на три метра. То есть бетонный забор он как раз и поставил, но только для удержания отвесных краев насыпи – так что теперь никакая коровка или даже разъяренный лось на пути просто не заберется: над трехметровой стенкой еще и "нормальный" заборчик ставился "в один аршин высотой" (ну привык министр строительства железных дорог к старорежимным мерам). Конечно в такой "насыпи" и "подземные переходы" ставились через каждый километр (а местами и чаще), что было куда как удобнее чем обычные переезды, но в любом случае бетона на дорогу тратилась уйма. То есть уже потратилась, так как "второй путь" до Ярославля был уже выстроен. В смысле насыпь пока, первый "наземный" путь на нее не перенесли – но для трех пар поездов в сутки и одного пути хватит. Пока хватит. То есть я так думал…

Дорогу Ливеровский практически закончил строить еще в апреле, когда один "верхний" путь закончил. А к концу июля, вывернувшись наизнанку, перенес на новую насыпь и "старый", нижний путь (хотя по плану "наверху" предполагалось проложить оба новых). Перенес потому, что железнодорожники уже включили в свои планы и графики движения эту скоростную дорогу и "старую" Ярославку уже переопределили только для грузовых и пригородных поездов…

Илья Архангельский вместе с Гаккелем сотворил поезд, который будет ездить на скорости в двести километров в час. Хороший поезд, с вагонами на пневматической подвеске, тихий, уютный… пожирающий по шестьсот киловатт в каждом из пяти вагонов. Или в каждом из семи – и построили уже шесть составов. Которые за полтора часа перевезут всех московских пассажиров в Ярославль, откуда они продолжат путь уже на "старых" поездах в Вологду, Архангельск, Кострому, Вятку, Пермь…

Чтобы снующие каждые полчаса поезда не приводили к перекосу фаз (ну, я так понял) на проходящей вдоль дороги ЛЭП с Новоярославской электростанции до Москвы, подстанции на дороге ставились через каждые сорок километров. А самая первая от Москвы подстанция была выстроена неподалеку от рабочего городка Муромцево, и она была самой большой – просто потому что питала и всю дорогу до Москвы, и следующий ее перегон – ну и Муромцево заодно. Забавно: первым электричество с мощнейшей электростанции получит как раз городок с населением в пять тысяч человек. Поэтому "открывать" новую дорогу я отправился именно туда, ведь пуск дороги совмещался с пуском электростанции, которая скоро должна стать первым "гигаваттником" России (ну и первым в мире). Илья, конечно, звал меня прокатиться, но поезд-то отправится в полдень, а подстанцию открывают рано утром. Успею…

Точно успею: ленточку в воротах высокого забора, окружающего площадку с трансформаторами и прочими всякими электрическими железками я перерезал ровно в восемь утра. Меня, конечно, всякие кинооператоры и фотографы засняли со всех сторон, я сообщил народу – а перед подстанцией собрался, вероятно, весь городок – как важно все проделанное для достижения всеобщего счастья. Порадовался, встретив там Лизу Антипову: отказывается, у ее института в Муромцево размещался полигон, где испытывались некоторые из "тепловых машин", и она не упустила возможность напроситься на поездку в новом поезде. То есть, как я понял, надеялась, что я ее приглашу если увижу, а "напросила"-то ее Даница… Лиза пошла что-то забрать из своей машины, потому что девочки решили "ехать вместе", мы с Даницей отошли в сторонку чтобы не путаться под ногами расходящейся толпы.

Хорошо, что девочки встретились, и особенно хорошо, что у них теперь окажется несколько свободных от прочих забот часов чтобы просто поговорить. Ага, девочки. Матери четырех и трех детей. Самый меткий стрелок России (а, скорее всего, и мира) и самая бесстрашная телохранительница. Снова рядом со мной – и, вероятно, из-за того, что они обе были рядом, я почти не обратил внимания на раздавшуюся где-то неподалеку стрельбу.

Но потом – когда идущая от своей машины Лиза начала стрелять сразу из двух пистолетов куда-то поверх моей головы, я поднял глаза вверх. И увидел падающий на меня провод ЛЭП…

Глава 81

Станислав Густавович был, конечно, очень недоволен, но внешне это почти не проявлялось. То есть люди, не знавшие его по крайней мере лет десять, могли настроение Станислава Густавовича и не заметить – ну а только что назначенный на должность министр социального обеспечения даже и не подозревал, что шанс потерять министерское кресло у него оказался почти стопроцентный. Однако "почти" все же не означает "наверняка", а специалист все же неплохой…

Даже очень хороший – ведь просто "неплохой" и близко к столь важному посту не подобрался бы. Так что Станислав Густавович глубоко вздохнул, подавил душившую его эмоцию и повторил:

– Не существует обстоятельств при которых государство может нарушить свои социальные гарантии. Закон един для всех граждан России, и если у женщины выросло шестеро детей, то пенсия ей положена с достижения ею пятидесяти четырех с половиной лет. Причем Россия будет платить эту пенсию независимо от того, испрашивает ее женщина или нет. Просто потому что она ее уже заработала.

– Но ей же столько просто не нужно! – все же господин Гензель, похоже, не до конца осознавал, чем ему предстоит заниматься.

– А вот это, Павел Петрович, уже точно не ваше дело. Вы, как министр, должны следить за тем, чтобы каждый гражданин России по достижении пенсионного возраста получал причитающуюся ему пенсию. Сполна получал – ну а то, чтобы у России деньги для этого нашлись, это уже забота других министров. И, поверьте, они найдутся – а как эти деньги пенсионер возжелает потратить и возжелает ли вообще – до этого ни одному министру не должно быть никакого дела. Разве что министру финансов, да и то в случае, если пенсионер при жизни пенсию потратить не успеет – чтобы налог на наследство в бюджет Державы собрать…

Сидящий рядом Иосиф Виссарионович усмехнулся:

– Я думаю, что здесь министру финансов хлопот не прибавится. Она-то пенсию потратить точно успеет…

Павел Петрович, сообразив, что его аргументы ни малейшего воздействия ни на Канцлера, ни на его сотрудников не оказали, пожал плечами и, направляясь уже к двери, заметил:

– Я закон нарушать не буду и не собираюсь, однако мнение свое не изменю. Личное мнение…

Станислав Густавович посмотрел на улыбающегося Иосифа Виссарионовича:

– Вы тоже считаете, что закон нужно менять?

– Сейчас уже не считаю. Вы правы в одном: закон должен быть един для всех. Но вы в своем споре с Гензелем упустили главный аргумент: только когда закон применяется безо всяких исключений, люди – каждый гражданин России – будет уверены, что все они действительно равны перед законом. И никто перед ним не будет… как там говорил Волков… Никто не будет более равен чем другие. А это важнее какой-то копеечной экономии – и улыбка Джугашвили стала еще шире.

Последние слова настолько развеселили Станислава Густавовича, что он продолжал хохотать и после того, как Джугашвили тоже ушел. Да, умеет этот грузин пошутить… Впрочем, с хорошим настроением и работать приятнее – а работы невпроворот. И на сегодня, и на завтра, и на…

Станислав Густавович взглянул на календарь. Да, работа хватит на много лет. И это – радует.

Очередной свой юбилей я отметил на острове, где каждое лето отдыхал последние лет пять. На своем личном острове под названием Левитос – его я купил у греков вместе с тремя островами поменьше за пару миллионов рублей. Острова греки продали мне с удовольствием, поскольку тогда финансовый кризис добрался и до Европы, а два миллиона за пятнадцать никому не нужных квадратных километров – сумма по нынешним временам огромная. К тому же греки все же не забыли, кто им вообще все эти острова "подарил", так что эти островки они продали насовсем и "со сменой гражданства" – и у меня появился свой небольшой архипелаг в Эгейском море, а у России – дополнительная база в самой середине этого моря. Не очень-то и нужная, но…

А "юбилей" хоть и "полукруглый", но вот так, в полном здравии и с ясной головой отпраздновать свое стодвадцатипятилетие – это здорово! Жалко, что рассказать никому не получится…

Хотя я и пытался. Когда я валялся парализованным, рассказал всю свою историю Камилле. Долго рассказывал, а жена с огромным удовольствием слушала. Но когда рассказ закончился, она очень ласково улыбнулась и сообщила все, что она об этом думает:

– Наверное кое-кому это может даже понравиться. Но не мне: ты уж больно много ужасов для этой истории навыдумывал. Понятно, что марксисты – это люди с совершенно больной моралью, но поверить в то, что они станут убивать дворян просто за то что они родились дворянами, отбирать последний хлеб у крестьян… Достаточно было бы показать их такими, какие они и есть на самом деле, то есть продажными наемниками банковского капитала. Так что лучше тебе еще раз сюжет обдумать – и я уверена, что книжка получится замечательная. Просто сейчас ты не совсем здоров, вот всякие ужасы тебе в голову и лезут – но ты выздоровеешь. Обязательно: у тебя же такое уже не в первый раз… даже жалко, что здесь освещение электрическое, а то бы я с удовольствием снова на себя лампу опрокинула…

Вообще-то мне повезло, причем повезло трижды. Первый раз повезло в том, что подстанцию "на всякий случай" (по распоряжению Даницы, конечно) охраняло больше сотни человек, так что наемник с винтовкой просто не смог подобраться туда, откуда меня можно было достать. Второй раз повезло в том, что когда пуля разбила изолятор, падающий провод сначала зацепил металлическую ограду – и из-за короткого замыкания сработали предохранители Новоярославской электростанции. Мне, конечно, все равно досталось – емкости провода длиной в двести двадцать километров хватило бы чтобы меня просто поджарить, но в третий раз мне повезло в том, что Лиза из двадцати четырех пуль девять все же загнала именно в провод и он упал метрах в трех от меня. Так что я "поймал" только "шаговое напряжение" – тоже немало, но все же не смертельно. А Лиза-то там оказалась не сама по себе, ее, оказывается, тоже Даница пригласила "на всякий случай"…

Нет, все же тогда повезло и в четвертый раз – доктор Батенков и в этот раз не оставил жену без присмотра. Мне он не сказал, останавливалось у меня сердце или нет, но ребра, делая непрямой его массаж, все же поломал. Впрочем, это-то не очень и важно, важен результат: я остался жив.

Правда вот конечности "по привычке" отключились, это да… совсем отключились. И не только конечности, на этот раз я даже глаза открыть пару месяцев не мог. Зато мог дышать и даже тихонько стонать… так "постаныванием морзянки" я с окружающими и общался. Камилла говорила, что я еще немножко улыбаться почти сразу смог и именно то, что ее визиты в больницу (ориентируясь, вероятно, на звук ее голоса) отмечал улыбкой, и заставляло ее верить в то, что я снова выкарабкаюсь…

Ну а меня заставляло в это верить ее искреннее убеждение в том, что я выкарабкаюсь. Не сразу, конечно – но уже в начале двадцать пятого года я стал потихоньку рассказывать жене свою историю. А в апреле даже нарисовал (хотя и довольно паршиво) золотую статую в центральном холле Университета и само здание…

Рассказывать я ей это стал уже дома, куда меня перевезли из больницы. Правда переезд не повлиял на уровень внимания, оказываемого мне врачами: все так же дважды в день мне делали массаж, разнообразную (точнее своеобразную) гимнастику, благодаря чему к осени я потихоньку начал чувствовать собственные конечности. То есть они начали болеть, причем по мнению одних врачей от детренированности, а по мнению других – от излишней нагрузки на мышцы. На причины мне было наплевать, и я радовался тому, что Камилла давно уже успела синтезировать ибупрофен: он боль, конечно, полностью не снимал – но делал ее терпимой, а "заново привыкать к опиатам" у меня не было ни малейшего желания…

В декабре, когда я все же начал передвигаться по квартире, боль почти прошла: наверное просто все время лежать было просто неправильно, а когда я смог сидеть (хотя бы и в инвалидном кресле), стало правильно. Не знаю… может быть повлияло то, что я смог все же делом заняться, ну хоть каким-то действительно полезным делом. Сидя-то я по крайней мере мог не только с семьей поговорить – а после разговоров со Славой думать о больных конечностях стало просто некогда.

Триумвиат Струмилло-Петрашкевича, Антоневича и Джугашвили более чем успешно потратил денег из "Фонда Волкова" чуть больше двенадцати миллиардов, правда за полтора года. Перетащив из США почти три тысячи разных заводов, из которых более двухсот оказались по нынешним меркам "индустриальными гигантами". То есть заводами, на которых работало больше, чем по пять тысяч рабочих – и заводы эти были не только выстроены, но и обеспечены персоналом, под который, естественно, потребовалось выстроить всю инфраструктуру. То есть минимум новые города, в которых теперь проживало больше десяти миллионов человек. Треть из которых переселились в Россию из США, а всего оттуда перекочевало чуть больше семи миллионов…

Саша Антоневич с изрядной долей сарказма сказал, что "эти приехали к нам уже навсегда потому что им теперь некуда возвращаться" – имея в виду, что в США они теперь просто не найдут себе жилья. Не потому что прежнее их жилье куда-то делось, а потому что "они теперь поняли, как должно выглядеть настоящее жилье". Машка ему вторую Звезду Героя не "по знакомству" на грудь повесила, ведь Саша сумел обеспечить строительную индустрию всем необходимым для постройки "сверх плана" почти двух миллионов квартир в течение года. А Иосиф Виссарионович эту индустрию обеспечил кадрами – ведь именно через Канцелярию проходили практически все назначения руководителей более или менее крупных предприятий. И я снова подумал, что человек – любой человек – работу делать умеющий обязательно займет достойное место, где его талант будет наиболее востребован. Потому что руководителем "департамента жилищного строительства" в Госкомитете по строительству и архитектуре стал молодой бакинский архитектор с очень знакомой (мне) фамилией…

Правда пока эти "сверхплановые" квартиры не дотягивали даже до минимальных стандартов, выработанных еще Черновым, но все видели, что строительство продолжается и максимум года через три "каждый получит обещанное", причем чем лучше человек работает, тем быстрее он желаемое и обретет, так что "переехавшие заводы" продукцию стали выдавать быстро – и продукцию качественную. Ну и отечественный пролетарий получил больше возможностей подучиться – что было весьма важно, поскольку янки теперь усиленно препятствовали эмиграции. Народ, конечно, просачивался, но теперь в очень умеренных количествах, так что довольно много перевезенных заводов полностью комплектовались отечественным гегемоном.

Два средних по размерам "американских" завода поднялись неподалеку от Москвы: в Струнино (поблизости от ЛЭП) вырос завод по выплавке специальных "электрических" сталей (на котором из этих сталей и лист катали, правда в небольших объемах), а в Карабаново из струнинского листа варились трубы. Диаметром в три четверти метра и способные выдерживать давление под сотню атмосфер. Заводы использовали электричество с Новоярославской элетростанции, а их продукция обеспечивала эту электростанцию топливом. Не полностью, конечно: пока из-под Векшина перекачивалось по миллиону кубометров газа в сутки и этого хватало на работу только одного стадвадцатимегаваттного генератора – но в Аксарае тоже скважина наконец добралась до газа и его (понятно, после многостадийной очистки) тоже предполагалось переправлять в Ярославль. Чтобы запитать второй "газовый" генератор…

После этого Машка, вероятно получив очень наглядный образец масштаба потребностей энергокомплекса, "забрала" у меня все программы по ядерной энергетике. Понятно, что вместе с деньгами, нужными для ее развития – но если я в состоянии лишь по квартире перемещаться, да и то лишь тогда, когда кто-то коляску мою сзади толкает…

Новоярославскую станцию планировалось со временем полностью перевести на газ, а пока она сжигала в сутки по десять с лишним тысяч тонн угля – автралийского и донецкого. Идея использования угля из Воркуты быстро завяла так как он полностью потреблялся металлургами – а австралийский оказался самым дешевым даже с учетом перевозок по железной дороге из Усть-Луги. Но так как эта электростанция выдавала лишь один процент того, что хотел Слава, дочь наша очень глубоко прониклась идеями "мирного атома". Ну и я в этом хорошем деле помогал чем мог – то есть языком. Если нахвататься нужных знаний – а хотя бы по верхам, в процессе трепа в пивной напротив института со студентами "нужных" факультетов – то и такая помощь оказывается полезной: осенью двадцать восьмого года в пятнадцати километрах от Красноводска на берегу Каспия заработал первый по-настоящему промышленный реактор на тяжелой воде. Электричество, правда, он не вырабатывал: на его базе работала опреснительная установка мощностью в двенадцать тысяч кубометров в сутки.

А под Красноярском заработала первая газовая центрифуга. Не самая-самая первая, эксперименты с обогащением урана с помощью центрифуг начали еще в двадцать третьем, но это была самая первая "серийная" – и в отличие от экспериментальных крутилась она вдвое быстрее, со скоростью в шестьдесят тысяч оборотов в минуту. Разработчики обещали, что прокрутится она лет пять без перерывов… и если к концу тридцатого будет запущен каскад из трех тысяч таких… Насколько я помню, водоводяной реактор – самый безопасный.

В августе тридцатого я все же смог самостоятельно встать на ноги. Не пройтись, а просто встать – но сделал я это на открытии нового здания Московского университета. На Воробьевых горах. Очень похожий на тот, что я нарисовал Камилле и на тот, который когда-то поднимался на Мамаевом бугре. Разве что золотой надписи на фронтоне не было – точнее, другая была надпись: "Московский Государственный Университет", без посвящения любимой жене. В общем-то и правильно, такие посвящения – они уместны для тех, кого больше с нами нет… Зато над надписью по фронтону главного входа располагался "воодушевляющий" барельеф, очевидно изображающий разных ученых и просто студентов. Жалко, Беклемишев уже не с нами… Иосиф Виссарионович нашел, конечно, немало скульпторов, изрядно здание украсивших – но для меня все это было как-то "не очень". Оно и понятно: кто такой Беклемишев и кто, скажем, оформивший фронтоны какой-то никому не известный Мотовилов. Мне, по крайней мере, неизвестный. Ранее неизвестный…

И да, высота здания тоже была "мамаевской": триста пятьдесят метров. Меня жена привезла на открытие этого здания просто потому, что-де "посмотришь на воплощение своей художественной фантазии – глядишь, и новые силы появятся". Камилла была права: когда меня подкатили ко входу, мне на какую-то секунду показалось, что я снова оказался в моем "старом" Сталинграде, у отремонтированного университета и там, за дверьми, за стеклом стоит золотая статуя… Наваждение оказалось столь сильным, что я машинально встал с кресла и шагнул вперед. Сделал один шаг, после чего меня успели подхватить под руки и аккуратно усадили обратно – но я этот шаг все же сделал!

А в декабре, когда страна подводила итоги прошедшего года и отмечала великие свершения, я отметил и очередную личную победу. Не очень, может быть, великую в масштабах страны, но для меня и это стало значительным достижением: я сам дошел до туалета, сам пописал и вернулся обратно в кабинет, сев уже не в кресло на колесиках, а за письменный стол. На самом деле мне было просто очень неудобно звать на помощь, ведь в гости пришла Даница.

Её я не видел почти шесть лет: Даница после покушения на меня ушла в отставку – несмотря на то, что все ее действия были оценены очень высоко и Машка даже присвоила ей звание генерал-майора. Но она решила, что "с работой не справилась". Оказывается, ее Линоров предупредил, что на меня готовится покушение, но где и когда – он и сам не знал.

Зато знал кто меня "заказал". Оказывается, не только у меня были с зарубежными банкирами "идеологические разногласия" – и у банкиров были "разногласия" со мной. По линии разведки Евгений Алексеевич узнал, что, по мнению некоторых банкиров, "лично Александр Волков руководит системой, направленной на уничтожение финансовой власти и его устранение позволит изменить ситуацию".

Дураки, прости господи. Теорию социализма мне, фактически, дал Иван Иванович Янжул. Слава – он разработал всю экономическую теорию, Саша Антоневич в деталях рассказал как нужно строить промышленность. Десятки, сотни других людей оттачивали мельчайшие детали этой системы, а я… Я, пользуясь теоретическими изысками того же Славы, уроками Роджерса, различными знаниями полученными от десятков, если не сотен, других людей всего лишь сумел наворовать кучу денег у буржуев и тем самым дал возможность тому же Славе, Саше, Ивану Ивановичу и многим другим людям реализовать их идеи на практике. А я только рядом с ними стоял и – удайся буржуйским банкирам их покушение – ничего бы для них не изменилось. Вот только объяснить это буржуям я не успел, да и не стал бы. Вот они и сотворили эту глупость…

Даница ушла, и Николай Николаевич тоже ушел с работы. А перед самым Рождеством тридцатого года она "просто появилась" в нашей квартире и, улыбаясь, сообщила:

– Все, Александр Владимирович, их больше нет.

– Кого?

– Всех, кто участвовал в покушении на вас. Вообще всех. А кого конкретно и как… вам лучше не знать.

– Так… спасибо, Даница. Ты одна работала?

– Нет конечно. Их все же было довольно много… представления я отдала Марии Петровне. На группу, а вы ей особо скажите, что мне никаких наград не нужно. Я же не за награды…

– А Николай Николаевич?

– Ему тоже не нужно… разве что… возьмете его обратно к себе работать?

– Конечно. И тебя безусловно.

– Меня… не надо, я уже старая для такой работы.

– Надо. С тобой мне будет спокойнее.

– Я… я подумаю. То есть хорошо, я согласна.

А хорошо жить в большой квартире! Очень удобно отмечать разные праздники в кругу семьи – и на Рождество вся моя семья оказалась в сборе. Я с женой, пятью детьми и тремя внуками, Машка уже с шестью детьми и четырьмя внучками (особое спасибо Зое!), ну и с Андреем конечно, Степан с женой и тремя детьми (пока без внуков), Таня и Настя с мужьями и пятью детьми на двоих. Даница с Николаем Николаевичем и тремя детьми, Лиза Антипова с супругом и двумя юными сорванцами. И тремя принцессами-красавицами… Оленька с мужем и детьми, Марша Кузнецова с немаленьким семейством: она ведь тоже тогда уволилась из Канцелярии и, устраиваясь на работу у "нужных людей" секретаршей, готовила "площадки" для работы уже Даницы… в детали меня, конечно, никто даже не собирался посвящать, но Машка Марше кроме звезды Героя повесила на грудь и три ордена Красного Знамени. В общем, народу собралось много, повеселились неплохо. Лиза сказала, что у нее закончились испытания совершенно новой "тепловой машины" – и мы с ней довольно долго обсуждали, куда ей двигаться дальше…

На следующий день, зайдя к Славе что-то уточнить, мимоходом пожаловался на тесноту канцлерской квартиры. Но он-то специалист по "расшиванию узких мест"!

– Рад что ты зашел ко мне своими ногами. Но, боюсь, тебе это может понравиться… поэтому дам совершенно бесплатный совет. Тут греки срочно в деньгах нуждаются… как всегда. И если тебе в квартире иногда становится тесновато…

В общем, купил я эти острова и устроил там что-то вроде "летней резиденции", откуда "заходить к Славе своими ногами" было непросто. Можно, конечно, и по телефону его было доставать, но… не нужно. Ведь по большому счету инженерных новшеств от меня ждать было уже бесполезно, а с экономикой теперь другие люди справлялись очень неплохо. Часто совершенно не так, как распорядился бы я, но ведь наверняка лучше. Просто потому, что они решали вполне конкретные задачи и были в решении таких задач профессионалами – в отличие от меня. У меня просто получилось – хотя и не с первого раза – сформировать систему, в рамках которой они теперь свои задачи решали. Социалистическую систему – с точки зрения той же экономики более прозрачную, более предсказуемую – а, следовательно, и более простую для их решения.

И более эффективную. "Капиталистические" греки на острове мой домик строили три года, но когда Слава слетал туда и посмотрел на результат, то меньше чем за полгода уже отечественные строители снесли все нафиг и выстроили по-настоящему уютное жилище. Заодно разместив на острове небольшой аэродром, поставив электростанцию и – чтобы остров стал настоящим курортом – посадили пару тысяч деревьев. Большей частью кедров, привезенных с гор вокруг Смирны, и пока еще небольших – но, по словам ботаников, иглы кедров "сконденсируют воду из туманов" и остров перестанет напоминать пустыню…

Еще на островке поставили небольшую фабрику по переработке рыбы – не для "пропитания", а чтобы "отходы сделать удобрениями", там же водоросли перерабатывались "на почву" – и всего через девять лет остров стал по-настоящему "райским уголком". Вот только уголок был небольшим…

Россия же пока до "райского места" не дотягивала – ну, это я так считал. А народ в массе своей считал совершенно иначе. Ну, наверное и народ в чем-то был прав. В своей "первой жизни" я неоднократно слышал, что лучшим годом в СССР был тысяча девятьсот сороковой – а сейчас-то Россия его превзошла по всем параметрам! И мне тоже удалось к этому руку приложить, ведь вышло же "пропустить" годы безвременья, годы, когда страна не то что топталась на месте, а успешно разваливала даже то немногое, что в ней еще было. В этом мире – не развалила, и, по моему убеждению, только благодаря этому было "сэкономлено" лет десять. И еще столько же "сэкономилось" за счет того, что те, кто работать умел и любил, не разбежались – и научная, инженерная, да и любая другая "школы" усиленно толкали страну "вперед".

А еще никто не толкал ее "назад". Будучи канцлером я создал (и не стесняюсь этого) довольно мощный "репрессивный аппарат". Который весьма эффективно "воспитывал" тех, кто стране развиваться мешал. Не только "иностранных наймитов" или просто "либеральных интеллигентов": обычный уголовник – он тоже мешает. И если за первое преступление он мог, отработав положенное "на стройках социализма", вновь вернуться к обычной жизни, то рецидив – причем любой – карался очень жестко. Нет, не расстрелом (потому что и смертная казнь совершалась через повешенье – для экономии патронов), просто чаще всего человек отправлялся работать туда, откуда не возвращаются. Не обязательно на урановый рудник, но обязательно "пожизненно"…

Ну а если человек жил и трудился честно, то…

Дочь наша – перед тем, как стать "дважды канцелярин", выпустила забавный указ, причем в чем-то даже "конституционный" – но внеочередной Съезд народных депутатов его утвердил. Указом – "для простоты подсчета" устанавливалась дата очередных перевыборов самого канцлера двадцатого декабря "года с номером, оканчивающимся на девять", ну и срок службы в должности начинался с первого января каждого "нулевого" года. В первый раз Машке это не помогло, ее снова переизбрали. А в конце тридцать девятого канцлером был избран Слава…

Ко мне он ругаться пришел второго января уже сорокового года. Потому что оказалось, что ту часть "общих доходов моих предприятий", которая отдавалась в мое распоряжение, Мария Иннокентьевна "для простоты" проводила как "заработную плату". Мне лично. И это пока еще особо ничего не значило, а вот то, что "дополнительные доходы" местпрома она проводила как зарплату Марии Петровне, в конце тридцать девятого сильно задело минсоцзащиты. Потому что Мария Петровна, оказывается, "получала зарплату" вчетверо больше моей. Никто много лет по этому поводу не парился, но тут Марии Петровне пришло время получать пенсию…

В свое время Мышка такой кунштюк объяснила просто: зарплата в стране не облагалась никакими налогами – в отличие, скажем, от прибыли любой частной компании. Ну а так как всю "прибыль" со "своих" предприятий и я, и Машка просто переправляли в бюджет, то оказалось гораздо проще переправлять ее целиком, не высчитывая по каждому заводу или фабрике отдельно доходы, отдельно расходы, отдельно "внутренние инвестиции" и еще с полсотни показателей. Незачем государству перекладывать деньги из одного кармана в много других а затем снова перекладывать обратно. Действительно незачем, но в результате Машке начислили пенсию в размере чуть больше двадцати миллиардов рублей в год…

Слава ругаться пришел вовсе не из-за размера Машкиной пенсии. Он на самом деле просто не смог придумать, как эту пенсию, собственно, ей платить: все прочие пенсионеры страны свою-то пенсию получали полностью из "Машкиной зарплаты"…

Я, конечно, посмеялся, да и Машка – зашедшая ко мне в кабинет с чаем и пирогами (к сожалению, уже не Дарьиными) тоже повеселилась. Затем предложила "решение":

– Слава, вы мне просто записывайте как долг государства, а когда помру как раз заберете девяносто процентов как налог…

– Ну вы и хапуги, только и думаете как родную страну в долги загнать… Надеюсь, что в ближайшие тридцать лет ты не помрешь – засмеялся Слава, – зато потом налог станет меньше долга и мы разойдемся миром…

– Не разойдемся, там же стоимость самого Местпрома такой уже будет…

– Ладно, посмеялись и будет. Я к тебе с чем пришел: Антипова на полный цикл испытаний новой машины просит почти сто миллионов. А твой сын – вдвое больше, кого финансируем?

Да, избежали двадцати годиков безвременья… Лиза, сделав десять лет назад жидкостную ракету, поднявшуюся на сто километров – тогда еще одноступенчатую, теперь подготовила машину поинтереснее. Сразу трехступенчатую: я же ей тогда нарисовал "семерку", а она – девочка сообразительная… А Вовка – он, поначалу увлекшись всякой электроникой, благо было у кого учиться, теперь "увлекся" электроникой вполне конкретной и – в свете грядущих разработок Лизы Антиповой – разработал (причем уже разработал, только сделать осталось) систему космической связи. Денег ему потребовалось больше чем Лизе по одной простой причине: у Лизы ракета обходилась примерно в три миллиона, а у Вовки каждая наземная станция (вообще-то предназначенная, кроме всего прочего, и для ретрансляции телевидения) должна была обойтись примерно в четверть миллиона. Но станций-то он собрался строить сразу много!

Потому что телевидение стало массово распространяться еще с конца двадцатых, и теперь в стране работало около восьмисот только "уездных" телецентров (и в каждом уездном городе стояла своя "шуховская башня" высотой от полутора до двух с половиной сотен метров). Из них около сотни транслировали московские программы благодаря радиорелейным линиям, но именно "центрального телевидения" в стране еще не было… но – будет. Вот запустят спутники, наземные станции выстроят – и будет. Много чего будет – но многого и не будет, а главное – не будет войны. То есть может где-то войны и случатся, но это будут "не наши войны".

Не Советского Союза точно. Потому что воевать с Союзом побоятся все. Машка осенью тридцать девятого пригласила на остров Виктории кучу народу – главным образом военного, ну и политиков в высоких чинах. И они – военные и политики – посмотрели на действие "русской бомбы". Чтобы было лучше видно, там, в заполярье, был даже специальный город выстроен – пустой конечно, но "настоящий", с домами из кирпича, из бетона и даже небольшой "небоскреб" на стальном каркасе там был. То есть до демонстрации был, а после зрителей посадили в броневики и прокатили по тому месту, где все это стояло…

Бомба была уже серийная, в двадцать две килотонны. Машка не сказала сколько их уже у нас в арсеналах хранится, но запускали ее тоже серийной ракетой с расстояния в сотню километров, так что пуск атомной ракеты зрители не видели. Правда другие "зрители" чуть раньше посмотрели пуск такой же ракеты с полигона у Хрустальной горы…

Скорее всего зрители все же засомневались в том, что ракета может закинуть бомбу на две тысячи километров – но результат взрыва заставил их задуматься. А когда они увидят летящий в небе спутник…

На Кубе, которая усилиями Гомеса семь лет назад тоже вступила в Союз, было привезено восемь стартовых комплексов. Без "бомб", там ракеты-то были противокорабельные… однако янки после "убедительной просьбы" кубинского президента Иньигеса покинули Гуантанамо. Не Диего, а его сына Франсиско: парень женился на одной из дочерей Гомеса и "получил хорошее приданое". Хватило и на выборы, и на вооружение приличной армии. И на покупку голосов в местном парламенте при голосовании "о вступлении в Союз". Ну а дальше все было очень просто. США вмешиваться не стали – своих проблем более чем хватало. После того, как в двадцать восьмом Техас, пользуясь своим "особым правом", вышел из "Объединенных штатов", к нему потянулись Нью-Мексико, Аризона и Оклахома. Настолько потянулись, что едва не дошло до войны (и неизвестно, кто бы в ней победил), но обстановка на Юге у американцев была весьма напряженная и им было не до Кубы. Техасу – тем более, они практически завершали переговоры о присоединении еще трех штатов (споры шли в основном о сумме "выкупа"), так что кубинцы отделались очень легко. Ну а когда в тридцать шестом Гомес окончательно освободил пост президента, Венесуэлу возглавил тщательно им подготовленный Валериано Игнасио Кортес. Один из его сыновей, если я не путаю – и он существенно "помог" Франсиско Иньигесу с полицией…

Игнату Синицыну помогла родная сестра, так что вступлению в Союз Восточной Республики вообще никто не удивился. Как не особо удивился народ и подписанию Договора между Президентом уже Манчжурии и президентом Китайской Республики Лю Шаоци о вечном признании независимости первой от второй… Сунь Ятсен вел правильную кадровую политику, назначая на ответственные должности людей образованных и делом доказавших свои способности в части государственного управления. Так что когда он умер, "исполняющий обязанности президента" стал окончивший Иркутское высшее военное училище тридцатилетний генерал, а через год приставка "и.о." исчезла буквально "сама по себе", поскольку почти все остальные члены правительства и большая часть военачальников тоже училась в заведениях "северного соседа" и выучилась правильным вещам.

Не совсем все же выучилась, осталось у китайцев то, что Джугашвили называл "великодержавным шовинизмом", правда недолго называл – пока я его не "поправил":

– Иосиф Виссарионович, ну что вы, в самом-то деле, говорите? Какой "великодержавный шовинизм"? Да, Китай – страна конечно же большая, но вот ни разу пока еще не великая. А когда станет великой – в чем мы им конечно же поможем – тогда у них уже никакого шовинизма не останется. Ни велико-, ни мелкодержавного.

– И мы будем им помогать? Насколько существенно?

– Будем. Корее же помогали, хотя и у них национализм был весьма заметен. Но – был, и в Китае так же произойдет. Потому что национализм расцветает там где жрать нечего. Людям хочется найти виновного в том, что у них все плохо – вот их вместо еды национализмом и кормят…

– Возможно, вы и правы. В любом случае от Китая нам ничего плохого можно не ждать… пока не ждать. А хорошего… их все же уже больше полумиллиарда…

– А нас – больше трехсот миллионов. А если считать весь Союз, то почти четыреста. Справимся, если что.

– Да я не об этом. В Китае почти каждый год голод случается, без наших поставок им совсем бы плохо стало. Думаю, что они смогут поставить нам в погашение кредитов…

– Это к Славе вопрос. Я теперь занимаюсь только Поволжьем.

Поволжьем я занимался исключительно как "частное лицо" – и реализовывал идею, которая мне пришла в голову еще во времена "первого попадания". Энергия – ведь это жизнь, поэтому Волжский каскад ГЭС уже построили. Немного не так, как "в первой жизни", между Нижним Новгородом и Кинешмой встали четыре плотины, обеспечивающие больше судоходство, нежели генерацию электричества – но Самарская и Царицынская плотины были, пожалуй, побольше "прототипов". И я с удовольствием занимался "засыпкой водохранилищ": все же, как подсчитал еще Пузыревский, лишняя их площадь совершенно лишняя, воды с нее испаряется больше чем сохраняется. Не удалось, конечно, подготовить все заранее, но в Царицынском почти закончили подъем чуть более чем полутора тысяч квадратных километров ранее затопленных земель. К сорок первому году совсем закончат, а затем те же рабочие займутся "сокращением" Балаковского водохранилища вдвое. И тоже года за два все сделают, а вот привести в порядок Самарское…

Туда я планировал перевести "засыпателей" с Рыбинского водохранилища, но его, как оказалось, "поднять" было очень непросто. То есть просто, только очень долго. А идею специально "для Самары" создать новый трест резко раскритиковали и Слава, и Иосиф Виссарионович. Слава зашел с "экономических козырей":

– Саш, я все понимаю: хочется побыстрее и получше. Но если ты сделаешь побыстрее, то куда ты потом денешь весь твой землевозный флот? Ладно, ты у нас мальчик богатенький, на металлолом пару тысяч барж сдать не пожалеешь – но куда ты будешь девать золу с угольных электростанций? Нет, мне железа не жалко, если тебе очень хочется я могу в план поставить столько барж, сколько ты захочешь. Вот только скажешь мне куда ты их потом пристроить решишь – и сразу поставлю.

Иосиф Виссарионович меня задавил другим аргументом:

– Вот вы сейчас для этого проекта наберете людей, обучите их – ведь без обучения они ничего не сделают, а через пять лет подготовленные вами специалисты будут просто никому не нужны. Да, они сделают хорошее дело и смогут этим гордиться. Но где они смогут свой опыт в дальнейшем применить? И люди будут недовольны, да и государству изрядный убыток…

Да, когда делаешь что-то серьезное, думать приходится иногда и совсем вроде бы посторонних вещах. Ведь "засыпать водохранилища" – дело простое, но весьма трудоемкое. Много нужно именно труда людей, причем людей обученных. Которые потратят часть своей жизни на обучение тому, что окажется через пару лет никому не нужным?

Одна баржа-самоходка – это всего лишь восемь гектаров "поднятой земли" за год. Квадратный километр поднимут двенадцать самоходок. Две с половиной тысячи километров за десять лет – три тысячи. У меня на Рыбинском водохранилище как раз около трех тысяч барж и было – сейчас было, потому что чтобы просто построить эти "Волго-Доны", четырем заводам потребовалось больше десяти лет – но баржи нужны и чтобы камень из той же Финляндии возить (чтобы намытые берега река обратно не размывала), так что на "мечтаемую мощность" получится выйти года через три – но тогда у Рыбинска и работы останется на пару лет.

Полторы тысячи барж для Царицынского тоже строили столько же три других завода, а ведь суда-то в стране нужны не только для засыпки ненужной воды… Допустим, Навашинский завод можно расширить вдвое – но когда он сможет строить не сто двадцать, а двести пятьдесят самоходок в год, нынешние уже останутся без дела.

К тому же три тысячи судов – это почти двадцать тысяч человек в экипажах и примерно столько же в береговых службах. Это не считая экипажи и обслугу земснарядов, затем нужно прибавить тех, кто на намытой территории создает плодородную почву, строит деревни… работы-то тут почти сотне тысяч людей. И оставлять их без этой самой работы потому что "хочется побыстрее"…

Да и насчет золы Слава верно заметил. Пока что эту золу просто закапывали поглубже под намываемый грунт, и почвоведы и химики говорили, что при нынешних концентрациях природе ущерба не будет. Пока – не будет, потому что есть куда закапывать. А если не закапывать… Одна Новоярославская ТЭС "генерировала" ежесуточно этой золы тысячу тонн, а ведь она давно уже была не самой мощной даже в Поволжье. Чистопольская станция была уже вдвое мощнее (и гадила вдвое больше, правда пока ее отходы сплавлялись вниз по реке), Нижегородская в полтора гигаватта тоже гадила прилично, а Коломенская – хотя мощностью всего в шестьсот мегаватт – гадила больше всех потому что работала на буром угле из-под Тулы. Точнее, на буроугольном коксе, и поэтому оттуда через Москву-реку и канал ежедневно "на захоронение" отправлялось по две с половиной тысячи тонн золы.

Так что с волжскими водохранилищами я спешить не буду. Просто постараюсь с ними закончить когда проблема с золой совсем рассосется. То есть совсем совсем: на реке Косьва недалеко от городка шахтеров Губаха почти семь лет проработала без особых проблем электростанция мощностью в девяноста мегаватт. Ядерная, на тяжелой воде. А год назад там же заработал еще один реактор – уже на простой воде, но обогащенном уране. И мощностью в сто сорок мегаватт. Слава, прикинув мощности имеющихся центрифуг и по выпуску тяжелой воды, запланировал постройку сразу двух десятков атомных станций мощностью от двухсот восьмидесяти (с двумя водоводяными реакторами) до четырехсот (с одним новым тяжеловодным реактором) мегаватт. То есть столько он решил строить одновременно, планируя через три года получить с них шесть гигаватт. А к завершению срока его работы на посту канцлера в планах "ядерного электричества" было намечено гигаватт на девяносто (и почти треть общей мощности отечественных станций) – потому что тяжеловодный, после многочисленных экспериментов на "игрушке", спроектировали как своеобразный бридер с "размножительными" ториевыми стержнями, так что производство золы можно будет и подсократить. Конечно угольные станции никто ломать не будет, но их можно будет не спеша переводить на тот же газ… или на ядерные реакторы: в порядке эксперимента под Красноярском первый урано-плутониевый бридер на быстрых нейтронах был подключен к действующей электростанции. Небольшой, от реактора запитывались всего два трехмегаваттных генератора, однако почин уже сделан. А что еще по этой части напридумывают в ближайшем будущем…

Пока что Россия была абсолютным монополистом в области ядерной энергетики. Просто потому что больше нигде о ней вообще не знали. В Британии этим заниматься после войны стало некому и не на что – да и не с чем. В США – там урана просто уже не было, рудники в Онтарио были "по расписанию" вычищены практически полностью, а поиском новых месторождений никто и не занимался. Разве что в Германии появились какие-то "многообещающие результаты исследований", но их можно было не опасаться. Совсем…

Летом сорокового года ко мне в гости приехал Людвиг Бах. Как он сам сказал, "чтобы посмотреть на Россию перед смертью". Ну посмотрел, порадовался увиденному. Однако на мой неприличный вопрос (я поинтересовался его настоящим именем) он ответил просто:

– Александр, я больше полувека ношу это имя, значит оно и есть настоящее. И я теперь куда как больше немец, чем русский, так что оставим это. Но я рад, что помог вам. Помог сделать Россию великой державой – но ведь и вы помогли мне сделать Германию почти такой же, так что мы квиты. Мы сделали мир более спокойным – и более счастливым. Пусть он таким и остается – по крайней мере я верю, что он таким и останется, а я жизнь прожил не зря. Благодаря вам, но ведь и я сделал немало, так?

Так. Людвиг после войны очень быстро подгреб под себя всю банковскую систему Германии. Совсем всю, так что на выборах двадцать шестого года подавляющим большинством голосов президентом Германии стал Герман Мюллер, которого Бах публично назвал "единственным достойным кандидатом". Конечно, социал-демократ – он ни разу не социалист, но если социал-демократу в подробностях рассказать о преимуществах социалистической экономики… ну и о путях этой экономики финансирования… Бах ведь не только банки "собрал в кучу", он и розничную торговлю полностью контролировал. Поэтому в тридцать втором Мюллер снова стал президентом, социал-демократы получили уже абсолютное (и конституционное) большинство в рейхстаге (так немецкий парламент назывался) – ну а в тридцать восьмом председателем партии социал-демократов и президентом стал Карл Бах. Когда Карл с подачи отца объявил целью своего правления "построение социализма", довольно много народу из партии вышло и руководимая Карлом партия потеряла конституционное большинство – но это временно, так как вступило в партию куда как больше народу. И на следующих выборах…

С Россией у Германии открытая граница еще со времен Гинденбурга. И очень много простых немецких рабочих своими глазами увидели "жизнь при социализме". А с внутренним убеждением, что "они-то работают лучше русских" такая жизнь становится все более привлекательной. Ведь если "каждый получает по результатам своего труда"… Так что на следующих выборах Карл снова победит – и наверняка сделает, что обещал.

А я – я сделал, вероятно, вообще все что мог. Даже смог объяснить Вовке, почему он не должен садиться в кабину первого космического корабля. Не потому что недостоин, а потому что "нам неприлично". Неприлично себя награждать, неприлично смотреть на свою физиономию в газете или на экране телевизора. Вообще неприлично высовываться. А когда он сказал, что "все понятно, но кто лучше меня справится с аппаратурой управления, которую я сам и разработал", то получил простой ответ:

– Вов, тем более тебе лететь нельзя. Если возникнет какая-то проблема… если случится авария, то кто, кроме тебя, сможет разобраться в ее причинах и сделать так, чтобы авария не повторилась?

– Но если случится авария, то как я буду смотреть в глаза тем…

– Тем более тебе нельзя лететь. Каждый должен отвечать за то, что он делает, как бы трудно это не было. Смелость – это не совершить подвиг. Смелость – это отправить людей туда, где благодаря твоей работе и заботе подвига совершать не придется. Взвешивая все риски и отвечая за них.

– Спасибо, папа, я понял. И я… я готов отправлять и отвечать. Только сначала мы проведем еще пару испытательных пусков: ты прав, лучше обойтись без подвига, даже если это будет и дороже. Мы обойдемся, обещаю…

Эпилог

Есть где-то в глубине души каждого соотечественника (и со-современника, конечно) что-то святое. Так что первый пилотируемый корабль поднялся на орбиту двенадцатого апреля сорок первого года, хотя для этого мне пришлось долго уговаривать Лизу задержать полет больше чем на месяц. Зимой-то ракету проще заправлять жидким кислородом – но мои доводы перевесили техническую выгоду. Простые доводы: "мне очень важно, а почему – говорить не хочу". Откровенно говоря, радует когда и такие твои доводы принимаются во внимание: значит людям сделал достаточно разного хорошего, чтобы и твоя простая хотелка заслужила уважение.

Так что корабль взлетел и удачно через сутки приземлился (удалось мне медиков убедить в том, что человек в космосе не помрет от длительной невесомости и даже не спятит). Сам корабль был похож ("до степени смешения" с точки зрения человека, вблизи "оригинал" не видевший) на советский "Союз" без орбитального отсека и он изначально проектировался трехместным, но в первый полет отправился один космонавт – летчик-испытатель, ранее работавший в КБ Павла Сухого. Опытный космонавт, до орбитального полета уже дважды летавший на этом корабле в космос. На двухступенчатой ракете "Р-5", поднимавшей пятитонный корабль примерно на сто двадцать километров вверх. Тоже ведь "космос", ну янки в моей первой жизни так считали…

А КБ Лизы Антиповой так не считали, как, собственно, и еще в паре десятков институтов, работавших – среди всего прочего – и на космос. А орбита – тут сомнений ни у кого уже не было. В особенности у простого народа, массово отпраздновавший достижение отечественной техники и науки. Не так ярко, как показывали в "моем прошлом будущем" по телевизору, но ведь и время было другое. Тогда полет в космос был победой в борьбе с мировым империализмом, борьбе, острый вариант которой страна еще не забыла. А здесь сейчас – просто победой науки. Но все же науки отечественной и, как полет в космос доказал, самой передовой…

Да, как раз ровно двадцати лет "безвременья" и не случилось – и за эти годы отечественная наука и стала самой-самой. Многие из тех, кто "тогда" ее покинул, продолжили этой науки развитие, а многие, кто в нее "тогда" влез в нее с грязными руками и такими же грязными мыслями, ее развивать не мешали. К тому же мне удалось еще и не ввергнуть страну в страшные разрушительные войны (не потому что я самый умный, а просто потому что я о них знал и постарался подготовиться). И да, для подготовки и денежек наворовал… много наворовал, вот даже на "мирный космос" хватило.

И легко наворовал – потому что понял, благодаря многочисленным учителям понял, что если деньги считать лишь мерой вложенного человеческого труда, а эффективность заводов и фабрик считать не в "прибыли", а в полезности (и количестве) выпускаемой продукции, то любой капиталистический конкурент таковым уже просто стать не сможет. А как подобной конкуренции избежать в будущем – есть кому подумать.

И как избежать проникновения таких "конкурентов" во власть – тоже. Нынешняя система в этом плане выглядит пока устойчивой: канцлер (вместе с тщательно подобранным аппаратом Канцелярии, конечно) определяет, кто в эту власть может попасть, а самого канцлера выбирает народ. Но не прямо, его выбирают депутаты из тех, кто либо уже "во власти" и признан достойным, либо из своей "депутатской" среды. Но и депутатом может стать лишь избранный местным Собранием депутатов – которые, в свою очередь, избираются из руководителей сел, городских районов, директоров местных предприятий – то есть их тех, кто уже показал людям, что он руководить умеет и делает это хорошо. Вот самых "мелких" руководителей как раз выбирает народ – но этот же народ может его и переизбрать. И то же "по возрастающей": если поменялась треть депутатов в составе предшествующего Собрания или Съезда, то и вышестоящий избранный переизбирается на срочно созываемом внеочередном собрании – и так вплоть до Канцлера. Теоретически таким образом народ любую власть поменять может, а на практике… надо сделать что-то очень плохое, чтобы вылететь с должности. И, что даже более важно, сделать очень много хорошего чтобы не вылететь. Может и не лучшая система, но пока она работала – а улучшить ее при необходимости есть кому.

А я просто поживу жизнью простого пенсионера: заработал. Сто лет трудового стажа – очень даже дофига. Хотя полезного-то только двадцать пять… впрочем нет: Слава как-то проговорился, что когда я мог работать только языком, я тоже наговорил достаточно для работы десятка научных институтов. Ну, это я других работой нагрузил – впрочем, и себе очень специфическую работенку тоже "наговорил". Руки-то шевелились, и ими я трубку телефонную вполне удерживал. И по телефону пообщался с руководителями Союзных государств, принял поздравления с "выздоровлением" – и предложил учредить награду уже всесоюзную. Обосновал, конечно… и общим решением глав всех государств на меня была возложена обязанность заслуживших награждать. Не всех, а только "первые двадцать четыре награждения" – потому что я Союз организовал и мне лучше знать, кто совершает подвиги ради общего дела. Ну а когда остальные поймут, что я считаю таким подвигом… Чья была эта идея – не узнал, может Машкина… кстати, по статусу награды ей "действующие и бывшие главы государств награждаться не могут". До занятия должности – на здоровье, а после… кто опоздал, тот не успел. Лично меня порадовало то, что последнее решение было принято единолично – а предложил такое ограничение, что меня как раз удивило, Хуан Гомес. Который себя наградил всеми венесуэльскими наградами (кроме, разве что, ордена "Мать-героиня", но я не уверен что в Венесуэле такой был… хотя как раз Хуану с его двумя сотнями детей и такой не стыдно бы было носить). Но в любом случае работенка по награждению много времени не отнимет, можно и поотдыхать.

Причем поотдыхать даже с комфортом: у меня появился персональный компьютер. Не совсем лаптоп, пока он занимал "комнатку" в полторы сотни квадратных метров и употреблял чуть больше десяти киловатт (не считая стоящих в комнате кондиционеров) – но у компьютера были жесткие диски общим объемом под сотню мегабайт, принтер (даже два, если считать пишущую машинку) и монитор с клавиатурой. Так что можно писать книжки… например, родить жанр "Альтернативная история", написать про то, что я помнил из первой жизни…

Не про войны и революции, а про те же лаптопы. Или про полеты в космос – повоодушевляю молодое поколение на трудовые и научные подвиги. Потому что других долго не будет: ни тебе войн со злобными захватчиками, ни даже запинывания под лавку "борцунов с режимом". Потому что "борцунов" тоже очень долго не будет, они как правило за импортные денежки борцуют, а здесь и сейчас им платить некому. Конечно, импортные банкиры злобу на меня затаили – но затаили они ее настолько глубоко, что кроме них об этой злобе никто и не догадывается. Потому что знают: если кто-то догадается…

Когда-то – надеюсь, очень не скоро – в небольшой сербской деревушке откроется памятник единственной трижды Героине Советского Союза. Одна Звезда – "за Францию", одна – "за Британию" (которой и Швеция в зачет пошла), и еще одна, та, которая под первым номером – "за США" (ну, здесь вообще полпланеты засчитывалось). Даница же сказала, что "их было довольно много"… Было, а теперь не стало. И теперь на Земле очень надолго, а может быть и вообще навсегда, воцарился мир. Мир, где деньги – всего лишь удобное средства учета труда каждого человека, нацеленного на всеобщее благо, а не "цель и средство власти". Мир, в котором просто не возникают причины для войн. Мир победившего социализма, причем социализма настоящего.

Забавно, мне потребовалось почти сто тридцать лет чтобы понять: именно такой социализм построил в СССР (в "том" СССР) Сталин. Но у него не хватило сил и времени его сохранить – но уж я-то его "ошибку" не повторю. "Мой" СССР всегда будет достаточно силен чтобы справиться с любыми внешними и внутренними врагами. С внешними… надо физиков озадачить… что там было-то, дейтерид лития? А с внутренними… Мне, то есть моему телу на самом деле (а не по паспорту) пока только шестьдесят один… есть еще время подумать. Еще есть Машка, Слава, Иосиф Виссарионович… еще десятки, даже сотни… сотни тысяч человек, думать умеющих. И если всем им правильно поставить задачу… Придумаем!

Примечания

1

Работать нужно не 12 часов, а головой! – Стив Джобс

Content

Алиса Климова
Уроки ирокезского

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Глава 29

Глава 30

Глава 31

Глава 32

Гдава 33

Глава 34

Глава 35

Глава 36

Глава 37

Глава 38

Глава 39

Глава 40

Глава 41

Глава 42

Глава 43

Глава 44

Глава 45

Глава 46

Глава 47

Глава 48

Глава 49

Глава 50

Глава 51

Глава 52

Глава 53

Глава 54

Глава 55

Глава 56

Глава 57

Глава 58

Глава 59

Глава 60

Глава 61

Глава 62

Глава 63

Глава 64

Глава 65

Глава 66

Глава 67

Глава 68

Глава 69

Глава 70

Глава 71

Глава 72

Глава 73

Глава 74

Глава 75

Глава 76

Глава 77

Глава 78

Глава 79

Глава 80

Глава 81

Эпилог

Примечания