Нихон сёки

Анналы Японии

Том I

(свитки I–XVI)

«Нихон сёки» — культурный полицентризм и выбор культуры

С изданием перевода «Нихон сёки» отечественное востоковедение располагает практически полным кругом наиболее важных письменных памятников ранней японской культуры. Назовем здесь вышедшие ранее работы: «Идзумо-фудоки» («Записи о землях и обычаях»), «Древние фудоки», поэтическая антология «Манъё:сю:» («Собрание мириад листьев») в 3-х томах, «Свод законов „Тайхорё:“», «Норито. Сэммё», «Кодзики» («Записи о деяниях древности») в 2-х томах, «Нихон рё:ики» («Японские легенды о чудесах»).

Совокупность этих памятников образует фундамент и неисчерпаемую источниковедческую базу для исследований японской культуры периода Нара, — как исторических, геополитических и хозяйственно-экономических, так и религиозно-философских, этнографических, фольклористских, лингвистических и литературоведческих. В этом круге источников можно найти сведения, соотносимые с результатами археологических раскопок на территории Японии и с данными, содержащимися в летописных хрониках древних царств Китая и Кореи, в них отыскиваются начала многих свойств японской культуры.

В то же время эпоха создания этих первых письменных памятников всегда осознавалась в Японии как особая, резко отличающаяся по характеру от последующих. Это была эпоха становления, период усвоения материковой культуры, перехода от мифологии к истории, от родового общества к раннему государству, время грандиозного культурного проектирования и строительства, когда японская культура в нынешнем ее понимании еще только начинала складываться и обретать индивидуальную конфигурацию.

Вместе с тем это эпоха первой фиксации памяти культуры, иногда неверной, почти всегда искаженной — то бессознательно, а то и вполне намеренно; время осмысления и собирания воедино разрозненных воспоминаний о предшествующих культурных смыслах и состояниях.

«Нихон сёки», самый обширный по содержанию и объему письменный памятник эпохи Нара, переведен и откомментирован двумя переводчиками: свитки I–XVI — Л.М. Ермаковой, свитки XVII–XXX — А.Н. Мещеряковым, соответственно; тексту памятника предпосылаются два предисловия, которые, отчасти, быть может, совпадают в некоторых наиболее общих пунктах, — скажем, отдельные вопросы текстологии и функционирования памятника в культуре, но в принципе их цели в главном разнятся. Данное предисловие, написанное Л.М. Ермаковой, включает краткую историю текста и обзор различных точек зрения и теорий, существующих на сегодня в научной литературе относительно самого произведения и содержащихся в нем мифов. В этом же предисловии в самом общем виде исследуется литературный пласт произведения, в его фольклорно-поэтических частях и нарративе, как мифологическом, так и квазилитературном, а также основные проблемы генезиса литературных форм в связи с созданием текста «Нихон сёки» и т. д.

В предисловии А.Н. Мещерякова больше места отводится культурно-исторической проблематике, информационным и геополитическим процессам, типам хозяйственной деятельности, социальным трансформациям, ценностно-идеологической ориентации раннего государства Ямато и т. д.

Краткий очерк истории текста.

Обычно исследования по «Нихон сёки» или новые публикации текста начинаются с констатации того факта, что, в сущности, не вполне известно, как же правильно называть этот памятник — «Нихон сёки» или «Нихонги», и с обоснования предположительно правильного выбора из этих двух возможностей. Разница между этими двумя вариантами примерно такова: «Нихон сёки» — буквально «Начертанные [письменно] анналы Японии», «Нихонги» — «Анналы Японии», при этом выпущенный во втором случае иероглиф сё («писать кистью») соответствует названию китайского исторического жанра шу в названиях таких летописей, как «Ханьшу», «Суйшу» и т. п. Так что если бы «Нихон сёки» ставило целью прямое подражание этим, обильно цитируемым в памятнике, китайским классическим книгам оно могло бы именоваться и просто «Нихонсё», без иероглифа «анналы» (яп. ки или ги) в конце. Однако в отличие от этих китайских хроник, повествующих о разных хронологически сменявших друг друга династиях, правивших в определенное время в определенной зоне страны, пафос японского памятника — рассказ об одной, вечной и бессменной династии, происшедшей от богов и отождествляемой с понятием страны и государства.

Китайский жанр шу — это, как правило, летописание только одной определенной династии, поэтому, возможно, в японском памятнике для отличия и было прибавлено слово «анналы» в конце, а, в скором времени, слово шу (яп. сё) стало и вовсе порой выпадать, приведя к образованию слова «Нихонги» — сокращенному варианту названия книги.

И в самом деле, в синхронных источниках встречаются оба названия. Так, в следующей после «Нихон сёки» летописи, именуемой «Продолжение Нихон сёки» («Сёку нихонги», 797 г.), в записи, датированной «4-й год Ё:ро: (720 г.), 21-й день 5-го месяца», говорится о том, что принц Иппон Тонэри выполнил данное ему ранее повеление составить государственные исторические анналы «Нихонги» и представил их ко двору. Однако самый старый из сохранившихся списков памятника, относящийся к периоду Хэйан, носит название «Нихон сёки». Несколько более ранний источник, хоть и тоже хэйанских времен, где собраны только песни из данного памятника, сложенные во время обрядовых трапез, именует книгу «Нихонги», однако в Предисловии к тому же собранию песен фигурирует название «Нихон сёки». В «Манъё:сю:» название «Нихон сёки» встречается 2 раза, «Нихонги» — 9 раз.

В новейшем критическом издании первых десяти свитков памятника[1] указывается, что самый древний источник, в котором упоминается «Нихон сёки», — это «Рё:-но сю:гэ», детальный комментарий к кодексу законов «Тайхорё:», датируемый 738 г. В 31-м свитке этого комментария цитируется некая «Летопись древности» («Коки»), содержащая объяснение происхождения древнего названия Японии — Великая Страна Восьми Островов. Объяснение это дается со ссылкой — «в Первом свитке „Нихон сёки“ сказано…». Отсюда следует, что, во всяком случае сегодня, можно считать, что «Нихон сёки» — наиболее достоверный вариант первоначального названия книги.

«Нихон сёки» создавалось в 720 г., через восемь лет после написания «Кодзики». Эта книга, состоящая из тридцати свитков, намного превосходит по объему «Кодзики», первый мифолого-летописный свод, содержащий всего три свитка.

Поэтому одна из ключевых проблем, связанных с этим памятником и так до конца и не разрешенных, — это причина и побудительные мотивы самого факта создания «Нихон сёки» на фоне уже существующего памятника «Кодзики».

Надо сказать, что вопрос возникновения и соотношения этих двух памятников сейчас стал одной из наиболее притягательных для исследователей проблем; к тому же загадки древней японской истории, в частности, представленные в самых ранних ее текстах, двух летописно-мифологических сводах, в последнее время привлекают внимание не только ученых, но и публицистов, и широкого круга любителей словесности и древности. Если в 60-70-е годы в фокусе общественного интереса были различные теории японской культуры и национального характера (нихондзинрон, нихон бункарон) или гипотезы о происхождении и родственных связях японского языка (в том числе породившие самые диковинные предположения), то теперь это место заняли древние связи Японского архипелага с континентом, вопрос о времени заселения и путях переселенцев, иноземные компоненты древней культуры, обряды, обычаи, верования и материальный быт на Островах в первые несколько[2] веков н. э.

В целом, как считается в исследовательской литературе, наиболее общая цель создания «Кодзики» и «Нихон сёки», этих двух памятников, излагающих мифы о создании Японии и исторические предания о ее ранних правителях, в обоих случаях одна и та же — восстановление или, вернее, сотворение так называемой «правильной» истории.

Итак, вскоре после создания «Кодзики», потребовался новый идеологический манифест, и было создано «Нихон сёки». Видимо, оба текста, хотя и в разной степени, имели хождение в культуре, хотя области и характер их функционирования оказались разведены, а сфера применения «Кодзики», по всей вероятности, стала несравненно более ограниченной, хотя обе книги были созданы по высочайшему указанию.

Одна из возможных точек зрения на предмет состоит в том, что в «Кодзики» не хватало какого-то весьма существенного элемента для того, чтобы обрести статус государственной летописи, «правильная история» по «Кодзики» была не вполне удовлетворительна или перестала быть адекватной сразу же после ее составления; но можно предположить также, что изначально цель создания «Кодзики», при всем внешнем и структурном сходстве этих двух памятников, была принципиально иной (примером иной цели мифологического свода может послужить, скажем, более поздний и весьма краткий памятник «Кого сю:и», тоже содержащий свод мифов и преданий, изложенных в конспективно-назывном стиле, который ставил задачу с помощью священной истории восстановить прежнюю роль жреческого рода Имибэ, потесненного могущественными Накатоми).

Наиболее распространенная точка зрения, утвердившаяся и в современном научном мире, и, через школьные учебники, в сознании японцев, состоит в том, что «Кодзики» было создано, так сказать, для внутреннего употребления, обращено к аудитории внутри страны и имело целью прежде всего составление генеалогии рода, пришедшего к власти, возведение этой генеалогии к «эпохе богов» и тем самым ратификацию сложившегося положения вещей.

«Нихон сёки», как предполагается, в свою очередь, было обращено к «зарубежным читателям», адресовано дворам Китая и Кореи, и имело целью удостоверить не только древность и могущество рода, объединившего (покорившего) другие племена на большой части японской территории, но и утвердить статус возникшего государства как сильного и авторитетного образования, имеющего божественное происхождение, мифологические корни и давнюю историю, а также засвидетельствовать этим памятником высокий культурный уровень японского двора, владение летописно-исторической традицией в китайском ее понимании и языком классических памятников китайской древности.

И, безусловно, в целом, на некотором уровне рассмотрения проблемы, так оно и есть. Однако стоит обратиться конкретно к текстам, как тут же возникает множество разных вопросов и сомнений. Например, если «Нихон сёки» — это созданная и поданная в самом выгодном свете история государства, то почему тогда в этом памятнике основные (в первых свитках почти все) сюжеты и имена богов, на радость мифологу, даны в большом количестве вариантов, словно составители стремились к бесстрастной научной объективности, точности этнографа-фольклориста. Например, рождение Аматэрасу, Тукуёми и Сусаново, главных персонажей японской мифологической истории, дано, помимо основного сюжета, в одиннадцати версиях, при этом, вариативность, хоть и не в такой высокой степени, характерна и для повествований о более поздних, исторических временах и царствований реально существовавших правителей. Определенность и безвариантность в «Нихон сёки» начинаются, собственно, только с 26-го свитка, правления Саймэй, матери Тэмму, при котором, по-видимому, началось составление памятника.

Однозначный, не допускающий иных толкований текст «Кодзики» в этом отношении кажется куда более программной и идеологически направленной, обдуманной книгой, чем множественный, поливалентный текст «Нихон сёки». Тем не менее, утвердившееся мнение состоит в том, что именно «Нихон сёки» стало своего рода декларацией, государственным документом, а «Кодзики» было собранием «неподдельных мифов» древности.

По мнению, скажем, французского исследователя Франсуа Масэ[3], «Кодзики» было текстом сугубо мифопоэтическим, наподобие протяженной и сюжетно организованной одической поэмы. Как предполагает Ф. Масэ, «Кодзики» отличает явственный внутренний ритм, прослеживаемый на уровне нарратива и композиции памятника, троичное развертывание мифологических событий и т. п.

Исследователь считает, что «Кодзики» находится между фольклорной и письменной традицией, структура памятника при этом своими рефренами, создающими определенный ритм, напоминает каё:, то есть жанр древних песен, в обилии включенных в оба памятника. Фольклорность «Кодзики» при этом может быть окончательно удостоверена с помощью следующих его особенностей — уведомление о намерениях, возглашаемое персонажем перед совершением того или иного действия, как прием часто встречающееся на протяжении текста, а также подробное выписывание образа и результатов совершенного действия, то есть определенная перформативность текста. И, внимательно читая «Кодзики», пишет Ф. Масэ, мы «можем почувствовать совершенную целостность и равновесность частей, увиденную глазами человека, сроднившегося с мифом и песней». Весь корпус «Кодзики», считает он, организован на основе трех взаимодействующих элементов: первый и второй, тесно связанные между собой, находятся в отношениях инверсии или оппозиции, им наследует третий, ослабленный по тону; таков и есть постоянный ритмообразующий остов текста.

Например, первая подгруппа мифов, повествующая о порождении порядка [вероятно, из хаоса, когда «Небо-Земля еще не были разделены». — Л.Е.], завершается эпизодом рождения из огня [по-видимому, имеется в виду рождение бога огня]; этот первый элемент противопоставлен второму, то есть следующей подгруппе мифов, которая завершается эпизодом рождения у кромки воды и повествует о путешествии в иной мир [надо думать, речь идет о путешествии Изанаки в страну мертвых Ёми-но куни, его последующем очищении в морских водах и порождении при этом богов]; третья часть объединена мотивом завоевания. По Масэ, все мифы «Кодзики» организуются в девять подобных групп, содержащих рождение в огне и рождение в воде (или у воды) как два противопоставленных элемента, и ослабленный третий элемент; на макроуровне их тоже три — установление божественного порядка, затем человеческого, затем исторического. Ввиду этой жесткой структурной организации, «Кодзики», по Масэ, и не могло быть продлено далее, в исторические времена, да в «истории» и не было нужды, поскольку создатели «Кодзики» коснулись только возникновения человека, остальные же вопросы для них были бы не более чем переделками мифологической точки зрения.

«Кодзики», как формулирует Масэ, извлекает из истории мифологический слой, «Нихон сёки» же ставит основной целью уловить все, что только можно, в сети хронологий и датировок, ибо для составителей «Нихон сёки», по Масэ, только то истинно, что датировано, возможность же датировок, становящаяся все более реальной и актуальной по мере приближения к недавнему прошлому, предполагает принципиальную открытость текста «Нихон сёки», возможность его продления в будущее, в противоположность замкнутому пространству «Кодзики».

При этом «Кодзики» вовсе не представляет собой некий неизменный, идущий из глубин времен комплекс мифов, — скорее, говорит Масэ, это был акт оформления мифологических представлений, отклик традиционного мифологического сознания на импульсы материковой Цивилизации, попытка сохранить местные особенности культуры. Поэтому-то, по теории Масэ, «Кодзики» и оставалось долгое время в безвестности, поскольку образованная часть тогдашнего общества, включая и тех, кто имел непосредственное отношение к синтоистским обрядам, мыслила, по большей части, в китайских категориях, не располагая еще упорядоченным собранием специфически мифологических образов. «Нихон сёки» же, как пишет Масэ, прежде всего исторично. Поставив первую дату в свитке о правлении легендарного императора Дзимму, составители «Нихон сёки» тем самым определили понятие «теперь», основали историческую ось, сотворив и потенциальное будущее.

Теория Масэ, вероятно, достаточно характерна для привычной типологии двух памятников, хотя и содержит несомненные новации, — таков, например, увиденный им в «Кодзики» троичный повествовательный ритм (такую же структуру с двучленной оппозицией и третьим, снимающим или смягчающим ее элементом, он кроме «Кодзики» усматривает в структуре основных храмов Исэ, состоящих из внешнего и внутреннего, а также третьего, ослабленного по уровню сакральности, храма принцессы-жрицы, или в архитектуре и сценарии основного обряда при инаугурации правителя — возведение двух павильонов Юки и Суки, а также третьего павильона, соединяющего проходы в два первых[4]).

Тем не менее, эта теория имеет, как представляется, ряд уязвимых мест. Исследователь говорит о том, что даже в сознании синтоистских священнослужителей не было морфологически стройной системы мифических образов, однако представляется, что у носителей мифологического сознания не было и потребности в этой стройности. Оформленный мифологический свод — это свидетельство рефлексии культуры, вступающей в следующую, письменную фазу своего существования, и осознающей необходимость в упорядоченности и морфологической связности своего наследия в новом, более широком культурно-идеологическом контексте и в подражание более продвинутым в этом отношении соседям. (В.В. Иванов сравнил когда-то распространение культурных изобретений с распространением эпидемических болезней, среди японских исследователей бытует природная метафора воды, всегда льющейся с высоких зон ландшафта на более низкие.) Мифологическое сознание как таковое не требует иерархической организации пантеона, равно как и сюжетной, в нынешнем понимании, логики нарратива.

Остается непонятным также, какой культурный тип мог представлять собой этот оберегавший мифологическое наследие создатель «Кодзики», если его миросозерцание, по словам Масэ, до того отличалось от всех остальных, китайски ориентированных literati того времени, что предложенное им кредо так и не пришлось никому по вкусу.

Добавим к этому также, что, по предположению, разделяемому рядом современных японских историков, в группу составителей «Нихон сёки», может быть, входил и тот самый Оно-но Ясумаро, создатель «Кодзики» (который, как он сам утверждал в Предисловии к «Кодзики», записал древние предания со слов сказителя Хиэда-но Арэ для памяти и передачи будущим поколениям, потому что в передаваемых устно преданиях уже накопилось изрядное количество ошибок и искажений).

Однако, если возможно, что в создании этих двух памятников участвовали одни и те же люди, тогда, вероятно, фундаментальные различия между «Кодзики» и «Нихон сёки» надо искать в сфере их конечных целей, их функций в культуре, то есть, в некотором смысле, в сфере возможных замыслов составителей.

Одну из любопытных гипотез предложил в этой связи Уэно Макото[5], суммировавший данные относительно так называемого могари, предварительного или временного захоронения, то есть совокупности обрядов, которые проводились в связи со смертью правителя и продолжались, бывало, по нескольку лет, вплоть до погребения тела в кургане (кофун). Уэно приводит фрагменты «Кодзики», «Нихон сёки» и древнекитайской книги обрядовых установлений «Лицзи», описывающие этот обряд как приношение даров духу усопшего, исполнение ритуальных танцев (судя по данным ранних памятников, с некими особыми подпрыгиваниями) и возглашение соответствующих случаю текстов. Из этих фрагментов явствует, что, во всяком случае, к VII веку возглашение эпитафий во время могари уже оценивалось «людьми того времени» (выражение «Нихон сёки») с точки зрения мастерства читающего, притом, как правило, среди исполнителей были ближайшие члены семьи скончавшегося правителя и претенденты на престол (часто читали не они сами, а придворные от их имени, что, по мнению Уэно, и привело к формированию профессиональных возглашателей эпитафий), то есть выбор читающего был напрямую связан с вопросом о престолонаследнике.

Ссылаясь на известного исследователя «Нихон сёки» Ёкота Кэнъити, Уэно делает следующее предположение: до того, как мифы о наследовании престола, содержавшие генеалогии скончавшегося правителя и тем самым обоснование фигуры престолонаследника, обрели определенную письменную форму, устные эпитафии и их исполнители, очевидно, имели особо важное значение. Но здесь правителям приходилось полностью полагаться на того или иного сказителя, в свою очередь опиравшегося на фрагментарные данные «исконных сказаний» и летописей разных родов, которые были, вероятно, кратки и весьма несовершенны по системе записи. И тем не менее, именно это обрядовое чтение эпитафий в период могари, по мнению исследователя, играло ключевую, можно сказать, решающую роль при смене правителя.

Об этой роли свидетельствуют, например, эпизоды «Нихон сёки», где прямо говорится: «Придворные вельможи произнесли траурную речь, говоря каждый по очереди о своих предках, и о том, как они служили [разным прежним государям]. Эмиси, числом более ста девяноста человек, произнесли траурное слово и поднесли на спинах подати. <…> Минуси, Пусэ-но асоми, и Миюки, Опотомо-но сукунэ, выходя по очереди, произнесли траурное слово. Тагима-но мапито титоко <…> в траурном слове перечислил предков государя. Таков обряд. В древности он назывался „наследование Солнцу“. После чего государь был погребен…» (Дзито:, 2-11-4, 5, 11).

В этой цитате ритуалы предварительного погребения могари прямо отождествлены с процедурой перехода престола от скончавшегося правителя к новому, что в текстах этого периода именовалось «наследованием Солнцу».

По Уэно, именно об этом и говорится в Предисловии Оно-но Ясумаро — перефразируя на современный лад мысль Ясумаро, можно сказать, что ввиду фольклорной вариативности устной эпитафики было затруднительно осуществлять контроль над мифами и мифическими генеалогиями, то есть легитимно осуществлять смену правителей. Из этого положения было два выхода: первый — чтобы, по возможности, исключить вариативность, можно было сосредоточить функции официального возглашения эпитафий в лице одного сказителя. По мнению Уэно, именно таким, избранным и официально назначенным исполнителем эпитафий и был Хиэда-но Арэ (на основе заученных им, а потом скорректированных сказаний, предположительно, создавалось «Кодзики»); на смену ему пришел Тагима-но мапито титоко, исполнявший эпитафии при дворах Тэмму, Дзито и Момму и не раз в этой связи упоминаемый в «Нихон сёки».

Тагима-но мапито титоко получил это важное назначение при правителе Тэмму. Тэмму же пришел к власти в результате смуты Дзинсин (672 г.), и ему, разумеется, было крайне необходимо идеологическое обеспечение новой власти, затеявшей масштабное государственное строительство и новое законоуложение.

Однако эта мера — назначение возглашающего эпитафии во время временного захоронения — могла быть лишь чисто временной. Вторым, более радикальным способом решения вопроса было полностью исключить зависимость от этих сказителей-исполнителей эпитафий, носителей сверхавторитетного статуса, создать надежную систему записи и впредь полагаться на определенный письменный текст. Именно так, по мнению Уэно, и было создано «Кодзики» — прежде всего как исходный нормативный текст со специфической задачей — как основной источник для составления «правильных» траурных речей-плачей во время предварительного захоронения могари, с целью установить контроль над функционированием мифов в обществе и обеспечить государственный приоритет в трактовке генеалогий и истории престолонаследия.

Эта теория эпитафий может показаться чересчур новаторской, однако, она, как представляется, отражает один из возможных мотивов создания «Кодзики» и до некоторой степени служит объяснением различий между «Кодзики» и «Нихон сёки» и причин ограниченности функционирования «Кодзики» в японской культуре.

Эти две теории, западного японоведа Ф. Масэ и японского ученого Уэно М., приводятся здесь не потому что они получили всеобщее одобрение и известность в ученом мире, скорее, это частные гипотезы из числа новейших, одни из многих, нарождающихся сейчас в мире исследователей «Кодзики» и «Нихон сёки». Однако на их примере, как представляется, можно наглядно представить и общепринятую концептуальную основу, и направление нынешнего научного поиска.

Из области других, более известных теорий, нельзя не упомянуть об исследованиях искусствоведа и историка культуры Уэяма Сюмпэй[6]. Уэяма обратил внимание на то, что в первом свитке «Кодзики», рассказывающем об эпохе богов, практически не фигурируют боги-предки рода жрецов Накатоми — Такэ-микадути и Амэ-но Коянэ (Ама-но коянэ). Первый упоминается мельком всего два раза, второй — один раз. В «Нихон сёки» же оба бога выписаны ярко, встречаются многократно в разных мифологических сюжетах, вплоть доэтиологического мифа о первопрецеденте обрядового служения богам, проведенном Ама-но коянэ.

Могущественный род Накатоми дал ответвление в виде рода Фудзивара [др. — яп. Пудипара], откуда вышли многие государственные мужи, ученые, прославленные поэты периода Нара-Хэйан. Женщины из этого же рода часто становились супругами правителей. Периодами именно вельможи из рода Фудзивара фактически заправляли всеми Делами в стране (начиная, вероятно, с канцлера Фудзивара-но каматари). По мнению Уэяма С., Фудзивара Фубито (в древнем произношении Пудипара-но пубито, возглавлявший и продвигавший работу по составлению и претворению в жизнь Свода законов Рицурё), будучи с 702 до 720 гг. самым высоким лицом в государстве, определял и пафос составляемой государственной летописи «Нихон сёки». С точки зрения Уэяма, авторитет становящегося единовластия в древнем государстве был всего сильнее в V веке, называемом еще временем «пяти владык Ямато». (Это выражение почерпнуто из китайской истории династии Сун — «Суншу», 478 г., где говорится о пяти сменявших друг друга могущественных правителях государства Ямато. До сих пор не установлено, какие именно правители имеются в виду, скорее всего, выбор возможен из кандидатур Нинтоку, Ритю:, Хандзэй, Ингё:, Анко: и Ю:ряку.) После «эпохи пяти владык», считает Уэяма, верховная власть слабеет, реформы Тайка, на поверхностный взгляд, возвращают роду правителя прежнюю силу, но это лишь видимость, на деле же возвышение авторитета правителя — лишь средство и предлог для утверждения фактической власти представителей рода Фудзивара, стоящих за спиной императора в виде канцлеров или братьев и дядьев императрицы.

Фубито в этой исторической ситуации ставил целью с помощью мифологической структуры «Нихон сёки» утвердить авторитет императорского рода (не забывая и о своем собственном, который при этом повышался автоматически); в частности, поэтому, считает исследователь, Ниниги-но микото, бог-предок рода правителя, спустившийся с Неба на землю, мифологический основатель императорской династии, приходится богине Аматэрасу внуком — это, по его словам, небесная проекция того исторического факта, что правительница Дзито передала престол не сыну и не какому-либо другому родственнику, а своему внуку, правителю Момму.

Этим эпизодом передачи престола Момму как раз и завершается «Нихон сёки» — в последней фразе 30-го, последнего свитка памятника, говорится: «Находясь во дворце, государыня решила отречься в пользу престолонаследника». Ряд интерпретаций предполагает, что эта фраза — нечто вроде намеренного обрыва исторического повествования, предполагающего принципиальную открытость «Нихон сёки» будущей истории, потенциально бесконечное продление временной оси. Если же толковать эту фразу как намеренную концовку, то, в свете теории Уэяма, эта последняя фраза на историческом уровне представляет конечную цель памятника, генеалогически обосновавшего появление Момму в цепочке владык древней Японии, что на мифологическом уровне соответствует рождению Ниниги-но микото.

Итак, «Нихон сёки», как уже было сказано, было завершено в 720 г. Исходя из данных следующей императорской летописи, «Секу нихонги», историки заключают, что официальный приказ о составлении «Нихон сёки» был отдан за два года до завершения работы, то есть примерно в 718 г. Однако на деле эта работа началась, по общепринятому мнению, лет на тридцать раньше и отчасти продолжалась и после 720 г. В 718 г. был произведен очередной пересмотр «Свода законов Рицурё:», составленного в 701 г. (первый год Тайхо:). Поскольку главным составителем Свода законов был Фудзивара Фубито (в древнем произношении Пудипара-но пубито)[7], ему и был поручен пересмотр. Одновременно, как предполагает Нисимия Кадзутами, был отдан и официальный приказ о создании «Нихон сёки», хотя неофициально подготовка к этому велась, вероятно, и до этого.

Движение же по исправлению или, вернее, созданию истории началось, по всей видимости, еще до создания кодекса «Тайхо:рё:», при императоре Тэмму (правил с 673 (?) по 686 г.) — как говорится в Предисловии Оно-но Ясумаро к «Кодзики», это по приказу Тэмму создавалось «Кодзики», завершенное к 712 г.

«Нихон сёки» было представлено на августейшее рассмотрение в 5-м месяце 720 года, а в 8-м месяце Фубито умер в возрасте 62-х лет. На следующий же день после его смерти сорокапятилетний принц Тонэри был назначен главой государственного аппарата вместо покойного Фубито. Возможно, именно в связи с этим близящимся назначением, принцу Тонэри, члену правящего рода, и было предложено возглавить работу по составлению «Нихон сёки», поскольку основным содержанием памятника были летописи правления предшествующих императоров и обоснование исторической правильности политических мер, предпринимаемых как раз в период работы по составлению «Анналов».

Однако, разумеется, работа эта была выполнена не одним человеком. И здесь дело не только в большом объеме памятника, но и в значительной разнородности его частей. Многочисленные стилистические отличия, разные системы записи одних и тех же повторяющихся клише и другие признаки, в том числе не связанные даже с содержанием текста, а чисто технические текстовые мелочи позволяют сразу безошибочно диагностировать перемену руки. По мнению, например, Нисимия Кадзутами, первые два свитка, повествующие о временах эры богов, создавались совместно всеми участниками «творческой группы» составителей «Нихон сёки». Последующие свитки свидетельствуют о наличии двух разных подгрупп авторов, одна создавала свитки с 3-го по 13-й, а также 22–23 и 28-29-й; вторая — 14–21, 24–27 и 30-й свитки[8]. При этом речь идет не то чтобы о разногласиях или несогласованности, — возможно, например, пишет Кадзутани, что в составлении текста участвовали авторы двух поколений, например, ровесники Фубито и ровесники Тонэри, и существующий разнобой ими и не осознавался.

Отметим также, что «Нихон сёки» написано на правильном, часто высоком китайском языке, что, вероятно, свидетельствует о том, что к составлению памятника были привлечены и так называемые торайдзин — «люди, пришедшие из-за моря», то есть китайские и корейские ученые писцы, располагавшие набором основных книг из китайского классического наследия, а также официальных летописей разных царств Китая и Кореи, вследствие чего «Нихон сёки» оказалось насыщено прямыми и скрытыми цитатами из этих памятников[9].

Довольно скоро при дворе установился обычай обрядового чтения фрагментов «Нихон сёки», наподобие чтения сутр. В результате этого обычая сложилась традиция прочтения этого текста по-японски, которая, разумеется, дошла до нынешнего времени в крайне фрагментарном, много раз подновленном и измененном виде, к чему приложили руку переписчики протекших с тех пор двенадцати веков. Традиция эта восходит, согласно разным источникам, то ли к 721, то ли к 811 г., однако после X века сведения о коллективных чтениях и комментировании «Нихон сёки» в рамках ритуальной трапезы при дворе, с сочинением пятистиший на темы, связанные с различными сюжетами из этого памятника, прекращаются — не исключено, по мнению ряда авторов, что в период Камакура-Муромати «Нихон сёки» начинает играть роль священного синтоистского текста, и его текстология переходит в эзотерическую традицию жреческих родов Имибэ и Итидзё.

Японские антропонимы, теонимы, топонимы и т. п., а также тексты 128 песен, вошедших в памятник, записаны по-японски иероглифами, взятыми в отвлечении от смысла, в чисто фонетической функции, остальной же массив текста — китайский, что рождает принципиальную трудность для интерпретатора, — причем не только для переводчика на иностранный язык, но и для японского публикатора текста, и, надо сказать, трудность эта — не столько техническая, сколько теоретико-культурная.

Приходится решать фундаментальный вопрос, чему отдать предпочтение, какую из альтернатив считать истинной. Один способ трактовки текста в целом — это считать «Нихон сёки» написанным по-китайски и тогда переводить весь текст на основе исходного иероглифического письма, но тем самым уж и трактовать «Нихон сёки» как памятник китайской культуры, понятный лишь в контексте предшествующей китайской книжной традиции, стало быть, пренебречь более или менее соответствующими японскими огласовками и осмыслением. Другой способ отношения к этому тексту основан на иной предпосылке. Поскольку эта книга рассказывает о «начале времен» японской истории, и, по свидетельству источников, бытовала в культуре как текст, по крайней мере частично оглашаемый вслух, разумно все же поставить на первое место функционирование этого памятника в японской культуре, и переводить не просто по китайским иероглифам, но и учитывая чтения (то есть интерпретации) этих иероглифов по-японски, как достоверные, так и реконструированные на основе других синхронных текстов (например, фонетической записи песен «Манъё:сю:») и пояснений раннесредневековых переписчиков.

Второй вариант кажется более предпочтительным, и во многих случаях такие местные «мифо-поэтические» чтения китайского текста были положены в основу перевода, хотя каждый раз трудно знать наверное, к какому периоду принадлежат эти выразительные обороты древнеяпонского языка, и не имеем ли мы дело с более поздними стилизациями и фантазиями переписчиков и комментаторов.

В то же время, в ряде случаев представлялось более правильным и разумным строго следовать иероглифическому тексту, игнорируя восстановленные текстологами гипотетические японские прочтения-трактовки: «Нихон сёки», как уже говорилось, памятник разнородный, не только потому, что он принадлежит не одной кисти, а многим, но и ввиду разнообразия его жанрово-стилевой природы. Таким образом, способ интерпретации (иными словами, лексический и стилистический выбор переводчика) располагался в обширном поле между этими двумя возможностями, в соответствии с характером и смыслом контекста[10].

Японский миф и заимствованные религии и течения.

«Кодзики» и «Нихон сёки» — основные источники для реконструкции мифологической картины мира в этот древний период японской истории и должны, казалось бы, составлять идеологическое ядро той совокупности верований, которая в современной литературе получила название «исконная японская религия синто». Но на деле все оказывается не так просто.

Во-первых, как мы уже видели выше и как происходит всегда и везде при первой письменной фиксации мифов, сам процесс их записывания есть процесс перевода из одной системы кодов в другую, — из устной традиции в письменную, при этом утрачиваются многие фундаментальные законы фольклорного бытования текстов. Для устно бытующих текстов, как правило, характерен музыкальный характер, перформативность, то есть текстовое единство слова, пластики и жеста, коллективность их исполнения, принципиальный отказ от понятия автора, вариативность. При переходе к письменной фиксации происходит множество разнообразных и коренных изменений — например, переадресовка текстов, — теперь они уже направлены не только (или не столько) к богам или младшим членам племени, как это было раньше; кроме того, появляется понятие достоверности излагаемых фактов и конкретной ответственности за эту достоверность, понятие исторической лжи и исторической правды, формируется определенный (для позднейших исследователей часто трудно определимый) идеологический вектор, в соответствии с которым организуется составляемый по высочайшему повелению мифологический свод. Наконец, происходит письменная циклизация отдельных и разрозненных мифов, процесс которой влечет коренные изменения на всех уровнях мифологического нарратива; сам процесс записи становится процессом мифотворчества, например, когда письменно фиксируется какой-либо обряд с объяснением его происхождения, описанием участников, сценария и т. п., записывается легенда о происхождении названия местности или какой-либо иной повествовательный сюжет с этиологической концовкой.

Не будем забывать также, что в японской культуре, как бывало и во многих других, запись мифов происходила средствами чужого, иностранного языка, который заимствовался не сам по себе, чего, в общем, не бывает, а, разумеется, вместе с текстами, привезенными носителями культуры-донатора и составлявшими духовно-исторический фундамент этой культуры. В случае с древней Японией это были разновидности китайской натурфилософии, отдельные космогонические и иные мифы, элементы даосизма, буддизм и конфуцианство[11].

Не менее существенно также то обстоятельство, что на территории самой Японии одновременно находилось в то время несколько групп племен, разнящихся по типу хозяйственной деятельности, обрядовой практике, набору духов предков и божеств, по языку, по исходной точке, откуда они переместились в Японию, а также по степени давности пребывания на Японских островах.

Все это, в более или менее связном виде, подчинившись неким новым идеям и правилам, сложилось в те два свода, о которых идет речь.

Встает закономерный вопрос — так что же, в конечном счете, то, что записано в «Кодзики» и «Нихон сёки», это и есть национальная японская религия, называемая синтоизмом?

Раньше, под влиянием ученых так называемой Школы национальной науки XVIII века, считалось, что синто процветал в древности, пришел в упадок в средние века, а потом был возрожден упомянутыми учеными, прежде всего Мотоори Норинага (1730–1801). В XX веке выдающийся японский этнограф и фольклорист Янагида Кунио, исследовавший обряды, обычаи и верования разных районов Японии, стремился на их основе реконструировать этот самый исконный синтоизм, о котором писал Норинага. Янагида исходил при этом из предпосылки, что изначальная система японских верований не была до конца стерта и перекрыта иноземными религиями, в частности, буддизмом, и, на некотором уровне культурного сознания, продолжает быть основной духовной субстанцией, связующей воедино всех японцев. Такая точка зрения долгое время доминировала среди исследователей японской древности, однако в настоящее время появились и принципиально иные течения мысли.

Известная немецкая исследовательница Нелли Науманн, например, обобщая опыт предшественников, пишет, что во всех западных публикациях синто выступает как исконная японская национальная религия. Однако наименование синто, утверждает она, появилось в японской культуре достаточно поздно. Применительно же к периоду Яёи, пишет она, «концептуальное суммирование базовых религиозных тенденций невозможно. И здесь виной не недостаток наших знаний — скорее, причина в широком разнообразии религиозных феноменов»[12].

Таким образом, ставится под сомнение теория о том, что, изучая сохранившиеся древние памятники и доступный этнографический материал новейшего времени, можно восстановить некую древнюю, изначально присущую японцам систему религиозных представлений.

В последние 10–15 лет термин синто и обозначаемое им аморфное явление стали вызывать все больший скептицизм исследователей. Некоторые считают, что никакого отдельно существующего синтоизма и не было — сначала, во времена Яёи, это была местная ветвь даосизма, в периоды же Нара и Хэйан — подчиненное буддизму течение. Курода Тосио, например, полагает, что синто как независимое учение возникает только в период Мэйдзи, раньше же это был буддизм, заимствованный неполно и неглубоко, перенесенный на японскую почву и сконтаминированный с учением Инь-Ян.

В самом деле, благодаря предпринятой правительством Мэйдзи мере, называемой кокубундзи — «разделение храмов» — буддизм и синтоизм в XIX веке были разделены серией декретов. Тогда, в сущности, и появилось ныне сравнительно четкое деление всех храмов на две группы — буддийские и синтоистские; с Мэйдзи началась и выработка специфической для каждого синтоистского храма обрядности. Разумеется, основой для этой новообразованной традиции послужили прежние типы прихрамовых молений и ритуалов, в большой мере были использованы источники и материалы былых эпох, включая самые древние, в частности, «Кодзики» и «Нихон сёки», а также, разумеется, работы ученых Национальной школы периода Эдо. Однако, как всякая реставрация, это был процесс обновления и реформирования, и ныне, толкуя так называемые традиционные ритуалы синтоистских храмов, исследователь должен прежде всего разыскать, узнать и учесть, что именно произошло с этим храмом в процессе кампании кокубундзи. Тем более, что в некотором смысле это была реставрация не существовавшего ранее — хотя в «Нихон сёки» рассказывается о происхождении тех или иных кумирен и ритуалов, адресованных разным богам, со времен Хэйан все храмы носили смешанный синто-буддийский характер[13].

При этом нельзя вовсе отказаться от храмового принципа исследования, поскольку в некотором смысле синтоизм, как бы его ни трактовали, всегда представлял собой набор локальных культов, и часто священнослужители не знают (и не должны знать), какие именно тайные обряды и культы проводятся в соседнем храме. (Более того, нередко настоятель храма не знает, какой именно культовый предмет — меч, зеркало, камень, ветка или что-то другое — является «телом божества» (синтай) его собственного храма, поскольку запрещено открывать ларец, в котором, по преданию, содержится этот предмет.)

Развивая же далее радикальную точку зрения Курода, можно прийти к непосредственному выводу о том, что вообще синто было изобретено учеными-книжниками периодов Эдо и Мэйдзи.

Другую ветвь изучения японского менталитета и его религиозного уклада представляют собой исследователи японской буддийской и конфуцианской мысли. Они, в большинстве своем, ныне также исходят из понятия о сращенном воедино идеологическом комплексе, внутри которого сплетены в единый клубок основные нити заимствованных учений и местных культов. Такие исследователи, особенно не японские, а западные, отмечая существенные отличия между буддийской или конфуцианской традицией, сформировавшейся на японской территории, и ее заморским оригиналом, привыкли объяснять все японские отклонения от исходных форм именно влиянием местных верований и идей, которые эти ученые автоматически относили к синтоизму. В результате, синто — как «Путь богов», или «японский Путь» — стало принято усматривать во всем, что выпадало из понятия буддизма, даосизма или конфуцианства. Нередко синто интерпретировался как канал, служащий для восприятия и усвоения иностранных религий и учений, или как некий японизирующий их механизм.

Своего рода апофеозом научного недоумения по поводу синтоизма можно считать вышедшую недавно статью голландского исследователя М. Тэвина, который, суммируя взгляды представителей скептического направления японологов-религиоведов, пишет, что даже если рассматривать синтоизм как мусорный ящик, куда сбрасывается все то «несообразное логике», что не понадобилось японскому буддизму или японизированному конфуцианству, все же надо как-то внятно и связно объяснить содержимое этого ящика. Однако и это оказывается невозможным. Как пишет М. Тэвин, выход из положения некоторые ученые видят в том, чтобы включать в понятие синто не все традиционные верования, а лишь отдельные из них. Так, Хираи Наофуса, например, различает три категории верований в современном синто — гадание и шаманистические ритуалы; практика воздержания и очистительных ритуалов, а также культ дома и полевых божеств; элементы даосизма, буддизма и средневекового католицизма. При этом синтоизмом он соглашается считать лишь верования второй категории[14].

Примечательно при этом, что многим исследователям синтоизма (можно сказать, большинству) их объект видится как совокупность обрядов и культов. «Кодзики» и «Нихон сёки» же, несмотря на то, что они являют собой первые и, собственно говоря, единственные подробные и систематизированные книги, рассказывающие об эпохе богов, о первопредках различных родов и о происхождении императорского рода от главной богини пантеона Аматэрасу, часто оказываются, тем не менее, вне сферы рассмотрения этих исследователей синто, которые, по всей вероятности, не усматривают непосредственной связи народных верований и храмовой практики с текстами этих памятников.

В ряде случаев, наоборот, говоря о синто и синтоистских богах, особенно в кратких, популярных изданиях, западные исследователи просто пересказывают мифы, изложенные в «Кодзики» и «Нихон сёки», следуя послемэйдзийской традиции, декларировавшей важное значение двух этих сводов, однако пересказанные мифы, в свою очередь, оказываются почти не связаны с реальной обрядовой практикой, храмовыми установлениями и сложными местными верованиями, вдобавок в разные эпохи приобретавшими то буддийскую, то даосскую, то христианскую окраску.

Итак, ни «Кодзики», ни «Нихон сёки», по всей видимости, не стали в Японии сакральным центром культуры, вроде Библии, Торы, Корана или буддийских сутр в соответствующих культурных ареалах, не приобрели они также и безусловной авторитетности писаний Конфуция или легендарного Лао-цзы. Отдельные мифологические сюжеты «Кодзики» и «Нихон сёки» были, разумеется, задействованы активно и в полной мере — как, в частности, сюжет о происхождении императорской семьи, культ Аматэрасу и т. п. Разумеется, в некотором слое культуры всегда располагался в качестве главного этот генеалогический миф о происхождении правящего рода, однако утверждение императора в качестве живого бога было наиболее значимым, как представляется, в самые ранние и в новейший периоды японской истории, в условиях же долгого сёгуната рассуждения японских книжников на эту тему носили схоластический характер. За императором были сохранены его функции в религиозной и эстетической сфере, а также от него требовались ратификации существующего положения в управлении страной, от какового занятия сам «потомок Неба» был практически отстранен. Остальные же мифы или почти не использовались в реальной храмовой практике, или их использование, в сильно сокращенном и трансформированном виде, началось, по-видимому, в период позднего средневековья и перехода к Новому времени, то есть в период сознательного «возрождения исконного синтоизма».

Таким образом, получается, что японцы не могут быть названы, скажем, подобно древним иудеям, народом Книги[15]. Но этот факт представляется вполне объяснимым. Вероятно, сильный сакральный центр и не может быть характерен для японского типа культуры с весьма расплывчатой границей сакрального и профанного, где множество культов, разнородных по происхождению и функциям, создают принципиальный культурный полицентризм.

Этот полицентризм поддержан был и географически — в сущности, Япония — страна, отнюдь не такая уж маленькая, она весьма разнообразна по климату и ландшафту, притом многочисленные горы и горные гряды с самого начала способствовали созданию в большой мере изолированных друг от друга культурных подгрупп, которые осмыслялись как своеобразные культурные автономии несмотря на возникшую достаточно рано сеть коммуникаций. Затем, в эпоху так называемых «воюющих династий», когда страна была разделена на военные кланы, усиленно оборонявшиеся и закрывавшиеся друг от друга, иногда даже ведшие каждый свой внутренний календарь, существовавший полицентризм приобрел историческое наполнение. И до нынешних дней в Японии сохраняются различия по традиционным типам хозяйственной деятельности и художественных ремесел, фольклорным жанрам, диалектам и говорам, традиционной диете и кухне и даже по общепринятым психологическим характеристикам обитателей той или иной местности[16].

Помимо полицентричности культуры в целом, стоит учесть еще один фактор, возможно, помешавший этим двум мифологическим сводам сыграть роль главных книг культуры. Запись священных текстов была произведена на иностранном языке, и если применительно к буддийским сутрам, заимствованным из Китая и написанным по-китайски, эффект непонятности только усиливал действие новой могущественной веры, то местные культы все же всегда существовали на японском языке соответствующего периода, и таким образом, в их центре оказывалось звучащее японское слово с его котодама, «душой слова»[17]. Место, которое могли бы заполнить «Кодзики» и «Нихон сёки», оказалось поэтому занято первой антологией песен «Манъё:сю:», составленной во второй половине того же VIII века, в которой «душа слова» котодама, представленная примерно четырьмя с половиной тысячами песен, стала в самом деле культурообразующим фактором. И самураи позднего средневековья перед совершением ритуального самоубийства харакири слагали пятистишия по подобию танка «Манъё:сю:», а не гимны в духе священной истории по «Кодзики» или «Нихон сёки». Текст же сутры, заведомо более священный, чем мифологический свод, переписываемый золотыми иероглифами на ценнейшей бумаге, тоже оказывался не объектом благоговейного чтения, ввиду полной непонятности написанного, а, скорее, сакральной вещью, наделенной магическими возможностями. Отсюда, как представляется, и сдвиг центра тяжести культуры из доктринальной сферы — в эстетическую, а также перераспределение этой тяжести по разным религиозным и культовым сферам.

Кроме того, хочется высказать еще одно соображение. Синто-буддийский симбиоз (что бы ни входило в конкретно-историческое понятие синто), разумеется, факт доказанный и неоспоримый, реально существовавший на протяжении чуть ли не всей японской истории от Хэйана до Мэйдзи. Однако при этом все же, как представляется, это был именно симбиоз, а не полное поглощение буддизмом местных культов, верований и обрядов. Трудно было бы, вероятно, при виде кентавра утверждать с научной достоверностью, где кончается человек и начинается конь, но всегда можно сказать, что вот это — голова человека, а это — конский хвост. Другими словами, эта невидимость и мнимость синто, провозглашаемая многими нынешними учеными, представляется сильно преувеличенной[18].

Приведем в качестве аргумента цитату из указа императрицы Сётоку, произнесенного ею в 756 г. перед проведением ритуала Дайдзёсай — то есть перед главным ритуалом при вступлении на трон: «Ныне возглашаю: сегодня день, когда с пышным румянцем на лице вкушают пиршество первого урожая. Однако же, нынешний раз от всех отличен, потому что стали мы послушницей Будды и приняли завет Босацу. Посему прежде всего мы хотим служить Трем Сокровищам [то есть Будде, Дхарме и сангхе — буддийской общине], затем почитать богов в храмах небесных и храмах земных [то есть совершать обряды местным божествам], затем жалеть и ласкать служащих нам принцев, вельмож, ста управ чиновников и весь народ Поднебесной. Вот так думаем мы править Поднебесной. <…> И еще возглашаю: думают люди, что с богами соприкасаться можно, только если Трех Сокровищ избегаешь. Однако если посмотреть в сутре, то окажется, что все божества священный закон Будды оберегали и чтили. Посему и те, кто дом покинул (принявшие буддийский обет), и „белые шелка“ (миряне) вперемешку служить на празднестве могут — так мы мыслим. И без очищения, словно очищение уже пройдено, великий урожай новый вкушайте. И реченному повелению великому все внимайте — так возглашаю»[19].

Из приведенного фрагмента со всей определенностью видно, что, по крайней мере в VII–X веках, обряды богам Неба и Земли существовали обособленно от буддийских служб, и требовались специальные декреты, чтобы снять, хотя бы на время инаугурации, эти различия.

Из уложения X века «Энгисики» известны запреты для участников синтоистских обрядов на контакты с буддийским духовенством, участие в буддийских службах; из средневековых записей ритуалов при храмах Исэ мы знаем, что жрице Аматэрасу было запрещено прямое называние буддийских реалий. В случае необходимости обозначить их использовались эвфемизмы, такие, например: Будду называть накаго (средний ребенок), сутры — сомэками (крашеная бумага), могилу — арараги (название растения), буддийский храм — каварабуки (черепичный настил крыши), буддийского монаха — каминага (длинноволосый — видимо, от противного), буддийскую монахиню — мэ-каминага (длинноволосая), ритуал очищения после контакта с чем-либо буддийским — катасики[20].

Столь определенное разграничение двух типов религиозных ритуалов, буддийского и, условно говоря, синтоистского, на наш взгляд, позволяет говорить о несомненном наличии в культуре того времени по меньшей мере двух мировоззренческих, концептуальных и религиозных систем, какой бы зыбкой и текучей ни оказалась эта вторая.

Итак, употребляя здесь термин синто, мы не подразумеваем нечто доктринально определенное, существовавшее в более или менее постоянном виде от древности и поныне, и тем более синтоизм Нового времени и XX века. Словом синто будет условно именоваться совокупность верований, реконструируемых по письменным памятникам периода Нара и ряду других источников предшествующего периода, и отличающаяся по набору богов и принципиальному характеру от буддийской мифологии, независимо от того, могут ли эти боги и мифологические мотивы, в конечном счете, быть возведены к даосизму, китайской мифологии, практике Инь-Ян, номадическим культам Восточной Азии и т. п.

По классическому определению, данному Мотоори Норинага синтоистским богам ками, «это прежде всего боги Неба-Земли и их души [яп. митама], почитаемые в храмах, а также человеческие существа, птицы и животные, деревья и растения, моря и горы, имеющие особую силу и закономерно становящиеся объектом поклонения. В понятие коми включаются не только те таинственные существа, что добры и благодетельны, но и злые духи, которые имеют особую природу и достойны почитания».

В настоящее время среди японских исследователей считается, что в древний период, о котором здесь идет речь, благих богов не было, все боги были в некотором смысле злыми, от всех можно было в любой момент ждать татари — порчи, бедствий, зла, и именно поэтому проводились обряды их умилостивления. Однако представляется более целесообразным считать, что боги эти не были носителями этики и морали в христианском смысле слова, — причиняя вред, они тем самым подавали людям знак о своем существовании или о своей воле и устанавливали таким образом канал связи с ними (приказав воздвигнуть святилище, назначить определенного человека жрецом, принести такие-то дары и пр.).

Мифологическая история установления таких контактов дана в разных свитках «Нихон сёки», например: «„Думалось ли, что в мой век [правления] неожиданно начнутся столь многие бедствия? Уж не в том ли дело, что при моем дворе благие меры не принимаются, и боги Неба, боги Земли винят меня? Может быть, надо узнать о причине бедствий у священной черепахи?“ — так рек [государь Суйнин]. Соизволил тогда государь отправиться в Каму-асади-пара, созвал восемь десятков мириад богов и предпринял гадание. И вот некое божество, вселившись в Ямато-тотопи-момосо-бимэ-но микото, рекло такие слова: „Зачем, государь, горюешь ты, что Поднебесная не управляется? Если будешь служить мне ритуалы надлежащим образом, все успокоится само собой“. Спрашивает государь: „Что это за бог говорит?“ Ему в ответ: „Я — бог, пребывающий на границе страны Ямато, имя мне — Опо-моно-нуси-но ками“». Или: «Весной 9-го года, в день Цутиноэ-но тора 3-го месяца, когда новолуние пришлось на день Киноэ-но нэ, государь увидел во сне человека, [обликом похожего на] бога, который так государя наставил: „Возьми восемь красных щитов и восемь красных копий и соверши ритуалы в честь бога Сумисака-но ками. Еще возьми восемь черных щитов и восемь черных копий и соверши ритуалы в честь бога Опо-сака-но ками“, — так рек».

Однако не следует думать, что все японские божества, духи и души именовались ками — титулатура богов включает также понятие микото (господин), тома (душа), моно (дух), тути и ми (что иногда не очень понятно переводится в западной литературе как «анимистические духи») и иту (духи, наделенные магическими возможностями)[21]. Предполагается, что ками были выбраны из этих разновидностей сверхъестественных созданий, упорядочены и назначены ведать остальными как более низшими в иерархии: например, ками какой-либо горы стало верховным для духов растений, животных, и прочих божеств данной местности. Затем ками получили имена и стали родовыми божествами для обитателей той же местности[22]. Отчасти эта структура воспроизводится и теперь — удзико («дети рода», относящиеся к данному храму), как правило, люди, живущие на прилегающей к храму территории, независимо от почитаемого там божества.

Скажем кстати несколько слов о храмах как таковых. Священным пространством в древней Японии, как и во многих других ареалах, служило большое дерево (химороги, др. яп. пимороки), груда камней, уложенных в определенном порядке (ивасака, др. яп. ипасака), срезанные и воткнутые в землю деревья, образующие квадрат (и тоже именуемые химороги). Священное пространство обносилось веревкой (симэнава), украшалось тканями, мечами, зеркалами и т. п. Позже священные предметы стали играть роль так называемого синтай («тело божества»), которое обычно держали в шкатулках или завернутыми во многослойное полотно, и никто, включая священнослужителей, не имел права видеть их, и запрет этот строго соблюдается и поныне[23].

Относительно существования храмов в периоды Кофун и Яёи, образующих совокупность синтоистских религиозных центров, мнения историков расходятся. Общепринята точка зрения, что в курганный период формируется понятие священного пространства, однако храмовая архитектура появляется позже и под влиянием материковых заимствований.

Доказательством того, что до материковых влияний храмы в Японии не строились, обычно служит пример с горой Мива. Храм у подножия горы, построенный в новое время, не содержит помещения для синтай, телом божества считается сама гора, что, как предполагается, представляет собой реликт древнего состояния культов, обходившихся без возведения храмов. (Есть, тем не менее, группа археологов, усматривающих следы архаической храмовой архитектуры в материалах современных раскопок, относящихся к курганному периоду, однако эта, новая точка зрения пока представляется недостаточно подкрепленной доказательствами.)

Скажем немного и о храмовой архитектуре как таковой. Она подразделяется на несколько типов, в зависимости от строения нижней части, крыши и формы конька. По-видимому, достаточно ранним типом можно считать свайную постройку, предназначенную под амбар, пол которого приподнят над землей на несколько метров — для защиты от мышей и влаги. Вход в храм, границу храмового пространства обозначают священные ворота тории (в случае с храмом Мива они стоят не перед храмом, а у подъема на гору). Постройка, где помещается тело божества (синдэн, «павильон бога»), обычно располагается так, что от главных тории он не просматривается насквозь, чтобы дойти до него, надо сделать несколько поворотов, что историк Окада Сэйдзи, например, объясняет идеей невидимости, неявленности синтоистских божеств (как говорится в «Кодзики», тела первых явившихся богов «были сокрыты», правда, в «Нихон сёки» эта характеристика отсутствует).

Ориентация храмов по отношению к поселению, по-видимому, была однозначно связана с заимствованной из Китая геомантией и магическими представлениями, навеянными буддийской мыслью.

Как предполагает, например, Хигути Тадахико, место для поселения и учреждения храма выбиралось на основе двух идеальных представлений[24].

Первое — это идеальная страна между гор, тип Ямато. (Оригути Синобу, японский литератор и этнограф, предполагал, что первоначальное значение слова ямато — ворота, вход в горы, в священную лощину между священными горами.) Такая обширная равнина, укрытая горами, как раз и была выбрана и воспета как местоположение двух древних столиц — Нара (Хэйдзё-кё) и Киото (Хэйан-кё). Открытое пространство считалось опасным с разных точек зрения. В сущности, до наступления Нового времени японцы избегали селиться на равнинах, где сливаются реки.

Типичный ландшафт, окружавший поселение того времени, представлял собой, пишет Хигути Т., такую картину. Сзади (то есть с севера поселения) располагалась гора, по бокам холмы, или горы поменьше, впереди же находилось открытое пространство (часто вода — река, море, ср. расположение основных японских портов древности).

По мнению исследователя, из всех прочих типов пейзажа в древней провинции Ямато этому типу более всего был близок ландшафт Нара. Такая композиция ландшафта идеально увязывалась с китайской идеей о том, что император располагается на севере и видит всех подданных к югу от него. В соответствии с китайскими геомантическими представлениями, четырем направлениям стран света соответствовали животные-охранители: восток — зеленый дракон, юг — алая птица, запад — белый тигр, север — черная черепаха-змея. Дома для живых и гробницы для мертвых полагалось строить с учетом этого строения космоса, чтобы энергия (ци) улавливалась землей и не рассеивалась ветром, тогда ее возможно будет передать потомкам.

Часто поселение располагалось у подножия большой горы, рядом с горой поменьше. Эта маленькая представляла собой, по мнению Хигути, иной тип священной горы, чем большая. Маленькая была расположенным близ общины местом культов, чистым и священным пространством с рощей деревьев, где обитали боги, кроме того, по сравнению с большой горой, она была обозрима для обитателей поселения. Такая гора тоже, естественно, находилась на севере, и была для села своего рода священным задником. Кумирни богам нередко ставились у подъема на такую меньшую, поросшую деревьями гору. Часто также храмов воздвигалось два — один у подножия горы, другой на вершине.

В настоящее время каждый храм располагает текстом так называемого юисё, предания о происхождении храма и мифологической истории почитаемого божества, однако происхождение этих текстов, за рядом редких исключений, чаще всего позднее — тот же самый период Мэйдзи, время декретированного разделения буддизма и синтоизма, то есть время формирования синто XX века. Однако, разумеется, в большинстве случаев эти юисё, хоть и новы, но не безосновательны — в некоторых прослеживаются следы реальной истории храма и его ритуалов, и, благодаря усилиям синтоистских идеологов времен Мэйдзи, эта история задним числом приведена в более строгое соответствие с мифами «Кодзики» и «Нихон сёки». В некотором смысле, это соответствие в ряде храмов, ныне, может быть, более точное, чем, скажем, в период Эдо, поскольку основным источником для конструирования мэйдзийского синтоизма служили прежде всего эти два мифологических памятника.

Рассмотрим, в самом общем виде, непосредственно содержащиеся в «Нихон сёки» мифы, рассказывающие о японских божествах Неба-Земли — ками.

Японские мифы, то есть мифы «Кодзики» и «Нихон сёки», излагающие мифологическую и земную историю Японии, принято делить на три основные группы или линии — линия богов Равнины Высокого Неба, линия мифов о схождении на землю Ниниги-но микото, внука Небесных богов, основавшего династию японских владык, и линия мифов Идзумо.

В предисловии к изданию второго и третьего свитков «Кодзики» нам уже доводилось писать о возможных сходствах и параллелях мифологий этих трех групп, в частности, о трех культурно-мифологических зонах — центральном Хонсю, Идзумо и юго-восточной части Кюсю. В давней работе известного японского этнографа Мацумото Нобухиро главные отличия между этими тремя циклами усматриваются в том, что для Ямато приоритетным был культ божества Солнца, на Кюсю преобладающими были племена, чья деятельность и круг верований по преимуществу были связаны с морем, а для Идзумо характерен культ водных божеств и божеств грома.

С другой стороны, известные японские этнографы Ока Macao и Ообаяси Тарё полагают, что точнее будет делить японские мифы даже не на три, а на четыре цикла. Первый, повествующий о разделении Неба-Земли, имеет, по их мнению, параллели в мифах Центрального и Южного Китая, Южной и Восточной Азии, Полинезии. Второй, связанный с событиями на Равнине Высокого Неба, обители богов, — обнаруживает сходство с культами Неба (Тэнгри) в корейских и монгольских верованиях. Третий, повествующий о местности Пимука (Химука) на Кюсю, куда спустился с Неба легендарный первопредок земных императоров, в том или ином виде смыкается, по мнению этих исследователей, с верованиями Индонезии и Юго-Восточной Азии. По поводу этого, третьего цикла разного рода соображений высказывается немало — в частности, в настоящее время многие авторы отстаивают корейскую версию происхождения сюжета о схождении Ниниги (подробнее об этом см. наши комментарии ко 2-му свитку). Четвертый, цикл мифов области Идзумо, имеет параллели в мифах Центрального и Южного Китая и Юго-Восточной Азии.

По мнению Мацумото Нобухиро, сюжет о браке демиургов Изанаки-Изанами сходствует с фольклорными мотивами Юго-Восточной Азии, рождение ими островов, смерть Иванами и ее уход в страну мертвых — с полинезийскими сюжетами. Ссора Аматэрасу с Сусаново и ее сокрытие в пещере — со сказками южно-китайского племени мяо.

Такого рода соображений можно было бы привести немало. К сожалению, на основании таких гипотез трудно судить достоверно, пришли ли на Острова носители этих сюжетов, или сюжеты оказались просто занесены, откуда они явились и когда это произошло.

Авторитетнейший исследователь японской мифологии Мисина Сёэй[25] различает три разные стадии изменений в состоянии мифологических воззрений древних японцев. Первая — период Яёи (около 200 г. до н. э. — 250 г. н. э.) — эпоха совершения обрядов, лишенных политического аспекта и сопровождаемых магическими действиями. Вторая относится к 250–500 гг. н. э. периода Кофун и характеризуется мифами, сфокусированными на ритуалах урожая и земного плодородия. В это время власть двора Ямато распространяется на все более обширные территории, и мифы начинают отражать подчинение местных вождей центральному. На третьей стадии, по Мисина, в мифах начинают преобладать политические тона, и в это время, то есть в VI–VII веках, происходит их письменная регистрация.

Разумеется, помимо теории Мисина есть и другие, в частности, гипотеза Мацумаэ Такэси, который восстанавливает историю синто как переход от анимистических форм природных культов к их антропоморфизации, учреждению специальных мест поклонения и отбору группы анимистических духов в качестве родовых божеств местных кланов. Затем, в VII–VIII веках, происходит оформление части этих верований и ритуалов в рамках государственного строительства и под влиянием заимствованных религиозных концепций. Таким образом, практически с самого начала, по мнению Мацумаэ, возникают два разных, но постоянно взаимодействующих течения — локальный прихрамовый синтоизм и государственный синтоизм, связанный с культом центрального вождя раннего государства (то есть верховного правителя, получившего титул тэнно)[26].

При всей разноречивости и разнонаправленности теорий, трактующих мифы «Кодзики» и «Нихон сёки», эти теории, как правило, исходят из постулата о существовании некоей, пусть нестройной, но единичной совокупности мифов, отраженных в «Кодзики» и «Нихон сёки», и разные версии, представленные в этих двух сводах, рассматривают именно как версии одного и того же мифологического сюжета, расходящиеся по причине закономерной вариативности фольклорных текстов, восходящих, тем не менее, к единому мифологическому образу. Эта интерпретация продолжает линию, начатую японским историком-новатором Цуда Сокити[27].

Сейчас, однако, появляются и другие точки зрения на этот предмет. В частности, Кооноси Такамицу, представитель новейшего течения среди исследователей сводов, предполагает наличие двух разных идеолого-мифологических систем, к которым, соответственно, восходят два эти свода[28]. С его точки зрения, общепринятое выражение «мифы „Кодзики“ и „Нихон сёки“» — абсурд, не имеющий под собой никаких оснований. Он пишет: «Уровень, на котором произведение существует как целостное образование, это не совокупность эпизодов, а тот уровень, на котором возникает его структура и логика… Так, применительно к „Нихон сёки“ средоточие всех вопросов — космология Инь-Ян, для „Кодзики“, как показал в своей работе 1972 г. Археологические слои „исторического сознания“ Маруяма Macao, — это космология типа мусухи. Здесь миром движут боги, представляющие начало мусухи, то есть энергию как таковую. И только когда мы выйдем на тот уровень памятников, где обретается эта космология, или, иначе говоря, ведущий тип сознания или способ видеть мир в целом, только тогда мы действительно получим доступ к этим двум текстам».

Другими словами, по мнению Кооноси, «Кодзики» и «Нихон сёки» надо рассматривать не как два текста одного и того же мифа, а как два принципиально разных текста. При этом, надо сказать, пишет Кооноси, что «Кодзики» изучено и рассмотрено многократно и с разных сторон, «Нихон сёки» же исследовано довольно мало. Есть работы, трактующие мифы этих двух памятников, много исследований по политической истории того времени, восстанавливаемой по «Нихон сёки», однако при этом «Нихон сёки» часто считается противоречивым, лишенным единства, «незрелым» текстом.

Ряд расхождений между «Кодзики» и «Нихон сёки» представляются фундаментальными, хотя и непонятными. Среди таких фундаментальных числится, например, тот факт, что в «Кодзики» первоимператора Ниниги отправляет с неба на землю богиня Аматэрасу, а в «Нихон сёки» (в основной версии) — Таками-мусупи, Аматэрасу же словно и не существует, кроме того, в «Кодзики» центральное место занимает понятие обители богов, Равнины Высокого Неба (Такама-но хара, Такама-но пара), а в «Нихон сёки» (речь снова идет об основных версиях) это понятие почти не упоминается. А между тем это смысловой и идеологический центр японской мифологии, ибо речь идет о мифе о схождении на землю внука богов, прародителя императорского рода.

Упоминавшийся ранее Мисина Сёэй[29] выдвинул в 70-е годы теорию о том, что «Нихон сёки» было написано раньше, чем «Кодзики», и именно «Кодзики» представляет собой обдуманный и зрелый плод новой идеологии двора Ямато. Сходным образом объясняет расхождения «Кодзики» и «Нихон сёки» Окада Сэйдзи[30]. По интерпретации последнего, «Нихон сёки» представляет собой шаг назад по сравнению с новой мыслью «Кодзики».

Выступая против этих теорий в духе исторической эволюции, Кооноси пишет, что манера писать исследования типа «мифы „Кодзики“ и „Нихон сёки“» в конечном счете заводит в тупик и не дает результатов ни по «Кодзики», ни по «Нихон сёки». С точки зрения этого автора, рассматривая эти два текста по отдельности и лишь потом сопоставляя, можно увидеть в них гораздо больше.

Отправной точкой для него служит фиксируемая им разность космологий. Принцип инь-ян, заимствованный из Китая, считает он, становится в «Нихон сёки» космологическим началом, посредством которого излагается все сущее. Этот принцип воплощают Изанаки-Изанами, породившие весь мир, вплоть до богов Солнца и Луны, поэтому естественно, что понятие Равнины Высокого Неба оказывается ненужным. При этом, в отличие от «Кодзики», где Изанами, родив бога огня, умирает и отправляется в Страну Мрака, в «Нихон сёки» (в основной версии) Изанами вовсе не умирает, Страна Мрака в этом сюжете «Нихон сёки» не фигурирует, да и, как доказывает Кооноси в другой своей работе, в ней вовсе и не темно[31].

Как пишет Кооноси, различия между «Кодзики» и «Нихон сёки» принято объяснять как стадиальные, или ссылаться на то, что «Нихон сёки» предельно китаизированный текст, однако с его точки зрения миф об Изанаки-Изанами именно в «Нихон сёки» впервые обретает конкретное оформление и даже, решается сказать исследователь, впервые становится мифом — мифом о сотворении земли посредством двух начал Инь-Ян, выраженных рождением сначала божеств мужского пола, затем становлением принципа инь-ян и появлением пары первопредков.

По Кооноси, «Кодзики» и «Нихон сёки» находятся в отношениях взаимодополнительности и в сфере языка записи. Фиксирование знаками собственной мифологической истории означало поиск и утверждение самоидентичности, которая на уровне письма находилась в то время между китайским и японским языками. Отсюда — запись «Кодзики» по-китайски, но таким китайским языком, который легко конвертируется в японское прочтение и, по мнению многих, в случае «Кодзики» для того и предназначен. «Нихон сёки» же записано на так называемом «чистом камбуне», однако, в свете этой точки зрения, становится понятно, пишет Кооноси, почему чуть ли не с первого дня существования «Нихон сёки» непременным требованием было прочтение его на японский лад[32].

Таким образом, в настоящее время есть две методики интерпретации мифов «Нихон сёки» — как один из вариантов мифологической истории, наряду с «Кодзики» восходящий к «протомифу», или же как более или менее самостоятельный мифологический мир.

Теория Кооноси в принципе представляется вполне приемлемой, во всяком случае, такое прочтение открывает ряд новых возможностей для исследования.

Еще один способ исследования «Кодзики» и «Нихон сёки» представлен в достаточно авторитетной ныне теории, выдвинутой известными японскими историками древности. Как уже говорилось, японские мифы принято делить на три основные группы — линия богов Равнины Высокого Неба, группа мифов о схождении на землю в области Кюсю первопредка императора Ниниги-но микото и линия богов Идзумо. Так вот, по мнению Окада Сэйдзи и Мацумаэ Такэси две первых представляют собой обрядовые мифы, отражающие принятые при дворе Ямато ритуалы. Ритуалы же эти, в свою очередь, были впоследствии определены в кодексах «Ёрорё» и «Энгисики». В трудах этих историков установлены следующие соответствия: 1) миф о порождении островов первопредками-сиблингами Изанаки-Изанами — обряд Восьми Великих Островов (Ясосима-но мацури), то есть ритуал, по-видимому, предшествовавший Празднику Великого вкушения урожая (Оониэ-но мацури) и составлявший стержень церемонии возведения на трон; 2) миф о порождении той же первопарой бога огня, завершающий процесс порождения богов, — обряд усмирения огня (Хи-сидзумэ-но мацури); 3) омовение Изанаки на побережье — обряд пиров на дорогах (Митиаэ-но мацури); 4) эпизод, связанный с пребыванием Аматэрасу в ткацкой зале, предшествующий ее сокрытию в Небесной пещере — обряд ткания одежд для богов (Каму-мисо-но мацури) при храме Исэ; 5) миф о затворении Аматэрасу в Небесной пещере — ритуал переноса храмов Исэ через определенные промежутки времени с места на место; 6) танец Амэ-но удзумэ — ритуал усмирения души [императора] (Тама-сидзумэ-но мацури); 7) изгнание Сусаново с Равнины Великого Неба — ритуал Великого изгнания скверны (Оохараи); 8) схождение Небесного внука Ниниги с неба на землю — предварительный ритуал возведения на трон в связи с началом нового года; 9) повествование о посещении дворца морского царя из мифов Кюсю — обряд подношения богам и вкушения плодов нового урожая (Ниинамэ-но мацури) и ежемесячные ночные обряды угощения богов.

В соответствии с этой теорией, мифы «Кодзики» и «Нихон сёки» представляют собой символическое истолкование происхождения обряда, или же его содержания, его религиозного смысла, а также запись исполняемых при этом песен и описание танцев и т. п. При этом, пишут они, основное содержание памятников составляют обряды, вошедшие в утвержденный в начале VIII века кодекс «Тайхо рицурё». Примечательно в связи с этим, что в этой теории подыскивается объяснение и большому количеству приводимых в «Нихон сёки» разноречивых версий — они, как утверждают эти исследователи, отражают обряды, не вошедшие в кодекс, но принятые при дворе до установления новых порядков[33].

Итак, подведем черту под этим обзором общих гипотез и теорий, который, разумеется, не отражает и половины существующих. Все они настолько различаются по исходным посылкам и конечным выводам, что их трудно собрать в единый образ текста «Нихон сёки», но, думается, такой шаг был бы принципиально ошибочен — разноречивость гипотез как раз и отражает меру нашей нынешней способности интерпретации этого многослойного текста.

И, разумеется, если столько теорий построено по поводу памятника в Целом, то уж по поводу каждого отдельного божества, мифологического мотива и сюжета, их связи и композиции существует еще больше различных предположений. Отметим лишь некоторые в качестве примера многосложности, многослойности и разновременности слоев мифологических понятий.

Аматэрасу, например, как признано всеми, стала верховным божеством лишь в период оформления пантеона. Некоторые считают ее божеством солярного культа, другие — жрицей-шаманкой при божестве солярного культа мужского пола (по какой-то причине выпавшем из культуры вместе с именем), третьи — матерью-первопредком рода переселенцев с материка, возглавивших раннее государство Ямато, есть, наконец, точка зрения, что слово аматэрасу, «освещать небо», не имеет отношения к солярному культу, а представляет собой почтительный титул с общим значением «великий», постоянный эпитет к имени бога, которое было по тем или иным причинам утрачено, а этот эпитет стал именем. Добавим к этому, что в китайской хронике «Сань у ли цзи» содержится сюжет о рождении солярного и лунарного божеств из глаз Пань-гу, а в одной из версий японского сюжета Аматэрасу рождается из левого глаза Изанаки, а Тукуёми, божество Луны, — из правого, и стало быть, этот миф тоже можно связать с китайским влиянием.

Императрицу Дзингу также многие трактуют как жрицу при боге военных морских походов Сумиёси, обычно сопровождавшую войска правителя. В другой части повествования о Дзингу, от рождения ею Помута-вакэ (будущего правителя О:дзин) до вступления на престол, миф этот трактуется как предание о божествах матери и сыне, первопредках правящего рода, пришедших на берег из краев по ту сторону моря. Та же Дзингу нередко отождествляется с Пимико (в современном произношении Химико), легендарной правительницей-шаманкой, отраженной в древнекитайской летописи «Вэйчжи».

Что же касается первоимператора Дзимму, то долгое время считалось, что военный поход Дзимму на восток, с Кюсю в Ямато, отражает реальную историю формирования государства Ямато, и первоначально род будущего объединителя Японии в самом деле высадился на Кюсю, откуда перебрался на Хонсю, в Кинай. В рамках этой точки зрения предполагалось, что правительница Химико и легендарное царство Яматай изначально были на Кюсю, и это Дзимму перенес Яматай в Кинки.

Цуда Сокити возражал против этой точки зрения, утверждая, что Кюсю привлечено в этот сюжет под влиянием мифа о схождении бога-первопредка императорского рода Ниниги с неба на землю именно в районе Кюсю. По Цуда, этот военный поход — чистая выдумку, не отражающая никаких исторических фактов.

После Второй мировой войны, на волне антинационалистических, антимифологических настроений многие исследователи мифа стали видеть в фигуре Дзимму отражение деяний более поздних, более исторических японских владык — Су:дзин, О:дзин, Кэйтай, Тэмму и др., воспринимая его как искусственную, сочиненную персону, состоящую из элементов поздних свитков «Нихон сёки». Делаются также интересные попытки связать с помощью предания о походе Дзимму археологические данные о культуре Яёи на Кюсю и культуре курганов Кофун в Кинки.

Следующий пример, о котором хотелось бы упомянуть, связан с преданиями Идзумо. Они представляют иной мифологический мир с иным типом космологии, где творение страны происходит не путем порождения парой первопредков (как в мифах группы богов Равнины Высокого Неба) и не путем завоевания разных областей (как в мифах о схождении с неба Ниниги), а путем так называемого притягивания земель (кунихики), о чем говорится в «Идзумо-фудоки». Мифами Идзумо обычно именуются мифы «Кодзики» и «Нихон сёки», связанные с областью Идзумо и ее главным божеством Оонамути (Опо-ана-мути), однако наиболее принятая в настоящее время точка зрения состоит в том, что эти мифы вовсе не местные предания, имевшие в то время хождение среди обитателей Идзумо, а результат мифотворчества составителей двух официальных сводов. Соответственно, мифологический образ Оонамути, данный в «Нихон сёки», был составлен из богов, почитаемых в разных прилегающих областях (отсюда и большое количество вариантов имен Оонамути) — поскольку задачей обоих памятников было утверждение легитимности правителя Ямато и его притязаний на территорию Идзумо, ему были приданы мотивы и характеристики других персонажей. По мнению цитированного выше Окада Сэйдзи, мифы «Кодзики» и «Нихон сёки», посвященные Идзумо, отражают исторический факт — что Оонамути был верховным божеством племени, владевшим большей частью территории Хонсю, он в лице своего жреца (или же предполагаемого вождя племени) уступил власть нагрянувшим воинственным племенам во главе с тэнсон («небесным внуком»), оставив за собой область Идзумо. Аналогичным образом, изображение деяний Сусаново в Идзумо как культурного героя также представляет собой попытку составителей свода связать между собой предания Идзумо и Ямато в единую мифологическую историю. Наряду с этим существует, впрочем, и принятая ранее точка зрения, согласно которой речь шла не обо всей Японии того времени, а только об области Идзумо, верховный жрец которой по собственной воле передал право на управление своей землей владыке Ямато (куниюдзури, миф об «уступке страны»).

Приведенные точки зрения представляют собой интересные, и при этом не безосновательные догадки. Однако в настоящее время появляется немало и сенсационных гипотез — таковы, например, выдвинутые предположения, что Японские острова вместе с Корейским полуостровом образовывали единое государство с ваном страны Пэкче во главе, и «Нихон сёки» представляет собой нечто вроде «декларации независимости»; что Химико — это и есть Аматэрасу; что Аматэрасу — это Аматэру, бог-предок рода правителя Судзин, и до этого правителя никакой Аматэрасу не было; что Сога Умако и Сётоку-тайси — один и тот же персонаж; что в образе Сусаново мифологическими средствами отражен политический образ Cora Умако; что на самом деле область Идзумо никто никому не уступал, и миф об «уступке» навеян кровопролитным путчем и поражением того же Умако в 645 г., и тому подобное. Упомянутые в этом абзаце гипотезы, пожалуй, больше говорят о росте популярности загадок древнеяпонской истории в современном обществе, чем приближают к их разгадке. Все же, при всей очевидной несостоятельности некоторых из них тем не менее трудно их аргументированно опровергнуть.

Итак, вместо отчетливой картины мы скорее видим неясные множащиеся силуэты, но, надо думать, таков и есть мифологический мир «на самом деле», во всяком случае, в его нынешнем прочтении[34].

Песенно-фольклорная часть «Нихон сёки».

Сами по себе песни (каё) «Нихон сёки» представляют немалые трудности для интерпретации и поэтологического анализа (а многие и для понимания хотя бы самого поверхностного смысла), однако не меньшую проблему составляют отношения между песней и тем сюжетом, в котором она появляется в памятнике.

Прежде эти песни было принято изучать как древнюю разновидность фольклора, и на этом пути были достигнуты определенные успехи. Принципиально новый подход к проблеме предложил в конце 50-х годов Цутихаси Ютака, выдвинувший концепцию «самостоятельных песен». В сущности, на частое несоответствие песни нарративу обратили внимание еще ученые Национальной науки. Цутихаси же разбил все песни «Кодзики», «Нихон сёки» и «Фудоки» на «повествовательные», то есть согласованные с сюжетом, и «самостоятельные», из сюжета выпадающие. Благодаря этому, удалось и более точно классифицировать песни, сделать ряд предположений об их атрибутике по древним родам и т. п.

Однако в 70-е годы и особенно в последнее время теория Цутихаси все чаще подвергается критике, дополняется и корректируется. Иную позицию занимает, например, цитировавшийся выше Кооноси Такамицу (с которым солидаризируется ряд других исследователей), который в противовес теории «повествовательной песни» Цутихаси выдвинул теорию «песенного повествования». Согласно этой теории, именно процесс записи, письменного оформления сводов и привел к сращению песен с повествовательными сюжетами и возникновению нового, уже чисто литературного результата[35].

На слабые места в этой точке зрения Кооноси, равно как и в концепции Цутихаси Ютака, указывает, например, Масимо Ацуси, исследователь ритуальных текстов древности и современных обрядовых песнопений, еще сохранившихся в деревнях Окинавы, островов Амами и Хатидзёдзима. Он пишет, что на основе разделения песен на повествовательные и независимые Цутихаси Ютака блестяще исследовал такие одиночные, независимые песни и их функционирование в обществе. «Однако, сосредоточившись на функциональной стороне песен, он оставил за пределами исследования фольклорность песен. Вне поля зрения исследователя оказалось то обстоятельство, что в устной традиции песня все же передавалась в рамках нарратива»[36]. То есть, по мнению Масимо, в мифологических сводах запись производилась блоком — повествовательный сюжет, содержавший песню, записывался примерно так, как он и имел хождение в устной традиции. Занимаясь фольклором и обрядовой практикой, сохранившейся на Окинава и Рюкю[37], где, как предполагается, остались следы давних обрядов и культов, Масимо рассматривает фольклорные песни (каё) как слова богов, произносимые во время ритуала, или же магические тексты, ведущие к состоянию транса. По его мнению, песни большой протяженности служат целям вхождения в транс, короткие же рождаются в сознании жрицы, одержимой божеством, как отклик на Длинную песнь[38]. В то же время, как утверждают шаманки-жрицы Окинава и Амами (информанты Масимо и других исследователей), речи богов не всегда бывают ритмизованы, слова, рождающиеся в состоянии глубокого транса, — особые. Поэтому часто бывает так, что эти тексты, сначала нередко загадочные и непонятные, в процессе исполнения постепенно становятся длиннее и со временем начинают приобретать более эпический характер. Такие тексты потом произносятся во время обряда перед данным божеством, однако не могут быть воспроизведены точно в том виде, в каком получены от богов. Поскольку в трансе шаманка часто находится в бессознательном состоянии, произносимые ею слова предстают как символы или аллегории, что требует соответствующего истолкования. Отсюда рождается фигура вспомогательного интерпретатора при шамане. В народной среде обе функции иногда совмещены в лице шаманки, которая и в трансе сохраняет сознание, а через некоторое время после выхода из состояния одержимости разъясняет смысл сказанного богом в диалоге с доверенным лицом (по свидетельству Масимо, таково положение на нынешних островах Мияко).

По мнению исследователя средневековой прозы Фукуда Акира, именно из таких толкований речей богов и рождается сказовый жанр повествований сэцува. Основываясь на теории Оригути Синобу, Фукуда полагает, что первоначально и буддийские священные тексты рассматривались как разновидность таких речений божества, полученных в соответствующем трансе, соответственно, буддийские повествования также родились в процессе объяснений слов буддийского проповедника[39].

Например, в 23-м свитке «Нихон сёки» говорится, что буддийского монаха попросили растолковать сутру. По-видимому, совершалось это по аналогии с толкованием речей богов — так, в 19-м свитке «Нихон сёки» сановник Cora, рассказывая о бедствиях, постигших прежнего императора, сказал: «И тогда государь повелел Управе палаты богов Неба-Земли получить совет у божеств. Жрецы выслушали слова божества, которые гласили: „Если ты вознесешь молитвы божеству-основателю страны, а потом отправишься на помощь вану, находящемуся в опасности, то страна умиротворится, и народ обретет спокойствие“. Государь последовал реченному совету, помог вану, и в стране наступило спокойствие. А что это был за бог? — был это бог-основатель страны, который спустился с Неба и выстроил государство в те времена, когда разделились Небо-Земля и когда травы и деревья умели разговаривать». Заключительная фраза Cora выдержана как раз в жанре толкований речей божества и содержит формулировки, встречающиеся как в мифах «Кодзики» и «Нихон сёки», так и в более поздних молитвословиях норито.

По мнению Масимо А., ближе всего к ритуальной функции толкователя речей божества был министр Такэути-но сукунэ, каким он предстает в сюжете «Кодзики» и «Нихон сёки» о смерти правителя Тю:ай, не внявшего прорицанию бога, вселившегося в его супругу Дзингу. Находясь в «священном дворике», Такэути возносит моленья божеству, а потом расспрашивает его (то есть Дзингу) по поводу непонятных мест в прорицании[40] и получает подробные разъяснения.

Само понятие юнива (др. яп. юнипа) исследователь, отвергая традиционное прочтение, предлагает, в соответствии со значениями иероглифов, понимать как слово синсинся, «толкователь богов». Таким образом доказывается, что древняя обрядовая песня возникла вместе с особым повествованием, толкующим темные речения богов, отсюда, как полагает Масимо, различия в глаголах, обозначающих исполнение песни — «спел», «сложил», «произнес». Затем эта песня фиксировалась вместе с толкованием, а также именем исполнителя и обстоятельствами возникновения песни (имя божества, место получения его речений и проч.)[41].

В цитируемой статье Масимо ограничивается постулированием вышеизложенных положений, однако очевидно, что его схема, кроме того, объясняет возникновение и структуру так называемых ута-моногатари, «песенных повествований» классической литературы эпохи Хэйан, таких, в частности, как «Исэ-моногатари» и «Ямато-моногатари».

Все же, надо думать, к периоду составления мифологических памятников, были и другие категории песен, которые, в соответствии с теорией Кооноси и Цутихаси Ютака, попали в сюжет на рабочем этапе составления летописей, при этом в некоторых песнях, вероятно, ряд слов был изменен, в некоторых, при том же тексте, под влиянием сюжета изменился вкладываемый смысл. Некоторые же песни, по всей вероятности, уже были авторскими, квазилитературными,

Примечательной особенностью «Нихон сёки», отсутствующей в «Кодзики», считаются песни, сложенные «людьми того времени», и Даже в отдельных случаях «стихотворцами того времени», а также так называемые «песни детей» (до:ё:, ваза-ута, кит. тунъяо). В таких песнях исследователи обычно усматривают речения богов, вселяющихся в детей, или политические аллегории с критикой или одобрением правителя, как это имело место в Китае, откуда заимствованы эти жанры (конкретные объяснения к текстам песен см. в комментариях).

Таковы, в самом общем виде, существующие интерпретации роли и функции песен в «Нихон сёки», хотя за рамками настоящего предисловия оказывается еще множество проблем и теорий.

«Нихон сёки» и проблемы становления ранней литературы.

По принятому до недавнего времени обыкновению, литературность как таковая обычно рассматривалась лишь применительно к «Кодзики», которое считалось произведением наиболее этнографически чистым, мифо-поэтическим, отражающим древнейшие пласты культуры. «Нихон сёки» же, как говорилось выше, трактовалось как памятник исторический, идеологический, политический, к тому же написанный по-китайски, и исследователи-филологи, как правило, обращались преимущественно к песням, лишь в них находя поэтическое слово, и лишь из них черпали материал по истории древней словесности, толкуя песню в сочетании с непосредственно примыкающим к ней повествованием.

Однако представляется, что «Нихон сёки» — текст несравненно более богатый и широкий, чем «Кодзики», созданный с гораздо большей степенью свободы; его создатели, быть может, ввиду обширности объема произведения, действовали и в более обширном пространстве культуры. В первой части предисловия были изложены некоторые теории, объясняющие функциональную заданность и религиозно-идеологические задачи обоих памятников; при всем разбросе подходов очевидно, что «Нихон сёки» не совпадает полностью ни с одним из них, и все гипотезы, вместе взятые, также не объясняют всей сложности и богатства этого памятника, который по традиции считается противоречивым.

Автора, которому как переводчику довелось непосредственно прикоснуться к текстам и «Кодзики», и «Нихон сёки», при переводе последнего не покидало ощущение смелой и масштабной экспериментальности этого текста, — казалось, интерес его создателей распространяется на все обозримые формы жизни и культуры. Их труд был несомненно соотнесен с идеологическими задачами (какими бы ни были эти задачи, их существование чувствуется вполне определенно), но эта соотнесенность то и дело сменяется отступлениями, лирическими и не только, в которых очевиден главный вектор труда составителей — освоить этот мир, в котором одновременно происходит строительство государства, оформление имеющихся культов и создание новых, усвоение иностранных типов духовно-практической деятельности, войны и бунты, распространение рисосеяния и ремесел, — словом, мир, пришедший в движение, то и дело рождающий новые формы. В сущности, по времени, этому же миру соответствует и «Кодзики» — разница в восемь лет несущественна, и в «Кодзики» отчасти говорится о том же: разделение Неба-Земли, боги, первоимператоры, учреждение культов богам, учреждение двора, привезенные зарубежными послами китайские книги, приезд ремесленников и мастеров и т. д., однако же мир «Кодзики» напоминает воронку, а «Нихон сёки», скорее, кажется неким испытательным стендом, экспериментальным полем культуры.

Начать с того, что в «Кодзики», памятнике, который считается более мифо-поэтическим и архаическим, в сущности, гораздо меньше космологии. Космология мусухи, о которой говорят исследователи, отчетливо не проявлена в «Кодзики», она восстанавливается ими по ряду признаков — например, после первого божества, Ама-но минакануси, появляются Таками-мусуби и Ками-мусуби, и все эти три божества являются на Равнине Высокого Неба, когда уже «раскрылись Небо и Земля» (пер. Е.М. Пинус).

«Нихон сёки» же начинает раньше, со времен неопределенной «древности, когда Небо-Земля были не разрезаны и Инь-Ян не были разделены». Понятие Равнины Высокого Неба появляется в тексте на гораздо более позднем этапе, при омовении Изанаки, который, породив Аматэрасу, Тукуёми и Сусаново, сказал: «Великая богиня Аматэрасу пусть ведает Великой Равниной Неба. Тукуёми-но микото пусть ведает восемью сотнями приливов на Равнине Голубого Моря. Сусаново-но микото пусть ведает Поднебесной». К тому же, Равнина Высокого Неба появляется не в основном повествовании «Нихон сёки», а в одной из версий, со ссылкой типа «в одной книге сказано», и не исключено, что имеется в виду «Кодзики».

Разумеется, интерес «Нихон сёки» к акту творения мира легко объяснить китайским влиянием, но ведь то же влияние присутствует и в «Кодзики», где скороговоркой, в одной фразе, перечислены космологические мотивы рождения земли — подобно побегам тростника, подобно плавающему маслу, подобно медузе. Космология же «Нихон сёки» развернута и подробна, здесь к мифологемам «Кодзики» добавляются еще играющая рыба, облако, плавающее по морю и не обретшее места, к чему прикрепиться корнями, а также смесь, подобная куриному яйцу, в котором содержится «нечто», наконец, согласно одному из вариантов, между Небом и Землей первоначально имеется пустота, также содержащая нечто, «форму которого трудно описать», внутри же этого «нечто» пребывает или божество, ставшее-родившееся само по себе, или, в другом варианте, божество-человек.

Наверняка бесплодны претензии проникнуть в сознание составителей, собравших вместе все эти мифологемы, перетасовавших на все лады имена первобожеств, допустивших, например, чтобы главные боги пантеона, Аматэрасу и Сусаново, родились в тексте несколько раз, при разных обстоятельствах и от разных прародителей. Одно объяснение этих противоречий состоит в том, что Япония посредством «Нихон сёки» хотела доказать Китаю и Корее, что уже вошла в новый, просвещенный, исторический период и не придает значения мифам и сказкам (точка зрения Канаи Киёити), — но зачем тогда так тщательно собирать и выстраивать их, даже превзойдя «Кодзики» и отодвинув начало времен в эпоху до разделения Неба-Земли? Другое объяснение предполагает, что множественность версий мифов — дипломатический жест в сторону сильных и могущественных родов, имевших свое представление о мифологической истории и, может быть, даже письменные своды на этот счет. Но тогда остается непонятным, как же сами составители памятника представляли себе «эпоху богов», если Сусаново в одном случае родился у Изанаки и Изанами, в конце цикла порождения Восьми Великих Островов, гор, рек, трав и деревьев; в другом случае — в варианте того же цикла, но от одного Изанаки, когда тот повертел головой и оглянулся; в третьем случае Сусаново родился от Изанаки, совершавшего омовение и промывавшего нос после возвращения из Страны Мрака, куда удалилась умершая Аматэрасу. В одной версии Сусаново был назначен править Японией, в другой — подземной Страной Корней, в третьем — Равниной Голубого Моря.

Не отводя представленных выше объяснений, добавим к ним еще следующие соображения. В сущности, противоречия в космологической картине мира — достаточно часто встречающееся явление. Скорее, в согласии с теориями Е.М. Мелетинского и др., стоит считать это явление не противоречиями, а множественностью, и множественность образов явления оказывается связана не только с локальными и стадиальными разновидностями культов, но и предпочтительным вниманием к индивидуальным особенностям явления, а не к неким общим законам. Какое-либо явление, по Мелетинскому, в мифологическом мире мыслится в разных обличьях, но воспринимается в единстве, и такая многосторонность образа помогает осознать сложность явления, его индивидуальность. Это, разумеется, не означает отсутствия логики и последовательности, разве что речь пойдет о логике в аристотелевском смысле, — примером аналогичной многосложности и противоречивости объяснений может служить описание психических и эмоциональных процессов в современной науке и т. п.

До сих пор говорилось о мифологическом аспекте проблемы, однако, на наш взгляд, в «Нихон сёки» чрезвычайно сильна и другая линия, условно назовем ее дискурсивно-теоретической, и эта линия связана, с одной стороны, с теологическими построениями авторов памятника, обретших письменность и в рамках новой задачи размышляющих об устройстве мира, а с другой — эти авторы, оказавшись в поле китайской культуры и прежде всего китайских письменных памятников, взяли на себя задачу освоения новых жанров, находящихся уже в сфере письменной, теоретической культуры. Эти жанры, представляющие сферы мыследеятельности уже в большой мере дифференцированного мира, в Китае уже так или иначе разделялись на натурфилософские, исторические, литературные, поэтологические и прочие течения или учения, и в данном случае не так уж важно, в какой степени это разделение было осознанным и сформулированным. «Нихон сёки» же, как представляется, стало своего рода практикумом многих из этих направлений, своего рода письменным первопрецедентом, породившим впоследствии расчлененные, специфицированные жанры. Векторы, заданные в «Нихон сёки», оказались потом развиты в разных направлениях, в том числе летописные хроники, поэтические сборники, антологии, поэтические турниры ута-авасэ, ранние песенно-повествовательные ута-моногатари, поэтологические каноны, лингвистические труды и пр.

Скажем вкратце об этих, «экспериментальных» сторонах памятника.

Для авторов, как представляется, характерно пристальное внимание и неравнодушие к слову как таковому. В этом их интересе, разумеется, сплелось несколько мотивов — и восприятие слова как действенной магической субстанции, содержащей «душу слова», котодама, и отношение к имени как к мифу, и, наконец, думается, не последнюю роль сыграло и становящееся восприятие слова как эстетической категории.

В сущности, как и во многих других мифологиях, акт творения мира оказывается непосредственно связан со словом. В основной версии «Нихон сёки» Изанаки и Изанами на острове Оногоро-сима, образовавшемся в космическом океане, обходят вокруг Священного Столпа Середины Страны и обмениваются магическими формулами, в результате чего рождаются острова, боги, горы, реки и пр. Когда женщина заговаривает первой, рождаются негодные дети, когда первым формулу произносит мужчина, все идет правильно. Речь и рот как источник рождения, разновидность космической утробы присутствуют и в мифе о рождении детей между Аматэрасу и Сусаново, которые сначала произносят клятву-обет (укэпи, укэи), потом кладут в рот и жуют магический предмет, принадлежащий партнеру (воспроизведение полового акта), после чего рождаются божества-дети.

В одной из версий Изанаки рождает детей в одиночку, но тоже начинает с речи, с формулы: «„Хочу я породить чудесное дитя, которое будет править Обиталищем“, — и взял в левую руку зеркало из белой меди, [зеркало же] превратилось в божество».

В одной из версий мифа «Нихон сёки» о сокрытии Аматэрасу в Небесной пещере мотивом ее выхода оттуда тоже становится слово: «Путотама-но микото, дальнему предку обито Ими-бэ, было поручено все это взять и возвестить широкие и крепкие славословия-моления.

И тогда богиня Солнца, услышав их, рекла: „Хоть часто люди возносят ко мне словеса, но таких великолепных речей я еще не слыхала“, — так рекла и, чуть-чуть дверь приоткрыв, наружу выглянула». В основном тексте мифа словом же предотвращается опасность возвращения богини в пещеру — «и тогда бог Накатоми и бог Имибэ огородили [вход в пещеру] священным вервием сирикумэ-нава. И сказали: „Больше сюда не возвращайся“, — так сказали».

Слово, речь безусловный признак жизни, живого существа. Так, в девятой версии мифа о смерти Изанами, приведенной в «Нихон сёки», после смерти Изанами, Изанаки отправляется к месту ее временного захоронения (могари) для встречи с ней, «и она вышла к нему как живая и разговаривала с ним». Речь здесь выступает главной характеристикой живого, способного к жизнедеятельности существа.

Аналогично, в другом фрагменте текста Таками-мусупи объявляет, что землю надо подготовить для схождения туда божественного внука Ниниги-но микото, а потому необходимо послать на землю богов для усмирения земных духов, так как «в Срединной Стране Тростниковых Равнин корни скал, пни деревьев, листья травы все еще часто речи ведут».

Между непосредственными речами богов и текстами людей, обращенными к богам, находится жанр высказываний, ритмизованных и лишенных ритмической организации, которые произносят одержимые божеством оракулы или люди, устами которых пожелало говорить божество. К этим жанрам могут быть отнесены как песни, чаще всего Приписываемые детям (китайский жанр песенок-пророчеств тунъяо), так и песни, сложенные «людьми того времени» и пр.

В этом разряде особенно примечателен и, пожалуй, даже уникален для обоих летописей следующий текст из 5-го свитка «Нихон сёки», весьма напоминающий глоссолалию. Один из подданных обращается к наследнику престола с таким рассказом: «Среди моих детей есть один ребенок. И вот он сам по себе сказал такие слова: „Драгоценный камень, что погрузился в жемчужные водоросли. Подлинное прекрасное зеркало, что ритуалами чтят люди Идумо. Прекрасный бог, мощи полный, хозяин донного сокровища, священного сокровища. Душа священная, скрывшаяся в воде гор и рек, прекрасный сокрывшийся бог, хозяин донного сокровища, священного сокровища“, — так сказал ребенок. Однако не детские это речи. Уж не говорит ли кто его устами?»

Речь в этом отрывке идет о сокровищах, хранившихся в храме Идзумо и конфискованных центральной властью. Правитель, узнав об этих словах, воспринял их как речение божества и распорядился, чтобы были возобновлены обряды служения Великому богу Идзумо. А следующий император возвратил сокровища храму.

Текст этот в наиболее ранних свитках памятника написан отдельным столбцом, выделен как песня или стихи, однако строение этого фрагмента не позволяет его отнести ни к японской песне, ни к китайским стихам. Скорее, на основании затемненности смысла, чередования назывных конструкций его можно отнести как раз к тем текстам, которые рождаются в состоянии транса, своего рода глоссолалиям вокруг определенной темы, которые продуцируются в состоянии одержимости. И если допустить, что такого рода тексты становятся исходным сырьем для последующего становления песенных фольклорных жанров, то можно считать, что авторы «Нихон сёки» в самом деле решили представить имеющуюся в их распоряжении литературную историю, начиная с ее обозримого начала.

Немалое место в «Нихон сёки» занимает произнесение всякого Рода клише, в частности, котоагэ, «поднятие слов», обращенных к божествам, укэи (др. яп. укэпи), своего рода обетов-гаданий, провозглашаемых перед началом какого-либо действия, по результатам которого можно будет судить о воле богов, посылающих свои знаки в ответ на укэи, и др. Эти типы словесного творчества достаточно изучены и складывались, вероятно, под китайским влиянием. В текст включены также заговоры и порчи, например, в сюжете о двух братьях, Отроке Горной Удачи и Отроке Морской Удачи. Морской царь говорит младшему брату перед расставанием: когда будешь старшему крючок отдавать, «такое заговорное слово скажи — источник бедности, начало голода, корень мучений — так скажи, а уж потом отдавай». В других версиях этого сюжета формулы видоизменены — «крючок бедности, крючок гибели, крючок дряхления» или: «большой крючок, падающий крючок, нищий крючок, глупый крючок».

Понятно назначение, но не вполне понятно содержание других видов словесной магии, отраженных в Свитке третьем, повествующем о Дзимму: «А в день, когда государь впервые начал Небесные деяния, Мити-но оми-но микото, дальний предок рода Опо-томо, привел людей рода Опо-кумэ и, получив тайное наставление государя, изгнал дух бедствий посредством благой соэ-ута, намекающей песни [фэн, китайский жанр иносказательной лирики. — Л.Е.], и сакасима-гото, слов наоборот. Отсюда и началось использование слов наоборот» (см. также комм. 364).

Люди Опо-кумэ — племя воинов, охранявших ранних властителей Японии, и, скорее всего, их «намекающие песни» были для императора чем-то вроде оберега. Распространенное же среди японских комментаторов толкование «слов, [произнесенных] наоборот» как разновидности секретного языка (чтобы противникам не было понятно, о чем речь), кажется не вполне удовлетворительной, — может быть, это как раз доступный зловредным обитателям потустороннего мира способ речи (в ином мире многие явления этого проходят процесс инверсии, выворачивания наизнанку, оказываются устроены задом наперед и пр.). Стоит здесь учесть также, что в данном сюжете происходит изгнание духа бедствий перед вступлением на престол, и никаких реальных врагов или боевых действий в тексте далее не предвидится, — напротив, Дзимму уже совершил все возможные подвиги, вскоре взошел на престол и, по тексту, ему оставалось только раздать награды и сказать с чувством полного удовлетворения: «Души моих царственных предков, с Неба слетев, освещают мое тело и помогают мне. Всех врагов я уже усмирил, и недра морские не причиняют беспокойства». То есть обе принятые меры — и соэ-ута, и сакасима-гото были лишь чисто словесными приемами из разряда охранительной магии.

Вообще, именно свиток Дзимму представляется любопытным с рассматриваемой точки зрения. Его автор, несомненно, обладал повышенной чувствительностью к слову и почти филологическим интересом к словесности. В высшей степени любопытным представляется концовка этого свитка, своего рода happy end всего повествования об этом легендарном первовластителе, где, во-первых, дается мифо-поэтическое, само по себе напоминающее краткий гимн наименование Дзимму: «И вот, старинными словами превознося [государя], говорили так: „Небесный повелитель, что в Касипара, в Унэби, столпы-опоры дворца в корни скал подземные крепко вбил, коньки крыши в Равнину Высокого Неба высоко вознес и впервые Поднебесной правил“, — так говорили и имя ему дали — Каму-ямато-ипарэбико-поподэми-но сумэра-микото (Божественный Властелин, Юноша из Ипарэ в Ямато)». Впоследствии эта формула («Небесный повелитель, что правил из такого-то дворца») употребляется в сэммё, указах древних императоров, как эвфемистическая титулатура правителя.

Во-вторых, еще более примечательный факт — к концу свитка автор решил собрать вместе все известные ему поэтические названия его родины, создав своего рода список этих мифо-поэтических метафор: «В 31-м году, летом, в 4-м месяце, в день новолуния Киното-но тори государь изволил совершить путешествие. Он взошел на холм Попомановока в Вакигами, обозрел страну и рек: „Ах, какую прекрасную страну я получил! Хоть эта страна бумажной шелковицы узкая, но похожа она на выгнувшуюся стрекозу [яп. акиду]“, — так рек. Отсюда впервые пошло название Акиду-сима, Стрекозиные острова.

В древности Изанаки-но микото, нарекая страну, сказал: „Ямато — это страна легких заливов, страна тысяч узких копий, воистину превосходная страна каменных колец“, — так рек.

А великий бог Опо-ана-мути-но опоками, нарекая страну, сказал: „Это внутренняя страна, [обнесенная] яшмовой изгородью“, — так рек.

А Ниги-паяпи-но микото, облетая толщи пустот на Каменном Корабле Неба, увидев эту страну, спустился вниз и поэтому назвал тогда ее „страной Ямато, которую видно с неба“, — так рек».

Все эти определения, ранее в тексте не встречающиеся, явно довольно древнего происхождения, и на их счет имеются различные объяснения.

Так, оборот акиду-но тонамэсэру-га готоки переведен как «похожа она на выгнувшуюся стрекозу» условно, — по-видимому, этот оборот надо толковать то ли как «стрекоза-самка, лижущая свой зад», то ли как «две спаривающиеся стрекозы, летающие, свившись в кольцо». «Каменные кольца» вообще не находят достоверного объяснения — может быть, имеется в виду место обрядового действа, обнесенное насыпью из камней. «Изгородь», о которой говорит Опо-ана-мути, божество Идзумо, обычно толкуется как «горные гряды, окружающие Ямато», но вообще, в связи с Идзумо разные изгороди появляются довольно часто — это и восьмислойная изгородь, которую строит Сусаново, и восьмислойная зеленая ограда из кустарника, куда во 2-м свитке удаляется Кото-сиронуси, сын Опо-ана-мути-но ками, «уступая страну» Идзумо «Небесному внуку». «Страна, которую видно с неба» — оборот, встречающийся потом в «Манъё:сю:» в качестве макура-котоба, постоянного эпитета к топониму Ямато, но, видимо, значение его ко времени «Манъё:сю:» уже было утрачено, и снова приходится давать перевод чисто условный.

Очевидно, что все эти обороты и магические формулы, возможно, не вполне понятные и на этапе составления «Нихон сёки», собраны в конце 3-го свитка с некоей целью. О ней трудно судить достоверно, в японской научной литературе автору не удалось найти рассуждений на эту тему. На наш взгляд, таких целей можно предположить по меньшей мере две. Первая, магическая, состоит в том, чтобы запечатлеть, зафиксировать этот переход от мифологической истории к квазиисторическим временам и сделать это максимально безопасным образом, прибегнув к магическим формулам. Эпоха богов и первоимператора и сама, таким образом, оказывается за некоторой «яшмовой изгородью». Следующий за этим 4-й свиток, включающий биографии восьми правителей (Суйдзэй, Аннэй, Итоку, Ко:сэй, Ко:ан, Ко:рэй, Ко:гэн, Кайка), за исключением, и не столь существенным, истории Суйдзэй, состоит практически из одних генеалогий, и, по мнению многих исследователей, является не отражением исторически существовавших правителей, а результатом усилий составителей «Нихон сёки», восстанавливающих «правильную историю» и для этого максимально удревняющих ее. Тон и стиль этого свитка совершенно иной, — по сравнению с 3-м, свитком о Дзимму, 4-й скорее напоминает не текст, а некий остов текста, причем на все эти восемь правлений не пришлось ни одного случая взаимодействия этих древнейших правителей с богами и их волей, практически нет даже ни одного упоминания о чем-либо подобном, хотя дальнейшие свитки, включая определенно исторические, полны разных чудес, знамений, насылаемой порчи, вещих снов и т. п.

Таким образом, представляется, что магическая граница между временами решена в тексте стилистическими средствами, кроме того, по-видимому, этому фрагменту авторы придавали большое значение. В сущности, появление и нанизывание этих метафор никак не мотивировано предшествующим повествованием, однако поданы они весьма значительно, как событие, потребовавшее точной датировки и указания на место развертывания. И, таким образом, вторая цель приведенных в конце 3-го свитка речений богов, можно думать, состоит в соположении этих мифологических метафор, как неких синонимов, образующих сложный квазилитературный образ.

Развивая далее эту тему работы со словом в «Нихон сёки», коснемся вкратце лингвистических замечаний авторов.

И в «Кодзики», и в «Нихон сёки» встречается немало этиологических сюжетов, заканчивающихся словами «вот почему это место прозвали так-то». Притом в «Кодзики», как правило, это и в самом деле мифологический рассказ о происхождении топонима. В «Нихон сёки» тот же ход преобразован уже в свете истории языка. Сравним, например:

«Кодзики»:

«Тогда они взяли щиты (яп. татэ), в ладье уложенные, сошли [на берег] и перед ним предстали. Посему и нарекли это место Татэту, Бухта Щитов. Сейчас его называют Кусака-но татэту».

«Нихон сёки»:

«Отступили они до бухты Кусака-но ту, восставили щиты (яп. татэ), и раздался боевой клич. Поэтому переименовали эту бухту и назвали Татэту, Бухта Щитов. Сейчас, бывает, называют Тадэту, Бухта травы тадэ, но это неправильно».

Рассмотрим другой фрагмент.

«Кодзики»:

«…встали они насупротив, так, что река отрезала их друг от друга, и начали вызывать (яп. идоми) друг друга на бой. Посему эта местность получила имя и стала зваться Идоми. (Теперь зовется Идуми)».

«Нихон сёки»:

«Стали они бросать друг другу вызов (яп. идоми). Поэтому-то люди того времени переменили название реки и стали называть ее Идоми-гапа. Сейчас ее называют Идуми-гапа, но это неправильно».

В вышеприведенных парах обращает на себя внимание то обстоятельство, что для «Кодзики» имя, которым нарекается местность в мифологическом сюжете, является первоименем, и повествования такого рода — история топонимической классификации мира. Для авторов «Нихон сёки», как показывают эти примеры, было важно указать, что сначала место имело одно название, потом, в результате легендарного события было дано второе название, затем оно со временем было искажено и появилось третье. Из этих трех названий правильным признается второе, как правило, связанное с деяниями персонажей области Ямато и данное «людьми того времени». Бывает, что первое название не указывается, но все равно по поводу третьего названия авторы «Нихон сёки» всюду повторяют, что «это неправильно». Разумеется, данное утверждение есть отсылка к «истинной истории», однако хочется высказать догадку, что в данном случае авторы размечают не только политическую историю, но и историю языка.

К истории такого же рода, на наш взгляд, относятся содержащиеся в «Нихон сёки» указания на происхождение разного рода паремий — вроде пословиц («бойся вернувшейся стрелы», «была бы лестница, тогда и до кладовой богов поднимешься», «люди ама любят шуметь попусту», «хоть и не стонущий олень, а сон все же сбылся»; «будь ты и ама, а из-за собственного имущества плакать приходится» и др.).

Объяснение происхождения устойчивых словосочетаний в «Нихон сёки» нередко носит характер, позволяющий назвать эти фрагменты текста ранними поэтологическими рассуждениями. Так, например, часто встречающееся в песнях «Манъё:сю:» название водорослей нанорисо, означающее также «не говори имя» (то есть «храни тайну нашей любви») впервые встречается в «Нихон сёки». Когда возлюбленная правителя сложила песню и исполнила ему, «сказал тогда государь Сотопоси-но иратумэ: „Пусть никто другой не услышит этой песни. Узнает государыня, и возревнует не на шутку“. Потому люди того времени и назвали прибрежные водоросли нанорисо-мо, „водоросли не-говори-свое-имя“».

Происхождение и смысл макура-котоба «сора миту Ямато» как «Ямато, которое видно с неба» толкуется в вышеприводившейся цитате из свитка о правителе Дзимму, где говорится, что Ниги-паяпи-но микото спускался на землю на Каменном Корабле Неба и обозревал ее, отсюда и его речение (в настоящее время есть совершенно иные этимологии этого макура-котоба). «Где дует ветер богов» — постоянный эпитет к топониму Исэ — также упоминается в «Нихон сёки» не только в песнях, но в речи Аматэрасу, которая говорит: «эта страна Исэ, где дует ветер богов, — страна, куда возвращаются волны из Токоё, Вечной Страны, тяжелые волны. Страна отдаленная [от Ямато] и прекрасная. Здесь я желаю пребывать», обосновывая этими словами новое местоположение храма, а также возникновение макура-котоба.

К ранним пробам классификации и интерпретации песенных текстов в «Нихон сёки» относятся, надо думать, многочисленные пометы к песням, способам их исполнения, смыслу и достоинствам. Выпишем некоторые из них:

Классификационные пояснения: «Все эти песни именуются песнями Кумэ. Наименованы они так по [родовому] названию людей, которые их пели». «Это песня Кумэ. Сейчас при Музыкальной палате, исполняя эту песню, руками двигают то размашисто, то понемногу, голос при этом то громкий, то тихий. Этот обычай идет из древности». «Эти песни именуются песнями тоски по родине». «Эти песни, которыми они обменялись, именуются агэута». А также в тексте встречаются такие определения, как «печальные песни», «мирные песни», «песни во славу государевой добродетели», «песня, чтобы подбодрить сердца воинов», «[песни]-славословия» и др.

Пояснения по характеру исполнения: «Отсюда пошло обыкновение — когда Кумэ поют свои песни, они после этого громко смеются». «Допели, стали бить себя по губам, смотрели в небо и смеялись».

Пояснения по возможному смыслу: «Все эти песни были спеты со скрытым смыслом, не просто — что в голову придет». «Смысл этой песни в том, что большой камень уподобляется холму Куними-но вока».

В сущности, многие из фрагментов «Нихон сёки», содержащие обмены песнями или песни, приписанные одному и тому же лицу, в жанровом отношении весьма напоминают ута-моногатари хэйанских времен, такие, например, как «Исэ-моногатари» и «Ямато-моногатари». Во многих случаях, особенно в свитках не самых последних, но уже несколько отстоящих от «эпохи богов», ряд фрагментов читается как законченные эпизоды жанра ута-моногатари. Таких примеров можно было бы привести несколько, ограничимся одним:

«Ямато-такэру-но микото из страны Пидаками-но куни отправился в обратный путь, прошел по суше в юго-западную сторону, дошел страны Капи-но куни и остановился во дворце Сакавори-но мия. Разжег светильник и сел там за трапезу. В ту ночь спросил он своих приближенных [словами] песни:

Сколько ночей провел я [в пути],

Нипибари

И Цукуба пройдя? —

так спел. Однако никто из его приближенных ему не ответил.

А был среди них человек, который держал светильник. Подхватив окончание песни принца, он в продолжение сложил:

Наложились сутки друг на друга —

Ночей — девять ночей,

Дней — десять дней, —

так сказал. Владыка похвалил его и щедро наградил».

Этот фрагмент определенно помещен в повествование ради самого этого сюжета, то есть ради сугубо литературных целей. Примерно в том же виде он присутствует и в «Кодзики», однако там концовка иная — «похвалил его государь за песню и назначил куни-но миятуко в Адума». Сюжет таким образом оказывается преданием об учреждении в данной местности рода куни-но миятуко, в то время как в «Нихон сёки» он несет по преимуществу литературную нагрузку.

Собственно говоря, и в «Кодзики», и в «Нихон сёки» обнаруживается сходство ряда фрагментов с жанром ута-моногатари — особенно если учитывать главным образом 3-й свиток «Кодзики». «Нихон сёки», пожалуй, отличается большим богатством и разнообразием структур таких повествовании, многообразны также оказываются сюжетные функции и возможности песни в нарративе, но эта тема, безусловно, заслуживает отдельного и подробного рассмотрения.

Скажем вкратце о нарративных особенностях памятника.

Выше уже говорилось о возможных путях развития повествовательной традиции из разъяснений религиозного специалиста, толкующего людям затемненный смысл речей богов, вложенных в уста жрецов и оракулов. Такого рода разъяснения вместе с текстами могли передаваться в устной традиции, претерпевая соответствующие изменения. Возможен и другой путь — складывание повествования в момент фиксации песни, комбинирование песни с повествованием, непосредственно к ней не относящимся и т. д. Здесь хотелось бы сказать о другом — о повествовательности, не связанной с песней как таковой, об элементах построения прозы, которые, как представляется, можно усмотреть в тексте «Нихон сёки».

Например, одна из особенностей повествования «Нихон сёки» состоит в том, что в подавляющем большинстве случаев повествование ведется объективно-отстраненным тоном летописца. Точка зрения повествователя при этом совпадает с точкой зрения возможного очевидца событий, который не высказывает собственного отношения к происходящему. Однако есть несколько фрагментов, в которых этот главенствующий прием нарушается. Например, в свитке об императоре Дзимму, то есть о временах, от повествователя весьма удаленных, вдруг появляется эффект отождествления автора с группой персонажей — «враги же об этом нашем тайном замысле не знали и пили хмельное, сколько хотелось», «и тогда наши воины, заслышав песню, вынули свои мечи-молоты и всех врагов перебили». В другом месте, в свитке об императоре Суйнин, в сюжете о Сапо-бико и Сапо-бимэ повествователь позволяет себе даже поразмышлять по поводу излагаемого сюжета — «верно, все же собиралась она разубедить старшего брата?» Такого рода личные авторские высказывания, голос автора как таковой, в «Кодзики», пожалуй, не встретишь.

Скажем теперь несколько слов об авторской организации композиции памятника. Как уже говорилось, он поделен на свитки, соответствующие правлениям определенного императора или нескольких, внутри же свитков материал выстроен хронологически (отвлечемся сейчас от проблемы достоверности этой хронологии), а начиная с третьего, он старательно датируется. Таким образом задано линейное развертывание повествования. Линейность эта однако неоднократно нарушается — прежде всего наличием нескольких версий одного и того же сюжета, что, в отличие от «Кодзики», создает эффект остановки, осматривания объекта с разных сторон. В версиях воспроизводятся не все мифологические мотивы, заданные в основном варианте, некоторые мотивы, наоборот, впервые появляются в версиях. И уже само соположение таких нарративов задает ситуацию сравнения сюжетов.

Возьмем, например, уже упоминавшееся сказание о двух братьях, Отроке Горной Удачи и Отроке Морской Удачи. Оно приводится в четырех версиях к основному повествованию, и пятикратно в этих версиях встречается фраза — «далее, как изложено в главном повествовании». То есть, не желая повторяться, авторы отсылают читателя к основному варианту. Тем самым, разумеется, обеспечивается связь разных звеньев текста, но, одновременно, выделяются именно различия в повествовательных ходах, сюжетном развитии, именах и поступках персонажей. Собственно, отличия-то, не только мифологические, но и повествовательные, при этом и выступают на первый план. Такая манера изложения также становится своего рода площадкой для литературного экспериментирования.

Весь текст «Нихон сёки», хотя и задуманный как единое целое, внутри каждого свитка оказывается поделен на эпизоды, имеющие законченный и часто самодостаточный характер.

Рассмотрим проблему границ отдельного повествовательного эпизода. Сигналом его начала чаще всего служит новая дата или же отсылка к иному повествованию — «в одной книге сказано», «в „Летописи Кудара“ сказано» и т. п. То есть эпизоды как бы чередуются в хронологическом порядке, основной единицей выступает при этом временная последовательность.

Иначе обстоит дело с границей эпизода, обозначающей его окончание. Часто конец обозначает не новая дата (в одном эпизоде может присутствовать несколько дат, если повествование растянуто во времени), а чисто литературный, повествовательный прием. Наиболее часто встречающийся тип концовки — этиологический мотив «с тех пор и повелось», «это и есть первопредок рода», «отсюда и пошло название» и т. п. Разновидностью этой концовки служат заключающие эпизод фразы, в которых фигурируют слова или песни «людей того времени». Еще одна разновидность — концовки типа «теперь это называется…» или «теперь этот меч хранится в…», «эта могила сохранилась до сих пор» и т. п. Такие концовки, как представляется, вводят в повествование момент настоящего, который предстает как проекция и следствие описываемого момента прошлого, то есть связывают два эти момента воедино.

Иногда в тексте в заключение фрагмента дается дата события, но данная по шестидесятилетнему циклу (а не по годам правления императоров) — «это было в год такой-то Великого цикла». Такая дата встречается нечасто, но тоже всегда венчает конец эпизода.

Эти типы концовок, по всей видимости, в конечном счете тоже связаны с понятием времени — они соединяют момент прошлого с моментом составления повествования. В случае организованных таким образом сюжетов, природа времени в начале и в конце эпизода оказывается различной: способ введения начала эпизода свидетельствует о дискретности, равномерности и линейности времени, концовки же замыкают временные круги в определенных точках пространства, то есть начало эпизода соответствует линейности времени, конец же чаще всего образует своего рода «петлю во времени», присоединяя сюжет к настоящему.

Приведем один любопытный сюжет из свитка 13-го, примыкающий, можно сказать, к новеллистическому жанру. Содержание его сводится к тому, что некая принцесса была провозглашена супругой правителя. Далее повествование возвращается к тем временам, когда она была еще юной и жила в доме матери. Проезжавший мимо придворный неучтиво пошутил с ней, и она этого не забыла. Став императрицей, она решила казнить того придворного, но он убедил ее, что тогда не мог знать, с кем имеет дело, и казнь была в конце концов заменена на понижение его рода в ранге. Начало этого сюжета соответствует династийно-линейному развертыванию повествования. Далее же приводится сцена и диалог из прежней жизни персонажей — достаточно редкое явление в «Нихон сёки». Затем вновь происходит возвращение к настоящему времени повествования, и концовка отчасти имеет тот же этиологический оттенок — происхождение звания инаки в данной местности.

Пример с этим сюжетом характерен в том отношении, что он полностью укладывается в рамки одного свитка и невелик по объему. В большинстве случаев, повествовательный сюжет в «Нихон сёки», независимо от того, отнесем мы его к мифу, волшебной сказке, легенде или ранненовеллистическому жанру, вполне компактен — при любой его протяженности он, как правило, весь помещается внутри одного свитка. Связь между свитками устанавливается обычно путем указания на то, что главный герой свитка является непосредственным потомком персонажа предыдущего свитка: сами же сюжеты за рамки свитка не выходят.

Чрезвычайно интересные композиционные ходы в этом смысле представляют свитки 13-й, 14-и и 15-и, дающие неожиданное богатство сюжетных ходов, причем по поводу главной, генеалогической линии повествования. Суть рассказа в его самом кратком виде заключается в следующем: правитель Анапо по ложному навету убил безвинного принца Опо-кусака. Потом взял в жены супругу убитого и был в свою очередь убит ее сыном от принца Опо-кусака, мстящего за убийство отца. Этим кончается свиток 13-й.

В следующем свитке на престол всходит правитель Ю:ряку, брат Анапо. Далее следует подробное и красочное повествование о том, как именно сын убитого принца Опо-кусака отомстил Анапо и убил его, что этому предшествовало и что за этим последовало, хотя, казалось бы, этому повествованию скорее место в предыдущем свитке, посвященном Анапо. Затем наконец излагаются неприглядные деяния Ю:ряку[42] и история о том, как Ю:ряку убил принца Ити-но пэ осипа за то, что предыдущий правитель Анапо сначала хотел передать престол именно принцу, а не Ю:ряку.

Следующий, 15-й свиток состоит из трех разделов, повествующих о правителях Сэйнэй, Кэндзо: (Вокэ) и Нинкэн (Окэ). В разделе о правителе Сэйнэй рассказывается, что один его посланец в провинцию встретил там сыновей принца Ити-но пэ, убитого предыдущим правителем, обрадовался, выстроил им дворец и поспешил вернуться в столицу, чтобы доложить императору о радостной встрече. Император велел выслать навстречу братьям торжественный кортеж. Далее следуют слова: «Рассказ об этом содержится в свитке о государе Вокэ». И снова повествование возвращается к императору и событиям, которыми было отмечено его царствование.

В следующем разделе, посвященном Вокэ, подробно рассказывается история о том, как братья, приняв имена простолюдинов, скрывались в далекой провинции, где затем поступили в услужение. И когда посыльный императора, много лет спустя, случайно оказался в доме их господина, они особым образом рассказали свою историю и подтвердили свое высокое происхождение с помощью песен (напомним, что та же сцена в разделе правителя Сэйнэй занимает две-три фразы и совершенно лишена какой-либо эмоциональной окраски, будучи решена в перечислительно-хронологической стилевой манере).

Здесь, как и в истории с дерзким придворным, начало повествования оказывается возможно после восхождения персонажа на престол, а после того, как хронология установлена, авторы позволяют себе совершать движения между сюжетом и фабулой, останавливаясь, в конце концов, снова в точке повествовательного настоящего.

Надо сказать, что история этих двух принцев по своим сюжетным и повествовательным ходам вообще чрезвычайно примечательна. Более всего она напоминает авантюрные новеллы европейского средневековья, где персонажи утрачивают родство и имя, затем путем счастливого совпадения и случайной встречи они полностью восстанавливают свои прежние права. В этом повествовании «Нихон сёки» какие-либо сказочные или мистические моменты не участвуют, и очевиден чисто литературный аспект этого повествования, содержащего перебивки сюжетного времени, намеки, разъясняющиеся потом, и даже некоторые элементы, напоминающие suspense.

Скажем еще о некоторых вариантах отклонения от «нормального» летописно-хронологического повествования. Как представляется, в «Нихон сёки», в отличие от «Кодзики», оказался возможен юмор. Во всяком случае, авторы считают нужным занести в свое монументальное произведение события явно несерьезного характера. По-видимому, можно говорить по меньшей мере о двух юмористических новеллах (или анекдотах), также не имеющих особого отношения к предыдущему последующему повествованиям и явно самоценных.

Один содержится в свитке 14-м (Ю:ряку): «В день Хиното-но и 3-го месяца, когда новолуние пришлось на день Каното-но ми, государь решил предложить государыне и младшим супругам-наложницам собственноручно собрать тутовые листья и заняться гусеницами шелкопряда. Он отдал приказ Сугару (это имя человека) собрать со всей страны гусениц шелкопряда (яп. ко). Сугару же по ошибке собрал младенцев (яп. ко) и поднес государю. Государь очень смеялся и, возвращая младенцев Сугару, сказал: „Вот и корми их сам!“ [Сугару] растил этих детей внутри дворцовой ограды. И ему был пожалован титул главы рода Типиса-ко-бэ-но мурази, рода Маленьких Детей». (Отметим, что в концовке снова присутствует идея типа «вот почему появился такой титул», то есть введение юмористического повествования также оправдывается этиологическим мотивом.)

Другой анекдот гласит: «Зимой, в 11-м месяце посланцы из страны Силла отбыли назад, завершив срок траура. Один же человек из Силла очень полюбил горы Миминаси и Унэби, расположенные в окрестностях столицы. Вот, добрался он до склона Котопики-но сака, оглянулся и сказал: „Ах, Унэмэ, ах, Мими!“ А он не обучался местному языку. Поэтому-то по ошибке назвал гору Унэби — „Унэмэ“, а Миминаси — „Мими“. А человек из Ума-капи-бэ в Ямато, сопровождавший людей Силла, услыхав эти слова, решил, что, верно, тот из Силла наведывался к какой-нибудь придворной даме в ранге унэмэ. И вот он вернулся и доложил принцу Опо-патусэ-но мико. Принц задержал всех посланцев Силла и учинил дознание. Тогда человек из Силла сказал: „Я не соблазнял никакой унэмэ. И говорил только о тех двух горах, что расположены вблизи столицы“. Так ошибка разъяснилась, и всех отпустили. Люди же из Силла, рассердившись, с тех пор уменьшили размеры дани и число кораблей». В концовке снова присутствует эффект, действующий после окончания повествования и продленный в сторону настоящего.

Отметим, что оба эти случая связаны с игрой слов, омонимией. Как представляется, здесь впервые в истории японской словесности омонимия использована не как способ воздействовать на потусторонние силы магией слов, и не для виртуозного выражения лирической эмоций, а ради шуточного каламбура, словесной игры, которыми так богата последующая японская литература.

В «Нихон сёки» есть еще один любопытный фрагмент, который хотелось бы истолковать как ироническую пародию, хотя этот отрывок текста явно не столь однозначен, и о его пародийной природе мы говорим здесь исключительно в качестве предположения. Приведем его в сокращенном виде: «В ту осень <…> обнаружилась одна женщина, жившая в священной бухте Нанипа, которая, рыдая, сказала: „И матери моей он — старший брат, и мне он — старший брат. Я — слабая былинка, о, мой муж!“ В деревне Писики-но мура Касо, услышав ее плач, подошел к ней и говорит: „Почему плачешь ты так жалобно, так отчаянно?“ Женщина в ответ: „Подумай об осенних двойных луковицах нэги!“ „Да, понял“, — сказал Касо. И так он узнал, почему она плачет. А его товарищ, не понявший смысла этих слов, спросил: „Как ты понял?“ Касо ему ответил: „Пунамэ из Нанипа-но тама-сури-бэ вышла за Карама-но патакэ и родила Накумэ, плакальщицу. Накумэ вышла за Ямаки, человека из Сумути, и родила Акутамэ. И Карама-но патакэ, и его дочь Накумэ уже умерли. А Ямаки, человек из Сумути, сошелся с Пунамэ, из Тама-сури-бэ, и родился Араки. Араки взял в жены Акутамэ. А теперь Араки <…> уехал в Когурё. Оттого эта женщина, Акутамэ, беспрерывно горюет, она в отчаянии“».

Этот текст потом повторяется иными словами дважды в комментариях средневековых переписчиков, которые, видимо, пытались разобраться и пересказать то же самое более понятным образом, но понятнее не становилось. Речь здесь, собственно, идет о запутанной системе родства, или, вернее, о ее нарушении — Ямаки женился на собственной теще, а его сын, рожденный в этом браке, женился на дочери Ямаки от предыдущего брака. Похоже, что в этом фрагменте травестируется, во-первых, система родства, а во-вторых (что, разумеется, предположение, которое доказать практически невозможно), приходит на ум, что авторы пародировали тут генеалогические тексты собственного исполнения, — так, древние правители, согласно генеалогиям «Нихон сёки», нередко брали в супруги (часто в младшие супруги или наложницы) сводных сестер, а в свитке 4-м, который как раз считается искусственно составленным повествованием — летописями правлений не существовавших в действительности восьми императоров, — правитель Суйдзэй женится на собственной тетке, а Кайка — на мачехе (младшей супруге отца)[43].

Из последних примеров очевидно, что составители (часто хочется сказать — авторы) «Нихон сёки» проявляли интерес к самым разным явлениям как жизни, так и культуры и ее истории. Они осуществили в своем тексте, по-видимому, все возможные в то время мыслительные процедуры и операции над текстом. Скажем, японские исследователи говорят о двух типах космологии в мифологических сводах — мусупи и инь-ян (см. выше), но ведь в одной из версий одного из мифов «эпохи богов» творение мира производится еще и путем «дуновения» («войдя в воду, он [Изанаки] дуновением произвел на свет Ипа-тути-но микото, выйдя из воды, произвел на свет Опо-напопи-но микото. Снова войдя, дуновением породил Соко-тути-но микото, выйдя, дуновением породил Опо-ая-ту-пи-но ками. Снова войдя, дуновением породил Ака-тути-но микото, выйдя, дуновением породил все множество богов Опо-тути-унапара, богов Великой равнины земли и моря»). В «Нихон сёки» есть и элементы натурфилософии («деревья и травы, а также мелкая галька родственны между собой, ибо включают в себя огонь»), и истории о полезных открытиях (хранение и использование льда в летнюю жару, соколиная охота и пр.), и регистрация разных необычных явлений природы, вроде человека с двумя головами и четырьмя руками и ногами (в тексте дано точное описание сиамских близнецов; кстати, этот человек был убит по приказу властей, но не потому, что отличался от других, а потому что занимался разбоем, пользуясь способностью стрелять сразу в две разные стороны), оленя, погибшего оттого, что птица выела ему кожу из уха, и проч.

В «Нихон сёки» помимо мифов и династийных цепей можно увидеть прообразы разных литературных жанров — здесь и фудоки («описания нравов и земель»), ута-моногатари, волшебная сказка (например, история о потерянном рыболовном крючке), бытовая сказка (история о том, как человека хотели заложить в фундамент плотины, а он спасся только благодаря своей смекалке), элементы эпических сказаний, поэтологические соображения, наблюдения над языком и др. Хотя, разумеется, всегда остается сомнение, в самом ли деле все то, о чем здесь говорилось, «объективно» существует в тексте или вчитывается в него сознанием современников.

Ранее уже говорилось, что текст «Нихон сёки» дошел до нас в копиях, сделанных средневековыми переписчиками, оставившими в тексте свои пометы «мелкими знаками», разъяснения отдельных иероглифов, а также выписки из разных подручных источников. В конце 17-го свитка «Нихон сёки» один такой безымянный переписчик, не в состоянии разобраться в несоответствиях между японскими и корейскими датировками, завершая свои рассуждения, выразил надежду на то, что пытливые потомки, верно, разберутся, в чем истина. Этой его фразой, но без его надежды, нам и хотелось бы закончить.

«Нихон сёки»: историческая мысль и культурный контекст

Представление о древней истории, как о предмете устоявшемся, требует постоянной корректировки. В сущности, несмотря на многовековую традицию изучения, ввиду естественной ограниченности источниковедческих данных она обладает гораздо меньшей степенью «предсказуемости», нежели история новейшая. Еще совсем недавно казалось, что основным источником пополнения первичных знаний о японской древности являются находки археологов, связанные с обнаружением различных предметов, которые принято (весьма условно, разумеется) относить к проявлениям «материальной культуры».

Действительно, последние десятилетия обеспечили лавинообразный прирост археологической информации, которая позволила существенно пересмотреть всю раннюю историю Японского архипелага. Термин «Японский архипелаг» употреблен в данном случае не случайно. Дело в том, что исследователи «японской» истории и культуры все в большей степени склонны видеть на территории архипелага не только структуры и институты централизованного государства, но и региональные культурные варианты, зачастую весьма мало связанные с реалиями, зафиксированными в памятниках письменности, являющихся продуктами официальной идеологии. В настоящее время окрепло осознание неоднородности историческо-культурной ситуации как на самом Хонсю, так и в более отдаленных от собственно Ямато (т. е. Центра Хонсю) регионах — Хоккайдо, Окинава, Сикоку и Кюсю[44].

Это переосмысление в значительной степени было связано с пересмотром казавшейся незыблемой ранее аксиомы о ведущей роли заливного рисосеяния в экономике ранней Японии. Признавая чрезвычайно большую хозяйственную, социальную и культурную роль заливного рисосеяния, Пришедшего на Архипелаг в III в. до н. э. с потоком переселенцев с Корейского полуострова сразу в своем законченном виде (наиболее ранее свидетельство богарного рисосеяния обнаружено в Итадзукэ, преф, Фукуока, 1200 г. до н. э., но тогда оно не получило сколько-нибудь широкого распространения), исследователи акцентируют ныне внимание на том, что территория Архипелага представляет собой сочетание трех природных зон: равнинной, горной и прибрежной. Этим зонам соответствуют три хозяйственно-культурных уклада — земледельческий (где с течением времени роль заливного рисосеяния имеет тенденцию к увеличению); охотничье-собирательско-земледельческо-лесоводческий и рыболовецкий[45]. Рассмотрение двух последних выпадало из внимания исторической науки (которая ассоциировалась прежде всего с письменными текстами) главным образом в связи со спецификой имеющихся письменных источников: поскольку японское государство было прежде всего государством земледельцев, то и тексты, им порождаемые, отражали по преимуществу реалии земледельческого общества.

Пожалуй, именно роли моря в становлении и развитии японской культуры было посвящено за последние годы наибольшее число проблемных работ. Они уделяли внимание самым различным аспектам, из которых наиболее важными следует признать следующие: море как источник белковых продуктов питания (именно поэтому Япония могла существовать без сколько-нибудь развитого животноводческого комплекса), особенности социальной организации и культуры рыболовов (в сопоставлении с земледельцами), морская среда как проводник информации. Если раньше подчеркивалась изолирующая роль моря в деле осуществления межкультурных контактов, то теперь морская среда получает статус специфического канала информации, степень «проводимости» которого напрямую зависит от конкретных исторических обстоятельств, форм хозяйственной адаптации по отношению ко вмещающему ландшафту, внутренних установок культуры. В связи с этим и наполнение самого термина «островное государство» получает новое содержание, а сам Архипелаг в значительно большей степени начинает рассматриваться в контексте региональной (дальневосточной) истории и культуры. Поэтому в настоящее время, в отличие от прошлых лет, работы по истории ранней Японии уделяют большое внимание синхронным событиям на континенте, без понимания которых история Архипелага, собственно Японии, представляется невозможной.

Особенный интерес вызывают исследования, пытающиеся ответить на вопрос о том количественном и качественном вкладе, который внесли переселенцы с материка (в основном, из Кореи и Китая) в формирование древнеяпонской культуры и цивилизации. Появилось немало исследований, пытающихся определить интенсивность переселенческого потока, без учета которого цивилизационный прорыв Японии вряд ли мог бы состояться[46].

Получается, таким образом, что инструментарий историка древней Японии существенно расширился: помимо традиционных дисциплин (текстологии и бурно прогрессирующей археологии) достаточно активно привлекаются методы культурной антропологии, лингвистики, этнографии, исторической демографии и т. д. — в их сравнительно-исторической ипостаси. За счет этого в последние годы произошло существенное преодоление той определенной «провинциальности» японистики, которой та характеризовалась в течение длительного времени, что было вызвано прочной зависимостью от многовековой исторической традиции изучения истории Японии «изнутри» самими японскими мыслителями, историками и филологами.

Для целей нашего исследования среди открытий последнего времени в особенности важны те, которые напрямую связаны с письменной культурой. Может быть, наиболее информативными находками следует признать массовое обнаружение памятников эпиграфики, т. е. класса текстов, ранее практически отсутствовавшем в научном обороте, что всегда вызывало сильное удивление специалистов, подпитывая постоянно возникавшие вопросы относительно происхождения, степени аутентичности и реального функционирования в обществе первых нарративных памятников письменности — «Кодзики» и «Нихон сёки», ибо казалось, что степень распространения письменной культуры вплоть до VIII в. близится к нулю.

Одной из наиболее значимых находок в этой области стало обнаружение «меча из Инарияма». Этот меч, изготовленный в южном Китае, с надписью из 115 иероглифов был найден в 1978 г. при Раскопках кургана Сакитама-Инарияма неподалеку от Токио. Надпись, датируемая рубежом V–VI вв., вначале перечисляет восемь колен предков по мужской линии некоего Вовакэ-но Сукунэ. Затем говорится следующее: «Из поколения в поколение до сегодняшнего дня [мои предки] служили в качестве главы [корпорации] меченосцев. Когда великий государь Вакатакэ [видимо, речь идет о Ю:ряку. — А.М.] пребывал во дворце Сики, я помогал ему управлять Поднебесной и повелел изготовить этот острый стократно закаленный меч и записать истоки моей службы»[47]. Как видно из этой надписи (в грамматике китайского языка которой обнаруживается немало кореизмов), мы имеем дело с государственным образованием, обладающим уже достаточно развитой и продолжительной традицией, временной аспект существования которого описывается в терминах преемственности полномочий, передаваемых от отца к сыну.

Тем не менее, и меч из Инарияма, и известные ранее другие надписи на мечах, и надписи на буддийских статуях и в буддийских храмах, на погребальных стелах не имеют действительно массового характера и могут определяться лишь как «точечное» проникновение письменной культуры, связанное, в основном, с инфильтрацией переселенцев с материка.

Скорость и интенсивность протекания информационных процессов представляет собой чрезвычайно важный признак устойчивого развития общества. Только при наличии разветвленных информационных сетей обеспечивается надежная передача навыков, умений, технологических новаций, идей, распоряжений «правительства» и т. д. В осуществлении этого коммуникативного процесса организующую роль государства трудно переоценить. Разумеется, государство преследует при этом прежде всего свою выгоду: необходимость держать в повиновении определенную территорию и обеспечивать бесперебойное поступление налогов диктуют его объективную заинтересованность в создании медиаторов, опосредующих отношения между правителем и подданными, между центром и периферией.

Выбор определенных типов медиаторов оказывает огромное влияние на весь последующий исторический и культурный процесс. Там, где был сделан выбор в пользу силовых отношений, ситуация существенно отличается от положения в тех традициях, где определяющим способом взаимного воздействия стала информация (в самом широком смысле этого понятия). Разумеется, не существует «чистых» вариантов — силовые и информационные отношения дополняют друг друга. Но своеобразие конкретной культуры в значительной степени определяется соотношением между различными типами медиаторов.

Похоже, что, начиная со второй половины VII в., в Японии после завершения ожесточенной борьбы за верховную власть среди различных представителей правящего рода (см. об этом записи «Нихон сёки», относящиеся к правлению Тэмму) делается выбор в пользу письменных средств коммуникации. Общегосударственное информационное поле, обеспечивающее общий фонд памяти с помощью знаковой системы, все более вытесняет установку на применение силовых методов (хотя мы совершенно не намерены сбрасывать их со счета). Чрезвычайно характерно, что постоянный эпитет государя касикоси («грозный») постепенно сменяется на ясумисиси («ведающий восемь углов»[48], т. е. «знающий» — видимо, имеется в виду сакральный дар видения — все, что творится в его стране[49]): в поэтической антологии «Манъё:сю:» (середина VIII в.)[50] зафиксировано 27 случаев употребления этого эпитета[51]. Наглядным символом этого был восьмиугольный трон государя. Однако логика интеллектуального развития человека с неизбежностью приводила к вытеснению сакрального «ведания» прагматическим знанием[52].

С этой точки зрения чрезвычайно важным было открытие не слишком известного ранее типа текстов (его корпус ограничивался приблизительно 350 образцами, находящимися в хранилище Сё:со:ин в Нара), зафиксированных на так называемых «деревянных табличках» (буквально «деревянных письменах» — моккан). Данный тип эпиграфики был известен в Китае и Корее (там эти таблички, в отличие от Японии, было принято сшивать, а изготавливались они не из дерева, а из бамбука), однако количество находок в самой Японии не позволяло говорить о сколько-нибудь широком распространении как их самих, так и письменной культуры вообще. Однако раскопки, проводившиеся с 1961 г. в Нара, позволили сделать заключение о весьма широком распространении этого типа эпиграфики: к настоящему времени обнаружено приблизительно 160 тысяч табличек, причем количество мест находок составляет около 250. При этом наибольшее число находок концентрируется в Фудзивара (служила резиденцией правителей Ямато в 694–710 гг.) и Нара, но встречаются они и на периферии государства. При раскопках усадьбы принца Нагая (первая половина VIII в.) в 1988 г. было открыто наиболее масштабное хранилище табличек — около 30 тысяч.

Научную обработку массива этого типа эпиграфики отнюдь нельзя назвать законченной. Ограничимся поэтому лишь самыми общими сведениями, имеющими непосредственное отношение к проблематике Данной публикации.

К настоящему времени обычно выделяют три главных типа сообщений на моккан: экономическо-социальная информация (главным образом, данные о доставке и складировании налогов, кадровые перестановки в аппарате управления); тексты, использовавшиеся в процессе обучения (выдержки из произведений китайской философской мысли); японские стихи, записанные иероглифами в их фонетической функции.

Двор требовал от провинций детальнейших отчетов о составе податного населения, сборе налогов и т. д. Подобная документация отправлялась ко Двору в VIII в. несколько раз в год, причем ее одноразовый объем, как то свидетельствуют сохранившиеся данные по провинции Идзумо, мог доходить до 45 свитков[53]. Что касается документов, присылаемых из Центра, то одной из самых массовых находок являются календари[54], призванные обеспечить создание единого общегосударственного времени, «вмещающего» в себя всю остальную информацию, необходимую для функционирования государства.

Еще одним источником информации относительно жизнедеятельности государства являются массовое обнаружение в последние годы урусигами мондзё — черновиков отправляемых из регионов в Центр сообщений (преимущественно хозяйственного характера), представляющих собой исписанную бумагу, которая использовалась в качестве «затычек» керамических сосудов для хранения лака. Этот своеобразный тип источников также служит важным свидетельством широкого распространения письменной культуры в Японии VIII в.[55]

Создание единого общегосударственного информационного поля сопровождалось значительной активностью в области дорожной инфраструктуры. Она была призвана облегчить обменные процессы между центром и периферией, между отдельными регионами, различными хозяйственными укладами. Еще в VII в. было построено несколько дорог, соединявших резиденции японских правителей с Нанива (соврем. Осака), где находился морской порт. О выдающемся значении, придававшемся раннеяпонским государством строительству дорог, свидетельствует знаменитый «манифест Тайка» (645 г., см. «Нихон сёки», Тайка, 2-1-1), знаменующий собой начало реформ и перехода к «современному» государству. В этом указе наряду с радикальными реформами прежней системы социально-политического и экономического устройства (отмена частной собственности на землю, введение надельной системы землепользования и др.) большое внимание уделяется созданию сети почтовых дворов, призванных обеспечить бесперебойное сообщение — быстрое прохождение информационного сигнала и налогово-товарных потоков. В VIII в. страна была уже покрыта целой сетью так называемых «государственных дорог» (кандо:), соединявших области, Управления провинций (около 60) и Управления уездов (около 500). В зависимости от величины почтового двора на них содержалось от 5 до 20 лошадей. Как правило, эти почтовые дворы располагались на расстоянии приблизительно 16 км друг от друга. Археологические разыскания показали, что дороги этого времени были прямыми, т. е. они в значительной степени сложились не в результате «естественного» и стихийного хода событий, но как последствия планомерной деятельности государства. Созданная дорожно-транспортная система показала свою эффективность. В VIII в. расстояние между Кюсю и Нара покрывалось за 4–5 дней, а между северо-восточными районами Хонсю и столицей — за 7–8 дней (вместе с эрозией государственных институтов и структур в период Хэйан в начале IX в. этот срок увеличился до 6-12 дней в первом случае и до 13 дней — во втором)[56].

Совершенно понятно, что массовый обмен письменной информацией мог быть обеспечен только при условии организации планомерного процесса обучения. И действительно, школы чиновников создаются в Японии достаточно рано: столичная — в 670 г. (около 450 учеников), провинциальные — в 701 г. (с числом учеников от 24 до 60). Кроме того, существовали школы медицины и астрологии (общее число учеников — около 110). Если учесть, что какое-то количество буддийских монахов получало образование при монастырях, станет понятно: система образования (в весьма значительной степени инициированная государством и поддерживаемая им в работоспособном состоянии) отличалась размахом достаточным, чтобы обеспечить реальное функционирование письменности как средства управления и коммуникации. Усвоение единого корпуса китайских текстов (государственной мысли, т. е. законов, хроник и указов — для чиновников, и буддийского содержания — для монашества) создавало единую культурную память, без которой невозможно формирование общенациональной культуры. Исследования последнего времени показывают, что приобщение японцев к достижениям континентальной цивилизации и культуры в очень значительной степени обеспечивалось (в особенности начиная с VIII в.) не столько личными контактами, сколько с помощью письменных каналов информации (ввоз книг, их переписывание и распространение). Однако, несмотря на довольно широкое распространение письменности и унаследованный от Китая пиетет перед грамотностью, сама идея о том, что мудрость и знания могут послужить основанием для вертикальной мобильности, в Японии широкого признания не получила. Японское общество оказалось намного более закрытым, чем китайское, и система конкурсных экзаменов на занятие чиновничьей должности никогда не имела там серьезного значения, ибо основным социально значимым параметром всегда оставалось происхождение[57]. Японская культура практически не знает фигуры мудреца, порожденного социальными низами — одним из основных условий наличия такой мудрости является аристократическое происхождение (истинное или мнимое).

Открытие новых эпиграфических данных не только позволило разрешить некоторые частные проблемы, представлявшие в течение длительного времени предмет для дискуссий (так, теперь окончательно признаны обоснованными ранее подвергавшиеся сомнениям данные «Нихон сёки» об образовании уездов до 670 г.). В свете этих данных само представление о «Кодзики» и «Нихон сёки» как о более или менее изолированных островках письменной культуры выглядит неубедительно. Идеологические, управленческие и регистрационные потребности государства во второй половине VII в. достигли такой остроты, что не могли быть удовлетворены без самого широкого обращения к письменности. И здесь мы можем выделить два аспекта: синхронный и диахронный. К первому относится упоминавшаяся информация, регистрирующая реалии экономической и социальной жизни государства, а также активная законотворческая деятельность («автопортрет государства»)[58], к диахронному — создание мифологическо-летописных сводов («автобиография государства»). Во втором случае «государство» понимается главным образом как совокупность взаимоотношений между несколькими наиболее влиятельными родами, чье прошлое и является объектом рассмотрения мифологическо-летописных сводов.

Надпись на мече из Инарияма (равно как и другие образцы аналогичной эпиграфики) однозначно подтверждает, что предметом, достойным фиксации, является, прежде всего, некоторая последовательность поколений. Собственно говоря, эта надпись представляет собой некоторый «конспект» истории рода, в котором сообщены важнейшие сведения о нем. Данная надпись, видимо, представляет собой вариант (инвариант) тех речений, которые возносились главами наиболее могущественных родов во время отправления ритуала погребения правителя.

Событием, квалифицируемым японской культурой как «главное», также является акт наследования главы одного рода другому — с той лишь оговоркой, что в «Нихон сёки» применительно к правителю это событие обладает большей универсальностью. В связи с этим такую важность и приобретает весь генеалогический комплекс. Правления различных «государей» охарактеризованы в «Нихон сёки» (как, впрочем, и в «Кодзики») с различной полнотой, и единственным общим для всех правлений элементом является фиксация генеалогической информации: родители данного государя, его жены, наложницы и дети. Получается, таким образом, что только такого (т. е. имеющего вертикальные родственные связи) государя можно признать «состоявшимся» — никаких других «деяний» за ним может и не числиться. Поэтому и основным квантом социального времени признается в культуре поколение, в случае с хроникой — правление. Для Японии, не знавшей феномена смены правящих династий и, несмотря на массированные заимствования с материка, отвергнувшей китайскую идею «мандата Неба» (т. е. этического оправдания принципиальной возможности смены правящей династии), именно правление государя из не знающей перерыва или смены династии образует основу счета исторического линейного времени. Основы такого мировидения мы можем отнести по крайней мере к так называемому «курганному периоду» (кофун, III–VI вв. н. э.), когда начинается массовое строительство масштабных курганных сооружений, призванных выразить идею надличностного значения, придаваемого смерти главы рода (позднее — правящего дома, государства) — смерти, которая, будучи включена в рамки определенных ритуальных процедур, содержит в себе и начала правопреемственности. Недаром поэтому те не слишком многочисленные надписи на мечах, которые были обнаружены в курганных захоронениях, акцентируют прежде всего именно идею преемственности.

Получается, что, по крайней мере начиная с этого времени, преемственность и весь комплекс представлений, с ней связанных, становятся для японской культуры одним из основных предметов переживаний и рефлексии[59]. Происходит становление того, что мы назвали «генеалогическим кодом» японской культуры. Выяснение происхождения или же его подтверждение занимают выдающееся место во всех позднейших социальных построениях, которые были продуцированы японской культурой[60]. К одному из таких построений и относится «Нихон сёки».

Весь модус раннеяпонской культуры показывает, что контроль над прошлым приравнивался ею к контролю над настоящим, а значит и будущим. Построение «правильной» версии прошлого служило гарантией существования «правильного» настоящего. Для японского государства VIII в. (напомним, что составление «Нихон сёки» было закончено в 720 г.) это означало прежде всего подтверждение легитимности правящей династии, чему и должен был послужить рассматриваемый нами памятник. Более конкретно, это означало проведение генеалогической связи между богиней солнца Аматэрасу и правящим родом. Именно прямое наследование, а не какие-нибудь достоинства этического или же еще какого-нибудь свойства, является вполне самодостаточным. В силу «объективности», бесспорности генеалогического критерия этическая оценка того или иного правителя либо вообще лишается смысла, либо не имеет определяющего значения.

Эта связь между прошлым и настоящим чрезвычайно важна для понимания механизма функционирования культуры. Прошлое не является в нем самодостаточным (в противном случае японская культура была бы лишена присущего ей динамизма[61]). В значительной степени ему приписывается инструментальная функция — верификация истинности настоящего и его корректировка. Поскольку предисловие к «Нихон сёки» не сохранилось (может быть, его и не имелось), процитируем предисловие к «Кодзики», которое в данном случае может быть признано в своих основных положениях вполне репрезентативным: «Известно Нам [т. е. государю Тэмму. — А.М.], что „Записи об императорах“ и „Записи о делах бывших“, которыми владеют многие дома, расходятся с действительностью, и в них накопилось немало лжи. Если ошибки не будут исправлены сейчас, то истина останется сокрытой навсегда. В истине — основа государства и оплот государя, а потому надлежит привести в порядок „Записи об императорах“ и исправить „Записи о делах бывших“, изгоняя ложь и утверждая истину, дабы она стала известна потомкам».

Таким образом, «правильный» исторический текст выполняет роль медиатора, соединяющего разные временные миры (прошлое-настоящее-будущее), которые персонифицируются в мире предков — мире людей — мире потомков. Получается, что письменный текст берет на себя функции, которые ранее принадлежали исключительно ритуалу, обеспечивая социальную консолидацию и «склеивание» времени.

Не случайно поэтому, что само порождение письменного текста и его реальное функционирование могут обрастать некоторым ритуальным обрамлением. Это хорошо видно на истории создания «Кодзики», когда сначала сказитель Хиэда-но Арэ заучивает текст наизусть, а затем под его диктовку он кладется на бумагу, т. е. при записи текста используется привычный для порождения (трансляции) сакрального текста канал — устный. Подобных сведений относительно «Нихон сёки» не имеется. Судя по правильности использования в памятнике литературного китайского языка (вэньянь), он с самого начала создавался как текст письменный. Однако дальнейшая история его функционирования также связана с определенными ритуальными манипуляциями. Дело в том, что, в отличие от «Кодзики», текст «Нихон сёки» предназначался для реального чтения — зафиксированы факты его публичного, т. е. ритуально-церемониального, чтения.

Несмотря на сходство целей обоих текстов, между ними есть и существенные отличия, которые объясняют — хотя бы отчасти — почему два однонаправленных памятника были созданы с таким небольшим — всего в восемь лет — хронологическим разрывом.

1. Если повествование «Кодзики» воспроизводит раннюю генеалогическую структуру, для которой характерно превалирование рода Отомо и его ответвлений, то «Нихон сёки» отражает возвышение рода Фудзивара (ответвление старинного жреческого рода Накатоми) и придает одновременно большее значение служилой знати.

2. По сравнению с «Кодзики» (3 свитка) содержание «Нихон сёки» (30 свитков) намного богаче: приводится несколько вариантов одних и тех же мифов, преданий и сообщений, деяния правителей охарактеризованы значительно подробнее, повествование доводится до 697 г. (в «Кодзики» оно обрывается правлением Суйко — 628 г.).

3. Если представить себе количественную сторону информации, сообщаемой хрониками, в виде пирамиды, то в «Кодзики» она будет иметь основанием далекое прошлое (описание последних по времени правлений представляет собой лишь генеалогическое древо правящего Дома), а в «Нихон сёки» — близкое прошлое: хронология событий последнего времени имеет явственную тенденцию к детализации и охвату более широкого круга явлений. «Чем более историческим (т. е. противоположным космологическому) становится описание, тем более строгой и регулярной становится хронология описываемого. Ее последующее торжество связано с применением как раз к наиболее десакрализованным областям»[62].

4. Будучи ориентирована сугубо на синтоистские ценности, «Кодзики» совершенно не отражает не только процесс распространения буддизма — один из основных объектов описания «Нихон сёки», но и весь процесс реформ (так называемые «реформы Тайка», начатые в середине VII в.), призванных поставить Японию в один ряд с другими — «цивилизованными» — государствами Дальнего Востока (прежде всего — с Китаем).

5. В отличие от «Нихон сёки», «Кодзики» почти полностью игнорирует этическую оценку исторического процесса — его движителем выступают сила, ловкость, хитрость и система родства.

6. «Кодзики» не является памятником государственной мысли в собственном смысле этого слова — субъект порождения текста квалифицируется там как «Двор», в то время как в «Нихон сёки» термин «Япония» (Ямато) употребляется регулярно, что было связано с ориентацией на систему терминологии (установки) китайской государственно-политической мысли.

Получается, что текст «Кодзики» слабо учитывал реалии современного общества, соотношение сил внутри правящей элиты, что, видимо, и послужило основанием для составления «Нихон сёки». Необходимо также помнить, что сама идея писаной истории пришла в Японию с материка. Поэтому и соответствие местного творчества континентальным (прежде всего, китайским) образцам должно было служить важным параметром, по которому оценивалось «качество» летописания. И, конечно же, с этой точки зрения «Нихон сёки» находится к ним намного ближе, чем «Кодзики». Об этом, в частности, свидетельствуют многочисленные скрытые цитаты из произведений китайской философско-литературной традиции.

Следует помнить, что составители «Нихон сёки» жили уже в Нара, служившей столицей Японии (резиденцией государя) с 710 по 784 г. Сам город, сработанный по подобию Танской столицы Чанъани (с некоторыми, разумеется, модификациями), служил определенным символом признания Японией китайской империи за образец, достойный подражания. И система управления, и быт правящего класса, и многое другое не могут быть поняты без того влияния, которое было оказано китайским опытом управления государством, всем строем жизни. Начало сознательного государственного строительства на «современный» манер можно отнести ко второй половине VI в. Именно тогда буддизм был воспринят в качестве одной из составных частей государственной идеологии; несколько позже была принята первая система чиновничьего ранжирования (Суйко, 11-12-5, 603 г.), претерпевшая впоследствии неоднократные модификации; провозглашен указ о всеобъемлющих реформах (кайсин-но тё:, Ко:току, 2-1-1, 646 г.) и т. д. И летописно-мифологический свод «Нихон сёки» был всего лишь одной из составляющих этого всеобъемлющего процесса.

В связи с отмеченными особенностями летописно-мифологический свод «Кодзики» не находился в реальном информационном обороте и представлял собой, по всей вероятности, забракованную культурой версию прошлого. Что до «Нихон сёки», то его «историческая» часть («эпоха императоров») заложила основы официального летописания, а мифологическая — явилась основным «работающим» вариантом письменно зафиксированного канона синтоизма.

Поэтому «Кодзики» как памятник исторической мысли стоит особняком. «Нихон сёки» же принято рассматривать в качестве первой из «шести национальных историй» (риккокуси), т. е. череды официальных хроник японского государства. К их числу относятся также: «Сёку нихонги» («Продолжение анналов Японии», 797 г.[63]); «Нихон коки» («Поздние анналы Японии», охватывает период с 792 по 833 г.); «Сёку нихон коки» («Продолжение поздних анналов Японии», 833–830); «Нихон Монтоку тэнно: дзицуроку» («Истинные записи об императоре Японии Монтоку», 850–857); «Нихон сандай дзицуроку» («Истинные записи о трех императорах Японии», 858–887).

Несмотря на то, что составители «Нихон сёки» находились под непосредственным влиянием китайской исторической традиции, существуют, однако, и важные отличия. К основным из них следует отнести следующие.

1. Неприятие идеи «мандата Неба» — основной концепции конфуцианской государственно-политической мысли.

2. Целью китайских династических хроник, составлявшихся после смены династии, было обоснование исторической целесообразности такой смены. «Нихон сёки» же была составлена как обоснование прямой линии наследования правящего рода Аматэрасу. Таким образом, имплицитно обосновывалась принципиальная невозможность смены Династии, которой приписывается атрибут вечного существования. Поэтому-то «Нихон сёки» имеет начало (рассказ о начале мира), но фактически не имеет конца — некоторого подведения итогов. Последняя фраза хроники («Находясь во дворце, государыня [Дзито:] решила отречься в пользу престолонаследника») — это просто физическая граница текста, скорее обещание продолжения, чем фиксация конца какого-то определенного периода. Наиболее важным для японской культуры в самом феномене летописания оказалось обоснование легитимности правящего рода. После того, как этот факт был в должной степени осознан обществом, потребность в ведении хроник отпала. Это, видимо, и послужило основной причиной, почему «Нихон сандай дзицуроку» оказалась последней «общегосударственной» хроникой, составленной по «императорскому» указу.

В отличие от китайских династийных хроник японская культура не уделяет практически никакого внимания личностям составителей «Нихон сёки» (как, впрочем, и составителям более поздних летописей). Да, нам известно, что, согласно указу Тэмму, работа над составлением «Нихон сёки» началась, видимо, в 681 г. (Тэмму, 10-3-16), а принц крови Тонэри завершил ее в 720 г. («Сёку нихонги», Ё:ро:, 4-5-21). Получается, что, на первый взгляд, текст «Нихон сёки» вроде бы не анонимен. Тем не менее, составители «Нихон сёки» воспринимались именно как составители, но не как авторы. Авторитет же текста, обеспечиваемый санкцией государства (правителя) был таков, что установки составителей (в отличие от китайских историков — скажем, Сыма Цяня или Бань Гу) не подлежали обсуждению и не становились для культуры объектом критического осмысления (полемики) вплоть до нового времени. В связи с этим и люди, причастные к написанию «Нихон сёки», не становились объектом хоть какого-нибудь внимания. Первым же историком (т. е. человеком, выработавшим личную систему взглядов) Японии считается Дзиэн (1155–1225)[64]. Авторитет «Нихон сёки» в японской культуре (официальной культуре) был настолько велик, что еще в 1942 г. известнейший исследователь японской истории и культуры Цуда Со:кити (1873–1961) был привлечен к судебной ответственности за публично высказанные им сомнения относительно того, до какой степени отражает «Нихон сёки» исторические реалии.

Указанные концептуальные отличия японского летописания от китайского характеризуют всю тенденцию японского летописания. Однако в «Нихон сёки» существуют и некоторые отклонения от нее — парадигмы собственного мировосприятия еще не были осознанны в своем окончательном виде. Определенную дань китайской историографической традиции, видимо, следует видеть в критике, содержащейся в своде по отношению к Бурэцу (498–506)[65], на котором прервалась прямая линия наследования от отца к сыну (престол занял потомок О:дзина, 270–310, — Кэйтай, 507–531). И хотя смены династии не произошло, «Нихон сёки» восхваляет (в соответствии с китайской дорической традицией) основателя этой линии наследования — Нинтоку (313–399) и порицает Бурэцу, в чем исследователи видят определенное влияние концепции «мандата Неба»: происходит оправдание отклонения от прямой линии наследования[66].

Идейное отличие «Нихон сёки» от традиции китайского летописания находит соответствие и в методах составления хроник. Тщательно отработанная китайская система летописания включала в себя три основных этапа: подневные записи (цицзюйшу, придворные историографы фиксировали любые поступки и высказывания императора); хроника отдельного правления (кит. шилу; яп. дзицуроку); династийная хроника (кит. гоши, яп. кокуси). «Нихон сёки» представляет собой — с определенными оговорками — аналог третьего типа историографии. Что касается первых двух, то они были по существу проигнорированы. Может показаться, что это было вызвано отсутствием необходимых подготовительных материалов, аналогичных тем, которые были выработаны в Китае. Однако, как показывает последующее развитие традиции летописания, это не совсем так. Даже создав высокоорганизованный государственный аппарат, японский двор никогда не имел придворных историографов первого типа. По каким-то не совсем понятным причинам историческая мысль Японии отвергла традицию составления цицзюйшу. Что касается шилу, то только две последние хроники («Нихон монтоку тэнно: дзицуроку» и «Нихон сандай дзицуроку») в определенной мере воспроизводят этот летописный тип. Чрезвычайно показательно, что они оказались последними в череде летописей, создававшихся по государеву повелению. И дело, вероятно, не только в определенном упадке самой идеи государственности, но и в том, что данный тип исторического сознания оказался не востребованным: легитимность правящей династии была к этому времени в Достаточной степени обоснована и не подвергалась сколько-нибудь серьезному сомнению, а все остальные «исторические» вопросы не обладали должной степенью актуальности[67].

Как и в любой другой культуре, обращение к истории служило для японцев средством национально-государственной идентификации. Каждое событие прошлого в силу его принципиальной уникальности и неповторимости «работает» именно в этом направлении. Поэтому время составления мифологическо-исторических сводов совершенно не случайно совпадает с фактическим переименованием страны. Если до VIII в. японцы называли свою страну «Ямато» (видимо, название племени, на основе которого и сформировалась ранняя государственность, или же топоним в Центральной Японии), то в 702 г. мы впервые встречаемся с топонимом «Япония» («Нихон» или же «Ниппон», что буквально означает «Присолнечная [страна]»). Именно так назвал свою страну Авата-но Махито, отправленный послом в Танский Китай. Танская хроника отмечает: «Япония — другое название Ямато. Эта страна находится там, где восходит солнце, и потому ей дали название Япония»[68].

Думается, что для переименования страны существовало несколько оснований. Во-первых, двор Ямато желал подчеркнуть, что отныне, вместе с проводившимися широкомасштабными реформами, Китай имеет дело с обновленной страной, жизнь в которой устроена на цивилизованный манер (только что, в 701 г., был введен в действие законодательный свод «Тайхо: рицурё:», моделью для которого послужило китайское законодательство). Во-вторых, само новое название — «Присолнечная» (т. е. лежащая на востоке) использовало сложившуюся на Дальнем Востоке систему географических координат (самоназвание Китая — это «Срединная страна»; континентальные государства — Китай и страны Корейского полуострова — традиционно воспринимались в Японии, как «лежащие за Западным морем»; в «Нихон сёки» и других раннеписьменных памятниках зафиксировано несколько случаев, когда понятие «Ямато» передается иероглифом «восток»). Таким образом, в акте переименования содержался как «интернационализирующий» элемент, так и четкое указание на место Японии в этой системе координат. В-третьих, процесс упрочения позиций правящего рода привел к повышению статуса его прародительницы — богини Солнца Аматэрасу («светящая с неба» или «освещающая небо»), в связи с чем вся солярная семантика приобретала особое значение. Достаточно отметить, что престолонаследник именовался «сыном Солнца, сияющего высоко», а сам акт восхождения на престол описывался как «наследование небесному Солнцу». Смерть же государя воспринималась как утеря солнечного света.

Солярная семантика имела для Японии огромное культуроформирующее значение: весь мифологический комплекс, связанный с Аматэрасу (см. в особенности эпизод ее сокрытия в небесном гроте), говорит в пользу этого заключения. Этот комплекс был актуализирован и в историческом (квазиисторическом) повествовании как «Кодзики», так и «Нихон сёки»[69].

Ни в буддизме, ни в китайской религиозно-философской традиции восток не имеет такого значения, какое он приобрел в Японии. Как свидетельствует приведенный в примечании рассказ, для японской традиции характерно понимание восточно-солнечного направления как несчастливого, сулящего поражение, если быть обращенным к нему лицом. Вполне возможно, что это была одна из причин, по которой правители Японии пожелали заложить эту магическую «мину» под Китай и Корею. Провокационный характер нового названия страны явствует и из записи китайской хроники «Суй-шу», в которой сообщается, в какое негодование пришел китайский император при получении послания, в котором говорилось: «Сын Неба страны, где восходит солнце, обращается с посланием к Сыну Неба страны, где солнце заходит»[70].

Переименование страны маркирует собой чрезвычайно важный для истории японской культуры момент: начиная приблизительно со второй половины VII в. происходит постепенное переосмысление отношения правящей японской элиты к материку. После ряда поражений японских экспедиционных войск на Корейском полуострове, где они пытались защитить интересы Пэкче в борьбе этого государства с объединенными силами Силла и Танского Китая, Япония поневоле отказывается от проведения активной внешней политики и обращает основные усилия на переустройство внутренней жизни. От моря начинают ждать неприятностей, усиливается охрана южных границ, строятся крепости — ввиду опасений перед возможным вторжением на Архипелаг войск Силла и Китая: вместе с гибелью Пэкче (663 г.) и Когурё (668 г.) военные амбиции Силла и Танского Китая значительно возросли. Создается впечатление, что именно в это время в Японии теряется комплекс «державности» (самоутверждения в международных делах за счет силового доминирования) и делается выбор в пользу интенсивного пути развития за счет внутренних ресурсов, что сопровождается постепенным нарастанием общей интровертности культуры. И хотя расширение территории японского государства продолжалось на Хонсю вплоть до X в. в северо-восточном направлении, водное пространство, отделяющее Хонсю от Хоккайдо, преодолено фактически не было. Более того, север Хонсю, населенный племенами эмиси, входил в состав государства скорее номинально (даннические отношения).

Для постепенного нарастания интровертности существовали серьезные предпосылки общего характера, коренящиеся в способах хозяйственной адаптации населения Центральной и Южной Японии к вмещающему ландшафту и климатическим условиям. К важнейшим из них следует отнести следующие.

1. Принятая этим обществом трудозатратная, но очень эффективная культура заливного рисосеяния, приводящая к большой степени оседлости.

2. Отсутствие полноформатного скотоводства (всегда провоцирующего выбросы населения во «внешнее» пространство) ввиду ограниченности подлежащей активному хозяйственному освоению сухопутной территории, малой нужде в органических удобрениях (заливное рисосеяние их не требует) и обеспеченности животным белком за счет чрезвычайно богатых рыбных запасов.

3. В связи с двумя вышеуказанными факторами происходит обращение прежде всего к интенсивным факторам развития — освоению, культивированию, структуризации главным образом ближнего пространства[71].

Отказавшись от решения военно-политических задач на Корейском полуострове, японское государство, однако, еще не утеряло в этот момент интереса к культурному взаимодействию с материком. Тем не менее, приоритеты были резко изменены. Если раньше наибольший интерес вызывали государства Корейского полуострова (в особенности Пэкче именно через эту страну поступал в Японию основной объем культуросодержащей информации с материка), то теперь взоры японцев были обращены непосредственно к Китаю. Успев отправить четыре миссии к Суйскому двору, Япония продолжала посылать посольства в Китай Танский: с 630 до 838 г. (время последней миссии) со средней периодичностью в 14 лет. Первые посольства к Танскому двору состояли из одного или двух кораблей (на каждом — от 120 до 160 человек). В VIII веке отправлялось уже обычно четыре корабля. Наиболее многочисленное посольство датируется 838 г. — более 600 человек.

Обычно в состав посольств входили собственно дипломаты, специалисты (врачи, астрологи, фармацевты, ремесленники), знатоки китайской письменной традиции и монахи, экипаж кораблей — до 40 процентов общей численности миссии — конструктивное несовершенство судов компенсировалось мускульно-весельной силой. Помимо выполнения политическо-этикетных задач, посольства являлись поставщиками разнообразной письменной информации — на приобретение книг выделялись специальные ассигнования. Не слишком большое количество посещавших Китай (в среднем за год число путешественников — по официальным каналам — можно оценить в 30–40 человек) позволяет предположить, что, помимо переселенцев с материка (беженцы из завоеванных Силла Пэкче и Когурё), основным средством приобретения необходимой информации и навыков были книги, которые, после возвращения на родину, изучались, переписывались и распространялись. Обмен между Японией и материком осуществлялся прежде всего в информационной, а не товарной сфере. Как и в более поздние времена, японцев значительно больше интересовали идеи, know-how, а не готовые к употреблению продукты. Несмотря на то, что японцы (как на уровне посольств, так и по количеству посылаемых для обучения в Китай студентов) драматически уступают в интенсивности контактов с Китаем Силла, знакомство японцев со всеми проявлениями китайской жизни отнюдь нельзя признать в чем-то уступающим знаниям силланцев. При этом исторически почти полное отсутствие у Китая интереса к Японии давало возможность избирательного отношения к получаемой информации и интерпретирования ее с точки зрения сложившихся условий и менталитета. Именно с этой точки зрения и следует рассматривать проблему составления «Нихон сёки» — желая походить на Китай, не в меньшей степени японцы стремились и к самоидентификации. И в этом смысле «Нихон сёки» как бы подводит итог широкомасштабным реформам, проведение которых отражено и в мифологическо-летописном своде. Его составители как бы говорят читателю: мы стали цивилизованными, но все-таки на свой лад. И наша история — тому порукой.

Вряд ли подлежит сомнению, что японцы имели достаточно полный доступ к китайской историографической традиции (обеспечивался посольствами, посылкой студентов, монахов, потоком переселенцев — согласно генеалогическим спискам начала IX в. «Синсэн сёдзироку», около трети высшей элиты японского общества были недавними выходцами с материка). В донесении 769 г., направленном ко Двору из Дадзайфу (Управление делами Кюсю) сообщалось, что там имеются экземпляры «Пятикнижия», однако отсутствуют хорошие копии «Исторических записок» Сыма Цяня, а также «Хань-шу» и «Хоухань-шу» («История Хань» и «История поздней Хань»), что создает неудобства для студентов школы чиновников. В связи с этим обращением испрашиваемые сочинения (а также некоторые другие) были незамедлительно высланы, что свидетельствует о налаженной работе по переписке этих произведений китайской исторической мысли. В реестре книг, ввезенных в Японию к IX в., содержится более 200 названии (4200 свитков) книг по истории. Однако давление местной традиции, стадиальное состояние общества и умов, безусловно, предъявляли свои требования.

Начиная с «Исторических записок» структура китайских династических хроник выглядела следующим образом: 1. «Основные записи» (изложение главных исторических событий); 2. «Трактаты» (сведения о законах, церемониях, пище, чеканке монеты и др., т. е. о различных сферах жизнедеятельности государства и общества); 3. «История домов» (данные по генеалогии); 4. «Жизнеописания» (биографии выдающихся деятелей); 5. «Хронологические таблицы» (систематизация хронологии).

Тщательный текстологический анализ «Нихон сёки» показывает, что наибольшее непосредственное влияние на составителей памятника оказали династийные хроники, отражающие реалии ханьского времени (видимо, сказалась определенная стадиальная близость государства эпохи Хань и Японии VII–VIII вв.). Однако в «Нихон сёки» абсолютно господствует погодный принцип изложения — отсутствуют такие обязательные после Сыма Цяня разделы династийных хроник, как «Трактаты» и «Жизнеописания». Фактически подход составителей «Нихон сёки» (как и более поздних японских хроник) сочетает в себе китайскую традицию погодной летописи, так и те разделы (за исключением, пожалуй, «Хронологических таблиц»), на которые разбил свое повествование Сыма Цянь, но в Японии соответствующие сведения были вплетены в ткань погодного повествования. Это свидетельствует прежде всего о том, что любой принцип организации информации, кроме хронологического, был в это время японцам чужд или же интеллектуально недоступен (единственное исключение — «предварительные записи» «Нихон сёки», предшествующие каждому правлению, где, по преимуществу, излагаются генеалогические сведения, касающиеся правителя, и обстоятельства его восхождения на трон). В сущности, здесь очень много от мифологии, от повествовательного творчества вообще — с его устной передачей традиции, где главным элементом, цементирующим повествование, является последовательность некоторых действий его героев. Способность же к тематической организации исторического материала была продемонстрирована японцами много позднее. Видимо, подобно эмбриону, человеческое общество и сознание не в состоянии «перепрыгнуть» через этап — оно должно пройти «нормальный» путь развития, хотя, под воздействием внешних влияний и обстоятельств, он и может быть несколько короче.

В сущности, время составления «Нихон сёки» с точки зрения общей направленности мысли можно определить как время господства исторического сознания. Практически все имеющиеся в нашем распоряжении нарративные тексты следует квалифицировать как исторические, т. е. такие, где хронологическая последовательность является основным структуроформирующим принципом. Всякий объект описания рассматривался во временном аспекте, а те явления, которые в историческом свете отразить было невозможно, не становились, как правило, объектом изображения. Общий мыслительный уровень культуры Японии был таков, что основным средством самоидентификации любой группы (в том числе и государства) и движения являлась именно история, а основу языка описания составляла хронология (мы имеем в виду, разумеется, только письменные формы культуры). Весьма показательно, что даже чрезвычайно высокоразвитая религиозно-философская традиция буддизма начинает продуцировать тексты философского содержания по существу только через два с лишним века после его проникновения в Японию (Сайтё: и Ку:кай[72]). И даже идея кармы имеет поначалу возможность текстового воплощения только обретя историческую форму («Нихон рё:ики»[73]). Не случайно поэтому, что и практически все подготовительные материалы, использовавшиеся составителями «Нихон сёки», также являются по своей сути историческими.

В настоящее время исследователями выделяется по меньшей мере семь типов источников, которые послужили основой (подготовительными материалами) для составления «Нихон сёки». 1. Предания правящего Дома (мифы, имена правителей, генеалогия, важнейшие события правлений). 2. Аналогичные сведения, касающиеся других влиятельных родов. 3. Местные предания. 4. Погодные записи правящего дома, которые, вероятно, стали вестись начиная с правления Суйко. 5. Личные записи придворных, касающиеся тех или иных событий. 6. Храмовые буддийские хроники. 7. Корейские и китайские источники[74].

1. Не подлежит сомнению, что составители «Нихон сёки» имели доступ к каким-то материалам исторического свойства. Не совсем понятно, какова была физическая форма существования этих материалов. Сам текст свода содержит несколько указаний на то, что и до составления «Нихон сёки» история Японии (правящего рода) была уже зафиксирована в письменной форме. Так, в записи Киммэй, 2-3-0 (541 г.), поясняющей причины записи нескольких версий относительно потомков Киммэй, говорится: «В „Основных государевых записях“ [„Тэйо: хонги“] встречается много старых иероглифов, составители часто изменяли их. Впоследствии люди, учившиеся читать их, [тоже] сознательно их изменяли. При многократном переписывании [тоже] возникали ошибки. Стало непонятно, что было раньше, а что — позже; кто был старше, а кто — младше. Теперь же старое отделено от нового, истина — восстановлена. Там же, где познать [истину] было невозможно, следовали одному [источнику], а другую [версию] записывали в примечаниях. Так же поступали и в других случаях».

Существует прочно укоренившееся мнение, что «Тэйо: хонги» в «Нихон сёки» соответствует «Записям об императорах» («Тэйги») в предисловии Оно-но Ясумаро к «Кодзики», в котором также утверждается, что в прежних записях содержится множество ошибок и искажений[75].

В «Предисловии» к «Кодзики» встречаются также термины «Записи о делах бывших» (или же «Исконные сказания» — «Хондзи») и «Старые сказания прежних правлений» («Сэндай кю:дзи»), которые, возможно, соответствуют тому, что в «Нихон сёки» названо как «Записи государей и деяний древности» (Тэмму, 10-3-17, 681 г.) — истолковываются как записи мифов и истории правлений ранних государей. В указе Тэмму содержится также состав участников «редакционного совета», которому и предстояло произвести запись этих сведений, которые раньше, по всей вероятности, передавались в устной традиции.

Кроме того, «Нихон сёки» сообщает о том, что престолонаследник Сё:току-тайси вместе с Сога-но Умако составил (Суйко, 28, в этом году, 621 г.) «Записи государей» («Тэнно:ки»), «Записи страны» («Куницуфуми» или «Кокубун»), а также историю основных родов, которые впоследствии были якобы сожжены Сога-но Эмиси — за исключением «Записей страны» (Ко:гёку, 4-6-13, 645 г.).

Нам, однако, представляется, что данные о существовании записей такого рода следует воспринимать с известной долей осторожности: общий модус японской культуры был таков, что существование любого явления (в данном случае «Нихон сёки») могло быть признано обоснованным лишь в случае включения его в некоторую последовательность, в связи с чем и происходят постоянные попытки удревления того или иного института. Показательно, что первые законодательные своды, о которых упоминает «Нихон сёки» («Омирё:» и «Киёмиха-рарё:») также не сохранились.

2. Кроме преданий («истории») правящего рода, безусловно существовали и передававшиеся в устной традиции аналогичные сведения, касающиеся других влиятельных родов (именно их совокупность и образовывала то, что понималось в то время под «государством»). Так, в указе Дзито: (Дзито:, 5-8-13, 691 г.) содержится указание 18 родам предоставить записи о могилах предков (видимо, имеются в виду генеалогические данные). Сама многовариантность повествования мифологической части «Нихон сёки» свидетельствует о том, что при составлении свода использованы данные, хранителями которых были разные роды. Свидетельства бытования подобных «родовых историй» отмечены и в более позднее время. Мы имеем в виду хотя бы «Когосю:и» (807 г., род Имибэ) и «Такахасиудзи-буми» (конец VIII в., род Такахаси), в которых, посредством обращения к таким родовым историям, обосновывается необходимость исправления существующих социальных «несправедливостей»[76].

3. Раннее государство пытается «инвентаризовать» все пространство и время, которое оно считает принадлежащим себе. Параллельно с созданием мифологическо-летописных сводов, основным объектом описания которых были правители и их непосредственное окружение, происходит работа и по сбору данных, относящихся к периферии. В 713 г. издается указ о составлении «Фудоки» — «Описаний земель и обычаев»[77]. Достоверно известно, что только описание провинций Харима и Хитати были представлены до составления «Нихон сёки» — в 715 г. Отсутствие текстуальных совпадений между сохранившимися текстами «Фудоки» и «Нихон сёки» не позволяет говорить о том, что «Фудоки» непосредственным образом использовались составителями «Нихон сёки». Тем не менее, содержащиеся в «Нихон сёки» сведения (не слишком, правда, многочисленные) относительно периферии (под которой понималась вся территория, не входящая в район «Внутренних провинций» — Кинай, непосредственно примыкающий к региону расположения дворцов правителей) позволяют предположить, что какие-то данные, аналогичные содержащимся в «Фудоки», в руках составителей все-таки имелись. Однако, следует отметить, что истории «центра» и «периферии» имели объектом описания разное время и разное пространство, которые совпадали лишь частично. Можно говорить о том, что они различались, но утверждение о разной интерпретации одних и тех же явлений вряд ли имеет смысл. Подобные противоречия могут возникать в зоне активного контакта носителей разных традиций при условии, что они изображают один и тот же мир. Насколько можно судить по имеющимся данным, мир Центра и мир Периферии имели все-таки не слишком много точек для соприкосновения. Составителей «Нихон сёки» («Центр») интересовала прежде всего история группы племен (родов), создавших государство Ямато. Эти роды были носителями земледельческого уклада (прежде всего — заливного рисосеяния) и представители других укладов и племен попадали в поле их зрения лишь в весьма ограниченной степени, хотя, разумеется, в это время еще нельзя говорить о тотальной закрытости общества и ограниченности его мировидения, которые наблюдаются в период Хэйан (IX–XII вв.).

4. Начиная с правления Суйко (592–628) записи «Нихон сёки» приобретают намного большую регулярность и детализацию. Ее ставленник наследный принц Сё:току-тайси — известен как активный сторонник распространения буддизма и человек письменной культуры. Улучшившаяся «технология» летописания находит свое выражение и в более точных датировках, не расходящихся в столь драматической степени (что характерно для более раннего периода) с данными корейских и китайских источников.

5. К данному классу подготовительных материалов относятся: записи Ики-но Пакатоко (Хакотоко, см. правление Саймэй), который предоставил отчет о поездке в Китай в составе официальной миссии ко двору Танского императора, а также записи Ато-но Сукунэ Титоко (см. правление Тэмму) и др. Использование записей, ведшихся отдельными личностями (или же составленных ими по специальному распоряжению), свидетельствует о достаточно широком распространении письменной культуры (во всяком случае, в придворной среде).

6. В создании единого информационного поля была чрезвычайна велика роль буддизма. Общая направленность этого вероучения на прозелитскую деятельность диктовала потребность в обширном корпусе проповедников, путешествовавших по всей стране и служивших проводниками самой различной информации. Принципиальная ориентированность буддизма на письменный канон способствовала овладению монахами (по крайней мере определенной их частью) грамотой, которая давала им доступ к письменным источникам как конфессиональных, так и внеконфессиональных знании. Поэтому государство активно использовало их при конструировании государственной машины. Многие монахи становились известны благодаря своим познаниям во врачевании, астрологии и строительстве.

Заинтересованность буддизма в приобретении новых адептов находила свое выражение, в частности, в активном участии его приверженцев в строительстве транспортной инфраструктуры, без чего «прозелитский потенциал» не мог быть использован в должной мере: жизнеописания выдающихся монахов при перечислении достоинств святого не забывают отметить его вклад в строительство мостов и дорог. Широкое строительство буддийских храмов, активно поддерживаемое государством, обеспечивало высокую концентрацию населения в местах строительства. Сами храмы также являлись постоянным местом общения, обмена и аккумулирования информации. Признавая одной из основных добродетелей переписывание сутр, буддизм способствовал широкому распространению грамотности.

Если говорить более конкретно о буддийских источниках «Нихон сёки», то, по всей вероятности, основным носителем информации по буддизму для составителей «Нихон сёки» послужила храмовая хроника «Ганго:дзи гаран энги»[78] (в окончательном, известном нам виде, сложилась, вероятно, уже в VIII в. — в 747 г., но приводимые там данные свидетельствуют в пользу значительно более раннего происхождения первых версий). Повествование «Ганго:дзи гаран энги» охватывает период с середины VI в. до середины VII в. и представляет собой вполне законченный сюжет — сведения, не касающиеся истории буддийского вероучения в Японии составителей храмовой хроники не интересуют. Известно также, что в том же 747 г. были составлены хроники храмов Хо:рю:дзи и Дайандзи (сохранились в более поздних редакциях). Данные ранних версий этих храмовых хроник также могли быть использованы при составлении «Нихон сёки». Кроме того, составители «Нихон сёки» пользовались рядом эпиграфических материалов буддийского свойства (надписи на шпиле пагоды, статуях и т. д.). Интерес высших страт японского общества по отношению к буддизму во многом был обусловлен его значительной ролью в формировании официальной идеологии[79].

7. Период, описываемый в исторической части «Нихон сёки», был, вероятно, самым открытым в смысле проницаемости для иноземной культуры вплоть до второй половины XIX в. Морское пространство во время составления свода было скорее проводником культурной информации, нежели чем ее блокатором. В то же время оно служило достаточной преградой, чтобы не дать вовлечь страну в те конфликты которые постоянно вспыхивали на континенте. Вовлеченность Ямато в дела на материке (в особенности, на Корейском полуострове) была достаточно велика: Япония имела там подвластную ей территорию (Имна, яп. Мимана), а также государство, которое оно поддерживало и которое служило основным каналом приобретения информации вырабатываемой на континенте (Пэкче, яп. Кудара). Поэтому-то в тексте «Нихон сёки» так часты ссылки на летописи этой страны (тексты их не сохранились). Таких летописей было по крайней мере три: «Записи Пэкче» («Кудара-ки», цитируется в записях, относящихся к Дзингу: Ко:го:, О:дзин, Ю:ряку), «Вновь составленные [записи] Пэкче» («Кудара синсэн», Ю:ряку, Бурэцу) и «Основные записи Пэкче» («Кудара хонки», Кэйтай, Киммэй). Кроме того, эти (а также, вероятно, и другие) источники корейского происхождения используются в «Нихон сёки» и без ссылки на них. Особенно интенсивное использование корейских источников характерно для правлений Кэйтай и Киммэй — временами складывается впечатление, что мы имеем дело не с историей Японии, а с историей Кореи, что, по всей видимости, свидетельствует: 1) о тесных взаимоотношениях Ямато с государствами Корейского полуострова; 2) о непосредственном участии корейских специалистов в составлении «Нихон сёки»; 3) об отсутствии исторических материалов для этого времени собственно японского происхождения, восполняемых за счет корейских источников.

Легко обнаруживаемый в этих материалах пиетет по отношению к Японии и ее правителям наводит на мысль, что материалы корейских источников были соответствующим образом препарированы и потому могут быть использованы для реконструкций реального исторического процесса с большой долей осторожности. Высказывается также мысль, что вышеназванные материалы были составлены корейскими переселенцами уже в самой Японии[80]. Если последовать этому предположению, т. е. фактически допустить, что составители этих памятников работали, вероятно, без наличия под рукой всех необходимых материалов, то станут более понятными те явные несообразности, которые обнаруживаются при сопоставлении данных «Нихон сёки» с «Самгук саги»[81].

Кроме того, составители «Нихон сёки» использовали (правда, в гораздо меньшем объеме) и китайские хроники («Вэй-чжи», «Хань-шу», «Хоухань-шу»), приводя содержащуюся в них информацию о Китае в качестве относящейся к самой Японии (см., например, Кэндзо:, 2-10-6; Киммэй, 28-0-0). Видимо, они стремились таким образом показать изоморфность японского строя жизни китайскому, поставить их в одну «весовую категорию», а также заполнить пустоты, возникающие на хронологической шкале ввиду отсутствия или же недостатка реальной исторической информации.

Особо следует обратить внимание на использование фразеологии, содержащейся в произведениях китайской исторической, философской и литературной традиций. Так, только в знаменитом «Уложении семнадцати статей» (Суйко, 12-4-3, 604 г.) используется по крайней мере пятнадцать таких произведений[82]. Подобное «украшательское» использование китайской письменной традиции было призвано сообщить самому своду большую авторитетность.

Как показали тщательные исследования японских текстологов, составители «Нихон сёки» наиболее активно использовали 100-томный труд Оуян Сю «Ивэнь-лэйдзюй» («Изборник изящной словесности», 642 г.), представляющий собой свод литературных образцов, употреблявшихся в произведениях до-танского времени. Что касается фразеологии до эпохи «Шести династий», то еще одним литературно-фразеологическим источником является «Вэнь сюань» Сяо Туна. Поэтому всегда следует иметь в виду, что скрытое цитирование в «Нихон сёки» того или иного китайского источника отнюдь не означает, что составители были знакомы с ним непосредственно.

Из китайских переводов буддийских сутр составители «Нихон сёки» пользовались «Сутрой золотого блеска» (яп. «Конко:мё:кё:», санскр. «Suvarnaprabhasottama-sutra») — последним, наиболее полным ее переводом, выполненным Ицэин (635–713). Следы знакомства с этой сутрой обнаруживаются в свитках XV–XXI[83].

Кроме вышеназванных источников, для составления «Нихон сёки» использовались, видимо, и другие, не идентифицированные современной исторической наукой. Часть из них скрывается под вполне неопределенной формулировкой, достаточно часто встречающейся в хронике: «в одной книге говорится, что…».

Какова надежность сообщаемой «Нихон сёки» информации (в Данном случае мы имеем в виду только «историческую» часть повествования)? В самом общем виде на этот вопрос мы отвечаем так: этот памятник представляет собой модель прошлого, исторического процесса, какими они виделись из VIII в., и потому он может быть квалифицирован как сочетание отчета о событиях, имевших место в действительности, и о представлениях, какими эти события могли (должны были) быть. В связи с этим чрезвычайно актуальной представляется проблема верифицируемости событий, о которых сообщает хроника. К сожалению, подавляющее большинство исследователей предпочитают обходить этот вопрос молчанием. И это понятно, ибо критерии верификации не могут считаться выработанными и по сей день. Может быть, основным из них может считаться сопоставление не слишком многочисленных данных, перепроверяемых по корейским и китайским источникам (слабая вовлеченность Японии в мировой исторический процесс, своеобразие историко-культурной ситуации на Дальнем Востоке замкнутость Китая прежде всего на собственных проблемах — создают и в дальнейшем значительные трудности для современного историка, вынужденного по преимуществу исходить исключительно из представлений японцев о самих себе). Если оценивать согласно этому критерию ситуацию в целом, то можно сказать, что достоверность сообщений «Нихон сёки» может служить предметом для обсуждения только начиная приблизительно с середины VI в. До этого вся хронология носит полулегендарный характер и может рассматриваться по преимуществу как материал для реконструкций исторического сознания начала VIII в.

Еще одним источником верификации изложения событий «Нихон сёки» теоретически могут служить данные археологии (эпиграфики), которые, как было показано, имеют пока что тенденцию к самовозрастанию. Однако эти данные и данные «Нихон сёки» отражают по преимуществу разные стороны бытия. Данные археологии и эпиграфики описывают реалии политической истории (что, собственно говоря, и является основным объектом изображения «Нихон сёки») в минимальной степени. Налицо, таким образом, тематический разрыв в объекте изображения разных типов источников. Однако для реконструкции институциональной истории эти три типа источников вполне могут дополнять друг друга. Для воссоздания же событий политической истории мы вынуждены исходить прежде всего из внутренней структуры самого текста свода. Последуем здесь вслед за Иноуэ Мицусада, предложившему концепцию членения текста «Нихон сёки», исходя из архитектоники построения источника[84].

Этот авторитетнейший исследователь считает возможным следующим образом подразделять первую половину текста «Нихон сёки».

1. От чисто мифологического повествования (свитки I–II) до правления Дзимму (правление Дзимму, согласно логике исследователя, примыкает к мифологическому циклу) — свиток III.

2. От правления Суйдзэй до Кайка (свиток IV). В данном отрезке текста повествовательный элемент сведен к минимуму — составители хроники ограничиваются почти исключительно генеалогией и датами смерти государей. Отмечая вероятную близость этого блока фактам, Иноуэ Мицусада однако свидетельствует, что имена правителей здесь носят модернизированный характер.

3. От Судзин до Суйнин (V–VI) и (частично) правление Кэйко: (VII). Иноуэ Мицусада не приводит критериев для выделения записей об этих правителях в отдельный «блок». Похоже, что им является нарастание повествовательного элемента по сравнению с предыдущими свитками.

4. Кэйко: (частично), Сэйму, Тю:ай, Дзингу: Ко:го: (VII–IX). Критерий выделения — явно легендарный элемент в повествовании (походы Ямато Такэру против племен кумасо и эдзо; экспедиция Дзингу: Ко:го: против Силла). Ни Ямато Такэру, ни Дзингу: Ко:го: не признаются исследователем реальными историческими фигурами.

5. От О:дзин до Кэндзо: и Нинкэн (X–XV), где повествование признается «за более или менее соответствующим историческим фактам», поскольку, в отличие от четвертого блока и раньше, здесь встречается меньше сообщении легендарного характера — жизнь Двора предстает в соответствующих реальному уровню развития государственности весьма скромных масштабах.

Не обсуждая достоинства и недостатки предлагаемой концепции, отметим, что она характеризует современное состояние как японистики, так и исторической науки (в частности, текстологии) в целом, которые пока что не сумели выработать надежных критериев определения истинности сообщаемого в древних источниках в случае отсутствия сопоставительных данных. Но даже наличие таких сопоставительных Данных совсем не обязательно может служить надежным средством верификации.

Весьма показательно в этом смысле сравнение отчетов с японской и с китайской стороны относительно суйской миссии, посланной ко двору Суйко в 608 г. Согласно «Нихон сёки» (Суйко, 16-8-12), в послании императора Ян-ди Суйко именовалась «императрицей» (буквально «дочерью Неба»). Суйская хроника, однако, ничего не говорит об этом послании, зато приводит слова Суйко, якобы сказанные ей послу: «Поскольку мы являемся варварами, живущими уединенно за морем, Мы замкнуты в своих границах, не видим других людей и не ведаем, что такое приличия и справедливость»[85].

Совершенно понятно, что оба сообщения подверглись основательной редакторской обработке: Ян-ди не мог назвать Суйко императрицей, употребив те же самые иероглифы, что и для обозначения китайского императора (это противоречило бы всей традиции геополитической мысли Китая), а Суйко вряд ли характеризовала свою страну таким самоуничижительным образом. Оба источника, однако, соглашаются в том, что такая миссия была действительно послана.

Таким образом, сопоставительный анализ синхронных памятников разных традиций также имеет свои ограничения. Попытаемся поэтому предложить новое направление исследований, которое можно было бы назвать «методом макрокультурной динамики». При этом мы исходили из предположения, что культуроформы обладают значительной степенью инерционности и потому не могут изменяться слишком быстро. В случае же попытки их целенаправленного реформирования местный культурный субстрат будет активно отторгать то, что не будет соответствовать внутренней логике его бытия и саморазвития. Поэтому каждое сообщение относительно того или иного события (явления) следует рассматривать не в качестве статического (изолированного), но динамического (в диахронном ряду информации по той же проблематике). При этом необходимо не только анализировать отдельные письменные памятники, феномены культуры, но попытаться посмотреть на них в их единстве. Поскольку «Нихон сёки» представляет собой продукт государственной идеологии VIII в., то следует рассмотреть его в контексте официальной идеологии VIII в. вообще и посмотреть, как быстро и в каком направлении она трансформировалась. При этом следует учитывать, что мифологическо-летописный свод был не просто некоторой моделью прошлого, но составной частью всеобъемлющего плана по реформированию всей жизни страны, т. е. созданию определенной концепции чаемого будущего.

Японское государство VIII в. (так называемый «период Нара») в современной историографии принято называть «государством, основанном на законах» (рицурё: кокка). И для этого существуют серьезные основания. Фактически провозгласив одной из своих основных целей создание высокоцентрализованного государства (когда всякое движение жизни в любой точке страны находится под неусыпным и безоговорочным контролем из Центра), японская правящая элита обратилась к китайскому опыту государственного строительства. Начало этого процесса, как уже неоднократно подчеркивалось, можно датировать приблизительно серединой VII в., когда были провозглашены указы, нацеленные на создание государственности, отвечающей китайским представлениям (надельное землепользование, строительство постоянной столицы, повсеместное создание сети почтовых дворов и т. д.). При этом мыслилось, что основным «программным» документом станут законодательные своды («Тайхо: рицурё:», 701 г.; «Ёро: рицурё:», 757 г.), в соответствии с письменным словом которых и должна была быть выстроена вся совокупность внутригосударственных отношений. С определенными модификациями эти законодательные своды были смоделированы по китайскому образцу.

Выполнение заложенной в сводах программы по централизации страны с неизбежностью сопровождалось осуществлением крупномасштабных проектов, что потребовало колоссального напряжения сил, аккумулировавшихся с помощью внеэкономических средств принуждения (трудовая повинность). Синдром гигантомании, начало которого можно уверенно датировать «курганным периодом» (III VI вв.), не был еще изжит. На этом пути поначалу были достигнуты достаточно серьезные успехи. Так, была воздвигнута столица Нара — колоссальный по своим масштабам для этого времени город. В этом городе был выстроен громадный буддийский храм То:дайдзи (самое крупное в мире сооружение из дерева), в «золотом павильоне» которого поместили 16-ти метровую бронзовую статую Вайрочаны (самая крупная бронзовая статуя в мире). Еще одним крупным проектом было издание ксилографическим способом 1 миллиона (видимо, наиболее массовый для всего мира и своего времени тираж) дхарани, каждый экземпляр которых был вложен в глиняную модель пагоды. В каждой из провинций согласно специальному указу был построен буддийский храм. Страна покрылась сетью дорог с расположенными на них почтовыми дворами. В школах чиновников осуществлялось планомерное и достаточно массовое обучение на основе классических китайских памятников философской, государственной, исторической, литературной мысли. Сама организация чиновничества представляла собой, согласно сводам, стройную иерархическую систему, скопированную с китайских образцов. Создавались исторические хроники и стихотворные антологии на китайском языке, призванные подчеркнуть высокую степень овладения японцами континентальной культурой. В столичном быту доминировала китайская одежда…

Главным инициатором всех этих проектов было государство и казалось, что Центр достиг очень высокой степени управляемости страной. Однако весьма скоро выяснилось, что реальный уровень экономического, политического, социального и культурного состояния не соответствует ни тем образцам, которые описывались в законодательных сводах, ни более конкретным планам по их осуществлению. Поэтому «иератический автопортрет государства» (законодательные своды) достаточно быстро стал дополняться чертами, более похожими на заказчика (и одновременно исполнителя) этих законов.

Пересмотр свода стал проводиться достаточно скоро. Первый из них относится к 706 г. (касался изменений ранговых наделов; «Сёку нихонги», Кэйун, 3-2-16). В 711 г. (Вадо:, 4-7-1) хроника «Сёку нихонги» сообщает, что «только один или два закона проводятся в жизнь; полное же осуществление невозможно», довольно наивно возлагая при этом вину на нерадивых чиновников.

Достаточно хорошо прослеживаемые по источникам изменения в законотворческой и текущей политике свидетельствуют в целом о реалистичной оценке постоянно изменяющейся ситуации и об отказе от осуществления тех проектов, которые требовали чрезмерных усилий (строительство То:дайдзи оказалось одним из последних проявлений «синдрома гигантомании»). С другой стороны, причинами невозможности исполнения планов можно считать давление местных культурно-социальных условий и обстоятельств. Так, на настоящий момент следует считать доказанным, что законодательные своды, состоящие из двух основных частей (рицу — «уголовный кодекс» и рё: — «гражданский кодекс») реально «работали» только во второй своей части, т. е. рё:. Что касается рицу, то на самом деле общество продолжало жить согласно нормам обычного права — фактически «уголовный кодекс» так и не был введен в действие, что свидетельствует о его изначальной утопичности, т. е. несоответствии местным реалиям.

Дрейф государства и общества в сторону более адекватной местным условиям модели проходил по следующим основным направлениям.

1. Земельные отношения. Основной «экономической» идеей законодательных сводов была система надельного землепользования с сохранением государственной собственности на землю. Однако с течением времени все большее количество земель переходило в частные руки с правом передачи по наследству: «жалованные» (давались за особые заслуги); земли синтоистских храмов и буддийских монастырей; целинные земли (с 743 г.). Начиная с 902 г. передел земель стал осуществляться один раз в двенадцать лет (согласно сводам, время между переделами должно было составлять шесть лет). Все это привело к концентрации пахотной земли в частных руках и подрыву экономической основы «государства рицурё:» — государственной собственности на землю. На смену пришла система поместного частного землевладения — сёэн.

2. Отношения между Центром и периферией. Территориальное деление страны включало в себя около 60 провинций и 600 уездов. В отличие от Китая, чиновники из Центра присылались только на должности Управителей провинций. Что касается уездов и сел, то на должности Управителей и старост всегда назначались только представители местной знати. В период Хэйан (IX–XII вв.) вместе с развитием поместного землевладения уезды фактически превращаются в вотчины и утрачивают свое значение в качестве административной единицы. Таким образом, Центр практически не был в состоянии обеспечить контрольные функции на административном микроуровне. Поскольку основная тяжесть сбора первичных данных (податное население, налоги и т. д.) лежала именно на уездах[86], то и наши совокупные знания о состоянии государственности после Нара (вплоть, пожалуй, до сёгуната Токугава) сильно уступают по своей точности, подробности и конкретности VIII в.

3. Армия. Пришлось распроститься и с мечтами о сильной армии. В начале VIII в. одна «часть» (гундан) формировалась 3–4 уездами. Реальной внешней угрозы не существовало; неоднократные пересмотры системы в сторону облегчения рекрутского бремени привели к тому, что в 792 г. оно было практически полностью ликвидировано (за исключением провинций Муцу, Дэва и Садо). В то же самое время личные дружины поместных владельцев имеют явную тенденцию к увеличению, что приводит в перспективе к кровавым междуусобным столкновениям.

4. Статус правителя. Самые серьезные изменения произошли и в статусе самого государя («императора», «сына Неба»). Если для VIII в. характерна концепция «сильного» и деятельного правителя (самым выдающимся из них был Сё:му), то в период Хэйан складывается политическая система доминирования рода Фудзивара, когда правитель продолжает оставаться верховным синтоистским жрецом, но его властные полномочия имеют постоянную тенденцию к сокращению. При этом подтверждает свою валидность более ранняя система управления, когда один из влиятельных родов является поставщиком жен для правителя, сыновья которых становятся «императорами», но действия которых в значительной степени контролируются их дядьями по материнской линии (так называемый авункулат; в VI–VII вв. такую роль играл род Cora).

5. Геополитическое положение. После ряда поражений японской экспедиционной армии на Корейском полуострове в середине VII в. Япония отказывается от проведения активной внешней политики, ставящей своей целью вмешательство в дела на континенте. Однако в это время она еще сохраняет живой интерес по отношению к континенту. Он был обусловлен как потребностью в новой информации (приобретение технологии государственного строительства, различных умений, навыков, знаний), так и заинтересованностью в «международном» признании.

Осуществляется регулярный обмен посольствами с Китаем и Силла, который, однако, вместе с нарастанием самодостаточности и интровертности культуры был довольно быстро прекращен (838 и 779 гг. соответственно).

6. Система образования и конкурсных экзаменов. Формально в Японии была воспринята китайская идея конкурсных экзаменов на занятие чиновничьих должностей. Однако на практике заложенная в ней потенция вертикальной мобильности оказалась выхолощенной. Все исследования показывают, что для детей чиновника 6-го ранга и ниже было практически невозможно достичь 3-го ранга — минимально высокий для занятия должности при Дворе. Продвижение по служебной лестнице в намного большей мере определялось происхождением, чем служебными заслугами. В значительной степени именно по этой причине в период Хэйан государственные школы чиновников сменяет домашнее образование. Получается, таким образом, что и вся система чиновничьего ранжирования, целиком заимствованная из Китая, утеряла свой первоначальный смысл и оказалась полностью предписанной.

Еще одним фактором, способствовавшим самогерметизации аристократии, было преодоленное ею давление служилой знати, основу которой составляли переселенцы из Кореи и Китая.

7. Дорожная инфраструктура. В VIII в. была создана сеть так называемых «государственных дорог» (кандо:), которая соединяла столицу со всеми основными регионами. По сравнению с будущими временами эффективность системы сообщений не вызывает сомнений. Это явилось одним из проявлений утери Центром значительной части своих полномочий, ослабления информационного обмена с периферией и контроля над ней.

8. Буддизм. Первая половина периода Нара проходит под знаком инкорпорирования буддизма в систему официальной идеологии. Однако с течением времени стало понятно, что только синтоизм с его системой сакральных генеалогий, уходящих своими корнями в мифологию, способен гарантировать традиционной аристократии уже занимаемое ею положение, зафиксировав социальную иммобильность. В связи с этим государственная поддержка буддизма становится намного слабее, происходит повторная актуализация всего синтоистского мифологическо-ритуального комплекса. Именно в это время (начало IX в.) происходит окончательное оформление синтоистского пантеона, что способствовало созданию абсолютно закрытых для посторонних элементов властных структур.

9. Пространство. В начале VIII в. японское государство и культура стремятся к расширению границ. Это находит свое выражение и в попытках продвижения на север Хонсю, и в сельскохозяйственном освоении новых земель, и в модусе описания пространства в письменных источниках (широкое употребление топонимов, локализуемых в различных частях страны, описание перемещения в пространстве тех или иных лиц).

В период Хэйан после отмены военной экспедиции на север в 805 г. планы по интеграции этого региона явно отходят на второй план, колонизации не проводится, отношения с обитателями этих мест — племенами эмиси — ограничиваются в основном принесением теми дани ко Двору. Исторические источники описывают по преимуществу пространство столицы и Двора, литературные — ограничивают свое видение тем пространством, которое физически доступно взгляду. Путешествия (во всяком случае как объект изображения) сходят на нет, активное развитие получает моделирование природы, приближаемой к дому (садово-парковое искусство).

10. Время. Государство рицурё: начиналось с письменного оформления Удовлетворявшей его концепции прошлого, имеющей своим формальным прототипом китайское летописание. Однако после того, как осознание Непререкаемой легитимности правящего рода прочно входит основным элементом в модель государственного устройства, потребность в ведении хроник отпадает. Вместо составлявшихся по указу правителя хроник те же указы предписывают теперь составление японоязычных антологий, акцентирующих идею циклического времени годового цикла[87].

11. Язык. Поскольку язык сам по себе является мощнейшим носителем вмонтированных в него культурных смыслов, то использование того или иного языка (или же соотношение нескольких) во многом определяет не только облик общества, но и его внутренние смыслы. Если VIII в. можно признать за время почти безраздельного господствования китайского письменного языка, то впоследствии его коммуникативные (а значит, и смыслопорождающие) функции имеют тенденцию к сокращению. Знаковым проявлением ее следует признать появление (возрождение) новых классов текстов в прозе и поэзии (японоязычные поэтические антологии, прозаические жанры, функционировавшие на японском языке), полностью игнорирующих «государственную» тематику в ее китайском понимании. Подобная же японизация общего строя жизни видна и в других областях культуры, доступных нашему видению (живопись, скульптура, архитектура, костюм и т. д.).

Вышеприведенные данные и аргументация показывают, что японское государство периода Нара (со всеми его атрибутами, включая летописание и законодательство) было в значительной степени конструктом волевой деятельности определенного и ограниченного круга лиц, а не следствием естественной эволюции. В связи с этим оболочка этого государства и его «чрево» отличались разительным образом. И если внешние проявления имели все признаки высокоцентрализованного государства современного (т. е. «китайского» типа), то реальные процессы адаптации и «переваривания» новых для общества идей, установлений и институтов привели совсем не к тем результатам, на которые рассчитывали творцы законодательных сводов в VIII в. и их коллеги-историки (задачей последних было, в частности, подвести аудиторию к осознанию «естественности» ввода в действие законодательных сводов). Они жили во времена максимальной информационной открытости страны и хотели построить империю, напоминающую по своей мощи, размаху и централизации Китай. В результате же их не слишком далекие потомки оказались в стране, где периферия вела жизнь от Центра вполне независимую, где власть «императора» была скорее номинальной, где вместо чаемой экстравертной культуры сформировалась в высшей степени интровертная, где большинство начинаний VIII в. приобрело не вполне узнаваемый вид. Начиная с этого времени «утопичность» как форма государственного сознания в значительной степени утрачивает свое значение.

Получается, таким образом, что проблема верифицируемости текста «Нихон сёки» (т. е. соответствия его историческим, политическим, социальным, культурным и иным реалиям), проблема, которая не находит удовлетворительного разрешения на основе синхронного анализа, может быть переведена в другую плоскость — соотнесения интенций правящей элиты и их воплощения — не на уровне непосредственного исполнения, а на уровне «ближней» исторической перспективы. Нам представляется, что такой подход (вкупе, разумеется, с традиционными методами анализа) обладает весьма значительной объяснительной силой.

Реальное состояние науки диктует и те проблемы, которая она ставит (а вернее, может поставить) перед собой. Мы попытались (по необходимости кратко) реконструировать тот культурно-исторический контекст, который сделал возможным появление мифологическо-летописного свода «Нихон сёки», а также показать, что реальное развитие страны вынуждает смотреть на этот текст как на продукт определенного типа сознания, многие установки которого определяются не всегда осознаваемым намерением выдавать желаемое за действительное.

От переводчиков

1. Перевод, в основном, выполнен по изданиям: Нихон сёки. Под ред. Сакамото Таро:, Иэнага Сабуро:, Иноуэ Мицусада, О:но Сусуму. Токио: Иванами, 1967. (Нихон котэн бунгаку тайкэй; Т. 67, 68); Нихон сёки: Свитки I–X / Под ред., коммент. Кодзима Н., Наоки К., Нисимия К., Куранака С., Мори М. Токио: Сегаккан, 1994. (Нихон котэн бунгаку дзэнсю; Т. 2); Нихон сёки / Под ред. Такэда Ю:кити. (Нихон котэн дзэнсё; Т. 1–6); Нихон сёки / Под ред. Иноуэ Мицусада. Токио: Тю:о: ко:ронся, 1987.

2. В передаче японских слов была применена транскрипция, более или менее соответствующая древнеяпонской фонетике; та же транскрипция использована переводчиками и в их предыдущей совместной работе над 2-м и 3-м свитками «Кодзики». Обращаем внимание читателей, что имена одних и тех же богов и персонажей в ряде случаев в «Нихон сёки» записаны другими иероглифами, чем в «Кодзики», в результате чего возникает и разница в произношении этих имен (не очень, впрочем, существенная, и, по большей части, имена возможно опознать как идентичные).

Современная фонетическая транскрипция использована, как исключение, в названиях элементов шестидесятилетнего цикла, единицах измерения, а также в китайских чтениях посмертных имен правителей и девизов правления. В последнем случае знак «:» означает долготу предшествующей гласной.

3. Примечания, сделанные к тексту средневековыми переписчиками, набраны в тексте свитков мелким шрифтом. В цитатах из источников, приводимых, в основном, в комментариях к I–XVI свиткам, такие пояснения оформлены в круглых скобках.

4. В квадратные скобки помещены добавления переводчиков, вставляемые для прояснения лексических и синтаксических эллипсов оригинала.

В соответствии с японской комментаторской традицией текст разбит на условные главы; их заголовки, отсутствующие в тексте оригинала, также представляют собой вставки поздних исследователей и поэтому заключены в квадратные скобки. В целом разбиение перевода на главы соответствует принятому в японской текстологической традиции, лишь в отдельных случаях нам показалось уместным сделать более подробное деление.

5. Оформление имен и титулов в 1-м и 2-м томах незначительно различается — имеется в виду употребление дефисов, разбивание длинных имен на части, использование заглавных букв. Причина этого разнобоя — не ошибка редактора, а неодинаковая трактовка имен и их фрагментов у разных переводчиков памятника.

* * *

Авторы приносят глубокую благодарность за неоценимую помощь в работе над переводом Л.Р. Концевичу и Г.А. Ткаченко. Переводчик свитков I–XVI выражает также глубокую признательность за консультации и советы японским коллегам — Масимо Ацуси, Мацумаэ Такэси, Наканиси Сусуму, Окада Сэйдзи, Окамото Акиёси, Усуи Сатико, Уэяма Сюмпэй, Ямаори Тэцуо, а также Международному Центру по изучению японской культуры (International Research Center for Japanese Studies, г. Киото), в рамках которого была выполнена большая часть работы.

Авторы выражают также искреннюю признательность Фонду Сороса и Японскому Фонду за финансовую поддержку, оказанную ими в процессе работы над рукописью и ее изданием.

Нихон сёки

Свиток I

Эпоха богов

Верхний раздел[88]

1. Разделение Неба-Земли и триада богов.

В древности, когда Небо-Земля были не разрезаны и Инь-Ян не были разделены[89], мешанина [эта] была подобна куриному яйцу[90], темна и содержала почку.

И вот, чистое-светлое истончилось-растянулось и стало Небом, а тяжелое-мутное[91] удержалось-застряло и стало Землей.

[Стало так потому, что] соединение-свертывание тонкого и превосходного происходит легко, сгущение-затвердевание тяжелого и мутного — трудно.

Поэтому сначала установилось Небо, а Земля сделалась потом. И тогда между ними родились[92] божества.

Говорят, что в начале, когда [происходило] разделение [Неба-Земли], страна-твердь плавала и двигалась, как плавает на поверхности воды играющая рыба.

И тогда между Небом и Землей возникло нечто. По форме оно напоминало почку тростника. И оно превратилось в божество. Имя его — Куни-но токо-тати-но микото[93].

Если выражают высшее почтение, то пишется иероглиф сон. В остальных случаях используется иероглиф мэй. И то, и другое [по-японски] читается микото. Далее всюду следовать тому же[94].

Затем [появился] Куни-но сатути-но микото[95]. Затем — Тоё-кумуну-но микото[96]. Вместе — три божества.

Небесное Дао изменяется само по себе. Потому эти божества установились как чисто мужские[97].

<1.1>. В одной книге сказано: когда впервые разделялись Небо-Земля, в пустоте было нечто. Форму его трудно описать. Внутри него пребывало божество, ставшее-родившееся само по себе. Имя его — Куни-но токо-тати-но микото. Еще именуют [его] Куни-но соко-тати-но микото[98].

Затем — Куни-но сатути-но микото. Еще [его] именуют Куни-но сатати-но микото[99].

Следующий — Тоё-куни-нуси-но микото. Еще [его] именуют Тоё-кумуну-но микото. Еще именуют Пако-кунино-но микото. Еще именуют Мино-но микото[100].

<1.2>. В одной книге сказано: в древности, когда страна была молода и Земля была молода, носилось [по воде] и плавало нечто вроде плавающего жира. В это время в центре страны родилось нечто. Формой подобно ростку, выходящему из почки тростника. Из него стало-родилось божество. Имя [его] — Умаси-асикаби-пикоди-но микото[101]. Следующий — Куни-но токотати-но микото. Следующий Куни-но сатути-но микото.

<1.3>. В одной книге сказано: когда Небо-Земля были перемешаны, изначально было божество-человек, имя [его] было Умаси-асикаби-пикоди-но микото. Следующий — Куни-но токотати-но микото.

<1.4>. В одной книге сказано: когда впервые разделились Небо-Земля, были божества, совместно впервые родившиеся. Имя [первого] — Куни-но токотати-но микото. Следующий — Куни-но сатути-но микото. Еще сказано: имена богов, родившихся на Равнине Высокого Неба, Такамагапара, — Амэ-но минака-нуси-но микото[102], следующий — Таками-мусупи-но микото, следующий — Каму-мимусупи-но микото[103].

<1.5>. В одной книге сказано: когда Небо-Земля еще не родились, они были подобны облаку, плавающему по морю и не обретшему места, к чему прикрепиться корнями. Внутри родилось нечто, подобно тому, как впервые выходит из жижи тростниковая почка. И вот, оно превратилось в человека. Имя его — Куни-но токотати-но микото.

<1.6>. В одной книге сказано: когда Небо-Земля впервые разделились, существовало нечто. Было оно подобно тростниковой почке и становилось-рождалось в центре Неба. Из него произошло божество, имя [его] — Ама-но токотати-но микото. Следующий — Умаси-асикаби пикоди-но микото. И еще было нечто. Было оно похоже на плавающий жир и родилось-становилось в центре Неба. Ставшее из него божество именуется Куни-но токотати-но микото.

2. Восемь пар богов.

Затем поочередно появлялись боги: Упидини-но микото, Супидини-но микото[104].

Еще их именуют Упидинэ-но микото, Супидинэ-но микото.

Затем [еще] являлись боги: Опо-тоноди-но микото (в одном [толковании] сказано: его зовут Опо-тонобэ), Опо-томабэ-но микото[105].

Ещё их именуют Опо-тома-пико-но микото, Опо-тома-пимэ-но микото. Еще именуют Опо-тома-ди-но микото, Опотома-бэ-но микото.

Затем [еще] являлись боги: Омодару-но микото[106], Касиконэ-но микото[107].

Еще [ее] именуют Ая-касиконэ-но микото. Еще именуют Иму-касики-но микото. Еще именуют Аво-касикинэ-но микото. Еще именуют Ая-касики-но микото.

Затем [еще] явились боги: Изанаки-но микото, Изанами-но микото[108].

<2.1>. В одной книге сказано: эти два божества — дети Аво-касикинэ-но микото.

<2.2>. В одной книге сказано: Куни-но токотати-но микото породил Ама-но кагами-но микото. Ама-но кагами-но микото породил Амаёроду-но микото[109]. Амаёроду-но микото породил Аванаги-но микото[110]. Аванаги-но микото породил Изанаки-но микото.

3. Семь поколений богов.

И вот, всех вместе стало восемь[111] божеств. Пути Неба [Ян, мужского начала] и Земли [Инь, женского начала] претерпевают превращения во взаимном переплетении. Поэтому произошли эти мужчины и женщины. От Куни-но токотати-но микото до Изанаки-но микото и Изанами-но микото насчитывают семь[112] поколений эпохи богов.

<3.1>. В одной книге сказано: боги, впервые рожденные в виде мужчины или женщины, были Упидини-но микото и Супидини-но микото. Затем Туно-купи-но микото, Ику-купи-но микото[113]. Затем Омодару-но микото, Касиконэ-но микото. Затем Изанаки-но микото, Изанами-но микото.

4. Священный брак Изанаки-Изонами на острове Оногоро-сима и рождение Великой Страны Восьми Островов.

Изанаки-но микото, Изанами-но микото, став на Небесном Плывущем Мосту, друг с другом совет держали и рекли: «А нет ли там, на дне, страны?»

И вот, взяли Небесное Яшмовое Копье, опустили его и пошевелили им. И нащупали они синий океан. Капли, падавшие с острия копья, застыли и образовался остров. Имя ему дали Оногоро-сима[114].

Два божества тогда спустились на этот остров и восхотели, заключив брачный союз, порождать земли страны.

Вот, на острове Оногоро-сима воздвигли они Священный Столп Середины Страны, и Бог-мужчина обошел его слева, Богиня-женщина справа. Обошли они порознь Священный Столп Страны и встретились лицом к лицу. И тогда Богиня-женщина заговорила первой и рекла: «О, радость, — встретиться с прекрасным юношей», — так рекла.

Бог-мужчина, недовольный, изрек: «Ведь я — мужчина. По закону я первым и должен говорить. Почему же, наоборот, женщина заговорила раньше? Это дурное предзнаменование. Поэтому надо обходить вокруг наново»[115].

И вот, два божества снова [пошли вокруг Столпа] и снова встретились. На этот раз Бог-мужчина заговорил первым и рек: «О, радость — встретиться с прекрасной девой!» — так рек.

И вот он спросил у Богини-женщины: «Есть у тебя в теле такое место, которое создано?» Она отвечала: «В моем теле есть место — исток женского», — так рекла. Бог-мужчина рек: «В моем же теле есть место исток мужского. Я желаю соединить место-исток моего тела с местом-истоком твоего тела», — так рек. И тогда мужчина и женщина впервые соединились и стали мужем и женой.

Когда пришло время родов, сначала родилась плацента, именуемая остров Апади. Это место не радовало душу. Потому назвали его остров Апади. Затем [родился остров] Опо-ямато-но сима.

Эти иероглифы читаются Ямато.

Потом [они] породили остров Тоё-акиду-сима. Потом породили Иё-но путана-но сима. Затем породили Тукуси-но сима. Затем породили двойню Оки-но сима и Садо-но сима. Бывает, что обычные люди рождают двойню, так вот именно это послужило образцом [для людей]. Затем они породили Коси-но сима. Затем породили Опо-сима. Затем породили Киби-но косима. Отсюда впервые произошло название — Великая Страна Восьми Островов — Опо-я-сима. Затем — Ту-сима, Иса-но сима и там-сям мелкие острова; все они образовались при затвердевании пены соленого прилива. Говорят также, что они образовались от пресной водяной пены[116].

В одной книге сказано: Небесные боги обратились к Изанаки-но микото и Изанами-но микото, говоря: «Есть страна Тучной Тростниковой Равнины Богатых Колосьев тысячи плодородных осеней. Отправляйтесь туда и ею управляйте», — так рекли и пожаловали Небесное Яшмовое Копье.

Два бога, встав на Небесном Плывущем Мосту, стали тыкать копьем, нащупывая землю. И вот, когда они, помешав синее море, вынули [копье], с его острия скатились соленые капли и, светившись, стали островом. Зовут его Оногоро-сима.

Два божества спустились на этот остров и воздвигли Дворец в восемь мер[117]. И еще воздвигли Небесный Столп.

[Тогда] Бог-мужчина спросил у Богини-женщины: «Какая часть в твоем теле создана?» Богиня-женщина рекла в ответ: «В моем теле есть одно такое место, именуемое истоком женского, которое создано», — так рекла. Бог-мужчина сказал: «В моем же теле есть одно такое место, именуемое истоком мужского, которое создано. Желаю я соединиться истоком мужского в моем теле с истоком женского в твоем теле», — так лишь сказал.

И вот, дали они обет обойти Небесный Столп, и Бог-мужчина рек: «Ты обходи слева. Ну а я пойду как раз справа». И вот, расставшись, стали они обходить [вокруг Столпа] и повстречались. Богиня-женщина тут раньше заговорила и молвила: «Ах, какой прекрасный юноша!» Бог-мужчина на то ответил, сказав: «Ах, какая прекрасная дева!» И вот, соединившись как муж и жена, породили они прежде всего дитя-пиявку Пируко[118]. Посадили [они Пируко] в камышовую ладью и пустили плыть [по воде][119]. Затем породили остров Апа-но сима. Он тоже не включается в число [их] детей[120].

Тогда они вернулись, поднялись на Небо и обо всем как есть поведали [Небесным богам]. Стали боги Небесные гадать грузным гаданием[121]. И вот, рекли им в наставление: «Стало быть, раньше всего была речь женщины? Возвращайтесь туда снова». И вот, час и день определив гаданием, они с Неба спустились.

И снова двое божеств стали обходить Столп. Бог-мужчина пошел слева, Богиня-женщина — справа, и уж на этот раз, когда они встретились, он заговорил первым и рек: «Ах, какая прекрасная дева!» Богиня-женщина после [этих слов] отвечала: «Ах, какой прекрасный юноша!» И вот, они построили такой же дворец, стали в нем жить и родили дитя. Его имя остров Опо-ямато-тоё-акиду-сима. Затем — Иё-но путана-но сима. Затем — Тукуси-но сима. Затем — Оки-но митуго-но сима. Затем — Садо-но сима. Затем — Коси-но сима. Затем — Киби-но сима. Потому и зовут [эту страну] Великой Страной Восьми Островов.

<4.2>. В одной книге сказано: Изанаки-но микото, Изанами-но микото, два божества, стоя посреди дымки Небесной[122], рекли: «Хотим найти страну», — и вот стали искать, опуская копье и шаря им, и нашли остров Оногоро-сима. Тогда они подняли копье и, возрадовавшись, сказали: «Как хорошо! Тут есть страна», — так рекли.

<4.3>. В одной книге сказано: Изанаки-Изанами, два божества, на Равнине Высокого Неба пребывая, рекли: «В самом ли деле есть страна?» — и, взяв Небесное Яшмовое Копье, нащупали остров Оногоро-сима.

<4.4>. В одной книге сказано: Изанаки-Изанами, два божества, посовещавшись, рекли: «Имеется нечто, подобное плавающему жиру. Нет ли в нем страны?» — и, взяв Небесное Яшмовое Копье, стали им шарить и образовали остров. Имя ему наречено было Оногоро-сима.

<4.5>. В одной книге сказано: сначала заговорила Богиня-женщина и рекла: «Ах, какой прекрасный юноша!» И вот, поскольку Богиня-женщина заговорила первой, было это неблагоприятно, и [они вновь] начали обходить вокруг.

Вот, первым заговорил Бог-мужчина и рек: «Ах, какая прекрасная дева!» И тогда решили они соединиться, но не знали, как это сделать. А туг как раз случились трясогузки, они подлетели и стали трясти головками и хвостиками. Два божества, глядя на них, научились [этому] и узнали Путь соединения.

<4.6>. В одной книге сказано: два божества, заключив союз мужчины и женщины, сначала породили плаценту: острова Апади-но сима и Апа-но сима, потом остров Опо-ямато-тоёакиду-сима. Потом остров Иё-но сима. Потом — Тукуси-но сима. Потом Оки-но сима и Садо-но сима, два острова-близнеца. Затем — остров Коси-но сима, потом Опо-сима, потом Ко-сима.

<4.7>. В одной книге сказано: прежде всего они породили остров Апади-но сима. Затем Опо-ямато-тоё-акиду-сима. Затем остров Иё-но путана-но сима. Затем — остров Оки-но сима, затем остров Садо-но сима. Затем остров Тукуси-но сима. Затем — остров Ики-но сима. Затем остров Ту-сима.

<4.8>. В одной книге сказано: остров Оногоро-сима был плацентой, и родился остров Апади-но сима. Затем — остров Опо-ямато-тоёакиду-сима. Потом — остров Иё-но путана-но сима, потом остров Тукуси-но сима, потом остров Киби-но косима, потом острова-близнецы Оки-но сима и Садо-но сима. Затем остров Коси-но сима.

<4.9>. В одной книге сказано: остров Апади-но сима был плацентой, родился же остров Опо-ямато-тоё-акиду-сима. Затем остров Апа-но сима. Затем Иё-но путана-но сима. Затем остров Оки-но митуго-но сима.

Затем остров Садо-но сима. Затем остров Тукуси, затем Киби-но Ко-сима, затем Опо-сима.

<4.10>. В одной книге сказано: Богиня-женщина заговорила первой и рекла: «Ах, какой прекрасный юноша!» И вот, взяв за руки Бога-мужчину, заключила с ним союз мужчины и женщины, и родился остров Апади-но сима. Затем — ребенок-пиявка Пируко.

5. Рождение Аматэрасу, Тукуеми и Сусаново.

Затем они породили море. Затем реки, затем горы. Затем предка деревьев Кукуноти[123]. Затем [женщину-]предка трав Кая-но пимэ. Еще именуют [ее] Нотути[124].

И вот Изанаки-но микото, Изанами-но микото, посовещавшись, рекли: «Мы уже породили Великую Страну Восьми Островов, а также горы, реки, травы и деревья. Почему же не породить нам хозяина Поднебесной?» И вот вместе породили они божество Солнца. Именуется оно Опо-пирумэ-но мути.

В одной книге сказано: именуется Аматэрасу-опо-ками. Еще в одной книге сказано: именуется Аматэрасу-опо-пирумэ-но микото[125].

Это дитя излучало восхитительное сияние и светило во всех шести направлениях. Тогда два божества возрадовались и рекли: «Хоть уже многих отпрысков мы породили, но еще не было такого чудесного и поразительного дитяти. Не должно ей долго оставаться в сей стране. Самим нам надлежит послать ее на Небо и возложить на нее дела Неба», — так рекли.

А в те времена Небо-Земля еще не были разведены и находились недалеко [друг от друга]. И вот по Столпу Небесному отправили ее на Небо.

Затем [они] породили божество Луны.

В одной книге сказано: именуется оно Тукуюми-но микото, Тукуёми-но микото[126].

Сияние его было восхитительным, [но] уступало Солнцу. Назначено ему было управлять [Небом], помогая Солнцу, и вот его тоже отправили на Небо.

Затем родили Пируко. До трех лет он не был способен стоять на ногах. Тогда поместили его на Небесный Корабль из дерева каменной камфоры и пустили плыть по воле ветра.

Затем породили Сусаново-но микото.

В одной книге сказано: именуется Каму-сусаново-но микото, Пая-сусаново-но микото[127].

Это божество гневливое и неистовое. И еще было у него обыкновение — непрестанно рыдать. От этого народ страны во множестве умирал преждевременной смертью. И еще зеленые горы стали сохнуть.

И тогда два божества, его отец и мать, так рекли Сусаново: «Ты беспутен. Потому не должно тебе управлять миром. Отправляйся-ка ты на самом деле подальше, в Нэ-но куни, Страну Корней»[128], — так рекли и в конце концов его изгнали.

<5.1>. В одной книге сказано: Изанаки-но микото рек: «Хочу я породить чудесное дитя, которое будет править Обиталищем»[129], — и взял в левую руку зеркало из белой меди, [зеркало же] превратилось в божество. Его именуют Опо-пирумэ-но микото.

Потом он взял зеркало из белой меди в правую руку, и оно превратилось в божество. Его именуют Тукуюми-но микото.

Еще он повертел головой, оглянулся и в мгновение ока возникло божество. Его именуют Сусаново-но микото.

И вот, Опо-пирумэ-но микото и Тукуюми-но микото оба по природе своей сияющие и прекрасные. Поэтому [боги пожелали], чтобы они освещали Небо-Землю. Сусаново-но микото по природе своей был пристрастен к вреду и разрушениям. Поэтому его спустили вниз, чтобы он управлял Страной Корней.

<5.2>. В одной книге сказано: Солнце-Луна были уже рождены. Затем был рожден Пируко. Это дитя достигло уже трех лет, но все не умело стоять на ногах. Вначале, когда Изанаки-Изанами обходили вокруг Столпа, Богиня-женщина первой вознесла радостные слова. А это расходилось с Законом Мужского-Женского. И тут родилось дитя-пиявка Пируко.

Затем был рожден Сусаново-но микото. Это был бог, дурной по природе, любил он беспрестанно плакать и гневаться. От этого народ страны во множестве умирал, зеленые горы засыхали.

И вот, его отец и мать повелели: «Думаем мы, что если ты станешь править этой страной, то причинишь много вреда и разрушений. Посему надлежит тебе ведать крайней и отдаленной Страной Корней».

Потом [они] породили Птичий Каменный Корабль из камфорного древа. И, поместив на этот корабль Пируко, пустили плыть по воле потока.

Потом породили божество огня Кагутути[130]. И из-за Кагутути Изанами опалила лоно и скончалась. И вот, умирая и лежа ничком, она родила божество земли Панияма-пимэ и божество воды Мидупа-но мэ[131].

Тогда Кагутути взял в жены Панияма-пимэ, и они породили Ваку-мусупи. Из головы этого божества произошли шелковичные черви и тутовые деревья. Из его пупка произошли пять видов злаков[132].

<5.3>. В одной книге сказано: Изанами-но микото, рождая Помусупи-но микото, из-за этого дитяти обожглась и совершила божественный уход наверх. И еще говорится — божественно покинула. Когда она еще собиралась совершить божественный уход, то родила божество земли Панияма-пимэ, а также родила Небесную Тыкву[133].

<5.4>. В одной книге сказано: когда Изанами-но микото собиралась родить божество огня Кагутути, то в агонии горела и мучилась. И от того ее тошнило. Из этого произошло божество. Имя его — Канаяма-пико. Потом она помочилась. [Из этого] произошла богиня. Имя ее — Мидупа-но мэ. Затем [Изанами] испражнилась. [Из этого] произошла богиня. Имя ее — Панияма-пимэ.

<5.5>. В одной книге сказано: Изанами, рождая божество огня, обожглась и совершила божественный уход. Похоронили ее в селении Арима в Кумано, в стране Ки. По обычаю той местности божество это славят цветами в пору цветения. А также славят барабанчиками, флейтами и флажками, распевая и танцуя[134].

<5.6>. В одной книге сказано: Изанаки-но микото, Изанами-но микото совместно породили Великую Страну Восьми Островов, и после этого Изанаки-но микото сказал: «В стране, которую мы породили, ничего нет, кроме утреннего тумана, и исполнена она ароматов».

И от его дыхания, когда он стал дуть, произошло божество. Имя его — Синатобэ-но микото. Еще его зовут Синатупико-но микото. Это божество ветра[135].

Еще одно дитя, рожденное, когда [божества] были голодны, зовется Ука-но митама-но микото[136].

А рожденных ими богов морской равнины именуют Вататуми-но микото, Детьми-Властелинами именуют[137].

Богов гор зовут Яматуми-но микото[138].

Богов проливов именуют Пая-акитупи-но микото[139].

Богов деревьев именуют Кукуноти.

Божество земли именуют Паниясу-но ками.

После этого они породили все десять тысяч вещей. Когда дошло до рождения бога огня Кагутути, его матушка Изанами, опалившись преставилась. Тогда Изанаки-но микото, предавшись горю, рек: «Неужто всего за одно дитя мне пришлось отдать мою возлюбленную младшую сестру!» Горевал он, ползая у ее изголовья, стенал и рыдал слезы его упавшие стали божеством. Это и есть богиня, пребывающая в Кономото, в Унэво. Ее именуют Накисапа-но мэ-но микото[140].

И вот наконец выхватил [Изанаки-но микото] меч в десять пястей[141] длиной, которым был препоясан, и рассек Кагутути на три части. Каждая из них стала божеством.

Стало так — та кровь, что стекала с лезвия меча, превратилась в груду из пяти сотен священных камней. Это и есть предок бога Путунуси-но ками[142].

А кровь, стекавшая с рукояти, хлынула [потоком] и тоже стала божеством. Его именуют Мика-паяпи-но ками[143]. Затем [последовал] Пи-но паяпи-но ками[144]. Этот Мика-паяпи-но ками — предок Такэ-микадути-но ками[145]. Еще сказано: [был] Мика-паяпи-но микото, затем Пи-но паяпи-но микото. Затем Такэ-микадути-но ками.

А кровь, стекавшая с острия, хлынула [потоком] и тоже стала божеством. Его именуют Ипасаку-но ками. Затем — Нэсаку-но ками[146]. Затем — Ипа-туту-но во-но микото. В одной [книге] сказано: бог Ипа-туту-но во-но микото и богиня Ипа-туту-но мэ-но микото[147].

А кровь, падавшая с основания меча, хлынула [потоком] и тоже стала божеством. Его именуют Кура-оками. Затем — Кура-яматуми. Затем — Кура-митупа[148].

Потом же Изанаки-но микото, отправившись вслед за Изанами-но микото, вошел в страну Ёмотукуни[149] и, нагнав [Изанами], говорил с нею.

И Изанами-но микото рекла: «Повелитель, муж мой, отчего пришел ты так поздно? Я уже прикоснулась к очагу, [где готовят] пищу. Сейчас же я буду почивать. Прошу, не гляди на меня».

Изанаки-но микото не послушался и украдкой вынул запретный гребень, отломил от него [крайний зубец] Мужской Столп, всмотрелся, держа его как факел, [и увидел, что Изанами] вся в гнойных нарывах и [в теле ее] копошатся черви.

Ныне из-за этого существует запрет: люди этого мира избегают ночью зажигать [только] один светильник и ночью выбрасывать гребень.

Тогда Изанаки, сильно изумившись, рек: «Я, сам того не ведая, попал в страну уродства и скверны», — и тут же пустился бежать обратно.

Тогда Изанами-но микото, разгневавшись, рекла: «Зачем ты не сдержал данной тобой клятвы и заставил меня устыдиться?» И тогда послала она восемь ведьм страны Ёмотукуни (в одной [книге] сказано: восемь писамэ), чтобы те догнали и задержали его. Тогда Изанаки-но микото обнажил меч и стал на бегу размахивать им за спиной.

Затем сбросил свой черный головной убор из плюща. Плющ сразу же превратился в виноград. Ведьмы заметили [этот виноград], начали собирать и есть. А когда доели, снова пустились в погоню.

Тогда Изанаки-но микото бросил священный гребень. Гребень тут же превратился в ростки бамбука. Ведьмы, как прежде, стали их выдергивать и поедать. А когда доели, то опять пустились в погоню. И опять стали догонять Изанаки-но микото. А он к этому времени уже достиг склона Ёмо-ту-пирасака[150].

В одной [книге] сказано: Изанаки-но микото тогда направился к большому дереву и пустил струю. [Струя] тут же превратилась в огромную реку. Пока ведьмы страны Ёмо-ту-куни собирались перебраться через эту влагу, Изанаки-но микото уже добрался до склона Ёмо-ту-пирасака, так сказано. И тогда он перегородил путь через этот склон скалой, которую может сдвинуть лишь тысяча человек, встал лицом к Изанами и произнес слова заклятия, разрывающие брачный союз.

На это Изанами-но микото рекла: «Супруг мой возлюбленный, раз ты так говоришь, то я буду душить в день по тысяче человек среди народа той страны, которой ты правишь». Изанаки-но микото в ответ ей рек: «Возлюбленная моя супруга, если ты так говоришь, то я буду рождать в день по полторы тысячи человек».

А потом рек: «Дальше [этой границы] не ступай», — и бросил [на землю] свой посох. [Этот посох] именуют Фунато-но ками[151]. А еще бросил свой пояс. Его именуют Нагатипа-но ками[152]. А еще бросил свою накидку. Ее именуют Вадурапи-но ками[153]. А еще бросил свои штаны. Их именуют Акигупи-но ками[154]. А еще бросил свою обувь. Ее именуют Тисики-но ками[155].

А камень, который загораживает вход в Ёмо-ту-пирасака (это не какое-нибудь особое место, а именно склон Ёмо-ту-пирасака — так называется, когда видишь перед собою смерть, и дыхание прерывается), — камень этот называется Ёмидо-ни-саяримасу опо-ками. Еще именуется Тикапэси-но опо-ками[156].

Вот, возвратился Изанаки-но микото и, досадуя, сказал так: «Я только что побывал в месте уродливом и грязном. Так что теперь намерен совершить очищение тела от скверны»[157].

Отправился он в дорогу и достиг равнины Апаки, что в местности Татибана у Водо, что в Пимука, в стране Тукуси. Там и совершил очищение.

Перед тем же, как его совершать, произнес он заклятие котоагэ, «поднятие слов»[158]: «Верхние воды очень сильны, нижние воды очень слабы», — так рек и совершил очищение в средних водах. От этого родился бог, имя его — Ясо-магатупи-но ками[159]. Тогда, желая выпрямить этого искривленного бога, он породил [другого] бога, имя ему — Каму-напопи-но ками. Затем — Опо-напопи-но ками[160].

И тогда [Изанаки] погрузился на дно морское и [снова] совершил очищение. И от этого родилось божество, имя ему — Сокоту-вататуми-но микото. Затем — Соко-туту-но-во-но микото.

И тогда он нырнул в середину прилива и совершил очищение. От этого родилось божество, имя ему — Нака-ту-вататуми-но микото. Затем [он породил] Нака-туту-но-во-микото.

И тогда он выплыл в верхние воды прилива и совершил очищение. От этого родилось божество, имя ему — Упа-ту-вататуми-но микото. Затем Упа-туту-но во-но микото. Всего девять столпов. Эти Соко-туту-но во-но микото, Нака-туту-но во-но микото и Упа-туту-но во-но микото и есть Великое божество Суминоэ[161].

Соко-ту-вататуми-но микото, Нака-ту-вататуми-но микото и Упа-ту-вататуми-но микото — боги, почитаемые мурази Адуми.

Затем [Изанаки] промыл левый глаз. От этого родилось божество, имя ему — Великая богиня Аматэрасу-опо-ками. Затем промыл правый глаз. От этого родилось божество, имя ему — Тукуёми-но микото. Затем Промыл нос. От этого родилось божество, имя ему — Сусаново-но микото. Всего три божества.

После этого Изанаки-но микото назначил трем своим детям деяния, рекши так: «Великая богиня Аматэрасу пусть ведает Великой Равниной Неба. Тукуёми-но микото пусть ведает восемью сотнями приливов на Равнине Голубого Моря. Сусаново-но микото пусть ведает Поднебесной», — так рек.

А Сусаново-но микото к тому времени стало уж немало лет, и борода у него отросла в восемь кулаков длиной, но Поднебесной он не правил и непрерывно рыдал и горевал. Спросил его тогда Изанаки-но микото: «По какой причине ты непрестанно плачешь?». В ответ ему [Сусаново-но микото] сказал: «Хочу я отправиться к своей матушке, в Страну Корней, вот и плачу», — так сказал. Возненавидел его Изанаки-но микото и рек: «Вот и отправляйся, куда сердце велит», — так рек и изгнал его.

<5.7>. В одной книге сказано: Изанаки-но микото обнажил меч, зарубил Кагутути и рассек его на три части. Первая часть стала богом Икадути-но ками[162], еще часть — богом Опо-яматуми-но ками, еще часть — Така-о-ками.

Еще сказано: когда он зарубил Кагутути, из того пролилась кровь и окрасила груды из пяти сотен священных камней в восьми десятках Небесных рек. И от этого родилось божество. Имя ему — Ипа-саку-но ками. Затем — Нэсаку-но ками. Его сын — Ипа-тугу-но-во-но ками. Затем [родилась] Ипа-тугу-но-мэ-но ками. Ее сын — Путунуси-но ками.

<5.8>. В одной книге сказано: Изанаки-но микото зарубил Кагутути-но микото и рассек его на пять частей. Все они, каждая сама по себе, превратились в горных божеств. Одна — голова — стала богом Опо-яма-туми. Вторая — туловище — богом Нака-туми. Третья — руки — Па-яма-туми. Четвертая — поясница — богом Масака-яма-туми. Пятая — ноги — богом Сики-яма-туми[163].

И в это время [из Кагутути] хлынула кровь и окрасила груды камней, а также деревья и травы. Так что деревья и травы, а также мелкая галька родственны между собой, ибо включают в себя огонь.

<5.9>. В одной книге сказано: Изанаки-но микото, восхотев видеть свою [младшую сестру-] супругу, отправился в могари[164]. И Изанами-но микото вышла ему навстречу как живая и разговаривала с ним.

И вот, рекла она Изанаки-но микото: «Мой супруг-хозяин, просьба у меня к тебе, чтобы ты на меня не смотрел», так рекла[165]. Договорила и тут же внезапно стала невидима.

А в то время уже стемнело. Изанаки зажег светильник и поглядел. [Увидел он, что] тело Изанами распухло и стало огромным, а сверху на нем — духи-громовики. Изанаки-но микото в испуге бросился бежать обратно. Тогда громовики вскочили и кинулись вслед.

Попалось ему по дороге персиковое дерево. Спрятавшись под тем деревом, Изанаки-но микото сорвал персик и метнул его в громовиков. Все они тут же отступили и убежали. Отсюда идет обычай изгонять чертей с помощью персика[166].

Изанаки-но микото тогда бросил ветвь [персикового дерева на землю] и рек: «Отсюда громовикам дальше пройти будет нельзя».

[Эту ветку] именуют Пунато-но ками. А имя этого дерева — Кунато-но сапэ-но ками[167].

А эти духи, именуемые Я-куса-но икадути, «громовики восьми видов», — те, что были у нее на голове, зовутся Опо-икадути, те, что на груди, — По-но икадути, те, что на животе, — Тути-но икадути, те, что на спине, — Вака-икадути, те, что на заду, — Куро-икадути, в руках — Яма-но икадути, в ногах — Но-но икадути, на потаенном месте — Саку-икадути[168].

<5.10>. В одной книге сказано: Изанаки-но микото, последовав [за супругой], достиг места, где пребывала Изанами-но микото, и, говоря [с ней], рек: «Горевал я по тебе, потому и пришел», — так рек. Отвечая, она рекла: «Родич мой, не гляди на меня».

Изанаки-но микото не послушался и поглядел. И Изанами-но микото преисполнилась стыда и ярости и рекла: «Ты увидел мой облик. [Раз так], теперь я посмотрю на твой облик». Тут и Изанаки-но микото преисполнился стыда и решил отправиться в обратный путь. А чтобы не уходить молча, принес он клятву, говоря так: «С кровной родней моей расстанусь». И еще сказал: «Кровной моей родне не сдамся».

Бога, который [родился] от слюны его, [выплюнутой в знак клятвы], зовут Паятама-но во. Следующего бога, изгоняющего [скверну страны Ёми], зовут Ёмо-ту-котосака-но во-но микото[169]. Всего два бога.

Дошло у них до рукопашной с младшей сестрой-возлюбленной, и Изанаки-но микото рек: «Вначале я [по тебе], кровной моей родне, печалился и горевал, но то была моя слабость!»

А Страж Дороги в страну Ёмо-ту-куни так сказал: «Есть слова, [сказанные богиней]. Речено было: „Я и ты, [мы вместе] уже породили страну. Зачем же ты требуешь, чтобы я снова жила? Я останусь в здешней стране. Обратно с тобой не пойду“».

А тут случилась еще богиня Кукури-пимэ-но ками, тоже речение молвившая. Выслушал ее Изанаки-но микото, похвалил и удалился. Повидал он сам страну Ёмо-ту-куни и увидел, что она совсем нехороша.

И вот, желая очиститься от скверны, отправился он посмотреть [проливы] — Ворота Апа-но то и Пая-супина-то. Однако в этих Воротах течение было неимоверно быстрым. Вернулся он тогда к Малым Воротам Татибана-но во-но то и совершил очищение-изгнание [скверны].

Войдя в воду, он дуновением произвел на свет Ипа-тути-но микото, выйдя из воды, произвел на свет Опо-напопи-но микото. Снова войдя, дуновением породил Соко-тути-но микото, выйдя, дуновением породил Опо-ая-ту-пи-но ками. Снова войдя, дуновением породил Ака-тути-но микото, выйдя, дуновением породил все множество богов Опо-тути-унапара, богов Великой равнины земли и моря[170].

<5.11>. В одной книге сказано: Изанаки-но микото, троим детям поручения назначая, рек: «Богине великой, Аматэрасу-опо-ками надлежит ведать Равниной Высокого Неба. Сусаново-но микото надлежит ведать Равниной Голубого Моря».

Аматэрасу-опо-ками, уже пребывая на Небе, рекла: «Слышала я, что в Срединной Стране Тростниковой Равнины есть божество по имени Укэмоти-но ками[171]. Ты, Тукуёми-но ками, отправляйся гуда и разузнай».

Получив это повеление, Тукуёми-но ками спустился [на землю] и добрался до жилища Укэмоти-но ками.

Вот, Укэмоти-но ками головой вертит: повернет в сторону страны — выходит изо рта вареный рис, повернет в сторону моря — выходит изо рта то, что с плавником широким, и то, что с плавником узким, повернет в сторону гор — выходит изо рта то, что с грубым волосом, и то, что с мягким волосом[172]. Вот, все эти вещи всех видов на сотню столиков были поставлены и в дар поднесены.

И разгневался тогда Тукуёми-но ками, и, раскрасневшись, так сказал: «Это скверна и унижение. Какова дерзость — кормить меня тем, что выплюнуто из твоего рта!» Сказавши так, он вынул меч, ударил и убил [тем мечом] Укэмоти-но ками. А потом все, что было, в точности поведал [богине Аматэрасу]. Аматэрасу-опо-ками пришла в гнев великий и сказала: «Ты — дурное божество. Больше мы не увидимся». Так рекла, и вот, отдалившись от Тукуёми-но ками, стала жить отдельно, [светя попеременно с Тукуёми-но ками, и получилось] — то день, то ночь.

Через какое-то время Аматэрасу-опо-ками послала Ама-но кума-пито[173], чтобы тот отправился и посмотрел. [Увидел посланец] тогда, что божество Укэмоти-но ками и в самом деле уже скончалось. А из его головы произошли коровы и лошади, из лба — просо, из бровей — тутовые коконы, из глаз — куриное просо хиэ, из чрева — рис, из потайного места — пшеница, бобы и фасоль[174]. Ама-но кума-пито все это подобрал, воротился обратно и поднес [Аматэрасу].

И обрадовалась тогда Аматэрасу-опо-ками и рекла: «Все эти вещи будет есть и тем жить Явленная в Мир Зеленая Жизненная Поросль»[175], — и, так сказавши, взяла просо, хиэ, бобы и фасоль и сделала их семенем для суходольных полей, а взявши рис, сделала его семенем для заливных полей. И, соответственно сему, определила старейшин Небесных селений.

И вот, взяли [они] те семена риса и впервые засадили Небесные узкие поля и длинные поля. И той осенью уродились поникающие [от собственной тяжести] колосья в восемь кулаков размером, и была большая радость.

Еще взяла она в рот кокон и сразу начала выпрядывать нитку. Это и есть начало Пути разведения шелкопряда.

6. Обет Сусаново и Аматэрасу.

Тогда Сусаново-но микото рек-молвил так: «Ныне принимаю повеление и удаляюсь в Страну Корней Нэ-но куни. Отправлюсь ненадолго на Равнину Высокого Неба, повидаюсь со старшей сестрой и затем уйду навеки». [Изанаки на это] изъявил согласие. И вот поднялся тот на Небо.

На этом Изанаки-но микото завершил все свои деяния, душа его переместилась, и он решил перейти [в иной мир]. И вот, выстроил он в Апади[176] Скрывающий дворец и тихо там надолго сокрылся.

Еще сказано: Изанаки-но микото пришел [к завершению] своих деяний, добродетель его была великой. И вот он поднялся на Небо и произнес повеление. В соответствии с ним он поселился и живет в Юном дворце Солнца.

А когда Сусаново-но микото на Небо поднимался, от этого океан загремел-разбушевался, от этого горы-холмы завопили-застонали. Такова была его божественная доблесть.

Аматэрасу-опо-ками и раньше знала необузданный дурной нрав этого божества, и вот, услышав, как он идет, раскраснелась и в изумлении рекла: «О, с добром ли идет ко мне мой младший брат? Не умышляет ли он отнять у меня мою страну? Ведь отец и мать уже назначили [страны] всем своим детям, и каждому границу определили. Как это он оставил приданную ему страну и дерзко сюда вторгается?»

Так рекши, связала волосы в [мужскую] прическу мидура, полы юбки связала наподобие штанов пакама, еще взяла низку из пяти сотен камней драгоценной яшмы длиной в восемь мер и обвязала ею прическу, пряди волос, связанные по бокам стеблями плюща, и руки, а за спину повесила колчан с тысячью стрел, пятью сотнями стрел, к руке ниже локтя Громко Хлопающий Налокотник прикрепила, концы лука вверх подняла, крепко схватилась за рукоятку меча и, топая, ступила на твердую земляную площадку во дворе, ляжками на землю опустилась и, словно мягкий снежок, ее по сторонам раскидала. Испустила она мужественный клич, издала она громкий вскрик и напрямую вопрошать его стала[177].

Сусаново-но микото, ответствуя, рек: «С самого начала не было мое сердце черным. Повинуясь священному повелению отца и матушки, намерен я навеки удалиться в Страну Корней. Мог ли я отправиться в путь, не повидавшись со старшей сестрой? Потому-то я и пришел сюда издалека, ступая по облакам и туманам», — так сказал.

Тогда Аматэрасу-опо-ками в ответ рекла: «Коли так оно есть, то можешь ли ты чем-либо явить, что сердце у тебя красное?» [Тот] в ответ: «Принесем ныне вместе со старшей сестрой обет. В согласии с этим обетом я непременно произведу потомство. Если рожденные дети будут девочками, это будет значить, что сердце у меня грязное. Если будут мальчики, то, значит, сердце мое чисто».

Тогда Аматэрасу-опо-ками попросила у Сусаново-но микото его меч длиной в десять кулаков, разломила его на три части, погрузила в Ама-но манави, Священный Колодец Неба, и омыла там, потом положила в рот и с грохотом разжевала. Богиня, родившаяся из тумана ее выдохов, была наименована Такори-пимэ. Следом [родилась] Тагиту-пимэ. Затем — Ити-кисима-пимэ[178]. Всего три [божества] женского пола.

Тогда Сусаново-но микото попросил у Аматэрасу-опо-ками ее низку из пяти сотен камней драгоценной яшмы длиной в восемь мер, омыл их в Ама-но манави, Священном Колодце Неба, положил в рот и разжевал с грохотом. Бог, родившийся из тумана его выдохов, был наименован Масака-акату-катипаяпи-ама-но осипо-мими-но микото[179]. Затем [родился] Ама-но попи-но микото[180].

Это предок оми страны Идумо, мурази из Пази и других[181].

Затем — Ама-ту-пиконэ-но микото[182].

Это предок атапи Опо-сикапути, атапи Ямасиро и других.

Затем — Икуту-пико-но микото[183]. Затем Кумано-но кусупи-но микото[184]. Всего пятеро мужского пола.

Тогда Аматэрасу-опо-ками повеление изрекла: «Если посмотреть, каков исток [этих детей], то пять сотен нитей драгоценной яшмы в восемь мер — мои. Стало быть, пять этих богов-мужчин мои дети», — так сказала, забрала детей и стала их растить.

И еще повеление рекла: «Этот меч в десять кулаков [принадлежит] Сусаново-но микото. Посему эти три женщины-богини — твои», — так рекла и передала их Сусаново-но микото. Они и есть божества, которых славят кими Мунаката в Тукуси.

<6.1>. В одной книге сказано: божество Солнца сразу знало, что характер Сусаново-но микото был воинственный и неистовый. Как только он поднялся [на Небо], она подумала: «Не с добрыми намерениями явился сюда мой младший брат. Не иначе как замыслил он отнять у меня Равнину Неба».

И вот, снарядилась она, как великий воин, препоясалась мечом в десять кулаков, мечом в девять кулаков, мечом в восемь кулаков, за спину лук закинула, а еще привязала к руке Громко Хлопающий Налокотник, взяла в руку колчан со стрелами и, выйдя ему навстречу, приготовилась дать отпор. И тогда Сусаново-но микото сказал: «Нет у меня и в помине дурного сердца. Восхотел я лишь тебя увидеть и ненадолго пришел сюда».

Тут богиня Солнца, обратившись лицом к Сусаново-но микото, произнесла клятву-обет укэпи, сказав: «Если сердце у тебя светлое-чистое, и ты не собираешься отнять [у меня Равнину Неба], то дети, которые от тебя родятся, будут мужского пола».

Договорив, стала она есть меч в десять кулаков и родила дитя. Именуют [это дитя] Оки-ту-сима-пимэ[185]. Потом стала есть меч в девять кулаков и родила дитя. Именуют Тагиту-пимэ. Потом стала есть меч в восемь кулаков и родила дитя. Именуют Такори-пимэ. Вместе три богини.

После этого Сусаново-но микото взял низку из пяти сотен камней драгоценной яшмы, что висели на шее, омыл в Ама-но нунави, Яшмовом Колодце Неба, — еще его зовут Иза-но манави, Священным Колодцем Обета, стал есть и родил дитя. Именуют его Масака-акату-кати-паяпи-ама-но осипо-нэ-но микото[186]. Затем — Ама-ту-пиконэ-но микото. Затем Ику-ту-пиконэ-но микото. Затем — Ама-но попи-но микото. Затем — Кумано-но осипо-ми-но микото[187]. Вместе пять богов.

Так Сусаново-но микото получил знак, что победил. И богиня Солнца, утвердившись в том, что и вправду не было у Сусаново-но микото дурного сердца, трех рожденных ею богинь спустила [с Неба] в страну Тукуси. И так их наставила: «Вы, три богини, спуститесь на путь и Небесному Внуку помогайте, служите ему!» — так рекла.

<6.2>. В одной книге сказано: когда Сусаново-но микото вознамерился подняться на Небо, было одно божество. Звалось Па-акару-тама[188]. Это божество вышло ему навстречу и поднесло чудесное ожерелье магатама восьми мер длиной.

Взял Сусаново-но микото то ожерелье и поднялся с ним на Небо.

Задумалась тогда Аматэрасу-опо-ками — а не черное ли сердце у ее младшего брата, подняла войско и стала расспрашивать [Сусаново о причинах его прихода].

Отвечая, Сусаново-но микото рек: «По правде сказать, причина моего прихода в том, что захотел я повидаться со старшей сестрой. И хотел только поднести ей сокровище — ожерелье магатама в восемь мер. Никаких других помыслов не имел», — так сказал.

Тогда Аматэрасу стала спрашивать еще: «Чем можешь ты явить — правду или ложь ты сказал?» Он в ответ: «На [твой] вопрос [скажу] — я и старшая сестра вместе принесем обет. Суть его вот в чем — если родятся девочки, считай, что у меня черное сердце. Если мальчики — считай, что красное», — так рек. Выкопал он три Священных Колодца Неба, и [оба бога] стали друг напротив друга.

В это время Аматэрасу-опо-ками говорит Сусаново-но микото: «Дарю тебе меч с моего пояса. А ты отдай мне яшмовое ожерелье магатама в восемь мер длиной», — так рекла. Принесли они клятву и обменялись [подарками].

Взяла тогда Аматэрасу-опо-ками священное яшмовое ожерелье магатама и окунула в Ама-но манави, Священный Колодец Неба, а потом откусила кусок яшмы с краю, и из ее выдоха превратилось-родилось божество. Имя ему дали Итики-сима-пимэ-но микото. Это дух, пребывающий во дворце Окитумия[189].

Потом откусила кусок яшмы с середины, и из ее выдоха превратилось-родилось божество. Оно именуется Такори-пимэ-но микото. Это дух, пребывающий во дворце Такату-мия.

Потом откусила яшму с конца, и из ее выдоха превратилось-родилось божество. Оно именуется Тагиту-пимэ-но микото. Это дух, пребывающий во дворце Пэту-мия. Всего три богини.

Тогда Сусаново-но микото опустил свой меч в Ама-но манави, Священный Колодец Неба, и откусил от меча с кончика. Из его выдоха превратилось-родилось божество. Именуют его Ама-но попи-но микото. Затем — Масака-акату-кати-паяпи-ама-но осипо-нэ-но микото. Затем — Амату-пиконэ-но микото. Затем — Икуту-пиконэ-но микото. Затем — Кумано-но кусупи-но микото. Всего пять богов-мужчин, так говорится [в книге].

<6.3>. В одной книге сказано: богиня Солнца встала против Сусаново-но микото по другую сторону Небесной реки в восемь рек [шириной] и принесла обет, сказав: «Если у тебя на сердце нет супротивности и вражды, то дети, которые у тебя родятся, непременно будут мужчинами. Если родится мужчина, то я буду считать его своим сыном и поручу ему править Равниной Неба».

И сначала богиня Солнца поела меч, [принадлежащий Сусаново], десяти пястей кулаков, и превратилось-родилось божество Мико-окиту-сима-пимэ-но микото. Еще одно его имя Ити-кисима-пимэ-но микото. Потом поела меч девяти кулаков длиной, и превратилось-родилось божество Мико-тагиту-пимэ-но микото. Потом поела меч восьми кулаков в длину, и превратилось-родилось божество Мико-такири-пимэ-но микото[190].

Тут Сусаново-но микото положил в рот низку драгоценной яшмы, [принадлежавшей Аматэрасу и] обвязывавшей ее прическу мидура с левой стороны, потом выложил на ладонь левой руки, и превратился-родился мужчина.

И тогда [Сусаново-но микото] произнес заклятие котоагэ: «Вот я и воистину победил (яп. кати)!» — так рек. Потому и был наречен [этот бог] Кати-паяпи-осипо-мими-но микото.

Потом положил в рот нить с нанизанной яшмой, что обвязывала ее прическу мидура с правой стороны, затем выложил на правую ладонь, и превратилось-родилось божество Ама-но попи-но микото.

Потом он взял в рот яшму, на шее висевшую, выложил на левый локоть, и превратилось-родилось божество Амату-пиконэ-но микото.

А из правого локтя превратилось-родилось божество Икуту-пиконэ-но микото. А из левой ноги превратилось-родилось божество Пи-но паяпи-но микото[191]. А из правой ноги превратилось-родилось божество Кумано-но осипо-ми-но микото. Еще его именуют Кумано-но осикума-но микото.

Так что дети, рожденные Сусаново-но микото, все были мужчины. Так богиня Солнца утвердилась в том, что изначально сердце Сусаново-но микото было красным (то есть светлым, чистым).

И вот, стали эти шесть мужчин детьми богини Солнца, было им доверено управлять Равниной Неба, а трем богиням, которые родились от богини Солнца? — велено было спуститься на остров Уса-но сима в Срединной Стране Тростниковых Равнин. Ныне пребывают они на дороге, что к северу от моря, и именуются благородными хозяевами дороги. Это божества, которым поклоняются Минума-но кими в Тукуси и другие.

7. Прегрешения Сусаново и его изгнание с Неба. Сокрытие Аматэрасу в каменной пещере Неба.

После этого деяния Сусаново-но микото стали весьма нехороши. Д было вот что — Небесные узкие поля и длинные поля принадлежали Аматэрасу-опо-ками, а Сусаново-но микото весной второй раз посеял на них семена [поверх посеянных] и разломал все межи. Осенью же он выпустил Небесного пегого жеребенка и заставил его лежать посреди поля.

А увидев, что Аматэрасу-опо-ками вкушает первый урожай риса, он тайком [пробрался] в храм первого урожая и там испражнился.

А увидев, что Аматэрасу-опо-ками в ткацкой зале прядет божественные одежды, он ободрал задом наперед шкуру Небесного пегого жеребенка, проделал отверстие в задней части крыши ее обители и бросил через него внутрь.

Тут Аматэрасу-опо-ками испугалась, вздрогнула и поранила себя челноком[192].

Разгневавшись, она вошла в Ама-но иваядо, Каменную Пещеру Неба, закрыла скалы-двери и там затворилась. И вот, во всех шести направлениях настал вечный мрак, и стало невозможно различить, когда день сменялся ночью и наоборот.

И тогда восемь десятков мириад богов собрались на берегу Небесной реки с восемь рек [шириной] и стали думать, как им молиться, [чтобы помочь делу]. И вот, Омопиканэ-но ками[193], глубоко размышляя, далеко думая, собрал всех Долго Поющих Птиц[194] Страны Токоё[195], Вечного Мира, заставил их всех вместе долго петь, поставил у скал-дверей бога Татикараво-но ками[196]; Ама-но коянэ-но микото, дальнего предка мурази Накатоми[197], и Путотама-но микото, дальнего предка Ими-бэ[198], выкопали на Небесной горе Ама-но Кагуяма пять сотен священных деревьев сакаки с корнями, на верхние ветви повесили низку из пяти сотен камней драгоценной яшмы длиною в восемь мер, на средние ветви повесили зеркало Ята-кагами[199], в восемь ладоней в поперечнике (водном месте сказано — оно именуется Мапуту-но кагами), на нижние ветви повесили синие мягкие ткани, белые мягкие ткани, и вместе моления вознесли.

И еще Ама-но узумэ-но микото, далекая прародительница Сарумэ-но кими, взяла в руки копье из скрученного камыша, встала перед входом в Каменную Пещеру Неба и искусно исполнила действо вазавоги. Еще она убрала волосы священным деревом сакаки, из плюща пикагэ сделала шнурки, разожгла костер, ступила на перевернутую бочку и стала одержима божеством[200].

Тогда Аматэрасу-опо-ками, услышав это, рекла: «Я затворилась в Каменной Пещере и считала, что в Срединной Стране Богатых Тростниковых Равнин должна наступить вечная ночь. Что же это так веселится Ама-но узумэ?» — так рекла и, чуть-чуть приоткрыв рукой скалы-двери, выглянула. И тут Татикараво-но ками схватил Аматэрасу-опо-ками за руки и вытянул [из пещеры].

И тогда бог Накатоми и бог Ими-бэ огородили [вход в пещеру] священным вервием сирикумэнава.

Это вервие еще именуют санава-паси-идэ, вервие с выпущенными концами[201].

И сказали: «Больше сюда не возвращайся», — так сказали.

А потом все боги обвинили [в случившемся Сусаново-но микото] и назначили ему выставить тысячу столиков для подношений, а потом стали его преследовать. И в наказание лишили его волос[202].

Еще [в одном толковании] сказано: вырвали ему волосы и ногти. И потом его изгнали.

В одной книге сказано: после этого [после рождения детей] Вака-пирумэ-но микото, Юная богиня Солнца[203], пребывая в Священной ткацкой зале, ткала божественную одежду. Сусаново-но микото, увидев это, ободрал пегого жеребенка задом наперед и бросил внутрь залы. Вака-пирумэ-но микото, испугавшись, упала [со скамейки] ткацкого станка, поранилась челноком, который держала, и совершила божественный уход [скончалась].

Тогда Аматэрасу-опо-ками сказала Сусаново-но микото: «Все же мысли у тебя черные. Не хочу больше тебя видеть», — так рекла, удалилась в Каменную Пещеру Неба и затворила скалы-двери.

И в Поднебесной наступил мрак, не стало различия дня и ночи.

И тогда восемь сотен мириад богов были созваны собраться на Высокой Площади Неба. А был тогда [среди них] Омопиканэ-но ками, сын Таками-мусупи. Владел он мудростью мысли. И, поразмыслив, он сказал: «Если изготовить изображение этой богини, то можно будет молением выманить ее [из пещеры]», — такое он речение рек.

И вот старухи из рода каменотесов перелили колокол с горы Ама-но кагуяма в Копье Солнца. Еще содрали целиком шкуру с волшебного оленя и изготовили из нее Небесные крылатые ветродуйные меха. Божество, которое изготовили с помощью этих мехов и прославляют, и есть бог Пи-но кума-но ками[204], пребывающий в Ки-но куни.

<7.2>. В одной книге сказано: Пи-но ками-но микото, Госпожа-Божество Солнца[205], Огороженные Небесные поля возделывала как свои собственные. И вот, Сусаново-но микото весной засыпал канавки и разрушил межи. А осенью, когда колосья уже совсем созрели, силой вторгся на поля и обвязал их крепкими вервиями. И еще, когда богиня Солнца находилась в ткацкой зале, он ободрал заживо пегого жеребенка и бросил в ту ткацкую залу. Все его деяния были бурны и неистовы.

Однако богиня Солнца питала к нему родственные чувства, поэтому она не гневалась, не сердилась, а все ему подобру простила. Когда же дошло до вкушения богиней Солнца еды из нового урожая, Сусаново-но микото под священный престол богини в храме вкушения нового урожая тайком пробрался и там испражнился.

Богиня Солнца, не зная об этом, села на престол. И от этого все тело богини охватила болезнь. И тогда она разгневалась и рассердилась, удалилась в Каменную Пещеру Неба и скалы-двери затворила.

И тогда все боги загоревали и приказали Ама-но арато, дальнему предку рода Агами-тукури, зеркальщиков, зеркало изготовить, Путодама-но микото, дальнему предку рода Ими-бэ, мягкие ткани изготовить, Тоётама, дальнему предку Тамасури-бэ, яшмоделов, яшму изготовить. И еще Яматути[206] приказали взять в руки восемь десятков тамакуси[207] из пяти сотен священных деревьев сакаки, а Нотути[208] — держать восемь десятков тамакуси из пяти сотен полевых трав сусуки. Все это множество предметов было собрано вместе.

И тогда дальний предок рода Накатоми, Ама-но коянэ-но микото, богиню хвалебным заклятием заклял. И тогда богиня и в самом деле открыла скалы-двери и вышла.

А когда при этом зеркало в пещеру вносили, то задели им об дверь, и образовалась небольшая царапина. Эта царапина [на зеркале] сохранилась и по сей день. Это и есть великое божество, тайно почитаемое в Исэ.

А вину [за все случившееся] возложили на Сусаново-но микото и назначили ему очистительные жертвы. Приносящие благо жертвы были концы кистей рук, отгоняющие ало жертвы были концы ног. Еще из его слюны сделали белые мягкие ткани, из его соплей — синие мягкие ткани, и так завершили очищение, а в конце концов совершили очищение изгнанием его как бога [эпидемий].

<7.3>. В одной книге сказано: потом было так, что богиня Солнца владела тремя полями. Именовались они Ама-но ясуда, Ама-но пирата, Ама-но мура-авасэ-да[209]. Все это были благие поля. Ни ливни, ни зной не причиняли им вреда.

А у этого Сусаново-но микото тоже было три поля. Именовались они Ама-но купи-да, Ама-но капаёри-да, Ама-но кутито-да[210]. Все это были каменистые места. Дожди их затопляли, солнце выжигало.

И вот Сусаново-но микото из зависти стал портить поля старшей сестры. Весной он поломал желоба и разрушил канавки, сделал повторный посев поверх посеянного, осенью воткнул куси и пустил туда коня лежать [прямо на поле][211]. Все эти его деяния продолжались непрерывно.

Однако богиня Солнца не рассердилась, а все стерпела и его простила. [Далее, как] изложено [в главном повествовании].

Когда богиня Солнца затворилась в Каменной Пещере Неба, все боги вместе послали Ама-но коянэ-но микото, сына Когото-мусупи, дальнего предка мурази Накатоми, моления вознести. И Ама-но коянэ-но микото, выкопав с корнями священное дерево сакаки с горы Ама-но кагуяма, к верхним ветвям привесил зеркало в восемь мер в поперечнике, что изготовил Исикорито-бэ, сын Ама-но нукато, дальнего предка рода Кагами-тукури, изготовителей зеркал; к средним ветвям привесил ожерелье магатама восьми локтей в длину, изготовленное Ама-но акарутама, сыном Изанаки-но микото, дальнего предка Тамасури, яшмоделов; к нижним ветвям привесил бумазею, что изготовил Ама-но пиваси, дальний предок рода Ими-бэ из страны Апа-но куни.

Путотама-но микото, дальнему предку обито Ими-бэ, было поручено все это взять и возвестить широкие и крепкие славословия-моления.

И тогда богиня Солнца, услышав их, рекла: «Хоть часто люди возносят ко мне словеса, но таких великолепных речей я еще не слыхала», — так рекла и, чуть-чуть дверь приоткрыв, наружу выглянула.

Тут Татикараво-но ками, сбоку двери на страже стоявший, сразу же вытащил [богиню из пещеры], и сияние богини Солнца озарило все шесть направлений.

И вот, все боги весьма возрадовались и назначили Сусаново-но микото очистительные жертвы в виде тысячи подставок с подношениями, ногти на руках стали при этом приносящими благо жертвами, ногти на ногах — отгоняющими зло жертвами.

И Ама-но коянэ-но микото назначили вознести очистительные крепкие молитвы.

Вот почему люди заботливо [обрезки] своих ногтей подбирают, отсюда это пошло.

Потом все боги стали бранить Сусаново-но микото и сказали ему: «Твои деяния таковы, что нельзя тебе доверять. Потому нельзя тебе жить на Небе. Но и в Срединной Стране Тростниковых Равнин[212] тебе быть негоже. Изыди в Соко-ту-нэ-но куни, Донную Страну Корней», — так сказали, и совместно все его изгнали.

А в это время шел сильный дождь. Сусаново-но микото связал в пучки зеленую траву, сделал из нее шляпу и накидку и стал просить у богов приюта. Боги сказали ему: «Твои деяния принесли скверну и зло, ты подвергся изгнанию. Как же ты можешь просить у нас приюта?» И все, как один, ему отказали. И хоть лил дождь и бушевал ветер, не мог он найти себе приюта и стал в горестях и муках спускаться [с Неба на Землю].

Потому-то с тех пор запретным стало входить в чей-то дом в соломенной накидке и шляпе. И также запретно входить в чужой дом с пучками травы за спиной. Если кто нарушит этот запрет, тому непременно назначают очистительные жертвы. Закон этот идет из самой древней старины.

Тогда Сусаново-но микото сказал: «Все множество богов меня изгнало. Ныне я удаляюсь навеки. Но как же я вот так вдруг уйду, даже не повидавшись с моей старшей сестрой?» — так сказал и опять всполошил Небо, всполошил Страну, поднялся на Небо. Увидела его Ама-но узумэ и доложила богине Солнца.

Богиня Солнца рекла: «Снова не с добрыми помыслами мой младший брат сюда поднялся. Не иначе как замыслил он отнять у меня мою страну! Хоть я и всего лишь женщина, почему я должна от него уклоняться?» — так рекла и надела на себя снаряжение Доблестного воина.

[Далее, как] изложено [в главном повествовании].

Тогда Сусаново-но микото принес обет, сказав: «Если я поднялся сюда, замыслив дурное, то дети, которые сейчас у меня родятся, когда я разгрызу яшму, непременно будут женского пола. В этом случае отправь их вниз, в Срединную Страну Тростниковых Равнин. Если же сердце у меня чистое, непременно родятся мужчины. Тогда назначь этим мужчинам управлять Поднебесной. И старшая сестра пусть тоже родит детей, в согласии с этим обетом», — так сказал.

И тогда богиня Солнца сначала разгрызла меч десяти пястей в длину.

[Далее, как] изложено [в главном повествовании].

Сусаново-но микото отвязал от низки драгоценной яшмы из пяти сотен камней нитку, что обвязывала его прическу слева, омыл камни со стуком и звоном в Ама-но нунави, Небесном Яшмовом Колодце, пожевал кончик яшмы, положил на левую ладонь и породил сына Масака-акатукати-паяпи-ама-но осипо-нэ-но микото.

Еще пожевал яшму справа, положил на правую ладонь и породил сына Ама-но попи-но микото. Это дальний предок оми из Идумо, куни-но миятуко страны Мусаси, мурази из Пази и других.

Потом породил Ама-ту-пиконэ-но микото. Это дальний предок миятуко страны Ибараки, мурази рода Нуката-бэ и других. Затем породил Пи-но паяпи-но микото. Затем Кумано-но опо-суми-но микото. Всего шестеро мужчин.

И тогда, с богиней Солнца говоря, сказал Сусаново-но микото: «Причина того, что я снова сюда поднялся, в том, что все боги вместе решили переселить меня в Нэ-но куни, Страну Корней. Ныне собрался я туда отправиться. И не мог бы я выдержать разлуки, если б перед тем не повидался со старшей сестрой. Так что поднялся я сюда с истинно чистым сердцем. Но теперь вот уже лицезрение ее подходит к концу. В согласии с волей всех богов я возвращаюсь навечно в Нэ-но куни, Страну Корней. Прошу тебя, чтобы ты в Небесной Стране светила-смотрела и пребывала в тишине и покое. А тех детей, которых я породил с чистым сердцем, тебе препоручаю», — так рек. И снова удалился.

8. Сусаново побеждает Змея.

И вот, спустился Сусаново-но микото с Неба в страну Идумо, около верховьев реки Пи-но капа. И услышал у верховьев реки чей-то голос, будто кто-то рыдает. Пошел он разузнать, что за голос, и увидел старика и старуху, а между ними девушку, ласкают они ее и плачут.

Вопросил тогда Сусаново-но микото: «Кто вы такие? Почему так рыдаете?» — так вопросил.

[Старец] отвечает: «Я — бог здешней страны, имя мое Асинадути. Жену мою зовут Тэнадути[213]. Эта девица — моя дочь. Зовут ее Куси-инада-пимэ[214]. Раньше у меня было восемь дочерей, но ежегодно [одну из них] пожирал Ямата-но вороти[215], Великий Восьмиголовый-Восьмихвостый Змей. Теперь он собирается проглотить и эту девицу. Никак нельзя от него спастись. Вот потому я и горюю», — так поведал.

Тогда Сусаново-но микото повеление рек, сказав: «Если так, то отдай дочь мне», — так рек.

Ему в ответ: «Повелению повинуюсь».

Тогда Сусаново-но микото, не сойдя с места, превратил Куси-инада-пимэ в священный гребень и воткнул себе в прическу. Затем он велел Асинадути и Тэнадути изготовить восемь раз перебродившее рисовое вино сакэ, сделать восемь подставок, поставить на каждую по бочке и налить доверху сакэ. И стал дожидаться.

И вот, наступил срок, и явился Великий Змей. И голов, и хвостов у него было по восемь. Глаза у него были красные, как плод акакагати, на спине у него росли сосны и кедры, длиной он был в восемь холмов и восемь долин. Вот добрался он до сакэ, опустил в каждую бочку по голове, стал пить, охмелел и уснул. Тут Сусаново-но микото вытащил меч десяти кулаков, что был у него за поясом, и стал рубить змея на кусочки. Когда же он дошел до хвоста, то на лезвии его меча появилась небольшая зазубрина. Вот, рассек он этот хвост, смотрит — а там меч лежит. Этот меч именуется Кусанаги-но туруги[216].

В одной книге сказано: первоначальное имя [этого меча] — Ама-но муракумо-но туруги. Ведь над Великим Змеем всегда поднимался пар облаков. Может быть, поэтому его так назвали. Говорят, когда настало время Ямато-такэру, [мечу] изменили имя, и он стал зваться Кусанаги-но туруги.

И сказал Сусаново-но микото: «Это чудесный меч. Могу ли я присвоить его себе?», — так рек и поднес его Небесной богине.

А потом он стал подыскивать место, где мог бы он сочетаться со своей женой, и прибыл в место Суга в Идумо.

И вознес он заклятие котоагэ, сказав так: «Мое сердце стало чистым [яп. суга]».

Потому это место зовется Суга.

И он воздвиг там дворец.

В одной [книге сказано]: и тогда Такэ-сусаново-но микото, сложив песню, рек:

Там, где восемь облаков встают,

В Идумо, — [дом] с изгородью в восемь слоев, —

Чтобы жену поселить, —

[Дом] с изгородью в восемь слоев строю!

Этот [дом] с изгородью в восемь слоев![217] —

так он спел, говорится [в той книге].

Вот, сочетались они брачной связью и родили сына Опо-анамути-но ками[218]. И тогда было речено повеление: «Пусть главами управы дворца моего сына будут Асинадути и Тэнадути». И пожаловано им было божественное имя — наречены они были Инада-но мия-миянуси-но ками, боги-хозяева дворца Инада. А после этого Сусаново-но микото в конце концов удалился в страну Нэ-но куни, Страну Корней.

<8.1>. В одной книге сказано: Сусаново-но микото спустился с Неба в верховья реки Пи-но капа в Идумо. Увидел он Инада-пимэ, дочь Суса-но-яту-мими[219], хозяина священной обители Инада, и вот, увлек он ее в Тайное священное место, и родилось у них дитя по имени Суга-но юяма-нуси-мина-самору-пико-ясима-сино.

В одном [толковании] сказано: звали его Суга-но юпи-на-сакакару-пико-ясимадэ-но микото. Еще сказано: звали его Суга-но юяма-нуси-мина-самору-пико-ясимано[220].

Потомок этого бога в пятом поколении и есть Опо-куни-нуси-но ками[221].

<8.2>. В одной книге сказано: спустился тогда Сусаново-но микото в страну Аги-но куни, в верховья реки Э-но капа[222]. А там был бог. Звали его Асинаду-Тэнаду. Жену его звали Хозяйка Священной Обители Инада, Суса-но яту-мими. Эта богиня была в то время в тяжести[223].

И муж, и жена были опечалены и сказали Сусаново-но микото: «Хоть много мы младенцев родили, но всякий раз приходил Ямата-но ороти, Великий Восьмиголовый-Восьмихвостый Змей, и пожирал их, и ни одного не осталось в живых. Вот и ныне у нас родится дитя. И точно так же оно будет съедено. Вот мы и горюем», — так сказали.

А Сусаново-но микото их наставил, сказав: «Вам надлежит сбродить из разных плодов восемь кувшинов сакэ. Я для вас убью этого змея», — так рек.

Два бога в соответствии с этим повелением изготовили сакэ.

Пришло время родить, и в самом деле явился к дверям Великий Змей, чтобы пожрать дитя. Сусаново-но микото рек ему повеление, сказав: «Ты ведь грозное божество. Мыслимо ли не поднести тебе угощения?» — так сказал и в каждую из змеиных глоток влил сакэ из восьми кувшинов. А змеи выпил и заснул.

Сусаново-но микото вынул меч и зарубил его. Когда он рубил хвост, то лезвие меча немножко зазубрилось. Он рассек [хвост], смотрит — а в хвосте меч лежит. Называют его Кусанаги-но туруги. Сейчас он находится в стране Вопари, в селении Аюти-но мура. Это как раз и есть божество, которым ведают священники папури[224] в Атута[225].

А меч, которым был зарублен змей, именуется Вороти-но арамаса[226]. Он сейчас пребывает в Исо-но ками[227].

А после этого Хозяйка Священной Обители Инада, Суса-но яту-мими, родила дитя по имени Маками-пуру-куси-инада-пимэ[228], перенесла его в Идумо, в верховья реки Пи-но капа, и там заботливо растила.

Потом Сусаново-но микото взял ее в жены, и потомок их сына в шестом поколении был Опо-анамути-но микото.

<8.3>. В одной книге сказано: Сусаново-но микото захотел жениться на Куси-инада-пимэ и посватался к ней. Асинадути и Тэнадути в ответ сказали: «Чтобы просить об этом, сначала ты должен убить этого змея. Если потом посватаешься, дадим согласие. У этого Великого Змея на каждой из голов камни и сосны, в каждой из двух подмышек горы, он очень грозен. Как сможешь ты убить его?» — так сказали.

Сусаново-но микото поразмыслил, потом изготовил отравленное сакэ и напоил [змея]. Змей выпил, охмелел и заснул. Взял тогда Сусаново-но микото свой меч Вороти-но карасапи[229] и стал рубить змею головы и брюхо. А когда начал рубить хвост, на лезвии меча образовалась маленькая зазубрина.

Вот рассек он хвост, смотрит — а там меч лежит. Имя этому мечу — Кусанаги-но туруги. Этот меч раньше был у Сусаново-но микото, а теперь он в земле Вопари-но куни. А тот меч, которым Сусаново-но микото убил змея, сейчас [хранится] в роду жрецов в Киби.

Это и есть гора в верховьях реки Пи-но капа в Идумо.

<8.4>. В одной книге сказано: деяния Сусаново-но микото были неистовы. Поэтому божества все вместе в наказание назначили ему выставить тысячу подставок [с жертвоприношениями] и в конце концов его изгнали.

И тогда Сусаново-но микото в сопровождении своего сына, Итакэру-но ками[230], спустился в страну Сираки[231] [Силла], в место по названию Сосимори. И вознес он заклятие котоагэ, сказав: «Не желаю я пребывать в этом месте!» — так рек, сделал корабль из глины, сел, поплыл на восток и добрался до пика Ториками-но такэ, что в верховьях реки Пи-но капа в стране Идумо.

А в те времена жил там Великий Змей, пожирающий людей. Сусаново-но микото взял меч по имени Ама-но папакири-но туруги[232] и убил этого Великого Змея.

А когда рубил хвост, то меч его зазубрился. Рассек он [хвост], смотрит — а там меч. Рек тогда Сусаново-но микото: «Такой меч разве могу я взять себе?» — и послал Ама-но пукинэ-но нами, своего потомка в пятом поколении, доставить [меч] на Небо.

Это и есть меч, ныне именуемый Кусанаги-но туруги.

Вначале с Неба спустился Итакэру-но ками, и спустился он, неся множество семян деревьев. Однако он не стал сеять их в стране Кара[233], а начал сеять, лишь прибыв в Тукуси, посеял по всей Стране Восьми Островов Великих и превратил страну в зеленые горы. Поэтому-то его восславили и нарекли именем Исавоси-но ками. Он и есть великий бог, почитаемый в земле Ки-но куни[234].

<8.5>. В одной книге сказано: Сусаново-но микото рек: «На острове страны Кара много золота и серебра. Если в стране, которой высочайше правит мой внук, нет плавающего сокровища[235], то нехорошо это», — так рек.

Вот, вырвал он волосы у себя на подбородке и щеках, разбросал их, и они превратились в криптомерии суги. Потом вырвал волоски на груди, разбросал, и они превратились в деревья пиноки. А волоски с зада в деревья маки. А волоски из бровей — в деревья кусуноки.

Потом он установил, как их использовать, и провозгласил: «Суги и кусуноки эти два дерева надлежит использовать при постройке кораблей. Дерево пиноки должно стать материалом для строительства драгоценных дворцов. Маки надлежит использовать среди „Явленной Взору Зеленой Человеческой Травы [народа] при изготовлении Выбрасываемых дверей“, чтобы класть в них [старцев и покойников] в отдаленном [от жилья] месте[236]. А также семена восьми десятков деревьев посадил я, чтобы они служили [людям пищей]», — так рек.

Детей Сусаново-но микото звали: сына — Итакэру-но микото, дочерей Опо-яту-пимэ-но микото[237] и Тумату-пимэ-но микото[238]. Все эти три бога сеяли много семян деревьев. Поэтому и были переведены для почитания в страну Ки-но куни.

А Сусаново-но микото потом пребывал на пике Куманари-но такэ[239] и впоследствии вошел в Нэ-но куни, Страну Корней.

<8.6>. В одной книге сказано: Опо-куни-нуси-но ками еще зовется Опо-моно-нуси-но ками, еще зовется Опо-куни-тукури-но опо-ана-мути-но микото, еще зовется Аси-парасиково, еще зовется Яти-поко-но ками, еще зовется Опо-кунитама-но ками, еще зовется Утуси-кунитама-но ками[240]. Детей у него всех вместе — сто восемьдесят одно божество.

Вот, Опо-ана-мути-но микото и Сукуна-бикона-но микото[241], силы объединив, сердца воедино слив, Поднебесной правили и установили способы лечения болезней для «Явленной Взору Зеленой Человеческой Травы» [то есть людей] и скота, учредили правила ворожбы, предохраняющей от бедствии птиц, зверей и насекомых ползающих. Благодаря этому и по сей день все сто родов находятся под защитой и милостью.

В давние времена Опо-ана-мути-но микото, говоря с Сукуна-бикона-но микото, рек: «Что ты скажешь — хороша ли страна, что мы создали?» Сукуна-бикона-но микото, ответствуя, рек: «Есть в ней созданные места, а есть и несозданные», — так рек.

В этом разговоре суть глубока. Впоследствии Сукуна-бикона-но микото дошел до мыса Кумано и потом достиг страны Токоё, Страны Вечной Жизни.

Еще сказано: достиг он острова Апа-но сима, взобрался по стеблю проса апа, [покачался на нем], и его отбросило в страну Токоё, Страну Вечной Жизни, так сказано.

А после этого, то, что еще не было в стране создано, Опо-ана-мути-но ками в одиночку обходил и творил, и в конце концов дошел до страны Идумо. И вот там он заклятие котоагэ вознес, сказав: «Срединная Страна Тростниковых Равнин изначально была дикой, даже корни скал, травы и деревья в ней часто были опасны и дурны. Однако я их уже разбил и покорил, и теперь уже ничто не должно противоречить порядку», — так рек, а потом еще сказал так: «Вот, теперь один я правлю этой страной. Есть ли еще кто-нибудь, кто вместе со мной правил бы Поднебесной?» — так сказал.

И тут море осветилось чудесным светом, и взору внезапно явился некто, по волнам пришедший, и молвил: «Если бы не я, как бы ты эту страну усмирял? Как раз оттого, что я существую, ты и смог совершить свои великие деяния», — так молвил.

Спрашивает его тогда Опо-ана-мути-но ками: «Да кто же ты таков?» А тот ему ответствует: «Я — твоя счастливая душа, чудесная душа»[242]. «Вот оно как, — рек Опо-ана-мути-но ками. — Да, теперь я и впрямь знаю, что ты — моя счастливая душа, чудесная душа. А где ты собираешься жить?» А тот ответствует: «Я намереваюсь поселиться в стране Ямато, на горе Миморо».

И вот, построили там дворец, и [Опо-ана-мути-но ками] туда отправился. Это божество Опо-мива. Дети этого бога люди рода Камо-но кими, рода Опо-мива-но кими, а также Пимэ-татара-исузу-пимэ-но микото[243].

Еще [в одной книге] сказано: бог Кото-сиронуси-но ками[244] превратился в чудовище кумавани[245] восьми мер длиной и стал навещать деву Мисима-но мизокупи-пимэ[246]; еще в одном месте говорится: Тама-куси-пимэ[247] родила дитя по имени Пимэ-татара-исузу-пимэ-но микото. Это дитя стало супругой государя Каму-ямато-ипарэбико-поподэми-но сумэра-микото[248].

Когда Опо-ана-мути-но ками только начинал усмирять страну, он прибыл в Опама, в местности Исаса в стране Идумо-но куни, и ему очень захотелось есть и пить. Тут с моря послышался голос. Удивился Опо-ана-мути-но ками, стал искать [чей это голос], но никого не было видно. Через некоторое время показался маленький человечек, лодка у него была из скорлупы ядра раздвоенного плода кагами, одежда — из крыльев птички сазаки, подплывет он к берегу на волнах прилива. Опо-ана-мути-но ками тут же посадил его себе на ладонь и стал с ним забавляться, а тот подскочил и укусил Опо-ана-мути в щеку.

Удивился его облику Опо-ана-мути-но ками и послал гонца доложить о нем Небесным богам.

И Така-мимусупи-но микото, услышав об этом, рек: «Всего родил я детей — одну тысячу пять сотен божеств. Среди них одно дитя было самое дурное и ослушливое. Оно проскользнуло у меня меж пальцев, наверное, это он и есть. Надлежит его ласкать и лелеять», — так рек.

Это и есть Сукуна-бикона-но микото.

Конец первого свитка.

Свиток II

Эпоха богов

Нижний раздел

9. Усмирение Срединной Страны Тростниковых Равнин, схождение царственного внука и Ко-но Пана-но Сакуя-пимэ.

Сын Аматэрасу-опо-ками, Масака-акату-катипаяпи-ама-но осипо-мими-но микото[249], взял в жены Такупата-тиди-пимэ[250], дочь Така-мимусупи-но микото, и был рожден Аматупико-пико-пико-по-но ниниги-но микото[251]. Прародитель его священный, Така-мимусупи-но микото, особо его любил и холил. И потом, вырастив божественного внука, Аматупико-пико-пико-по-но ниниги-но микото, решил сделать его владыкой Срединной Страны Тростниковых Равнин.

Однако на той земле было много богов, светящихся, как огоньки светлячков, и много дурных богов, жужжащих, как мухи. И всякая трава, и все деревья были наделены речью. И вот, Така-мимусупи-но микото, восемь десятков мириад богов собрав, вопросил их, сказав. «Хочу повеление отдать, чтобы усмирить дурных духов в Срединной Стране Тростниковых Равнин. Кого бы мне туда для этого послать? Вы, все боги, не тая, скажите, если знаете», — так рек.

Все ему в ответ: «Вот Ама-но попи-но микото[252], он превосходит других богов. Не попробовать ли его послать?» — так сказали.

Послушал речи всех богов [Така-мимусупи-но микото] и отправил для усмирения Ама-но попи-но микото. Однако этот бог лестью заслужил расположение Опо-ана-мути-но ками и целых три года никаких вестей о себе не подавал.

Тогда послали его сына, Опо-сэпи-микума-но уси, еще одно его имя Такэ-микума-но уси[253]. Но он последовал отцовскому примеру и вестей о себе не подавал.

И вот, снова созвал Така-мимусупи-но микото всех богов и спросил, какого бога надо послать. Все говорят: «Амэ-вакапико, сын Амату-куни-тама, — доблестный бог. Попробуй его», — так говорят.

Вот, Така-мимусупи-но микото отправил Амэ-вакапико, [дав ему с собой] Ама-но како-юми, Небесный Олений Лук, и Ама-но папая Небесную Крылатую Стрелу[254].

Но и этот бог оказался веры не заслуживающим. По прибытии он сразу взял в жены Ситадэру-пимэ, дочь Утуси-куни-тама (еще одно ее имя Така-пимэ, еще одно ее имя Вака-куни-тама)[255]и остался жить с нею, сказав: «Я тоже хочу править Срединной Страной Тростниковых Равнин», — и так о себе вести и не подал.

А Така-мимусупи-но микото, сочтя странным, что ответа все нет, послал Безымянного Фазана разузнать, в чем дело. Полетел фазан вниз и сел на ветке священного дерева катура, что Ама-но вакапико посадил у ворот своего дома.

Ама-но сагумэ[256], увидев это, сказала Амэ-вакапико: «Прилетела странная птица и сидит на ветке катура», — так сказала. Тогда Амэ-вакапико взял Небесный Олений Лук и Небесную Крылатую Стрелу, что дал ему Така-мимусупи-но микото, и застрелил этого фазана. А стрела, пробив фазану грудь, прилетела обратно к Така-мимусупи-но микото. Увидел Така-мимусупи-но микото эту стрелу и рек: «Это та стрела, что я когда-то пожаловал Ама-но вакапико. Теперь она окрашена кровью. Наверно, он бьется с божествами земли», — так рек.

Взял он стрелу и бросил ее обратно вниз. Упала стрела, и попала точно в высокую грудь Амэ-вакапико. Он тогда как раз лежал и спал в зале вкушения нового урожая[257]. Попала в него стрела, и он тут же скончался. Отсюда и произошла поговорка, принятая среди людей, — «Бойся вернувшейся стрелы».

Рыдания и причитания Ситадэру-пимэ, супруги Амэ-вакапико, достигли Неба. Услышал ее плачущий голос Ама-ту-куни-тама[258] и так узнал, что Амэ-вакапико скончался, тут же послал Быстрый Ветер, и тот принес мертвое тело на Небо; выстроили там траурную хижину и положили тело до погребения.

Затем речному гусю назначили со склоненной головой нести угощение ДЛЯ покойного и хижину подметать (в одной [книге] сказано: петуху назначили со склоненной головой угощение для покойного нести, а речному гусю быть подметальщиком), воробьихе велели в ступке [рис] истолочь.

В одной [книге] сказано: речному гусю назначили со склоненной головой угощение для покойного нести и подметальщиком быть, зимородку — замещать покойное божество, воробьихе — ступкой заняться, перепелке сазаки — плакальщицей быть, птице тоби — изготовить ватой подбитые одежды, ворону — мясное угощение [для покойного] приготовить, всем-всем птицам поручения дали[259].

И после этого рыдали и печальные песни пели восемь дней, восемь ночей.

А до этого, когда Амэ-вакапико еще пребывал в Срединной Стране Тростниковых Равнин, подружился он с Адисуки-така-пиконэ-но ками[260]. И вот Адисуки-така-пиконэ-но ками на Небо поднялся, чтобы траур отслужить. А он всегда был обликом схож с Амэ-вакапико. И вот, родные Амэ-вакапико, его жена и дети говорят: «Так наш государь жив!» И стали цепляться за его пояс, возрадовались и заголосили.

Тут Адисуки-така-пиконэ-но ками, покраснев от гнева, говорит: «Путь Дружбы означает, что надлежит справлять траур по другу. Нет на мне скверны, а пришел я издалека, чтобы траур отслужить. Как это вы только посмели принять меня за покойного!», — так рек, вынул привешенный к поясу Меч Большого Лезвия (еще [этот меч] именуется Камудо-но туруги, Острый меч Богов), снес им погребальную хижину и ногой отшвырнул. Упала она и стала горой. Ныне это гора Мояма, что в верховьях реки Авими-гапа в стране Ми-но куни. И отсюда пошло обыкновение — избегать такой ошибки, когда живого принимают за покойного.

И снова Така-мимусупи-но микото всех богов созвал, стал выбирать, кого из богов послать в Срединную Страну Тростниковых Равнин. Все говорят: «Подойдет для этого Путунуси-но ками, сын Ипа-туту-но во и Ипа-туту-но мэ, детей Ипасаку и Нэсаку-но ками»[261], — так говорят.

А были тогда боги, жившие в Каменной Пещере Неба, — Мика-паяпи-но ками[262], сын Иту-но во-пасири-но ками[263], Пи-но паяпи-но ками[264], сын Мика-паяпи-но ками, и Такэ-микадути-но ками[265], сын Пи-но паяпи-но ками. Этот бог вышел вперед и сказал: «Почему только Путунуси-но ками считают храбрым воином: а я разве плох?» так сказал. Дух этих слов всех изумил. Тогда отрядили его спутником Путунуси-но ками, усмирять Срединную Страну Тростниковых Равнин. Спустились оба бога в Идумо, в местности Вопама в Итаса, вытащили мечи, воткнули их в землю вверх ногами, сели на них, скрестив ноги, и вопросили Опо-ана-мути-но ками: «Така-мимусупи-но микото хочет отправить на землю божественного внука и сначала прислал сюда нас, двоих богов, для изгнания [дурных божеств] и усмирения [Земли]. Каковы твои помыслы? Удалишься ли ты отсюда?» — так рекли.

Опо-ана-мути-но ками в ответ им рек: «Я спрошу своего сына, а потом дам ответ», — так рек.

А в это время его сын, Котосиро-нуси, ушел куда глаза глядят, — собирался он на мысе Мипо, в стране Идумо, ловлей рыбы позабавиться.

В одной [книге] сказано: [ловлей] птиц позабавиться.

Вот, посадил [Опо-ана-мути] в многовесельную ладью, [сделанную из деревьев, росших в] Кумано (еще [эту ладью] называют Ама-но патопунэ Небесный Голубь-Корабль) своего посланца, Инасэ-паги[266], чтобы тот доставил повеление Така-мимусупи богу Котосиро-нуси-но нами и спросил бы, каков будет его ответ. Сказал тогда посланцу Котосиро-нуси-но ками: «Стало быть, ныне Небесный бог изволит вопрошать меня. Я думаю, что отец мои должен удалиться. Я тоже этого не нарушу».

Вот, воздвиг он в море восьмислойную зеленую ограду из кустарника[267], встал на нос корабля и удалился.

Вернувшись, посланец сообщил [Опо-ана-мути] ответ [Котосиро-нуси]. Узнав ответ своего сына, Опо-ана-мути-но ками сказал двоим богам: «Сын мой, моя опора, уже удалился отсюда. Я тоже удалюсь. Если я буду сопротивляться, то и все боги страны тоже непременно сопротивляться будут. А если я удалюсь, то кто посмеет не удалиться вослед мне?» — так сказал.

И взял он тогда Широкое Копье[268], служившее ему посохом, когда он эту страну усмирял, и вручил двоим богам, сказав: «Благодаря этому копью была у меня доблесть, чтобы править [страной]. Если Небесный внук будет править с помощью этого копья, то наверняка будет в стране мир и покои. Я же сокроюсь за восемью десятками поворотов дорог, что до сотни не достает».

Сказал он это и сокрылся.

А двое богов наказали смертью тех божеств-духов, что не хотели подчиниться, и наконец прибыли с ответом [к Небесным богам].

В одном [толковании] сказано: двое богов покорили дурных божеств, траву, деревья и камни и тем завершили усмирение. А не покорился только один, бог звезды, Какасэво[269]. Для его покорения был послан бог ткачества Такэ-патути-но микото[270]. А потом двое богов поднялись на Небо.

И вот, Така-мимусупи-но микото, покрыв царственного внука Аматупико-пико-пико-по-но ниниги-но микото покрывалом священного ложа[271], отрядил его вниз спуститься.

Вот, Царственный внук покинул Небесный Каменный Престол, раздвинул Восьмислойные Небесные Облака, священный путь, пролагая, проложил и спустился с Неба на пик Такатипо, в Со, что в Пимука[272].

После этого путь царственного внука был такой — с Небесного Плавучего Моста от двойной вершины в Кусипи он ступил на ровное место Плавучего острова, прошел по Пустой стране, где нет добычи, от одинокого холма до мыса Касаса в Нагая, в Ата, в поисках хорошей страны.

Оказался в этой местности один человек. Называл он себя Котокату-куникату-нагаса[273].

Вопросил его царственный внук: «Есть тут страна или нет?» А тот отвечает: «Здесь есть страна. Прошу тебя, поступай с ней по своему изволению», — так сказал.

Вот, пошел царственный внук дальше и остановился на ночь.

И была в той стране дева-красавица. Звалась она Каситу-пимэ.

Еще одно ее имя — Каму-атату-пимэ, еще одно ее имя — Ko-но пана-но сакуя-пимэ[274].

Спрашивает ее царственный внук: «Чья ты дочь?» Она в ответ: «Я, недостойная, дочь, которая родилась, когда Небесный бог взял в жены Опо-яматуми-но ками»[275].

Тогда царственный внук призвал ее к себе. Она же с одной ночи понесла.

Царственный внук не поверил этому и говорит: «Хоть я и Небесный бог, но как это можно так скоро, за одну ночь зачать дитя? Наверняка этот твой ребенок не от меня», — так сказал.

Рассердилась, разгневалась тогда Каситу-пимэ, построила дом без дверей, внутрь вошла и такую клятву укэпи принесла, сказав: «Если дитя, которого я понесла, не от Небесного внука, то пусть я непременно загорюсь и погибну. Если же это и впрямь дитя Небесного внука, то никакой огонь не сможет мне повредить», — так сказала. И впрямь, развела она огонь и подожгла дом.

Вот, дитя, что первым родилось на конце поднявшегося дыма, звалось По-но сусори-но микото.

Это первопредок людей паяпито[276].

Сын, который, избежав пламени, родился вслед за ним, именуется Пико-поподэми-но микото[277]. Сын, который родился вслед, зовется По-но акари-но микото[278].

Это первопредок мурази в Вопари.

Всего трое детей. Вскоре после этого Аматупико-пико-по-но ниниги-но микото совершил божественный уход. Его могила в Э в Пимука, что в Тукуси.

<9.1>. В одной книге сказано: Аматэрасу-опо-ками рекла свое повеление Амэ-вакапико, сказав: «Обильная Страна Тростниковых Равнин — земля, которой должен править мой внук. Однако, как я думаю, в ней много супротивных дурных бурно-разрушительных богов. Поэтому сначала ты отправляйся туда и усмири их», — так рекла. И вот, отправила она его, дав с собою Ама-но каго-юми, Небесный Лук Молодого Оленя, и Ама-но макаго-я, Небесную Стрелу Священного Молодого Оленя.

Приняв повеление, Амэ-вакапико вниз спустился и взял в жены дочерей многих Земных богов. Так восемь лет прошло, а он все ответа никакого не давал.

Призвала тогда Аматэрасу-опо-ками бога Омопиканэ-но ками[279] и стала спрашивать, почему [Амэ-вакапико] не возвращается. Поразмыслив, Омопиканэ-но ками так ответил: «Снова надо отправить фазана для расспросов», — так сказал.

Вот, в соответствии с замыслом этого бога, отправили фазана, чтобы тот разузнал, что случилось. Полетел фазан вниз, сел на ветку священного дерева катура, что росло у ворот Амэ-вакапико и спел так: «Амэ-вакапико, почему ты за восемь лет так и не дал ответа?» — так сказал. А там была Земная богиня, по имени Ама-но сагумэ. Увидев фазана, она сказала: «На ветке этого дерева сидит птица, которая поет зловещим голосом. Ее надо убить», — так сказала. Взял тогда Амэ-вакапико лук Ама-но каго-юми и стрелу Ама-но макаго-я и выстрелил. И вот, стрела, пробив грудь фазана, в конце концов долетела до Небесной богини. Увидела богиня стрелу и говорит: «Это та самая стрела, которую я давным-давно дала Амэ-вакапико. Почему она теперь сюда прилетела?» — так рекла, взяла стрелу и стала ворожить: «Если Амэ-вакапико выстрелил этой стрелой с дурным умыслом, то пусть его бедствие настигнет. Если же он выстрелил с чистым умыслом, то пусть ему вреда не будет», — так рекла. И бросила стрелу обратно. Стрела полетела вниз и попала прямо в высокую грудь Амэ-вакапико, и он тут же скончался на месте. Поэтому и говорят между людьми: «Бойся вернувшейся стрелы», — отсюда это пошло.

Тогда спустились с Неба жена и дети Амэ-вакапико, взяли гроб и подняли на Небо, построили Небесную траурную хижину, оставили там тело до погребения и стали его оплакивать.

А до этого Амэ-вакапико подружился с Адисуки-така-пиконэ-но ками. Поэтому Адисуки-така-пиконэ-но ками поднялся на Небо и тоже траурную службу служил и рыдал громким голосом. А обликом этот бог с самого начала был чрезвычайно схож с Амэ-вакапико. И вот, жена и дети Амэ-вакапико, увидев его, возрадовались и сказали: «Наш государь еще жив!» — так сказали, вцепились в его пояс и не отпускали.

Разгневался тогда Адисуки-така-пиконэ-но ками и молвил: «Мой друг умер. Вот, пришел я службу отслужить. Как это вы меняла мертвеца принимаете?» — так сказал, вытащил меч десяти ладоней в длину и порубил и опрокинул траурную хижину. С нее упала крыша и превратилась в гору. Это и есть гора Мояма, что в земле Мино-но куни. И отсюда пошло обыкновение среди людей — избегать такой ошибки насчет мертвеца.

А восхитительный облик Адисуки-така-пиконэ-но микото испускал сияние меж двух холмов, на две долины. И тогда те, кто для траура собрался, спели песню. В одной книге сказано: Ситадэру-пимэ, младшая сестра Адисуки-така-пиконэ-но ками, восхотела, чтобы собравшиеся поняли — это от Адисуки-така-пиконэ-но ками исходит сверкание меж двух холмов, на две долины. И вот, была спета такая песня:

Ах, эта яшма с отверстием!

На яшмовой нити,

Что свисает с шеи

Девы-ткачихи

Небесной!

Вот так же переходит долины

По две сразу Адисуки-така-пиконэ![280] —

так было спето. И еще была такая песня:

Стремнину реки Исикапа, в Сэто,

Переходят девы из селенья,

Что вдали от Неба.

Натянешь в стремнине сеть, —

И видны в ней ячейки.

Так и вы, девы, собирайтесь, приходите![281] —

так было спето. Слова этих двух песен теперь называются сельскими напевами[282].

После этого Аматэрасу-опо-ками выдала Ёроду-пата-тоёакиту-пимэ-но микото[283], младшую сестру Омопиканэ-но ками, замуж за Масака-акату-кати-паяпи-ама-но осипомими-но микото и отправила их вниз, в Срединную Страну Тростниковых Равнин. Встал тогда Катипаяпиама-но осипомими-но микото[284] на Небесном Плавучем Мосту, глянул вниз и рек: «Земля эта еще не усмирена. Вид ее мерзок», — так сказал, вновь поднялся на Небо и доложил подробно о том, что спуститься туда никак невозможно.

Тогда Аматэрасу-опо-ками послала Такэ-микадути-но ками и Путунуси-но ками, чтобы они пошли вперед и произвели изгнание скверны. Спустились оба бога в Идумо и, спрашивая Опо-ана-мути-но ками, сказали: «Послужишь ли ты этой страной Небесному богу или нет?» — так рекли.

В ответ им речено было: «Мой сын, Котосиро-нуси, ушел охотиться на птиц в поле и сейчас находится на мысе Миту. Я не замедлю спросить его и дать вам ответ», — так рек.

Вот, послали гонца расспросить его. Тот в ответ: «Как же могу я отказаться служить Небесному богу?!» — так сказал. Передал Опо-ана-мути-но ками его ответ двоим Небесным богам. Поднялись двое богов на Небо и поведали этот ответ, сказав так: «Срединная Страна Тростниковых Равнин уже полностью усмирена», — так сказали.

Тогда Аматэрасу-опо-ками повеление рекла, сказав: «Если так, то я и в самом деле отправлю туда свое дитя», — так рекла.

И вот, тогда Аматэрасу-опо-ками вручила Аматупико-пико-пико-по-но ниниги-но микото сокровища трех видов — ожерелье Ясака-ни-но магатама из изогнутой яшмы восьми локтей длиной, зеркало Ята-кагами восьми мер длиной и меч Кусанаги-но туруги[285]. И приставила служить ему Ама-но коянэ-но микото, высочайшего предка Накатоми, Путодама-но микото, высочайшего предка Ими-бэ; Ама-но узумэ-но микото, высочайшего предка Сарумэ, Исикоридомэ-но микото, высочайшего предка зеркальщиков, Тама-но я-но микото, высочайшего предка яшмоделов; всего пятеро богов разных цехов [племен].

И рекла своему царственному внуку повеление: «Страна Тростниковых Равнин и Тысячи с пятью сотнями Драгоценных Колосьев Риса это земля, где мои сын должен стать государем. Пусть царственный внук отправляется туда и правит ею. Доброго пути! И наследование священное пусть длится, как Небо-Земля, пределов не имея!» — так рекла.

И вот, когда [Аматупико-пико-пико-по-но ниниги-но микото] уже собирался спуститься, вернулся посланный вперед вестовой и сказал: «Есть один бог. Пребывает он на Восьми Перекрестках Неба. Длина его носа — семь ладоней, спина — больше семи сака. Когда он сидит, рост его — семь саженей. И еще изо рта и зада его исходит сияние. Глаза — размером с зеркало Ята-но кагами, и сверкают они, как плод кагати», — так доложил.

Послали тогда богов-спутников разузнать, в чем дело. Богов в те времена было — восемь десятков мириад. Однако никто не мог поспорить с ним силой взгляда, так что упросить его они ни о чем не могли.

Тогда [Аматупико-пико-пико-по-но ниниги-но микото] обратился отдельно к Ама-но узумэ-но микото и рек: «Ты — божество, превосходящее людей по силе глаз. Пойди и спроси».

Богиня Ама-но узумэ-но микото обнажила сосцы своих грудей, пояс юбки до пупка спустила, громко захохотала и [к тому божеству] направилась. Тут Тимата-но ками[286] спрашивает ее: «Ама-но узумэ, зачем ты все это делаешь?» Она в ответ: «А кто ты, пребывающий на дороге, по которой собирается идти внук Аматэрасу-опо-ками? Это вот я тебя спрашиваю», — так сказала.

Тогда Тимата-но ками ей ответил: «Услышал я, что по этой дороге вниз должен пройти внук Аматэрасу-опо-ками. Потому и вышел навстречу, чтобы его дождаться. Имя мое — Сарута-пико-но опоками»[287], — говорит. Тогда спросила его Ама-но узумэ: «А мне идти впереди? Или же ты впереди пойдешь?» «Я пойду вперед и укажу дорогу», — отвечал он. «А куда ты намерен идти? И куда хочешь повести царственного внука?» — спрашивает Ама-но узумэ-но микото. Он отвечает: «Сыну богов Небесных надлежит добраться до пика Кусипуру-но такэ, в Пимука, в Тукуси. Я же должен идти к верховьям реки Исузу-капа, в Санагата, что в Исэ». И еще потом сказал: «Это ты вынудила меня открыться, поэтому изволь проводить меня до места».

Ама-но узумэ-но микото вернулась [на Небо] и обо всем рассказала. Тогда царственный внук покинул Небесный Каменный Престол, Небесные Восьмислойные Облака раздвинул, священный путь, пролагая, проложил и с Неба спустился. И в согласии с тем, что было речено в клятве, [данной Сарута-пико-но опоками], добрался до пика Кусипуру-но такэ, в Такатипо, в Пимука. А Сарута-пико-но опоками дошел до верховьев реки Исузу-капа, в Санагата, в Исэ. А Ама-но узумэ-но микото, как и просил Сарута-пико-но опоками, проводила его до места. Тогда царственный внук Ама-но узумэ-но микото повеление рек: «Возьми имя того бога, который тебе открылся, и пусть оно станет именем рода», — так повелел. И пожаловал ей имя Сарумэ-но кими. Поэтому всех кими рода Сарумэ, и мужчин, и женщин величают кими. Отсюда это идет.

<9.2>. В одной книге сказано: Небесная богиня послала Путунуси-но ками и Такэ-микадути-но ками, чтобы они успокоили-определили Срединную Страну Тростниковых Равнин. Сказали тогда два божества: «На Небе есть злое божество. Зовется оно Ама-ту-микапоси. Еще одно его имя — Ама-но какасэво[288]. Мы просим, чтобы сначала этот бог был казнен, а уж потом мы отправимся изгонять скверну из Срединной Страны Тростниковых Равнин». А в то время Ипапи-но ками[289] назывался Ипапи-но уси, Муж Ипапи. Сейчас этот бог пребывает в земле Катори, в Адума.

Вот, после этого два бога спустились в Вопама, в Итаса, что в Идумо, и спросили Опо-ана-мути-но ками: «Намерен ты поднести Небесному богу эту страну или нет?» — так рекли. Тот в ответ говорит: «Что-то сомнительно мне, чтобы это именно вас, двух богов, ко мне прислали. Потому я не разрешаю [вам говорить]», — так сказал. Тогда Путунуси-но ками вновь поднялся на Небо и доложил обо всем.

Тогда Така-мимусупи-но микото этих богов отправил [в Идумо] еще раз и Опо-ана-мути-но ками такое повеление рек: «В том, что ты говоришь, есть глубокий смысл. Поэтому сейчас я сообщу свои повеления, одно за другим. Слушай — те явленные вещи, которыми ты управлял, теперь должны перейти в ведение моего священного внука. Тебе же надлежит ведать божественными действами[290]. Кроме того, намереваюсь я ныне построить обитель Ама-но писуми-но мия[291], в которой тебе надлежит жить. Возьму для этого веревку в тысячу саженей из коры дерева таку, бумажной шелковицы, перевяжу ее в ста и еще восьмидесяти десятках мест, обитель воздвигну по такому правилу столбы-опоры — высокие и толстые, доски — широкие и толстые. А еще для тебя священное поле твое возделаю. А еще, чтобы мог ты ходить в море для своих забав, изготовлю Высокий Мост, Плавучий Мост и Небесную Птицу-Лодку. И через Ама-но ясукапа, Небесную Реку с восемь рек шириной, Мост Вбитых Досок построю. А еще изготовлю белый [кожаный] щит, прошитый сто и еще восемьдесят раз. А бог, которому ты будешь служить во время действа, будет Ама-но попи-но микото»[292], — так рек.

Отвечает ему Опо-ана-мути-но ками: «Повеления Небесного бога исполнены доброты. Неужто я посмею ослушаться? Те явленные вещи, которыми я управляю, теперь должны перейти в ведение царственного внука. Я же удалюсь и буду править скрытыми вещами», — так сказал.

После этого он представил двоим богам Пунато-но ками и сказал так: «Вот, послужите ему вместо меня. Я же отныне удаляюсь», — так сказал и, повесив себе на тело драгоценную яшму в восемь мер, навеки сокрылся.

И вот, Путунуси-но ками, взяв в путеводители Пунато-но ками, стал обходить [страну] и усмирять ее. Если находились супротивники, то они их убивали, а если встречались согласные, то их награждали.

В то время главами тех, кто подчинились, были Опо-моно-нуси-но ками и Котосиро-нуси-но ками. Вот, собрали они восемь десятков мириад богов на Высоком Торжище Неба[293], отвели их на Небо и рассказали, как истинно обстоят дела. И тогда Така-мимусупи-но микото рек повеление Опо-моно-нуси-но ками: «Если ты возьмешь в жены богиню из числа богов Земли, я буду считать, что сердце твое все еще супротивно. Поэтому дам я тебе в жены мою дочь, Мипоту-пимэ[294]. Поведи с собой восемь десятков мириад богов, и служите вечно царственному внуку и охраняйте его», — так рек.

И вот, они снова вниз спустились. И тогда назначили Таоки-поопи-но ками[295], самого дальнего предка рода Имибэ из страны Кино куни, изготовлением соломенных шляп ведать, Пико-сасири-но ками[296] — изготовлять мечи, Ама-но мэпитоту-но ками[297] — железо ковать, Ама-но пиваси-но ками[298] — заниматься бумазейными тканями, Куси-акару-тама-но ками[299] — определили обрабатывать яшму; на слабые плечи толстые шнуры навязывать и, царственную руку замещая, этого бога восславлять — все это здесь впервые началось. А Ама-но коянэ-но микото впервые божественным действом правил. Тогда и было заведено действа проводить по гаданию грузному[300].

И рек тогда Така-мимусупи-но микото свое повеление: «Я воздвигну для вас Небесные рощи-кумирни и Небесные каменные ограды-кумирни, а вы должны славить моего внука и служить ему. Вы, Ама-но коянэ-но микото и Путодама-но микото, возьмите Небесные рощи-кумирни, спуститесь с ними в Срединную Страну Тростниковых Равнин и там тоже восславляйте моего внука», — так рек и повелел двум богам в сопровождении Ама-но осипо-мими-но микото вниз спуститься.

Тогда Аматэрасу-опо-ками взяла драгоценное зеркало и вручила Ама-но осипомими-но микото с таким напутствием: «Пусть мой внук смотрит на это зеркало, как будто бы это я сама была. И пусть он славит это зеркало, [поместив его с собой] на одном полу, в одной обители»[301], — так рекла.

И еще изрекла повеление Ама-но коянэ-но микото и Путодама-но микото: «Вы, двое богов, в той же обители служите, охраняйте и защищайте», — так рекла.

И еще повеление рекла: «И еще надлежит отдать моему внуку колосья риса со священного двора, которым я правлю на Равнине Высокого Неба», — так рекла. И вот, дав Ама-но осипомими-но микото в жены Ёроду-пата-пимэ, дочь Така-мимусупи-но микото, приказала вниз спуститься.

И вот, в пустом Небе пребывая, родили они дитя. Зовут его Аматупико-по-но ниниги-но микото. И вот, решено было послать этого царственного внука вместо родителя. А Ама-но коянэ-но микото, Путунуси-но микото и все множество богов-глав всевозможных цехов [родов] ему в спутники дали. А также одежду и прочее, что раньше [было Ама-но осипомими-но микото дадено], тоже дали.

А Ама-но осипомими-но микото после этого на Небо вернулся.

Вот, Аматупико-по-но ниниги-но микото спустился на пик Такатипо-но вокэ, в Касипи, что в Пимука, прошел в поисках хорошей страны от одинокого холма вдаль по Пустой стране, где нет добычи, ступил на ровное место Плавучего острова и, призвав хозяина страны Котокату-куникату-нагаса, стал его расспрашивать. Отвечая, тот сказал: «Тут есть страна. Поступай с ней по своему изволению», — сказал.

Возвел тогда царственный внук дворец и там поселился. Потом вышел он как-то к берегу моря и увидел там красавицу.

Спрашивает царственный внук: «Чья ты дочь?» Она в ответ: «Я — дочь бога Опо-яматуми-но ками, зовусь Каму-ата-каситу-пимэ, еще одно мое имя — Ко-но пана-но сакуя-пимэ». Потом еще сказала: «Есть у меня старшая сестра Ипа-нага-пимэ»[302], — так сказала.

Рек царственный внук: «Я хочу взять тебя в жены. Что ты на это?» Она в ответ: «Есть у меня отец, Опо-яматуми-но ками. Прошу тебя, обратись к нему», — так сказала.

Вот, говорит царственный внук богу Опо-яматуми-но ками: «Я встретился с твоей дочерью. Хочу взять ее в жены». Яматуми-но ками, у которого было две дочери, выставил для него сто столиков с угощениями и питьем. Старшая сестра показалась царственному внуку безобразной, и он не допустил ее служить ему, а младшая была редкостной красавицей, и ее он позвал. И вот, с одной ночи она понесла.

Старшая же сестра, Ипа-нага-пимэ, застыдилась и такую порчу навела: «Если бы царственный внук не избегал меня и призвал к себе, рожденные от него дети жили бы в долголетии, вечно, подобно скале. Но он так не сделал и позвал [к себе] только младшую сестру. Поэтому пусть рожденным от него детям будет суждено вянуть и опадать, подобно цветам с деревьев», — так сказала.

В одном [толковании] сказано: Ипа-нага-пимэ от стыда и злобы плюнула, заплакала и сказала: «Явленная Взору Зеленая Жизненная Поросль [люди], подобно цветам деревьев, будет внезапно увядать и никнуть», — так сказала. Вот почему людской удел — короткая жизнь.

А Каму-ата-каситу-пимэ-но микото, увидевшись с царственным внуком, сказала: «Я понесла дитя от Небесного внука. [Такое дитя] нельзя же мне рождать в одиночестве», — так сказала. Отвечает царственный внук: «Хоть я и сын Небесных богов, но как это можно — зачать дитя за одну ночь? Может, это не мой ребенок?»

Ко-но пана-но сакуя-химэ застыдилась, рассердилась, построила дом без дверей и такую клятву-укэпи принесла, сказав: «Если это мое дитя от другого бога, то пусть произойдет несчастье. А если этот ребенок и вправду от Небесного бога, то он родится благополучно», — так сказала, вошла в дом и подожгла его. И вот, дитя, родившееся, когда пламя начало разгораться, зовется По-но сусэри-но микото[303]. Дитя, родившееся, когда пламя разгорелось, зовется По-но акари-но микото[304]. Затем она родила еще дитя, зовется оно По-но поподэми-но микото. Еще его зовут По-но вори-но микото[305].

<9.3>. В одной книге сказано: когда пламя только начало разгораться, был рожден По-но акари-но микото. Когда пламя разгорелось, был рожден По-но сусуми-но микото[306]. Еще его зовут По-но сусэри-но микото. Когда пламя начало угасать, был рожден По-но вори-пико-поподэми-но микото[307]. Всем этим троим детям огонь не причинил никакого вреда. И матери тоже никакого вреда не было.

Вот, взяла она бамбуковый кинжал и перерезала им пуповину. А выброшенный этот кинжал превратился в бамбуковую рощу [яп. такэ]. Поэтому это место зовется Такая.

А еще тогда же Каму-ата-каситу-пимэ гаданием определила имя полю и назвала его Санада, Чудесное Поле. Из риса с этого поля сбраживают Чудесное Небесное сакэ для подношений богам. А рис с поля Нуната, Жидкого Поля, используют для изготовления еды для подношений богам.

<9.4>. В одной книге сказано: Така-мимусупи-но микото накинул на Аматупико-кунитэру-пико-по-но ниниги-но микото[308] покрывало священного ложа, и тот Каменный Вход Неба распахнул, Восьмислойные Облака Неба разделил и спустился. А Ама-но осипи-но микото, самый дальний предок мурази Опотомо[309], приведя Ама-но куситу опо-кумэ, самого дальнего предка рода Кумэ, шли перед Небесным внуком, на спине неся Небесные Каменные Колчаны, к локтям Священные Высокие Налокотники привязав, в руках держа Небесные Луки из дерева пази и Небесные Крылатые Стрелы, а также Восьмиглазые Звенящие Стрелы, к поясу привязав Меч с Рукояткой, подобной Молоту.

Вот, спустились они на Небесный Плавучий Мост на пике Путаками в Кусипи, в Такатипо, в Со, что в Пимука, стали на ровное место Плавучего острова, прошли по Пустой стране, где нет добычи, в поисках хорошей страны, и дошли до мыса Касаса, в Нагая, что в Ата.

Был там тогда один бог. Звался Котокату-куникату-нагаса. Вот, вопрошает его Небесный внук: «Есть ли страна [здесь]?» Тот в ответ: «Есть». И еще сказал: «Буду служить тебе, в согласии с твоими приказаниями», — так сказал. И вот, Небесный внук остановился там. Этот Котокату-куникату-нагаса был сыном Изанаки-но микото. Еще одно его имя — Сипотути-но води[310].

<9.5>. В одной книге сказано: Небесный внук взял в жены Ата-каситу-пимэ, дочь Опо-яматуми-но ками. И вот, с первой же ночи она понесла. И потом родила четверых детей.

Вот, Ата-каситу-пимэ, держа на руках четверых детей, пришла и сказала: «Разве могу я по своему разумению воспитывать детей Небесного бога? Вот и пришла, чтобы сказать это».

А Небесный внук, увидав этих детей, сказал с насмешкой: «Ну и ну, это, значит, мои дети. Если и вправду родились [от меня], то это радостно слышать», — так рек. Рассердилась тогда Ата-каситу-пимэ и говорит: «Почему ты насмехаешься надо мной?» Небесный внук в ответ: «Сомневаюсь в сердце своем, вот и насмехаюсь. Хоть я и внук богов, но разве можно понести за одну ночь? На самом деле дети не мои», — так рек. Еще больше рассердилась тут Атакаситу-пимэ, построила дом без дверей, вошла внутрь и принесла такую клятву-укэпи: «Если я понесла детей не от Небесного бога, то пусть я непременно погибну. Если же это дети Небесного бога, то мне вреда не будет», — так сказала.

Развела она огонь и подожгла дом. Когда огонь только разгорался, вышел громко ступающий грозный сын и сам от себя сказал: «Я — сын Небесного бога, зовут меня По-но сусуми-но микото. Где мой отец и старшие братья?» Потом, когда пламя стало угасать, вышел громко ступающий грозный сын и сказал: «Я — сын Небесного бога, зовут меня По-но вори-но микото. Где мой отец и старшие братья?» А когда пламя погасло, вышел громко ступающий грозный сын и сказал: «Я — сын Небесного бога, зовут меня Пико-поподэми-но микото. Где мой отец и старшие братья?»

А потом и их мать, Ата-каситу-пимэ, вышла из-за обугленных бревен, подошла к Небесному внуку и заклятие-котоагэ вознесла, сказав: «Хоть рожденные мною дети и мое собственное тело подверглось бедствию огня, но ущерба мы не понесли. Ты, верно, видел это, Небесный внук?»

В ответ ей было: «С самого начала я знал, что дети это мои. Однако ты понесла с одной ночи. И вот я рассудил, что найдутся сомневающиеся, хотел, чтобы все люди узнали, что это мои дети и что Небесные боги часто зачинают детей с одной ночи. Еще я хотел, чтобы стало очевидно, что в тебе есть чудесная удивительная сила, и дети тоже по силе духа [яп. ки, кит. ци] превосходят людей. Вот чем объясняются мои слова насмешки», — так рек.

<9.6 >. В одной книге сказано: Ама-но осипонэ-но микото[311] взял в жены Такупата-тиди-пимэ-ёроду-пата-пимэ-но микото, дочь Така-мимусупи-но микото, еще [говорят, что это была] Тиди-пимэ-но микото, дочь По-но то-пата-пимэ, дочери Така-мимусупи-но микото, и родился сын Ама-но по-но акари-но микото. Потом Аматупико-нэ-по-но ниниги-нэ-но микото.

Сын же этого Ама-но по-но акари-но микото, Ама-но кагуяма[312], — самый дальний предок мурази Вопари.

Когда царственный внук, Ниниги-но микото, спускался в Срединную Страну Тростниковых Равнин, Така-мимусупи-но микото всем восьми Десяткам богов такое повеление рек: «В Срединной Стране Тростниковых Равнин корни скал, пни деревьев, листья травы все еще часто речи ведут. Шумят и гудят, ночью — словно огонь трещит, днем — словно мухи в месяц посева жужжат», — так рек. Далее — [как изложено в главном повествовании].

И вот, изрек Така-мимусупи-но микото повеление: «Давно уже отправился Амэ-вакапико в Срединную Страну Тростниковых Равнин, и все не возвращается. Верно, среди Земных богов какие-то особенно сильно сопротивляются?» И послал безымянного фазана, чтобы тот спустился и разузнал, в чем дело.

Спустился фазан, увидел поле проса и поле бобов, остановился там и не возвращается. Потому и говорят среди людей: фазан — гонец в один конец.

Спустилась эта птица, подстрелена была Амэ-вакапико и, пронзенная стрелой, вернулась на Небо и обо всем поведала. Далее — [как изложено в главном повествовании].

Тогда взял Така-мимусупи-но микото покрывало со священного ложа, накинул на царственного внука Аматупико-пико-нэ-по-но ниниги-нэ-но микото, и тот Небесные Восьмислойные Облака раздвинул и спуститься соизволил. И вот, бога этого стали называть Амэ-куни-нигиси-пико-по-но ниниги-но микото[313]. Место, куда он спустился, называется пик Сопори-но яма-но такэ в Такатипо, в Со, что в Пимука. Прибыл он туда, и далее [как говорится в главном повествовании].

Достиг он мыса Касаса в Ата и взобрался на остров Такасима в Нагая. Вот, бродил он по этой земле, а там случился человек. Звали его Котокату-куникату-нагаса. «Чья это страна?» — спрашивает его божественный внук. Тот в ответ: «Это страна, в которой живет Нагаса. Но теперь я подношу ее божественному внуку». Снова спрашивает его божественный внук: «А чьи это дочери — те, что на гребне высоко встающей волны дворец в восемь пиро возвели и ткут там [так быстро], что звенят шарики, [привешенные] к рукам?» Ему в ответ: «Это дочери Яматуми-но ками, старшую зовут Ипа-нага-пимэ, а младшую — По-но пана-но сакуя-пимэ. Еще одно ее имя — Тоё-атату-пимэ». Далее — [как говорится в главном повествовании].

Вот, царственный внук взял в жены Тоё-атату-пимэ. И с одной ночи она понесла. Засомневался царственный внук. Далее — [как говорится в главном повествовании].

И вот родила По-но сусэри-но микото. Потом родила По-но вори-но микото. Еще одно его имя — Пико-поподэми-но микото. Так исполнилась клятва-укэпи их матери. То есть так и в самом деле узнали, что это дети царственного внука. Однако возненавидела Тоё-атату-пимэ царственного внука и больше с ним не говорила. Опечалился царственный внук и такую песню сложить соизволил:

Водоросли моря

К берегу прибивает.

Но священное ложе [жены]

Мне не достается.

Ах, [почему мы с тобой не] прибрежные птички-тидори![314] —

так спел.

<9.7>. В одной книге сказано: Амэ-ёроду-такупата-типата-пимэ, дочь Така-мимусупи-но микото, в одном [толковании] сказано — Тамаёри-пимэ-но микото, дочь Ёроду-пата-пимэ, дочери Така-мимусупи-но микото, так вот, эта богиня стала супругой Ама-но осипонэ-но микото. И родила дитя Ама-но ки-попокисэ-но микото[315].

В одном [толковании] сказано: Ама-но опомими-но микото, сын Кати-паяпи-но микото, этот бог взял в жены Никуту-пимэ, и она родила сына — По-но ниниги-но микото.

В одном [толковании] сказано: Таку-патати-пата-пимэ, дочь Каму-мимусупи-но микото, родила сына — По-но ниниги-но микото.

В одной [книге] сказано: Ама-но кисэ-но микото взял в жены Атату-пимэ, и она родила сына — По-но акари-но микото. Потом — По-но ёри-но микото[316]. Потом — Пико-поподэми-но микото.

<9.8>. В одной книге сказано: Масака-акату-ати-паяпи-ама-но осипомими-но микото взял в жены Амэ-ёроду-таку-патати-пата-пимэ, дочь Така-мимусупи-но микото, и она родила сына Ама-тэру-куни-тэру-пико-по-но акари-но микото. Это — самый дальний предок мурази в Вопари. Затем Ама-нигиси-куни-нигиси-аматупико-по-но ниниги-но микото. Этот бог взял в жены Ко-но пана-но сакуя-пимэ-но микото, и она родила сына по имени По-но сусэри-но микото. Затем — Пико-поподэми-но микото.

10. Отрок Морской Удачи и Отрок Горной Удачи. Рождение У-кая-пуки-апэзу.

Старший брат, По-но сусори-но микото, с самого начала был удачлив в море, а младший брат, Пико-поподэми-но микото, с самого начала был удачлив в горах. Вот, как-то говорят они друг другу: «Давай для пробы обменяемся [орудиями]», — и обменялись.

Однако ни одному из них от этого проку не было. Старший раскаялся и вернул младшему лук и стрелу и стал просить назад свой рыболовный крючок. А младший к тому времени крючок брата потерял, и вернуть его никакой возможности не было. Изготовил он тогда новый крючок и отдал старшему брату. Тот было взял, но потом отказался и потребовал свой прежний крючок. Опечалился младший брат, взял свой кинжал и выковал из него новые крючки, много их наделал. Разгневался старший брат и говорит: «Раз это не мой прежний крючок, то пусть их даже так много, я их не приму!» — так сказал и стал еще сильнее требовать свое. Совсем опечалился-загоревал Пико-поподэми-но микото, пошел на берег моря и ходит там, горюет.

И вот, повстречался ему Сипотути-но води, Старец Прилива. Спрашивает его Старец: «Почему ты тут так горюешь?» Тот в ответ рассказал ему все, как было, не тая ни начал, ни концов. Говорит тогда Старец: «Не горюй! Я ради тебя что-нибудь придумаю», — так сказал, сделал корзину без ячеек, посадил в нее Пико-поподэми-но микото и погрузил в море. И вот, сам по себе доплыл Пико-поподэми-но микото до прекрасного берега. Выбрался из корзины и пошел куда глаза глядят. Вдруг [видит] — перед ним дворец морского бога Вататуми. Дворец тот обнесен высокой изгородью, от крыши сияние исходит. А перед воротами колодец. Перед колодцем же растет священное дерево катура. Веток и листьев — видимо-невидимо.

Подошел Пико-поподэми-но микото к этому дереву и стал под ним прохаживаться взад-вперед. Вскоре неизвестная красавица отворила ворота и вышла. Собралась в прекрасную чащу воду набирать и тут заметила [отражение Пико-поподэми-но микото в воде колодца] и посмотрела на него. Испугалась она, вернулась и говорит-сказывает отцу и матери: «Какой-то незнаемый гость стоит под деревом у ворот», — так говорит.

Расстелил тогда морской бог Вататуми тростниковые циновки в восемь слоев и по ним повел [гостя внутрь]. Усадил его и стал расспрашивать, зачем тот пожаловал. Рассказал ему в ответ Пико-поподэми-но микото все, как было. Кликнул тут морской бог всех существ с широким плавником, всех существ с узким плавником и приступил к расспросам. Все, как один, отвечают: «Мы не знаем. Только вот последнее время Красная Дева что-то не показывается — рот у нее болит».

Красная Дева [яп. акамэ] — имя рыбы тапи.

Вот, призвали ее, осмотрели рот, а там и вправду потерянный крючок отыскался.

И вот, Пико-поподэми-но микото взял в жены дочь бога моря Тоё-тама-пимэ[317]. Поселился в морском дворце, и так три года миновало. Жил он там покойно и привольно, но вот стала ему родина вспоминаться. Затосковал он тогда. Узнала об этом Тоё-тама-пимэ и говорит отцу: «Печалится Небесный внук и часто тяжело вздыхает. Не по родине ли тоскует?»

Позвал бог моря Пико-поподэми-но микото и говорит ему ласково: «Если Небесный внук хочет вернуться на родину, я ему помогу это сделать», — так рек.

Вручил ему крючок и такое напутствие изрек: «Когда будешь возвращать этот крючок старшему брату, скажи тихонько „дурной крючок“, а уж потом отдавай», — так сказал.

А еще дал ему Жемчужину Прилива и Жемчужину Отлива и такое напутствие изрек: «Опустишь в воду Жемчужину Прилива, и тут же вдруг прилив нахлынет. Вот так утопи своего старшего брата. Если брат раскается и станет молить [о пощаде], тогда наоборот — опусти в воду Жемчужину Отлива, и прилив сам по себе прекратится. Так ты его спасешь. И если ты заставишь его так помучиться, он тебе подчинится», — так рек.

Вот, собрался [Пико-поподэми-но микото] в обратный путь, а Тоё-тама-пимэ говорит ему: «Я сейчас в тягости. До родов уже недолго осталось. В день бурных волн и сильного ветра я непременно выйду на берег. Прошу тебя, построй „дом для родов“ и жди», — так сказала.

Вернулся Пико-поподэми-но микото в свой дворец и поступил по поучению морского царя. И старший брат, По-но сусори-но микото, настрадавшись, повинился, подчинился и сказал: «Отныне [от меня произойдет] народ твоих шутов — вазаоги. Молю тебя, спаси», — так сказал. И тогда, в ответ на эту мольбу, младший брат наконец простил его. Этот По-но сусори-но микото — самый дальний предок Вопаси, кими в Ата.

А Тоё-тама-пимэ потом, как и обещала, и вправду подняла сильный ветер и высокую волну и вместе с Тама-ёри-пимэ[318], своей младшей сестрой, на берег вышла. Пришло ей время родить, и стала она тогда просить: «Когда я буду в родах, прошу, не смотри на меня», — так сказала.

А Небесный внук не утерпел, подкрался тихонько и подсмотрел. Когда подошло время родить, Тоё-тама-пимэ превратилась в дракона. И застыдилась она безмерно и рекла: «Если бы ты не подверг меня позору, то море и суша могли бы сообщаться между собой, и не потребовалась бы вечная разлука. Но ты меня уже опозорил. Как же теперь я смогу жить с тобой в согласии?»

Завернула она дитя в тростники, положила на берегу моря, морские пути закрыла и удалилась. И вот, нарекли дитя Пико-нагиса-такэ-укая-пуки-апэзу-но микото[319].

А Пико-поподэми-но микото через долгое время после этого скончался. Его погребли в гробнице наверху горы Такая-но яма в Пимука.

<10.1>. В одной книге сказано: старшему брату, По-но сусэри-но микото, часто доставалась морская удача, а младшему брату, Пико-поподэми-но микото, часто доставалась удача в горах. Вот, старший брат и младший брат надумали обменяться. Вот, старший брат взял счастливый лук младшего брата, пошел в горы искать кабана, но даже засохший след кабана ему не попался. Младший брат получил рыболовный крючок старшего, вошел в море и стал рыбу ловить. Ничего особенного не наловил, а в конце концов и крючок потерял. Принес старший брат младшему лук возвращать и крючок назад требует. Опечалился младший брат, взял свой клинок, привешенный к поясу, наделал из него крючков, веялку доверху крючками набил и брату понес. А старший брат не берет и говорит: «Хочу мой прежний счастливый крючок».

Не знал Пико-поподэми-но микото, где его искать, и бродил в унынии не разбирая дороги. Дошел до берега моря, стал в горе ходить взад-назад. Тут вдруг подошел к нему какой-то старец, назвался Сипо-тути-но води. И спрашивает: «Кто ты такой? Почему тут горюешь?»

Рассказал ему Пико-поподэми-но микото все подробно, как дело было. Достал старец из мешка чудесный черный гребень, бросил его оземь, и превратился гребень в густую бамбуковую рощу. Срубил он тот бамбук, сплел грубую корзину с большими ячейками, посадил в нее Пико-поподэми-но микото и пустил в море.

В одной [книге] сказано: взял катама без ячеек и сделал ладью, привязал к ней Пико-поподэми-но микото узкой веревкой и пустил в море. То, что [в прежние времена] именовалось катама, — нынешняя бамбуковая корзина.

И вот на морском дне сам собой вдруг появился прекрасный бережок. Стал он двигаться к тому берегу. Вдруг оказался перед ним дворец бога моря Тоё-тама-пико. Ворота высоки, изукрашены, и башни великолепные высятся. Перед воротами колодец. У колодца — дерево катура. Подошел он и встал под деревом.

Вот, прошло время, и появилась красавица. По облику и стати всех превосходит. За ней толпа прислужниц следует. Вышла она из дворца и собралась драгоценным кувшином воду зачерпнуть. [Увидела в воде отражение Пико-поподэми-но микото], посмотрела вверх и его увидела. Испугавшись, вернулась она во дворец и рассказала-поведала богу, своему отцу: «Под деревом у колодца, что перед воротами, стоит какой-то благородный гость. Сложен он не как все. Ежели спустился он с Неба, то и лицо у него должно быть Небесное. Если же он пришел с Земли, то должно быть у него земное лицо. Удивительно это. Может быть, это бог Небесных пустот Амату-сорапико?»

В одном [толковании] сказано: прислужница Тоё-тама-пимэ черпала воду драгоценным кувшином. Но кувшин никак не наполнялся. Заглянула она в колодец и увидела улыбающееся лицо — отражение какого-то человека вверх ногами[320]. Посмотрела она вверх, а там стоит прекрасный бог, прислонившись к дереву катура. Вернулась она [во дворец] и рассказала об этом своему государю. Тогда Тоё-тама-пико послал человека спросить: «Что это за гость такой? Зачем сюда пожаловал?» Поподэми-но микото ей отвечает: «Я — внук Небесных богов», — так рек. А потом объяснил, зачем пришел.

Склонился тогда перед ним бог моря, приветствовал и внутрь ввел, сердечно ободряя, и дал ему в жены свою дочь, Тоё-тама-пимэ. И так прошло три года с тех пор, как поселился он в морском дворце.

А потом случилось так, что стал Поподэми-но микото частенько печалиться. Спрашивает его Тоё-тама-пимэ: «Небесный внук, может, желаешь ты домой вернуться?» Он в ответ: «Так оно и есть», — речет.

Говорит тогда Тоё-тама-пимэ своему отцу, богу: «Пребывающий у нас благородный гость возжелал в сердце своем вернуться в верхнюю страну». Тогда кликнул бог моря всех рыб морских, стал их про крючок спрашивать. А одна рыба сказала в ответ: «У Красной Девы Давно уже рот болит.

В одном [толковании] сказано: у Красной рыбы Тапи.

Вот я думаю, не она ли его заглотила?»

Вот, тут же призвали Красную Деву, осмотрели рот, а там и в самом деле крючок. Вытащили тот крючок и дали Пико-поподэми-но микото. И такое наставление ему было дано: «Когда будешь ты возвращать крючок старшему брату, такое заговорное слово скажи — источник бедности, начало голода, корень мучений — так скажи, а уж потом отдавай. А когда твой старший брат будет переходить море, я подниму ветер и волны, стану его топить и заставлю тяжко страдать», — так было сказано.

Вот, посадили Поподэми-но микото на огромное [морское чудище] вани и отправили на родину.

А до этого, прощался он с Тоё-тама-пимэ, и она рекла: «Я сейчас в тягости. В день, когда будет бушевать ветер и вздыматься волны, я выйду на берег. Прошу тебя, построй мне „дом для родов“ и жди», — так рекла.

И вот, впоследствии она и сделала, как обещала, и говорит Поподэми-но микото: «Сегодня к вечеру я разрешусь от бремени. Прошу тебя, не смотри на меня [в это время]». А Поподэми-но микото не послушался, поджег гребень и стал смотреть. Тоё-тама-пимэ в это время превратилась в огромное свирепое [морское чудище] вани длиной в восемь пиро, ползала и извивалась.

И вот устыдилась она, возненавидела [Пико-поподэми-но микото] и отправилась назад, на свою родину в море, а младшую сестру свою, Тама-ёри-пимэ, оставила [на суше] и передала ей рожденное дитя на попечение. Дитя назвали Пико-нагиса-такэ-у-кая-пуки-аэзу-но микото потому, что родился он в «доме для родов» на морском берегу, и крыша того дома была покрыта [яп. пуки] вместо тростника — перьями баклана [яп. у], однако еще скаты крыши не успели сомкнуть [яп. аэзу], как ребенок уже родился, потому ему и дали это имя.

<10.2>. В одной книге сказано: перед воротами был красивый колодец. Над ним росло дерево катура с сотней ветвей. Вот, вспрыгнул Пико-поподэми-но микото на это дерево. Тут пришла Тоё-тама-пимэ, дочь бога моря, с драгоценным чайником в руках, и собралась воды зачерпнуть. Увидав в воде колодца отражение человека, поглядела она вверх и увидела [Пико-поподэми-но микото]. Испугалась она тут и выронила чайник. Разбился чайник вдребезги, но она, даже не обернувшись, вернулась [в морской дворец] и рассказала отцу с матерью: «Там, на дереве у колодца — какой-то человек. Лицом удивительно пригож, и стать несравненна. Уж, верно, человек не простой», — так сказала.

Услышал это ее отец-бог, подивился, расстелил циновки в восемь слоев и пригласил того войти. Усадил и повел расспросы — зачем тот пожаловал. Рассказал ему [Пико-поподэми-но микото] все, как есть. Бог моря его пожалел и созвал всех с широким плавником и с узким плавником. Говорят они все: «Мы не знаем. Только у Красной Девы рот болит, оттого она не пришла», — так сказали. Еще сказано: у [рыбы] Кутимэ рот болит. Вот, срочно призвали ее, во рту поискали — а там стоймя торчит потерянный крючок.

Повелел тогда бог моря: «Отныне тебе, презренной Кутимэ, есть наживку не дозволяется. И до трапезы Небесного внука тебя не допускаю», — так сказал. Отсюда идет обычай — не подавать рыбу Кутимэ на высочайший стол.

Когда же собрался Пико-поподэми-но микото домой возвращаться, бог моря, говоря, так сказал: «Ко мне, недостойному, внук Небесных богов прийти соизволил. Такую радость души забуду ли когда-нибудь?»

И еще, вместе с крючком дал ему Жемчужину Прилива, — «если о ней подумаешь, [то по твоему станет], и Жемчужину Отлива, — если о ней подумаешь, [то по твоему станет]», и сказал: «Царственный внук, хотя разделят нас восьмислойные повороты [дороги], прошу тебя, давай будем иногда вспоминать друг о друге, так что ты эти вещи не выбрасывай».

И такое наставление дал: «Когда будешь старшему брату крючок отдавать, скажи — крючок бедности, крючок гибели, крючок дряхления. А как доскажешь, спиной к нему повернись и брось крючок. Не стой к брату лицом, когда отдавать будешь. Если брат твой будет гневаться и захочет тебе вред причинить, достань Жемчужину Прилива и брось ее в воду. Если же он намучается, настрадается и запросит пощады, брось в воду Жемчужину Отлива. Ежели дойдет он до предела мучений, то по своей воле тебе подчинится», — так сказал.

Вот, Пико-поподэми-но микото взял жемчужины и крючок и отправился назад, в свой дворец. И, в соответствии с поучением морского бога, сначала он отдал брату крючок. Брат же сердится и не берет.

Тогда вытащил младший Жемчужину Прилива, и тут же этим приливом переполнились воды, и брат пошел ко дну. Стал он тогда молить: «Буду я тебе служить, стану твоим рабом. Прошу, спаси меня», — так сказал. Вытащил младший брат Жемчужину Отлива, и тут же волны отхлынули назад, а старший брат благополучно спасся.

И опять говорит младшему то, что и раньше говорил: «Я ведь тебе старший брат. Как это вдруг старший станет служить младшему?»

Достал тогда младший Жемчужину Прилива. Увидел это старший брат и убежал на вершину высокой горы, а прилив до вершины горы поднялся. Залез старший брат на высокое дерево, а прилив и дерево затопил. Что было делать старшему брату — уж и бежать некуда. И сказал он тогда: «Прости меня. Отныне и впредь мои потомки в восьми десятках поколений станут твоими шутами вазаоги.

В одном [толковании] сказано: твоими псами.

Сжалься, прошу тебя», — так сказал. Снова достал младший брат Жемчужину Отлива, и воды сами по себе вдруг иссякли. А старший брат, поняв, что у младшего есть сила божественной добродетели, ему окончательно подчинился.

Потому и после По-но сусэри-но микото все паяпито до нынешних дней у изгороди дворца Небесного внука неотлучно находятся и вместо собак служат.

И с тех пор пошло обыкновение, что нельзя терять крючки, — отсюда это идет.

<10.3>. В одной книге сказано: старшему брату, По-но сусэри-но микото, часто давалась удача в море. Потому его прозвали Уми-сати-пико[321]. А младшему брату, Пико-поподэми-но микото, часто доставалась удача в горах. Поэтому его прозвали Яма-сати-пико[322]. Если дул ветер и шел дождь, старший брат терял свой дар. А младший брат, и когда дул ветер и шел дождь, своей удачи не терял.

Вот, как-то старший брат говорит младшему: «Хочу я попытки ради обменяться с тобой удачами», — так сказал. Младший согласился, и они обменялись.

Взял старший брат лук и стрелы младшего и взобрался в горы охотиться на кабана. А младший взял рыболовный крючок старшего и отправился в море ловить рыбу. Но ни одному из них не везло, оба вернулись домой с пустыми руками. Вернул старший младшему его лук и стрелы и требует назад свой крючок. А младший-то потерял крючок в море, и отыскать его не было никакой возможности. Вот, сделал он тысячи новых крючков и понес брату. А тот сердится и не берет и еще пуще прежнего свой старый крючок назад требует. Далее — как сказано в главном повествовании.

Вот, пошел младший брат на берег моря, рыдал, горевал и печалился. Увидел он там дикого гуся, который попал в силки и бился в них. Пожалел его [Пико-поподэми-но микото] и выпустил оттуда. А потом встретился ему Сипо-тути-но води. Подошел он к нему и сделал лодочку из корзины, сплетенной без ячеек. Посадил он туда Пико-поподэми-но микото, оттолкнул лодочку в море, и она сама собой погружаться стала.

Вдруг он выходит к красивой дороге. Пошел он по этой дороге дальше, и вывела она его ко дворцу бога моря. Морской бог сам вышел к нему навстречу и ввел во дворец. Кожу морского котика в восемь слоев постлал и усадил, сто столиков с угощениями приготовил, долг гостеприимного хозяина до конца исполнил. Вот так сидели они вдосталь, а потом хозяин говорит: «Скажи, Небесный внук, почему удостоил ты меня своим посещением?»

В одном [толковании] сказано: [бог моря] говорит: «Пришла ко мне дочь и сказала: „говорят, что небесный внук изволит печалиться на морском берегу, но я никак не разберу, ложь это или правда“. Так что, правда это?»

Рассказал Пико-поподэми-но микото подробно, как все было. И остановился в этом дворце. А морской бог отдал ему в жены свою дочь, Тоё-тама-пимэ. Жили они в согласии и любви, и так три года прошло.

Надумал он возвращаться, и морской бог призвал Тапи-мэ, поискал у нее во рту и нашел там крючок. И поднес его Пико-поподэми-но микото. И такое ему повеление высказал: «Будешь отдавать этот крючок старшему брату, непременно скажи — „большой крючок, падающий крючок, нищий крючок, глупый крючок“, — так надо сказать. А как договоришь, заведи руку с крючком назад и брось», — так его наставил.

А потом собрал всех морских чудищ вани и сказал им: «Ныне внук Небесных богов намерен вернуться домой. За сколько дней вы сможете его доставить?» И чудища все вместе, в зависимости от длины тела, число дней определили.

Был среди них вани длиной в один пиро. И сказал он от себя: «Я могу доставить за один день», — так сказал. Отрядил тогда [морской бог] этого вани в один пиро длиной. А также поднес два вида сокровищ — Жемчужину Прилива и Жемчужину Отлива и научил правилам, как их использовать. И еще так наставил: «Если старший брат разобьет себе поле на высоком месте, ты в низинке сделай. А если старший брат в низинке сделает, ты на высоком месте делай», — так сказал. Вот такую помощь он оказал с истинной искренностью души.

Вот, возвратился Пико-поподэми-но микото и в точности стал следовать во всем повелениям бога.

Из-за этого По-но сусэри-но микото становился беднее день ото дня и, горюя, сказал так: «Я уже нищий». И покорился младшему брату.

Однажды достал младший брат Жемчужину Прилива, и старший стал тонуть и мучиться, воздевая руки. Достал тогда младший Жемчужину Отлива, и все успокоилось, и стало как раньше.

А еще до этого Тоё-тама-пимэ Небесному внуку рекла, сказав: «Я уже понесла. Но разве могу я рождать дитя Небесного внука в море? Поэтому ко времени родов я приду к твоему жилищу. Хотела бы я, чтобы ты выстроил для меня дом и ждал».

Вот, вернулся Пико-поподэми-но микото на родину и выстроил дом для родов, покрыв крышу перьями баклана.

Еще не успел он сомкнуть скаты крыши, как, осветив светом море, приплыла на огромной черепахе Тоё-тама-пимэ, взяв с собою в спутницы младшую сестру, Тама-ёри-пимэ. Уже исполнились месяцы ее беременности, и близился срок родов. Потому вошла она в дом, не дожидаясь, пока скаты крыши сомкнутся. И сказала она спокойно Небесному внуку: «Пришло мне время родить. Прошу тебя, не гляди на меня», — так сказала. Подивился в душе Небесный внук ее словам и тихонечко подсмотрел [и увидел, что она] превратилась в огромное чудище вани в восемь пиро длиной. Узнала она, что Небесный внук подглядывал, застыдилась и разгневалась.

Когда дитя уже родилось, [Небесный внук] вошел к ней и, вопрошая, рек: «Какое имя надлежит дать ребенку?» Она же в ответ рекла: «Надлежит назвать его Пико-нагиса-такэ-укая-пуки-апэзу-но микото», — так рекла. Договорила эти слова, поплыла по морю и скрылась. И тогда Пико-поподэми-но микото такую песню сложил:

Что бы ни случилось в жизни моей,

Мне никогда не забыть мою милую,

С которой вместе мы спали

На острове, куда садятся чайки,

В дальней дали моря! —

так рек.

Еще [в одном толковании] сказано: Пико-поподэми-но микото взял для ребенка женщин — мать-кормилицу, мать-поилицу, мать, жующую для него рис, и мать, младенца купавшую. И все сопровождавшие его роды собрались и все вместе дитя растили. И тогда на время брали и других женщин, чтобы вскармливать младенца молоком. Отсюда пошел обычай брать для ребенка кормилицу.

Впоследствии Тоё-тама-пимэ, прослышав, что ребенок хорош обликом, очень сокрушалась в сердце своем и хотела вернуться, чтобы его самой растить, но это было бы вразрез с ее рассуждением. И тогда она послала свою младшую сестру, Тама-ёри-пимэ, и та пришла [на землю] и растила дитя. И однажды Тоё-тама-пимэ сложила ответную песню и поручила младшей сестре, Тама-ёри-пимэ, передать [царственному внуку]:

Хоть и говорят люди,

Что прекрасно сиянье

Красной жемчужины,

Но еще благородней

Облик моего государя! —

так рекла. Эти песни, которыми они обменялись, именуются агэута[323].

<10.4>. В одной книге сказано: старший брат, По-но сусэри-но микото, был наделен даром горной удачи, а младший, По-но вори-но микото, даром морской удачи. Далее, [как изложено в главном повествовании].

Младший брат в печали сидел на морском берегу. И вот, повстречал он Сипотуту-но води. Сказал ему Сипотуту-но води, вопрошая: «По какой причине ты так горюешь?» — так сказал. В ответ ему По-но вори-но микото рек — далее, [как изложено в главном повествовании].

Говорит ему Сипотуту-но води: «Не горюй. Я над этим подумаю», — так рек. Вот, подумал и говорит: «Быстрый конь, на котором ездит морской бог, это огромное чудище вани в восемь пиро длиной. Чудище это, вздыбив спинные плавники, пребывает в Водо, в Татибана. Посоветуюсь-ка я с ним», — так рек. Вот, взял он По-но вори-но микото и повел туда.

Подумал вани и говорит: «Я мог бы доставить Небесного внука в морской дворец за восемь дней. Быстрый конь моего повелителя — вани в один пиро длиной. Он может доставить и в один день. Потому пойду я сейчас за ним и пришлю его тебе. Садись на него и отправляйся в море. Войдешь в море и увидишь прекрасное взморье. Пойдешь вдоль него и выйдешь ко дворцу моего повелителя. Перед воротами, над колодцем, увидишь дерево катура со множеством ветвей. Заберись на него и сиди», — так рек. Досказал он это, нырнул в море и пропал из виду.

А Небесный внук сделал, как велел ему вани, [взобрался на то Дерево] и прождал там восемь дней. Прошло время — и впрямь, является к нему вани в один пиро длиной. Посадил вани его себе на спину и нырнул в море. И все [Небесный внук далее] делал так, как наставил его давешний вани.

Вот, вышла служанка Тоё-тама-пимэ, собралась набрать из колодца воды в драгоценный кувшин, увидала в воде отражение человека и не стала воду черпать. А стала смотреть вверх на Небесного внука. А потом вошла в дом и говорит своему царю: «Я думала, что только мой повелитель прекрасен собой. А сейчас пришел к нам гость. Он своей красотой превосходит [царя]».

Говорит тогда морской бог, вопрошает: «Посмотрю-ка, правда ли это?» Сделал он три возвышения и пригласил гостя войти. Небесный внук на крайнем возвышении ноги вытер, на средний руки упер, а на самом дальнем сел, скрестив ноги, на покрывале священного ложа. Увидел это морской бог и сразу понял, что это внук Небесных богов, и стал с ним еще почтительнее. Далее, [как изложено в главном повествовании.]

Морской бог позвал Акамэ и Кутимэ и изо рта Кутимэ достал крючок. Акамэ — это рыба тапи. Кутимэ — это рыба наёси.

Отдал тогда морской бог крючок Пико-поподэми-но микото и такое наставление рек: «Когда будет Небесный внук возвращать крючок старшему брату, то надо так сказать — „потомкам твоим на восемь десятков [поколении] вперед — бедный крючок, бедный-пребедный крючок“, — так изволь молвить. А как доскажешь, так три раза плюнуть соизволь. А еще, когда старший брат пойдет в море рыбу ловить, надлежит Небесному внуку на берегу быть, ветер вызывать. Чтобы ветер вызвать, надо рыком воздух выдохнуть. Ты так сделаешь, а я ветер в глуби моря подниму, ветер у берега подниму, и в неистовых волнах он будет бедствовать и кручиниться», — так сказал.

Вот, вернулся По-но вори-но микото и сделал все в точности, как велел бог. Пришло время старшему брату рыбу ловить, а младший отправился на берег и стал вызывать ветер. Вдруг поднялась свирепая буря, и старший оказался в беде и горе, и уж гибель была близка.

И вот, взмолился он тогда, взывая к младшему брату: «Ты долгое время в морской равнине провел. Уж, верно, знаешь добрый способ [меня спасти]. Прошу тебя, помоги мне. Если спасешь мне жизнь, то потомки мои в восьми десятках поколений будут рядом с тобой неотлучно и станут народом твоих шутов вазавоги», — так сказал.

Перестал тогда младший брат дуть рыком, и ветер успокоился. Понял тогда старший брат силу добродетели младшего, повинился и подчинился ему.

Однако у младшего лицо пылало гневом, и он не желал со старшим говорить. Тогда старший надел набедренную повязку, зачерпнул в ладони красную глину, намазал ею лицо и обратился к младшему брату, сказавши так: «Вот так я испачкал свое тело. Теперь я вечно пребуду твоим шутом вазавоги», — и, высоко поднимая ноги, начал переступать, показывая, как он впал в беду и горесть. Вначале, когда прилив достиг его ног, он совершил гадание ногами; когда достиг колен — он ноги поднял, когда достиг ляжек, он, подпрыгивая, обежал вокруг, когда достиг бедер, он бедра потер, когда достиг подмышек — руки на грудь положил, когда достиг шеи — он руки поднял и ими махать стал. С тех пор и доныне так и ведется без перемен.

А еще до этого Тоё-тама-пимэ вышла [на берег], и, когда пришел ее срок родить, попросила царственного внука.

Далее, как сказано в главном повествовании.

Не послушался ее царственный внук, а Тоётама-пимэ разгневалась крайне, возненавидела его и говорит: «Не послушал ты меня и подверг позору. Поэтому отныне — если мои рабы и рабыни придут к тебе, ты их назад не возвращай. И если твои рабы и рабыни придут ко мне, я их назад не возвращу», — так сказала.

Завернула она дитя в покрывало священного ложа и тростники, положила у кромки берега и вошла в море. Так произошло разделение между морем и сушей.

В одном [толковании] сказано: класть ребенка у кромки берега неблагоприятно. Тоё-тама-пимэ с ребенком на руках вошла в море. Прошло время, и она говорит: «Не годится оставлять дитя царственного внука в море», — так сказала, вручила ребенка Тама-ёри-пимэ и [на берег] отправила. Ведь на прощание она уже сказала слова ненависти, так что [снова встретиться с По-но вори-но микото] уже было нельзя. И тогда По-но вори-но микото, поняв, что увидеться не суждено, сложил по этому случаю песню. Она уже приводилась выше.

11. Рождение Каму-ямато-ипарэбико-но микото.

Пико-нагиса-такэ-у-кая-пуки-апэзу-но микото взял в жены свою тетку, Тама-ёри-пимэ, и родился Пико-итусэ-но микото[324]. Затем Инапи-но микото[325]. Затем Микэ-ирино-но микото[326]. Затем Каму-Ямато-ипарэбико-но микото[327]. Всего четверо мужчин породили они. Прошло много времени, и Каму-Ямато-ипарэбико-но микото скончался во дворце Западного края. Его погребли в гробнице наверху горы Апира-но яма в Пимука.

<11.1>. В одной книге сказано: сначала породили Пико-итусэ-но микото. Затем Инапи-но микото. Затем Микэ-ирино-но микото. Затем Сано-но микото[328]. Еще одно его имя — Каму-Ямато-ипарэбико-но микото. Именем Сано его звали, когда он еще был мал годами. А потом он усмирил Поднебесную и правил Восемью Островами-Землями. И тогда ему прибавили еще одно имя и назвали Каму-Ямато-ипарэбико-но микото.

<11.2>. В одной книге сказано: сначала породили Итусэ-но микото. Затем Микэно-но микото. Затем Инапи-но микото. Затем Ипарэ-бико-но микото. Еще одно его имя — Каму-Ямато-ипарэбико-поподэми-но микото.

<11.3>. В одной книге сказано: сначала породили Пико-итусэ-но микото. Потом Инапи-но микото. Потом Каму-Ямато-ипарэбико-поподэми-но микото. Потом Вака-микэно-но микото[329].

<11.4>. В одной книге сказано: сначала породили Пико-итусэ-но микото. Потом Ипарэ-бико-поподэми-но микото. Затем Пико-инапи-но микото. Затем Микэ-ирино-но микото.

Конец второго свитка.

Свиток III

Небесный повелитель Каму-ямато-ипарэ-бико-но сумэра-микото

Государь Дзимму[330]

1. Восточные походы государя Дзимму.

Настоящее имя Небесного повелителя Каму-Ямато-ипарэ-бико-поподэми-но сумэра-микото было Пикопоподэми, он был четвертый сын Пико-нагиса-такэ-у-кая-пуки-апэзу-но микото. Мать его звалась Тама-ёри-пимэ, была она дочь бога моря. От рождения Небесный повелитель был мудр и обладал сильной волей. Когда ему исполнилось пятнадцать лет, он был провозглашен наследным принцем[331].

Когда он вырос, то взял в жены Апирату-пимэ из селения Ата в стране Пимука, и у них родился Тагиси-мими-но микото[332].

Когда ему исполнилось сорок пять, он собрал всех своих старших братьев и детей и, говоря с ними, так изрек: «В древности мои великие боги, Така-мимусупи-но микото и Опо-пирумэ-но микото, сию Страну Богатых Тростниковых Равнин и Тучного Колоса препоручили моему Небесному предку, Пико-по-но ниниги-но микото. И По-но ниниги-но микото Небесную дверь-преграду толкнул-распахнул, межоблачную дорогу проложил, вперед священных гонцов послал и [на Землю] пришел и тут остановился. Тогда коловращение [событий] мира было еще в диком состоянии, было время первозданной дикости. Среди этой тьмы он взрастил праведность и стал править границами до крайнего запада. И государь — мой предок, и государь — мой отец, и как бог, и как мудрец, преумножали радость, умножали свет и так множество лет протекло[333]. С той поры, как Небесный предок спустился с Неба, и доныне прошло 1792470 лет. Однако земли в отдаленной глуши еще не пользуются милостями государя. В каждом селе есть свой правитель, в каждой деревне — свой глава, и каждый по-своему межи делит, отчего происходят стычки и сталкиваются лезвия. А вот спросил я Сипотути-но води. Тот так молвил: „В восточной стороне есть прекрасная земля. Со всех четырех сторон ее окружают зеленые горы. Там, внутри, есть некто, спустившийся с Неба на Небесном Каменном Корабле“, — так сказал. Думается мне, что надобно распространить в той земле великие деяния государей, чтобы Поднебесная полнилась [мудрой добродетелью]. Может, это место середина шести направлении страны? А тот, кто с Неба спустился может быть, Ниги-паяпи? Не отправиться ли туда и не основать ли там столицу?» — так рек.

Государевы дети все вместе, отвечая, рекли: «Доводы твои веские. Мы тоже давно так думаем. Поскорее отправляйся», — так рекли. Это был год Киноэ-тора Великого [шестидесятилетнего] цикла[334].

Зимой, в день Каното-но тори[335] 10-го месяца того же года, когда новолуние пришлось на день Хиното-ми, государь повел своих сыновей и флот на восток. Прибыли они в [пролив] Паясупинато.

Был тогда один человек из племени рыбаков ама, он подплыл к ним на лодке. Государь позвал его к себе и спросил: «Ты кто?» — так спросил. Тот в ответ: «Твои подданный — Земное божество по имени Уду-пико[336]. Ловил я рыбу в заливе Вада-но ура, прослышал, что дитя Небесных богов сюда изволило пожаловать, и вот, поспешил навстречу». Еще спросил его государь: «Можешь ли ты послужить мне провожатым?» «Послужу», — отвечает тот.

Отдал государь приказ, и вручили этому человеку из племени ама шест, сделанный из дерева сипи, завели на корабль, назначили его провожатым и имя особое дали — Сипи-нэту-пико[337]. Это — первопредок атапи Ямато.

Вот, двинулись они в путь и прибыли в Уса, что в Тукуси[338].

Уса — это название места.

Там в то время жили предки миятуко Уса. Звали их Усату-пико и Усату-пимэ[339]. Они построили в верховьях реки Уса-капа дворец на одной опоре и устроили пир в честь прибывших. Тогда по высочайшему повелению Усату-пимэ отдали в жены Ама-но танэко-но микото, высокому вельможе. Ама-но танэко-но микото — самый дальний предок рода Накатоми.

В день Киноэ-но ума 11-го месяца, когда новолуние приходилось на день Хиноэ-но ину, государь достиг пролива Вока-но минато в стране Тукуси.

В день Мидзуноэ-но ума 12-го месяца, когда новолуние приходилось на день Хиноэ-но тацу, он достиг страны Аги и остановился во дворце Э-но мия.

Весной, в 3-м месяце, когда новолуние приходилось на день Киноэ-тора, в день Цутиното-но хицудзи года Киното-но у он двинулся в путь, вошел в страну Киби, построил там временный дворец и остановился в нем. Этот дворец именуется Такасима-но мия. В течение трех лет он снаряжал корабли, готовил оружие и провиант и готовился вот-вот отправиться, чтобы водворить мир в Поднебесной.

Весной года Цутиноэ-но ума, в день Хиното-но хицудзи 2-го месяца, когда новолуние приходилось на день Хиното-но тори, государево войско наконец-то выстроило свои корабли в кильватер и устремилось на восток. Только они добрались до мыса Нанипа, как встретились с чрезвычайно быстрым течением [яп. пая-нами]. Потому и назвали это место Нами паяно куни[340]. Еще одно имя — Намипана. Сейчас ошибочно говорят Нанипа.

В день Хиноэ-но нэ 3-го месяца, когда новолуние приходилось на день Хиното-но у, поднявшись к устью реки, прибыли в залив Сираката, что под светлыми облаками, у села Кусака в стране Капути.

2. Сражения Дзимму. Ворон Ятагарасу.

Детом, в день Киноэ-но тацу 4-го месяца, когда новолуние приходилось на день Хиноэ-сару, государево войско построилось и пешим ходом направилось в Татута. Однако дорога была крутой и обрывистой, и строем идти было невозможно. Тогда они вернулись и стали совершать переход через гору Икома, желая попасть во внутреннюю часть страны.

Узнал об этом Нагасунэ-бико[341] и говорит: «Ох, не иначе как сын Небесных богов и его спутники намерены отнять у меня страну», — и тоже кликнул всех своих воинов, устроил засаду на склоне Кусавэ-но сака и затеял сражение. Стрела, Боль Несущая, угодила в руку Итусэ-но микото, воинство государя никак не могло продвинуться вперед. Опечалился государь и, помышляя в душе о чудесных способах, поведал так: «Я — дитя Небесных богов, а сражаюсь с врагом, обратившись к солнцу. Это противоречит Пути Неба. Лучше я повернусь и отступлю, покажу, что я слаб, восславлю богов Неба, богов Земли, со спины мне божество Солнца силу придаст, буду нападать, на собственную тень ступая. Тогда, и не обагряя меч кровью, я непременно одержу победу над врагом».

«Истинно так», — отвечают ему все.

Отдал тогда государь приказ своему воинству: «Остановитесь. Не наступайте», — так сказал, повел за собой войско и стали они отступать. Противник же их преследовать не стал.

Отступили они до бухты Кусака-но ту, восставили щиты [яп. татэ], и раздался боевой клич. Поэтому переименовали эту бухту и назвали Татэту, Бухта Щитов. Сейчас, бывает, называют Тадэту, Бухта травы Тадэ, но это неправильно.

А в самом начале, когда происходило это сражение при Кусавэ, был человек, который спрятался за большим деревом и так сумел избежать бедствия. Вот, указав на это дерево, он говорит: «Мой долг благодарности [перед этим деревом] — как перед родной матерью [яп. омо]», — так сказал. Поэтому люди того времени прозвали эту местность Омоки-но мура, село Матери-Дерева. Сейчас, бывает, называют Омо-но ки, Дерево Матери, но это неправильно.

В день Мидзуното-тори 5-го месяца, когда новолуние приходилось на день Хиноэ-тора, войско добралось до устья залива Ямаки, в Тину.

Еще этот залив именуют Яма-но ви.

К тому времени рана от стрелы на руке Итусэ-но микото стала причинять тому сильную боль. Схватился он тогда за рукоять меча и мужественный клич издал, воскликнув: «Неужто я, истинный воин [яп. во], погибну, раненный врагом в руку, и не отомщу?» — так рек. Люди того времени назвали поэтому ту местность Во-но минато, Залив Мужа.

Потом стали они двигаться дальше, и когда дошли до горы Камаяма, в стране Ки-но куни, Итусэ-но микото скончался, окруженный своими воинами. Поэтому он погребен на горе Камаяма.

В день Хиното-но ми 6-го месяца, когда новолуние приходилось на день Киното-но хицудзи, воины достигли села Нагуа и убили стража входа в село, Нагуса-но тобэ. Затем перебрались через Сано, дошли до села Мива в Кумано, затем государь взошел на Ама-но ипататэ, ведя за собой воинов и продвигаясь вперед.

В море они внезапно встретились с неистовым ветром, и корабль государя понесло по воле волн.

Тогда Инапи-но микото, вздыхая, сказал: «Ох, как же это? Мой отец — Небесный бог, мать — морской бог. Почему же мне выпало претерпевать бедствия и на суше, и на море?» — так сказал, а договоривши, обнажил свои меч, вошел в море и обратился в бога Сапимоти-но ками.

Микэ-ирино-но микото тоже, загоревав, так рек: «Мои мать и тетка — обе морские богини. Зачем же они подняли волны и взбушевали море?» — так рек, ступил на гребень волны и ушел в страну Токоё-но куни.

Небесный повелитель, оставшись один, повел дальше войско вместе со своим сыном, принцем Тагиси-мими-но микото. Достигли они залива Арасака-но ту в Кумано. Еще одно его название — бухта Нисики-но ура. Там они убили стража входа в бухту, Нисики-но тобэ.

Был [там] в то время бог, который стал выдыхать ядовитое дыхание, и все люди до одного сделались больны. И воины по этой причине не могли устоять на ногах.

А был там в то время человек по имени Така-курази из Кумано. Ему ночью внезапно приснился сон — будто Аматэрасу-опо-миками говорит Такэмикадути-но ками: «В Срединной Стране Тростниковых Равнин по-прежнему непокой и шум. Отправляйся туда еще раз и наведи порядок», — так речет. Такэ-микадути-но ками ей в ответ: «Мне самому отправляться надобности нет — надо только спустить туда меч, которым я страну усмирял, и страна успокоится сама», — так говорит. «Согласна», — отвечает Аматэрасу-опо-миками.

И тогда Такэ-микадути-но ками молвил-сказал Така-курази так: «Мой меч зовется Путу-но митама[342]. Вот я кладу его в заднюю часть твоего амбара. Забери его оттуда и поднеси Небесному внуку», — так сказал. «Повинуюсь», — ответил ему Така-курази и проснулся.

Наутро, в соответствии с услышанным во сне повелением, открыл он амбар, смотрит — а там и вправду меч, упавший [с Неба], стоит вверх тормашками на полу амбара.

Вот, взял он этот меч и понес [государю]. А государь в это время как ряд почивал. Проснулся он внезапно и говорит: «Ох, отчего это я так долго спал?» И тут же все его воины, угодившие под ядовитое дыхание, тоже вмиг проснулись.

И вот, направились они к внутренней стране. А горные перевалы круты, и тропинок нет. И вот, застряли они в пути, [ни вперед, ни назад продвинуться не могут], и как перейти гору — не знают. А во сне привиделась [государю] богиня Аматэрасу-опо-миками, которая ему такое наставление дала: «Пошлю я тебе [огромного] ворона, у него голова [-и та] восьми мер длиной. Он тебя по стране поведет», — так рекла.

И вправду, ворон с головой в восемь мер с Неба спускается. Говорит тогда Небесный повелитель: «Этот ворон прилетел ко мне во исполнение благого сна. Как это величественно и прекрасно! Видно, моя царственная прародительница, Аматэрасу-опо-миками, желает помочь исполнению моих деяний!» — так рек.

И тогда Пи-но оми-но микото, самый дальний предок рода Опо-томо, повел Опо-кумэ, военачальника большого войска, и они, по горе ступая, дорогу проложили, навстречу ворону двинулись и стали следовать за ним, непрестанно вверх глядя. И так добрались до нижних угодий в Уда. Потому назвали эту местность селом Уда-но укати.

Государь же тогда похвалил Пи-но оми-но микото, рекши: «Ты послужил мне верно и выказал доблесть. И вел ты нас в пути [яп. мити] отменно хорошо. Поэтому я меняю тебе имя и нарекаю Мити-но оми».

3. Старший брат Э-укаси и младший брат Ото-укаси.

Осенью, в день Киното-но хицудзи 8-го месяца, когда новолуние приходилось на день Киноэ-но ума, государь призвал к себе двоих братьев — старшего Э-укаси и младшего Ото-укаси. Эти двое были в той местности Уда в должности старейшин. Но Э-укаси не явился, а Ото-укаси пришел с почтением.

Вот, Ото-укаси склонился в поклоне перед воротами [расположения] войска и сказал-молвил так: «Э-укаси, старший брат твоего слуги, не следует твоему хотению, потому что он, прослышав, что Небесный внук собирается пожаловать сюда, войско поднял и умышляет на тебя напасть. Увидал он силу государева войска, встревожился, что победить ему будет не под силу, и своих воинов спрятал, а сам для отвода глаз возвел временный дворец, а в нем подстроил капкан. Возвестил, что устроит пир в твою честь, а сам замыслил дурное. Прошу тебя, зная об этом обмане, подготовься хорошенько».

Послал государь тогда Мити-но оми-но микото, чтобы тот разузнал как следует о враждебных намерениях [Э-укаси]. Вот, разобрался Мити-но оми во всех вредоносных замыслах врага и от великого гнева вскричал-восшумел: «Ах ты, враг презренный, вот ты и живи под крышей, которую сам возвел!» И, меч на него направив, [тетиву] лука натянув, силой его туда загнал.

Так Э-укаси от Неба наказание получил и оправдаться ему было нечем. Так что он сам ступил в капкан, капкан захлопнулся, и он умер.

После этого вытащили его тело из капкана и рассекли на куски. Хлынувшая из него кровь [яп. ти] дошла [людям] до щиколоток. Потому и назвали эту местность Уда-но типара, Равнина Крови в Уда.

А младший брат Ото-укаси взял много мяса и рисового вина сакэ и устроил пир государеву войску. Государь роздал вино и мясо воинам и так рек в песне:

На высоком холме в Уда

Растянул я силки на кулика.

Но не задел их кулик,

Которого я поджидал.

А бесстрашный кит их задел.

Если прежняя жена

Еды попросит,

Пусть съест столько,

Сколько растет на срезанном соба,

Совсем бесплодном.

Если новая жена

Еды попросит,

Пусть ест без счета — столько,

Сколько растет на итисакаки

Плодоносящей,[343]—

так спел. Это песня Кумэ. Сейчас при Музыкальной Палате, исполняя эту песню, руками двигают то размашисто, то понемногу, голос при этом то громкий, то тихий. Этот обычай идет из древности[344].

Потом государь пожелал увидеть, что за место Ёсино, и из селенья Уда-но укати соизволил отправиться туда с воинами и легким снаряжением.

Когда они достигли Ёсино, встретился им человек, вышедший из колодца. Он весь светился, и у него был хвост[345].

Спрашивает его государь: «Ты из каких будешь?» Тот в ответ: «Твой слуга — земное божество. Зовусь я Випика», — так сказал. Это первопредок обито Ёсино.

Потом пошли они дальше и опять встретили человека, у которого был хвост, — он вышел, раздвигая скалы.

Спрашивает у него государь: «Ты из каких будешь?» Тот в ответ: «Твой слуга — отрок из числа раздвигающих скалы», — так сказал. Это первопредок рода кунису[346] в Есино.

Затем двинулись они от реки на запад и опять встретили человека — он сделал запруду и ловил в реке рыбу. Государь и его стал спрашивать. Тот в ответ: «Твой слуга — отрок из тех, кто доставляет дичь, рыбу и прочее к священной трапезе», — так сказал. Это первопредок охотников в Ада.

В день Цутиноэ-тацу 9-го месяца, когда новолуние приходилось на день Киноэ-нэ, государь поднялся на вершину горы Такакура-яма в Уда и изволил осмотреть местность.

Тогда на «холме обозрения страны» собралось восемь десятков храбрецов. И на Мэсака — Женском Склоне — разместили женщин-воительниц, а на Восака — Мужском Склоне — мужчин-воинов; на склоне Сумисака — Угольном Склоне — сложили ярко раскрасневшиеся угли. Отсюда и взялись эти названия — Мэсака, Восака и Сумисака.

У старшего брата Э-сики[347] тоже имелось войско, оно расположилось в селении Ипарэ. Места, где находились воины врага, были прекрасно укреплены. Дороги оказались перекрыты, и пройти не было никакой возможности.

Государь был во гневе и в тот день, прежде чем лечь спать, принес обет. Во сне явилось ему Небесное божество, и такое наставление было речено: «Возьми глины близ святилища на горе Ама-но кагуяма, слепи восемь десятков плоских глиняных блюд, еще к тому изготовь священный кувшин, восславь богов Неба, богов Земли и священное заклинание скажи. Коли сделаешь так, то враги сами тебе покорятся», — так было сказано.

Император почтительно выслушал это наставление, во сне полученное, и в согласии с ним решил поступить.

А младший брат Ото-укаси сказал тогда так: «В селении Сики, в Ямато, есть восемь десятков храбрецов. А в селении Такавопари есть восемь десятков медных храбрецов[348].

В одной книге сказано: в селении Кадураки.

Все они намерены мешать государю и воевать с ним. Душе моей больно за государя. И в самом деле, надлежит сейчас набрать глины с горы Ама-но кагуяма, плоский священный кувшин сделать и поднести богам Неба, богам Земли. А после этого можно и с врагами сразиться — изгнать их будет легко».

Государь счел услышанные во сне слова добрым знамением и, слушая речи Ото-укаси, все более радовался в душе своей.

Нарядил он Сипи-нэту-пико[349] в рваную одежду, накинул соломенный плащ и шляпу, и тот стал похож на старца, а Ото-укаси на голову надел сито, чтобы стал он похож на старуху, и рек: «Отправляйтесь вдвоем на гору Амэ-но кагуяма, потихоньку наберите там глины и возвращайтесь. И надо гадание затеять, чтобы узнать, удадутся Небесные наследные деяния или нет. Ради осторожности».

В тот момент вражеские воины теснились на дороге, и невозможно было пройти вперед. И вот Сипи-нэту-пико принес клятву-обет укэпи, сказав: «Если суждено моему государю этой страной овладеть, то пусть дорога сама по себе станет проходимой. Если же не суждено, то пусть враги нам путь преградят», — так сказал.

Как выговорил он эти слова, так они и двинулись в расположение врага. Тут увидели их два воина из вражеского стана, громко засмеялись и сказали: «Какие мерзкие старик и старуха!» И расступились, чтобы дать тем пройти. Так оба добрались до горы, набрали глины и благополучно вернулись.

Государь возрадовался, взял ту глину и сделал восемь десятков плоских блюд, восемь десятков священных блюдечек и священный кувшин, поднялся к верховьям реки Нипу-но капа и там поднес богам Неба, богам Земли. И сразу же на равнине Асапара у реки Уда-капа все сделалось, [как было сказано в государевом] заклинании — то есть подобно тому, как пена на воде [появляется и исчезает, так же произошло и с вражескими воинами].

А государь еще к тому же принес обет-клятву укэпи, рекши: «Сейчас я в этих блюдах сделаю безо всякой воды рисовую карамель таганэ. Если таганэ получится, то, стало быть, я без оружия и без усилий смогу усмирить Поднебесную», — так рек и тут же принялся за дело. Рисовая карамель получилась сама собой.

И еще он обет принес, сказав: «Сейчас я утоплю священный кувшин в реке Нипу-но капа. Если рыбы, большие ли, малые ли — все равно, охмелев, по реке поплывут, подобно тому, как плавают листья дерева маки, то я непременно овладею этой страной. Если же не поплывут, то, значит, ничего из этого не получится», — так сказал.

Вот, погрузил он кувшин в воду. Горлом вниз опустил. Прошло немного времени, и все рыбы на поверхность поднялись и поплыли вместе с течением, пастями жадно воду глотая.

Увидел это Сипи-нэту-пико и доложил государю. Государь был очень обрадован, выдернул с корнями пять сотен священных деревьев сакаки у верховьев реки Нипу-но капа и совершил моления всем богам. С тех пор пошел обычай ставить священные кувшины [во время ритуалов подношений богам].

Рек тогда государь повеление Мити-но оми-но микото: «Сейчас я намерен самолично устроить празднество в честь Така-мимусупи-но микото, [на котором сам бог будет] явлен, [в меня вселившись]. Тебя назначаю распорядителем и жалую имя Иту-пимэ[350]. Притом глиняные кувшины, которые тут стоят, будут называться Иту-пэ, Священными Кувшинами, огонь — Иту-но кагутути, вода — Иту-но мидупа-но мэ, еда — Иту-но ука-но мэ, дрова — Иту-но яматути, трава Иту-но тути называться будет»[351], — так рек.

Зимой, в день новолуния Мидзуното-ми государь отведал еды из священной посуды, построил войска и выступил в поход. Сначала он напал на восемь десятков храбрецов на холме Куними-но вока и разбил их. В этом сказалась государева воля — победить во что бы то ни стало. И тогда он соизволил сложить песню:

А вот на большой камень,

Что на берегу моря Исэ,

Где дует ветер богов,

Моллюск ситадами всползает,

Моллюск ситадами.

Дети мои!

Дети мои!

Как тот ситадами —

Всползем!

Разобьем наголову!

Разобьем наголову![352] —

так рек. Смысл этой песни в том, что большой камень уподобляется холму Куними-но вока.

Однако оставшихся [в живых воинов противника] было еще очень много, и трудно было понять их намерения. Тогда государь осмотрелся и повелел Мити-но оми-но микото: «Приведи великих воинов Кумэ, построй в селении Осака дом, окруженный забором, затей там пир и для обману позови врагов», — так рек.

Выслушав это тайное повеление, Мити-но оми-но микото вырыл в Осака пещеру-землянку, отобрал из своих воинов самых храбрых и велел им смешаться с воинами врага. И потихоньку распорядился так: «Когда пир будет в разгаре, я встану и песню запою. А вы, как услышите, что я пою, тут же на врагов нападайте».

Вот, распределили места, и началась пирушка. Враги же об этом нашем тайном замысле не знали и пили хмельное, сколько хотелось. И вот, Мити-но оми-но микото встал и запел:

В большой земляной пещере

В Осака

Много людей помещается.

Хоть много людей [врагов] сюда пришло,

Но у могучих молодцов Кумэ

Есть молоты,

Молоты каменные.

Всех перебьем! —

так сказал. И тогда наши воины[353], заслышав песню, вынули свои мечи-молоты и всех врагов перебили. И никого из врагов в живых не осталось. Воины государя очень радовались и, глядя на небо, смеялись. И вот, была сложена такая песня:

Ну вот вам!

Ну вот вам!

Ах-ха-ха!

Ну, теперь каково?

Эй, мои молодцы!

Ну, теперь каково?

Эй, мои молодцы! —

так было спето. Отсюда пошло обыкновение — когда Кумэ поют свои песни, они после этого громко смеются[354]. И еще они спели:

Хоть говорят люди,

Что один [воин] эмиси[355]

Равен ста,

Но они [сдались] без сопротивления! —

так спели. Все эти песни были спеты со скрытым смыслом, не просто — что в голову придет.

Тогда государь сказал: «Победить и не кичиться этим — достойно славного воина. Теперь великий враг уже разбит, однако осталось еще больше десятка не менее дурных войск, нам противодействующих. Их намерения нам неизвестны. Если мы долго пробудем на одном месте, то не сможем следить за их перемещениями», — так рек, и они тут же совершили переход и расположились в другом месте.

4. Э-сики и Ото-сики.

В день Киното-но ми 11-го месяца, когда новолуние приходилось на день Мидзуното-но и, государевы воины встали строем и двинулись войной на молодцев в Сики. Сначала они послали гонца, чтобы тот призвал Э-сики, старшего из братьев Сики[356]. Э-сики же государеву приказу не повиновался. Тогда послали за ним ворона с головой восьми мер длиной. Добрался ворон до места и поет-говорит: «Тебя кличет сын Небесных богов. Эй, приходи! Эй, приходи!»

Разозлился Э-сики и говорит: «Я услышал, что сюда пришел могучий Небесный бог, с тех пор разгневан и сердит, так что же этот ворон поет таким зловещим голосом?!» — так сказал, натянул тетиву лука и выстрелил. Ворон тут же улетел. Прилетел в дом Ото-сики, младшего из братьев Сики, и поет-говорит: «Тебя кличет сын Небесных богов. Эй, приходи! Эй, приходи!»

Вострепетал Ото-сики, устрашился и говорит: «Я услышал, что сюда пришел могучий Небесный бог, с тех пор днем и ночью пребываю в трепете и смирении. Поешь ты, ворон, благовещим голосом!» — так сказал, изготовил восемь блюдец из листьев и разложил в них угощение. И после этого последовал за вороном и молвил [государю] так: «Мой старший брат, Э-сики, услыхал, что пожаловал сын Небесных богов, собрал восемь десятков молодцов, оружие подготовил и намерен вступить в сражение. Стоит об этом подумать хорошенько», — так сказал.

Собрал тогда государь всех своих военачальников и спрашивает: «Э-сики в настоящее время супротивные замыслы лелеет, это достоверно. И на зов мой не явился. Что будем делать?»

Военачальники отвечают: «Э-сики — хитроумный враг. Сначала надо будет послать к нему Ото-сики, чтобы тот его вразумил, и заодно дал бы объяснения старшему брату Э-курази и младшему брату Ото-курази. Если же [враг] и после этого не подчинится, то не поздно будет и потом войско поднять и разведку выслать», — так говорят.

Вот, послали Ото-сики объяснить [старшему брату] все возможные выгоды или потери. Однако Э-сики и его сторонники по-прежнему упрямо держались за свои замыслы и не хотели подчиниться.

Тогда Сипи-нэту-пико поразмыслил и сказал: «Давайте сначала пошлем наших женщин-воительниц, пусть они выступят в дорогу по склону Восака, Мужскому Склону. Враг увидит их, непременно соберет войска и отправит в атаку. А я пошлю самых сильных воинов в сторону Угольного Склона Сумисака, они наберут воды в реке Уда-апа, нальют в угли[357], и если тут внезапно на врагов напасть, мы их непременно победим», — так сказал.

Государь одобрил этот план и тут же велел женщинам-воительницам выступить в поход и все разведать. Враги решили, что это уже большое войско выступило, собрали все силы и стали поджидать. И вот, когда [войско Дзимму] перешло в нападение, оно взяло верх, и когда началось сражение, то победило. Однако воины все же в конце концов устали. И тогда государь тут же сложил песню и подбодрил сердца воинов. В песне он сказал:

Вот меж деревьев Инаса-горы,

Где щиты в ряд выставляют,

Иду и сражаюсь.

И вот — проголодался!

Люди из рода, что корморанов разводит,

Птицу островов,

Ну-ка, скорее помогите![358] —

так рек. И вот, воины, перейдя склон Сумисака, врезались в войска противника с тыла и перерезали всех воинов Э-сики.

5. Сражение с Нагасунэ-бико. Прилет золотого бумажного змея.

В день Хиноэ-но сару 12-го месяца, когда новолуние приходилось на день Мидзуното-но ми, государево воинство наконец сразилось с Нагасунэ-бико. Билось оно с врагом, билось, но никак одолеть его не могло.

Тут внезапно небо заволокло тучами, и посыпался град. И прилетел удивительный бумажный змей из золота и сел на верхний краешек государева лука. Змей этот светился и сверкал, был он подобен молнии. Увидели это воины Нагасунэ-бико и пришли в полное смятение, уж сил сражаться у них не стало.

Нагасунэ — прежнее название деревни. Поэтому и имя человека такое же. Но когда воинству государя было дадено такое чудо, люди того времени назвали деревню Тоби-но мура, Деревня Бумажного Змея. Сейчас ее называют Томи, но это неправильно.

Раньше, во время битвы при Кусавэ, Итусэ-но микото был ранен стрелой и скончался. Государь нес горе в сердце и беспрестанно печалился. Поэтому теперь он непременно хотел убить [Нагасунэ-бико]. И сложил такую песню:

На просяном поле

Могучих молодцов Кумэ

Трава камира — один стебель.

Как ее корень с почками вместе стягивают,

[Чтобы выдернуть],

Так [врага] истреблю! —

так рек. И еще спел:

Не забуду я вкуса

Того перчика, что посадили

Под изгородью

Могучие молодцы Кумэ.

Вот сейчас врагов истреблю![359] —

так рек. И снова отправил войска для стремительного нападения.

Все эти песни именуются песнями Кумэ. Наименованы они так по [родовому] названию людей, которые их пели.

А Нагасунэ-бико послал нарочного, чтобы тот передал государю: «Когда-то давным-давно потомок Небесных богов сел на Небесный Каменный Корабль и спустился с Неба. Звали его Куси-тама-ниги-паяпи-но микото. Он взял в жены мою младшую сестру, Ми-касикия-пимэ.

Еще одно ее имя — Нагасунэ-бимэ, еще одно ее имя — Томия-бимэ.

Родился у них ребенок. Имя его — Умаси-мадэ-но микото. Поэтому я почитал Ниги-паяпи-но микото как своего господина. Разве может быть двое потомков Небесных богов? И почему, если ты носишь имя сына Небесных богов, ты отбираешь у людей их землю? Как я разумею в сердце своем, это не может быть правдой», — так передал.

Государь в ответ рек: «Детей Небесных богов много. Если тот, кого ты считаешь господином, и в самом деле дитя Небесных богов, в подтверждение тому непременно должны были быть у него какие-то вещи-знаки. Покажи мне их», — так рек.

Нагасунэ-бико достал тогда и показал государю стрелу Ама-но папая[360] и походный колчан. Посмотрел государь и речет: «Истинно, так оно и есть», — и сам достал свою стрелу Ама-но папая и походный колчан и показал Нагасунэ-бико. Увидел Нагасунэ-бико эти Небесные знаки и преисполнился благоговения. Однако оружие уже было в ходу, воинов он остановить не мог и решил следовать прежним заблуждениям, первоначальных намерений не меняя. А Ниги-паяпи-но микото знал, что Небесные боги с самого начала собирались только Небесному внуку помощь оказывать. Увидел он, что характер Нагасунэ-бико устроен наоборот, и бестолку объяснять ему разницу между Небом и людьми, и убил его, а войска его увел и подчинил своей власти.

Государь с самого начала знал, что Ниги-паяпи-но микото — бог, спустившийся с Неба, и теперь, услыхав, что тот служил исправно, похвалил его и одарил своей милостью. Он — дальний предок рода Моно-но бэ.

6. Овладение страной Ямато.

В день Каното-но и года Цутиното-но хицудзи, весной, во 2-м месяце, когда новолуние приходилось на день Мидзуноэ-тацу, государь приказал всем предводителям собрать войска.

В то время в Вокасаки, в Пата, в округе Сопо-но агата жил некто Нипикитобэ. А в Сакамото, в Вани жил священник [из] Косэ. В Вокасаки, что в Нагара, в Посоми жил священник из [Ви]. Люди племени тутикумо, «земляных пауков», жившие в этих трех местах, полагались на свои бравые мечи и ко двору не являлись. Тогда государь разделил свое войско [на три], послал туда, и все они были перебиты.

А тутикумо еще жили в селе Такавопари. Видом они были — туловище короткое, а руки-ноги длинные, на карликов пики-пито не похожи. Воины государя сплели сеть из плюща кадура, напали на них и перебили. Поэтому селу переменили имя и назвали Кадураки. А местность Ипарэ раньше называлась Катати, еще именуется Кататати.

Воины нашего государя всех врагов перебили, и все вместе во множестве собрались [яп. ипамэри]. Поэтому переменили этой местности имя и назвали Ипарэ.

Еще рассказывают: «Государь перед выступлением отведал еды из священной посуды, а потом выслал войска и ударил по западным [землям]. В это время собрались вместе [яп. ипамивитари] восемь десятков молодцов Сики. Они яростно бились с государем, но в конце концов погибли от руки государева военачальника. Поэтому селу переменили имя на Ипарэ», — так говорят.

А место, где государевы воины громкий клич вознесли [яп. такэбиси], назвали Такэта, Поле Клича, место, где укрепление [яп. ки] возвели, назвали Кита, Поле Укрепления. А место, где тела вражеских воинов полегли, головы на локти других, как на изголовья положили [яп. макиси], назвали Турамакита, Поле, где Лица-Подушки.

Осенью, в 9-м месяце минувшего года государь тайно набрал глины с горы Амэ-но Кагуяма, изготовил восемь десятков плоских священных блюд, самолично очищение совершил, всех богов почтил, и в конце концов сумел успокоить-определить Поднебесную. Поэтому место, где он набрал глины [яп. пани], именуется Паниясу, Успокоение Глиной.

7. Возведение дворца в Касипара.

В день Хиното-но у 3-го месяца, когда новолуние пришлось на День Каното-но тори, государь огласил повеление, сказав: «Уже шесть лет я провел здесь с тех пор, как покорил восточные земли. За это время мощь Царственного Неба повергла врагов. Окраинные земли еще не очищены, и враги еще во множестве упорствуют, однако во внутренних землях ветер уже пыль не поднимает. Воистину, нам теперь надлежит возвести обширную столицу, чтобы она здесь процветала. Нынешний удел этого места — мрак и дикость, сердца людей еще не умудрены. Они селятся в гнездах, в пещерах, и обычаи их длятся без перемен. Великие люди устанавливают законы и порядки, и эти правила непременно отвечают времени. И если народу от этого будет польза, то он ни в коей мере не станет противиться деяниям мудрецов. И надобно в самом деле расчистить леса в горах и возвести дворец, тогда я взгляну на драгоценный пост и успокою Изначальных [народ]. Что касается верха, то я буду следовать добродетели Небесных богов, страну поручивших, что касается низа, то я буду распространять умозрение царственного внука, установившего справедливость. И разве плохо будет, если затем я столицу разверну в шести направлениях, разверну в восьми [великих] направлениях и сделаю моей вселенской обителью?[361] Вот это место Касипара, что на юго-востоке от горы Унэби, видно, из всех остальных самое сокрытое? Надо будет им овладеть», — так сказал.

В том же месяце было отдано соответствующее распоряжение чиновникам, и началось возведение императорской обители.

Осенью года Каноэ-но сэру, в день Цутиноэ-но тацу 8-го месяца, когда новолуние пришлось на день Мидзуното-но уси, государь вознамерился обрести законную супругу и бросил клич среди знатных господ. Один человек тогда сказал так: «Кото-сиронуси-но ками соединился с Тама-куси-пимэ, дочерью Мисима-но мизокупи-мими-но ками, и родилась у них дочь, названная Пимэ-татара-исузу-пимэ-но микото. Цвет ее красы всех в стране превосходит», — так сказал. Государь был весьма обрадован.

В день Киното-но ми 9-го месяца, когда новолуние пришлось на день Мидзуноэ-но ума, государь ввел Пимэ-татара-исузу-пимэ-но микото к себе и сделал супругой.

8. Восшествие Дзимму на престол и назначение государыни-супруги.

Весной года Каното-но тори, в начальном месяце, в день новолуния Каноэ-но тацу, государь во дворце Касипара вступил на престол. Тот год считают первым годом правления государей[362]. Почтена была его супруга, назначенная государыней-супругой. Родились дети — Каму-яви-но микото и Каму-нунакапа-мими-но микото.

И вот, старинными словами превознося [государя], говорили так: «Небесный повелитель, что в Касипара, в Унэби, столпы-опоры дворца в корни скал подземные крепко вбил, коньки крыши в Равнину Высокого Неба высоко вознес и впервые Поднебесной правил»[363], — так говорили и имя ему дали — Каму-ямато-ипарэбико-поподэми-но сумэра-микото.

А в день, когда государь впервые начал Небесные деяния, [положившие начало деяниям последующих государей], Мити-но оми-но микото, дальний предок рода Опо-томо, привел людей рода Опо-кумэ и, получив тайное наставление государя, изгнал дух бедствий посредством благой соэ-ута, намекающей песни, и сакасима-гото, слов наоборот[364]. Отсюда и началось использование слов наоборот.

В день Киното-но ми весной 2-го года, во 2-м месяце, когда новолуние пришлось на день Киноэ-но тацу, государь определил заслуги [своих подручных] и раздал награды. Мити-но оми-но микото он пожаловал землю для строительства, поселил его в деревне Тукисака и тем его особо отличил. А Опоумэ-но микото он пожаловал земли на берегу реки, к западу от горы Унэби. Отсюда произошло название Кумэ-но мура, село людей рода Кумэ.

А Удупико стал наместником страны Ямато — Ямато-но куни-но миятуко. Младшему брату Ото-укаси было пожаловано село Такэта-но мура. Таким образом он стал агата-нуси — управителем угодий Такэта. Он — дальний предок рода Мопитори в Уда. А у младшего брата Ото-сики имя его — Куропая — стало титулом управителя угодий в Сики. А человека по имени Туругинэ назначили наместником страны Кадураки. Ворон с головой в восемь мер тоже был в числе получивших награду. Его потомки составили род управителей угодий в Кадуно и распорядителей по разным делам.

Весной, в 4-м году, в день Киноэ-но сару 2-го месяца, когда новолуние пришлось на день Мидэуноэ-но ину, государь огласил повеление, сказав: «Души моих царственных предков, с Неба слетев, освещают мое тело и помогают мне. Всех врагов я уже усмирил, и недра морские не причиняют беспокойства. Потому высшим проявлением сыновней почтительности[365] будет почтить Небесных богов», — так рек.

И вот, на горе Томи-но яма встав, назвал он места — верхняя полянка орешника и нижняя полянка орешника, там и устроили ритуалы в честь царственных предков — Небесных богов.

В 31-м году, летом, в 4-м месяце, в день новолуния Киното-но тори, государь изволил совершить путешествие. Он взошел на холм Попома-но вока в Вакигами, обозрел страну и рек: «Ах, какую прекрасную страну я получил! Хоть эта страна бумажной шелковицы узкая, но похожа она на выгнувшуюся стрекозу [яп. акиду]», — так рек. Отсюда впервые пошло название Акиду-сима, Стрекозиные острова.

В древности Изанаки-но микото, нарекая страну, сказал: «Ямато — это страна легких заливов, страна тысяч узких копий, воистину превосходная страна каменных колец», — так рек.

А великий бог Опо-ана-мути-но опоками, нарекая страну, сказал: «Это внутренняя страна, [обнесенная] яшмовой изгородью», — так рек.

А Ниги-паяпи-но микото, облетая толщи пустот на Каменном Корабле Неба, увидев эту страну, спустился вниз и поэтому назвал тогда ее «страной Ямато, которую видно с Неба», — так рек.

В 42-м году, весной, в день Киноэ-но тора 2-го месяца, когда новолуние пришлось на день Мидзуноэ-но нэ, [государь] назначил принца Каму-нунакапа-мими-но микото своим наследником.

В 76-м году, весной, в день Киноэ-но тацу 3-го месяца, когда новолуние пришлось на день Киноэ-но ума, государь скончался во Касипара-но мия. Было ему тогда 127 лет.

На следующий год, осенью, в день Хиноэ-но тора 9-го месяца, когда новолуние пришлось на день Хиното-но у, государь был погребен в северо-восточной гробнице на горе Унэби-яма[366].

Конец третьего свитка.

Свиток IV

Государи Суйдзэй, Аннэй, Итоку, Ко:сэй, Ко:ан, Ко:рэй, Ко:гэн, Кайка[367]

Небесный повелитель Каму-нунакапа-мими. Государь Суйдзэй.

Небесный повелитель Каму-нунакапа-мими-но сумэра-микото был третий сын государя Каму-Ямато-ипарэбико-но сумэра-микото[368]. Мать его звалась Пимэ-татара-исузу-пимэ-но микото, была она старшей Дочерью Кото-сиронуси-но ками[369]. Государь с младенческих лет наружностью выделялся среди людей, и уже в детстве обликом был богатырь. А когда он стал взрослым, то ростом был исполин и всех превосходил в воинском искусстве, наделен был волею и хладнокровием[370].

Когда он достиг сорока лет, государь Каму-Ямато-ипарэбико-но сумэра-микото скончался. И Каму-нунакапа-мими-но микото, как и подобает сыну, отца почитающему, рыдал и горевал беспрестанно. С особым радением он устроил отцу похороны.

А его единокровный старший брат, Тагиси-мими-но микото, годами его превосходил и уже поднаторел в делах двора. Поэтому государь ему доверил управление и обходился с ним как с ближайшей родней.

Однако этот повелитель [Тагиси-мими] изначально по природе своей противился принципу человечности и в самое мрачное время траура упивался властью и довольством. Был он криводушен, но таил свои замыслы про себя, намереваясь на самом деле покончить со своими двумя младшими братьями.

Шел тогда год Киноэ-у Великого цикла.

Зимой, в 11-м месяце, Каму-нунакапа-мими-но микото и его старший брат, Каму-яви-мими-но микото, узнали об этих тайных замыслах и тщательно подготовили оборону. Когда возведение гробницы было завершено, Югэ-но вакапико было поручено лук изготовить, Амату-маура из рода кузнецов Ямато было поручено для стрел наконечники сделать, что [для охоты на] молодых оленей [делают], роду Япаки, стрелы изготавливающему, колчаны со стрелами сделать приказали.

Вот, когда лук и стрелы были готовы, Каму-нунакапа-мими-но микото вознамерился застрелить Тагиси-мими-но микото. А Тагиси-мими-но микото находился в это время в большой землянке в Катавока, где в одиночестве спал на большом ложе. Вот, говорит тогда Каму-нунакапа-мими-но микото, обращаясь к Каму-яви-мими-но микото: «Сейчас как раз подходящий момент. В словах надо соблюдать сдержанность, в делах — осмотрительность. Никому я еще своего замысла не сообщал. Вот сегодня мы с тобой вдвоем его и исполним. Я распахну дверь в землянку. А ты тут же и стреляй», — так сказал.

Вот, в соответствии со сказанным, отправились они, и Каму-нунакапа-мими-но микото дверь распахнул. А у Каму-яви-мими-но микото руки-ноги затряслись, он выстрелил и промахнулся. Выхватил тогда Каму-нунакапа-мими-но микото лук и стрелы у старшего брата и выстрелил в Тагиси-мими-но микото. С первого выстрела попал в грудь, со второго — в спину, третьим — убил наконец насмерть.

Тогда Каму-яви-мими-но микото, в крайнее смятение придя, явил покорность [брату]. И уступил Каму-нунакапа-мими-но микото [всю власть], рекши: «Хоть я твой старший брат, но я оказался слаб и не сумел достичь цели. Ты же наделен божественной доблестью, всех превосходящей и самолично разделался с врагом. Так не лучше ли будет, если ты узришь сияние на Небесном Посту и наследуешь деяния царственного предка? Я же стану твоим подручным и буду ведать прославлением богов Небесных»[371], — так сказал. Это — первопредок Опо-но оми.

В день Цутиното-но у весной 1-го года, в 1-м месяце, когда новолуние пришлось на день Мидэуноэ-но сару, Каму-нунакапа-мими-но микото вступил на трон. Столицу он учредил в Кадураки[372]. Ее [обитель государя] именуют дворец Такавока-но мия. А государеву супругу почтительно нарекли государыней-великой супругой. Шел тогда год Каноэ-но тацу Великого цикла.

Во 2-м месяце весной 2-го года[373] он сделал Исузу-пимэ государыней-супругой.

В одной книге сказано: это была дочь управителя угодий Сики, звалась Капа-мата-пимэ.

В одной книге сказано: это была дочь Опо-пиморо, управителя угодий Касуга, звалась Итори-пимэ.

Приходилась она ему теткой. Государыня соизволила родить государя Сики-ту-пико-таматэми-но сумэра-микото.

В 4-м месяце весной 4-го года Каму-яви-мими-но микото скончался. Был погребен в северной части горы Унэби-яма.

В день Цутиноэ-нэ весной 25-го года, в 1-м месяце, когда новолуние пришлось на день Мидзуноэ-но ума, сын государя Сики-ту-пико-таматэми-но микото был объявлен наследным принцем[374].

Летом, в 5-м месяце 33-го года государь сделался нездоров. Он скончался в день Мидзуното-тори. Было ему тогда 84 года.

Небесный повелитель Сики-ту-пико-таматэ-ми. Государь Аннэй[375].

Небесный повелитель Сики-ту-пико-таматэми-но сумэра-микото был законным сыном государя Каму-нунакапа-мими-но сумэра-микото. Мать его звалась Исузу-ёри-пимэ-но микото, была она младшей дочерью бога Котосиро-нуси-но ками. Государь Каму-нунакапа-мими-но микото провозгласил его наследным принцем на 25-м году своего правления. Был ему тогда 21 год.

Летом, в 5-м месяце 33-го года Каму-нунакапа-мими-но микото скончался.

В том же году, в день Киното-но уси 7-го месяца, когда новолуние пришлось на день Мидзуното-и, наследный принц взошел на престол.

Зимой 1-го года, в день Хиноэ-сару 10-го месяца, когда новолуние пришлось на день Хиноэ-но ину, государь Каму-нунакапа-мими-но микото был погребен в гробнице на холме Тукита-но вока в Ямато. Его супругу почтили наименованием государыни-супруги. Тогда шел год Мидзуното-но уси Великого цикла.

Во 2-м году столица была перенесена в Катасипо. Ее [обитель государя] именуют Уки-ана-но мия.

Весной 3-го года, в день Мидзуното-но ума 1-го месяца, когда новолуние пришлось на день Цутиноэ-но тора, Нуна-соко-накату-пимэ-но микото (еще она звалась Нунасо-пимэ) была провозглашена государыней.

В одной книге сказано: это была дочь Паэ, управителя угодий Сики, по имени Капату-пимэ.

В одной книге сказано: это была дочь Опома-но сукунэ, по имени Итови-пимэ. Впоследствии супруга государя родила двух принцев. Один звался Окисо-мими-но микото, другой — Опо-ямато-пико-сукитомо-но сумэра-микото.

В одной книге сказано: она родила троих принцев. Одни звался Токо-ту-пико-иронэ, второй — Опо-ямато-пико-сукитомо-но сумэра-микото, третий — Сики-ту-пико-но микото.

Весной 11-го года, в 1-й день 1-го месяца, когда новолуние пришлось на день Мидзуноэ-но ину, Опо-ямато-пико-сукитомо-но микото был провозглашен наследным принцем. Его младший брат, Сики-ту-пико-но микото, — первопредок Витукапи-но мурази.

Зимой 38-го года, в день Хиното-но у 12-го месяца, когда новолуние пришлось на день Каноэ-но ину, государь скончался. Было ему тогда 37 лет.

Небесный повелитель Опо-ямато-пико-сукитомо. Государь Итоку[376].

Небесный повелитель Опо-ямато-пико-сукитомо-но сумэра-микото был вторым сыном государя Сики-ту-пико-таматэми-но сумэра-микото. Его мать звалась Нуна-соко-накату-пимэ-но микото и была дочерью владетеля Камо, внука бога Котосиро-нуси-но ками. Он был провозглашен наследным принцем весной, в 11-м году правления государя Сики-ту-пико-таматэми, в день Мидзуноэ-ину. Было ему тогда 16 лет. ß 38-м году, зимой, в 12-м месяце, государь Сики-ту-пико-таматэми скончался. Наследный принц вступил на престол в день Мидзуноэ-но нэ, весной 2-го года, во 2-м месяце, когда новолуние пришлось на день Цутиното-но тори.

Осенью, в 8-м месяце, в день новолуния, пришедшийся на день Хиноэ-ума, государь Сики-ту-пико-таматэми был похоронен в Мипото-ви-но пэ, в Южной гробнице на горе Унэби-яма.

В день Цутиното-но уси 9-го месяца, когда новолуние пришлось на день Хиноэ-нэ, супруга государя была провозглашена государыней-супругой. Это было в год Каното-но у Великого цикла.

Весной 2-го года, в день Цутиноэ-тора, когда новолуние пришлось на день Киноэ-ину, столица была перенесена в местность Кару. Ее [обитель государя] именуют Магариво-но мия.

В день Мидзуното-но уси 2-го месяца, когда новолуние пришлось на день Мидзуното-но у, Ама-тоёту-пимэ-но микото была провозглашена супругой государя.

В одном [толковании] сказано: это была дочь Витэ, младшего брата Паэ, правителя угодий Сики, звали ее Идуми-пимэ.

В одном [толковании] сказано: это была Ипипи-пимэ, дочь Путома-вакапико, правителя угодий Сики.

Супруга государя родила Небесного повелителя Мимату-пико-кавэсинэ-но сумэра-микото.

В одном [толковании] сказано: та же мать родила младшего брата Такэси-пико кусу-томосэ-но микото.

В день Цутиноэ-но ума весной 22-го года, во 2-м месяце, когда новолуние пришлось на день Хиното-но хицудзи, Мимату-пико-кавэсинэ-но микото был провозглашен наследным принцем.

В день Каното-но хицудзи осенью 34-го года, в 9-м месяце, когда новолуние пришлось на день Киноэ-но нэ, государь скончался.

Небесный повелитель Мимату-пико-кавэси-нэ-но сумэра-микото. Государь Ко:сэй[377].

Небесный повелитель Мимату-пико-кавэсинэ-но сумэра-микото был старшим сыном государя Опо-ямато-пико-сукитомо-но сумэра-микото. Мать его, супруга государя, звавшаяся Ама-тоёту-пимэ-но микото, была дочерью Окисо-мими-но микото.

Государь был провозглашен наследным принцем на 22-й год правления государя Опо-ямато-пико-сукитомо-но сумэра-микото, весной, в день Цутиноэ-но ума, во 2-м месяце, когда новолуние пришлось на день Хиното-но хицудзи.

Осенью, в 9-м месяце 34-го года Небесный повелитель Мимату-пико-кавэсинэ-но сумэра-микото скончался.

Зимой следующего года, в день Каноэ-но ума 10-го месяца, когда новолуние пришлось на день Цутиноэ-но ума, государь Мимату-пико-кавэсинэ-но сумэра-микото был похоронен в Верхней гробнице в долине Минаго-тани, к югу от горы Унэби-яма.

Весной начального года [правления] в день Киноэ-но ума 1-го месяца, когда новолуние пришлось на день Хиноэ-но ину, наследный принц взошел на престол.

Летом, в день Цутиното-но хицудзи 4-го месяца, когда новолуние пришлось на день Киното-но у, супруга государя была провозглашена государыней-супругой.

Осенью, в 7-м месяце, столица была перенесена в Вакигами. Ее [обитель государя] именуют Икэгокоро-но мия. Это было в год Хиноэ-но тора Великого цикла.

Весной 29-го года, в день Хиноэ-но ума 1-го месяца, когда новолуние пришлось на день Киноэ-но тацу, Ёсо-тараси-пимэ была провозглашена супругой государя.

В одном [толковании] сказано: это была Нунаки-ту пимэ, дочь Паэ, правителя угодий Сики.

В одном [толковании] сказано: это была Опови-пимэ, дочь Тоё-акисада-пимэ страны Ямато.

Государыня родила Ама-тарасипико-куни-осипито-но микото и Небесного повелителя Ямато-тарасипико-куни-осипито-но сумэра-микото.

Весной 68-го года, в день Каноэ-но нэ 1-го месяца, когда новолуние пришлось на день Хиното-и, Ямато-тарасипико-куни-осипито-но микото был провозглашен наследным принцем. Ему тогда было 20 лет.

Ама-тарасипико-куни-осипито-но микото — первопредок рода Вани-но оми.

Осенью 83-го года, в день Каното-но тори 8-го месяца, когда новолуние пришлось на день Хиното-но ми, государь скончался.

Небесный повелитель Ямато-тарасипико-куни-осипито. Государь Ко:ан[378].

Небесный повелитель Ямато-тарасипико-куни-осипито-но сумэра-микото был вторым сыном государя Мимату-пико-кавэсинэ-но сумэра-микото. Его мать звалась Ёсо-тараси-пимэ и была младшей сестрой Окиту-ёсо, далекого предка мурази Опари. На 68-м году [правления] государя Мимату-пико-кавэсинэ-но сумэра-микото государь был провозглашен наследным принцем.

Осенью 83-го года, в 8-м месяце, Небесный повелитель Мимату-пико-кавэсинэ-но сумэра-микото скончался.

Весной начального года [правления], в день Каното-но и 1-го месяца, когда новолуние пришлось на день Киното-но тори, наследный принц вступил на престол.

В день новолуния Каното-но ми, осенью 8-го месяца, супруга государя была провозглашена государыней-супругой. Это было в году Цутиното-но уси Великого цикла.

Зимой 2-го года 10-го месяца столица была перенесена в местность Муро. Ее [обитель государя] именуют Акиду-сима-но мия.

В день Мидзуноэ-но тора, весной 26-го года 2-го месяца, когда новолуние пришлось на день Цутиното-но уси, Оси-пимэ, племянница государя, стала его супругой.

В одном [толковании] сказано: это была Нага-пимэ, дочь Паэ, правителя угодий Сики.

В одном толковании сказано: это была Сака-пимэ, дочь Исака-пико, правителя угодий Товоти.

Государыня родила Небесного повелителя Опо-ямато-нэко-пико-путо-ни-но сумэра-микото.

Осенью 38-го года, в день Цутиното-но уси 8-го месяца, когда новолуние пришлось на день Хиноэ-но ми, государь Мимату-пико-кавэсинэ-но сумэра-микото был похоронен в гробнице на горе Паката-но яма в Вакигами.

Весной 76-го года, в день Мидзуното-но тори начального месяца, когда новолуние пришлось на день Цутиното-но ми, Опо-ямато-нэко-пико-путо-ни-но микото был провозглашен наследным принцем. Ему тогда было 26 лет.

Весной 102-го года, в день Хиноэ-ума 1-го месяца, когда новолуние пришлось на день Цутиноэ-ину, государь скончался.

Небесный повелитель Опо-ямато-нэко-пико-путо-ни. Государь Ко:рэй[379].

Небесный повелитель Опо-ямато-нэко-пико-путо-ни-но сумэра-микото был старшим сыном государя Ямато-тарасипико-куни-осипито-но сумэра-микото. Его мать звалась Оси-пимэ. По всему вероятию, была она дочь Ама-тарасипико-куни-осипито-но сумэра-микото. Государь был провозглашен наследным принцем на 76-м году [правления] государя Ямато-тарасипико-куни-осипито-но сумэра-микото, весной, в 1-м месяце.

Весной, в 1-м месяце 102-го года государь Ямато-тарасипико-куни-осипито-но сумэра-микото скончался.

Осенью, в день Хиноэ-но ума 9-го месяца, когда новолуние пришлось на день Киноэ-но ума, государь Ямато-тарасипико-куни-осипито-но сумэра-микото был похоронен в гробнице на холме Таматэ-но вока.

В день Хиноэ-но тора, зимой, в 12-м месяце, когда новолуние пришлось на день Мидзуното-но и, наследный принц перенес столицу в Курода. Ее [обитель принца] именуют Ипото-но мия.

Весной начального года [его правления], в день Мидзуното-но у 1-го месяца, когда новолуние пришлось на день Мидзуноэ-но у, наследный принц взошел на престол. Было это в год Каното-хицудзи Великого цикла.

В день Хиноэ-но тора, весной 2-го года, во 2-м месяце, когда новолуние пришлось на день Хиноэ-но тацу, Купаси-пимэ-но микото была провозглашена супругой государя.

В одном [толковании] сказано: она звалась Касуга-но тити-пая-ямака-пимэ.

В одном [толковании] сказано: это была Масита-пимэ, дочь предка рода правителей угодий Товоти.

Супруга государя родила Великого повелителя Опо-ямато-нэко-пико-куни-куру-но сумэра-микото.

Младшая государева супруга Ямато-куника-пимэ (еще одно ее имя — Папэ-иронэ) родила Ямато-тотопи-момосо-бимэ-но микото, Пико-и-сасэри-бико-но микото (еще одно его имя — Киби-ту-пико-но микото) и Ямато-тото-вакая-пимэ-но микото.

Другая младшая государева супруга, Папэ-иродо, родила Пико-сасима-но микото и Вака-такэ-пико-но микото.

Младший брат, Вака-такэ-пико-но микото, — первопредок Киби-но оми.

Весной 36-го года, в день новолуния Цутиното-но и 1-го месяца наследным принцем был провозглашен Пико-куни-куру-но микото.

Весной 76-го года, в день Мидзуното-но уси 2-го месяца, когда новолуние пришлось на день Хиноэ-но ума, государь скончался.

Небесный повелитель Опо-ямато-нэко-пико-куни-куру. Государь Ко:гэн[380].

Небесный повелитель Опо-ямато-нэко-пико-куни-куру-но сумэра микото был старшим сыном государя Опо-ямато-нэко-пико-путо-ни-но сумэра-микото. Его мать звалась Купаси-пимэ-но микото и была дочерью Опомэ, распорядителя угодий Сики. Государь был провозглашен наследным принцем весной, в начальном месяце 36-го года [правления] государя Опо-ямато-нэко-пико-путо-ни-но сумэра-микото. Ему было тогда 19 лет.

Весной, во 2-м месяце 76-го года государь Опо-ямато-нэко-пико-путо-ни-но сумэра-микото скончался.

Весной начального года [правления нового государя], в день Киноэ-но сэру 1-го месяца, когда новолуние пришлось на день Каното-хицудзи, наследный принц вступил на престол. Супруга государя была почтена титулом великой государыни-супруги. Шел тогда год Хиното-но и Великого цикла.

Весной 4-го года, в день Киноэ-но ума 3-го месяца, когда новолуние пришлось на день Киноэ-но сару, столица была перенесена в местность Кару. Ее [обитель государя] именуют Сакапи-пара-но мия.

Осенью 6-го года, в день Мидзуното-но у 9-го месяца, когда новолуние пришлось на день Цутиноэ-но ину, государь Опо-ямато-нэко-пико-путо-ни-но сумэра-микото был похоронен в гробнице на склоне холма Катавока-но умасака.

Весной 7-го года, в день Хиното-но у 2-го месяца, когда новолуние пришлось на день Хиноэ-но тора, Утуси-комэ-но микото была провозглашена государевой супругой. Супруга родила двух мальчиков и одну девочку. Первый зовется Опо-бико-но микото, второй — Небесный повелитель Вака-ямато-нэко-пико-опо-биби-но сумэра-микото, третья — Ямато-тото-бимэ-но микото.

В одном [толковании] сказано: младший брат матери государя был Сукуна-бико-вококоро-но микото.

Младшая супруга, Икагаси-комэ-но микото, родила Пико-путу-оси-но макото-но микото. Другая младшая супруга, Паниясу-бимэ, Дочь Авотама из Капути, родила Такэ-паниясу-бико-но микото.

Старший брат, Опо-бико-но микото, — первопредок Апэ-но оми, Касипадэ-но оми, Апэ-но оми, Сасакияма-но ними, Тукуси-но куни-но миятуко, Коси-но куни-но миятуко, Ига-но оми, — всех этих семи родов. Пико-путу-оси-но макото-но микото — отец-предок Такэути-но сукунэ.

Весной 22-го года, в день Мидэуноэ-но ума начального месяца, когда новолуние пришлось на день Цутиното-но ми, Вака-ямато-нэко-пико-опо-биби-но микото был провозглашен наследным принцем.

Осенью 57-го года, в день Мидэуното-но тори государь Опо-ямато-нэко-пико-куни-куру-но сумэра микото скончался.

Небесный повелитель Вака-ямато-нэко-пико-опо-биби. Государь Кайка[381].

Небесный повелитель Вака-ямато-нэко-пико-опо-биби-но сумэра-микото был вторым сыном государя Опо-ямато-нэко-пико-куни-куру-но сумэра-микото. Мать его звалась Утуси-комэ-но микото и была младшей сестрой Утуси-ково-но микото, отдаленного предка Подуми-но оми. Государь был провозглашен наследным принцем весной, в 1-й месяц 22-го года [правления] государя Опо-ямато-нэко-пико-куни-куру-но сумэра-микото. Ему тогда было 16 лет.

Осенью, 9-го месяца 57-го года государь Опо-ямато-нэко-пико-куни-куру-но сумэра-микото скончался.

Зимой, в день Мидэуноэ-но ума 11-го месяца, когда новолуние пришлось на день Каното-хицудзи, наследный принц вступил на престол.

В начальном году [правления], весной, в день Мидзуното-тори, когда новолуние пришлось на день Каноэ-но ума, супруга императора была почтена титулом государыни-супруги.

Зимой, в день Цутиноэ-но сару 11-го месяца, когда новолуние пришлось на день Хиноэ-но сару, столица была перенесена в местность Касуга. Ее [обитель государя] именуют Изакапа-но мия. Шел тогда год Киноэ-сару Великого цикла.

Весной 5-го года, в день Мидэуноэ-но нэ 2-го месяца, когда новолуние пришлось на день Хиното-но хицудзи, государь Опо-ямато-нэко-пико-куни-куру-но сумэра-микото был похоронен в гробнице в Туруги-но икэ-но сима.

Весной 6-го года, в день Киноэ-но тора 1-го месяца, когда новолуние пришлось на день Каното-но уси, Икагаси-комэ-но микото была провозглашена супругой государя.

Это его приемная мать.

Супруга родила Небесного повелителя Мимаки-ири-бико-инивэ-но сумэра-микото.

Потом государь взял в младшие супруги Танипа-но такано-пимэ, и та родила Пикою-мусуми-но микото.

Еще одно его имя Пико-комосу-но микото.

Следующая младшая супруга, Ото-папату-пимэ, младшая сестра Папату-но микото, отдаленного предка Вани-но оми, родила Пико-имасу-но мико.

Весной 28-го года, в день Хиното-но тори 1-го месяца, когда новолуние пришлось на день Мидзуното-но ми, Мимаки-ири-бико-но микото был провозглашен наследным принцем. Было ему тогда 19 лет.

Летом 60-го года, в день Киноэ-но нэ 4-го месяца, когда новолуние пришлось на день Хиното-но тацу, государь скончался.

Зимой, в день Киното-но у 10-го месяца, когда новолуние пришлось на день Мидзуното-но уси, он был погребен в гробнице у подножия холма, в Касуга, в Изакапа.

В одном [толковании] сказано: на вершине холма[382].

Конец четвертого свитка.

Свиток V

Небесный повелитель Мимаки-ири-бико-инивэ-но сумэра-микото

Государь Су:дзин[383]

1. Вступление на трон и перенос столицы.

Небесный повелитель Мимаки-ири-бико-инивэ-но сумэра-микото был вторым сыном Вака-ямато-нэко-пико-опо-биби-но сумэра-микото. Его мать звалась Икагаси-комэ-но микото и была дочерью Опо-пэ-соки, далекого предка рода Моно-но бэ.

Государь был провозглашен наследным принцем в возрасте 19 лет. У него были отменные способности к познаниям, и с детства его замыслы отличались отвагой и доблестью. Когда он повзрослел, то мыслил широко и был осмотрителен, глубоко почитал богов Неба, богов Земли и постоянно готовился к тому, чтобы унаследовать и перенять Небесные деяния.

Летом, в 4-м месяце 60-го года государь Вака-ямато-нэко-пико-опо-биби-но сумэра-микото скончался.

Весной начального года [правления нового государя], в день Киноэ-но ума 1-го месяца, когда новолуние пришлось на день Мидзуноэ-но ума, наследный принц вступил на престол. Супруга государя была почтена титулом великой государыни-супруги.

Весной, в день Хиноэ-но тора 2-го месяца, когда новолуние пришлось на день Каното-но и, Мимаки-пимэ была провозглашена супругой государя. А еще до этого она родила Небесного повелителя Икумэ-ири-бико-исати-но сумэра-микото, Пико-исати-но микото, Куни-ката-пимэ-но микото, Тити-туку-ямато-пимэ-но микото, Ямато-пико-но микото и Икатуру-пико-но микото.

А младшая супруга[384], Топоту-аю-мэ-магупаси-пимэ-но микото, дочь стража Аракапа-тобэ из страны Ки-но куни (в одном [толковании] сказано: она звалась Сака-пуру-ама-иробэ, была дочерью сукунэ Опо-ама), родила Тоёки-ири-бико-но микото и Тоё-суки-ири-бимэ-но микото.

Следующая младшая супруга, Опо-ама-пимэ из Вопари, родила Ясака-но ири-бико-но микото, Нунаки-но ири-бимэ-но микото, Товоти-ни-ири-бимэ-но микото. Шел тогда год Киноэ-но сэру Великого цикла.

Осенью 3-го года, в 9-м месяце, столица была перенесена в Сики. Ее [обитель государя] именуют Мидукаки-но мия.

Зимой 4-го года, в день Мидзуноэ-но ума 10-го месяца, когда новолуние пришлось на день Каноэ-но сару, государь отдал повеление, рекши: «Вот, мои царственные предки, все государи [прежних времен], [наследуя один другому], разливали свет в государевых пределах. Разве делал это каждый из них для себя? Верно, делалось так для того, чтобы пасти́ людей и богов[385], управлять Поднебесной. И вот, далеко идущие деяния в мире начав, они все дальше распространяли добродетель. Теперь я принял великое назначение, и я буду милостив к Изначальным [народу]. Как же мне лучше поступить, чтобы следовать по стопам царственных предков и долговечно, беспредельно сеять царские милости? Не лучше ли будет, если вы, вельможи, и ста управ чиновники, всем сердцем радея, вместе со мной будете покой в Поднебесной хранить?» — так рек.

2. Распространение эпидемии и ритуалы почитания богов.

В 5-м году в стране распространился мор, множество людей умирало, и от народа осталась едва половина.

В 6-м году крестьяне разбрелись, некоторые же стали бунтовать. Этот натиск трудно было сдерживать одной лишь добродетелью. Поэтому государь, рано вставая, ложился запоздно и просил у богов Неба, богов Земли простить его[386].

А до этого двух богов-столпов — великую богиню Аматэрасу-опомиками и Ямато-но опо-куни-митама, Душу великой страны Ямато, почитали ритуалами в великом государевом дворце. Вот, устрашился он мощи этих богов, вместе с ними проживать было неспокойно. Тогда доверил он Тоё-суки-ири-бимэ-но микото [почитание] Аматэрасу-опомиками, с тем, чтобы впредь обряды [в честь этой богини] совершались в Касанупи, в Ямато, и чтобы там восставили священные пимороки за крепкой каменной оградой[387]. А обряды в честь Ямато-но опо-куни-митама — доверили Нунаки-но ирибимэ-но микото. Однако у Нунаки-но ирибимэ-но микото выпадали волосы, а тело ее совсем исхудало, так что служить [божеству] она не могла.

Весной 7-го года, в день Каното-но у 2-го месяца, когда новолуние пришлось на день Хиното-но уси, государь изрек повеление: «В старину мои царственный предок великое основание широко заложил, все выше священные деяния простирал, и его царская благость вступила в расцвет. Думалось ли, что в мой век [правления] неожиданно начнутся столь многие бедствия? Уж не в том ли дело, что при моем дворе благие меры не принимаются, и боги Неба, боги Земли винят меня? Может быть, надо узнать о причине бедствий у священной черепахи?»[388]— так рек.

Соизволил тогда государь отправиться в Каму-асади-пара, созвал восемь десятков мириад богов и предпринял гадание. И вот некое божество, вселившись в Ямато-тотопи-момосо-бимэ-но микото[389], рекло такие слова: «Зачем, государь, горюешь ты, что Поднебесная не управляется? Если будешь служить мне ритуалы надлежащим образом, все успокоится само собой».

Спрашивает государь: «Что это за бог говорит?» Ему в ответ: «Я бог, пребывающий на границе страны Ямато, имя мне — Опо-моно-нуси-но ками»[390].

Вот, услышав слова божества, в соответствии с наставлением этим совершили ритуалы. Однако никаких знаков не последовало. Тогда государь сам совершил ритуальное омовение, а потом ритуальное очищение дворца, вознес молитвы и рек: «Разве я не сделал все, что мог, чтобы послужить богу? Почему же все никак не принимает он моих [подношений]? Прошу, еще раз наставь меня во сне, доверши милость бога!»

В ту ночь во сне явился благородной наружности человек. Приблизился он к дверям дворца, сам назвал себя Опо-моно-нуси-но ками и рек: «Государь, не надо снова горевать. Мое это сердце причиной, что страна не поддается правлению. Если послужит мне молебны мои сын Опо-тата-нэко[391], то все тут же успокоится. И есть за морем страна, я туда отправлюсь», — так рек.

Осенью, в день Цутиното-но тори 8-го месяца, когда новолуние пришлось на день Мидзуното-но у, трое — Ямато-тото-пая-каму-асади-пара-магупаси-пимэ, Опо-минакути-но сукунэ, дальний предок Подуми-но оми, и Исэ-но воми-но кими — одновременно увидели один и тот же сон и так о нем рассказали: «Вчера ночью [явился] мне во сне один человек из благородных. И так наставил — „Ежели Опо-тата-нэко-но микото назначить [жрецом-]хозяином ритуалов Опо-моно-нуси-но ками, а Итиси-но нагавоти — хозяином ритуалов Ямато-но опо-куни-тама-но ками, то в Поднебесной непременно воцарится великий покой“», — таков был их рассказ.

Узнав об этих словах [бога, услышанных во сне], государь в душе безмерно возрадовался, обратился с повелением к Поднебесной, чтобы отыскали Опо-тата-нэко, и в самом деле, в Тину-но агата, в селении Сувэ-но мура нашли [человека по имени] Опо-тата-нэко и привели к государю.

Государь тогда самолично соизволил отправиться в Каму-асади-пара, созвал всех вельмож и людей всех восьми десятков родов и спросил Опо-тата-нэко: «Чей ты сын?» Тот в ответ: «Мой отец зовется Опо-моно-нуси-но ками, мать — Икутама-ёри-пимэ[392]. Она дочь Сувэту-мими», — так сказал. Еще говорят, что она — дочь Кусипи-ката-ама-ту-пиката-такэ-тину-туми[393]. Говорит тогда государь: «Наверное мне суждено преуспеяние», — так рек.

И вот, стали гадать, назначить ли Икагасиково, предка Моно-но бэ-но мурази, распределять подношения богам, и вышло, что это будет во благо. А еще гадали, совершить ли заодно ритуалы в честь других богов, и вышло, что это будет неблагоприятно.

В день Цутиното-но у 11-го месяца, когда новолуние пришлось на день Хиното-но у, было отдано повеление Икагасиково, чтобы Опо-тата-нэко взял дары, изготовленные многими людьми из рода Мононобэ, и отправлял ритуалы в честь бога Опо-моно-нуси-но ками, и чтобы Нагавоти был назначен хозяином [ритуалов в честь] бога Ямато-но опо-куни-тама-но ками.

А потом затеяли гадание — прославлять ли других богов, и [вышло, что это] благоприятно. Поэтому устроили ритуалы в честь всех восьми десятков мириад богов и для того определили храмы богов Неба, храмы богов Земли, храмовые земельные наделы и крестьянские дома в собственности храмов.

И только тогда мор прекратился, страна стала успокаиваться, пять злаков начали плодоносить, люди ста родов — богатеть.

Летом 8-го года, в день Киното-но у 4-го месяца, когда новолуние пришлось на день Каноэ-но нэ, человека из селения Такапаси-но мура, по имени Икупи, назначили виноделом при Великом боге[394].

Зимой 12-го года, в день Киното-но у 12-го месяца, когда новолуние пришлось на день Хиноэ-но сару, государь повелел Опо-тата-нэко устроить празднество в честь Великого бога. В тот день Икупи, собственноручно божественное сакэ приготовив, поднес государю. И так спел:

Это божественное вино —

Не мной сделано.

Это божественное вино

В Ямато пребывающий

Опо-моно-нуси сбраживал.

Долгая лета! Долгая лета![395] —

так спел.

Распевая эту песню, все сидели в храме бога за [ритуальной] трапезой. Вот, пир стал подходить к концу, и сановники спели хором:

Отменное сакэ [мы пили всю ночь]!

Лишь к утреннему [открытию] ворот

Хотим уйти отсюда,

Из храма Мива,

Из ворот храма Мива! —

такая была песня. Тогда государь сложил так:

Отменное сакэ [мы пили всю ночь]!

Поутру лишь ворота

Храма Мива

Толкните-распахните!

Ворота храма Мива![396] —

так спел. И вот они ворота дворца бога распахнули[397], и государь соизволил выйти.

А тот, кто звался Опо-тата-нэко, — первопредок нынешнего рода Мива-но ними.

Весной 9-го года, в день Цутиноэ-но тора 3-го месяца, когда новолуние пришлось на день Киноэ-но нэ, государь увидел во сне человека, [обликом похожего на] бога, который так государя наставил: «Возьми восемь красных щитов и восемь красных копий и соверши ритуалы в честь бога Сумисака-но ками. Еще возьми восемь черных щитов и восемь черных копий и соверши ритуалы в честь бога Опо-сака-но ками»[398], — так рек.

В день Цутиното-но тори 4-го месяца, когда новолуние пришлось на день Киноэ-ума, в соответствии с полученным во сне наставлением, государь совершил службы Суми-сака-но ками и Опо-сака-но ками.

3. Военачальники четырех сторон света. Бунт Такэ-паниясу-бико. Предание о горé Мива.

Осенью 10-го года, в день Цутиното-но тори 7-го месяца, когда новолуние пришлось на день Хиноэ-но ину, [государь] повелел вельможным сановникам: «Чтобы вести за собой народ, за основу надо взять его обучение. Теперь, когда совершаются ритуалы в честь богов Неба, богов Земли, бедствия уже прекратились. Однако в отдаленных местах люди еще не знают, когда наступает Новый год или день новолуния. Это лишь потому, что они еще не пользуются милостью правителя. Вот, ныне я выберу вельмож, разошлю их в четыре стороны света, чтобы они внушали [народу] мои законы».

В день Киноэ-но ума 9-го месяца, когда новолуние пришлось на день Хиноэ-но ину, Опо-бико-но микото послали пешей дорогой в северную сторону, Такэ-нунакапа-вакэ — морским путем на восток, Киби-ту-пико — по западной дороге, Нанипа-но митинуси-но микото послали в Нанипа. И при этом дан им был государев наказ: «Если найдутся такие люди, что не захотят принять учения, — поднять войско и убить их», — так речено было. Было им также каждому выдано по государевой печати на шнуре и пожаловано звание предводителя войск.

В день Мидзуноэ-нэ Опо-бико достиг вершины склона Вани-но сака. Там была маленькая девочка, которая спела такие слова (в одном [толковании] сказано: Опо-бико достиг склона Хира-сака в Ямасиро. Там на обочине дороги была девочка, которая спела так):

Эй, Мимаки-ири-бико!

И знать ты не знаешь,

Что тебя хотят жизни лишить,

Забавляешься с девой! —

В одном [толковании] сказано:

И ведать не ведаешь.

Что из больших ворот выглядывают,

Тебя убить замышляют.

Забавляешься с девой![399]

так спела. Тут Опо-бико, найдя это странным, спросил у девочки: «Что это за слова ты сказала?» А она в ответ: «Я никаких слов не говорила. Только песню спела», — так она сказала, еще раз спела ту же песню и внезапно исчезла из виду.

Тогда Опо-бико повернул назад и все, как было, доложил [государю].

А тетка государя, Ямато-тотопи-момосо-бимэ-но микото, обладала быстрым умом и мудростью и знала будущее наперед. Поняла она, что песня сулит недоброе, и сказала государю так: «Это означает, что Такэ-пани-ясу-бико[400] супротивные замыслы лелеет. Прослышала я, что Мэ-ата-пимэ, жена Такэ-пани-ясу-бико, украдкой пробралась на гору Ямато-но кагуяма, взяла там глину, завернула в свою шаль, а потом стала ворожить так: „Это и есть страна Ямато!“[401] А потом домой вернулась. Так я узнала, что предстоит. Надо немедленно что-то измыслить, не то будет поздно!» — так сказала.

Вот, были собраны тогда все военачальники, чтобы составить план действий. Еще и время не успело пройти, а Такэ-пани-ясу-бико, посоветовавшись с Мэ-ата-пимэ, решил восстать против государя, собрал войско и внезапно напал. Они поделили между собой дороги — Такэ-пани-ясу-бико двинулся из Ямасиро, а Мэ-ата-пимэ — из Опо-сака, потом соединились и напали на столицу.

Государь послал тогда Иса-сэри-бико-но микото и повелел ему сразиться с войском Мэ-ата-пимэ. У Опосака [две армии] встретились, и Мэ-ата-пимэ была убита, а воины ее истреблены.

Потом повелел он [государь] Опо-бико и Пико-куни-буку, далекому предку Вани-но оми, направиться к Ямасиро и напасть на Такэ-пани-ясу-бико.

Взяли тогда они священные кувшины и восставили на вершине Такэ-суки-но сака для успокоения [души божества], а потом, поведя за собой войска, прошли до горы Нара-яма, поднялись на нее и стали лагерем. Воинов там собралось — не счесть, и все они шумно [яп. нарасу] топали по траве и кустам, потому и назвали гору Нара-яма.

Прошли они от Нара-яма вперед, добрались до реки Вакара-гапа и оказалось, что на том берегу — Паниясу-пико. Стали они бросать Друг другу вызов [яп. идоми]. Поэтому-то люди того времени[402] переменили название реки и стали называть ее Идоми-гапа. Сейчас ее называют Идуми-гапа, но это неправильно.

Осмотрелся Паниясу-пико и спросил у Пико-куни-буку: «С какой же это целью ты войско поднял и сюда явился?» Тот в ответ: «Ты пошел против Неба, ты свернул с Пути. Намерен ты опрокинуть обитель правителя. Поэтому я собрал преданных воинов, чтобы сломить твое сопротивление. Так приказал государь».

Стали они тогда оспаривать, кому из них стрелять [первому]. Такэ-пани-ясу-бико выстрелил первым, но попасть не сумел. Тогда Пико-куни-буку выстрелил в Паниясу-пико. [Стрела] попала тому в грудь и убила насмерть. Воины его сразу же начали в страхе отступать. Армия [Пико-куни-буку] пустилась в погоню и разбила врага к северу от реки. Больше чем половине вражеских солдат снесли голову.

Вокруг во множестве [яп. папури] лежали мертвые тела, поэтому ту местность назвали Папури-соно. А еще — когда те солдаты в страхе убегали, из их штанов пакама стали падать экскременты [яп. кусо]. Тогда они на бегу скинули свои доспехи [яп. кавара]. Знали они, что им уже не спастись, били головой оземь[403] и кричали: «[Смилуйтесь], государи наши [яп. аги]!» Потому люди того времени назвали место, где были сброшены доспехи, [словом] Кавара, а место, где из штанов падали экскременты, — Кусо-бакама. Сейчас называют Кусуба, но это неправильно[404]. А место, где [солдаты] бились головой об землю, назвали Аги.

После этого Ямато-тотопи-момосо-бимэ-но микото стала женой Опо-моно-нуси-но ками. Однако бог этот днем себя не являл, приходил только по ночам. Сказала [как-то] своему супругу Ямато-тотопи-момосо-бимэ-но микото: «Никогда не видно тебя днем, и я так и не могу узреть твоего священного лика. Прошу тебя, побудь подольше. Мечтаю я, чтобы ты позволил мне нижайше лицезреть твою прекрасную наружность при свете дня». Великий бог рек ей в ответ: «Доводы твои веские. При дневном свете я войду в твою шкатулку для гребней. И прошу тебя, не пугайся моей наружности», — так молвить соизволил.

Подивилась Ямато-тотопи-момосо-бимэ-но микото в душе своей, дождалась рассвета, заглянула в шкатулку для гребней, а там прелестная маленькая змейка. Длина и толщина ее вроде как у шнурка, которым одежду подвязывают.

Испугалась [Ямато-тотопи-момосо-бимэ-но микото] и закричала. Тогда Великий бог от стыда тут же превратился в человека и сказал своей жене: «Ты не стерпела [закричала], и тем навлекла на меня позор. Раз так, то я вернусь [на Небо], и на тебя позор навлеку», — так молвил.

И вот, по воздуху ступая, стал подниматься на гору Миморо-но яма. Запрокинула Ямато-тотопи-момосо-бимэ-но микото голову, чтобы на него вверх смотреть, раскаялась, да тут и наземь села. Проткнула себе потаенное место палочками для еды и скончалась.

Погребли ее в Опо-ити. Днем ее гробницу строили люди, ночью — боги. Делали гробницу из камней, перетаскивая их с горы Опо-сака-но яма. От горы до гробницы стоял народ, передавая камни из рук в руки. И вот, люди того времени такую песню сложили:

Множество камней лежит

На склоне Опо-сака,

Снизу до вершины.

Если из рук в руки передавать,

То уж как-нибудь сдюжим![405] —

так пелось в песне.

Зимой, в день новолуния Киното-у 10-го месяца [государь] рек вельможным сановникам повеление: «Всех бунтовщиков мы наказали смертью. В землях вокруг столицы[406] теперь безопасно. Однако по-прежнему не прекращаются волнения среди диких племен по ту сторону. Надо немедленно разослать военачальников по четырем дорогам», — так сказал.

Летом 11-го года, в день Цутиното-но у 4-го месяца, когда новолуние пришлось на день Мидэуноэ-но нэ, военачальники четырех дорог доложили о положении [в тех местностях], где надлежит усмирять варваров.

В тот год отличающиеся [от Ямато] племена стали являться [ко двору], и в стране наступило полное спокойствие.

4. Учреждение податей. Титул «впервые правившего государя». Назначение наследника.

Весной 12-го года, в день Хиното-но но и 3-го месяца, когда новолуние пришлось на день Хиното-но уси, было отдано повеление: «Вот я впервые Небесный пост получил и оберегал престол, однако свет кое-где затуманился, и добродетель не помогала установить покой. Поэтому смешались Инь и Ян, нарушился порядок [чередования] холода и жары, повсюду распространился мор, и людей ста родов настигли бедствия. Однако ныне прегрешения изгнаны, ошибки прошлого исправлены, торжественно совершаются ритуалы в честь богов Неба, богов Земли. Дикие племена успокоены посредством Учения, непокорные истреблены войсками. И вот, среди тех, кто правит, нет нерадивых, а внизу — нет таких, кто уклонялся бы [от своих обязанностей]. Распространяется Учение, и большинство радуется своим деяниям. Отличающиеся [от нас] племена приходят [ко двору] со многими толмачами, страны по ту сторону моря уже нам подвластны. В такое время мы живем, что необходимо будет составить списки людей, установить, кто старший и младший [среди братьев и сестер], проверить — и назад, и вперед — подати и исполнение трудовой повинности», — так рек.

Осенью, в день Цутиното-но уси 9-го месяца, когда новолуние пришлось на день Киноэ-но тацу, впервые переписали народ и определили подати и трудовую повинность. Подати эти называют: от мужчин — дань с кончика лука, а от женщин — дань с кончиков пальцев[407]. И тогда среди богов Неба и богов Земли наступила гармония, ветры и дожди стали соответствовать времени, сто злаков стали плодоносить, в дома пришел достаток, к людям — довольство, в Поднебесной великий покой наступил. Поэтому и стали называть [этого правителя] — «государь, что священной страной правил»[408].

Осенью 17-го года, в день новолуния Хиноэ-но ума 7-го месяца, [государь] изрек повеление, сказав: «Ладьи — важная основа Поднебесной. Ныне люди, живущие у морских берегов, мучаются, перетаскивая все на себе, потому что нет у них ладей. Приказываю — во всех землях строить корабли!» — так рек.

Зимой 10-го месяца впервые был построен корабль.

Весной 48-го года, в день Цутиноэ-но нэ 1-го месяца, когда новолуние пришлось на день Цутиноэ-но у, государь отдал повеление Тоёки-но микото и Икумэ-но микото: «Вас, двоих моих сыновей, я люблю одинаково. И не могу решить, кого назначить моим наследником. Пусть каждый из вас увидит сон. А я про эти сны погадаю», — так сказал.

Двое принцев, повинуясь государеву приказу, совершили очищение, вознесли молитвы, легли спать, и каждый увидел сон.

Когда рассвело, старший, Тоёки-но микото, рассказал государю свой сон: «Взобрался я в одиночку на гору Миморо-но яма, обратился в сторону востока и восемь раз сделал выпад копьем и восемь раз сделал взмах мечом».

Младший, Икумэ-но микото, рассказал свой сон так: «Я взобрался на пик горы Миморо-но яма, по четырем сторонам веревку натянул и разогнал воробьев, клевавших просо».

Государь разобрался [с помощью гадания] в [значении] этих снов и рек своим двум сыновьям так: «Старший брат обращался только в одну сторону, к востоку. Надлежит ему поэтому править восточной страной Адума. Младший посмотрел во все четыре стороны. Ему и наследовать мне», — так рек.

В день Хиноэ-но тора 4-го месяца, когда новолуние пришлось на день Цутиноэ-но сару, Икумэ-но микото был провозглашен наследным принцем. Тоёки-но микото было поручено править восточной стороной. Он — первопредок Ками-тукэ-но-но кими и Симо-тукэ-но-но кими.

5. Сокровища бога Идумо. Искусственные пруды. Земледелие. Дань Имна.

Осенью 60-го года, в день Цутиното-но тори 7-го месяца, когда новолуние пришлось на день Хиноэ-но сару, вельможным сановникам было дано повеление: «Божественные сокровища, которые принес с Неба Такэ-пина-дэри-но микото[409], поместил он в храме Великого бога Идумо. Я хочу увидеть [эти сокровища]» — так рек.

В одном [толковании] сказано: [Такэ-пина-дэри-но микото] звали Такэ-пина-тори. Еще в одном [толковании] сказано: его звали Амэ-пина-тори.

Отрядили тогда за ним Такэ-муро-суми, далекого предка Ятабэ-но миятуко.

В одной книге сказано: его звали Опо-моро-суми.

В то время божественными сокровищами ведал Идумо-но пуру-нэ, дальний предок Идумо-но оми. Он [как раз в это время] отправился в страну Тукуси-но куни, так что с ним встретиться не удалось. Его младший брат, Ипи-ири-нэ, повинуясь государеву повелению, вручил сокровища своему младшему брату, Умаси-кара-писа, и сыну по имени У-кадуку-нэ, чтобы те поднесли [сокровища государю].

Вот, вернулся Идумо-но пуру-нэ из Тукуси, услыхал, что божественные сокровища отправлены ко двору, рассердился на своего младшего брата, Ипи-ири-нэ, и говорит: «Что же ты не подождал несколько дней? Отчего ты так перепугался, что тут же разрешил [забрать сокровища]?»

Вот, прошли годы и месяцы, а он все таил гнев в душе своей и желал убить младшего брата. И вот однажды он обманул младшего брата, сказав ему так: «Сейчас в заводи Ямуя в изобилии растут водоросли. Давай пойдем вместе, поглядим», — так сказал. Послушался [Ипи-ири-нэ] старшего брата, и пошли они вместе. А брат заранее втайне изготовил деревянный меч, с виду совсем как настоящий. Привязал его себе к поясу, а младший себе свой меч привязал. Дошли они до истоков заводи, и старший сказал младшему: «В этой заводи вода чистая и прохладная. Давай вместе омоемся речной водой».

Младший поступил по слову старшего брата, и оба они отвязали свои мечи, положили на берегу заводи и вошли в воду. Старший вышел на берег первым, взял меч младшего и себе привязал. Младший испугался, схватил деревянный меч старшего, и начали они биться. А младший и меч-то обнажить не может. Тогда старший ударил мечом младшего, Ипи-ири-нэ, и убил его.

А люди того времени воспели [эту историю] в песне:

Меч, что носит у пояса

Идумо-такэру, Храбрец из Идумо,

Где восемь облаков встают!

Вкруг него черный плющ обвился,

А самой серединки-то нет!

Вот жалость-то![410] —

так говорилось в песне.

А Умаси-кара-писа и У-кадуку-нэ почтительно явились во дворец и все подробно рассказали; послал тогда государь Киби-ту-пико и Такэ-нунакапа-вакэ убить Идумо-но пуру-нэ. И люди родов Идумо-но оми так устрашились, что некоторое время не отправляли ритуалов Великому богу.

Сказал тогда человек по имени Пикатобэ, что жил в Пиками, в Танипа, обратившись к наследному принцу Икумэ-но микото: «Среди моих детей есть один ребенок. И вот он сам по себе сказал такие слова: „Драгоценный камень, что погрузился в жемчужные водоросли. Подлинное прекрасное зеркало, что ритуалами чтят люди Идумо. Прекрасный бог, мощи полный, хозяин донного сокровища, священного сокровища. Душа священная, скрывшаяся в воде гор и рек, прекрасный сокрывшийся бог, хозяин донного сокровища, священного сокровища“[411], — так сказал ребенок. Однако не детские это речи. Уж не говорит ли кто его устами?» — так сказал Пикатобэ.

Наследный принц донес об этом государю, и государь распорядился, чтобы ритуалы [Великому богу] возобновились.

Осенью 62-го года, в день Хиноэ-но тацу 7-го месяца, когда новолуние пришлось на день Киното-но у, государь отдал такое повеление: «Возделывание полей — великая основа Поднебесной. Народ этим живет, этим держится[412]. Сейчас на глинистых полях в Саяма, в Капути, мало воды. Из-за этого люди той земли не трудятся. Ежели вырыть во множестве пруды и протоки, то действия людей расширятся», — так рек.

Зимой, в 10-м месяце, вырыли пруд Ёсами.

В 11-м месяце вырыли пруды Карисака-но икэ и Сакавори-но икэ.

В одном [толковании] сказано: государь, пребывая во дворце Купама-но мия, [приказал] вырыть эти три пруда.

Осенью 65-го года, в 7-м месяце, из страны Имна[413] был прислан Сонагаль-Чильчи[414], доставивший дань ко двору. Имна находится в двух тысячах ри, если плыть от страны Тукуси-но куни, отделена [от Тукуси] на севере морем и лежит к юго-западу от [страны] Силла[415].

На 68-м году после того, как государь вступил на трон, он скончался зимой, в день Мидзуноэ-но нэ 12-го месяца, когда новолуние пришлось на день Цутиноэ-но сару[416]. Было ему тогда 120 лет.

Осенью следующего года, в день Киноэ-но тора 8-го месяца, когда новолуние пришлось на день Киноэ-но тацу, он был похоронен в Верхней гробнице на дороге Яманобэ.

Конец пятого свитка.

Свиток VI

Небесный повелитель Икумэ-ири-бико-исати-но сумэра-микото

Государь Суйнин

1. Рождение и восшествие на престол.

Небесный повелитель Икумэ-ири-бико-исати-но сумэра-микото[417] был третьим сыном государя Мимаки-ири-бико-инивэ-но сумэра-микото. Его мать, супруга государя, звалась Мимаки-пимэ и была дочерью Опо-бико-но микото. Государь [Суйнин] родился во дворце Мидукаки-но мия на 28-м году государя Мимаки, в год Мидзуноэ-но нэ, в день новолуния Цутиното-но, и весной 1-го месяца. От рождения он выделялся своей прекрасной наружностью. Став взрослым, он обнаружил выдающиеся способности и благородные склонности; он следовал природе [Неба] и вверялся правде, никогда не отклонялся от истины[418]. Государь [-отец] любил его и всегда держал около себя. 24-х лет, согласно знамению, явленному во сне, он был провозглашен наследным принцем.

Зимой, в 12-м месяце 68-го года Мимаки-ири-бико-инивэ-но сумэра-микото скончался.

Весной начального года [правления нового государя], в день Цутиноэ-но тора 1-го месяца, когда новолуние пришлось на день Хиното-но уси, государь Мимаки-ири был похоронен в Верхней гробнице на дороге Яманобэ.

В день Мидзуното-но тори 11-го месяца, когда новолуние пришлось на день Мидзуноэ-но сару, почтили супругу государя, провозгласив ее великой императрицей-супругой. Шел тогда год Мидзуноэ-но тацу[419] Великого цикла.

Весной 2-го года, в день Цутиното-но у 2-го месяца, когда новолуние пришлось на день Каното-но хицудзи, Сапо-бимэ была провозглашена супругой государя. Она родила Помуту-вакэ-но микото[420]. От рождения [этого ребенка] государь любил его и всегда держал около себя. И став взрослым, [этот ребенок] не говорил ни слова.

Зимой, в 10-м месяце, столицу учредили в Макимуку. Ее [обитель государя] именуют Тамаки-но мия.

2. Распря между Имна и Силла.

В том же году человек из Имна, Сонагаль-Чильчи, сказал: «Я собираюсь вернуться домой».

Как же так вышло, что он, прибывший ко двору в пору правления прежнего государя, до сих пор еще не вернулся на родину? Тут Сонагаль-Чильчи получил щедрые награды, а вану Имна было через него отправлено 100 штук тканого красного шелка.

Однако на дороге его перехватил человек из Силла и ограбил. С тех пор и началась распря между этими двумя странами.

В одном [толковании] сказано: во время правления государя Мимаки приплыл на ладье человек с рогами [туно] во лбу и высадился в бухте Кэпи-но ура в стране Коси. Потому это место зовется Тунуга.

Спросили его: «Из какой ты страны?» Он в ответ: «Я, недостойный, — сын правителя страны Кара, имя мое — Тоноа-Арасадын, еще одно имя — полководец Усаги-Аричильчи-Канки[421]. Услышал я, что в стране Японии[422] есть государь-мудрец, и решил перейти в его владение. Когда я добрался до Анато, встретился мне человек из той страны. Звали его Итуту-пико. Сказал он мне: „Я — государь этой страны. Кроме меня, государя нет[423]. Поэтому никуда больше не ходи“, — так сказал. Однако я, недостойный, хорошенько этого самозванца разглядел, — никак он не может быть правителем. И вернулся обратно. Блуждал, не зная дороги, причаливал к разным островам и бухтам, по северному морю прошел, пересек страну Идумо-но куни и сюда добрался», — так он рассказал.

Как раз в это время государь [Су:дзин] скончался, так что он остался служить государю Икумэ-но сумэра-микото, и так три года прошло.

Государь спросил у Тоноа-Арасадын: «Хочешь ли ты вернуться в свою страну?» Тот в ответ: «Очень хотел бы». Тогда государь повелел Тоноа-Арасадын: «Если бы ты не блуждал в дороге, а сразу пришел бы сюда, ты мог бы послужить прежнему государю. Поэтому я меняю имя твоей родной стране, даю ей священное имя Мимаки-но сумэра-микото, и пусть оно будет именем твоей страны!» И пожаловал Тоноа-Арасадын красный тканый шелк и отправил его на родину. Отсюда и пошло название этой страны — Имна[424].

А Тоноа-Арасадын взял пожалованный красный шелк и положил его в деревенский амбар у себя в стране. Прослышали об этом люди из Силла, подняли солдат, пришли к тому месту, и все как есть забрали. Отсюда пошла распря между этими двумя странами.

В одном [толковании] сказано: [однажды], когда Тоноа-Арасадын еще жил в [родной] стране, он нагрузил на желтого быка лопаты и заступы и отправился в сторожку на поле. А желтый бык внезапно куда-то исчез. Пошел [Тоноа-Арасадын] по следам, и привели они к деревенской управе. Случился там один старик, сказавший так: «Бык, которого ты ищешь, — вошел в усадьбу старосты деревни. И туг староста и все прочие подумали так: „Судя по тому, чем навьючен этот бык, его явно собирались зарезать и съесть. Если явится за ним хозяин, надо будет отдать ему что-нибудь взамен“. И вот зарезали они быка и съели. Так что, если спросят они тебя — „что ты хочешь взамен быка?“ — проси сокровище. Скажи им только: „Хочу получить божество, которое славят обрядами в этой деревне“».

Тут вдруг подошел деревенский староста и прочие с ним и спрашивает: «Что ты хочешь взамен быка?» [Тоноа-Арасадын] ответил, как научил его старик. А бог, которого там прославляли, был белый камень. Так что он получил взамен быка белый камень.

Вот вернулся он домой и положил камень у изголовья постели. А этот чудесный камень превратился в прекрасную девушку. Тоноа-Арасадын безмерно обрадовался и решил завязать с нею связь. Но когда ему пришлось отлучиться из дома, девушка исчезла. Удивился Тоноа-Арасадын и спрашивает у жены: «Куда девушка девалась?» А жена в ответ: «Ушла в сторону востока». Пошел он ее искать. Потом долго плыл по морю и попал в страну Ямато.

Девушка же, которую он искал, пришла в Нанипа и стала божеством храма Пимэ-госо[425]. Потом добралась до Мити-но кути в стране Тоёкуни и там тоже стала божеством храма Пимэ-госо. Как сказано [в толковании], ее славят обрядами в обоих этих местах.)

В 3-м месяце, весной 3-го года прибыл Амэ-но пипоко[426], сын вана Силла. Он привез одну яшму с толстыми крыльями, одну яшму с высокими ногами, одну блестящую красную яшму, один кинжал Идуси, одно копье Идуси, одно солнечное зеркало, одни медвежьи пимороки — всего семь вещей[427]. Их хранят в стране Тадима-но куни, они и являются божественными сокровищами.

В одном [толковании] сказано: Амэ-но пипоко приплыл на лодке и сначала высадился в стране Парима-но куни, в селении Сисапа. Государь послал тогда в Парима Опо-томо-нуси, дальнего предка Мива-но кими, и Нагавоти, дальнего предка Ямато-но атапи, и поручил им спросить Амэ-но пипоко: «Ты кто будешь? Из какой ты страны?» Амэ-но пипоко ответил: «Я, недостойный, сын вана страны Силла. Прослышал я, что в стране Японии есть государь-мудрец, поручил ему свою страну, и нижайше явился сюда». Вещи, которые он поднес, были: яшма с узкими листьями, яшма с высокими ногами, блистающая красная яшма, кинжал из Идуси, копье из Идуси, солнечное зеркало, медвежьи пимороки, меч Исана — всего восемь вещей.

Тогда [государь] рек Амэ-но пипоко повеление: «Село Сисапа в стране Парима и село Идэса на острове Апади, в обоих этих местах ты можешь пребывать», — так рек. Амэ-но пипоко ответил: «Если будет на то Небесная милость, и если позволено будет мне, недостойному, высказать свои желания, то хотелось бы мне самому обойти все страны и выбрать место себе по сердцу».

Разрешил ему государь. И тогда Амэ-но пипоко поднялся к истокам реки Уди-капа, пришел в деревню Ана-но мура на севере страны Апуми-но куни и некоторое время там пожил. Потом покинул Апуми, прошел страну Вакаса-но куни, пришел в страну Тадима-но куни и там выбрал себе место для жилья. Гончары, что живут в селенье Кагами-мура страны Апуми, в долине, — подданные Амэ-но пипоко.

Вот, Амэ-но пипоко женился на Матаво, дочери Путо-мими, человека из Идуси в стране Тадима. У них родился сын Тадима-моросуку. У Моросуку родился сын Тадима-пинараки. У Пинараки родился сын Киё-пико. У Киё-пико родился сын Тадима-мори.

3. Заговор принца Сапо-бико.

Осенью 4-го года, в день Цутиноэ-но сэру 9-го месяца, когда новолуние пришлось на день Хиноэ-но ину, Сапо-бико, старший брат государыни по матери, замыслил заговор, желая покуситься на государев род. Улучил он момент, когда государыня отдыхала дома, и сказал ей: «Кто тебе дороже — старший брат или супруг?» Не зная, почему он задал такой вопрос, государыня ответила: «Старший брат мне дороже», — так сказала. Тогда он обратился к государыне с такими словами: «Если ты нужна кому-то из-за красоты твоего лица, то когда красота увянет, то и привязанность кончится[428]. Сейчас в Поднебесной много красавиц. Все они наперебой оспаривают внимание государя. Можешь ли ты вечно рассчитывать на свою красоту? Поэтому прощу тебя, пусть наследные деяния впредь перейдут ко мне. И если мы вдвоем будем освещать Поднебесную и надзирать за ней, высоко подушки вознеся[429] [и пребывая в безопасности], то и сто лет перешагнем. Так ведь будет лучше, правда ведь? Поэтому прощу тебя, соизволь ради меня убить государя».

И он вынул кинжал, который привязывался тесемками к поясу, и вручил государыне со словами: «Скрой этот кинжал в одежде, подкарауль, когда государь будет спать, и убей его, поразив в шею», — так сказал.

Государыня вострепетала, не зная, как теперь быть. Старший брат был преисполнен такой решимости, что отговорить его не стоило и пытаться. Вот, приняла она кинжал, и так как спрятать его было некуда, она скрыла его в одежде. Верно, все же собиралась она разубедить старшего брата?

Зимой 5-го года, в день новолуния Цутиното-но у 10-го месяца государь отправился в Кумэ и пребывал во дворце Такамия. И вот как-то прилег он днем подремать, положив голову на колени государыни. До того времени у государыни не было случая исполнить задуманное, а тут ей пришло в голову, что вот как раз представилась возможность последовать замыслу старшего брата. Но покатились из ее глаз слезы и упали на лицо государя. Проснулся он и говорит государыне: «Приснился мне нынче сон, будто вкруг моей шеи обвилась маленькая, словно парчовая, змейка. А еще со стороны Сапо надвинулась буря и ливнем залила мне лицо. Что за знак сей сон несет?»

Государыня поняла, что отпираться бесполезно, распростерлась ниц в трепете и говорит: «Не смогла я, недостойная, воспротивиться воле старшего брата. Но пренебречь связью с государем тоже не могу. Если скажу всю правду, навлеку погибель на старшего брата. Если не скажу, [страна] храмов земли и зерна накренится. Поэтому переживаю я то страх, то горе. Падаю ли ниц на землю, смотрю ли вверх, непрестанно подавляю рыдания, иду ли вперед или назад, — плачу кровавыми слезами. Днем и ночью в тревоге, но не к кому мне воззвать. И вот сегодня государь уснул, положив голову мне на колени. Подумала я, недостойная, — если бы мой рассудок помутился, и я собралась бы выполнить волю брата, то сейчас, верно, можно было бы сделать это без всякого труда… Только мне это в голову пришло, как слезы сами собой покатились. Подняла я рукав, чтобы слезы утереть, но обильны они были, и с рукава на лицо государю скатились. Вот что нынешний сон означает. Маленькая, словно с парчовым узором змейка, — это кинжал, что у меня на хранении. А буря с дождем — это мои слезы», — так сказала.

Когда она договорила, молвил государь: «Ты ни в чем не виновата», — так сказал.

Поднял он воинов из окрестных угодий и отдал повеление Ятуната, Дальнему предку Камитукэ-но кими, убить принца Сапо-бико. А Сапо-бико в это время войско собрал, сгреб рисовые стебли и сделал из них засаду. Разрушить ее было невозможно. Она называлась Инаки — Рисовая Крепость.

Новый месяц наступил — а он все не сдавался. Тогда государыня, печалясь, молвила: «Хоть я и государева супруга, но как же я смогу править Поднебесной, если из-за меня погибнет господин — мой старший брат?» — так сказала и, взяв на руки сына, принца Помуту-вакэ-но микото, вошла в засаду брата[430].

Тогда государь собрал еще больше солдат, окружил со всех сторон засаду и сказал, обращаясь к тем, кто там внутри: «Немедленно верните государыню и принца!» Однако никто [из засады] не вышел. Тогда военачальник Ятуната высек огонь и поджег засаду. Тут государыня передала принца через верх засады в руки [посланцев государя] и стала просить прощения у государя так: «Я, недостойная, убежала в засаду брата потому, что надеялась — может, государь простит его ради своей недостойной служанки и дитяти. Однако прощения он не получил. Так поняла я, что виновата. Теперь мне, верно, свяжут руки сзади, [чтобы убить меня]. Остается мне только самой повеситься. Но хоть я и погибну, не забуду своей связи с тобой, государь, и твоей милости. Прошу тебя, вручи дворец, который я занимала, хорошей супруге. В стране Танипа есть пять женщин. Все они помыслами чисты. Это дочери владетеля Мити-но уси в Танипа.

Он внук Вака-ямато-нэко-опо-биби-но сумэра-микото, владетеля Мити-нуси, сын принца Пико-имасу. В одном [толковании] сказано: он внук принца Пико-ю-мусуми-но мико.

Возьми их во дворец, и так будет восполнено число дворцов для государевых жен», — сказала она.

Государь ее послушался. Тут огонь разгорелся, засада развалилась, и все воины пустились в бегство. А Сапо-бико и его младшая сестра погибли.

Государь же похвалил военачальника Ятуната за преданность и присвоил ему имя Ямато-пимука-такэ-пимука-пико-ятуната.

4. Состязание Тагима-но Кувэбая и Номи-но Сукунэ. Новые супруги государя.

Осенью 7-го года, в день Киното-но и 7-го месяца, когда новолуние пришлось на день Цутиното-но ми, приближенные донесли государю: «В селении Тагима есть доблестный муж. Зовут его Тагима-но Кувэбая. Он очень силен и способен [руками] ломать рога и выпрямлять крюки. И похваляется людям так: „Во всех четырех сторонах света поищи — нет никого, кто мог бы со мной сравниться. Вот бы повстречать такого силача, чтобы помериться с ним силами — не на жизнь, а на смерть“».

Услышав это, государь повелел сановникам: «Узнал я, что Тагима-но Кувэбая — силач из силачей в Поднебесной. Нет ли все же кого-нибудь, чтобы с ним силами потягаться?»

Один придворный на это говорит: «Довелось мне слышать, что в стране Идумо есть доблестный муж. Зовут его Номи-но сукунэ[431]. Может, попробовать призвать его для схватки с Тагима-но Кувэбая?»

В тот же день послали Нагавоти, предка Ямато-но атапи, за Номи-но сукунэ. Вот, добрался Номи-но сукунэ из Идумо [в Ямато], и стали Тагима-но Кувэбая и Номи-но сукунэ силой меряться. Встали они друг напротив друга, и каждый ногой противника пнул. И Номи-но сукунэ сломал ребро Тагима-но Кувэбая, а потом ногой сломал [яп. вори] ему [кости] поясницы [яп. коси] и так убил его[432].

Тогда лишили Тагима-но Кувэбая его владений и отдали их Номи-но сукунэ. Поэтому в этом селе есть поле Коси-ворэ-та. А Номи-но сукунэ остался [при государе] и служил ему.

Весной 15-го года, в день Киноэ-но нэ 2-го месяца, когда новолуние пришлось на день Киното-но у, были вызваны и помещены во дворец пять девушек из Танипа. Первую звали Пибасу-пимэ, вторую — Нубатани-ири-бимэ, третью — Матоно-бимэ, четвертую — Азамини-ири-бимэ, пятую — Такано-пимэ.

Осенью, в день новолуния Мидзуноэ-но ума 8-го месяца, Пибасу-пимэ-но микото сделали государыней, а трех ее младших сестер — супругами государя. И только уродливую Такано-пимэ государь распорядился отправить обратно. Устыдилась она, что ее отослали, и, добравшись до Кадуно, выпала [яп. оти] из паланкина и умерла[433]. Потому это место называют Оти-куни. Сейчас называют Ото-куни, но это неправильно.

Государыня Пибасу-пимэ родила троих детей мужского пола и двоих детей женского. Первого зовут Инисики-ири-бико-но микото, второго — Опо-тараси-пико-но микото, третью — Опо-накату-пимэ-но микото, четвертую — Ямато-пимэ-но микото, пятого — Вака-кини-ири-бико-но микото. Супруга Нубатани-ири-бимэ родила Нутэси-вакэ-но микото и Ика-тараси-пимэ-но микото. Еще одна супруга, Азамини-ири-бимэ, родила Икэ-пая-вакэ-но микото и Вака-асату-пимэ-но микото.

5. Помуту-вакэ-но мико.

Осенью 23-го года, в день Хиното-но у 9-го месяца, когда новолуние пришлось на день Хиноэ-но тора, вельможам и сановникам было отдано государево повеление: «Принцу Помуту-вакэ-но мико от рождения исполнилось уже тридцать лет, и борода у него отросла на восемь кулаков в длину, но он все еще плачет, как малый ребенок. И почему он ни разу ни слова не скажет? Хочу я поговорить с придворными, за него отвечающими», — так рек.

Зимой, в день Мидзуноэ-но сару 10-го месяца, когда новолуние пришлось на день Киното-но уси, государь стоял перед своим великим дворцом, а Помуту-вакэ-но мико ему прислуживал. В это время пролетел в небе поющий лебедь. Принц посмотрел вверх, заметил лебедя и рек: «Что это такое?»

Увидел государь, что принц, глядя на лебедя, заговорил, обрадовался и отдал приближенным приказ: «Пошлите кого-нибудь, чтобы эту птицу поймали!» Тогда Амэ-но юка-патана, предок Тотори-но миятуко, сказал: «Я, недостойный, непременно ее поймаю».

И государь дал ему повеление: «Если ты поймаешь эту птицу, я тебя щедро награжу».

Вот, Амэ-но юка-патана, приметивший, куда полетел лебедь, отправился ему вдогонку, добрался до Идумо и там поймал птицу. А еще говорят, что ему удалось поймать ее в Тагима.

В день Киното-но хицудзи 11-го месяца, когда новолуние пришлось на день Киноэ-но хицудзи, Амэ-но юка-патана поднес лебедя государю. Помуту-вакэ-но мико начал забавляться с этим лебедем и в конце концов смог говорить[434].

Поэтому Амэ-но юка-патана получил щедрую награду, ему был пожалован род, и он стал называться Тотори-но миятуко. Кроме того, были учреждены [ремесленные роды-корпорации] Тотори-бэ, птицеловов, Торикапи-бэ, птицеводов, и Помуту-бэ.

6. Учреждение ритуалов в Исэ. Меч и копье Идумо.

Весной 25-го года, в день Киноэ-но нэ 2-го месяца, когда новолуние пришлось на день Хиното-но ми, [государь] отдал высочайшее повеление пятерым великим вельможам: Такэнуна-капа-вакэ, дальнему предку Апэ-но оми, Пико-куни-буку, дальнему предку Вани-но оми, Опо-касима, дальнему предку Накатоми-но мурази, Товоти-нэ, дальнему предку Моно-но бэ-но мурази и Такэпи, дальнему предку Опо-томо-но мурази, — рекши так: «Государь, мой предшественник, Небесный повелитель Мимаки-ири-бико-инивэ-но сумэра-микото, в своих деяниях был умен и мудр. Был он одарен талантами, всеведущ, себя всегда умалял, всегда стремился к чистоте сердца, замыслы строил осмотрительно, почитал богов Неба, богов Земли, обуздывал свои желания [ради народа], и каждый день во всем был умерен и сдержан[435].Благодаря этому народ жил в достатке и довольстве, и Поднебесная пребывала в спокойствии. Теперь наступил век моего правления, так могу ли я пренебрегать ритуалами в честь богов Неба, богов Земли?»

В день Хиноэ-но сару 3-го месяца, когда новолуние пришлось на день Хиното-но и, Великую богиню Аматэрасу-опомиками отделили от Тоё-суки-ири-бимэ-но микото и передали Ямато-пимэ-но микото.

Тогда Ямато-пимэ-но микото, в поисках места, где можно было бы успокоить [душу] Великой богини, дошла до Сасапата в Уда, потом, повернув обратно, вошла в страну Апуми-но куни, потом направилась на восток, в Мино, и дошла до страны Исэ-но куни.

И тут Аматэрасу-опомиками рекла наставление Ямато-пимэ-но микото: «Эта страна Исэ, где дует ветер богов, — страна, куда возвращаются волны из Токоё, Вечной страны, тяжелые волны. Страна отдаленная [от Ямато] и прекрасная. Здесь я желаю пребывать».

Тогда, в соответствии с наставлением богини, воздвигли ей кумирню в Исэ, а священную принцессу-жрицу поместили в верховьях реки Исузу-но капа. Эту [обитель жрицы для очистительных ритуалов] именуют дворцом Исо-но мия. Так что это первое место, куда Аматэрасу-опомиками спустилась с Неба[436].

В одном [толковании] сказано: государь приказал Ямато-пимэ-но микото стать посохом богини Аматэрасу-опомиками, и поднес ее богине. И Ямато-пимэ-но микото упокоила [душу] богини в Сики, под священным дубом[437], и там ей служила. Однако потом, в соответствии с наставлением богини, зимой года Хиното-но ми, в день Киноэ-но нэ 10-го месяца, она перебралась во дворец Ватарапи-но мия[438] в стране Исэ. В то время Ямато-но опо-ками, Великий бог Ямато, вселившись в Опо-минакути-но сукунэ, такое наставление дал: «Во времена Великого Начала[439] такое было дано поручение: „Пусть Великая богиня Аматэрасу-опо-ками правит Равниной Неба. А великий царственный внук пусть правит восемью десятками духов-богов в Срединной Стране Тростниковых Равнин. Я же самолично буду править всеми приказами великой земли“»[440]. Эти слова уже осуществились. Однако же прежний государь, Мимаки-но сумэра-микото, хоть и творил обряды в честь богов Неба, богов Земли, но не доискивался в подробностях до их корней, соизволив остановиться на ветвях и листьях. Потому жизнь того государя была краткой. Если же ты, внук царственный, сожалеешь о том, чего не сделал прежний государь, и будешь совершать обряды в благоговении, то твоя жизнь продлится долго, «Поднебесная будет пребывать в великом покое». Услышал государь эти слова и повелел Кука-нуси, распорядителю обряда «кука»[441], предку Накатоми-но мурази, погадать, кого назначить для отправления обрядов в честь Великого бога Ямато. В гадании открылось, что [надо назначить] Нунаки-вака-пимэ-но микото[442].

Было тогда отдано высочайшее повеление: селение Анаси-но мура стало землей, [составляющей собственность храма] бога, а славить его было назначено на склоне Нагавока, в Опоти. Однако в то время Нунаки-вака-пимэ-но микото уже высохла и ослабла телом и совершать службы не могла. Поэтому отправлять обряды было высочайшим повелением назначено Нагавоти-сукунэ, дальнему предку Ямато-но атапи.

Осенью 26-го года, в день Каноэ-но тацу 8-го месяца, когда новолуние пришлось на день Цутиноэ-но тора, государь повелел Товотинэ-но опо-мурази из рода Моно-но бэ: «Мы часто направляем гонцов в страну Идумо-но куни и поручаем им разузнать про божественные сокровища[443] этой страны, однако толком еще никто нам ничего не доложил. Отправляйся-ка ты сам в Идумо и толком все узнай».

Вот, Товотинэ-но опо-мурази узнал все подробно про божественные сокровища и доложил государю. Тогда государь назначил его ведать божественными сокровищами.

Осенью 27-го года, в день Цутиното-но у 8-го месяца, когда новолуние пришлось на день Мидэуното-но тори, управе по ритуалам[444] было отдано распоряжение гадать — надо ли подносить оружие как приношение богам, и вышло, что это будет благоприятно. Тогда в храмы всех богов поместили луки, стрелы и мечи. Затем было приказано заново определить земли и дворы, [составляющие собственность храмов] богов, и, назначив время, совершать обряды. Так что [обычай] подносить оружие богам Неба, богам Земли впервые возник в это время.

В тот год амбары находились в селении Кумэ-но мура.

7. Отмена обычая «смерти вослед». Происхождение глиняных фигурок панива (совр. ханива).

Зимой 28-го года, в день Каноэ-но ума 10-го месяца, когда новолуние пришлось на день Хиноэ-но тора, скончался единоутробный младший брат государя Ямато-пико-но микото.

В день Хиното-но тори 11-го месяца, когда новолуние пришлось на день Хиноэ-но сару, Ямато-пико-но микото был похоронен на склоне Мусано-ту-кисака. Тогда же собрали его приближенных и похоронили их стоймя заживо как ограду вокруг гробницы. В течение нескольких дней они еще были живы и днем и ночью стонали и рыдали. Потом к ним пришла смерть, и [их тела] начали гнить, и тогда собаки и вороны стали их терзать.

Государь, слыша их стоны, изволил скорбеть в сердце своем. И повелел вельможам: «Очень тяжело это, когда живые следуют за мертвым из преданности ему. Хоть этот обычай идет из старины, но если он нехорош, зачем же его придерживаться? Отныне мы думаем его пресечь»[445], — так рек.

Весной 30-го года, в день Киноэ-но нэ 1-го месяца, когда новолуние пришлось на день Цутиното-но хицудзи, государь повелел Инисики-но микото и Опо-тараси-пико-но микото: «Пусть каждый из вас скажет свое желание». Старший принц сказал: «Я хочу получить лук и стрелы». Принц-младший брат сказал: «Я хочу наследовать государю».

Тогда государь повеление рек: «Пусть будет по вашему желанию». И он пожаловал Инисики-но микото лук и стрелы, а Опо-тараси-мико-но микото повеление рек: «Ты непременно станешь моим наследником»[446].

Весной 32-го года, в день Цутиното-но у 7-го месяца, когда новолуние пришлось на день Киноэ-но ину, скончалась супруга государя, Пибасу-пимэ-но микото.

(В одном [толковании] сказано: это была Пибасу-нэ-но микото.)

Пока собирались ее похоронить, прошло несколько дней. И государь рек вельможным сановникам: «Я уже и раньше понял, что путь следования [живых] за мертвыми нехорош. Как же нам поступить теперь, чтобы [отправить государыню] идти [по ее дороге]?» Тогда Номи-но сукунэ выступил вперед и сказал: «И впрямь нехорошо хоронить живых стоймя вокруг государевых гробниц. Стоит ли передавать [такой обычай] последующим поколениям? Задумал я дать одно поручение [своим слугам], позволь [мне поступить по моему замыслу]», — так сказал.

И вот, послал он гонцов, те скликали сотню людей из рода Пани-бэ, гончаров, из Идумо[447], и сам он ими распоряжался. Взял глину и сделал множество фигурок в виде людей и лошадей и поднес их государю, говоря: «Отныне вместо живых людей этих глиняных можно ставить вокруг гробниц, и такой закон передать последующим поколениям». Государь был весьма обрадован и сказал Номи-но сукунэ: «Твой замысел и впрямь пришелся мне по сердцу».

Стало быть, впервые такие фигурки из глины [яп. пани] были поставлены [яп. татэ] вокруг гробницы Пибасу-пимэ-но микото. Поэтому эти вещи из глины называют панива, «глиняное кольцо». А еще называют татэмоно, «стоящие вещи»[448].

И вот, государь огласил повеление: «Отныне и впредь вокруг гробницы непременно ставить такие фигурки. Людей не губить».

Государь много хвалил радение Номи-но сукунэ и пожаловал ему место, где формуют глину, и назначил его главой управы по гончарным Делам. Поэтому прежнее имя его рода было изменено на Пази-но оми. Отсюда произошло это обыкновение — что люди Пази-но мурази ведают захоронениями государей. А поименованный Номи-но сукунэ — первопредок Пази-но мурази.

Весной 34-го года, в день Хиноэ-но тора 3-го месяца, когда новолуние пришлось на день Киното-но уси, государь изволил отправиться в Ямасиро. И приближенные тогда сказали ему: «В этой стране живет девушка, прекрасная собой. Зовут ее Канипата-тобэ. И облик ее, и стать хороши. Это дочь Ямасиро-опо-куни-но пути».

Взял тогда государь копье и такую принес клятву-обет укэпи: «Если суждено мне встретиться с той девушкой, то пусть явится чудесный знак по дороге», — так сказал.

Вот, достиг он до места, где был поставлен временный дворец на случай государева путешествия, и в это время в реке показалась большая черепаха. Поднял государь копье, чтобы пронзить черепаху, а она вдруг превратилась в белый камень.

Сказали тогда приближенные: «Думается, что это беспременно и есть чудесный знак».

Взял он Канипата-тобэ в жены и поселил в заднем дворце. Она родила Ипа-туку-вакэ-но микото. Это — первопредок Миво-но кими.

А до этого он взял в жены Карипата-тобэ из Ямасиро, и она родила троих сыновей. Первого зовут Опо-ти-вакэ-но микото, второго — Ика-тараси-пико-но микото, третьего — Итакэру-вакэ-но микото. Итакэру-вакэ-но микото — первопредок Исида-но кими.

Осенью, в 9-м месяце 33-го года Инисики-но микото был послан [государем] в страну Капути-но куни с повелением вырыть там пруды Такаси-но икэ и Тину-но икэ.

Зимой, в 10-м месяце государь повелел вырыть пруды Саки-но икэ и Томи-но икэ в Ямато.

В тот год всем странам [провинциям] было велено рыть пруды и оросительные каналы, числом в восемь сотен, Поскольку [важнейшим] деянием было возделывание земли. И благодаря этому крестьяне богатели, а Поднебесная пребывала в великом покое.

Весной 37-го года, в день новолуния Цутиноэ-но тора 1-го месяца Опо-тараси-пико-но микото был провозглашен наследным принцем.

8. Храм Исо-но ками и божественные сокровища.

Зимой, в 10-м месяце 39-го года Инисики-но микото, пребывая во дворце Удо-но капаками-но мия, что в Тину, изволил изготовить тысячу мечей. Их именуют мечами Капаками-но томо. Еще одно имя — Ака-пада-га-томо. Они были помещены в кладовой храма Исо-но нами. После этого Инисики-но микото высочайшим повелением был назначен ведать божественными сокровищами храма Исо-но ками[449].

В одном [толковании] сказано: принц Инисики-но мико, пребывая в Удо-но капаками в Тину, призвал кузнеца по имени Канути и повелел ему сделать тысячу больших мечей. И тогда принцу Инисики-но мико было пожаловано десять родов-корпораций: Татэнупи-бэ, изготовителей щитов; Ситори-бэ, изготовителей узорных тканей; Каму-югэ-бэ, изготовителей луков [для подношений] богам; Каму-я-паки-бэ, изготовителей стрел [для подношений] богам; Опо-анаси-бэ, Пату-каси-бэ, Тама-сури-бэ, яшмоделов; Каму-осака-бэ, стражей оружейных складов; Пи-оки-бэ, Тати-паки-бэ. Тысяча этих больших мечей была помещена на хранение в деревню Осака-но мура, но впоследствии была перенесена в храм Исо-но ками.

И бог попросил тогда: «Назначьте ведать [этой кладовой человека] из рода Касуга-но оми, по имени Итикапа». И вот, отдал государь повеление, и Итикапа стал ведать [этой кладовой]. Он — первопредок Моно-но бэ-но обито.

Весной 87-го года, в день Каното-но у 2-го месяца, когда новолуние пришлось на день Хиното-но и, Инисики-но микото сказал своей младшей сестре, Опо-нака-ту-пимэ: «Я уже состарился. Не под силу мне ведать божественными сокровищами. Отныне ты должна стать их хозяйкой». Говорит тогда Опо-нака-ту-пимэ: «Я ведь женщина, и руки мои слабы. Смогу ли часто подниматься в Небесную кладовую богов?» Сказал на это Инисики-но микото: «Хотя кладовая богов высока, но я построю для кладовой богов лестницу[450]. Уж тогда, верно, не будет это в тягость?»

Отсюда и произошла пословица: «Была бы лестница, тогда и до кладовой богов поднимешься».

Однако в конце концов Опо-нака-пимэ передала свою должность Товотинэ-но опо-мурази из рода Моно-но бэ, чтобы он надзирал за кладовой. Отсюда и пошло такое обыкновение — люди Моно-но бэ-но мурази ведают божественными сокровищами в храме Исо-но ками[451].

В древности, в стране Танипа-но куни, в селении Купата-но мура, жил человек. Звали его Микасо. И вот, этот Микасо держал в своем Доме собаку. Имя ее было Аюки. Эта собака загрызла до смерти [дикого] горного зверя, называемого музина[452]. А внутри этого зверя нашли ожерелье магатама из изогнутой яшмы в восемь мер. И поднесли государю. Сейчас эта яшма находится в храме Исо-но ками.

9. Ама-но пипоко и божественные сокровища.

Осенью 88-го года, в день Цутиноэ-но ума 7-го месяца, когда новолуние пришлось на день Цутиното-но тора, государь рек повеление Придворным сановникам: «Слышал я, что те сокровища, которые принес с собой сын вана страны Силла, Амэ-но пипоко, когда впервые прибыл сюда, сейчас хранятся в Тадима. Их изначально почитали люди той страны [Тадима], и вот они стали божественными сокровищами. Я хочу их увидеть», — так рек. В тот же день послали гонца — приказал государь Киё-пико, правнуку Амэ-но пипоко, отправиться за сокровищами. В согласии с государевым повелением, Киё-пико собственноручно доставил государю божественные сокровища. Были там: одна яшма с толстыми крыльями, одна яшма с высокими ногами, одна блистающая красная яшма, одно солнечное зеркало и одни медвежьи пимороки. И еще был один кинжал. Имя его было Идуси[453]. И Киё-пико внезапно решил не отдавать его государю, а спрятал его под одеждой, привязав к поясу.

Государь же, не зная, что Киё-пико хочет скрыть от него кинжал, решил вознаградить его и принес ему домой рисового вина. Киё-пико как раз в это время вынул клинок из-под пол одежды, и все тут открылось. Государь увидел и сам спросил Киё-пико: «Что это за клинок ты достал из-под одежды?» Киё-пико, поняв, что скрыть кинжал уже не удастся, признался: «Одно из сокровищ, что я тебе поднес». Сказал тогда государь Киё-пико: «Возможно ли, чтобы это божественное сокровище было от прочих отделено?» И Киё-пико вручил кинжал государю.

Все [сокровища] были помещены в священной кладовой[454]. Однако потом открыли ее — смотрят, а кинжал сам по себе куда-то исчез.

Вот, спрашивает государь Киё-пико: «Тот кинжал, что ты поднес, куда-то исчез. Не в твой ли дом он перебрался?» Киё-пико отвечает: «Вчера вечером этот кинжал сам по себе очутился в доме твоего недостойного слуги. Однако утром он пропал».

Государь был поражен [сим чудом] и более поисков не предпринимал.

А потом этот кинжал Идуси каким-то образом достиг острова Апади-но сима[455]. Островные жители сочли его богом и воздвигли для этого кинжала кумирню. Там его теперь и славят.

В древности был один человек. Он приплыл в страну Тадима-но куни на лодке. Спросили его: «Из какой ты страны будешь?» Он в ответ: «Я — сын вана страны Силла, зовусь Амэ-но пипоко». Вот, поселился он в стране Тадима, взял в жены Матаново, дочь Саки-ту-мими из той страны (в одном [толковании] сказано: его звали Саки-ту-ми, а еще в одном [толковании] сказано: его звали Путо-мими), и был рожден Тадима Моросукэ. Это — дед Киё-пико.

10. Тадима-мори и вечнозеленый плод.

Весной 90-го года, в день новолуния Каноэ-но нэ 2-го месяца государь отдал повеление Тадима-мори отправиться в Вечную страну Токоё-но куни искать плоды вечнозеленого благоухающего древа. Теперь это [дерево] зовется померанец Татибана.

Осенью 99-го года, в день новолуния Цутиноэ-но ума 2-го месяца государь скончался во дворце Матимуку-но мия. Было ему тогда 140 лет.

Зимой, в день Мидзуноэ-но нэ 12-го месяца, когда новолуние пришлось на день Мидзуното-но у, он был похоронен в гробнице в Пусими, в Сугапара.

На следующий год, весной, в день Мидзуноэ-но ума 3-го месяца, когда новолуние пришлось на день Каното-но хицудзи, Тадима-мори прибыл из страны Токоё. Привез он плоды вечнозеленого благоухающего древа — восемь шестов, восемь связок [вместе с листьями].

Вот, загоревал, заплакал Тадима-мори: «Получив от Небесного двора повеление, отправился я в чужедальние края, тысячу ри по волнам ступая, через Слабые Воды [кит. Жо Шуй] переправился. Вечная страна Токоё есть сокровенная страна богов-бессмертных, не всякий может ее достигнуть. Пока я добирался туда и возвращался обратно, десять лет сами собой протекли. И не думалось, что сумею я преодолеть эти грозные волны, и когда-нибудь буду возвращаться назад. Однако же благодаря священным душам государей-мудрецов посчастливилось мне вернуться. Но государь уже скончался, и не могу я дать ему ответ. Хоть я, слуга недостойный, остался жив, но на что мне ныне [моя жизнь]?»[456] — так сказал.

Отправился он к гробнице государя, рыдал и стонал, и сам по себе умер. Узнав об этом, все придворные проливали слезы.

Тадима-мори — первопредок Миякэ-но мурази.

Конец шестого свитка.

Свиток VII

Государь Кэйко:

Государь Сайму

Небесный повелитель Опо-тараси-пико-осиро-вакэ-но сумэра-микото

Государь Кэйко:

1. Вступление на престол и назначение супруг.

Небесный повелитель Опо-тараси-пико-осиро-вакэ-но сумэра-микото[457] был третьим сыном государя Икумэ-ири-бико-исати-но сумэра-микото. Его мать-государыня звалась Пибасу-пимэ-но микото и была дочерью Танипа-но митинуси-но опо-кими. На 37-м году правления государя Икумэ-ири-бико-исати-но сумэра-микото он был провозглашен наследным принцем.

Ему тогда был 21 год.

Весной, во 2-м месяце 99-го года государь Икумэ-ири-бико-исати-но сумэра-микото скончался.

Осенью начального года [правления нового государя], в день Цутиното-но у 7-го месяца, когда новолуние пришлось на день Цутиното-но ми, наследный принц вступил на престол. И переменил поэтому название года на «первоначальный». То был год Каното-но хицудзи Великого цикла[458].

Весной 2-го года, в день Цутиноэ-но тацу 3-го месяца, когда новолуние пришлось на день Хиноэ-но тора, супругой государя была провозглашена Инаби-но опо-иратумэ из Парима.

В одном [толковании] сказано: ее звали Инаби-но ваки-иратумэ.

Супруга родила двоих сыновей. Первого звали Опо-усу-но мико, второго — Во-усу-но мико[459].

В одном (толковании] сказано: супруга родила троих сыновей. Третьего из них звали Вака-ямато-нэко-но мико[460].

Эти Опо-усу-но мико и Во-усу-но мико родились в один день, из одной плаценты и были близнецами. Государь счел это странным и соизволил испустить крик в ступу [яп. усу][461]. Поэтому этих двоих принцев так и назвали Опо-усу и Во-усу — Большая Ступа и Малая Ступа. Еще одно имя этого Во-усу-но микото — Ямато-вогуна[462], а еще — Ямато-такэру-но микото[463].

С малых лет он замышлял ратные подвиги и, когда стал взрослым, то был громаден; рост его был в 1 дзё, силен он был необычайно и мог поднять трехногий чан.

Весной 3-го года, в день новолуния Каноэ-но ума 2-го месяца государь изволил отправиться в Ки-но куни и гадал, надо ли совершить обряды в честь всех богов Неба, всех богов Земли, и вышло, что это неблагоприятно. Тогда он отменил свое путешествие и послал совершать обряды Януси-осиво-такэво-кокоро-но микото.

В одном [толковании] сказано: его звали Такэви-кокоро.

Вот, вышел в путь Януси-осиво-такэво-кокоро-но микото, прибыл в Касипара, в Аби, и стал совершать там обряды богам. Он прожил там девять лет, взял в жены Кагэ-пимэ, дочь Уди-пико, дальнего предка Ки-но атапи, и родился у них Такэути-но сукунэ[464].

2. Другие государыни и восемьдесят принцев и принцесс.

Весной 4-го года, в день Киноэ-но нэ 2-го месяца, когда новолуние пришлось на день Киноэ-но тора, государь соизволил отправиться в Мино. Приближенные сказали ему: «В той стране живет одна девушка. Зовут ее Ото-пимэ. Собой как никто пригожа. Она — дочь Ясака-но ири-бико-но мико».

Решил государь взять ее в жены и отправился в дом Ото-пимэ. А Ото-пимэ, прослышав о государевом выезде, спряталась в бамбуковых зарослях. Тогда государь, желая, чтобы она пришла, поселился во Дворце Кукури-но мия. Он пустил плавать в пруду карпа и утром и вечером смотрел на него и забавлялся. Ото-пимэ захотела посмотреть на резвящегося карпа, прокралась потихоньку поближе и стала смотреть на пруд. Государь тут же удержал ее и призвал к себе.

Подумала тогда Ото-пимэ: «Путь мужа и жены — установление, принятое и в давние времена, и сейчас. Однако мне он не подходит». И сказала государю: «Нет у меня, недостойной, желания идти путем плотских сношений. Сейчас я не могла противиться воле государевой и пробыла недолго за пологом. Однако сердце мое тому не радо, да и внешностью я дурна. Долго служить при дворе не гожусь. А есть у меня, недостойной, старшая сестра. Зовется Ясака-но ири-бимэ. И лицом, и статью хороша, и устремления души самые чистые. Возьми ее в свой задний дворец».

Послушал ее государь. Призвал он Ясака-ири-бимэ и взял ее в супруги. Она родила семь мальчиков и пять девочек. Первого звали Вака-тараси-пико-но сумэра-микото, второго — Ипоки-ири-бико-но мико, третьего — Оси-но вакэ-но мико, четвертого — Вака-ямато-нэко-но мико, пятого — Опо-су-вакэ-но мико, шестую — Нуноси-но пимэ-мико, седьмую — Нунаки-но пимэ-мико, восьмую — Ипоки-ири-бимэ-но пимэ-мико, девятую — Каго-ёри-пимэ-но пимэ-мико, десятого — Исаки-ири-бико-но мико, одиннадцатого — Киби-но э-пико-но мико, двенадцатую — Такаки-ири-бимэ-но пимэ-мико, тринадцатую — Ото-пимэ-но пимэ-мико[465].

Еще одна супруга[466], Мидупа-но иратумэ, младшая сестра Миво-но уди-но ипаки-вакэ, родила Ипоно-но пимэ-мико.

Еще одна супруга, Икапа-пимэ, родила Каму-куси-но мико и Инасэ-ири-бико-но мико. Этот старший, Каму-куси-но мико, — первопредок Кинуки-но куни-но миятуко. Младший, Инасэ-ири-бико-но мико, — первопредок Парима-но вакэ.

Следующая супруга, Таката-пимэ, дочь Когото из рода Апэ, родила Такэ-куни-кори-вакэ-но мико. Это — первопредок Мимура-но вакэ в стране Иё.

Следующая супруга, Каминага-опотанэ из Пимука, родила Пимука-но соту-пико-но мико. Это первопредок Аму-но кими.

Следующая супруга, Соно-такэ-пимэ, родила Куни-ти-вакэ-но мико, Куни-со-вакэ-но мико и Тоё-то-вакэ-но мико.

В одном [толковании] сказано: [Куни-со-вакэ-но мико] звали Мия-ти-вакэ-но мико.

Старший, Куни-ти-вакэ-но мико, первопредок Минума-но вакэ. Младший, Тоё-то-вакэ-но мико, первопредок Пи-но куни-но вакэ.

Если посчитать всех вместе, то сыновей и дочерей у этого государя будет восемьдесят. Вот, за исключением Ямато-такэру но микото, Вака-тараси-пико-но сумэра-микото и Ипоки-ири-бико-но мико, остальные семьдесят с лишним получили [в удел] разные страны-провинции[467] и уезды, и государь распорядился, чтобы они туда отправились. Так что, те, кто теперь в разных уездах и провинциях именуется [титулом] вакэ, — это потомки тех отделившихся [вакэ] принцев и принцесс.

В том месяце государь узнал, что дочери Каму-понэ, куни-но миятуко страны Мино, старшая по имени Э-топо-ко и младшая по имени Ото-топо-ко, обе собой очень хороши, и послал туда Опо-усу-но микото, чтобы он посмотрел, каковы эти девушки лицом и обликом.

А Опо-усу-но микото тайно [сам] начал наведываться к обеим и вестей государю никаких не посылал. Рассердился тогда государь на Опо-усу-но микото.

Зимой, в день новолуния Каноэ-но тора 11-го месяца государь в паланкине возвратился из Мино и учредил столицу в Макимуку. Ее [обитель государя] именуют Пи-сиро-но мия.

3. Поход государя на запад и предложение Каму-натусо-пимэ.

Осенью, в 7-м месяце 12-го года обитатели Кумасо[468] восстали и перестали доставлять дань.

В день Цутиното-но тори 8-го месяца, когда новолуние пришлось на день Киното-но хицудзи, государь соизволил отправиться в Тукуси.

В день Цутиноэ-но тацу 9-го месяца, когда новолуние пришлось на день Киноэ-нэ, государь прибыл в Супа-но Саба. Посмотрев в южную сторону, он рек сановникам повеление: «В южной стороне поднимается множество дымков. Верно, там стоит враг».

Тогда там сделали привал и послали на разведку Такэ-мороки, предка Опо-но оми, Унатэ, предка Кунисаки-но оми и Натупана, предка Моно-но бэ-но кими.

А там была одна девушка по имени Каму-натусо-пимэ. Ее род был очень многочисленным, и она была главной предводительницей той страны. Узнав о том, что прибыли посланцы государя, она вырвала на горе Ситу-но яма дерево сакаки с корнями, к верхним ветвям прикрепила меч в восемь кулаков длиной, к средним ветвям — зеркало Ята-кагами, к нижним ветвям — яшмовое ожерелье восьми мер длиной[469]. Еще она восставила на носу своей ладьи белое знамя[470], пришла к государю и сказала так: «Прошу тебя, не воюй с нами. Среди моих сородичей никто тебе сопротивления не окажет. А за это мы тебе служить станем. Однако есть здесь еще и твои лютые враги. Одного их них зовут Панатари, он своевольно присвоил себе титул, в горах и долинах ему отозвались эхом, собрались люди и стоят теперь лагерем в Капаками, что в Уса. Второго зовут Мимитари, это жестокий разбойник, часто нападающий на мирных людей. Этот стоит в верховьях реки Микэ-но капа. Третьего зовут Асапаги, он тайком собрал сторонников и стоит в верховьях реки Такапа-но капа. Четвертого зовут Тутивори-вивори, он живет, скрываясь у верховий реки Мидори-но капа, по обрывам и кручам гор и рек, и грабит людей. Все те места, где стоят эти четверо, хорошо укреплены. Все они назначают в начальники людей из своего племени и все говорят: „Государеву приказу не последуем. Прошу тебя, напади на них внезапно. Не пропусти [время]“».

И тогда Такэ-но мороки со своими людьми сначала вызвал к себе сторонников Асапаги и пожаловал им красные одеяния, штаны пакама и разные диковины, а потом призвал троих еще не подчинившихся. Вот, собрали они свои шайки и пришли. Тут же всех их схватили и перебили.

А государь направился далее по дороге в Тукуси, прибыл в угодья Нагаво в стране Тоё-но мити-но кути[471], возвел временный дворец [яп. мия] и там остановился. Поэтому место это и назвали Мия.

4. Сражение с племенем тутикумо в стране Опокида.

Зимой, в 10-м месяце государь прибыл в страну Опокида-но куни. Места здесь были просторные [яп. опо], привольные и красивые. Поэтому и назвали их Опокида — Просторное Поле.

Прибыл государь в селение Паями-но мура, и была там одна женщина. Звали ее Паяту-пимэ[472]. Была она предводительницей в той местности. Узнав, что государь пожаловал в своем колесном паланкине, она сама вышла ему навстречу и сказала так: «В этой горе есть большая пещера. Называется она Нэзуми-но ипая, Мышиная Пещера. Там живут двое тутикумо[473]. Одного зовут Аво, Синий, другого — Сиро, Белый. Еще трое тутикумо есть в Нэгино, что в угодьях Напори, одного зовут Утисару, второго — Ята, третьего — Кунимаро. Все они от рождения очень сильны, и сородичи их многочисленны. Все они сказали: „Мы государю не подчинимся“. Если ты захочешь, чтоб тебе их привели насильно, они наверняка соберут воинов и окажут тебе сопротивление».

Государь крепко осердился и двигаться дальше не мог. Вот, остановился он в селении Кутами-но мура, возвел временный дворец и остановился там. Созвал приближенных и, поразмыслив, так им сказал. И так рек: «Сейчас мы двинем в бой много войск и нападем на тутикумо. Если они будут напуганы силой наших воинов и попрячутся в горах и лощинах, это принесет нам в будущем одни огорчения».

Вот, взял он камелии и сделал из них молоты, чтобы они могли послужить оружием. Отобрал самых отважных воинов, вручил им те молоты как оружие. И вот, прошли они горами, [дикие] травы [по пути] расчищая, напали на пещерных тутикумо, разбили их у верховьев реки Инаба-но капа и перебили все их войско. Хлынула кровь, и дошла [воинам] до колен. Потому люди того времени и назвали то место, где были сделаны молоты [яп. туги] из камелий [яп. тубаки], Тубакити. А место, где хлынула кровь [яп. ти], назвали Тида.

А когда было решено напасть на Утисару, то [войска] внезапно выступили и пошли по перевалу через гору Нэги-яма. Враги пускали в них сбоку стрелы с горы, [перерезая стрелами путь]. Стрелы летали перед воинами, подобно дождю. Тогда государь вернулся в Кипара и предпринял гадание в верховьях реки.

И вот, он выстроил войска и сначала напал на Ята в Нэгино и разбил его. Тогда Утисару решил, что на победу рассчитывать не приходится, и попросил о пощаде, обещая подчиниться. Однако прощение ему даровано не было. Тогда [все его сторонники] бросились в ущелье и погибли.

Государь с самого начала, собираясь напасть на врага, поселился в Опоно, в Касипаво. Там в поле был камень. Длина его была 6 сака, ширина — 3 сака, высота — 1 сака 3 ки. И государь принес обет укэпи, сказав: «Если суждено мне уничтожить тутикумо, то пусть, когда я сейчас ступлю на этот камень, он взлетит подобно листу дуба касипа»[474]. Вот, ступил [яп. кувэ] он на камень [яп. иси], и камень тут же взлетел в небо, как [лист] дуба касипа. Потому и назвали этот камень Кувэси. Боги, которым государь молился в это время, были три божества — бог Сига, бог [рода] Моно-но бэ из Напори и бог [рода] Накатоми из Напори.

В 11-м месяце государь прибыл в провинцию Пимука-но куни, поставил временный дворец и там поселился. Эту обитель государя именуют Такая-но мия.

5. Усмирение Кумасо и поход на Кюсю.

В день Хиното-но тори 12-го месяца, когда новолуние пришлось на день Мидзуного-но ми, государь замыслил напасть на племя Кумасо[475]. И вот, рек он повеление сановникам: «Слышал я, что в стране Со есть двое — Атукая и Сакая. Оба они — предводители кумасо. Соплеменников у них бесчисленное множество, и зовут их Кумасо-но ясо-такэру — Восемь Десятков Молодцев Кумасо. Под их копье лучше не попадаться, так я слышал. Малым числом воинов этого врага не сломишь. Если же созвать много воинов, то ста родам [народу] это будет во вред. Надо как-то попытаться усмирить эту страну, без помощи копья и меча», — так рек.

А был там среди прочих один придворный, вот, выступил он вперед и говорит: «У этих молодцев кумасо есть две дочери. Старшую зовут Ити-пукая, младшую — Ити-кая. Обликом они воистину несравненны, духом воинственны. Предложи им богатые дары и позови под флаг, [отмечающий, где расположены твои войска]. А когда [кумасо] начнут разбираться и искать, напади внезапно и тогда, не проливая крови мечом, непременно одержишь победу над врагом».

«Согласен», — ответил государь. Вот, предложил он [девушкам] подарки и хитростью завлек к себе за полог. Призвал он к себе Ити-пукая и обманом сделал своей наложницей. Сказала она тогда государю: «Не горюй, что кумасо тебе не подчинились. У меня, недостойной, есть один хороший замысел. Но дай мне для этого одного-двоих из твоих воинов».

Вернулась она домой, изготовила чистого рисового вина сакэ и поднесла своему отцу. Тот охмелел и заснул. Тогда Ити-пукая перерезала тетиву на его луке. Тогда один из сопровождавших ее воинов вышел вперед и убил Кумасо-такэру.

Государь же возненавидел Ити-пукая за то, что она не почитала отца, убил ее[476], а младшую сестру, Ити-кая, отдал миятуко страны Пи-но куни.

Летом, 5-го месяца 13-го года было завершено усмирение страны Со. Пошел тогда уже 6-й год с тех пор, как государь поселился во дворце Такая-но мия. Вот, была в той стране прекрасная девушка. Звали ее Мипакаси-бимэ. Призвал ее государь себе и сделал младшей супругой. Она родила Тоё-куни-вакэ-но мико. Это предок миятуко Пимука-но куни.

Весной 17-го года, в день Цутиното-но тори 3-го месяца, когда новолуние пришлось на день Цутиноэ-но ину, государь отправился в угодья Кою-но агата, где изволил отдыхать на небольшом поле в Нимоно. Посмотрев на восток, рек он своим приближенным: «Эта страна обращена [яп. мукэ] прямо туда, где солнце [яп. пи] восходит». Потому и назвали эту страну Пимука.

В тот день, взобравшись на большой камень на поле, государь затосковал о столице и такую сложил песню:

С той стороны,

Где милый дом родной,

Облака приходят, ввысь поднявшись.

Ямато —

Лучшая из стран.

Прекрасно Ямато,

Спрятанное меж гор,

[Окруженное горами, словно] зелеными плетнями

Во много слоев.

Те, в ком сила жизни крепка,

Воткните себе в прическу

Ветку белого дуба

С горы Пэгури,

Что [словно] соломенными циновками [устлана][477] —

так спел. Эти песни именуются песнями тоски по родине.

Весной, в 3-м месяце 18-го года государь решил направиться в столицу, и вот он стал обходить дозором страну Тукуси и сначала пришел в Пинамори. А там, на берегу реки Ипасэ-но капа, собрались люди. Увидел их государь издалека и говорит приближенным: «Что это за люди там собрались? Уж не враги ли?» Послал он тогда двоих — старшего брата Э-пинамори и младшего брата Ото-пинамори посмотреть, что там такое. Вот, старший брат Э-пинамори вернулся и докладывает: «Все эти люди собрались, потому что Идуми-пимэ, кими Морогата, собирается устроить великую трапезу в честь государя и созвала всю свою родню»[478].

Летом 4-го года, в день Киноэ-но нэ 4-го месяца, когда новолуние пришлось на день Мидэуноэ-но ину, государь прибыл в угодья Кума-но агата[479]. В этом месте жили два брата Кумату-пико, старший и младший. Сначала государь призвал к себе старшего — Э-кума. Тот послушался государева посланца и пришел. Потом был призван Ото-кума. Однако тот на зов не явился. Тогда государь послал войска, и Ото-кума был убит.

В день Мидэуноэ-но сару государь по морю отправился на остров Косима в Асикита, и там устроили трапезу. Государь призвал Вобитари, предка Абико Яма-бэ, и повелел доставить ему студеной воды. В то время воды на острове не было, и тот не знал, что ему делать, Тогда устремил он взгляд вверх, помолился богам Неба, богам Земли, и вдруг из прибрежного источника полилась холодная вода. Зачерпнул [Вобитари] воды [яп. миду] и поднес государю. Потому этот остров был наименован Миду-сима. А тот источник и по сей день находится, на берегу острова Миду-сима.

В день новолуния Мидэуноэ-но тацу 5-го месяца ладья государя вышла из Асикита и достигла страны Пи-но куни[480]. Солнце уже зашло. Ночь была темная, и они не знали, как подойти к берегу. Тут вдали показался огонек. Государь повелел гребцам: «Правьте прямо на огонек». Вот двинулись они в том направлении, и удалось им причалить. Спросил государь про то место, где огни горели: «Что там за село?» А местные люди ответили: «Это деревня Тоё-но мура, в угодьях Ятусиро-но агата». Еще спросил государь: «А чей это огонь?» Но хозяин огня не отыскался. И все тогда поняли, что не людьми был зажжен тот огонь [яп. пи]. Поэтому и назвали ту страну Пи-но куни[481].

В день Мидзуното-но и 6-го месяца, когда новолуние пришлось на день Каното-тора, государь из угодий Таката-но агата отправился в селение Тамакина-но мура. Там он убил [человека из племени] тугикумо по имени Тутура.

В день Хиноэ-но нэ государь прибыл в страну Асо-но куни. Земли в этой стране простирались далеко, людей же не было видно. Спросил государь: «Есть ли люди в здешней стране?»

В это время явились два божества. Их звали Асоту-пико и Асоту-пимэ[482]. Вдруг они превратились в людей и почтительно приблизились к государю, сказав: «Мы двое тут есть. Почему же [ты говоришь, что] людей нет?» Тогда эту страну наименовали Асо.

Осенью, в день Киноэ-но ума 7-го месяца, когда новолуние пришлось на день Каното-но у, государь прибыл в Микэ, что в Тукуси-но мити-но сири-но куни[483], и остановился во временном дворце Таката. Было там упавшее дерево. Длина его была 970 тувэ. Чиновники ста управ[484], ступив на это дерево, ходили по нему взад и вперед. И вот, люди того времени песней сказали так:

Ах, маленький мостик в Микэ,

Где утренний иней [тает], —

Придворные вельможи

Переходят, —

Маленький мостик в Микэ![485]

Тогда государь спросил: «Что это за дерево?» Один бывший там старец ответил: «Это дерево кунуги. Прежде, до того, как оно упало, когда на него попадали утренние лучи, оно скрывало собой гору Кисима-но яма, когда на него попадали вечерние лучи, оно покрывало гору Асо-но яма». Рек на это государь: «Это дерево — древо [яп. ки, кэ] богов. Надо поэтому наречь эту страну Микэ-но куни»[486], — так рек.

В день Хиното-но тори государь достиг угодий Ямэ-но агата, перешел гору Пуди-яма, обозрел Апа-но саки в южной стороне и рек: «Здесь громоздится множество горных пиков, и вид этот прекрасен. А обитает ли на этой горе божество?» Тогда Сару опо-ми, распорядитель угодий Минума-но агата, сказал: «Здесь есть богиня. Имя ее — Ямэ-ту-пимэ. Она обычно пребывает на этой горе». Отсюда и произошло название этой страны — Ямэ-но куни[487].

В 8-м месяце государь достиг деревни Икупа-но мура и там сел за трапезу. В тот день «мужи дубовых листьев»[488] забыли взять с собой чарки. Поэтому люди того времени нарекли то место, где [обнаружилось, что] чарки [яп. уки] забыты, — Укипа. Сейчас говорят Укупа, Мишени для Лука, но это неправильно. В древности простые люди, живущие в Тукуси, называли это место Укипа — от слова уки[489].

Осенью 19-го года, в день Мидзуното-у 9-го месяца, когда новолуние пришлось на день Киноэ-сару, государь тронулся из Пимука в обратный путь.

Весной 20-го года, в день Киноэ-но сэру 2-го месяца, когда новолуние пришлось на день Каното-но ми, государь послал принцессу Ипоно-но пимэ-мико[490] совершать обряды в честь Великой богини Аматэрасу-опо-ками.

Осенью 25-го года, в день Мидзуноэ-но ума 7-го месяца, когда новолуние пришлось на день Каноэ-но тацу, государь послал Такэути-но сукунэ установить черты местности во всех землях к северу и к востоку и узнать о положении людей ста родов.

Весной 27-го года, в день Мидзуноэ-но нэ 2-го месяца, когда новолуние пришлось на день Каното-но уси, Такэути-но сукунэ вернулся из восточных земель и доложил: «Среди поселений в восточной стороне есть страна Пидаками-но куни[491]. И мужчины, и женщины в этой стране завязывают волосы в прическу в виде молота[492], тела украшают узором[493], и все весьма воинственны. Их всех называют эмиси[494]. Страна их плодородна и велика. Надо на них напасть».

Осенью, в 8-м месяце люди кумасо снова взбунтовались и сделали ряд вылазок через границу.

6. Победа Ямато-такэру над Кумасо.

Зимой, в день Цутиното-но тори 10-го месяца, когда новолуние пришлось на день Хиното-но тори, Ямато-такэру-но микото был послан напасть на Кумасо. Было ему тогда 16 лет.

И вот, сказал Ямато-такэру-но микото: «Я хочу взять с собой искусного лучника. Где можно найти человека, хорошо стреляющего из лука?»

Один человек ему ответил: «В стране Мино есть человек, который искусно стреляет. Его зовут Ото-пико-но кими».

Повелел тогда Ямато-такэру-но микото человеку из Кадураки, Мито-пико, чтобы тот доставил к нему Ото-пико-но кими. Вот, явился Ото-пико-но кими, приведя с собой Исиура-но ёкотати, а также Таго-но инаки и Титика-но инаки из Вопари. Все они стали служить Ямато-такэру и выступили в поход вместе с ним.

В 12-м месяце они добрались до страны кумасо. Разузнали все подробности и особенности той земли. А у кумасо был тогда великий предводитель. Звали его Тороси-кая. Еще звали Капаками-такэру. Он собрал всех своих многочисленных сородичей и собрался устроить пир. Тогда Ямато-такэру-но микото распустил свои волосы, принял облик юной девушки и разведал потихоньку, когда именно Капаками-такэру собирается пир устроить. Привязал незаметно меч к поясу под одеждой, пробрался в пиршественную залу и сел посреди женщин. Капаками-такэру, восхищенный красотой девушки, взял ее за руку, усадил с собой рядом, поднес чашечку сакэ, велел ей выпить и развлекался с нею.

Вот ночь спустилась, пирующих становилось все меньше. Капаками-такэру сильно захмелел. Тогда Ямато-такэру-но микото вынул из-под одежд меч и поразил Капаками-такэру в грудь. Тот, до того как погибнуть, стал биться головой об землю. И сказал Капаками-такэру: «Подожди немного. Я хочу тебе сказать кое-что». Тогда приостановил Ямато-такэру-но микото свой меч и стал ждать.

А Капаками-такэру сказал: «Ты, молодец [яп. такэру], из каких людей будешь?» Ямато-такэру-но микото в ответ: «Я — сын государя Опо-тараси-пико-но сумэра-микото. Зовусь Ямато-вогуна». Говорит на это Капаками-такэру: «Я — самый великий силач в этой стране. Никто из живущих не мог превзойти меня силой, и нет никого, кто мне бы не подчинился. Со многими я бился, но еще не встречал человека, подобного [тебе,] принцу. И вот я, недостойный, своими недостойными устами, благородным именем тебя нареку. Позволишь ли мне это?» «Позволю», — ответил [принц]. Тогда тот сказал: «Отныне и впредь принца надлежит величать Ямато-такэру-но микото».

Не успел он договорить, как в грудь ему вонзился меч и убил его. Отсюда и произошло это имя — Ямато-такэру-но микото — и дошло до нынешних дней.

А потом [Ямато-такэру-но микото] послал Ото-пико с его воинами, и те перерезали всех воинов [Капаками-такэру], ни одного едока не осталось.

Вернулись они морским путем в Ямато, а когда достигли Киби, то перебрались через море Ана. Там было дурное божество[495]. Ямато-такэру-но микото его убил. А когда добрался до Нанипа, то убил дурное божество в проливе Касипа.

Весной 28-го года, в день новолуния Киното-но уси 2-го месяца Ямато-такэру-но микото доложил государю о том, что кумасо усмирены, сказав так: «Я, недостойный, благодаря [помощи] божественной души государя, собрал войска, внезапно напав, убил великого вождя кумасо и усмирил всю ту страну. Таким образом, западные земли уже покорены и сто родов живут безбедно. Кроме того, бог пролива Киби-но ана и бог пролива Касипа в Нанипа — божества с вредоносным сердцем. Они выдыхают ядовитое дыхание[496], терзают путешественников, причиняют многие бедствия. Их я тоже убил и тем открыл пути по воде и посуху». Государь изволил хвалить Ямато-такэру-но микото за его доблесть и жаловал ему особые милости.

Летом 40-го года, в 6-м месяце, взбунтовались дикие племена на востоке и нарушили границу.

7. Восточный поход Ямато-такэру-но микото. Ото-татиба-на-пимэ скрывается в морских волнах.

Осенью, в день Цутиноэ-но ину 7-го месяца, когда новолуние пришлось на день Мидзуното-но хицудзи, государь рек вельможам повеление: «Неспокойно нынче в восточных землях, много там буйных божеств появилось. Эмиси тоже непокорны, и часто грабят народ страны [Ямато]. Кого нам послать на усмирение непокорных?»

Не знали придворные, кого послать.

И тогда, Ямато-такэру-но микото, говоря, сказал так: «Я уже истощил свои силы прежде, когда побивал [непокорных] на западе. Нынешнее поручение надо дать принцу Опо-усу-но мико».

Испугался тут Опо-усу-но мико, убежал и спрятался в траве. Послал государь за ним гонца, чтобы тот привел принца. И сказал тогда государь принцу с упреком: «Ежели ты этого не хочешь, то станем ли мы посылать тебя насильно? Ведь ты еще не встретился с врагом чего же ты так заранее испугался?»

Поэтому получил принц в удел Мино[497] и был послан туда управлять этой землей. Он — первопредок Мугэ-но кими и Мори-но кими, этих двух родов.

Тогда Ямато-такэру-но микото, издав воинственный клич, сказал: «Еще не прошло и нескольких лет с тех пор, как были усмирены кумасо, а уже снова взбунтовались восточные дикие племена. Когда же наконец установим мы великий мир? Немало я, недостойный, приложил сил [для усмирения западных земель] и утомился, но немедленно готов отправиться на усмирение непокорных».

Взял тогда государь секиру и вручил Ямато-такэру-но микото[498], рекши: «Насколько я слыхал, эти восточные дикари неистовы по характеру своему и нападают внезапно. В их деревнях нет старост, в больших селах нет глав. Все они живут замкнутым миром, и все промышляют разбоем. Кроме того, в горах есть дурные божества, а в полях вредоносные демоны. Они чинят помехи на перекрестьях дорог, преграждают пути, всячески терзают людей. Среди восточных дикарей самые сильные — эмиси. Мужчины и женщины у них соединяются беспорядочно, кто отец, кто сын — не различается. Зимой они живут в пещерах, летом — в гнездах [на деревьях]. Носят звериные шкуры, пьют сырую кровь, старший и младший брат друг другу не доверяют. В горы они взбираются подобно птицам, по траве мчатся, как дикие звери. Добро забывают, но если им вред причинить — непременно отомстят. Еще — спрятав стрелы в волосах и привязав клинок под одеждой, они, собравшись гурьбой соплеменников, нарушают границы, или же, разведав, где поля и шелковица, грабят народ страны [Ямато]. Если на них нападают, они скрываются в траве, если преследуют — взбираются в горы[499]. Издревле и поныне они не подчиняются владыкам [Ямато]. Вот, смотрю я на тебя, что ты за человек, [и вижу] — ростом и телом ты могуч, обликом прекрасен. Силой велик, трехногий чан поднимаешь, доблесть твоя [разит врагов], как гром и молния. Там, куда ты лицом обращаешься, [врагу] места нет, если нападаешь, то непременно побеждаешь. Поэтому понятно, что хотя обликом ты мой сын, но на самом деле — бог-человек. Воистину, не означает ли это, что Небо сожалеет о том, что я не разумен, а страна не усмирена, и желает оно помочь, чтобы наследные деяния вершились и впредь и чтобы дом владык страны не прекратил существования. И еще: эта Поднебесная — твоя. Ты — мой наследник. Прошу тебя — вглубь планы строй, вдаль мыслью лети, разведай, где неспокойно, узнай, где супротивники; когда будешь им острастку давать, примени угрозы, когда будешь миловать, примени добродетель, оружия не используя, заставь их самих подчиниться. И успокой буйных богов, искусную речь произнеся, изгони злобных демонов, оружием потрясая», — так рек.

Принял секиру Ямато-такэру-но микото, низко склонился в поклоне и сказал: «Когда я покорял запад, мощь государевой души была мне опорой, был при мне меч в 3 сака длиной, с которым я нападал на врагов в стране кумасо, и не обернулись еще двенадцать [зодиакальных] дней, как глава кумасо повинился. И вот я снова отправляюсь, заручившись помощью душ богов Неба, богов Земли, мощь у государя заняв, — загляну в те пределы; когда буду им острастку давать, то наставление о добродетели помнить буду, а если они не подчинятся, войско соберу и нападу». И он еще раз низко поклонился[500].

Государь отрядил вместе с Ямато-такэру-но микото еще Киби-но такэ-пико и Опо-томо-но такэпи-но мурази, а Нанату-капаги назначил в повара.

Зимой, в день Мидзуното-но уси 10-го месяца, когда новолуние пришлось на день Мидзуноэ-но нэ, Ямато-такэру-но микото выступил в поход.

В день Цутиноэ-но ума он свернул с пути и помолился в храме Исэ. Попросил тогда [Ямато-такэру-но микото у своей тетки, жрицы храма] Ямато-пимэ-но микото[501] разрешения [отправиться в дорогу]: «Сейчас, повинуясь повелению государя, я собираюсь идти на восток, чтобы наказать всех непокорных. Потому и обращаюсь за разрешением»[502].

Достала тут Ямато-пимэ-но микото меч Кусанаги-но туруги[503] и вручила Ямато-такэру-но микото со словами: «Будь осмотрителен, и пусть тебя никогда не застанут врасплох»[504].

В тот год Ямато-такэру-но микото сначала добрался до Суруга. Враги, жившие в этом месте, для вида подчинились и солгали ему: «На этом поле водится много крупных оленей. Дыхание их подобно Утреннему туману, ноги их — как ветки густой рощи. Отправляйся туда и поохоться на них».

Поверив их словам, Ямато-такэру-но микото отправился на поле охотиться. Враги же, замыслив убить владыку, разожгли огонь и подожгли поле.

Под владыкой здесь разумеется Ямато-такэру-но микото[505].

Понял принц, что обманут, достал кресало, высек огонь, и с помощью встречного огня смог избежать опасности.

В одном [толковании] сказано: меч Муракумо, который принц носил у пояса, сам собой высвободился и скосил [яп. наги] траву [яп. куса] возле принца. Так он смог избежать опасности. Потому и назвали тот меч Кусанаги — Косящий Траву[506].

Сказал владыка: «Меня чуть не обманули». И тогда он все вражеское племя выжег [яп. яки] и извел. Потому и назвали то место Якиту.

Затем он отправился в Сагано, решил добраться до Камитупуса, увидел море и заклятие-котоагэ[507] вознес, сказав: «Это маленькое море. Через него можно перепрыгнуть [яп. пасири]».

Вот, вошел он в море, и тут же налетела буря, так что ладья владыки не смогла двигаться по волнам.

А была там среди сопровождающих принца одна девушка, [его наложница]. Звали ее Ото-татибана-пимэ[508]. Была она дочь Осияма-но сукунэ из рода Подуми.

Вот, говорит она владыке: «Поднялся сильный ветер, катятся бурные волны, и ладье владыки угрожает гибель. Причиной этого наверняка сердце бога моря [Вататуми]. Прошу тебя, позволь мне, недостойной и низкорожденной, войти в море и заменить жизнь владыки на свою».

Только она договорила, как тут же, раздвигая волны, вошла в море. Сразу унялся свирепый ветер, и ладья смогла причалить к берегу. Потому люди того времени и нарекли то море Пасири-миду, Прыгучая Вода[509].

А Ямато-такэру-но микото от Камитубуса изменил направление пути и вошел в страну Митиноку-но куни[510]. Для того на ладье владыки повесили большое зеркало[511], морским путем он добрался до гавани Аси-но ура, пересек поперек бухту Тама-но ура и подошел к границе эмиси.

Глава вражеских эмиси, а также боги острова и боги страны собрались в бухте Така-но минато, чтобы оказать сопротивление. Однако, завидев издалека ладью владыки, они немедленно устрашились его мощи, поняли в душе своей, что победить им не суждено, побросали свои луки и стрелы в воду, склонились молитвенно перед ним и сказали: «Взглянули мы ввысь, узрели твое лицо и поняли, что ты не просто человек. Верно, ты божество? Поведай нам имя твоего рода».

Владыка, ответствуя, сказал: «Я — сын явленного бога». Тут все эмиси преисполнились трепета, подобрали свои юбки и стали раздвигать волныи тащить ладью владыки к берегу. И сами повинились, сложив [как пленники] руки сзади за спиной.

Тогда Ямато-такэру-но микото простил их. Вождь их был взят в плен и стал слугой [Ямато-такэру-но микото].

Итак, эмиси были усмирены и Ямато-такэру-но микото из страны Пидаками-но куни отправился в обратный путь, прошел по суше в юго-западную сторону, дошел до страны Капи-но куни[512] и остановился во дворце Сакавори-но мия. Разжег светильник и сел там за трапезу. В ту ночь спросил он своих приближенных [словами] песни:

Сколько ночей провел я [в пути],

Нипибари

И Цукуба пройдя? —

так спел. Однако никто из его приближенных ему не ответил.

А был среди них человек, который держал светильник. Подхватив окончание песни принца, он в продолжение сложил:

Наложились сутки друг на друга —

Ночей — девять ночей,

Дней — десять дней[513], —

так сказал. Владыка похвалил его и щедро наградил.

Пребывая в этом дворце, он пожаловал Такэпи, дальнему предку Опо-томо-но мурази, [род] Юкэпи-но томо.

И вот, сказал Ямато-такэру-но микото: «Все злокозненные эмиси повинились. Лишь в стране Синано-но куни и Коси-но куни кое-кто еще не покорился», — так рек, и из Капи отправился на север Мусаси и Камитукэ и добрался до северной части Усупи-но сака.

А Ямато-такэру-но микото все это время тосковал по Ото-татибана-но пимэ. Поднялся он по склону горного пика Усупи-но минэ, устремил взгляд на юго-восток, трижды вздохнул и сказал: «О, жена моя [яп. адума]!» Поэтому все земли к востоку от горы назвали провинцией Адума.

В этом месте владыка разделил дороги и послал Такэ-пико из Киби в провинцию Коси-но куни, чтобы тот разведал, крута или проходима местность в тех землях и подчиняются ли [двору] тамошние жители, а сам Ямато-такэру-но микото соизволил отправиться по дороге в Синано.

В тех краях горы высоки, долины глубоки, зеленые пики один над Другим громоздятся, и, даже опираясь на посох, подниматься туда тяжело. Скалы там обрывисты, подвесные мостики непрямы, вершин — многие тысячи, и лошадь не пройдет даже с ослабленными удилами[514]. Но Ямато-такэру-но микото, пробираясь через дымы и преодолевая туманы, переходил через высокие горы.

Вот, добрался он до пика, почувствовал голод и там, в горах, сел за трапезу. Бог той горы вздумал помучить владыку, обернулся белым оленем и явился перед владыкой. Удивился тот и бросил в белого оленя стрелку чеснока[515]. Попал [чеснок] тому прямо в глаз и убил.

И тут же владыка дорогу потерял, как из этого места выбраться — не знает. Тут, откуда ни возьмись, прибежала белая собака, стала показывать, что поведет владыку. Пошел он за собакой и с ее помощью вышел в Мино. А Киби-но Такэпико [как раз] возвращался из Коси, и они встретились.

До всего этого многие из тех, кто переходил высоты Синано, попадали под дыхание бога, заболевали и умирали. Однако с тех пор, как принц убил белого оленя, если, переходя горы, жевать чеснок и натирать им людей, быков и лошадей, то под дыхание бога не попадешь.

8. Смерть Ямато-такэру-но микото и Гробницы Белой птицы.

Вновь вернулся Ямато-такэру-но микото в Вопари, взял в жены Мизу-пимэ, дочь Вопари-но уди, остановился там на время и провел месяц. Узнав о том, что на горе Ибуки-но яма в Апуми живет злокозненное божество, он достал меч[516], положил его на хранение в доме Мизу-пимэ и изволил отправиться с пустыми руками.

Когда он дошел до горы Ибуки-но яма, бог этой горы, оборотившись белой змеей, вышел на дорогу[517]. Ямато-такэру-но микото, не зная, что это хозяин-бог превратился в змею, говорит: «Эта большая змея наверняка гонец злокозненного бога. Если мне удастся убить хозяина-бога, то стоит ли возиться с его гонцом?» И он отшвырнул змею и пошел дальше.

Тогда бог горы вызвал тучи, и из них посыпался град. Пик заволокло туманом, в долине стало темным-темно, дороги не различить. Не может он двинуться ни вперед, ни назад, как выбраться — не знает. Вот, пробираясь через туман, пошел он напролом и в самом деле сумел выбраться оттуда. Однако он совсем потерял разум, словно сильно захмелел. Вот, оказался [яп. ви] он возле источника [яп. ви] у подножия горы, стал пить из него воду и очнулся [яп. самэ]. Потому и зовут этот источник Ви-самэ-га-ви, Источник, Оказавшись у которого, Очнешься. В этих местах впервые ослабло тело Ямато-такэру-но микото.

Наконец он поднялся и вернулся в Вопари. Не заходя в дом Миязу-пимэ, он отправился в Исэ и пришел в Воту. В давние времена, в тот год, когда Ямато-такэру-но микото собрался в поход на восток, он останавливался на побережье Воту и сидел там за трапезой. Достал он тогда свой меч и положил под сосной, да и ушел оттуда, так про него и забыв. На этот раз он опять туда отправился, а меч там лежит по-прежнему. Тогда он так сказал словами песни:

О, сосна, [на мысе Воту],

Что прямо напротив Вопари!

О, сосна!

Апарэ!

Была бы ты человеком,

Я привязал бы тебе меч к поясу,

Шелковую одежду дал бы![518] —

так спел. Дойдя до Обоно[519], он сильно занедужил. Поднес он тогда храму бога [Исэ] всех эмиси, которых взял в пленники[520]. И послал Киби-но такэ-пико, чтобы тот передал государю слова принца: «Я, недостойный, получив приказ от Небесного двора, в дальних краях поверг восточных эмиси. Заручившись милостью богов, на государеву мощь опираясь, я заставил непокорных подчиниться и повиниться, а злокозненные божества сами по себе умиротворились. И вот я свернул кольчугу, собрал копья и, радостный, домой повернул. Желал я, чтобы наступил день и час, когда я смогу ответить за полученный приказ перед Небесным двором. Однако внезапно пришел Небесный приказ, и [как] быстро пролетает повозка с четверкой лошадей через трещину на дороге[521], [так же коротка и человеческая жизнь]. И вот, лежу я один на заросшем поле, и не с кем мне словом перемолвиться. Однако стану ли я так сожалеть о потере тела? Горюю я лишь о том, что не суждено мне лицезреть государя».

И вот, скончался он на поле Нобоно. Было ему тогда 30 лет.

Как узнал об этом государь, лишился он сна на ложе своем, и яства уж сладкими не казались, днем и ночью стенал он, в слезах и горе бил себя в грудь[522]. И вот, в великой печали стеная, рек он: «Сын мой, Во-усу-но микото, в давнее время, когда взбунтовались кумасо, еще не достиг возраста, когда волосы завязывают в узел, отправился в Долгий боевой поход, потом все время при мне состоял, восполняя то, что я не успевал сделать. Потом заволновались дикие племена на востоке, и некого было послать для их истребления. Сожалея в душе своей, я послал его в пределы вражеских земель. Не было дня, чтобы я не тосковал по нему. [Предаваясь этой печали,] утрами и вечерами я бродил взад-вперед, в ожидании дня его возвращения, и вот — что же за беда? что за вина? — внезапно я лишаюсь моего дитяти. Кому я теперь передам [в наследство] великие деяния?»

И он вельможам повеление дал, всем ста управам распоряжение послал, чтобы похоронили [Ямато-такэру-но микото] в гробнице на поле Нобоно, в стране Исэ-но куни.

А в это время Ямато-такэру-но микото обернулся белой птицей[523], вышел из гробницы и полетел в сторону провинции Ямато. Отворили приближенные его гроб, смотрят — а там остались лишь пустые погребальные пелена[524], тела же нет.

Послали тогда гонца ему вслед, а он остановился в Котопики-пара, в Ямато. Тогда возвели в этом месте гробницу.

Но белая птица снова взмыла вверх, долетела до Капути и остановилась в селе Пуруити-но мура. И в этом месте тоже возвели гробницу. Поэтому люди того времени нарекли эти три гробницы Гробницами Белой птицы.

Он же взмыл высоко и поднялся в Небо, поэтому похоронили лишь пустые пелена[525].

И вот, чтобы запечатлелось [на все времена] его доблестное имя, учредили род Такэру-бэ. Шел тогда 43-й год наследных деяний государя [Опо-тараси-пико-осиро-вакэ-но сумэра-микото].

Весной 31-го года, в день Цутиноэ-нэ начального месяца, когда новолуние пришлось на день Мидзуноэ-уси, [государь] созвал придворных вельмож и устроил пышную тризну, продолжавшуюся несколько дней.

А принца Вака-тараси-пико-но микото и [придворного] Такэути-но сукунэ в это время при Дворе не оказалось. Велел государь их призвать и вопросил, по какой причине их нет [вместе со всеми].

Те отвечают: «В дни этой пышной тризны сердца вельмож и чиновников ста управ отлетели в забвение и веселье, их нет в Поднебесной. А вдруг какой-нибудь безумец станет подглядывать в щели? Вот мы и стали на страже у ворот на случай какой-либо чрезвычайности». «Как это превосходно!» — рек тогда государь и одарил их особыми своими милостями.

Осенью, в день Мидзуноэ-нэ 8-го месяца, когда новолуние пришлось на день Цутиното-тори, Вака-тараси-пико-но микото был провозглашен наследным принцем. В тот же день государь назначил Такэути-но сукунэ «подданным стропил и опор»[526].

Тот меч Кусанаги, который в самом начале носил у пояса Ямато-такэру-но микото, сейчас находится в храме Атута в уезде Аюти в стране Вопари[527].

Тамошние эмиси, служившие при храме бога, днем и ночью затевали шумные ссоры, входили и выходили, совсем не соблюдая ритуальных правил. Сказала тогда Ямато-пимэ-но микото: «Эти эмиси не должны приближаться к храму», — так сказала, и тогда их собрали при дворе. Поселиться им было назначено у горы Миморо. И времени не прошло, а они стали срубать деревья на горе божества, шумели на всю округу, обижали народ. Государь, узнав об этом, дал повеление вельможам: «У этих эмиси, коих поселили у горы божества, сердца изначально грубы, и во внутренней стране с ними уживаться трудно. Поэтому переселите их, в согласии с их желанием, в удаленных [от столицы] землях».

[Эти эмиси] — предки нынешних Сапэки-бэ[528] в пяти провинциях — Парима, Сануки, Исэ, Аги и Апа.

Вначале Ямато-такэру-но микото взял в жены принцессу Путади-ири-бимэ-но пимэ-мико, сделал ее супругой, и она родила Ина-ёри-вакэ-но мико, потом [будущего] государя Тараси-нака-ту-пико-но сумэра-микото, потом Нуноси-ири-бимэ-но микото, потом Вака-такэру-но мико.

Этот старший, Ина-ёри-вакэ-но мико, — первопредок двух семейств: Инуками-но кими и Такэру-бэ-но кими.

Еще одна супруга, Киби-но анато-но такэ-пимэ, дочь Киби-но Такэ-пико, родила Такэ-капи-гоно-мико и Товоки-вакэ-но мико. Этот старший, Такэ-капи-гоно-мико, — первопредок Сануки-но ая-но кими. Младший, Товоки-вакэ-но мико, — первопредок Иё-но вакэ-но кими.

Еще одна супруга, Ото-татибана-пимэ, дочь Осияма-но сукунэ из рода Подуми, родила Вака-такэ-пико-но мико.

Летом 52-го года, в день Хиното-но хицудзи 5-го месяца, когда новолуние пришлось на день Киноэ-но тацу, скончалась государыня-супруга Парима-но опо-иратумэ.

Осенью, в день Цутиното-но тори 7-го месяца, когда новолуние пришлось на день Мидзуното-но у, государыней-супругой была провозглашена Ясака-но ири-бимэ-но микото.

Осенью 53-го года, в день новолуния Хиното-но у 8-го месяца государь рек придворным повеление: «Когда же, в какой день перестану я скорбеть о возлюбленном сыне? Прошу вас — хотелось бы мне отправиться на охоту в ту землю, где упокоился принц Во-усу-но мико».

В том же месяце государев паланкин направился в Исэ, а затем, изменив направление, вошел в [земли] Восточного моря.

Зимой, в 10-м месяце государь достиг страны Камитубуса-но куни и по морскому пути добрался до бухты Апа-но минато.

В это время послышался клекот скопы[529]. Захотелось государю посмотреть, как выглядит эта птица, он остановил паланкин и вошел в море. Там он нашел раковины моллюска умуги[530]. И тогда отдаленный предок Касипадэ-но оми, по имени Ипака Мутукари, подвязал [рукава] тесемками из травы кама, разделал моллюска на кусочки и поднес государю. И государь похвалил достоинства Мутукари-но оми и пожаловал ему Касипада-но опо-томо-бэ.

В 12-м месяце, вернувшись из восточных земель, он остановился в Исэ. То место именуют Канипата-но мия.

Осенью 54-го года, в день Мидзуноэ-но тацу 9-го месяца, когда новолуние пришлось на день Каното-но у, государь вернулся из Исэ в Ямато и пребывал во дворце Макимуку-но мия.

Весной 55-го года, в день Мидзуноэ-но тацу 2-го месяца, когда новолуние пришлось на день Цутиноэ-но нэ, принц Пико-сасима-но мико был назначен главой пятнадцати стран вдоль дорог восточных гор. Он — внук Тоёки-но микото[531].

Однако, когда он добрался до села Анакупи-но мура в Касуга, его свалила болезнь, и он скончался. И сто родов в восточных землях горевали, что принц не дошел [до места назначения], тайком ото всех похитили тело принца и похоронили в стране Камитукэ-но куни[532].

Осенью 56-го года, в 8-м месяце государь повелел Миморо-вакэ-но мико[533]: «Твой отец, Пико-сасима-но мико, не смог дойти до назначенного места и скоропостижно скончался. Так что теперь кому, как не тебе, править восточными землями».

И вот, Миморо-вакэ-но мико, получив государево повеление и желая совершить [назначенные] отцу деяния, отправился туда и взялся за правление, расторопно приняв нужные благие меры.

В то время племена эмиси как раз снова собрались бунтовать. Он поднял войска и разбил их сопротивление. Тогда главы эмиси — Аси-пури-бэ, Опо-папури-бэ, Топо-ту-кураво-бэ и другие — пришли к нему, стали биться головой, [до земли] голову опуская, вину свою признали и все земли ему поднесли. И он простил всех, кто подчинился ему и наказал всех неподчинившихся. Поэтому долгое время в восточных землях не было никаких происшествий. И его дети и внуки до сих пор живут в восточных землях.

Осенью 57-го года, в 9-м месяце был вырыт пруд Сакатэ. А на дамбе посадили бамбук.

Зимой, в 10-м месяце по всем странам был разослан приказ об учреждении Та-бэ и миякэ[534].

Весной 58-го года, в день Каното-но и 2-го месяца, когда новолуние пришлось на день Каното-но уси, государь отправился в страну Апуми-но куни и провел три года в Сига. Это место именуют Така-анапо-но мия.

Весной 60-го года, в день Каното-но у 11-го месяца, когда новолуние пришлось на день Киното-но тори, государь скончался во дворце Така-анапо-но мия. Ему было 106 лет.

Небесный повелитель Вака-тараси-пико-но сумэра-микото

Государь Сэйму

1. Вступление на трон и первые приказы.

Небесный повелитель Вака-тараси-пико-но сумэра-микото[535] был четвертым сыном государя Опо-тараси-пико-осиро-вакэ-но сумэра-микото. Его мать, государыня-супруга, звалась Ясака-но ири-бимэ-но микото и была дочерью принца Ясака-но ири-бико-но мико. Он был провозглашен наследным принцем на 46-м году правления государя Опо-тараси-пико-осиро-вакэ-но сумэра-микото. Ему было тогда 24 года.

Зимой 60-го года, в 11-м месяце государь Опо-тараси-пико-осиро-вакэ-но сумэра-микото скончался.

Весной начального года [правления нового государя], в день Цутиноэ-но нэ начального месяца, когда новолуние пришлось на день Киноэ-но сару, наследный принц вступил на трон. Тогда шел год Каното-но хицудзи Великого цикла.

Зимой 2-го года, в день Мидзуноэ-но ума 11-го месяца, когда новолуние пришлось на день Мидэуното-но тори, государь Опо-тараси-пико-осиро-вакэ был погребен в гробнице наверху дороги Яманобэ, в провинции Ямато-но куни. Государыню-супругу почтили, возведя ее в ранг великой государыни-супруги.

Весной 3-го года, в день Цутиното-но у начального месяца, когда новолуние пришлось на день Мидзуното-но тори, государь назначил министром [опооми] Такэути-но сукунэ[536]. С самого начала [получилось так,] что государь и Такэути-но сукунэ родились в один день. Поэтому [государь] одарял его особыми милостями.

Весной 4-го года, в день новолуния Хиноэ-но тора 2-го месяца государь отдал приказ: «Предшествовавший мне государь, Опо-тараси-пико-осиро-вакэ-но сумэра-микото, был наделен светом мудрости и доблестью бога, и получил [свой пост] в соответствии с предначертанным в скрижалях. Он соответствовал Небу, следовал человеческому [чувству], изгнал врагов, вернул [заблудших] на истинный путь. Добродетель присутствовала [повсюду], подобно тому, как [Небо] покрывает [Землю], а [Земля] принимает [Небо], Путь [Дао] способствовал сотворению-превращению. И среди подданных владыки во всей Поднебесной не было таких, чтобы не подчинились. Почему же было не успокоиться народу? Ныне же я унаследовал драгоценные деяния и непрестанно, даже среди ночи, душой болею. Но народ в беспрестанной смуте, и его дикую душу никак не исправить. Все это оттого, что в землях и уездах нет губернаторов и управителей, в угодьях и селах — старост. Отныне и впредь надо будет назначить в земли и уезды управителей, в угодья и села — старост. Выберите самых умелых и смышленых в каждой стране и назначьте главами провинций и уездов. Это и послужит оградой внутренних земель»[537], — так рек.

2. Учреждение званий управителей и инаки.

Осенью 5-го года, в 9-м месяце по всем странам был разослан приказ, и в провинциях и уездах были назначены управители, а в угодьях и селах учреждены звания инаки[538]. Кроме того, в знак отличия им были пожалованы щиты и копья.

И вот, провели границы по горам и рекам, разделяя провинции и большие села, [территории] деревень определили в соответствии с [дорогами, идущими] вдоль и поперек[539]. И тогда восток и запад стали считаться «вертикалью солнца», юг и север — «горизонталью солнца»; [южная, солнечная] сторона гор, на которую приходится солнце, соответствующая началу Ё: [кит. ян], стала называться «личиной света», а [северная, теневая] сторона гор, на которую приходится тень, соответствующая началу Ин [кит. инь], стала именоваться «личиной спины»[540].

И сто родов жили в мире, и в Поднебесной ничего не приключалось.

Весной 48-го года, в день новолуния Каноэ-но тацу 3-го месяца наследным принцем был провозглашен Мивопи-тараси-нака-ту-пико-но микото.

Летом 60-го года, в день Цутиното-но у 6-го месяца, когда новолуние пришлось на день Цутиното-но ми, государь скончался. Ему было тогда 107 лет[541].

Конец седьмого свитка

Свиток VIII

Небесный повелитель Тараси-нака-ту-пико-но сумэра-микото

Государь Тю:ай[542]

1. Вступление на трон. Скорбь по отцу, Ямато-такэру.

Небесный повелитель Тараси-нака-ту-пико-но сумэра-микото был вторым сыном Ямато-такэру-но микото. Его мать, государыня, звалась Путади-но ири-бимэ-но микото и была дочерью государя Икумэ-ири-бико-исати-но сумэра-микото. Государь был прекрасен наружностью, рост его был 10 сака[543]. Он был провозглашен наследным принцем на 48-м году правления государя Вака-тараси-пико-но сумэра-микото.

Ему был тогда 31 год.

У государя Вака-тараси-пико сыновей не было. Поэтому наследные деяния передали [сыну Ямато-такэру].

В 60-м году государь скончался.

Осенью следующего года, в день Хиното-но тори 9-го месяца, когда новолуние пришлось на день Мидзуноэ-но тацу, государь был похоронен в гробнице в Саки-но татанами, в провинции Ямато-но куни[544].

Весной, в начальный год [правления нового государя], в день Каноэ-но нэ начального месяца года, когда новолуние пришлось на день Мидзуноэ-но тацу, наследный принц вступил на престол.

Осенью, в день новолуния Хиноэ-но ину 9-го месяца почтили его мать-государыню, провозгласив великой государыней.

Зимой, в день новолуния Киното-но тори 11-го месяца государь отдал повеление вельможам: «Мой владыка отец скончался, когда я еще носил прическу слабого дитяти. Его божественная душа превратилась в белую птицу и вознеслась на Небо. Не было и дня, чтобы я не горевал по нему. Поэтому прошу вас — изловите белую птицу и вскормите ее в пруду у гробницы. Может, при виде этой птицы успокоится мое страдающее сердце».

Вот, по всем провинциям был разослан приказ — отыскать белую птицу и доставить ее государю.

В день Цутиноэ-но ума добавочного 11-го месяца, когда новолуние пришлось на день Киното-но у, из страны Коси-но куни было послано четыре белых птицы. Посланец с птицами остановился на ночь на берегу реки Уди-капа.

Увидел белых птиц Аси-ками-но камами-вакэ-но мико[545] и спрашивает: «Куда несешь ты этих птиц?» Посланец из Коси отвечает: «Государь, в печали об отце-владыке, желает их держать как домашних птиц. Поэтому я должен доставить их ко двору». Говорит тогда гонцу из Коси принц Аси-ками-но камами-вакэ-но мико: «Хоть они и белые, но если их изжарить, они станут черными», — так сказал, выхватил у того птиц и унес.

Отправился гонец из Коси к государю и нижайше рассказал ему обо всем. Тут государь возненавидел Аси-ками-но камами-вакэ-но мико, который нарушил правила ритуала по отношению к прежнему владыке, поднял войско и послал убить его.

Принц Аси-ками-но камами-вакэ-но мико был младшим сводным братом государя. Люди того времени говорили: «Отец его — Небо, старший брат — государь. Как же может избежать наказания человек, который смеется над Небом и перечит государю?»

Шел тогда год Мидзуноэ-но сару Великого цикла.

Весной 2-го года, в день Киноэ-но нэ начального месяца года, когда новолуние пришлось на день Киноэ-но тора, Окинага-тараси-пимэ-но микото[546] провозгласили государыней-супругой.

А еще до этого государь взял в жены Опо-нака-ту-пимэ, дочь своего дяди, Пико-пито-но опоэ, и она родила принцев Кагосака-но мико и Осикума-но мико. Затем он взял в жены Ото-пимэ, дочь Опо-сака-нуси, предка Кукумато-но миятуко, и она родила принца Помуя-вакэ-но мико.

В день Цутиноэ-но нэ 2-го месяца, когда новолуние пришлось на день Мидзуното-но хицудзи, государь соизволил отправиться в Тунуга[547], и соответственно случаю был построен временный дворец, где он остановился. Его именуют Кэпи-но мия.

В том же месяце было возведено рисохранилище в Апади.

2. Покорение Кумасо.

В день Хиното-но у 3-го месяца, когда новолуние пришлось на день Мидзуното-но уси, государь изволил отправиться в южные провинции для осмотра. Оставив здесь государыню-супругу и сто управ, он пошел дальше налегке, взяв с собой двоих-троих сановников и несколько сотен чиновников. Добрался он до страны Ки-но куни и остановился во дворце Токороту-но мия.

В это время кумасо подняли бунт и перестали доставлять дань ко двору. Намереваясь подавить бунт кумасо, государь вышел из Токороту и перебрался по морю до Анато. В тот же день он послал гонцов в Тунуга, чтобы те передали государыне: «Сейчас же выходи из этой бухты и встречай меня в Анато».

Летом, в день Каноэ-но тора 6-го месяца, когда новолуние пришлось на день Каното-но ми, государь остановился в бухте Тоюра-но ту.

Государыня же вышла из Тунуга, добралась до пролива Нута-но то и совершала на ладье трапезу. А у ладьи собралось множество рыб тапи. Государыня налила рыбам рисового вина. Те захмелели и всплыли на воду. Тогда рыбаки [из племени] ама наловили много рыбы и, радуясь, сказали: «Это рыба, которую нам пожаловала мудрая владычица».

Потому и стало в обычае — как наступит 6-й месяц, рыба в этом месте, словно захмелев, всплывает на поверхность.

Осенью, в день Киното-но у 7-го месяца, когда новолуние пришлось на день Каното-но и, государыня остановилась в бухте Тоюра-но ту. В тот день государыня нашла в море жемчужину, исполняющую желания[548].

В 9-м месяце государь воздвиг дворец в Анато и остановился там. Его именуют Тоюра-но мия в Анато[549].

Весной 8-го года, в день Мидзуноэ-но ума начального месяца года, когда новолуние пришлось на день Цутиното-но у, государь соизволил отправиться в Тукуси. И вот, Вани, предок агата-нуси в Вока, услышав о приезде государя, заранее вырвал дерево сакаки с пятью сотнями ветвей, восставил их на носу ладьи в девять пиро длиной, к верхним ветвям зеркало из белой меди привесил, к средним ветвям — меч в десять кулаков длиной, к нижним ветвям — ожерелье из яшмы в восемь мер длиной привесил и вышел государю навстречу в бухту Саба-но ура, в Супа, поднеся государю места, где [добывают] рыбу и соль.

И сказал он тогда такие слова: «Пусть от Анато до большого пролива Мукату-но будут восточные ворота, большой пролив Нагоя — западными воротами, два острова, а именно, Мотори-сима и Апэ-сима, пусть станут государевыми ящиками[550], остров Сиба-сима, разделив его, надо сделать государевым котлом[551], море Саками — местом [добычи] соли».

Повел он их по морским путям, от мыса Ямаки-но саки повернул и вошел в бухту Вока-но ура. Дошли они до гавани, но ладья дальше двинуться не могла.

Спрашивает он Вани: «Слыхал я, что ты, Вани, пришел сюда со светлым сердцем. Отчего же не движется ладья?» Говорит-отвечает Вани: «Не моя вина в том, что государева ладья не движется. В устье этой гавани есть два божества — мужчина и женщина. Бог-мужчина именуется Опо-кура-нуси, богиня-женщина — Тубура-пимэ[552]. Уж не их ли это сердце [причиной]?»

Сотворил тогда государь моления и назначил Ига-пико, человека родом из Уда страны Ямато, своего кормчего, служить обряды [в честь этих богов]. И ладья смогла двинуться вперед.

Государыня же на другом корабле добралась [до этого места] через море Куки, но начался отлив, и приблизиться она не могла.

А Вани в то время вернулся к морю Куки встречать государыню, увидел, что ее ладья не может стронуться с места, вострепетал [от страха], поспешно сделал пруд для рыбы и пруд для птиц и собрал туда всех рыб и птиц. Увидела государыня, как резвятся рыбы и птицы, и гнев ее сердца мало-помалу улегся.

Вот, наступило время прилива, и она остановилась в бухте Вока-но ту.

А еще Итотэ, предок агата-нуси Ито в Тукуси, услышав о приезде государя, вырвал дерево сакаки с пятью сотнями ветвей, восставил их на носу ладьи, к верхним ветвям ожерелье из яшмы в восемь мер длиной привесил, к средним ветвям — зеркало из белой меди, к нижним ветвям — меч в десять кулаков длиной, вышел встречать государя к острову Пикэ-сима и поднес [эти вещи государю]. И сказал-проговорил так: «Твой раб дерзко подносит тебе эти вещи, чтобы государь правил миром так же гибко, как изгибается эта яшма, чтобы он видел горы и реки, и равнину моря так же ясно, как [ясно] это зеркало из белой меди, чтобы он усмирял Поднебесную, сжимая в руке этот меч в десять кулаков длиной».

Государь, хваля Итотэ, рек: «Усерден [яп. исоси]». Потому люди того времени назвали родину Итотэ страной Исо-но куни. Сейчас ее называют Ито, но это неправильно.

В день Цутиното-но и государь достиг угодий Ha-но агата. Там он остановился во дворце Касипи-но мия.

3. Государь не верит Небесным знамениям. Его кончина.

Осенью, в день Цутиното-но у 9-го месяца, когда новолуние пришлось на день Киното-но и, государь повелел сановникам составить план, как поразить кумасо.

А было тогда одно божество, оно вселилось в государыню и такое наставление рекло: «Зачем, государь, ты печалишься о неповиновении кумасо? Земля их бесплодна. Стоит ли ради нее собирать войско и нападать? По ту сторону [моря] есть страна, сокровища которой далеко превосходят [страну кумасо], сравнить ее можно с бровями [прекрасной] девы. В той стране есть ослепляющее глаза [своим блеском] золото, серебро, несметные многоцветные сокровища. Зовется она страна Силла, [что как белоснежная] ткань из бумажного дерева[553]. Если ты прилежно исполнишь обряды в мою честь, то подчинишь себе эту страну, не обагряя меча кровью. И кумасо тебе подчинятся. Во время обрядов поднеси мне государеву ладью и возделанное залитое водой поле по имени Опо-та, Большое поле, которое поднес государю Помутати, атапи из Анато».

Выслушав слова божества, государь засомневался в сердце. Взобрался он на высокий холм, взглянул вдаль, — огромное море простиралось вширь и вдаль, земли же видно не было.

Тогда государь рек в ответ божеству: «Сколько я ни всматривался, [видел, что] есть только море, земли же нет. Откуда взяться стране в огромной пустоте? Какое это божество из шалости решило меня заманить туда? Ведь и все мои предки-государи служили обряды в честь богов Неба, богов Земли. Что же это за божество осталось [без обрядов]?»

Тогда божество, снова устами государыни, сказало: «Зачем ты бранишь меня и говоришь, что страны нет, когда я вижу эту страну, которая лежит, опрокинувшись, как тень на воде под небом? Раз ты говоришь такие слова и не веришь мне, не достанется тебе эта страна. Сейчас государыня впервые в тяжести. Этому ребенку и достанется», — так рекло божество.

Однако государь так и не поверил, отправился воевать с кумасо и вернулся без победы.

Весной 9-го года, в день Хиното-но хицудзи 2-го месяца, когда новолуние пришлось на день Мидзуното-но у, государь внезапно занемог и на следующий день скончался.

Было ему тогда 52 года. Тогда и поняли — он так внезапно скончался оттого, что не принял слова божества. В одном [толковании] сказано: государь сам решил напасть на кумасо и умер оттого, что в него попала вражеская стрела[554].

Государыня же и великий министр Такэути-но сукунэ скрыли траур по государю и правили Поднебесной.

Вот, рекла государыня повеление великому министру-опооми [Такэути-но сукунэ], Накатоми-но икату-но мурази, Опо-мива-но опо-томо-нуси-но кими, Моно-но бэ-но икупи-но мурази и Опо-томо-но такэмоти-но мурази: «Сейчас в Поднебесной еще не ведают о том, что государь скончался. Если узнают о том сто родов, они будут не столь прилежны [в выполнении своих обязанностей]».

И она повелела четверым великим мужам привести [чиновников] ста управ, чтобы они охраняли дворец. Тайно подготовили тело государя, и Такэути-но сукунэ перевез его из Апади в Анато, во дворце Тоюра-но мия провели ритуал могари[555], временное захоронение совершено было без огней.

В день Киноэ-но нэ великий министр Такэути-но сукунэ возвратился из Анато и доложил государыне [об исполнении ее приказа].

В тот год из-за похода в Силла погребение государя было невозможно.

Конец восьмого свитка.

Свиток IX

Окинага-тараси-пимэ-но микото

Государыня Дзингу:

1. Весть божества. Победа Дзингу: над Кумасо.

Окинага-тараси-пимэ-но микото[556] была внучкой государя Вака-ямато-нэко-пико-опо-биби и дочерью принца Окинага-но сукунэ-но опо-кими. Мать ее звалась Кадураки-но таканука-пимэ. Она была провозглашена государыней-супругой на 2-м году [правления] государя Тараси-нака-ту-пико-но сумэра-микото. С малых лет она отличалась дарованиями и мудростью, и по красоте превосходила обычных людей. [Даже] отец ее, принц, дивился [всему этому].

Весной, во 2-м месяце 9-го года государь Тараси-нака-ту-пико-но сумэра-микото скончался во дворце Касипи-но мия в Тукуси. Государыня тогда горевала, что государь не последовал наставлению божества и оттого рано скончался. Захотела она узнать, что это было за божество, несущее пагубы, и отыскать страну, в которой были сокровища. Потому отдала она повеление придворным вельможам и ста управам вину́ разрешить и ошибки исправить[557], а также возвести в селении Воямада-но мура дворец для обряда очищения[558].

В день новолуния Мидзуноэ-но сэру 3-го месяца государыня, выбрав благоприятный день, вошла во дворец для обряда очищения, сама жрицей стала, Такэути-но сукунэ повелела играть на священной цитре кото, Накатоми-но икату-но оми призвала и назначила стоять в священном дворе, слушать слова божества[559].

И вот, возложила она на переднюю и заднюю часть цитры тысячу [кусочков] ткани, высокой [горкой наложенных кусочков] ткани[560] и стала просить, говоря так: «Что это за божество, давшее недавно наставление государю? Прошу, чтобы имя мне открылось».

Семь дней, семь ночей прошло, и наконец в ответ речено было: «Это богиня, пребывающая в храме Саку-сузу-и-сузу-но мия[561], в угодьях Ватарапи, что простираются стократ, в стране Исэ-но куни, где дует ветер богов[562]; имя ее — Туки-сакаки-иту-но митама-ама-закару-мукату-пимэ-но микото»[563].

Еще был задан вопрос: «А кроме этой богини какие-либо боги имеются?» В ответ было речено: «Еще есть я, вышедшая, подобно флажку-колосу травы сусуки, — богиня, пребывающая в уезде Апа в Агатапуси, что в Вота»[564].

Еще был задан вопрос: «А еще имеются ли?» В ответ было речено: «Еще имеется бог на Небе, Амэ-ни-котосиро-сора-ни-котосиро-тамакуси-ирибико-иту-но котосиро-нуси-но ками»[565].

Еще был задан вопрос: «А еще имеются ли?» В ответ было речено: «Имеются ли, нет ли — неведомо».

Тогда назначенный стоять и слушать в священном дворе молвил: «Сейчас ответ не последовал, но будет ли что-то сказано потом?» И в ответ было речено: «Есть еще боги, вышедшие, подобно молодой водоросли, что была на дне вод, в Водо, в Татибана, что в стране Пимука-но куни, имена их — Упа-туту-но во, Нака-туту-но во, Соко-туту-но во»[566].

Еще был задан вопрос: «А еще имеются ли?» В ответ было речено: «Имеются ли, нет ли — неведомо», — и впредь так больше и не было сказано, что еще боги имеются.

Тогда, получив речения богов, в соответствии с наставлением этим государыня совершила обряды [в честь вышеназванных богов]. После чего она послала Камо-вакэ, предка оми в Киби, разгромить кумасо. Не обернулись еще двенадцать [зодиакальных] дней, а [кумасо] уже сами подчинились.

А в деревне Ноторита жил человек по имени Пасиро-кумаваси[567]. Этот человек был силен и храбр, к тому же у него на теле были крылья, и он часто взмывал в воздух и летал высоко [над землей]. Он не подчинился велению государыни и часто нападал на людей и грабил их.

В день Цутиноэ-нэ государыня решила расправиться с Кумаваси и соизволила перебраться из дворца Касипи-но мия во дворец Матуо-но мия. В это время внезапно налетел вихрь и сорвал с государыни шляпу [яп. микаса]. Потому люди того времени и наименовали то место Микаса[568].

В день Каното-у она прибыла в Сосоки-но, собрала войско, напала на Пасиро-кумаваси и убила его. И рекла приближенным: «Теперь, когда я справилась с Кумаваси, мое сердце спокойно [яп. ясу]». Потому люди того времени и назвали это место Ясу[569].

В день Хиноэ-сару она перебралась в угодья Ямато и убила там Табура-ту-пимэ [из племени] тутикумо[570].

В то время старший брат[571] Табура-ту-пимэ, Натупа, собрал войско и вышел навстречу государыне. Но услышав, что его младшая сестра убита, бежал.

Летом, в день Киното-но тацу 4-го месяца, когда новолуние пришлось на день Мидзуноэ-но тора, государыня достигла угодий Матура на севере провинции Бидзэн и села за трапезу у реки Во-капа в селении Тамасима[572].

Изогнув иглу, государыня сделала крючок, взяла зерна [вареного] риса, из юбки нить выдернула и сделала лесу, встала на камень посреди реки, забросила крючок и обет-клятву укэпи рекла: «Ныне собираюсь я искать западную страну сокровищ. Если задуманное мне удастся, то речная рыба проглотит мой крючок». Вот, подняла она удилище, а [на крючок] и вправду попалась форель. Рекла тогда государыня: «Вот так чудо [яп. мэдурасики]!» Поэтому люди того времени и назвали это место страной Мэдура-но куни. Сейчас называют Мадура, но это неправильно.

И вот, с тех пор и доныне, без перемен женщины той страны в первую декаду 4-го месяца всегда ловят на крючок форель в реке. Причем мужчины тоже ловят, но поймать рыбу не могут.

Вот, государыня, поняв, что это[573] — знак от богов, снова совершила обряды в честь богов Неба, богов Земли и, намереваясь самолично отправиться на завоевание Запада, учредила поле богов и возделала его. Собираясь пустить [в поле] для орошения воды реки На-но-капа, она стала копать канал, дошла до холма Тодороки-но вока, а там оказался большой камень, и дальше рыть было невозможно. Призвала государыня Такэути-но сукунэ, вручила ему зеркало и меч, повелела совершить моления богам Неба, богам Земли и стала просить, чтобы ей можно было провести канал дальше. Тут грянул гром, сверкнула молния, и холм этот смело [яп. саку], так что вода свободно полилась дальше. Потому люди того времени и назвали тот канал Саку-та-но унатэ.

Государыня же, вернувшись в бухту Касипи-но ура, распустила волосы и стала море молить: «Следуя наставлению богов Неба, богов Земли и обретая опору в душах государей-предков, я собираюсь переплыть синее море и сама завоевывать Запад. И вот, сейчас я опущу голову в воду морскую. Если дано мне получить знак [о благоприятном исходе], то — волосы мои! сами собой разделитесь надвое!»[574]

Вот, вошла она в море, опустила в него голову, и волосы ее сами собой [надвое] разделились. Завязала она тогда волосы [в два пучка], сделала [мужскую] прическу мидура и рекла приближенным вельможам: «Это очень важное событие для страны — собрать войско и повести всех воинов в другое место. От этого будет зависеть — покой ли воцарится или опасные треволнения, суждена нам победа или поражение. Сейчас нам предстоит битва. В этом я всегда полагалась на своих министров. Но если дело не удастся — вина будет на вас. И очень из-за этого болит душа моя. Я всего лишь женщина, и ум мой незрел. Однако хочу я на время принять мужской облик и сама пойти на ратное дело. Вверху будут мне опорой души богов Неба, богов Земли, внизу — помощь моих министров, я подниму войско, поведу его через крутые волны, ладью снаряжу и отправлюсь искать землю сокровищ. Если задуманное удастся, заслуги я поделю с министрами, если же нет, то одна я буду нести вину. Таково мое намерение. Давайте теперь вместе об этом подумаем»[575].

Ответили министры единодушно: «Государыня во благо Поднебесной задумала план — как держать страну в покое и благополучии. И к тому же рекла, что не желает, чтобы какая-либо вина легла на нас, недостойных. С благоговейным трепетом принимаем повеление государыни».

2. Поход в Силла и помощь богов.

Осенью, в день Цутиното-но у 9-го месяца, когда новолуние пришлось на день Каноэ-но ума, во все провинции был разослан приказ — снаряжать ладьи и обучаться обращению с оружием.

В те времена собрать солдат было нелегко. Но государыня рекла: «Такова была воля божества», — и воздвигла храм Опо-мива, поднесла [божеству в дар] меч и копье[576], и войско собралось само собой.

Тогда она повелела Апэ-но ама-вомаро выйти в западное море и разведать, есть ли там страна. Вернувшись, тот доложил: «Никакой страны не видно».

Тогда она послала Сика-но ама-нагуса. Через несколько дней тот вернулся и доложил: «На северо-западе есть горы. Поперек них протянулся пояс облаков. Видно, все же там есть страна».

Вот, гаданием определили день, когда государыне можно выступить в поход. И государыня самолично, схватившись за боевой топорик, повелела трем своим воинствам: «Если золотые барабаны бьют не в такт и стяги стоят не по порядку, воины тоже не будут в готовности[577].Если стремиться лишь к тому, чтобы овладеть сокровищами, если алчность чрезмерна, если жалеть себя и думать лишь о себе самом, то непременно попадешь в руки врага. Не надо презирать и недооценивать врагов, даже если они малочисленны. И не надо склоняться перед ними, даже если они сильны. Не прощайте тех, кто насильничает над женщинами. Не убивайте того, кто сдастся сам. Если мы одержим победу, всех ждет награда. Если же кто отступит, то сам и будет виноват».

И еще было речено наставление божества: «Мягкая душа будет следовать за телом владычицы, ее долгий век оберегать, а грубая душа станет как копье, что несут впереди войска, и будет указывать воинам путь»[578].

Вот, получив наставление божества, государыня вознесла ему моления, а жрецом, совершающим обряды в его честь, назначила Ёсами-но абико-вотаруми.

И тут настало у государыни время раскрытия чрева. Взяла государыня камень, положила между бедер и стала молиться: «Родись в этой местности, в день моего возвращения после похода!».

Этот камень ныне лежит у обочины дороги в угодьях Ито.

Вскоре государыня призвала [с помощью обрядов] грубую душу [божества] и поместила как копье-предводитель впереди войска, а к мягкой душе [божества] вознесла моления и определила умиротворять ладью владычицы.

Зимой, в день Каното-но уси 10-го месяца, когда новолуние пришлось на день Цутиното-но и, государыня отбыла [в поход] из бухты Ванино ту. Тут бог ветра вызвал ветер, а бог моря вызвал волны, и все большие рыбы морские всплыли и стали помогать ладье. И великий ветер стал попутным, парусник побежал по волнам, и так, не работая ни веслом, ни рулем, ладья приплыла в Силла.

Волны же прилива, несшие корабль, прихлынули далеко на сушу. Это и значит, что в самом деле помогали [государыне] все боги Неба, боги Земли.

Ван же Силла тогда сильно перепугался и убедился, что ничего уж теперь не поделать. Собрал он множество людей и сказал так: «Никто, со времен строительства страны Силла, не слыхал о том, чтобы волны прилива подымались на землю страны. Быть может, истек [срок] судьбы, [отпущенной моей стране] Небом, и стране теперь предстоит стать морем?»

Не успел он договорить, как воины, сошедшие с ладьи, заполнили море, засияли [военные] стяги, раздался перестук барабанов, затряслись все горы и реки. Увидел это издалека ван Силла, подумал — и впрямь несметное воинство сейчас погубит мою страну, — и помутился его разум, лишился он всех чувств.

А когда пришел в себя, то сказал: «Услышал я, что на востоке есть страна богов, зовется она Ямато. В ней правит правитель-мудрец, именуемый сумэра-микото, „Небесный повелитель“. И не иначе как это божественное воинство — из той страны. Можем ли мы защититься от него, подняв свои войска?»

И он поднял белое знамя и сдался сам, связал себе белым шнуром руки сзади за спиной, запечатал карты и посемейные регистры[579] и пришел к ладье государыни и склонился перед нею. И бия головой [об землю], сказал: «Отныне и впредь я тебе буду служить так долго, как [долго] существуют Небо-Земля, и стану твоим конюшим. И весной и осенью, непрестанно, так, чтобы не успевали весла ладьи высыхать, стану доставлять тебе в дань лошадиные гребенки и кнуты[580]. И невзирая на дальность морского пути, каждый год будем доставлять тебе дань в виде мужчин и женщин [нашей страны]».

И он еще раз поклялся: «Пока солнце по-прежнему встает на востоке, а не на западе, до тех пор, пока река Аринарэ[581] не потечет вспять, и камни речные, вверх поднявшись, не станут небесными звездами, — если перестану я вносить тебе дань с наступлением весны и осени, или не доставлю гребенки и кнуты, пусть поразят меня боги Неба, боги Земли».

Тут один человек сказал: «Давайте казним вана Силла». Государыня же рекла: «Когда божество давало мне наставление, и когда я решила захватить страну золота и серебра, я отдала приказ трем воинствам — „не убивайте того, то сдастся сам“. Сейчас мы уже овладели страной сокровищ. И люди ее сами решили мне подчиниться. Поэтому убийство [вана] будет неблагоприятным [с точки зрения дальнейшей судьбы]»[582].

Поэтому она развязала на нем шнуры, сделала своим конюшим, затем продвинулась вглубь страны, опечатала склады с богатыми сокровищами, забрала карты и посемейные регистры. А потом свое копье, которое служило ей посохом, воткнула в землю у ворот вана, в знак для последующих поколений. Это копье и доныне стоит у ворот вана[583].

И вот, ван Силла, Пхаса Мэгым, выдал [государыне] в качестве заложника Митильги-Чипходжин-канки, дань в виде золота, серебра, цветных каменьев, узорного шелка, тонкого шелка, из тонкой нити тканого шелка на восемьдесят кораблей нагрузил, чтобы они следовали за войском [государыни]. Отсюда и происходит обыкновение — ван Силла всегда поставляет в Японию дань на восьмидесяти кораблях.

А ваны двух стран — Когурë и Пэкче[584], услышав, что ван Силла поднес все карты и посемейные регистры Японии, стали тайком разузнавать, какое у государыни войско, поняли, что на победу надежды нет, и по собственному почину пришли к лагерю государыни и стали биться головой [об землю], говоря: «Отныне и впредь пусть нас вечно именуют западными соседями; мы никогда не перестанем приносить [Японии] дань». Потому эти страны решено было считать [японскими] владениями миякэ[585]. Это так называемые три Кан [три корейских государства].

Государыня же возвратилась из Силла обратно.

В день Каното-но и 12-го месяца, когда новолуние пришлось на день Цутиноэ-ину, она соизволила родить [яп. уми] государя Помута-но сумэра-микото[586]. Поэтому люди того времени назвали место его рождения Уми.

В одном [толковании] сказано: государь Тараси-нака-ту-пико пребывал во дворце Касипи-но мия в Тукуси[587]. А одно божество вселилось в Ути-пико-куни-пико-матуяданэ[588], прародительницу агата-нуси в Саба, и дало государю следующее наставление: «Господин священный внук, если желаешь ты овладеть страной сокровищ, то я тебе ее и в самом деле вручу». И еще было речено: «Принеси цитру кото и поднеси государыне».

Вот, в соответствии с божественным повелением государыня стала играть на кото. Тогда божество, вселившись в государыню, дало такое наставление: «Страна, которой желает овладеть господин священный внук, — сейчас пустая, подобно рогу оленя. Если будет мне в дар принесена ладья, принадлежащая государю, и заливное поле, именуемое Опо-та, которое поднес государю Помутати, атапи Анато, то я вручу государю ту страну как место, где в изобилии сверкает ослепительное золото и серебро, прекрасное, как брови красавицы».

Рек государь божеству в ответ: «Хоть и сказано мне, что это речи божества, но не обман ли это? Где может быть эта страна? И если я поднесу божеству свою ладью, то на чем же буду плавать сам? И вдобавок мне пока неизвестно, что это за божество [со мной говорит]. Прошу открыть мне свое имя».

Тогда божество имя свое рекло, сказав так: «Упа-туту-но-во, Нака-туту-но-во, Соко-туту-но-во».

Вот так были названы имена троих богов, и еще раз бог рек: «Мое имя — Мукапиту-во-мо-осо-попу-иту-но-митама-пая-са-агари-но микото»[589].

Тогда государь сказал государыне: «Не иначе, как женщина говорит такие безобразные речи. Почему это ее зовут Пая-са-агари-но микото?» На это государыня отвечала: «Если ты, владыка, не хочешь верить этому, то не получишь и той страны. Верно, в конце концов, дитя, которым сейчас беременна государыня, получит от божества эту страну».

В ту же ночь государь внезапно занемог и скончался. После этого государыня совершила все обряды подношения в соответствии с наставлением божества. А затем оделась в мужскую одежду и отправилась походом в Силла. Боги тогда изволили служить ей путеводителями. Поэтому волны, несшие корабль, прихлынули далеко на сушу в стране Силла.

И тогда ван Силла, Урю-Чобори-чиган[590], вышел [государыне] навстречу, уцепился за корабль и стал биться головой, говоря: «Недостойный раб твой отныне и впредь будет вассалом владений священного внука богов, пребывающих в стране Японии, и неизменно будет дань доставлять», — так говорится [в толковании].

В одном [толковании] сказано: захватив вана Силла в качестве пленника, ладья причалила к берегу, и вану выдернули коленные чашечки и заставили ползать по камням. Через некоторое время его убили и закопали в песок. И государыня, оставив одного [из спутников] в Силла наместником, возвратилась обратно.

Впоследствии жена вана Силла, которая не знала места, где закопано тело вана, вознамерилась обманом завлечь к себе наместника. И вот она дала ему такое приказание: «Если ты скажешь мне, где закопан ван, я тебя щедро отблагодарю и стану твоей женой». Наместник, поверив этим обманным словам, втайне ото всех открыл ей место, где было закопано тело. Тогда жена вана в сговоре с человеком той страны убила наместника, потом откопала тело вана и перехоронила в другом месте. А тело наместника зарыла в земле, на самом дне могилы вана, потом взяла пустой гроб и поставила сверху, и так сказала: «Благородный и низкий должны идти по порядку, и с самого начала должно было быть именно так».

Узнала о том государыня, разгневалась не на шутку и послала большое войско, желая совсем стереть Силла с лица земли. Поплыли корабли в Силла, заполнив собой все море. Тогда жители Силла все как один перепугались, не видя средств к спасению. Собрались они все вместе, посовещались между собой и убили жену вана, чтобы искупить вину, — так говорится [в толковании].

И тогда божества, следовавшие вместе с воинством [государыни], три бога — Упа-туту-но-во, Нака-туту-но-во, Соко-туту-но-во — поучая, наставили государыню так: «Прикажи мою грубую душу почитать обрядами в селении Ямада-но мура, в Анато»[591].

Тут Помутати, предок атапи Анато, и Тамоми-но сукунэ, предок мурази Тумори, сказали государыне: «Мы непременно установим место, где желает пребывать бог, и станем почитать его обрядами».

Тогда государыня назначила Помутати жрецом, совершающим обряды в честь грубой души. И, соответственно, святилище учредили в селении Ямада-но мура, в Анато.

3. Возвращение Дзингу:. Заговор принцев Кагосака и Осикума.

Во 2-м месяце, весной следующего года после того, как Силла была повержена, государыня вместе с сановниками и ста управами перебралась во дворец Тоюра-но мия в Анато. Вот, провела она там церемонию могари[592] по государю и морским путем направилась в столицу.

А принцы Кагосака-но мико и Осикума-но мико[593], узнав, что государь скончался, а государыня покорила Запад и родила еще одного принца, стали тайно сговариваться: «Сейчас государыня родила дитя, и все министры его признали и подчинились ему. Это они вместе такое измыслили и желают этого незрелого принца возвеличить. Но с какой же стати они собираются следовать младшему, когда есть старшие?»

И вот, взявшись для вида возводить государю гробницу, оба под этим предлогом отправились в Парима и сделали гробницу в Акаси. Связали между собой лодки, дотянули их до острова Апади, погрузили камни с острова [на лодки], перевезли и выстроили гробницу. Раздали всем оружие и стали поджидать государыню.

Принцу Кагосака-но мико служили Курами-вакэ, предок Инуками-но кими, и Исати-но сукунэ, предок Киси. И принц назначил их своими военачальниками и повелел собрать воинов из восточных земель.

А сами принцы — Кагосака-но мико и Осикума-но мико

отправились вместе в Тогано, на охоту по священному обету укэпи, сказав так: «Если задуманное удастся, то мы непременно добудем этой охотой много трофеев».

Засели оба принца каждый в свою засаду. Вдруг, откуда ни возьмись, явился красный вепрь[594], взобрался на засаду принца Кагосака-но мико и сожрал его. Все воины преисполнились ужаса.

Сказал Осикума-но мико Курами-вакэ: «Это предвестие великой беды. Нельзя нам оставаться здесь, дожидаясь врага». И они отступили вместе с войском и стали лагерем в Суминоэ.

Государыня же, узнав о том, что Осикума-но мико собрал войско и подстерегал ее, приказала Такэути-но сукунэ оберегать принца, пройти южным морем и остановиться в бухте Ки-но минато.

Корабль же государыни направился прямо к Нанипа. Однако в море его все время поворачивало, и он никак не мог продвинуться в нужном направлении. Тогда она вернулась в бухту Муко-но минато и стала гадать. И богиня Аматэрасу-опо-ками наставила ее, рекши так: «Моя грубая душа не должна находиться [столь] близко от государыни. Пусть она пребывает в стране Пирога, что дорога сердцу»[595].

И государыня назначила Паяма-пимэ, дочь Ямасиро-нэко[596] служить богине.

А Вака-пирумэ-но микото[597] наставила [государыню], рекши так: «Я хочу пребывать в стране Нагао-во-но куни, в Икута»[598]. Этой богине государыня велела служить Унаками-но исати.

А Котосиро-нуси-но ками наставил государыню, рекши так: «Пусть мне служат обряды в стране Нагата, что дорога сердцу»[599]. И служить ему государыня назначила Ото-нага-пимэ, младшую сестру Паяма-пимэ.

А Упа-туту-но-во, Нака-туту-но-во и Соко-туту-но-во, три божества, наставили государыню, рекши: «Пусть наша мягкая душа пребывает в Нагаво, в Нунакура, в Великой гавани[600]. Чтоб были нам видны отплывающие и прибывающие ладьи».

Вот, отдала государыня распоряжение служить обряды в соответствии с этими наставлениями и смогла благополучно пересечь море.

Осикума же снова отвел свои войска и остановился с ними в Уди.

Государыня направилась на юг страны Ки, в местности Питака[601] встретилась с наследным принцем[602] и стала держать совет с министрами. Решив нападать на Осикума, она снова перебралась во дворец Сино-но мия[603].

В это время начались такие дни, когда было темно, словно ночью. Люди того времени говорили: «Пришла вечная ночь»[604].

Вопросила государыня Тоёмими, предка Ки-но атапи: «Отчего явилось это знамение?»

Тогда один старец сказал: «Как издавна передают люди, такое знамение означает, [что был совершен] грех адунапи»[605]. «Что это такое?» — спросила его государыня. Он в ответ: «Может быть, двое служителей двух разных храмов были погребены вместе».

Стала государыня дознаваться в деревне, что да как, и один человек рассказал: «Служитель в Сино и служитель в Амано были добрыми друзьями, и вот служитель из Сино заболел и умер. Служитель из Амано, кровавые слезы проливая, сказал: „Пока он был жив, я был ему хорошим другом. Почему же в смерти мы не можем быть погребены в одной пещере?“ И вот, лег он рядом с покойником и умер по собственной воле. И похоронили их вместе. Может быть, поэтому [явилось это знамение]?»

Открыли тогда могилу, посмотрели — и правда. Переменили им гробы и похоронили по отдельности. И солнце засияло снова, и снова можно было различать день и ночь.

В день Каноэ-но нэ 3-го месяца, когда новолуние пришлось на день Хиноэ-сару, государыня повелела Такэути-но сукунэ и Такэпуру-кума, предку Вани-но оми, собрать десятки тысяч воинов и напасть на Осикума. Тогда они, выбрав лучших воинов, тронулись в путь из Ямасиро, добрались до Уди и остановились к северу от реки. Осикума-но мико вышел из своего стана и собрался сражаться. А был тогда человек по имени Кума-но кори, он был передовым копьеносцем в войске принца.

Кума-но кори — предок обито в Кадуно-но ки.

В одном [толковании] сказано: [Кума-но кори был] дальним предком Таго-но киси.

Вот, решил [Осикума] двинуть свои войска вперед и запел громким голосом, говоря так:

По сосновому бору,

По пустынному бору,

Что в дальней стороне

Мы проходим,

Лук из дерева туки и стрелы для врагов припася

Знатный всадник со знатным,

Товарищ с товарищем [плечом к плечу собрались].

Давай-ка с врагом побьемся мы!

Уж, верно, не камушки держит за пазухой

Наш министр, сверкающий, подобно яшме![606]

Давай-ка с врагом побьемся мы! —

так спел.

Тогда Такэути-но сукунэ дал распоряжение трем своим армиям завязать волосы в прическу в виде молота и приказал: «Пусть каждый возьмет запасные тетивы и спрячет в волосах, а также препояшется деревянным мечом».

После этого он, следуя повелению государыни, лукаво сказал Осикума так: «Я не стремлюсь захватить Поднебесную. Просто сейчас, когда мне поручен юный принц, я и подчиняюсь моему господину принцу. С какой стати мне с тобой сражаться? Прошу тебя, давай мы с тобой оба порвем тетивы луков, бросим оружие и будем жить в мире. Если же ты, государь, взойдешь на Небесный престол и будешь на нем в спокойствии пребывать, высоко подушки [для ног] вознеся, то будешь вершить десять тысяч государственных замыслов».

И вот он громко отдал приказ воинам, и все они сломали тетивы луков, отвязали мечи и бросили в речные воды.

Осикума-но микото, видя это лукавое деяние, отдал приказ своим воинам тоже отвязать оружие и бросить его в воду, а тетивы луков порвать.

Тогда Такэути-но сукунэ отдал приказ своим трем армиям запасные тетивы вынуть, привязать их заново к лукам, настоящими мечами опоясаться и переправляться через реку. Понял Осикума-но мико, что его обманули, и сказал Курами-вакэ и Исати-но сукунэ: «Я обманут. Запасного оружия у нас нет. Как теперь нам воевать?» И он велел воинам отступить.

А Такэути-но сукунэ двинул своих отборных воинов им вдогонку. Встретили [яп. апу] они врага у Апу-сака и дали ему сражение. Поэтому это место и получило название Апу-сака.

Воины [принца Осикума-но мико] пустились бежать. Когда добежали они до Сасанами-но курусу, многие из них были убиты. Было здесь пролито много крови, она захлестнула Курусу. Было это так ужасно, что и поныне плоды из местной каштановой рощи [яп. курусу] в государев дворец не доставляют.

Некуда было спрятаться Осикума-но мико. И тогда он воззвал к Исати-но сукунэ, спев так:

Ну, что ж, мой милый,

Исати-сукунэ!

Чем изнывать от боли

И ран, нанесенных головой с молотом

Нашего министра,

Блистающего, подобно яшме,

Уж лучше нырнуть в воду, как утка нипо! —

так спел.

И оба они погрузились в воды потока Сэта[607] и утонули.

А Такэути-но сукунэ тогда спел:

Не стало видно глазу

Птицы, нырнувшей

В море Апуми, на переправе Сэта.

Эх, зло меня разбирает![608] —

так спел. Стали тогда разыскивать трупы, но тщетно. Однако потом, через несколько дней они всплыли в реке Уди. И Такэути-но сукунэ снова спел так:

Птица, что нырнула

В море Апуми,

На переправе Сэта,

Миновала Танаками,

Но в Уди попалась![609] —

так спел.

Зимой, в день Киноэ-но нэ 10-го месяца, когда новолуние пришлось на день Мидзуното-и, министры почтили государыню, возведя ее в ранг великой государыни-супруги[610]. Шел тогда год Каното-но ми Великого цикла. Он и был первым годом, когда [государыня] стала ведать государственными делами.

Зимой 2-го года, в день Киноэ-ноуси 11-го месяца, когда новолуние пришлось на день Хиното-но и, государь был погребен в гробнице Нагано в провинции Капути-но куни[611].

4. Провозглашение Помута-вакэ-но мико наследным принцем.

Весной 3-го года, в день Цутиноэ-нэ начального месяца года, когда новолуние пришлось на день Цутиноэ-ину, Помута-вакэ-но мико[612] был провозглашен наследным принцем. Ввиду этого, столица была учреждена в Ипарэ.

Ее именуют Вака-сакура-но мия.

Весной 3-го года, в день Цутиното-но тори 3-го месяца, когда новолуние пришлось на день Мидзуното-но у, ван Силла прислал в качестве дани Уресаболь, Момари-Чильчи и Пурамоджи. Это потому, что он желал обменять их на прежнего [заложника] — Чильчинчиль-Ходжи-польхан. Поэтому Ходжи-польхан получил приказ поведать [государыне] такую ложь: «Посланные Уресаболь, Момари-Чильчи и прочие сказали твоему недостойному рабу: наш ван, поскольку ты долго не возвращаешься, забрал твою жену и детей и сделал их своими рабами. Прошу тебя, дозволь мне ненадолго вернуться на родину, разобраться, где ложь, а где истина, а потом я доложу тебе все, как есть», — так ему велели сказать.

Государыня дала ему разрешение. И отправила в дорогу, дав в спутники Кадураки-но соту-пико. Вместе добрались они до Тусима и остановились [на ночь] в проливе Сапи-ноуми. Тем временем посланцы Силла, Момари-Чильчи и прочие, тайно подготовили другой корабль с матросами, пересадили на него Миси-канки и помогли бежать в Силла. А сами сделали соломенную куклу-дух[613], уложили ее на ложе Мичиль-ходжи, распустили ложный слух, что он заболел, а Соту-пико сказали: «Мичиль-ходжи внезапно занемог, вот-вот умрет».

Соту-пико послал человека осмотреть больного. Так обман был раскрыт, а троих посланцев Силла схватили, поместили в темницу, подожгли ее, и они погибли.

А [Соту-пико] добрался до Силла, остановился в бухте Табэджин, захватил крепость Чхорасон и вернулся обратно. Пленники, которых он тогда захватил, — первопредки четырех сел, где живут люди Кан [кит. Хань], — Купапара, Саби, Такамия и Осинума.

Весной 13-го года, в день Киноэ-но нэ 2-го месяца, когда новолуние пришлось на день Хиното-но ми, государыня повелела Такэути-но сукунэ сопровождать наследного принца для совершения молебнов Великому богу Кэпи в Тунуга[614].

В День Мидэуното-но тори принц отправился из Тунуга в обратный путь. В тот день государыня устроила для принца великое пиршество. Поднеся ему чашу с рисовым вином, она благопожелание рекла, пропев так:

Это вино священное —

Не мое вино.

Распорядитель вина чудесного,

В [Вечной стране] Токоё пребывающий,

Как скала [вечно] стоящий,

Бог священный Сукуна,

Пышные хвалы вознося,

Вознося и вокруг обегая, —

Божественные хвалы вознося,

Одержимо хвалы вознося,

Для подношения принес!

Это священное вино!

И, [чаши] не осушая,

Выпей все! Саса![615] —

так рекла. А Такэути-но сукунэ вместо принца[616] произнес ответную песню:

Тот человек,

Кто священное это сакэ

[Сбраживал], жуя [зернышки риса]

Распевал,

Барабанчик свой

Рядом со ступкой поставив, —

Так он, верно сбраживал.

Вот почему это вино священное

Воистину вкусно. Саса![617] —

так спел.

39-й год. Это был год Цутиното-но хицудзи Великого цикла.

В «Вэйчжи» сказано: «Во времена императора Мин-ди[618], в 6-м месяце 3-го года эпохи Чу-Цзин [237–239] царица страны Ва[619] послала сановника Нань Томи и других, велев им добраться до волости и попросить у Сына Неба разрешения доставлять ему дань. Управитель волости, Дэн-ся, дал им посланца в сопровождающие и отправил в столицу», — так сказано.

40-й год.

В «Вэйчжи» сказано: «В первый год эпохи Чжэн-ши [240–249], Цзянь-чжун, военачальник, Ти-се и другие были посланы в страну Ва доставить [тамошней правительнице] императорский указ и печать с лентой», — так сказано.

43-й год.

В «Вэйчжи» сказано: «В 4-й год Чжэн-ши царица страны Ва снова прислала дань с посланцами-сановниками Ишэн, Ее-юэ и другими, всего восемь человек», — так сказано[620].

5. Отношения с Пэкче.

Весной 46-го года, в день новолуния Киното-но и 3-го месяца придворный Сима-но сукунэ был послан в королевство Тхаксун[621].

Из какого рода Сима-но сукунэ — неизвестно.

И ван Тхаксун, которого звали Мигым-ханги[622], сказал Сима-но сукунэ: «В 7-м месяце года Киноэ-но нэ[623] прибыли сюда трое людей из Пэкче — Куджо, Миджурю и Макко[624] — и сказали мне: „ван Пэкче прослышал, что в восточной стороне находится великая страна Ямато и послал нас, своих недостойных рабов, в эту страну. В твою страну мы забрели в поисках дороги туда. Если ты соизволишь указать нам путь в ту страну, наш ван будет тебе весьма признателен“. Я ответил тогда Куджо и прочим: „Давно уже приходят известия, что на востоке есть великая страна. Однако не доводилось нам еще побывать там, поэтому путь туда мне неизвестен. Она далеко за морем, и волны там поднимаются высоко. Значит, туда можно добраться только кораблем, да и то с трудом. Будь там и бухта, на чем вы туда доберетесь?“ Тогда Куджо и прочие сказали: „Значит, сейчас мы туда не попадем. Стало быть, вернемся домой, снарядим корабль и тогда уж отправимся“, — так они сказали. И много раз повторяли: „Если из той великой страны люди приедут, просим непременно прислать нам весть об этом“. Так они сказали и вернулись домой».

Тогда Сима-но сукунэ послал в Пэкче своего спутника Нипая и человека из Тхаксун по имени Кваго справиться о здоровье тамошнего вана. Ван Пэкче, Чхого[625], был горячо обрадован и благодарен. Он поднес Нипая пять штук крашеного шелка пяти цветов, по одной штуке каждого цвета, лук и стрелы из рога и сорок брусков железа[626]. Он также открыл свою сокровищницу и показал разные диковинные вещи, сказав: «В моей стране много таких редких сокровищ. Хотел я принести их в дар вашей великой стране, но не знал дороги туда. И хоть было у меня такое намерение, осуществить его я не мог. Зато теперь уж я могу сказать посланцу, что отныне буду подносить дань [двору Ямато]». Нипая выслушал его и, вернувшись к Сима-но сукунэ, доложил обо всем. И они вернулись из Тхаксун обратно.

6. Спор Пэкче и Силла вокруг поднесенной дани.

Летом, в 4-м месяце 47-го года ван Пэкче через Куджо, Миджурю и Макко прислал дань. Вместе с Куджо прибыл тогда и гонец из Силла. Великая государыня и наследный принц, Помута-вакэ-но микото, очень тому обрадовавшись, сказали: «Пришли к нам люди из тех стран, к которым стремился прежний господин. О, как жаль, что они не могут встретиться с государем!» Не было при этом придворного, который не проливал бы слез.

Проверили по спискам преподнесенные вещи. Среди того, что было прислано из Силла, оказались во множестве весьма драгоценные вещи. А приношения Пэкче были немногочисленны, невзрачны и вообще дурны. Тогда государыня спросила Куджо: «Почему приношения Пэкче уступают вещам из Силла?» Тот в ответ: «Твои недостойные рабы сбились с пути и попали в Сапи[627], в стране Силла. И люди Силла схватили нас и заточили в темницу. Собирались казнить нас через три месяца. Тогда [мы], Куджо и прочие, обратясь к Небу, стали ворожить и порчу наводить. Люди Силла испугались этой ворожбы и порчи и не убили нас. Но они отняли у нас нашу дань, чтобы выдать ее за свою, и дали вместо нее скверные вещи Силла, чтобы мы принесли ее как дань от нашей страны. И сказали нам так: „Если перепутаете, то по возвращении будете убиты“. И нам, Куджо и прочим, от страха только и оставалось, что им подчиниться. Так что с великими трудностями нам едва удалось добраться до Небесного двора».

Тогда великая государыня и Помута-вакэ-но микото предъявили обвинение посланцу Силла и вознесли моления к богам Неба, спрашивая так: «Кого надобно послать в Силла, чтобы разобраться, где правда, где обман? Кого послать в Силла, чтобы разведать об этом злоумышлении?»

И боги Неба дали им такое наставление: «Пусть Такэути-но сукунэ подумает, как надо действовать. И если гонцом послать Тикума-нага-пико, то все будет по вашему желанию».

Относительно того, к какому роду принадлежал Тикума-нага-пико, ничего толком не известно.

В одном [толковании] сказано: [Тикума-нага-пико] был из страны Мусаси, он — первопредок обито Тукимото корпорации Нукада-бэ.

Может быть, это он — тот человек, который в «Записях Пэкче»[628] именуется Чикма-Нанага-пигве?

Вот, послали Тикума-нага-пико в Силла, и он уличил [тамошних злодеев] в том, что он подменили подношения Пэкче.

7. Еще один поход в Силла.

Весной 49-года, в 3-м месяце Арата-вакэ и Кага-вакэ были назначены военачальниками. Вместе с Куджо и его людьми они собрали армию, выступили в поход, перешли море, добрались до страны Тхаксун и стали угрожать нападением стране Силла.

Сказал тогда один человек: «При таком малочисленном войске Силла не победить. Пошлите к государю Са-бэк и Кэро, чтобы они попросили еще воинов». И вот, был отдан приказ Монна-ынджа и Саса-ногве, и эти двое были посланы вместе с отборными войсками.

К каким родам принадлежат эти люди — неизвестно, но Монна-ынджа — военачальник Пэкче.

Собрались они все вместе в Тхаксун, напали на Силла и победили.

Так были усмирены семь стран — Пиджабон, Южное Кара, страна Ток, Алл, Тара, Тхаксун и Кара.

После этого войска были переброшены; повернув на запад, они достигли пролива Кохэджин[629], покорили южных варваров Чхимму-таре[630] и пожаловали их землю Пэкче.

Тогда их ван, Чхого, вместе с принцем Кугусу[631] привел им еще воинов. И четыре села — Пири, Пэтю:, Помуки и Пако сдались[632] сами.

А ван Пэкче с сыном, Арата-вакэ, Мокура-конки и прочие собрались в деревне Оро-суки.

Сейчас она называется Туру-суки.

Смотрели они друг на друга, [и ван с сыном] радовались и выражали благодарность на прощанье.

А Тикума-нага-пико с ваном вместе вернулись в Пэкче, поднялись на гору Пэки-но мурэ и там принесли обет.

Потом поднялись на гору Матако-но мурэ и там вместе стояли на скале. И ван Пэкче принес такой обет: «Если [клясться] сидя, подстелив траву, то есть опасность, что [клятва] сгорит [вместе с травой]. Если же сесть на дерево, то есть опасность, что его унесет вода. Но если приносить обет, стоя на скале, то это знак того, что долго-далеко [обет, подобно скале], не подвергнется тлению. И вот, отныне и впредь, тысячи осеней, десять тысяч лет беспрестанно, беспредельно, вечно будем мы [вашими] западными сторожами, [ежегодно] весной и осенью будем приносить вам дань».

И он привел Тикума-нага-пико в столицу, поблагодарил его и наградил. Дал ему также спутников в дорогу — Куджо и прочих.

Весной, во 2-м месяце 50-го года вернулся Арата-вакэ.

Летом, в 5-м месяце Тикума-нага-пико и Куджо с сопровождающими прибыли [в Ямато]. Государыня обрадовалась и спросила Куджо: «Все царства Кара на Западном море уже поднесены твоей стране. По какой же надобности ты вновь приехал сюда?»

Куджо и прочие отвечали: «Великие благодеяния Небесного двора достигли и наших дальних глухих деревушек. Ван наш так счастлив, что не может унять радости в сердце. И вот прислал он посыльных в ответ в знак истинности [помыслов]. Пусть даже пройдет десять тысяч лет, но не наступит такой год, чтобы [от нашей страны] не прибыли ко двору [посланцы]».

И государыня рекла повеление: «Хороши твои слова! И мои намерения таковы же», — и изволила распорядиться, чтобы [к имеющимся станциям] была добавлена крепость Таса, чтобы по пути туда и обратно была застава [с конюшней].

Весной 3-го месяца 51-го года ван Пэкче снова прислал Куджо с данью. И государыня сказала наследному принцу и Такэути-но сукунэ: «Близкая сердцу страна Пэкче дарована нам Небом. Это не человеческих рук дело. Безделушки, драгоценности — прежде у нас этого не было. И эти дары нам доставляются неукоснительно. Видя такое рвение, я в беспрерывной радости. И, пока я жива, я буду одарять [Пэкче] своими милостями».

В тот год государыня послала Тикума-нага-пико в Пэкче сопровождать Куджо и прочих. И милостиво рекла: «Следуя знаку богов, я впервые открыла этот путь, усмирила [земли] на западе моря и пожаловала их Пэкче. И теперь намерена еще крепче завязать узы Добрых отношений и вечно жаловать [Пэкче] своей милостью».

В это время ван Пэкче и его сын оба в ряд приложились лбами к земле и сказали: «Огромные милости великой страны весомее, чем Небо-Земля. Так может ли наступить день и час, чтобы мы забыли о них? Великие правители пребывают вверху и озаряют все вокруг, подобно Солнцу-Луне. Ну, а мы, недостойные рабы, — внизу, и крепки и тверды, подобно горам и холмам. Вечно будем для вас стражами запада, и никогда не будет двуличия в наших душах».

Осенью 52-го года, в день Хиноэ-но нэ 9-го месяца, когда новолуние пришлось на день Хиното-но у, Куджо и прочие, сопровождавшие Тикума-нага-пико, прибыли ко двору. Преподнесли меч в семь ветвей — один, зеркало с семью маленькими зеркальцами по ободку — одно, и множество разнообразных драгоценностей. И при этом они сказали: «В нашей стране, на западе есть река. Исток ее — на горе Чхольсан в Конна. Это очень далеко — семь дней идешь, и не доберешься. Выпить этой воды, добыть железо из той горы, и можно вечно служить при священном дворе. И [наш ван] обратился к своему внуку, принцу Чхимню, с такими словами: „Великая страна на востоке моря, куда мы теперь отправляем посланцев, — такое место, которое было распахнуто для нас благодаря Небу. Поэтому [та страна] изливает на нас Небесные милости, она разделила [земли] запада моря и нам пожаловала. Поэтому и основания государства будут крепки вечно. И ты должен поддерживать эту гармонию-добро, собирать то, что наша земля дает, и, ни разу не пропуская, подносить дары. Тогда, если даже смерть придет, нам будет не в чем раскаиваться“, — так сказал наш ван».

И с тех пор каждый год оттуда ко двору прибывали дары.

В 55-м году[633] ван Пэкче Чхого скончался.

В 56-м году сын вана, Кугусу, взошел на престол.

В 62-м году не была доставлена дань от Силла.

В тот год Соту-пико был послан воевать с Силла.

В «Записях Пэкче» сказано: «В год Мидзуноэ-но ума от Силла не была доставлена дань великой стране. Великая страна послала Саджи-пигве воевать с Силла. Люди Силла, нарядив как следует двух красивых девушек, послали тех в бухту навстречу Сати-пику, чтобы совратить его с пути. Сати-пику принял девушек, повернул в другую сторону и напал на страну Кара.

Ван страны Кара, Кибон-хангн, а также его сыновья — Пэккуджо, Асуджи, Куксари, Ира-маджу, Имунджу и прочие — вместе с народом бежали в страну Пэкче. Там, в Пэкче, их встретили приветливо.

Киджонджи, младшая сестре вана Кара, отправилась в государство Ямато и сказала: „Властитель[ница], Сати-пику был послан тобой воевать со страной Силла. Однако он принял красавиц от Силла и не стал нападать на ту страну. А разорил наше государство, и мои братья и сестры и весь наш народ теперь вынужден скитаться. Нет ныне конца нашим горестям. Чтобы это сказать, я и осмелилась прийти сюда“.

Государыня пришла в гнев великий и отправила Монна-ынджа, чтобы он собрал войска и двинулся бы на Кара, чтобы вернуть эту страну [ее владельцам]», — так сказано [в «Записях Пэкче»].

В одном [толковании] сказано: узнав о гневе государыни, Сати-пику не мог открыто вернуться домой. Поэтому он скрывался.

А его младшая сестра[634] служила при дворе. Пику тайно послал гонца — узнать, прошел гнев государыни или нет. И вот, его младшая сестра сказала государыне, рассказывая свой сон: «Видела я сегодня во сне Сати-пику». Государыня в великом гневе рекла: «Как это дерзкий Пику посмел сюда вернуться?» Младшая сестра передала [Сати-пику] слова государыни. Понял Пику, что [наказания] ему не избежать, забрался в каменную пещеру и там умер.

В 64-м году умер ван Пэкче Кигусу[635]. Ваном был провозглашен принц Чхимню.

В 65-м году умер ван Пэкче Чхимню. Принц Ахва был еще молод годами. Поэтому его дядя, Чинса, захватил престол и был провозглашен ваном[636]. 66-й год.

Это был 2-й год эры Тай-ши [265–274] императора У-ди династии Цзинь[637]. В «Пояснениях к начальному периоду Цзинь» сказано: «В 10-м месяце 2-го года эры Тай-ши императора У-ди правительница Ва прислала переводчиков и дань», — так сказано[638].

Летом 69-го года, в день Хиното-но уси 4-го месяца, когда новолуние пришлось на день Каното-но тора, великая государыня скончалась во дворце Вака-сакура-но мия[639].

Ей было тогда 100 лет.

Зимой, в день Мидэуноэ-но сару 10-го месяца, когда новолуние пришлось на день Цутиноэ-но уси, она была похоронена в гробнице Татанами в Саки[640]. В тот день великую государыню почтили, наименовав ее Оки-нага-тараси-пимэ-но микото. Шел тогда год Цутиното-но уси Великого цикла.

Конец девятого свитка.

Свиток X

Небесный повелитель Помута-но сумэра-микото

Государь О:дзин[641]

1. Рождение и вступление на трон.

Небесный повелитель Помута был четвертым сыном государя Тараси-нака-ту-пико-но сумэра-микото. Мать его звалась Оки-нага-тараси-пимэ-но микото. Государь родился в тот год, когда государыня победила Силла, в месте под названием Када, в Тукуси, зимой, в 12-м месяце года Каноэ-но тацу Великого цикла.

С детских лет он был одарен талантами, прозревал [мир] глубоко и далеко, все его деяния и поступки носили поразительную печать священной мудрости[642]. На 3-й год правления великой государыни-супруги он был провозглашен наследным принцем.

Ему тогда было 3 года.

Еще до этого, когда он находился в утробе [государыни], боги Неба, боги Земли даровали ему три страны Кара. Когда он родился, на его ладони рос [кусочек] Люти[643]. Формой он был подобен налокотнику, который надевают лучники. Притом точно как тот налокотник, который привязала великая государыня-супруга, когда надевала мужские военные доспехи. Поэтому и нарекли его этим именем — Помута-но сумэра микото.

В древности люди называли этот налокотник словом помута.

В одном [толковании] сказано: когда государь, став наследным принцем, отправился в Коси, он изволил совершить обряды поклонения великому божеству Кэпи в Тунуга. И великий бог тогда поменялся с ним именами[644]. Бог стал зваться Изаса-вакэ-но нами, а имя принца стало Помута-вакэ-но микото. Однако настоящее имя бога — Помута-вакэ-но ками, а изначальное имя принца — Изаса-вакэ-но микото. Однако [в имеющихся регистрах] об этом ничего нет, так что это обстоятельство до конца не выяснено.

Летом 69-го года правления [государыни], в 4-м месяце великая государыня-супруга скончалась.

Ей было тогда 100 лет.

Весной начального года [правления нового государя] в день новолуния Хиното-и государь вступил на престол. Это был год Каноэ-тора Великого цикла.

Весной 2-го года, в день Мидзуноэ-но тацу 3-го месяца, когда новолуние пришлось на день Каноэ-но ину, Накату-пимэ была провозглашена государыней-супругой. Государыня родила принцессу Арата-но пимэ, государя Опо-сазаки-но сумэра-микото и принца Нэтори.

До того государь взял в жены Такаки-но ири-бимэ, старшую сестру государыни-супруги, и она родила принца Нуката-но опо-нака-ту-пико, принца Опо-яма-мори, принца Иза-но мавака, принцессу Опо-пара-но пимэ, принцессу Комукута-но пимэ.

Еще одна жена, Ото-пимэ, младшая сестра государыни-супруги, родила принцессу Апэ-но пимэ, принцессу Апади-но мипара-но пимэ, принцессу Ки-но y-но пимэ.

Еще одна жена, Мия-нуси-яка-пимэ, дочь Пипурэ-но оми, предка Вани-но оми, родила принца Уди-но ваки-иратуко, принцессу Ята-но пимэ, принцессу Мэтори-но пимэ.

Еще одна жена, Во-набэ-пимэ, младшая сестра Яка-пимэ, родила принцессу Уди-но ваки-иратупимэ.

Еще одна жена, Ото-пимэ, дочь Капамата-нака-ту-пико, родила принца Пута-мата.

Еще одна жена, Ито-пимэ, дочь Восапи [из рода] Табэ-но мурази в Сакурави, родила принца Пая-буса-вакэ.

Еще одна жена, Пимука-но идуми-но нага-пимэ, родила принца Опо-паэ и принца Во-паэ.

Всех вместе детей у этого государя, мужского и женского пола, было 20 принцев и принцесс[645].

Принц Нэтори — первопредок Опо-нэ-но кими. Принц Опо-яма-мори — предок двух семей: Пидиката-но кими и Парипара-но кими. Принц Иза-но мавака — предок Пукакапа-вакэ.

Зимой 3-го года, в день Мидзуното-тори 10-го месяца, когда новолуние пришлось на день Каното-хицудзи, восточные эмиси принесли ко двору дань разных видов. Им было дано распоряжение строить Дорогу Умаясака.

В 11-м месяце среди людей племени [морских рыболовов] ама[646] разных мест начались волнения и шум [яп. саба], и ама перестали подчиняться двору. Тогда государь послал Опо-пама-но сукунэ, предка Адума-но мурази, усмирить их. И назначил его управителем среди ама.

Отсюда берет начало пословица людей того времени, говоривших «саба ама» — «люди ама любят попусту шуметь».

В тот год ваном Пэкче стал Чинса[647], и он совершил поступок по отношению к государю великой страны[648], который был грубым нарушением ритуальных правил. Поэтому были посланы Ки-но ту-но сукунэ, Пата-но ясиро-но сукунэ, Исикапа-но сукунэ и Туку-но сукунэ призвать его к ответу за прегрешение. Тогда люди Пэкче убили вана Чинса, [чтобы искупить его оплошность][649]. Ки-но ту-но сукунэ и остальные провозгласили ваном Ахва и вернулись обратно.

Осенью 5-го года, в день Мидзуноэ-тора 8-го месяца, когда новолуние пришлось на день Каноэ-тора, во все провинции был разослан приказ об учреждении родов-корпораций рыбаков Ама и горных стражей Ямамори.

Зимой, в 10-м месяце, провинции Иду было велено построить корабль. Длина его — 10 дзё. Когда корабль был готов, его для пробы спустили на воду, и он был так легок [яп. кароку], и двигался так быстро, как будто скользил по воде. Потому этому кораблю и дали имя Карано[650].

Назвать корабль Карано, потому что он легко движется, явно ошибочно.

Может быть, люди более поздних времен исказили слово Каруно [и получилось Карано]?[651]

Весной 6-го года, во 2-м месяце государь соизволил отправиться в Апуми-но куни и, дойдя до окрестностей Удино[652], рек в песне так:

Смотрю на равнину Кадуно,

Что в Тиба,

И видны мне дома и дворы,

Что простерты сотнями-тысячами,

Видны мне колосья земли,[653] —

так спел.

Осенью 7-го года, в 9-м месяце ко Двору явились вместе люди из Когурё, Пэкче, Имна и Силла. Тогда государь повелел Такэути-но сукунэ повести этих людей [яп. пито] из разных стран Кара рыть пруд. Потому и назван этот пруд Кара-пито-но икэ — Пруд корейских людей.

Весной 8-го года в 3-м месяце ко двору явились люди из Пэкче.

В «Записях Пэкче» сказано: «Ван Ахва, вступив на престол, нарушил ритуал в отношении великой страны. Поэтому у нас были отняты земли Томутарэ, Кэннаму, Сисиму и Кокуна в восточной Кара. В связи с этим принц Чонджи[654] был послан к Небесному двору, чтобы испросить тех же милостей, какими пользовались прежние государи».

2. Умаси-ути-но сукунэ клевещет на старшего брата, Такэ-ути-но сукунэ.

Летом, в 4-м месяце 9-го года государь послал Такэути-но сукунэ в Тукуси произвести проверку ста родов.

Как раз тогда Умаси-ути-но сукунэ, младший брат Такэути-но сукунэ, задумал избавиться от старшего и стал наговаривать на него государю: «Такэути-но сукунэ всегда лелеял замыслы захватить Поднебесную. Теперь, как я слышал, он находится на Тукуси и втайне замыслил следующее: „Отправлюсь-ка я отсюда в одиночку [по ту сторону моря], позову [себе в помощь] три королевства Кара, подчиню их себе и в конце концов Поднебесная станет моей“».

Послал тогда государь гонца убить Такэути-но сукунэ. Застонал Такэути-но сукунэ и говорит: «Никогда не было у меня задних мыслей. Служил я государю верно и преданно[655], что же теперь за напасть такая, что хотят меня убить безо всякой моей вины?»

А был тогда человек по имени Манэко, предок Ики-но атапи[656]. Наружностью он чрезвычайно походил на Такэути-но сукунэ[657]. Жаль ему стало, что Такэути-но сукунэ без всякой вины, просто ни за что должен погибнуть, и сказал он тогда Такэути-но сукунэ: «Всем в Поднебесной известно, что ты, великий министр, преданно служишь государю, и нет у тебя черного сердца. Прошу тебя, скройся отсюда, проберись к высочайшему двору и докажи, что нет за тобой вины. А умереть — и после этого будет не поздно. Ведь люди часто говорят, что я внешностью очень похож на великого министра-опооми. Так вот, сейчас я приму смерть вместо великого министра и тем удостоверю чистоту его светлого сердца».

Так он сказал, распростерся под мечом и по собственной воле принял смерть.

Рыдал и горевал тогда в одиночестве Такэути-но сукунэ, а потом тайно выбрался с Тукуси, поплыл по морским волнам, в южном Море повернул и остановился на ночь в бухте Ки-но минато[658]. С превеликими трудностями добрался он до государя, чтобы доказать свою невиновность.

Учинил тогда государь допрос Такэути-но сукунэ и Умаси-ути-но сукунэ, но оба жарко доказывали свое и жестоко спорили, и никак нельзя было понять, кто прав.

Тогда государь в своем указе обратился с мольбой к богам Неба, богам Земли и приказал провести ритуал кукатати, испытания кипятком[659].

Вывели Такэути-но сукунэ и Умаси-ути-но сукунэ к берегу реки Сики-но капа, провели кукатати и Такэути-но сукунэ победил. Взял он тогда меч, повалил Умаси-ути-но сукунэ и уже готов был убить его.

Государь же своим указом даровал ему прощение и передал его в услужение предку рода Ки-но атапи.

Зимой, в 10-м месяце 11-го года были вырыты пруды Туруги-но икэ, Кару-но икэ, Сисигаки-но икэ и Умаясака-но икэ[660].

3. Ками-нага-пимэ из Пимука.

В тот год один человек сказал: «В провинции Пимука есть дева по имени Ками-нага-пимэ. Она — дочь Уси-морови, управителя Морогата[661]. Всех в провинции она превосходит своей красотой».

Государь изволил обрадоваться, в глубине души задумав взять ее в жены.

Весной, в 3-м месяце 13-го года государь послал особого нарочного, чтобы тот призвал к государю Ками-нага-пимэ.

Осенью, в 9-м месяце Ками-нага-пимэ прибыла из Тукуси. Государь же изволил тогда расположиться на отдых в селении Купату-но мура[662]. Увидел Ками-нага-пимэ его сын, принц Опо-сазаки-но микото, и, восхищенный ее красотой, возжелал всегда любить ее.

Государь узнал о том, что сын очарован красотой Ками-нага-пимэ, и решил соединить их брачными узами.

В день, когда он совершал рассветную трапезу в заднем дворце [обители государынь, наложниц и придворных дам], он впервые призвал к себе Ками-нага-пимэ и соизволил усадить ее на место за трапезой. Позвал он тогда принца Опо-сазаки-но микото, указал на Ками-нага-пимэ и сказал песней так:

О, государь мой!

[Пойдем] в поле собирать ростки пиру,

Собирать ростки пиру!

У дороги, которой я иду,

Стоит дерево померанец

С цветами благоуханными.

Нижние его ветки —

Люди оборвали.

Верхние ветки —

Прилетающие птицы обломали.

Средние ветки —

Налитые, ядреные,

Подобно тому, как из орешков-тройняшек

[Средний будет самым ядреным].

Так же таится там светлая дева.

Ах, цвети, расцветай![663]

Тогда Опо-сазаки-но микото, нижайше выслушав государеву песню и поняв, что ему отдают Ками-нага-пимэ, возрадовался безмерно и почтительно сложил ответную песню, в которой говорилось:

В пруду Ёсами-но икэ,

Где вода стоит,

Скрученный стебель нунапа вверх вытянулся.

Но мне о том не было ведомо.

В устье, где река надвое делится,

Где шест-запруду втыкают,

Стебель водяного ореха вверх вытянулся,

Но мне о том не было ведомо.

Ну, и глупое же у меня сердце![664] —

так спел.

И вот, Опо-сазаки-но микото завязал узы с Ками-нага-пимэ и лег вместе с нею. И тогда он от себя сказал ей в песне так:

Дева из Копата,

Что в конце пути!

Хоть слава о ее красоте

Слышна громче, чем [слава] божества [грома],

С ней изголовье разделю![665]

И еще так спел:

О, как я рад,

Что могу спать вместе с нею,

И она не противится, —

Эта дева из Копата,

Что далекой дорогой [пришла]!

В одном [толковании] сказано: Уси, владетель Морогата-но кими в Пимука, служивший при дворе, состарился и уже не годился для службы. Поэтому он оставил свой пост и возвратился в родные места, а ко двору прислал свою дочь, Ками-нага-пимэ.

Вот, добралась она до Парима. Государь же тогда как раз изволил отправиться на охоту на остров Апади[666]. Глянул он в сторону запада, и увидел, что десять больших оленей приплыли по морю и вошли в бухту Како-но минато в Парима[667].

Сказал тогда государь приближенным: «Что это за большие олени? Те, что по огромному морю сюда приплыли?»

Посмотрели придворные, подивились и послали туда посыльного разузнать. Добрался гонец до места, смотрит — а это [не олени], а люди. Просто у них одежды из оленьих шкур с рогами вместе.

Спрашивает он их: «Что вы за люди?» В ответ ему: «Мы — люди Уси, Морогата-но кими. Хоть он и состарился и удалился от дел, но все не может забыть свою службу при дворе. Вот, прислал государю свою дочь, Ками-нага-пимэ».

Государь обрадовался и повелел ей следовать за его кораблем. Потому люди того времени назвали место, где те высадились, бухтой Како-но минато, «бухтой оленят»[668].

И это как раз с тех пор повелось — называть морских рыбаков [яп. пунако] словом како [«олененок»], — так сказано.

4. Прибытие в государство Ямато.

Весной, во 2-м месяце 14-го года ван Пэкче прислал к государеву двору женщину, умевшую ткать шелка. Звали ее Чин Моджин[669]. Она — прародительница нынешних ткачей Кумэ[670].

В том же году из Пэкче прибыл Юдуки-но кими. И сказал так: «Я, недостойный, направлялся сюда, ведя с собой [чиновных] мужей из ста двадцати провинций страны. Однако из-за помех, чинимых людьми Силла, все они были задержаны в стране Кара».

Тогда Кадураки-но соту-пико был направлен вызволить людей Юдуки из Кара. Однако в течение трех лет он не возвращался.

Осенью 15-го года, в день Хиното-но у 8-го месяца, когда новолуние пришлось на день Мидзуноэ-но ину, ван Пэкче прислал ко двору чиновника Аджикки [Атики][671] и двух отменных коней. Коней государь велел содержать при заставе на вершине холма Кару-но сака. Аджикки же он назначил отвечать за них. И вот, место, где содержали этих лошадей [яп. ума], потому и назвали Умая-сака.

Этот Аджикки, кроме того, умел хорошо читать классические тексты. Поэтому он был назначен наставником принца Уди-но ваки-иратуко.

Вот, спросил государь у Аджикки: «Есть ли ученый, который бы превосходил тебя?» Тот отвечал: «Есть человек по имени Ванъин [Вани][672]. Он меня превосходит».

Тогда в Пэкче были посланы Арата-вакэ, предок Ками-тукэно-но кими, и Камунаги-вакэ, чтобы призвать Ванъина к государю. А этот Аджикки — первопредок Атики-но пубито.

Весной 16-го года, во 2-м месяце, прибыл Ванъин. Он был назначен наставником принца Уди-но вакэ-иратуко, который выучился у Ванъина читать все классические [китайские] книги. Не было ни одной, которую он бы не выучил. А поименованный Ванъин — первопредок родов Пуми-но обито.

В том же году ван Пэкче Ахва скончался. Государь соизволил призвать к себе вана Чонджи[673] и соизволил ему поведать так: «Возвращайся на родину и прими наследный престол».

И отослал его назад, снова подарив ему земли в восточном Кара.

Восточное Кара — это укрепление Камура, укрепление Каунан и укрепление Нириму.

В 8-м месяце в Кара были посланы Пэгури-но туку-но сукунэ и Икупа-но тода-но сукунэ. Государь придал им отборные войска, произнеся такой указ: «Соту-пико уже давно все никак не возвращается. Наверняка там, в Силла, его держат силой. Скорей отправляйтесь туда, одержите победу над Силла и откройте туда пути».

Тогда Туку-но сукунэ и прочие, поведя за собою войско, подошли к границе с Силла. Ван Силла перепугался и повинился во всем.

А [Туку-но сукунэ и его сотоварищи], взяв с собой чиновных мужей Юдуки, вместе с Соту-пико вернулись назад.

Зимой 19-го года, в день новолуния Цутиноэ-но ину 10-го месяца, государь соизволил отправиться в Есино. Тогда к нему пришли люди [из племени] кунису[674]. Они поднесли государю густого рисового вина и так сказали в песне:

В зарослях дубов

Сделали мы поперечную ступу,

Поперечную ступу.

Великое рисовое вино, там бродившее,

Отведай в охотку,

Отец наш![675] —

так спели. Допели, стали бить себя по губам, смотрели в небо и смеялись[676]. И теперь, когда кунису приходят ко двору приносить дань, добытую на их земле, они бьют себя по губам, смотрят на небо и смеются, — обычай этот остался со времен самой глубокой древности.

Люди [племени] кунису чрезвычайно прямодушны. Обычно они питаются горными плодами, а также любят лакомиться вареными лягушками[677]. [Лягушек] называют словом номи. Земля [кунису] находится на юго-востоке от столицы, отделена от нее горами, живут они в окрестностях реки Есино-капа, скалы и горные кручи там обрывисты, долины глубоки, тропки узкие и крутые. Нельзя сказать, что это далеко от столицы, но с самого начала ко двору государя они являлись редко. Однако впоследствии стали приходить часто и подносили дань со своей земли. Эта дань включает в себя каштаны, грибы и форель.

Осенью 20-го года, в 9-м месяце Ати-но оми, предок Ая-но атапи в Ямато, пришел к государеву двору, приведя с собой сына, Тука-но оми[678], а также своих людей из семнадцати провинции страны.

5. Высочайший выезд в Киби вслед за Э-пимэ, одной из жен.

Весной 22-го года, в день Цутиноэ-но нэ 3-го месяца, когда новолуние пришлось на день Киноэ-но сэру, государь соизволил отбыть в Нанипа и остановился во дворце Опосуми-но мия. В день Хиното-тори он поднялся на высокую площадку для обозрения и осмотрелся кругом. Была тогда при нем жена Э-пимэ. Посмотрела она на запад и глубоко опечалилась.

Э-пимэ была младшей сестрой Митомо-вакэ, предка Киби-но оми.

Спрашивает тогда государь Э-пимэ: «Отчего ты так горестно вздыхаешь?» Та в ответ: «В последнее время я все тоскую по отцу с матерью. Посмотрела на запад — и невольно загрустила. Прошу тебя — отпусти меня ненадолго послужить моим родителям».

Государь порадовался, что у Э-пимэ такое заботливое горячее сердце[679] и рек: «Да, уже много лет, как ты не виделась с обоими своими родителями[680]. И мне более чем понятно, что ты хочешь вернуться и послужить им», — так сказал и позволил ей [отлучиться]. Призвал восемьдесят человек из [племени] ама из Мипара, с Апади, и отрядил их, как мореплавателей, ей в провожатые до Киби.

Летом, в 4-м месяце Э-пимэ отплыла на корабле из Опо-ту. Государь изволил стоять в это время на возвышении для обозрения и, глядя, как корабль Э-пимэ отплывает от берега, сложил песню:

Остров Апади [с островом Адуки стоят] рядышком вдвоем,

И остров Адуки [с Апади] — рядышком вдвоем.

Хорошо [стоят рядом] острова!

А кто оставлен в одиночестве,

Хотя так много виделся

С возлюбленной из Киби?[681]

Осенью, в день Хиноэ-но ину 9-го месяца, когда новолуние пришлось на день Каното-но ми, государь изволил охотиться на острове Апади. Этот остров лежит в море поперек, к западу от бухты Нанипа. Пики и утесы там обрывисты, тянутся склоны и ущелья. Реки и стремнины текут стремительно, волны грохочут. И на этом острове в изобилии водятся крупные олени, дикие утки и гуси. Потому государь часто наезжал сюда в паланкине.

И вот, государь от Апади повернул и соизволил отправиться в Киби, отдохнуть на острове Адуки.

В день Каноэ-но тора он перебрался во дворец Асимори-но мия в Пада.

Пришел к нему тогда Митомо-вакэ[682]. Государь повелел ему устроить пир, на котором бы ему прислуживали братья, дети и внуки [Митомо-вакэ]. Увидев, что Митомо-вакэ готов повиноваться, государь был обрадован. И, разделив провинцию Киби, пожаловал земли сыновьям [Митомо-вакэ]. И еще разделил округ Капасима и пожаловал землю его старшему сыну, Ина-пая-вакэ. Он — первопредок Симо-ту-мити-но оми.

Затем [государь] разделил округ Ками-ту-мити и пожаловал землю среднему сыну Нака-ту-пико. Он — первопредок Ками-ту-мити-но оми и Кая-но оми.

Затем пожаловал округ Мино [младшему] Ото-пико. Он — первопредок Мино-но оми.

А еще пожаловал округ Пакуги Камо-вакэ, младшему брату Митомо-вакэ. Он — первопредок Каса-но оми.

А округ Соно пожаловал Ура-кори-вакэ, его старшему брату. Он — первопредок Соно-но оми.

А Э — пимэ он пожаловал род-корпорацию ткачей Патори-бэ. Поэтому их потомки и до сих пор обитают в провинции Киби. Отсюда это началось.

В 25-м году скончался Чонджи, ван Силла. Ваном был провозглашен его сын, Куисин[683]. Ван был юн летами, и управление взял на себя Мок-манчхи[684]. У него была связь с матерью вана, и он совершил много неблаговидных поступков.

Государь узнал об этом и послал за ним.

В «Деяниях Пэкче» сказано: «Мок-манчхи был рожден, когда Мокхёп победил Силла и взял в жены женщину из этой страны. Благодаря доблестям отца, он [Мок-манчхи] располагал особой властью в Имна. Он приехал и в нашу страну, потом съездил в великую страну [Ямато]. Получив полномочия от государя, он управлял всеми делами нашей страны. Его власть была равна власти вана. Однако Небесный двор узнал о его бесчинствах и послал за ним».

Осенью 28-го года, в 9-м месяце ван Когурё прислал гонца ко двору[685]. Гонец поднес письмо. В нем говорилось: «Ван Когурё наставляет страну Ямато». Наследный принц Уди-но ваки-иратуко прочел это послание, разгневался, через посланца поставил это в вину [стране Когурё] и решил разорвать письмо.

6. Корабль Карано. Выбор наследника.

Осенью 31-го года, в 8-м месяце государь приказал министрам: «Государственный корабль, именуемый Карано[686], был доставлен провинцией Иду. Он уже сгнил и использован быть не может. Однако долгое время он был в употреблении государства, и его доблести незабываемы. Нельзя ли как-нибудь сделать так, чтобы имя этого корабля не пропало и передалось последующим поколениям?»

Выслушав государево повеление, министры отдали приказ управам, чтобы деревянный материал этого корабля использовали на дрова и выжигали бы с их помощью соль. Таким образом было получено 500 корзин соли. Ее распределили и пожаловали всем провинциям.

Соответственно, было приказано строить корабли. И во всех провинциях было построено одновременно 500 кораблей, и все они собрались в бухте Муко-но минато.

Как раз в это время в Муко остановились посланцы Силла с данью [по дороге в столицу]. На их стоянке внезапно вспыхнул пожар, который разгорался все больше, и огонь перекинулся на собравшиеся вместе корабли. При этом большая часть кораблей сгорела. В случившемся обвинили людей из Силла. Узнав об этом, ван Силла был перепуган и потрясен и немедленно прислал искусного плотника. Он — первопредок рода-корпорации Вина-бэ[687].

В день, когда впервые начали выжигать соль на древесине корабля Карано, некоторые доски так и не загорелись. Подумав, что это странно и диковинно, поднесли эти дрова государю. Государь подивился и приказал сделать из них цитру кото. Голос ее звенел и был далеко слышен. И тогда государь спел:

Сожгли Карано,

Чтобы выпарить соль.

Из остатков Цитру сделали.

Тронуть ее струны —

И зазвенит она чисто-чисто,

Сая-сая! —

Как водоросли наду-но и,

Что бьются

О камень в бухте,

В проливе Юра-но то.[688]

Весной 37-го года, в день новолуния Цутиноэ-но ума 2-го месяца, Ати-но оми[689] и Тука-но оми были посланы в [царство] У за [искусными] вышивальщицами. Посланные собирались добираться до страны У через королевство Когурё. Вот, до Когурё они дошли, а дальше пути не знают. Стали они просить в стране Когурё, чтобы им дали проводника. Ван Когурё дал им двоих проводников — Курэ-па и Курэ-сипу. Так они смогли добраться до У. Ван У дал им четырех мастериц — Э-пимэ, Ого-пимэ, Курэ-патори и Ана-патори[690].

Весной 39-го года, во 2-м месяце ван Пэкче Чонджи[691] прислал государю свою младшую сестру, Сисэту-пимэ. Сисэту-пимэ привезла с собой семь женщин.

Весной 40-го года, в день Цутиноэ-но сару начального месяца, когда новолуние пришлось на день Каното-но уси, государь призвал Опо-яма-мори-но микото и Опо-сазаки-но микото[692] и спросил их: «Любите ли вы [своих] детей?» Они в ответ: «Очень любим». Снова спрашивает государь: «А кто вам нравится больше — старшие или младшие?»

Опо-яма-мори-но микото ответил: «Кто же может сравниться со старшим!»

[При этом ответе] лицо государя было не очень довольное.

Тогда Опо-сазаки-но микото, который сразу приметил выражение государя, сказал в ответ: «Сменились много раз холод и жара, и старшие уже стали взрослыми, и нет с ними никаких забот. А с маленькими еще ничего не известно — станут ли они взрослыми. Поэтому мне особо милы младшие».

Государь обрадовался и рек: «Очень мне по сердцу ваши слова».

В то время государь намеревался объявить наследным принцем Уди-но ваки-иратуко. Однако хотелось ему узнать мысли двух других принцев. Потому он и изволил задать эти вопросы. Оттого ему и не понравился ответ Опо-яма-мори-но микото.

В день Киноэ-но нэ Уди-но ваки-иратуко был провозглашен наследным принцем.

В этот день Опо-яма-мори-но микото был назначен ведать горами, реками, рощами и полянами, а Опо-сазаки-но микото было поручено стать помощником наследного принца по государственным делам.

Весной 41-го года, в день Цутиноэ-но сару 2-го месяца, когда новолуние пришлось на день Киноэ-но ума, государь скончался во дворце Акира-но мия. Было ему тогда 110 лет[693].

В одном [толковании] сказано: он скончался во дворце Опо-суми-но мия.

В том месяце Ати-но оми со спутниками вернулись из страны У в Тукуси. И случилось так, что Великий бог Мунаката[694] попросил, чтобы ему дали одну мастерицу. Тогда мастерица Э-пимэ стала служить Великому богу. Она — прародительница живущих ныне в Тукуси Митукапи-но кими[695].

Вот, ведя за собой оставшихся трех женщин, пришли они в страну Ту-но куни[696], добрались до Муко, но государь уже скончался, и они его не застали. Тогда этих мастериц вручили Опо-сазаки-но микото. Потомки этих женщин — швеи и вышивальщицы по шелку Курэ и Кая[697].

Конец десятого свитка.

Свиток XI

Небесный повелитель Опо-сазаки-но сумэра-микото

Государь Нинтоку[698]

1. Отречение Уди-но ваки-иратуко.

Небесный повелитель Опо-сазаки-но сумэра-микото был четвертым сыном государя Помута-но сумэра-микото. Его мать звалась Нака-ту-пимэ-но микото. Она была внучкой принца Ипоки-ири-бико-но мико. Государь с младенческих лет отличался талантами и мудростью. Наружностью он был прекрасен. Когда он стал взрослым, то был человечен и милостив.

В 41-м году [правления О:дзин], весной, во 2-м месяце государь Помута скончался. Наследный принц Уди-но ваки-иратуко уступил тогда пост Опо-сазаки-но микото, сам же на престол не взошел. Сказал он в то время Опо-сазаки-но микото: «Тот, кто, будучи владыкой Поднебесной, правит десятками тысяч подданных, должен покрывать все собою, подобно Небу, и принимать все в себя, подобно Земле. [Тот, кто] наверху, милосердно использует сто родов. Сто родов радуются, и Поднебесная пребывает в спокойствии[699]. Я — младший брат. Мне еще не хватает разума. Даже если я решусь унаследовать пост, смогу ли подняться до Небесных деяний? Ты же великий повелитель[700], прекрасен обликом и манерой. Далеко разошлась слава о твоем милосердии и сыновнем послушании, и долго ты уже жил на свете. Тебе всего хватает, чтобы стать владетелем Поднебесной. Прежний государь провозгласил меня наследным принцем, но разве Причиной тому — мои способности? Он это сделал лишь из Привязанности ко мне. Ведь распоряжаться храмами страны и рисовыми складами — тяжелая ноша. Я же не красноречив и не справлюсь. Таков вечный закон, от древности — доныне, чтобы старший брат был наверху, а младший — внизу, что мудрый [из нас] — ты, а глупый — [я], твой недостойный слуга. Прошу тебя, не предаваясь сомнениям, вступи на пост. Я же, как твой недостойный слуга, буду лишь твоим помощником».

Ответил ему Опо-сазаки-но микото: «Прежний государь рек: „Пост государя не должен пустовать ни дня“. Поэтому он заблаговременно выбрал [человека] светлой добродетели и провозгласил принца вторым [после себя]. Он передал тебе наследные деяния, чтобы престол процветал, и вручил тебе народ, чтобы ты его принял. Будем же чтить знаки его милости и оповестим о них страну. Хоть я и лишен мудрости, но как же я пренебрегу указом прежнего государя и бездумно последую желаниям младшего брата?»

Говорил он решительно и не принимал поста, и так они друг другу все пытались пост уступить.

А в это время принц Нуката-но опо-нака-ту-пико-но микото возымел желание стать управителем государевых полей и рисовых амбаров и сказал Оу-но сукунэ[701], управителю этих мест, предку Идумо-но оми: «Эти государевы поля с давних времен принадлежали Яма-мори[702]. Поэтому теперь мне надлежит ими управлять. Тебе ими ведать не должно». Оу-но сукунэ рассказал об этом наследному принцу. Наследный принц на то поведал: «Расскажи об этом Опо-сазаки-но микото».

Тогда Оу-но сукунэ почтительно поведал Опо-сазаки-но микото: «Принц Опо-нака-ту-пико не дает твоему недостойному слуге управлять государевыми полями, кои ему поручены».

Спросил тогда Опо-сазаки-но микото у Маро, предка Ямато-но атапи: «Правду ли говорят, что казенные поля в Ямато изначально были землей Яма-мори?» Ему в ответ: «Твой недостойный слуга этого не знает. Ведомо то лишь Агоко, младшему брату твоего слуги».

А в это время как раз Агоко был послан в страну Кара и еще оттуда не воротился. Говорит тогда Опо-сазаки-но микото Оу-но сукунэ: «Отправляйся-ка ты сам в страну Кара и вызови сюда Агоко. Да поспешай день и ночь». И назначил ему восемьдесят человек [из рода] ама с Апади довезти его на корабле.

Вот, отправился Оу в страну Кара и вернулся оттуда с Агоко. Стал государь расспрашивать того о полях. Тот в ответ: «Слышал я предание, что в век государя, что правил Поднебесной из дворца Тамаки-но мия в Макимуку[703], надзирать за государевыми полями было назначено наследному принцу Опо-тараси-пико-но микото. Указ тот гласил: „Казенным полям в Ямато — всегда быть полями [правящего в данное время] государя. Поэтому, будь даже государев сын, но если он не правит Поднебесной, то негоже ему надзирать [за этими полями и амбарами]“, — таков был указ государя. Так что это вовсе не земли Яма-мори».

Тогда Опо-сазаки-но микото послал Агоко к принцу Нуката-но опо-нака-ту-пико-но микото, [чтобы осведомить его о том, как обстоят дела]. Опо-нака-ту-пико но микото и сказать на это было нечего. И хоть государю стало известно о проступке [принца], он его простил и ни в чем не винил.

И после этого у принца Опо-яма-мори, который терзался завистью, что прежний властитель не жаловал его и не возвел в ранг наследного принца, появился еще один повод для зависти. И тогда, измыслив хитроумный план, он сказал так: «Убью наследного принца и сам займу государев пост».

А Опо-сазаки-но микото прознал об этом, рассказал наследному принцу и велел ему для защиты войско собрать.

Собрал наследный принц войско и стал ждать. А Опо-яма-мори но микото, не зная о том, что армия уже в готовности, созвал несколько сотен воинов и посреди ночи выступил с ними. На рассвете они дошли до Уди и как раз собирались переходить реку. Тут наследный принц облачился в одежду из конопли, взял весло, незаметно пробрался к перевозчикам и стал среди них. Затем он посадил Опо-яма-мори на ладью и стал перевозить на другой берег. Когда они достигли середины реки, он приказал перевозчикам ступить так, чтобы ладья накренилась. И принц Опо-яма-мори упал в реку. И вот, влекомый течением, он спел:

Был бы человек, что

Смог бы проворно управиться с веслом

На переправе реки Уди,

Где неистовы [боги], —

Вот бы пришел он на помощь![704]

Но тут многочисленные воины [наследного принца], до того лежавшие ничком, разом вскочили и не дали ему выйти на берег. И он в конце концов утонул, и таким образом умер. Когда стали искать его тело, оказалось, что оно всплыло около переправы Кавара. И наследный принц, увидев его тело, спел так:

На переправе Уди,

Где стремительны [боги],

На месте переправы

Стоит дерево-дуб маюми,

Что годится на луки адуса.

Срубить его

Задумал я!

Срубить его

Задумал я!

Но ствол —

Властителя напомнил.

Но ветвь —

Сестру напомнила.

От того —

Боль я почуял.

От этого —

Печаль я почуял.

Приду, не срубив

Дерево-дуб маюми,

Что годится на луки адуса.[705]

И его похоронили на горе Нара-но яма[706].

После этого в Уди был построен дворец-обитель, и [наследный принц] там поселился. И, поскольку он все передавал пост Опо-сазаки-но микото, то не вступал на престол, а время шло. И престол оказался пуст, и так прошло три года.

А был в то время один [человек из рода] ама, который занимался ловлей свежей рыбы плетеной корзинкой, и вот, принес он ее во дворец Уди-но мия.

Рек ему наследный принц: «Я — не государь», — и послал того отнести рыбу в Нанипа. Опо-сазаки-но микото тоже вернул рыбу, отослав рыбака обратно в Уди. Пока рыбак ходил туда-обратно, рыба в корзине протухла. Вот, вернулся он домой, наловил новой рыбы и снова отправился поднести ее [в Уди]. На то было ему речено то же, что и накануне. И снова рыба испортилась. Замучился рыбак ходить туда и обратно, бросил свою рыбу и заплакал. Потому и говорится в пословице: «Будь ты и ама, а из-за собственного имущества плакать приходится», отсюда она произошла.

Рек наследный принц: «Понял я, что мой старший брат-властитель не отступится от своего решения. Так неужто стану я долго жить и тем причинять бедствия Поднебесной?» — так рек и принял смерть по собственной воле.

Узнав о том, что наследный принц скончался, Опо-сазаки-но микото поспешил из Нанипа во дворец Уди-но мия. К тому времени прошло уже три дня после кончины наследного принца. Стал Опо-сазаки-но микото бить себя в грудь и причитать, не помня себя. Распустил он волосы, сел верхом на тело наследного принца и трижды позвал его, рекши: «Принц, младший брат мой!»[707]

И тот внезапно ожил.

И сам поднялся.

Рек тогда Опо-сазаки-но микото наследному принцу: «О, какая печаль, какая жалость! Зачем же ты сам решил уйти? Если покойные способны знать разные вещи, то что скажет обо мне прежний государь?»

Ответил наследный принц принцу-старшему брату: «Таков мой Небесный удел. Кто способен ему не последовать? Если я попаду в обитель, где изволит пребывать государь, я поведаю ему о том, как мудрый принц-старший брат мне неоднократно хотел престол уступить. И, узнав о том, что я скончался, поспешил в дорогу дальнюю. Ужели не оценю я все это по заслугам?» — так он сказал, позвал принцессу Ята-но пимэ, свою младшую сестру от той же матери, и отдал ее [брату], сказав: «Хоть и недостойна она [твоих] свадебных даров, все же пусть войдет она в число [обитательниц] твоего внутреннего дворца».

И он снова ничком лег в гроб и скончался.

Тогда Опо-сазаки-но микото надел белые одежды из конопли и долго горевал и причитал. И вот, похоронил [брата] на верху горы Уди-но яма[708].

2. Вступление на престол государя Нинтоку.

Весной 1-го года правления, в день Цутиното-но у начального месяца, когда новолуние пришлось на день Хиното-но уси, Опо-сазаки-но микото вступил на престол. Государыню-супругу почтили, провозгласив великой государыней-супругой.

Столица была устроена в Нанипа. Ее [обитель государя] именуют Такату-но мия[709]. Изгородь дворца и помещения не были покрыты белым лаком. Опоры, стропила и балки не были украшены узором, а когда настилали крышу тростником, то не подровняли концы. Получилось так потому, что государь не хотел, чтобы из-за его собственной надобности нарушались сроки пахоты.

В день, когда государь должен был появиться на свет, в помещение родильницы влетел филин[710].

На следующий день государь Помута призвал великого министра Такэути-но сукунэ и рек ему: «Что это было за диво?» Великий министр ответил: «Это благовещий знак. Вчера жене твоего недостойного слуги тоже приключилось родить, и в помещение родильницы влетел перепел. Это тоже диковинно».

Тогда государь сказал: «Значит, мое дитя и твое дитя родились в один и тот же день. И в обоих случаях произошло этакое диво. Это — Небесный знак. Думаю я, что надобно взять имена этих птиц, поменять их между детьми и назвать детей по этим птицам, чтоб дать тем самым знак будущим поколениям».

И вот, взяли имя «перепел» [яп. сазаки] и назвали по нему принца, стали его именовать Опо-сазаки-но микото. Взяли имя «филин» [яп. туку] и назвали по нему сына великого министра, стали именовать его Туку-но сукунэ.

Он — первопредок Пэгури-но оми. Тогда шел год Мидэу-но тори Великого цикла.

Весной 2-го года, в день новолуния Цутиноэ-но тора месяца Яёи Ипа-но пимэ-но микото провозгласили супругой государя. Она родила Небесного повелителя Опоэ-но изапо-вакэ-но сумэра-микото[711], Суминоэ-но нака-ту-мико, Мидупа-вакэ-но сумэра-микото[712] и Небесного повелителя Во-аса-дума-вакуго-но сумэра-микото[713]. Еще одна жена, Пимука-но ками-нага-пимэ, родила Опо-кусака-но мико и Патаби-но пимэ-мико.

3. Дымки очагов.

Весной 4-го года, в день Киноэ-нэ 2-го месяца Кисараги, когда новолуние пришлось на день Цутиното-но хицудзи, государь отдал повеление министрам: «Я поднялся на высокую площадку и посмотрел вдаль, но над землей нигде не поднимаются дымки. И я подумал — верно, крестьяне совсем обеднели и никто не разводит огня в доме. Слышал я, что во времена мудрого правителя люди славили его добродетель, и в каждом доме слышались спокойные песни. Я же смотрю на миллионы-десятки миллионов [подданных] вот уже три года. Дымки очагов видны все реже. Понятно, что пять злаков не вызревают и сто родов нуждаются[714]. Даже в окрестностях столицы есть еще непокорившиеся [учрежденной власти]. Что же, спрашивается, происходит за пределами столичного округа?»

В день Цутиното-но тори месяца Яёи, когда новолуние пришлось на день Цутиното-но уси, государь отдал повеление: «Отныне и до истечения трех лет все поборы прекратить и дать ста родам передышку в их тяжелом труде».

С того дня государю не делалось новое платье и обувь, пока старые не износятся. Не подавалось новой еды и питья, пока прежние не скиснут. Сердце свое он унял, волю сжал, не совершал никаких деяний, [если дело касалось его собственных нужд][715].

Потому, хотя изгородь сломалась — ее не строили, настланный [на крыше] тростник обветшал — его не перестилали. В щели врывался ветер с дождем, одежда на государе промокала. Через проломы [в крыше] проникало мерцание звезд, светивших на пол и ложе государя.

И после этого дождь и ветер стали соответствовать [ходу] времени, а пять злаков — давать богатые урожаи.

Через три года сто родов [крестьян] стали зажиточными. Повсеместно уже пелись песни во славу государевой добродетели, повсюду тянулись дымки очагов.

Летом 7-го года, в день новолуния Каното-но хицудзи месяца Удуки, государь соизволил подняться на возвышение и оглядеться далеко вокруг, — во множестве виднелись дымки очагов.

В тот день он соизволил сказать государыне-супруге: «Вот я уже богат. Теперь печалиться нет причины».

Государыня в ответ рекла: «Что ты называешь быть богатым?»

Государь ответил: «По всей стране от очагов поднимаются струйки дыма. А могут ли сто родов стать богатыми сами по себе?»

На это государыня сказала: «Изгородь дворца развалилась, и никак ее не починить. Крыша обветшала, и платье промокло от росы. Почему же ты говоришь о богатстве?»

Государь рек: «Небесного властителя ставят [на пост] ради блага ста родов. И властитель при том сто родов полагает за основу. Поэтому мудрые правители прошлого, даже если всего один [подданный] голодал и мерз, старались сократить свои потребности. Когда сто родов бедны — и я беден. Богатеют сто родов — богатею и я. Не было еще такого — чтобы сто родов были богаты, а правитель беден»[716].

Осенью, в день Хиното-но уси 8-го месяца, когда новолуние пришлось на день Цутиното-но ми, для принца Опо-э-но изапо-вакэ-но мико[717] был учрежден род-корпорация Мибу-бэ. Для государыни-супруги же был учрежден род-корпорация Кадураки-бэ.

В 9-м месяце от всех провинций были внесены такие запросы: «С тех пор, как были отменены все подати и повинности, прошло уже три года. За это время дворец обветшал и развалился, государев склад пуст. Теперь „черные головы“ богаты, упавшее не подбирают. В Деревнях нет вдовцов и вдов, в домах есть излишки. Если в такую пору не исполнять повинности и не вносить налоги и не поправить дворец, то уж, верно, не простит Небо такой вины». Однако государь еще решил терпеть и не согласился.

Весной 10-го года, в 10-м месяце впервые была собрана дань и перестроен дворец. Не приходилось подгонять [людей] ста родов — и старики [прибрели], опираясь [на других], и дети за руку [со взрослыми], бревна перетаскивали, корзины на спине носили. Дня и ночи не различая, сил не жалея, наперегонки работали. Потому, и времени не прошло, а уж дворец был готов.

Вот почему до сих пор [этого государя] именуют правителем-мудрецом.

4. Пруды и плотины.

Летом 11-го года, в день Киноэ-но ума 4-го месяца Удуки государь дал повеление министрам: «Вот, смотрю я теперь на страну — пустыри и болота обширны и простираются далеко, а поля — узки и бедны. Речные воды текут вширь, не сходясь в устье. Случись длительный дождь, и морской прилив поднимется, в деревнях и селах можно будет плавать на лодках, а дороги окажутся в грязи. Вы, министры, посмотрите вместе, определите места, где реки расходятся, заставьте их течь в море, чтобы не произошло обратного подъема воды и чтобы сохранить поля и дома».

Зимой 10-го месяца к северу от дворца был выкопан ров [яп. пори], и воды реки, протекавшей к югу, отвели в западное море[718]. Потому и назвали эти воды Пориэ. А чтобы воды северной реки не засорялись мусором, стали строить плотину Мамута.

Вот, в двух местах строительства плотина тут же разрушилась и запруду стало делать трудно.

Привиделось тогда государю во сне, что некий бог дает ему такое наставление: «Если отдать божеству реки двоих людей — Копакуби из Мусаси и Коромо-но ко, [из рода] Мамута-но мурази из Капати, тогда реку удастся перегородить наверняка», — так рек этот бог.

Отыскали тогда этих людей и отдали божеству реки. Вот, Копакуби, зарыдав и загоревав, кинулся в воду и утонул. И эта часть плотины стала держать воду.

А Коромо-но ко, держа в руках две бутыли из тыквы, посмотрел на воду в том месте, где ее никак не удавалось перегородить. Вот, бросил их в воду и взмолился: «Речной бог навел порчу и хочет, чтобы я был ему поднесен. Поэтому я сюда и пришел. Если он и впрямь хочет именно меня, то пусть эти две бутыли погрузятся в воду и не всплывут. Тогда я буду знать, что это и в самом деле бог [повелел], и тогда сам брошусь в реку. Если же бутыли не потонут, то будет это значить, что то божество — ложное. Зачем мне тогда погибать попусту?»

Тут же налетел вихрь, увлек тыквенные бутыли и стал их топить. Бутыли же плясали на волнах, не погружаясь в воду. И быстро, поплескивая водой, уплыли вдаль[719].

И вот, хотя Коромо-но ко остался жив, плотина стала держать воду. Не погиб он только благодаря своей смекалке. И вот, люди того времени стали называть эти два места «Дыра в плотине Копакуби» и «Дыра в плотине Коромо-но ко».

В тот год люди из Силла принесли ко двору дань. Они были привлечены к этой работе [по строительству плотины].

Осенью 12-го года, в день Мидэуното-но тори 7-го месяца, когда новолуние пришлось на день Каното-но хицудзи, из страны Когурё была принесена дань — стальной щит и стальная мишень.

В день Цутиното-но тори 8-го месяца, когда новолуние пришлось на день Каноэ-нэ, гостям из Когурё был дан пир при дворе. Были созваны вельможи и чиновники ста управ, и было им приказано стрелять из лука по стальному щиту и стальной мишени, которые были привезены из Когурё. Многие стреляли, но пробить мишень не могли. Наконец предок Икупа-но оми, Тата-пито-но сукунэ, пробил стальную мишень навылет. Гости из Когурё преисполнились трепета при виде столь выдающегося [умения], встали и склонились низко [перед государем].

На следующий день государь похвалил Тата-пито-но сукунэ и пожаловал ему имя Икупа-но тода-но сукунэ. В тот же день Сукунэ-но оми, предок Вопатусэ-но миятуко, был пожалован именем Сака-но кори-но оми.

Зимой, в 10-м месяце в угодьях Курукума-но агата[720] был вырыт большой канал для орошения рисовых полей. Благодаря этому люди ста родов ежегодно получали обильные урожаи.

Осенью 13-го года, в 9-м месяце, впервые были учреждены [государевы] рисовые склады в Мамута. Соответственно, был учрежден род Тукисинэ-бэ[721].

Зимой 11-го года был вырыт пруд Вани-но икэ[722].

В том же месяце была построена плотина в Ёконо[723].

Зимой 14-го года, в 11-м месяце в проливе Викапи был выстроен мост [яп. паси]. Потому это место назвали Вопаси. В том же году через столицу была проложена большая дорога. Она шла прямо от южных ворот и доходила до села Тадипи-но мура[724].

Помимо этого, был вырыт большой канал в Комуку. И вода из реки Исикапа была пущена для орошения через четыре пустоши — Камитусу-зука, Симотусу-зука, Камиту-тоюра, Симоту-тоюра, и за этот счет удалось получить сорок с лишним тысяч сиро пахотных земель[725]. Поэтому люди ста родов тех мест жили в достатке, не зная, что такое несчастливый год.

Осенью 16-го года, в день новолуния Цутиноэ-тора, государь представил своим личным служителям придворную даму по имени Купата-но куга-пимэ[726] и рек: «Хотелось бы мне приласкать эту женщину, но из-за ревности государыни-супруги я не мог с ней встречаться, и вот уже много лет миновало. Хорошо ли, что из-за меня пропадают впустую ее цветущие годы?» И, сложив песню, он спросил так:

Кто возьмется пестовать

Дочь Оми,

Что [подобно рыбе] по дну скользит?[727]

И тогда некто Пая-мати, предок Парима-но куни-но миятуко, вышел вперед и песней ответствовал:

Я, Пая-мати из Парима,

Где бурны приливы,

Возьмусь ее пестовать,

Хоть и велик мой трепет,

[Словно] камни валятся.[728]

И в этот день Куга-пимэ была пожалована Пая-мати. Назавтра вечером он почтительно отправился в ее дом. Однако же Куга-пимэ вовсе его не жаловала. Так что он против ее воли приблизился к занавеси ложа.

Говорит тут Куга-пимэ: «Я, недостойная, собираюсь проводить свои годы вдовой. Как же могу я стать твоей женой?»

Решил государь помочь осуществлению воли Пая-мати и послал его в Купата в сопровождении Куга-пимэ. Однако Куга-пимэ в дороге заболела и скончалась. И по сей день существует могила Куга-пимэ.

В 17-м году дань из Силла не поступила.

Осенью 9-го месяца Тода-но сукунэ, предок Икупа-но оми, и Сака-но коро-но оми, предок Вопатусэ-но миятуко, были посланы разобраться, почему дань не принесена. Люди Силла устрашились и принесли дань. Там было 1460 штук тонкого шелка и много разных других вещей, — в целом на восемьдесят кораблей[729].

Весной, в начальном месяце 22-го года государь рек государыне: «Я желаю призвать принцессу Ята-но пимэ и сделать супругой». Государыня разрешения не дала. Тогда государь песней стал просить государыню так:

Обетование, что дает

Человек высокого рождения…

А как бы хорошо — удвоить и держать рядом

Тетиву [про запас],

Чтобы соединить концы, когда порвется![730]

Государыня, отвечая песней, так рекла:

Это одежду

Хорошо иметь вдвойне!

Но преисполняюсь я трепета,

Когда ты хочешь держать рядом

Еще одно ложе!

Тогда государь еще сказал песней так:

Удвоенное побережье

У мыса Нанипа,

Залитого солнечным светом.

Может, для того и живет то дитя,

Чтобы я мог [ложе] удвоить?![731]

Государыня, отвечая песней, так рекла:

Одежда куколок

Летних червей.

Носить ее в два слоя

И жить скрываясь, —

Ах, как это дурно![732]

Тогда государь еще сказал песней так:

И путнику, что идет тропой,

Почти рыдая,

В Пика, по склону Восака

Горы Асадума, —

И ему пригодился бы спутник.[733]

Государыня все же решила ему позволения не давать и молчала, не говоря ни слова в ответ.

Осенью 30-го года, в день Киното-но уси 9-го месяца, когда новолуние пришлось на день Киното-но у, государыня соизволила отправиться в страну Ки-но куни[734], достигла местности Кумано-но саки[735] и, набрав там тройных листьев дерева касипа[736], вернулась обратно.

Государь же, увидев, что государыни нет, взял в жены Ята-но пимэ и поместил ее во дворце. Достигнув переправы Нанипа, государыня узнала о встрече государя с Ята-но пимэ и чрезвычайно вознегодовала. Швырнула листья касипа в море и не захотела выходить на берег. И вот, оттого, что там были разбросаны эти листья, люди того времени назвали это побережье переправой Касипа.

Государь же не знал, что государыня гневается и не желает высаживаться на берег.

По собственной воле пришел он к Большой бухте и ждал ладьи государыни. И такую песню сложить изволил:

Люди из Нанипа!

Тяните ладью с колокольцами!

Пусть устоять тяжело.

Тяните ту ладью!

Тяните ладью великую![737]

Государыня же, не приставая к Большой бухте, повернула назад, поднялась по реке вверх, близ Ямасиро повернула и направилась в сторону Ямато[738]. На следующий день государь отправил придворного по имени Торияма, чтобы тот вернул государыню. И так спел:

В Ямасиро[739]

Догони ее, Торияма,

Догони, догони!

Чтобы с женой моей свидеться —

Догони!

Государыня же, не соизволив вернуться, двинулась дальше. Дойдя до реки Ямасиро-гапа[740]. она рекла в песне так:

По реке Ямасиро, —

Пик за пиком проходя,

Вверх поплыву,

А как поплыву —

Древо с восемью десятками листьев,

Что до сотни не достает, —

На речном изгибе Стоит-расцветает!

Может, это ты, господин мой![741]

Перешла она гору Нара-но яма, посмотрела в сторону Кадураки и изволила сказать песней так:

По реке Ямасиро,

[Ямасиро], где гора за горой,

Поднимаюсь вверх ко дворцу,

Поднимаюсь я.

Перехожу Нара,

[Где] синюю глину [добывают],

Перехожу Ямато,

[Как] малыми щитами, [горами заслоненное].

Земля, которую увидеть хочу, —

Такамия в Кадураки,

[Родные] места вокруг дома![742]

Затем она вернулась в Ямасиро, воздвигла палату дворца на склоне Тутуки-но вока и поселилась там.

Зимой, в день новолуния Киноэ-сару 10-го месяца государь послал за государыней Кутимоти-но оми, предка Икупа-но оми.

В одном [толковании] сказано: это был Кутимоти-но оми, предок Вани-но оми.

Вот, добрался Кутимоти-но оми до Тутуки-но мия, обратился к государыне с речью, но та все молчала и ничего ему не отвечала. Тогда Кутимоти-но оми распростерся ниц перед дворцом государыни, дождь его мочил, но он и днем, и ночью оставался там, не сходя с места.

А младшая сестра Кутимоти-но оми, Куни-ёри-пимэ, состояла на службе у государыни. Как раз в это время она была при государыне. Увидев, как старший брат мокнет под дождем, она опечалилась и, сложив песню, так сказала:

Наворачиваются слезы,

Когда вижу я брата,

[Что пришел] во дворец Тутуки,

В Ямасиро,

Слово молвить.

Спрашивает тогда государыня у Куни-ёри-пимэ: «Отчего ты плачешь?»

Та в ответ: «Тот человек, что ныне распростерся ниц во дворе и речь держит, — старший брат твоей недостойной служанки. Насквозь промочило его дождем, но он все не уходит. Так и лежит, распростершись, прося, чтобы государыня его выслушала. Оттого-то я и плачу, и печалюсь».

Говорит государыня на это: «Скажи своему брату, чтобы он скорее возвращался [к государю]. Я же ни за что не вернусь».

И Кутимоти повернул назад и доложил обо всем государю.

В день Каноэ-сару 11-го месяца, когда новолуние пришлось на день Киноэ-тора, государь изволил отправиться по реке в Ямасиро. Рядом с ним, влекомая водой, плыла ветвь шелковицы. Глядя на ветвь, государь в песне рек:

О, шелковичное дерево!

Нисколько не желает слушать о тебе

Ипа-но пимэ, Дева-Скала,

[Под] вьющимся плющом.

Не пристать тебе к берегу, —

На изгибах-изгибах реки

Будешь биться, —

О, шелковичное дерево![743]

На следующий день государь добрался до дворца Тутуки-но мия и стал звать государыню. Она же на встречу с ним не вышла. Тогда государь в песне рек:

Много шуму

[От листьев] большой редьки,

Что выкапывают

Деревянными заступами

Девы Ямасиро,

[Ямасиро,] где гора за горой.

Много шуму поднялось

Оттого, что пришлось мне прийти сюда

[С большой свитой],

Подобно той пышной ветке шелковицы.[744]

И еще в песне сказал:

Большая редька,

Что выкапывают

Деревянными заступами

Девы Ямасиро,

[Ямасиро,] где гора за горой! —

Белы твои руки, как те белые редьки.

Если бы не обнимала ты меня,

Могла б тогда сказать,

Что меня не знаешь.[745]

Тогда государыня послала [человека] передать от нее такие слова: «Ты, государь, призвал к себе и взял в жены Ята-но пимэ. Я же не хочу быть государыней-супругой, если при этом та принцесса станет наложницей», — так она велела ему передать и встретиться с ним не пожелала.

Государь прервал свой выезд и вернулся во дворец. Он негодовал, что государыня так рассержена. Однако в душе его таилась любовь к ней.

Весной 31-го года, в день Хиното-но у начального месяца, когда новолуние пришлось на день Мидзуното-но уси, Опоэ-но Изапо-вакэ-но микото[746] был провозглашен наследным принцем.

Летом, в 6-м месяце 35-го года государыня-супруга Ипа-но пимэ-но микото скончалась во дворце Тутуки-но мия.

Зимой 37-го года, в день Киното-но тори 11-го месяца, когда новолуние пришлось на день Киноэ-ину, государыня была погребена на горе Нара-но мия.

5. Провозглашение Ята-но пимэ государыней-супругой.

Весной 38-го года, в день Цутиноэ-тора начального месяца, когда новолуние пришлось на день Мидзуното-но тори, Ята-но пимэ была провозглашена государыней-супругой.

Осенью, в 7-м месяце государь и государыня поднимались на возвышение, дабы спастись от жары. А в то время каждую ночь со стороны Тогано слышались крик стонущего оленя. Крики эти были протяжны и печальны. Обоих охватила грусть.

К последнему дню месяца крики прекратились. Тогда государь, обратившись к государыне, рек: «Сегодня вечером олени не плачут. Почему бы это?»

На следующий день поступила подать — корзина [с мясом и рыбой] от [человека] из рода-корпорации Сапэки-бэ из угодий Вина-но агата. Государь приказал своему виночерпию спросить: «Что в этой корзине?» «Олень», — был ответ. «Откуда этот олень?» — было спрошено. «Из Тогано».

Подумал тогда государь, что это наверняка тот плакавший олень. И сказал государыне: «Когда я слушал голос оленя, мое скорбящее сердце успокаивалось. Как я догадываюсь, и время, и место в горной чаще — те самые, и это тот самый плакавший олень. Хоть тот человек не знал о любви моего сердца и случайно охотился именно за этой добычей, я сержусь на него и ничего не могу поделать. Я не желаю, чтобы люди рода Сапэки-бэ подходили близко к столице».

И он отдал распоряжение чиновнику, чтобы того человека перевели в Нута, в Аги[747]. Это — предок нынешних Нута-но сапэки.

Местные люди рассказывают: «Был в древности человек, он отправился в Нута и там остановился на ночлег в лесной чаще. Неподалеку лежали два оленя. Когда приблизилось время пения петухов, олень-самец сказал самке: „Привиделось мне сегодня во сне, будто выпал обильный белый иней, и покрыл все мое тело. Что бы это могло значить?“ Олениха отвечает: „Когда ты куда-либо пойдешь, тебя непременно человек застрелит, и ты умрешь. И значит это, что все твое тело будет покрыто белой солью, похожей на выпавший белый иней“.

Подивился человек, что ночевал неподалеку. На рассвете явился охотник, выстрелил в оленя и убил. Поэтому у людей того времени была в ходу пословица — „хоть не стонущий олень, а сон все же сбылся“»[748].

Весной 40-го года, во 2-м месяце, государь возжелал призвать к себе и сделать женой принцессу Мэтори-но пимэ и назначил принца Пая-буса-вакэ сватом-посредником. Пая-буса-вакэ же сам тайно взял ее себе в жены и долгое время никаких вестей государю не подавал. И вот, государь, не зная, что у Мэтори-но пимэ теперь есть муж, самолично пожаловал в ее опочивальню. И тогда ткачихи, что ткали одежду для Мэтори-но пимэ на ткацком станке, спели так:

Золотой станочек

В небесах распростертых!

Золотой станочек,

Где птичка ткет, —

На нем [ткутся] праздничные одежды,

Они — для Молодого Ястребка![749]

Так государь узнал, что Пая-буса-вакэ взял ее тайно в жены, и сильно разгневался. Однако же он не желал, чтобы все это дошло до государыни, и почитал принцип отношений между старшим и младшим, потому стерпел и не стал наказывать [Пая-буса-вакэ].

Прошло немного времени, и вот, как-то однажды Пая-буса-вакэ прилег на колени принцессы [Мэтори-пимэ]. И сказал он тогда: «Кто быстрее — перепел сазаки или ястреб пая-буса?»[750] «Пая-буса быстрее», — ответила она. Тогда принц говорит: «Значит, я главнее его».

Государь, услыхав эти слова, рассердился еще пуще прежнего. А приближенные принца Пая-буса-вакэ сказали в песне так:

Ты, ястреб пая-буса,

Полети вверх к небу,

Облети вокруг,

Схвати перепела сазаки,

На священном дереве туки![751]

Услыхав эту песню, государь разгневался до чрезвычайности и изволил сказать: «Я победил свою ярость, чтобы не терять родственника, стерпел молча. Почему же теперь это событие, касающееся меня лично, должно стать известно во всей стране?» — так рек и вознамерился убить Пая-буса-вакэ.

Решил тогда принц вместе с Мэтори-но пимэ бежать в храмы богов Исэ. Услышав о побеге принца Пая-буса-вакэ, государь решил послать ему вслед Вопуна из рода Помути-бэ в Киби, и Аганоко, Сапэки-но атапи из Парима, и повелел: «Догнать его, схватить и убить на месте!»

Тут государыня говорит: «Мэтори-но пимэ и в самом деле тяжко провинилась. Однако, когда ее будут убивать, я не хотела бы, чтобы тело принцессы оказалось выставлено напоказ».

Поэтому Вопуна и прочим было приказано: «Не срывать ножные и ручные браслеты, что будут на принцессе».

Отправившись в погоню, Вопуна и его спутники добрались до Уда и настигли [беглецов] у горы Сони-но яма[752]. Те едва успели спастись, спрятавшись в густой траве. Снова пустившись бежать, они преодолели горный подъем. И принц тогда сказал в песне:

Даже крутая гора,

[Отвесная, словно] лестница,

Мнится покойным сиденьем,

Если переходить ее

С милой вдвоем.[753]

Тут Вопуна и его спутники, поняв, что тем удалось убежать, поспешили к склону Комосироно[754] в Исэ, там их настигли и убили. И стали шарить — искать яшмовые украшения принцессы и нашли их в юбке.

И вот, тела принца и принцессы похоронили у истоков реки Ипоки-гапа[755] и доложили [обо всем государю и государыне]. Государыня спросила Вопуна и его спутников: «А видели ли вы яшмовые украшения принцессы?» «Не видели», — отвечали те.

В тот год, в месяце вкушения первого урожая, в день праздничного пира[756], было жаловано рисовое вино придворным дамам внешнего и внутреннего круга[757]. И на руках двух из них, — супруги Вака-мори-яма, владетеля гор в Апуми, и Ипа-сака-пимэ, придворной дамы в должности унэмэ[758], — оказались прекрасные яшмовые украшения.

Видит государыня — очень эти вещицы похожи на украшения принцессы Мэтори-но пимэ. Чтобы разрешить сомнения, повелела она чиновному лицу разузнать, откуда взялась эта яшма. Ответом было: «Эти украшения принадлежат жене Аганоко, Сапэки-но атапи».

Стали уличать Аганоко в содеянном, и он признался: «В день, когда мы убили принцессу, я обыскал ее и нашел это».

Решено было казнить Аганоко. Но он сказал — взамен моей жизни я отдам государю все мои земли. И земли отошли к государю, а Аганоко была прощена его смертельная вина. Оттого-то и стали называть эти земли Таматэ, Яшмовая Замена.

Весной, в 3-м месяце 41-го года Ки-но туно-но сукунэ был послан в Пэкче, и впервые там были проведены границы между провинциями и селениями, в подробностях было описано — в каком месте что производится.

А родственник вана Пэкче, Сакэ-но кими[759], проявил к нему непочтительность. И Ки-но туно-но сукунэ пожаловался на него вану Пэкче. Ван вострепетал, велел связать Сакэ-но кими железной цепью и доставить государю в сопровождении Сотубико.

Добравшись до Японии, Сакэ-но кими сбежал и укрылся в доме Короси, Нисикори-но обито в Исикапа. Там он поведал такую ложь: «Государь уже простил меня, недостойного. И назначил жить у тебя».

Прошло время, и государь в конце концов и правда его простил.

6. Учреждение рода-корпорации по разведению соколов.

В день новолуния Каноэ-нэ, осенью 9-го месяца 43-го года Абико, [служивший при] зернохранилище в Есами, поймал диковинную птицу и поднес государю, сказав: «Твой недостойный слуга постоянно ставит силки и ловит птиц, но птицы такого рода прежде еще не попадалось. Сам я изумился и поэтому почтительно тебе подношу».

Государь призвал Сакэ-но кими, показал ему птицу и рек: «Что это за птица?» Сакэ-но кими ответил: «Таких птиц в Пэкче — множество. Приручишь такую птицу, и она слушается человека. Она способна стремительно взлетать и ловить всяческих мелких птиц. Обитатели Пэкче называют эту птицу [словом] кути».

Это — нынешние соколы [яп. така].

Вот, поручил государь Сакэ-но кими ходить за той птицей. Не прошло и много времени, как тому удалось приручить ее. Привязал Сакэ-но кими к лапке птицы ремешок из [мягкой] жеваной кожи, к хвосту прикрепил колокольчик, посадил на руку и поднес государю. В тот день государь соизволил отправиться в горную рощу Мозуно[760] на охоту. Там во множестве взлетали фазаньи курочки. Государь отпускал сокола, чтобы тот их ловил. И сокол быстро поймал несколько десятков.

В том же месяце впервые был учрежден род-корпорация для разведения соколов Така-капи-бэ. А люди того времени назвали то место, где разводили соколов, селеньем Така-капи-но мура[761]. Весной 50-го года, в день Хиноэ-сару 3-го месяца, когда новолуние пришлось на день Мидэуноэ-тацу, человек из Капути донес: «На плотине Мамута дикий гусь снес яйцо». Послал государь гонца проверить — тот сообщил: «Это и вправду так». Тогда государь в песне вопросил Такэути-но сукунэ так:

Ты, мой ближайший вельможа,

Блистающий, подобно яшме,

Вот ты, человек,

Чья жизнь [самая] длинная,

Вот ты, человек,

Чья жизнь [самая] долгая в стране!

Слыхал ли ты,

Чтобы в стране Ямато,

Где остров Акиду-сима,

Снес яйцо дикий гусь?

Такэути-но сукунэ ответил песней:

О, великий государь,

Что правит [Поднебесной] в спокойствии,

Вот хорошо-то,

Что ты меня спрашиваешь.

Не слыхал я о том,

Чтобы в стране Ямато,

Где остров Акиду-сима,

Снес яйцо дикий гусь.[762]

7. Война с Силла и Эмиси.

В 53-м году не поступила дань от Силла.

Летом, в 5-м месяце Така-пасэ, предок Камитукэ-но кими, был послан разузнать о причинах, почему не доставлена дань. По дороге он охотился и поймал белого оленя. И вернулся назад, чтобы поднести оленя государю. И снова отправился в дорогу.

Через некоторое время был туда же послан еще и младший брат Така-пасэ, по имени Тади. И при этом государь повелел: «Если Силла окажет неповиновение, подними войско и напади». И соответственно предоставил ему наилучших воинов.

Силла же, собрав свое войско, оказала сопротивление. И люди Силла вызывали [своих противников] на бой каждый день. Тади засел в укреплении и не выходил оттуда.

А случилось тогда одному из воинов Силла выйти за пределы их лагеря. И был он схвачен. Стали его допрашивать, и он ответил: «Есть [среди нас] силачи. Зовут их Момо-туки, Сто Нападающих. Они легки и стремительны, храбры и могучи. Обычно они стоят на правом фланге. Поэтому если напасть слева, то победа обеспечена».

А Силла как раз открыла левый фланг и укрепила правый. Тади же с самыми отважными всадниками напал слева. Армия Силла обратилась в бегство. Тади пустил своих людей им вослед, и они убили несколько сотен [врагов]. И, захватив в плен жителей четырех деревень, с ними вместе вернулись назад.

В 55-м году взбунтовались эмиси. Тади послали на их усмирение. Тади потерпел поражение и был убит у бухты Иси-но минато[763].

Слуги сняли с его рук яшмовые шнуры и доставили жене. Она же удавилась с этими яшмовыми шнурами в руках. Люди того времени, услышав об этом, сильно горевали.

Эмиси и после того бунтовали и нападали на людей [Ямато].

Когда для Тади стали копать могилу, из нее выполз огромный змей с устрашающими глазами и стал жалить [эмиси]. Те, отравленные змеиным ядом, во множестве погибли. Спаслись лишь единицы. Поэтому люди того времени говорили: «Хоть Тади и умер, а все ж отомстил врагу. Зря говорят, что мертвые лишены разума».

Летом 58-го года, в 5-м месяце в Арапака[764] вдруг по обеим сторонам южной дороги через сосновый бор выросло по дереву кунуги. Их ветви сплелись и перерезали путь.

Зимой, в 10-м месяце одновременно была доставлена дань от страны Курэ [китайское царство У] и страны Когурё.

Зимой, в 10-м месяце 60-го года государь перевел хранителей Гробницы Белой птицы[765] на общественные работы. Однажды он соизволил самолично отправиться посмотреть, как продвигается дело.

И тут Мэки, один из хранителей Гробницы, превратился в белого оленя и убежал. И тогда государь рек повеление: «Эта Гробница с самого начала была пуста. Поэтому я решил отменить стражу у Гробницы и назначил этих людей на работы. Теперь, узрев это удивительное знамение, я преисполнился крайнего трепета. Впредь стражей Гробниц трогать нельзя». И опять поручил [ведать Гробницей] людям из рода Тади-но мурази.

Летом 62-го года, в 5-м месяце управитель провинции Топоту-апуми[766] донес: «Большое дерево приплыло по реке Опови-гапа и застряло на излучине. Величина его — в 10 даки[767]. У него один ствол с развилкой надвое».

Государь послал туда Агоко из рода Ямато-но атапи, чтобы сделать [из этого дерева] корабль. Дерево спустили от южного моря, довели до Нанипа и построили государев корабль.

В тот год принц Опо-накату-пико охотился в Тукэ[768]. С вершины горы принц оглядел окрестность и заметил, что на склоне что-то есть. Это нечто похоже было на шалаш из камыша. Отправил он посыльного поглядеть. Вернувшись, тот доложил: «Это пещера».

Принц призвал Опо-яма-нуси, инаки[769] в Тукэ, и спросил: «Что это там за пещера в лесу?» «Пещера со льдом», — отвечал тот. «А как его хранят? И для чего используют?» — спросил принц. «Вырывают в земле яму в один тувэ[770] глубиной. Потом покрывают крышей из тростника. Выстилают внутри травой и камышом и сверху укладывают лед. Он и в летние месяцы не тает. А используют его так — в жаркую пору добавляют в воду и сакэ».

Принц отнес этот лед во дворец. Государь изволил радоваться. И с тех пор, всякий раз, когда приближался конец зимы, непременно запасали лед. А с приходом весеннего равноденствия начинали этот лед использовать.

8. Человек с двумя лицами. Смерть оленя. Водяной змей.

В 65-м году был в провинции Пида[771] человек. Звали его Сукуна. У него туловище было одно, но два лица. Лица эти смотрели в противоположные стороны. Макушки у него были вплотную, шеи же не было. У каждой [головы] были руки и ноги. Колени были, но между двумя парами ног с внутренней стороны колен не было просвета, и не было пяток. Был он силен, ловок и быстр. И слева и справа привязывал по мечу и пускал стрелы из лука четырьмя руками сразу. И вот, не подчинялся он государевым приказам. Забавлялся тем, что нападал на людей. И государь послал Нанипа-но нэко-такэ-пуру-кума, предка Вани-но оми, убить его.

Зимой 67-го года, в день Киноэ-сару 10-го месяца, когда новолуние пришлось на день Каноэ-тацу, государь соизволил отправиться в Иситу-но пара, в Капути[772], чтобы определить место для гробницы.

В день Хиното-но тори началось возведение гробницы. В тот день на склоне внезапно появился олень, он подбежал к работникам, возводящим гробницу, упал и умер. Все были крайне удивлены этой внезапной смертью, стали смотреть, где он ранен. Тут из уха оленя выпорхнула птица сорокопут [яп. мозу] и улетела. Заглянули в ухо [яп. мими], а из него вся кожа заживо выедена. Потому и назвали то место Мозу-но мими-пара.

В тот год у развилки реки Капа-сима-гапа в средней части провинции Киби появился большой водяной змей, которого все страшились. Если путник оказывался рядом с этим местом, то его настигал змеиный яд, и было много погибших. И вот, был такой Агата-мори, предок Каса-но оми, чрезвычайно отважный и сильный. Заглянул он в стремнину, бросил туда три кувшина из тыквы-горлянки и сказал: «Ты изрыгаешь яд и губишь проходящих. Я собираюсь тебя, змея, убить. Если эти тыквы потонут, я отступлю. Если же не потонут, тогда я сумею тебя поразить».

Змей тут превратился в оленя и потащил кувшины вглубь. Они же не потонули. Тогда [Агата-мори] вынул меч, вошел в воду и зарубил змея. Стал он искать его сородичей, а все змеиное племя обитало в пещере на дне стремнины. [Агата-мори] всех их зарубил. И река превратилась в поток крови. Потому и назвали это место на реке Стремниной Агата-мори.

В то время приключилось много разных бедствий, несколько раз бывали случаи сопротивления [двору]. И государь вставал спозаранок, а спать ложился поздно, облегчил подати и повинности, как мог щадил народ страны, был добродетелен и милостив, желая помочь народу в его трудностях и горестях. Он соболезновал, когда люди умирали, справлялся о больных, поддерживал сирот и вдов. Благодаря этому государственные дела шли успешно, и Поднебесная пребывала в великом спокойствии. 20 с лишним лет прошли благополучно.

Весной 87-го года, в день Мидзуното-но у начального месяца, когда новолуние пришлось на день Цутиноэ-нэ, государь скончался.

Зимой, в день Цутиното-но у 10-го месяца, когда новолуние пришлось на день Мидзуното-но хицудзи, он был похоронен в гробнице на склоне Мозуно[773].

Конец одиннадцатого свитка.

Свиток XII

Государь Ритю:

Государь Хандзэй

Небесный повелитель Изапо-вакэ-но сумэра-микото

Государь Ритю:

1. Куро-пимэ.

Небесный повелитель Изапо-вакэ-но сумэра-микото[774] был старшим сыном государя Опо-сазаки-но сумэра-микото. Мать его звалась Ипа-но пимэ-но микото. Была она дочерью Кадураки-но соту-пико. [Изапо-вакэ-но сумэра-микото] был провозглашен наследным принцем на 31-м году [правления] государя Опо-сазаки.

Ему было тогда 15 лет.

Весной, в начальном месяце 87-го года государь Опо-сазаки скончался.

В то время, когда срок траура уже окончился, но [Изапо-вакэ] еще не взошел на престол, решил он взять в жены Куро-пимэ, дочь Пата-но ясиро-но сукунэ. Уже обменялись подарками, и [будущий] государь послал принца Нака-ту-мико из Суминоэ известить о [выбранном] благоприятном дне.

А принц Нака-ту назвался именем наследного принца и соблазнил Куро-пимэ. И возвратился обратно, но по забывчивости оставил в ту ночь в доме Куро-пимэ свои колокольчики, [что он носил на] запястьях.

На следующий вечер туда отправился наследный принц, не ведая о том, что принц Нака-ту уже возлежал [с Куро-пимэ].

Вот, вошел он в комнату, отдернул занавесь и расположился на драгоценном ложе. Тут на краю ложа зазвенели колокольцы. Удивившись, наследный принц спросил Куро-пимэ: «Что это за колокольчики?» Та отвечала: «Разве это не те самые, что [ты], наследный принц, забыл здесь вчера ночью? Почему вдруг ты меня об этом спрашиваешь?»

Так понял наследный принц, что принц Нака-ту, назвавшись его именем, соблазнил Куро-пимэ, и, не говоря ни слова, удалился.

Принц Нака-ту, опасаясь последствий, решил сам убить наследного принца. Собрал втайне войско и с этим войском окружил дворец наследного принца. Трое придворных — Пэгури-но туку-но сукунэ, Моно-но бэ-но опо-мапэ-но сукунэ и Ата-но оми, предок Ая-но атапи — доложили об этом наследному принцу. Он же не поверил.

В одном [толковании] сказано: наследный принц был во хмелю и не встал с ложа.

Тогда те трое помогли наследному принцу, посадили его на коня, и он бежал.

В одном [толковании] сказано: Опо-мапэ-но сукунэ поднял принца и на руках отнес его и посадил на коня.

Принц Нака-ту, не зная, где находится наследный принц, поджег дворец. Огонь полыхал всю ночь.

А наследный принц, добравшись до склона Панипу-но сака в провинции Капути, пришел в себя. Оглянулся он в сторону Нанипа, увидел отблески огня и крайне встревожился. И поспешил от Опо-сака в сторону Ямато. Когда он был уже у гор близ Асука, встретилась ему у подъема на гору девочка.

«Есть ли на горе люди?» — спросил он, и она отвечала: «Людей здесь полным-полно, и все они при оружии. Соизволь повернуть назад и поднимайся в гору по дороге Тагима».

Наследный принц, уразумев, что благодаря словам девочки он сумел избежать несчастья, сказал в песне так:

Девочку, что мне встретилась

На склоне Опо-сака,

О дороге спросил я.

И она не просто ответила —

Дорогу Тагима присоветовала![775]

И он повернул назад, как было сказано, собрал под свое начало воинов из тех угодий и перешел гору со стороны горы Татута-но яма.

В это время несколько десятков человек с оружием в руках стали их догонять. Наследный принц, увидев их вдали, спросил: «Что это за люди сюда идут? Почему так спешат? Не враг ли это?» И, сокрывшись в горах, стал ждать. Когда те подошли ближе, он послал гонца спросить: «Что за люди? И откуда идете?» Те в ответ: «Мы — [из племени] ама из Носима, с Апади. Адума-но мурази Памако, (в одном [толковании] сказано: Адума-но мурази Куротомо) послал нас вслед наследному принцу [биться за] принца Нака-ту».

Тут прятавшиеся воины высыпали и окружили их. Так удалось схватить их всех.

А был тогда такой Ямато-но атапи Агоко, который с самого начала был предан принцу Нака-ту. Он заранее составил план действий, втайне собрал отборное войско в местности Курусу, что в Какипами, и замыслил напасть на наследного принца.

Принц же, не зная о засаде, продвинулся от горы [Татута] на несколько ри. Многочисленное войско преградило ему путь, и он не мог продолжать поход. Послал он гонца спросить: «Что за люди?» Ответ был: «[Люди] Ямато-но атапи». И гонца в свою очередь спросили: «Чей ты посланец?» «Наследного принца», — отвечал гонец. Тогда Агоко, опасаясь, что войско противника велико, сказал гонцу: «Слышал я, что с наследным принцем что-то приключилось, и, желая оказать ему помощь, я собрал войско и жду его».

Однако наследный принц усомнился в искренности его слов и решил убить его. Тогда Агоко из боязни прислал ему свою младшую сестру, Пи-но пимэ, прося простить ему его смертный грех. И наследный принц даровал ему прощение. Не отсюда ли пошло обыкновение — посылать служить при дворе женщин из рода Ямато-но атапи?

[После этого] наследный принц обосновался во храме Исо-но ками-но пуру-но мия. А [его младший брат] принц Мидупа-вакэ, узнав об отсутствии наследного принца, стал всюду о нем расспрашивать, пошел по следу и отыскал его.

Однако наследный принц, сомневаясь в намерениях младшего брата, не допускал его к себе. Тогда принц Мидупа-вакэ, стремясь добиться встречи с наследником престола, сказал так: «У твоего недостойного слуги нет черных помыслов. Я явился сюда, беспокоясь, что наследный принц отсутствует [во дворце]».

Наследный принц же поручил передать брату следующее: «Я скрылся здесь в одиночестве, опасаясь заговора со стороны принца Нака-ту. Отчего же мне не сомневаться и в тебе? Пока принц Накату жив, мне будут грозить бедствия. И я должен буду в конце концов от него избавиться. Если ты и в самом деле не лелеешь коварных замыслов, то возвращайся в Нанипа и убей принца Нака-ту. Вот тогда мы и увидимся».

Тогда принц Мидупа-вакэ почтительно ответил наследному принцу: «О, великий человек[776], зачем ты так тревожишься? Ныне принц Накату, сбившийся с пути, ненавидим и приближенными, и людьми ста родов. Даже челядинцы его все как один подняли бунт и стали его врагами. Он остался один и рассчитывать ему не на кого. Твой недостойный слуга, хоть и знал об этом мятеже, но пока не получал приказов на этот счет от наследного принца. Только скорбел в одиночестве. Теперь я получил такой приказ. Разве поколеблюсь я убить принца Нака-ту? Опасаюсь я только одного — даже если я убью принца Нака-ту, не будешь ли ты по-прежнему сомневаться во мне? Поэтому прошу — дай мне для верности преданного тебе человека, чтобы он мог удостоверить, что я не противник тебе».

Дал ему наследный принц в спутники Туку-но сукунэ. И Мидупа-вакэ, горько вздыхая, сказал: «И наследный принц, и принц Накату — оба мои старшие братья. Кому мне следовать, кому противиться? Однако же, верно, никто не усомнится в моей правоте, если от моей руки падет тот, кто сбился с пути, если я буду служить при том, кто верен пути?»

И он отправился в Нанипа разузнать о местонахождении принца Нака-ту. Нака-ту же, полагая, что наследный принц при побеге погиб, совсем ничего не опасался.

А ему тогда прислуживал один человек [из племени] паяпито[777]. Звали его Сасипирэ.

Мидупа-вакэ втайне призвал к себе Сасипирэ и стал его улещать так: «Прошу тебя, убей принца. А я тебя за это щедро вознагражу». И он снял с себя парчовые одеяния и штаны пакама и отдал ему. Поддавшись на соблазн, Сасипирэ взял копье, выждал, когда принц пошел по нужде в «речной домик»[778] и убил его, пронзив копьем. И перешел служить к Мидупа-вакэ.

Тут Туку-но сукунэ говорит Мидупа-вакэ: «Сасипирэ ради другого человека убил своего господина. Для нас в том большая доблесть, однако своего господина он нисколько не пощадил. Стоит ли жить на свете такому человеку?» И убил Сасипирэ.

В том же день он направился в Ямато. Глухой ночью прибыл в Исо-но нами и доложил обо всем. И [наследный принц] призвал принца-младшего брата и горячо благодарил его. Пожаловал ему рисохранилище в Мура-пасэ.

В тот же день был схвачен Памако из рода Адуми-но мурази.

2. Дворец Вака-сакура-но мия в Ипарэ.

Весной начального года [правления нового государя], в день новолуния Мидзуноэ-ума 2-го месяца наследный принц вступил на престол во дворце Вака-сакура-но мия в Ипарэ.

Летом, в день Хиното-но тори 4-го месяца, когда новолуние пришлось на день Каното-но ми, государь призвал Памако из Адуми-но мурази и рек ему такое повеление: «Вместе с принцем Нака-ту ты замышлял мятеж, желая поколебать государство. За такую вину полагается смерть.

Однако я оказываю тебе великую милость, смерть отменяю и приговариваю тебя к нанесению татуировки на лицо». В тот же день ему сделали татуировку. Поэтому люди того времени и говорили — «глаза Адуми»[779].

Были прощены и служившие Памако [люди из рода] ама с Носима, которых государь назначил работниками в государевом рисохранилище в Комосиро, в Ямато.

Осенью, в день Мидзуноэ-нэ 7-го месяца, когда новолуние пришлось на день Цутиното-но тори, Куро-пимэ, дочь Асита-но сукунэ, была провозглашена государевой супругой. Эта супруга родила принца Ипасака-но ити-но пэ-но осипо-но мико, принца Мима-но мико, принцессу Авоми-но пимэ.

В одном [толковании] сказано: принцессу Ипидоё-но пимэ.

Следующая супруга родила принцесс Патаби-но пимэ и Накаси-но пимэ. Тогда шел год Каноэ-нэ Великого цикла[780].

Весной 2-го года, в день Цутиното-но тори начального месяца, когда новолуние пришлось на день Хиноэ-ума, принц Мидупа-вакэ был провозглашен наследным принцем.

Зимой, в 10-м месяце столица была построена в Ипарэ.

В те времена делами страны ведали совместно Туку-но сукунэ [из рода] Пэгури, Мати-но сукунэ из Cora, Икопу-но опо-мурази из Моно-но бэ и Тубура-но опоми.

В 11-м месяце был вырыт пруд Ипарэ.

Зимой 3-го года, в день Каното-но хицудзи 11-го месяца, когда новолуние пришлось на день Хиноэ-тора, государь изволил спустить на пруду Ипарэ сдвоенную ладью.

Государь с супругой взошли на разные ладьи, и был устроен пир Арэси, из рода Касивадэ-но оми, виночерпиев, поднес рисовое вино. И в чашечки с сакэ упали лепестки сакуры. Государь изумился, призвал Нагамаи-но мурази из Моно-но бэ и повелел: «Эти цветы расцвели не в свое время. Откуда они взялись? Разузнай-ка об этом».

Отправился Нагамаи-но мурази в одиночку разузнавать, нашел цветущую сакуру на горе Ваки-но ками-но муро-но яма и поднес ее цветы государю. Обрадовавшись этому удивительному происшествию, государь назвал свой дворец Вака-сакура-но мия в Ипарэ[781]. Отсюда это пошло.

В тот же день было изменено первоначальное имя Нагамаи-но мурази, и стал он именоваться Вака-сакура-бэ-но мурази. И Арэси из рода Касивадэ-но оми было изменено имя, стал он называться Вака-сакура-бэ-но оми.

Осенью 4-го года, в день Цутиноэ-ину 8-го месяца, когда новолуние пришлось на день Каното-но у, во всех провинциях впервые были учреждены летописцы. Они записывали все события и доставляли записи со всех четырех сторон света.

Зимой, в 10-м месяце был вырыт оросительный канал Исо-но ками.

Весной 5-го года, в день новолуния Цутиноэ-ума 3-го месяца, во дворце увидели трех божеств, пребывающих на Тукуси[782], которые рекли так: «Почему ты отнимаешь у нас наш народ? Мы подвергнем тебя позору». Государь вознес молитву, но ничего не поднес [богиням].

Осенью, в день Мидзуноэ-тора 9-го месяца, когда новолуние пришлось на день Киното-но тори, государь соизволил отправиться на охоту на остров Апади. В тот день ему прислуживали люди из рода-корпорации Умапи-бэ, конюших, и держали седло. А до этого им сделали татуировку-клеймо [вокруг глаз], и она еще на зажила.

Тогда бог Изанаки-Но ками, пребывающий на острове, вселившись в священнослужителя, рек: «Не переношу запаха крови».

Стали тогда проводить гадание, и в гадании вышло: «[Этот бог] не выносит духа, что идет от татуировки Умакапи-бэ».

И тогда сразу же прекратили татуировать Умакапи-бэ, и с тех пор больше им ее не делали.

В день Мидзуното-но у в пространстве Небес послышался зов, подобный [шуму] ветра: «Наследный принц, [опоясанный] мечом!» И еще был голос: «Твоя жена из Пата, куда летают птицы[783], будет похоронена в Паса!» Еще было сказано: «Санакута-комо-ту-но микото[784] будет похоронена в Паса!»

Тут вдруг подошел гонец и говорит: «Супруга государя изволила скончаться».

Государь, пораженный, приказал немедленно доставить его в паланкине обратно. Он отбыл с Апади в день Хиноэ-ума.

Зимой, в день Киноэ-нэ 10-го месяца, когда новолуние пришлось на день Киноэ-тора супруга государя была погребена. Государь чрезвычайно горевал, что не смог отвести порчу, причиненную богом, и что ему пришлось потерять супругу, и стал доискиваться, в чем дело.

Один человек сказал: «Главный Хранитель повозок, Курума-моти-но кими, отправился в провинцию Тукуси, чтобы сделать перепись всего рода Курума-моти-бэ, и взял с собой людей из корпорации священников, служивших обряды богам. Не это ли могло оказаться виной?»

Государь туг же призвал Курума-моти-но кими и стал его расспрашивать. Оказалось, что так все и было. Тогда государь стал перечислять: «Ты — Хранитель повозок, а по своей воле занялся переписью ста родов Сына Неба. Это одна твоя вина. Ты взял с собой людей из рода Хранителей повозок, которые были назначены священнослужителями каму-бэ и должны прислуживать богам. Это вторая вина».

И он назначил тому «дурное изгнание грехов», «доброе изгнание грехов»[785], велел отправиться на мыс Нагаки-но саки и там провести ритуал изгнания грехов и ритуал очищения. А после всего этого такое повеление рек: «Отныне и впредь ты не должен ведать Курума-моти-бэ в Тукуси». И он забрал у него этот род-корпорацию и изменил принадлежность этих людей, отдав их трем божествам.

Весной 6-го года, в день Цутиноэ-нэ начального месяца, когда новолуние пришлось на день Мидзуното-но хицудзи, государыней-супругой была провозглашена принцесса Кусака-но патаби-пимэ.

В день Каното-но и впервые была учреждена государственная казна. И, соответственно, был учрежден род-корпорация казначеев.

В день новолуния Мидзуното-но уси 2-го месяца государь призвал к себе Путо-пимэ-но иратумэ и Така-туру-но иратумэ, дочерей принца Пунаси-вакэ-но опо-кими и поселил их в заднем дворце, сделав супругами. Обе девы, печалясь, говорили: «Ах, как грустно, куда же девался принц, наш старший брат?»

Узнав об их жалобах, государь спросил: «Отчего вы печалитесь?» Те в ответ: «Старший брат у нас, недостойных, силен и проворен как никто. В одиночку он пробежал дом в восемь пиро длиной и скрылся. Вот уж много дней прошло, а мы все не знаем, что с ним. Потому и печалимся».

Государь рад был услышать о таком силаче и велел его звать к себе. А тот все не шел. Новых гонцов слали, а он так и не пришел. А был он все это время в селении Суминоэ-но мура[786]. Тогда перестал государь его вызывать. Он — первопредок двух семейств: Сануки-но куни-но миятуко и Апа-но куни-но Аси-купи-вакэ.

В день Хиноэ-сару 3-го месяца, когда новолуние пришлось на день Мидзуноэ-ума, государь занемог своим яшмовым телом, [элементы] воды и земли [в нем] оказались рассогласованы[787]. Он скончался во дворце Вака-сакура-но мия.

Было ему тогда 70 лет.

Зимой, в день Мидзуноэ-нэ 10-го месяца, когда новолуние пришлось на день Цутиното-но тори, государь был погребен в гробнице на склоне Мозу-но мими-но пара[788].

Небесный повелитель Мидупа-вакэ-но сумэра-микото

Государь Хандзэй

Небесный повелитель Мидупа-вакэ-но сумэра-микото был младшим братом по матери государя Изапо-вакэ-но сумэра-микото. Он был провозглашен наследным принцем на 2-м году правления государя Изапо-вакэ-но сумэра-микото. Государь изначально родился во дворце Апади-но мия. От рождения зубы его были — словно одна кость[789]. Облик и стать его были прекрасны.

А там имелся колодец. Он назывался Миду-но ви, Драгоценный колодец. Из него черпали воду и обмывали наследного принца. Вот, упал в колодец цветок тади[790]. Он и стал именем наследного принца. Цветы тади — это нынешние цветы итадори. Поэтому [государя] назвали Тадипи-но Мидупа-вакэ-но сумэра-микото[791].

В 6-м году, весной, в 3-м месяце скончался государь Изапо-вакэ-но сумэра-микото.

Весной начального года [правления нового государя], в день Цутиноэ-тора начального месяца, когда новолуние пришлось на день Хиното-но уси, наследный принц вступил на Небесный престол.

Осенью, в день Цутиното-но тори 8-го месяца, когда новолуние пришлось на день Киноэ-тацу, Ту-но пимэ, дочь Когото, предка Опо-якэ-но оми, была провозглашена великой государыней. Она родила принцесс Капи-но пимэ и Тубура-но пимэ.

Кроме того, он взял во дворец ее младшую сестру, Ого-пимэ, и та родила принцессу Такара-но пимэ и принца Такабэ-но мико.

Зимой, в 10-м месяце столица была построена в Тадипи, в Капути[792]. Ее [обитель государя] называют Сибакаса-но мия.

В то время ветер и ливни соответствовали [положенному] времени, и все пять злаков обильно плодоносили[793]. Народ богател и радовался, и Поднебесная пребывала в великом спокойствии. Шел тогда год Хиноэ-ума Великого цикла.

Весной 5-го года, в день Хиноэ-ума начального месяца, когда новолуние пришлось на день Киноэ-сару, государь скончался в опочивальне дворца.

Конец двенадцатого свитка.

Свиток XIII

Государь Ингё:

Государь Анко:

Небесный повелитель Во-асадума-ваку-го-но сукунэ-но сумэра-микото

Государь Ингё:[794]

1. Вступление на престол.

Небесный повелитель Во-асадума-ваку-го-но сукунэ-но сумэра-микото был младшим братом по матери государя Мидупа-вакэ-но сумэра-микото. С младенчества до обретения мужской прически он был добр и скромен. Когда он достиг зрелости, то тяжело заболел и потерял способность передвигаться.

Весной 5-го года, в начальном месяце, скончался государь Мидупа-вакэ-но сумэра-микото. Тогда приближенные посоветовались между собой и сказали: «Ныне имеются двое детей Опо-сазаки-но сумэра-микото — Во-асадума-ваку-го-но сукунэ и Опо-кусака. И Во-асадума-ваку-го-но сукунэ, старший сын, следует принципу человечности и почитания родителя».

И, избрав благоприятный день, они преклонили колена и стали вручать ему печать правителя. Во-асадума-ваку-го-но сукунэ отклонил их, сказав: «Мне [не благоприятствует] Небо, долгое время я тяжко болею и не способен ходить. Желая излечиться, я сам, втайне от всех, никому ничего не говоря, увечил свое тело, чтобы совладать с болезнью, однако никаких перемен не произошло. Потому-то прежний государь часто говорил мне: „Ты болен, и тем не менее по собственной воле так себя увечишь. Может ли быть большее противоречие принципу почитания родителя? Даже если ты проживешь дольше, тебе все равно не получить наследный престол“. И два государя, мои старшие братья, всегда презирали меня, называя глупцом. Всем придворным это должно быть известно. Поднебесная же — огромный сосуд. Пост государя предполагает великие деяния. Быть отцом-матерью народа — служба, требующая ума и мудрости. Как же можно назначать на этот пост глупца? Изберите заново мудрого правителя и ему поднесите [священные регалии]. Я же решительно не подхожу».

Придворные вельможи поклонились и сказали: «Место государя не должно долго пустовать. И нельзя уступать Мандат Неба. Ныне, если великий повелитель будет задерживать время, идти против всех и не принимать поста, то мы, недостойные, боимся, что не будут выполнены чаяния народа. Просим тебя, великий повелитель, хоть и тяжек этот труд, все же вступи на пост Небесного повелителя»[795].

Ответил им Во-асадума-ваку-го-но сукунэ: «Тяжело бремя управления святилищами предков и храмами земли и злаков[796]. Я тяжело болен и поэтому не гожусь». Вот так он отказался и не поддавался на уговоры.

Тогда все вельможи сказали ему твердо: «Мы, недостойные, все взвесили и считаем, что ты, великий повелитель, более всего подходишь для того, чтобы управлять святилищами предков и храмами земли и злаков. Даже десять тысяч живущих в Поднебесной все считают, что это будет хорошо. Просим тебя, великий повелитель, дай свое согласие».

Зимой 1-го года [правления будущего государя], в 12-м месяце супруга [Во-асадума-ваку-го-но сукунэ], Опо-нака-ту-пимэ-но микото из Осисака, с болью сердца видя, как бродят взад-вперед горюющие придворные, сама доставила принцу воду для омовения рук и подошла к нему. И сказала так: «Великий повелитель, вот ты все отказываешься и не принимаешь поста. Престол пустует, и так идут годы и месяцы. Придворные, министры и начальники управ не знают, что делать. Прощу тебя, последуй всеобщему желанию и все же вступи на престол».

Принц же, упорствуя в своем решении, по-прежнему не соглашался и потому в ответ промолчал. Опо-нака-ту-пимэ-но микото преисполнилась трепета и, не зная, как удалиться, продолжала прислуживать ему в течение последующих 4–5 периодов времени[797].

А дело было зимой, и дул жестокий холодный ветер. Вода в чане, которую поднесла Опо-нака-ту-пимэ-но микото, перелилась через край и заледенила ей руки. Она, не в силах выдержать холод, оказалась уже почти при смерти.

Принц, обернувшись, был поражен [ее видом]. Он поднял ее на ноги и сказал: «Наследный пост — тяжкая забота. Так просто к ней приступить я не в состоянии. Поэтому до сих пор не соглашался. Однако теперь я начинаю видеть смысл в просьбе придворных. Почему бы мне в конце концов и правда не согласиться?»

Тут Опо-нака-ту-пимэ-но микото, снизу взглянув на него, обрадовалась и сказала придворным: «Принц соизволил согласиться на просьбу придворных. Поднесите ему регалии государя».

Придворные, несказанно обрадовавшись, в тот же день, низко склонившись, поднесли ему печать правителя. Принц же сказал: «Все вы, придворные и министры, ради блага Поднебесной просите меня [занять престол]. Что же я буду упорствовать и отказываться?» И вступил на престол.

Шел тогда год Мидзуноэ-но нэ Великого цикла[798].

2. Проступок Тукэ-но куни-но миятуко.

Весной 2-го года, в день Цутиното-но тори 2-го месяца, когда новолуние пришлось на день Хиноэ-сару, Осисака-но-опо-нака-ту-пимэ-но микото была провозглашена государыней-супругой. В тот день для государыни, [чтобы увековечить ее имя], был учрежден род-корпорация Осисака-бэ.

Государыня родила принца Кинаси-но кару, принцессу Нагата-но опо-иратумэ, принца Сакапи-но куро-пико, государя Анапо-но сумэра-микото, принцессу Кару-но опо-иратумэ, принца Ятури-но сиро-пико, государя Опо-патусэ-но вака-такэ-но сумэра-микото, принцессу Опо-татибана-но опо-иратумэ и принцессу Саками-но пимэ.

А в прежние времена, когда государыня еще следовала [указаниям] своей матушки и жила в [родительском] доме, она однажды прогуливалась в саду. А по дороге, [что шла мимо ее дома], следовал Тукэ-но куни-но миятуко[799]. Он был верхом и, заглянув через изгородь, насмешливо сказал государыне: «Хорошо ты устроила свой сад!» И еще сказал: «А ну-ка, сторожиха, сорви мне луку!»[800] Государыня сорвала лук и дала всаднику. А потом спросила: «Зачем ты попросил этот лук?» «Когда буду переходить горы, то стану отгонять им оводов».

Государыня тогда заключила в душе своей, что слова всадника неучтивы и сказала ему: «Я не забуду того, что было сказано».

И вот, став государыней-супругой, она сразу же разыскала того человека, что тогда ехал верхом и попросил луку, и, напомнив ему о давнем проступке, решила его казнить.

Тут человек, просивший лук, ударился лбом о землю и стал молить: «Моя вина и впрямь заслуживает смертного наказания. Но я же не мог знать в тот день, что ты изволишь быть такой высокой особой!» Тогда государыня отменила ему смертную казнь и понизила в ранге его семью, дав кабанэ инаки[801].

Весной 3-го года, в день новолуния Каното-но тори начального месяца послали гонца в Силла за хорошим лекарем.

Осенью, в 8-м месяце прибыл лекарь из Силла. Ему было приказано вылечить болезнь государя. Не прошло много времени, как в болезни наступило облегчение. Государь обрадовался, щедро наградил лекаря и отправил на родину.

3. Проверка подлинности родов и семей посредством испытания кипятком.

Осенью 4-го года, в день Цутиното-но уси 9-го месяца, когда новолуние пришлось на день Каното-но ми, государь отдал повеление: «Во времена правителей глубокой древности народ знал, где чье место, имена [ранги] родов состояли в порядке. С тех пор, как я занялся наследными деяниями, прошло уже четыре года. Верхи и низы в распре, сто родов неспокойны. Одни, совершив оплошность, теряют свой род. Другие же, напротив, вдруг ни с того ни с сего притязают на высокое звание. И все это оттого, что мы этим не занимались. Хоть я и не умудрен, но как же не выправить этот беспорядок? Вы, сановники и министры, обдумайте все это, примите решение и доложите мне».

Все сановники и министры сказали: «Если высокий государь восполнит утраченное, выправит исказившееся и определит [порядок] родов и фамилий, то мы, недостойные, готовы за это жизнь свою положить». И все его поддержали.

В день Цутиноэ-сару было речено повеление: «Сановники, главы ста управ, управители всех провинций, — все говорят о себе — „мы — потомки владыки“, или ссылаются на чудо, говоря, что они „спустились с Неба“. Однако с тех пор, как проявились-разделились три начала[802], миновали десятки тысяч лет. Отдельные роды разделились и появилось множество семей. Узнать о них правду — затруднительно. Поэтому пусть люди всех родов и семей совершат омовение и очищение и пройдут испытание кукатати[803] — погружением руки в кипяток».

И вот, на склоне Кото-но магапэ-но саки, на холме Умакаси-но вока был поставлен котел с кипящей водой, всех привели туда и велели пройти испытание и сказали при этом так: «Тот, кто говорит правду, останется невредим. Если солжет, то непременно пострадает».

Это и именуется кукатати. А еще — кладут в котел грязь и варят. Туда засовывают руку и погружают в грязь. Или же раскаляют топор до цвета пламени и кладут на ладонь.

И вот, все надели шнуры из бумазеи и стали подходить к котлу и проходить испытание. И все, за кем была правда, остались невредимы, а лгавшие ошпарились. И тогда, [увидев это], те, кто лгал [о своем происхождении], испугались и заранее отступили, не двигаясь вперед, [к котлу]. Вот так были определены роды и семьи, и впредь лгавших уже не было[804].

4. Тамата-но сукунэ.

Осенью 5-го года, в день Цутиното-но уси 7-го месяца, когда новолуние пришлось на день Хиноэ-но нэ, произошло землетрясение[805].

А до него государь приказал Тамата-но сукунэ, внуку Соту-пико из Кадураки, заняться могари — ритуалами временного захоронения государя Мидупа-вакэ-но сумэра-микото[806].

Вечером в день землетрясения государь послал Асо, Вопари-но мурази, узнать, в каком состоянии дворец, где проведено временное захоронение. И вот все собрались и все были налицо, не было только Тамата-но сукунэ.

Асо доложил: «Тамата-но сукунэ, ведающий дворцом могари, на месте могари не появлялся».

Снова послал государь Асо в Кадураки искать Тамата-но сукунэ.

А Тамата-но сукунэ на самом деле в тот день собрал мужчин и женщин и устроил пирушку. Асо обо всем подробно известил Тамата-но сукунэ. Сукунэ, опасаясь неприятностей, вручил Асо в дар коня. А сам тайно подстерег Асо на дороге и убил его. И скрылся в окрестностях гробницы Такэути-но сукунэ[807].

Узнал об этом государь и велел призвать Тамата-но сукунэ.

Тот, ожидая худшего, надел под одежду кольчугу и явился к государю. А краешек кольчуги высунулся из-под его одежд.

Государь, желая удостовериться, [что это и впрямь кольчуга], велел придворной даме в чине унэмэ по имени Вопарида поднести тому рисового вина. Унэмэ [вблизи] хорошо разглядела кольчугу и доложила государю. Государь уже снарядил воина, чтобы убить Тамата-но сукунэ. Но тот сбежал и скрылся в своем доме. Тогда государь послал туда воинов, они окружили дом, схватили Тамата-но сукунэ и убили его.

Зимой, в день Киноэ-сару 11-го месяца, когда новолуние пришлось на день Киноэ-но ину, государь Мидупа-вакэ-но сумэра-микото был похоронен в гробнице Мими-но пара[808].

5. Сотопоси-но иратумэ.

Зимой 7-го года, в день новолуния Мидзуноэ-ину 12-го месяца в новом дворце был устроен пир. Государь собственноручно изволил играть на цитре кото. Государыня, поднявшись, изволила станцевать. Окончив же танец, она не произнесла полагающихся вежливых слов.

А в то время был обычай — на пиру танцующий, окончив танец, должен был повернуться к главному месту и сказать: «Я подношу тебе девушку»[809].

И государь сказал государыне: «Почему ты упустила полагающиеся слова?»

Государыня, вострепетав, снова поднялась и исполнила танец. И после этого сказала: «Я подношу тебе девушку».

«Кого же ты мне подносишь? Я хочу узнать имя ее семьи», — сказал государь. Выхода не было, и государыня сказала: «Младшую сестру твоей недостойной служанки, по имени Ото-пимэ».

Ото-пимэ была несравненно хороша и обликом и статью. Восхитительный цвет [ее тела] просвечивал и сиял даже сквозь [яп. топоси] одежду [яп. со]. Поэтому люди того времени звали ее Сотопоси-но иратумэ[810]. Помыслы государя были устремлены к Сотопоси-но иратумэ. Потому он и заставил государыню поднести ее ему.

Государыня же, зная об этом [его желании], все никак не хотела произносить принятых слов.

И вот государь, обрадованный, на следующий же день послал гонца к Ото-пимэ.

А Ото-пимэ в то время еще во всем следовала веленьям своей матушки и жила [в родительском доме] в Саката, в Апуми. Опасаясь [противоречить] воле государыни, она не пришла на зов. Он призывал ее вновь и вновь — семь раз призывал. Она же твердо отказывалась и не шла к нему.

Тут государь уже не радовался. И отдал приказ одному придворному, Накатоми-но икату-но оми: «Хоть я призываю к себе девушку, поднесенную мне государыней, — ее младшую сестру, — однако она не идет. Отправляйся-ка ты, и если приведешь ее сюда, я тебя щедро награжу».

Получив приказ государя, Икату-но оми отправился в путь. Завернув еду в сверток и спрягав под одежду, он добрался до Саката[811]. Лег лицом вниз в саду Ото-пимэ и сказал: «Призываю тебя по приказу государя».

Ото-пимэ отвечала: «Как же смела бы я ослушаться приказа государя? Но боюсь нарушить волю государыни. Так что пускай я, недостойная, погибну, но не приду».

Икату-но оми сказал ей на это: «Я, недостойный, получил приказ от государя и должен непременно тебя привести. И государь сказал, что если ты не придешь, то это будет моя вина. Чем получить самое страшное наказание, лучше умру в твоем саду».

И семь дней он лежал в саду лицом вниз. И хотя ему приносили еду и питье, он ничего не принимал. Тайком ел то, что было спрятано у него под одеждой.

Тогда Ото-пимэ стала думать — вот я, опасаясь ревности государыни, ослушалась приказа государя. И если теперь государь лишится своего преданного слуги, это тоже будет моя вина.

И, рассудив так, отправилась вместе с Икату-но оми. Дошли они до Касуга в Ямато и остановились поесть у Итипиви. Ото-пимэ самолично поднесла Оми сакэ и тем его утешила.

Оми в тот же день прибыл в столицу. Ото-пимэ он поместил в доме Ямато-но атапи Агоко, отправился к государю и доложил ему обо всем. Государь чрезвычайно обрадовался, похвалил Икату-но оми и щедро наградил.

Однако государыня была недовольна. Поэтому Ото-пимэ не приближалась ко дворцу, ей была выстроена палата отдельно, в Пудипара[812].

Услышав об этом, государыня, возревновав, рекла: «Уж много лет прошло с тех пор, как я, впервые завязав волосы [в прическу взрослой женщины], живу в твоем заднем дворце. Не чрезвычайная ли это жестокость, государь? Сейчас я должна родить, нахожусь между жизнью и смертью. Почему же сегодня вечером государь непременно собирается идти в Пудипара?»

Сказавши так, она в конце концов ушла сама, подожгла палату для родов и приготовилась умереть. Узнав об этом, государь сильно испугался и сказал: «Я приношу извинения!» Тем он утешил чувства государыни.

Весной 8-го года, во 2-м месяце, государь изволил отправиться в Пудипара. Втайне от всех он изволил проверить, как живет Сотопоси-но иратумэ. В тот вечер Сотопоси-но иратумэ, горюя втихомолку о государе, была одна. И, не зная о том, что он к ней пожаловал, спела в песне так:

Мой милый

Верно, придет этой ночью.

Не о том ли знак —

Паучок сасаганэ,

Что трудится, [паутинку ткет]?[813]

Государь, услыхав эту песню, преисполнился радости. И в песне рек:

Сколько ночей тщетно желал я

[Провести с тобой], распустив

Парчовые шнуры

С мельчайшим узором.

Но лишь одна ночка [дана нам]![814]

На следующий день государь, увидев у колодца расцветшую сакуру, спел так:

Прекрасны цветы!

Как люблю я эту сакуру,

Так и тебя люблю.

Жаль, что не мог я любить тебя раньше,

Любимая моя![815]

Государыня, узнав об этом, снова сильно возревновала. Тогда Сотопоси-но иратумэ сказала ей: «Я, недостойная, желала бы находиться вблизи государева дворца, днем и ночью зреть облик владыки. Но ведь государыня — моя старшая сестра. Из-за меня непрестанно изволит ревновать государя. Из-за меня страдает. Поэтому я прошу разрешения жить отдельно от дворца владыки и быть вдалеке от него. Может быть, этим я смогу хоть немного успокоить ревность государыни?»

И государь велел построить дворец в Тину, в Капути[816], и поместить там Сотопоси-но иратумэ. Поэтому он часто стал ездить на охоту в пустоши Пинэ.

Весной 9-го года, во 2-м месяце государь изволил отбыть во дворец Тину.

Осенью, в 8-м месяце государь изволил отбыть в Тину.

Зимой, в 10-м месяце государь изволил отбыть в Тину.

Весной 11-го года, в день Хиноэ-но ума 3-го месяца, когда новолуние пришлось на день Мидзуното-но у, государь изволил отбыть в Тину. И Сотопоси-но иратумэ спела так:

О, если б вечно

С тобою встречаться могла я!

Так часто, как

Водоросль к берегу прибивает,

У моря, где ловят китов.[817]

Сказал тогда государь Сотопоси-но иратумэ: «Пусть никто другой не услышит этой песни. Узнает государыня, и возревнует не на шутку». Потому люди того времени и назвали прибрежные водоросли нанорисомо, «водоросли не-говори-свое-имя».

А до этого Сотопоси-но иратумэ жила в Пудипара. Государь отдал тогда повеление Муроя-но мурази из [рода] Опо-томо: «Мне досталась недавно прекрасная дева. Она — младшая сестра государыни по матери. Думается мне, что никого я так не любил в сердце своем. Хотел бы я, чтобы ее имя передалось последующим поколениям, но как бы это сделать?» Муроя-но мурази, в соответствии с приказом государя, доложил [свое предложение] и получил согласие. И всем куни-но миятуко, управителям провинций, было поручено учредить для Сотопоси-но иратумэ род-корпорацию Пудипара-бэ.

6. Человек из рода ама.

Осенью 14-го года, в день Киноэ-нэ 9-го месяца, когда новолуние пришлось на день Мидзуното-но уси, государь изволил охотиться на острове Апади. В то время в горах и долинах было полным-полно больших оленей, обезьян и кабанов. Они вздымались внезапно, подобно пламени, шумели, как мухи. Однако вот уже и день кончился, а ни одного кабана поймать еще не удалось. Тогда охота была прекращена, и стали проводить гадание. Бог острова, наводя порчу, сказал: «Это из-за моей воли ничего нельзя поймать. Есть на дне моря Акаси белая жемчужина. Если мне поднесут эту жемчужину, я дам вам поймать кабана».

Призвал тогда государь людей ама из разных мест и повелел им обшарить морское дно у Акаси. Но море было глубоко, и достать до дна они не могли.

А был тогда один человек [из племени] ама. Звали его Восаси. Родом он был из селения Нага-но мура в провинции Апа. Превосходил он всех прочих ама. Вот, обвязал он поясницу веревкой и пошел по дну морскому. Через некоторое время выходит и докладывает: «Там, на морском дне, лежит огромная раковина апаби. Оттуда исходит сияние». Тут все говорят ему: «А жемчужина, которую просит бог острова, она-то есть в утробе апаби?»

Снова вошел он в воду поискать. И вскоре Восаси всплыл на поверхность держа в руках огромную раковину апаби. И тут дыхание его пресеклось, и он умер на волнах. Тогда бросили веревку, чтобы измерить глубину моря, оказалось — 60 пиро.

Открыли раковину — а там и в самом деле жемчужина. Размером с плод персика.

Поднес ее государь богу острова и стал охотиться. Убил много диких кабанов. Только горевал он, что Восаси, войдя в море, там и погиб. И государь приказал сделать ему могилу и устроил ему пышные похороны. Эта могила сохранилась до сих пор.

7. Принцесса Опо-иратумэ.

Весной 23-го года, в день Каноэ-нэ 3-го месяца, когда новолуние пришлось на день Киноэ-ума, наследным принцем был провозглашен принц Кинаси-но кару. Облик его и стать были восхитительны. Все, кто его видел, не могли не любить его. Прекрасна собой была и принцесса Кару-но опо-иратумэ, его младшая сестра по матери. И наследный принц всегда желал соединиться с Кару-но опо-иратумэ. Но молчал, боясь, что это будет скверное преступление. Но любовь переполнила его душу, и он уже чуть не умирал. И тогда он подумал — чем вот так погибать, без смысла и попусту, что ж, пускай это будет преступление, но могу ли я еще терпеть? И тайно посетил ее. И страдания несколько облегчились. И тогда он спел:

Поле разбил я

В горах распростертых.

Высоко в горах

Под землей провел

[Невидимый людям] желоб с водой.

Вот так же плакал я,

Невидимо для людей,

Плакал по жене,

Плакал втихомолку.

Только этой ночью

Смог я прикоснуться

К жене, о которой плакал![818]

Летом 24-го года, в 6-м месяце похлебка государя превратилась в лед. Пораженный, государь велел гадать, отчего это произошло. Гадавший сказал: «В доме есть нарушение [в отношениях мужчин и женщин][819]. Верно, родственник [по ночам] навещает родственницу».

А был тогда человек, который сказал: «Наследный принц Кинаси-но кару навещает принцессу Кару-но опо-иратумэ». Стали вникать — оказалось, что так оно и есть. Так как принц был провозглашен наследником престола, вину ему вменить было нельзя[820]. Тогда принцессу Опо-иратумэ отправили по воде в Иё. И принц тогда сказал песней так:

Государыню великую

Изгнали на остров.

Но непременно вернется она —

Ведь много ладей!

Пусть не трогают моей постели!

Это только говорится —

«Постель»!

Пусть не трогают моей жены![821]

И еще спел так:

О, дева Кару,

Летящая по небу, [как дикий гусь]!

Если так горько плакать,

Непременно люди услышат.

Стану плакать тайком,

Как голубь на горе Паса![822]

8. Смерть государя. Ошибка посланца Силла.

Весной 42-го года, в день Цутиноэ-нэ начального месяца, когда новолуние пришлось на день Киното-но и, скончался государь. Он был тогда в преклонном возрасте.

Ван Силла, узнав, что государь скончался, был поражен горем и прислал восемьдесят кораблей с данью и восемьдесят музыкантов. Все эти корабли встали у Тусима и провели траурную церемонию. Потом еще раз провели траурный ритуал, когда прибыли в Тукуси. Когда же причалили к Нанипа, то все надели белые одежды из конопли. Поднесли всю дань, выставили всяческие музыкальные инструменты и, пока двигались от Нанипа к столице, то причитали, то исполняли [соответствующие случаю] песни и танцы. Так они в конце концов прибыли во дворец могари, где временно был погребен государь.

Зимой, в 11-м месяце посланцы Силла отбыли назад, завершив срок траура. Один же человек из Силла очень полюбил горы Миминаси и Унэби, расположенные в окрестностях столицы. Вот, добрался он до склона Котопики-но сака, оглянулся и сказал: «Ах, Унэмэ, ах, Мими!»

А он не обучался местному языку. Поэтому-то по ошибке назвал гору Унэби — «унэмэ», а Миминаси — «мими». А человек из [рода] Ума-капи-бэ в Ямато, сопровождавший людей Силла, услыхав эти слова, решил, что, верно, тот человек из Силла наведывался к какой-нибудь придворной даме в ранге унэмэ. И вот он вернулся и доложил принцу Опо-патусэ-но мико[823].

Принц задержал всех посланцев Силла и учинил дознание. Тогда человек из Силла сказал: «Я не соблазнял никакой унэмэ. И говорил только о тех двух горах, что расположены вблизи столицы». Так ошибка разъяснилась, и всех отпустили.

Люди же из Силла, рассердившись, с тех пор уменьшили размеры дани и число кораблей.

Зимой, в день Цутиното-но у 10-го месяца, когда новолуние пришлось на день Каноэ-ума, государь был похоронен в гробнице Нагано-но пара[824].

Небесный повелитель Анапо-но сумэра-микото

Государь Анко:

1. Смерть принца Кинаси-кару-но мико.

Небесный повелитель Анапо-но сумэра-микото[825] был вторым сыном государя Во-асадума-ваку-го-но сукунэ-но сумэра-микото.

В одном [толковании] сказано: он был третьим сыном.

Мать его звалась Оси-сака-но опо-нака-ту-пимэ-но микото. Она была дочерью принца Вака-нукэ-пу-мата-но мико. Государь скончался весной начального месяца 42-го года.

Зимой, в 10-м месяце погребальные ритуалы были завершены. В то время наследный принц был нрава необузданного и часто развлекался с женщинами. Среди людей о нем шла дурная слава. Придворные отказывались ему служить. Все переходили к принцу Анапо.

Тогда наследный принц решил напасть на Анапо и втайне собрал воинов. Принц Анапо тоже поднял войско и решил сражаться. Это с тех пор пошло [различие] — «стрелы Анапо» и «стрелы Кару»[826].

Наследный принц, увидев, что министры ему не служат и сто родов сопротивляются, скрылся из дворца и спрятался в доме Опо-мапэ-но сукунэ из рода Моно-но бэ. Принц Анапо, узнав об этом, окружил этот дом со своими воинами. Опо-мапэ-но сукунэ вышел к воротам ему навстречу. Тогда принц Анапо в песне сказал так:

Забегите-ка

Под навес ворот

С железным запором,

Что принадлежат

Большому-малому сукунэ[827].

Постоим там, дождь переждем!

Опо-мапэ-но сукунэ ответил в песне:

Если отвязался и пропал

Колоколец с ноги

Придворного —

Суматоха среди придворных.

Так что берегись, простой человек![828]

А потом сказал принцу: «Прошу тебя, не убивай наследного принца. Твой недостойный слуга сам с ним посовещается».

И в конечном счете наследный принц умер по собственной воле в доме Опо-мапэ-но сукунэ.

В одном [толковании] сказано: он был отправлен по воде в провинцию Иё.

2. Вступление на престол. Смерть принца Опо-кусака.

В день Мидзуноэ-ума 12-го месяца, когда новолуние пришлось на день Цутиноэ-но ми, Анапо-но мико вступил на престол. Его супругу почтили, провозгласив государыней-супругой. Столицу перенесли в Исо-но ками. Она [обитель государя] именуется Анапо-но мия.

В то время принц Опо-патусэ решил дать ему в супруги дочерей государя Мидупа-вакэ.

Имена этих принцесс ни в одних записях не отысканы.

Принцессы же все вместе на это ответили: «О, владыка, о тебе идет слава необузданного человека. И если ты вдруг разгневаешься, тот, с кем ты встретился утром, вечером оказывается казнен, а тот, кого ты видел вечером, часто казнен наутро. Мы не отличаемся красивой наружностью. И чувства наши безыскусны. И если наши поступки или слова хоть на немного, с кончик волоска, разойдутся с твоими желаниями, что же будет [с нами], если ты приблизишь нас к себе? Поэтому мы не можем повиноваться отданному повелению». И они все уклонялись от предложения и так и не согласились.

Весной начального года [правления нового государя], в день новолуния Цутиноэ-тацу 2-го месяца государь задумал выдать за принца Опо-патусэ принцессу Пата-би-но пимэ, младшую сестру принца Опо-кусака.

Нэ-но оми, предок Сакамото-но оми, был нарочно послан, чтобы от имени государя спросить: «Хочу я попросить тебя, чтобы ты отдал за принца Опо-патусэ свою младшую сестру». Принц Опо-кусака ответил: «В последнее время я тяжело болею, и нет мне излечения. Я ныне подобен человеку, который погрузил свои вещи на ладью и ожидает начала прилива. Однако смерть есть наш удел, о чем же тут жалеть? Мне же смерть тяжела лишь потому, что осиротеет моя младшая сестра Пата-би-но пимэ. Теперь я узнаю, государь, что тебе не ненавистна ее безобразная внешность, и ты намерен пополнить ею число водорослей воминамэ[829]. За это я перед тобой в огромном долгу благодарности. Почему же мне не повиноваться твоему повелению? Чтобы удостоверить тебя, что намерения мои искренни, я поднесу тебе свое сокровище — головной убор, именуемый „осики-но тама-кадура“»[830].

В одном [толковании] сказано: именуемом «тати-надура». Еще в одном [толковании] сказано: именуемом «ипаки-кадура».

«И я дерзостно посылаю тебе этот головной убор с присланным тобою твоим министром, Нэ-но оми. Прошу тебя принять этот недостойный и низкий дар и считай его знаком моего обещания».

А Нэ-но оми, увидев этот головной убор, был восхищен его великолепием и подумал — солгу-ка и выдам его за свое собственное сокровище. И обманул государя, сказав: «Принц Опо-кусака не послушался твоего повеления. Он сказал твоему недостойному слуге так: „Ведь мы одного рода, как же могу я выдать замуж свою младшую сестру?“»

И, оставив себе головной убор, он присвоил его, не отдав государю.

Государь поверил навету Нэ-но оми. Разгневанный, он поднял войско, окружил с ним дом Опо-кусака и убил принца.

А в то время принцу Опо-кусака служили отец и сыновья Пи-кака, из рода Нанипа-но киси[831].

Все они оплакивали безвинную кончину принца — отец обнял принца за шею, а двое сыновей обхватили ноги — и все причитали: «Государь ты наш, как это печально, что ты безвинно погиб! Мы трое, отец и сыновья служили тебе при жизни, так подобает нам последовать за тобой и в смерти!» И все они перерезали себе горло, приняв смерть рядом с телом принца. Все воины тут пролили слезы.

Супругу принца, принцессу Накаси-пимэ, забрали оттуда и поместили во дворце государя. Государь сделал ее одной из своих супруг. И в конце концов призвал Пата-би-но пимэ и выдал за принца Опо-патусэ. Шел тогда год Киноэ-ума Великого цикла.

Весной 2-го года, в день Цутиното-но тори начального месяца года, когда новолуние пришлось на день Мидзуното-но ми, государыней-супругой была провозглашена принцесса Накаси-пимэ. Государь ее очень полюбил. А еще до этого Накаси-пимэ-но микото родила от принца Опо-кусака великого владыку Маёва-но опо-кими. Ради матери его вина была ему прощена. И он вырос в государевом дворце.

Осенью 3-го года, в день Мидэуноэ-тацу 8-го месяца, когда новолуние пришлось на день Киноэ-сару, государь был убит владыкой Маёва. Подробности содержатся в свитке, посвященном государю Опо-патусэ.

Через 3 года государь был похоронен в гробнице Пусими, в Сугапара[832].

Конец тринадцатого свитка.

Свиток XIV

Небесный повелитель Опо-патусэ-но сумэра-микото

Государь Ю:ряку

1. Владыка Маёва.

Небесный повелитель Опо-патусэ-но сумэра-микото[833] был пятым сыном государя Во-асадума-ваку-го-но сукунэ. Когда государь родился, то дворец заполнило Небесное сияние[834]. Став взрослым, он превосходил людей силой и отвагой.

В 8-м месяце 3-го года государь Анапо, задумав погрузиться в горячие источники, отправился в Горный дворец. Дойдя туда, он изволил взобраться на башню и предался там удовольствиям. Велел подать рисового вина и затеял пир[835]. И вот, когда на сердце его было легко и веселье дошло до высшего предела, он, переговариваясь с государыней, (ее звали принцесса Нагаси-пимэ, она была дочерью государя Изапо-вакэ. Еще одно ее имя — принцесса Нагата-но опо-иратумэ. Принц Опо-кусака, сын государя Опо-сазаки, взял ее в жены, и она родила ему владыку Маёва-но опо-кими. Впоследствии государь Анапо, поверив наветам министра Нэ-но оми, убил принца Опо-кусака и провозгласил принцессу Нагаси-пимэ государыней-супругой. Рассказ об этом содержится в свитке, посвященном государю Анапо) сказал ей шепотом: «Возлюбленная моя младшая сестра (по-видимому, такова древняя манера — обращаясь к жене, называть ее младшей сестрой?)[836], ты мне очень близка, но я опасаюсь владыки Маёва»[837].

Владыка Маёва, который тогда был ребенком и играл у подножия башни, услышал все, что было сказано.

Вот, государь Анапо, захмелев, заснул среди белого дня, положив голову на колени государыни. А владыка Маёва, подождав, пока государь заснет покрепче, зарезал его насмерть.

В тот день один из сановников двора (иероглифы его рода отсутствуют) прибежал к [будущему] государю[838] и сказал: «Государь Анапо убит владыкой Маёва».

Пораженный этим известием государь, не вполне доверяя старшим братьям, надел кольчугу, опоясался мечом, собрал войско и, сам став во главе его, стал допрашивать о случившемся принца Ятури-но сиро-пико[839]. Принц же, видя, что ему грозит гибель, молчал, не говоря ни слова. Тогда государь изволил вынуть меч и зарубил его.

И стал допрашивать принца Сака-апи-но куро-пико[840]. Этот принц тоже понял, что ему грозит гибель и молчал, не говоря ни слова. Государь пришел в еще большую ярость.

И, поскольку он собирался убить владыку Маёва, то стал устанавливать суть и причины совершившегося [убийства]. Владыка Маёва сказал: «Моей целью не было занять престол. Я лишь хотел отомстить врагу за убийство отца».

Принц Сака-апи-но куро-пико[841], опасаясь, что он на подозрении, втайне сговорился с Маёва. И они, улучив момент, вместе сбежали и спрятались в доме великого министра-опооми Тубура-но опо-оми.

Государь послал туда гонца разузнать, как обстоят дела. Великий министр сказал гонцу: «Я слыхал, что, бывало, подданный в трудную минуту прятался в доме владыки. Но чтобы владыка прятался в доме подданного, — такого еще не видел. В самом деле, принц Сака-апи-но куро-пико и владыка Маёва в данное время, полностью доверившись сердцу своего недостойного слуги, сокрылись в его жилище. Могу ли я выдворить их?»

Тогда государь собрал еще больше солдат и окружил с ними дом великого министра. Великий министр же, выйдя во внутренний двор, потребовал, чтобы ему принесли [ножные шнуры с] колокольцами. Его жена, принеся ему колокольцы, печалилась и горевала, о чем сказала в песне:

Сын подданного,

Тканые штаны

В семь слоев надев,

Стоит во дворе,

Колокольцы поправляет.

Великий министр, закончив одеваться, подошел к воротам, где были осаждавшие, став на колени, поклонился и сказал: «Пусть на меня падет вина, но не могу послушаться твоего повеления. В старину люди говаривали: волю человека, даже низко рожденного, победить нелегко, и это очень подходит твоему недостойному слуге. Распростершись ниц, прошу тебя, великий владыка, — я поднесу тебе свою дочь, Кара-пимэ, и мое имение в Кадураки из семи домов как выкуп за вину».

Государь вину не простил, а поджег дом и сжег его до основания. И великий министр, а также принц Куро-пико и владыка Маёва умерли в огне. А Нипэ-но сукунэ, Сака-апи-бэ-но мурази, обхватил тело принца руками, обгорел и тоже умер. Приближенные принца (их имена отсутствуют) собрали обгоревшие [останки], но где были кости [принца, где — придворного] — различить было трудно. Все сложили в один гроб и похоронили вместе на южном холме Туки мото (как читается [в этом названии первый] знак — так и не понятно, может быть. Туки?), в Ая, в Имаки[842].

Зимой, в день новолуния Мидэуното-но хицудзи 10-го месяца государь воспылал злобой оттого, что [покойный] государь Анапо прежде намеревался передать страну принцу Ити-но пэ-но Осипа и доверить ему все последующие деяния; потому он послал гонца к принцу Ити-но бэ-но осипа, чтобы обманом заманить его на охоту, предложив развлечение в пустоши.

И велел гонцу сказать принцу так: «Кара-букуро, хозяин гор Сасаки в Апуми, говорит: „Сейчас в пустошах Каяно, в Кутавата, что в Апуми, — полным-полно диких кабанов и оленей. Выставленные рога [оленей] похожи на ветви высохших деревьев. Сдвинутые ноги — как густая роща. Дыхание — как утренний туман“. Прошу тебя, принц, в прохладный месяц, когда начнется зима, подует холодный ветер, поохотимся в пустошах, повеселим сердце, поездим верхом, постреляем из лука».

Принц последовал приглашению и поехал с ним верхом. А государь Опо-патусэ прицелился из лука, пустил коня вскачь и нарочно крикнул: «Вон кабан!» — и пустил стрелу в принца Ити-но пэ-но осипа. Приближенный принца, Сапэки-бэ-но Урува (еще одно его имя — Накатико) обнял тело принца и был так перепуган, что чуть не задохнулся, что теперь делать — не знал. Он переворачивал тело, кричал громким голосом, метался от изножия к голове принца. Государь соизволил убить [и его, и] всех.

В том месяце принц Мима[843], который всегда питал расположение к Мива-но кими Муса, решил отправиться к нему, чтобы поделиться своими мыслями. Неожиданно путь ему перерезало войско, и у колодца Ипави в Мива разыгралась жестокая битва. И времени не прошло, как принц был схвачен. Когда ему вчинили вину [и собирались казнить], принц, показав на колодец, произнес слова порчи: «Эту воду смогут пить только люди ста родов. Членам государева рода отсюда пить нельзя».

2. Вступление на престол. Назначение государыни и наложниц.

В день Киноэ-нэ 11-го месяца, когда новолуние пришлось на день Мидэуноэ-но нэ, государь отдал управам повеление возвести высокий престол в Асакура, что в Патусэ, и там взошел на престол. Так, в конце концов, он назначил место дворцу. Матори, из Пэгури-но оми, он провозгласил великим министром. Опо-томо-но мурази Муроя и Мэ из [рода] Моно-но бэ-но мурази получили титулы опо-мурази, то есть Великих мурази.

Весной начального года [правления нового государя], в день Мидзуноэ-нэ 3-го месяца, когда новолуние пришлось на день Каноэ-ину, он провозгласил принцессу Кусака-но патаби-пимэ государыней-супругой.

Еще одно ее имя — принцесса Татибана-но пимэ.

В тот месяц были назначены три [новые] супруги[-наложницы] государя.

Первая его супруга [со времен, когда он был еще принцем], была дочерью Великого министра Кадураки-но опо-оми и звалась Кара-пимэ. Она родила государя Сирака-но такэ-пиро-куни-оси-вака-ямато-нэко и принцессу Вака-тараси-пимэ.

Еще одно ее имя — Таку-пата-пимэ.

Эта принцесса служила в святилище Великой богини в Исэ.

Следующая супруга была дочерью Киби-но ками-ту-мити-но оми и звалась Вака-пимэ.

В одной книге сказано: она была дочерью Киби-но кубоя-но оми.

Она родила двух сыновей. Старшего звали Ипаки-но мико. Младшего — Поси-капа-но вака-мия.

О нем говорится ниже.

Затем шла дочь Пукамэ, Вани-но оми в Касуга. Ее звали Вомина-гими. Она родила принцессу Касуга-но опо-иратумэ.

Еще одно ее имя — Така-паси-но пимэ.

Вомина-гими прежде была унэмэ. Государь изволил провести с ней ночь, и она понесла. И родила девочку.

Государь сомневался [в своем отцовстве] и не взял ее воспитание на себя. Когда девочка уже начала ходить, государь [как-то однажды] пребывал в большом зале дворца. Ему прислуживал Мэ-но опо-мурази из рода Моно-но бэ. Девочка как раз шла через двор. Мэ-но опо-мурази оглянулся на нее и сказал придворным: «Какая красивая девочка! В старину люди, бывало, говорили: „Ты похожа на мать“. (Ныне смысл этого присловья не ясен). Чья это дочурка, что идет наискось через государев двор?» «Почему ты об этом спрашиваешь?» — сказал на это государь. Мэ-но опо-мурази ему в ответ: «Твой недостойный слуга увидел идущую девочку, и [подумал, что] обликом она очень похожа на государя».

Государь на это рек: «Все, кто ее видит, говорят это. Однако я провел [с ее матерью] всего одну ночь, и та оказалась беременна. Этого обычно не бывает. Потому-то у меня возникли сомнения». «А сколько раз за эту ночь государь соединился с ней?» — спросил Мэ-но опо-мурази. «Семь раз», — ответил государь. Тогда Мэ-но опо-мурази говорит: «Эта иратумэ с чистым сердцем служила государю в ту ночь. Почему так легко возникли у государя сомнения и так невзлюбил он эту чистую [девушку]? Я, недостойный, слышал о женщинах, которые беременеют сразу, — стоит им прикоснуться телом к мужским штанам пакама — и они уже беременны. Какие же могут быть основания для сомнений, если государь провел с ней всю ночь?»

И тогда государь отдал Мэ-но опо-мурази повеление, чтобы девочку провозгласили принцессой, а ее мать — супругой государя. Шел тогда год Хиното-но тори Великого цикла.

Осенью 2-го года, в 7-м месяце принцесса Пэкче Икэту-пимэ, вопреки воле государя, ее к себе призывавшего, вошла в любовную связь с Исикапа-но татэ.

В некоей книге сказано: это был Татэ, предок Исикапа-но комура-но обито. Государь был крайне разгневан, он приказал Опо-томо-но муроя-но опо-мурази послать человека из Кумэ-бэ, чтобы тот привязал женщину за руки и за ноги к дереву, поставил ее на подставку, развел бы огонь и сжег ее.

В книге «Новый изборник Пэкче»[844] говорится: «В год Цутиното-но ми на трон взошел Кэро[845]. Государь[846] послал туда Арэнако, чтобы тот привез ему девицу благородного рождения. В Пэкче нарядили в красивые одежды дочь госпожи Муни, по имени Тякукэй и поднесли государю».

3. Подношение людей для учреждения рода Сиси-пито-бэ.

Зимой, в день Мидэуното-но тори 10-го месяца, когда новолуние пришлось на день Каното-но хицудзи, государь изволил отправиться во дворец Есино.

В день Хиноэ-но нэ он отправился в Мимасэ. Отдав приказания горным управителям, яма-но тукаса, он отправился на охоту. Взбирался на многослойные горные пики, бродил по глухим зарослям. Прежде чем упали тени, он поймал дичи 7–8 штук из [попавшегося] десятка. Всякий раз ему попадалось много добычи. Уже и птицы, и кабаны кончались. Повернули охотники и остановились отдохнуть в роще у источника. Плутали они по чащам и болотам, и надо было дать охотникам отдых, пересчитать повозки и коней.

И вот государь спросил у приближенных: «Приятно, поохотившись, затем велеть повару [разделать добычу и] приготовить еду. А вот ежели самим этим заняться?» Придворные сразу и не нашлись, что ответить. Тогда государь рассердился, обнажил меч и убил Опо-ту-но умакапи.

В тот день государь со свитой прибыли из Ёсино назад. Все жители провинции трепетали от страха.

Великая государыня и супруги государя, узнав о случившемся, преисполнились трепета и послали навстречу государю унэмэ по имени Пи-но пимэ поднести ему рисового вина. Государь, увидев, как прекрасно ее лицо и как изыскан облик, смягчившись, рек: «Отчего бы мне не хотеть увидеть твое прекрасное улыбающееся лицо?» И, за руку с ней, он проследовал в задний дворец.

Великой государыне он сказал: «Сегодня на охоте я поймал много птиц и кабанов. Хотел разделить мясо за трапезой [тут же, на месте] со своими министрами, но когда к ним обратился, ни один мне толком не ответил. Тут-то я и разгневался».

Великая государыня, поняв суть сказанного и желая успокоить государя, рекла: «Министры не поняли, что государь желает учредить род-корпорацию поваров мясной пищи и спрашивает их совета. Потому и не отвечали. Трудно им было ответить. Но и сейчас не поздно учредить этот род. Я первая скажу — глава рода виночерпиев хорошо делает мясные закуски. Прошу разрешения преподнести его государю».

Государь поклонился и, принимая дар, сказал: «Вот это хорошо. Не об этом ли говорят низкорожденные: „Знатные друг друга понимают“».

Государыня, увидев, что государь доволен, преисполнилась радости. Желая преподнести ему и других людей, она сказала: «Прощу еще разрешения прибавить еще людей с моей кухни — Уда-но митобэ и Масакита Такамэ, и тогда можно будет учредить корпорацию людей, разделывающих мясо — Сиси-пито-бэ».

Потом Опо-ямато-куни-но миятуко прислал еще Агоко-но сукунэ и Сапо-но торивакэ и был учрежден род-корпорация Сиси-пито-бэ. Затем еще прислали людей от разных сановников оми, мурази, томо-но миятуко, куни-но миятуко.

В том же месяце были учреждены Пуми-пито-бэ и Капаками-но тонэри-бэ[847].

Государь тогда [в день охоты] поступил по настроению. Ему часто случалось по ошибке, опрометчиво убивать людей. И в Поднебесной в сердцах говорили: «Это очень дурной государь». Он любил только Муса-но сугури-аво и Пакатоко, Пи-но кума-но тами-но тукапи, из рода Пуми-пито, писцов[848].

Летом 3-го года, в 4-м месяце Апэ-но оми Куними (еще одно его имя — Сикотопи) оклеветал принцессу Такупата-но пимэ[849] и Такэ-пико, Ипоки-бэ-но мурази, распорядителя купален новорожденных[850], сказав: «Такэ-пико вошел в связь с принцессой и сделал ее беременной».

Отец Такэ-пико, Кикою, узнав об этом слухе, стал опасаться несчастий. Он вызвал сына к реке Ипоки-но капа, будто бы желая расспросить его, и, внезапно напав, убил.

Государь, узнав об этом, послал гонца допросить принцессу. Принцесса сказала в ответ: «Мне ничего об этом не известно».

Потом же вдруг, взяв священное зеркало, принцесса соизволила отправиться к верховьям реки Исузу-капа, дождалась момента, когда людей поблизости не было, закопала зеркало в землю и удавилась[851].

Государь недоумевал, куда она исчезла, и велел, [хоть уже стало] темным-темно, искать ее повсюду, и к востоку, и к западу.

Вдруг в верховьях реки завиднелась радуга, очертаниями напоминающая большого змея, в 4–5 тувэ длиной. Стали копать в том месте, где начиналась радуга, и нашли священное зеркало. А неподалеку обнаружили тело принцессы.

Разрезали посмотреть, а в животе ее какая-то жидкость вроде воды. А в воде камень лежит.

Так Кикою смог удостоверить невиновность сына. Раскаиваясь в убийстве сына, он решил отомстить Куними, убив того. Куними же убежал и спрятался в храме бога Исо-но ками[852].

4. Гора Кадураки. Овод и стрекоза.

Весной 4-го года, во 2-м месяце государь охотился на горе Кадураки. Вдруг повстречался ему человек высокого роста. Подошел тот к государю и стал смотреть в глубину долины. Лицом и обликом тот человек очень напоминал самого государя.

Хотя государь понял, что перед ним бог, он его нарочно спросил: «Каких мест ты владетель?» Высокий человек отвечал: «Я — явленный бог. Сперва ты назови свое имя, а потом и я скажу». «Я — Вакатакэ-но микото», — сказал государь. «Я — бог Пито-кото-нуси-но нами»[853], — ответил на это высокий человек.

Вот отправились они дальше на охоту вместе, вместе кабана догоняли, уступали друг другу — кому из лука выстрелить, скакали, держа лошадей голова к голове. Обращались друг к другу с учтивыми речами, как подобает мудрецам[854].

Тут солнце стало заходить, и охота кончилась. Бог изволил проводить государя и дошел с ним до реки Кумэ-но Капа. В то время все люди ста родов говорили: «Это добродетельный государь».

Осенью, в день Цутиноэ-сару 8-го месяца, когда новолуние пришлось на день Каното-но у, государь изволил отправиться во дворец Есино. В день Каноэ-ину он отправился на небольшую пустошь в верховьях реки. Отдал приказ распорядителю горы сесть на коня и гнать к нему кабана — государь хотел выстрелить в него собственноручно и ждал момента.

Вдруг, откуда ни возьмись, прилетел овод и укусил государя в руку. Тут же внезапно прилетела стрекоза, проглотила овода и улетела.

Государь обрадовался этому происшествию и повелел министрам: «Сложите песню, чтобы от моего имени воспеть эту стрекозу!» Однако никто из министров не осмелился сложить песню. Тогда государь рек вполголоса, как бы про себя:

«На пике Вомура,

В Ямато,

Кабан залег», —

Так кто-то

Нижайше донес!

В одной книге вместо «нижайше» сказано «государю великому».

Великий государь.

Это услыхав,

Уселся на свой стул,

Яшмой обвитый,

В одной книге вместо «уселся на свой стул» сказано «пребывал на своем стуле».

Уселся на своем стуле,

Узорной тканью обвитом.

Кабана поджидать

Буду я,

Эх-да кабана поджидать

Стану я!

И вот в руку мне

Овод впился,

И вот того овода

Стрекоза проглотила!

И насекомое ползающее

Государю служит великому!

Твой, [о стрекоза,] облик примет

Страна Ямато, Акиду-сима, —

Стрекозиный Остров![855]

В одной книге после слов «и насекомое ползающее» сказано следующее: «дам я имя стране Ямато, где просторно небо, — Стрекозиный Остров, Акиду-сима».

Так он воспел стрекозу, и то место назвали Акиду-но воно, Стрекозиная пустошь.

Весной 5-го года, во 2-м месяце государь соизволил отправиться на охоту на гору Кадураки. Вдруг прилетела диковинная птица. Размером она была с воробья. Хвост ее был длинен и волочился по земле. Вот она запела: «Бди! Бди!»

Внезапно из травы выскочил разъяренный вепрь и погнался за людьми. Охотники взобрались на дерево в страшном испуге. Государь отдал приказ приближенному в чине тонэри: «Даже неистовый вепрь, встретив человека, останавливается. Стреляйте в него из лука, а потом колите».

Тонэри же был из слабого десятка, изменившись в лице, он залез на дерево, и уже более не владел своими пятью чувствами[856].

Вепрь подскочил к государю и уже готов был наброситься на него. Но государь пронзил его из лука и остановил, а потом пнул ногой и добил. Охота была прекращена. И государь принял решение казнить тонэри.

Поняв, что его сейчас убьют, тонэри сказал в песне так:

О, ветка дерева пари,

На которую взобрался я,

Устрашившись рева

Того кабана,

Что убил

Государь мой великий,

Спокойно правящий!

Асэ-во![857]

Государыня, услышав о случившемся, очень опечалилась, забеспокоилась и хотела остановить [казнь]. Государь же сказал: «Государыня не с государем заодно, она оборачивается на тонэри».

Государыня на это ответила: «Все люди Поднебесной будут говорить, что государь любит развлекаться охотой, интересуется добычей. А хорошо ли это? Сейчас из-за кабана государь собирается убить тонэри. Но тогда и государь будет подобен волку».

Государь соизволил отправиться обратно вместе с государыней в паланкине. Посреди [приветственных] возгласов «[Желаем государю] много десятков тысяч лет!» он сказал: «Вот это радостно! Все люди охотятся на птиц и кабанов. Я же, поохотившись, возвращаюсь домой, добыв много добрых слов», — так сказал.

5. Полководец Пэкче.

Летом, в 4-м месяце владетель Касури-но киси в Пэкче (это ван Кэро)[858], узнав о том, как неожиданно была сожжена Икэ-ту-пимэ (она же Тякукэй-ипасито), все взвесил и сказал: «В прошлом мы поставляли [ко двору государя] девушек, которые служили в качестве унэмэ. Однако были нарушены правила поведения, и наше государство теряет [свое доброе] имя. Отныне лучше нам более девушек не преподносить».

И сказал своему младшему брату, полководцу (его именовали Конки): «Отправляйся в Японию и послужи государю».

Тот ответил: «Не смею ослушаться твоего повеления. Прошу тебя только — дай мне одну из твоих младших жен и отправь ее вместе со мной».

Касури-но киси дал ему в жены одну из своих супруг, которая была тогда беременна и сказал: «У этой моей жены срок беременности уже исполнился. Если роды наступят в пути, прошу тебя, посади ее [вместе с ребенком] на один корабль, и куда бы ты ни прибыл, из любого места немедленно пошли ее обратно». Обменялись они прощальными словами, и тот отправился к [японскому] двору.

В день новолуния Хиноэ-ину 6-го месяца та беременная жена, как и говорил Касури-но киси, родила дитя на острове [яп. сима, кор. сэма] Какара в Тукуси. Потому ребенка и назвали Сэма-киси. Полководец тут же отправил ребенка на корабле обратно в страну. Этот [ребенок-] ван Мурен[859]. А люди Пэкче зовут этот остров Нириму-сэма.

Осенью, в 7-м месяце полководец прибыл в столицу. У него к тому времени уже было пятеро детей.

В «Новом изборнике Пэкче» говорится: в год Каното-но уси ван Кэро послал младшего брата, Коники-киси, в Ямато служить Небесному правителю. Таким образом он утвердил добрые отношения с государем-старшим братом.

Весной 6-го года, в день Киното-но у 2-го месяца, когда новолуние пришлось на день Мидзуноэ-нэ, государь отправился для развлечения в небольшое поле в Патусэ. Оглядывая горы и поля, он, вздыхая, проникнутый чувством, спел:

О, гора в Патусэ,

Что прячется [средь гор],

Выйду [из дома], пройдусь —

Ах, как она хороша!

Выбегу [из дома], пройдусь —

Ах, как она хороша!

О, Патусэ-гора,

О, как ее красе радуется сердце!

О, как ее красе радуется сердце![860]

И тогда поле Воно назвали Мити-воно, поле Дороги.

6. Ошибка Сугару.

В день Хиното-но и 3-го месяца, когда новолуние пришлось на день Каното-но ми, государь решил предложить государыне и младшим супругам-наложницам собственноручно собрать тутовые листья и заняться гусеницами шелкопряда[861]. Он отдал приказ Сугару (это имя человека) собрать со всей страны гусениц шелкопряда [яп. ко]. Сугару же по ошибке собрал младенцев [яп. ко] и поднес государю. Государь очень смеялся и, возвращая младенцев Сугару, сказал: «Вот и корми их сам!»

[Сугару] растил этих детей внутри дворцовой ограды. И ему был пожалован титул главы рода Типиса-ко-бэ-но мурази, рода Маленьких Детей.

Летом 4-го года из страны Курэ [китайское царство У] были присланы гонцы с данью.

Осенью 7-го года, в день Хиноэ-нэ 7-го месяца, когда новолуние пришлось на день Киноэ-ину, государь повелел Типиса-ко-бэ-но мурази Сугару: «Я хочу увидеть облик божества холма Миморо[862].

В одном [толковании] сказано: бога этого холма зовут Опо-моно-нуси-но ками. Еще в одном [толковании] сказано: речь шла о божестве склона Суми-сака в Уда.

Ты превосходишь всех силою. Отправляйся туда, поймай его и приведи». «Что ж, попробую поймать», — отвечал тот.

Вот, поднялся Сугару на холм Миморо, поймал огромного змея и доставил государю. А государь к тому времени не прошел обрядов очищения. И вот змей заревел, подобно грому, глаза его зажглись багровым огнем. Государь перепугался, закрыл глаза, чтобы не видеть, и спрятался в глубине дворца. Велел выпустить змея обратно на холм. И переименовал [холм], дав ему имя Икадути, Раскат Грома[863].

7. Истории придворных из рода Киби-но оми.

В 8-м месяце один тонэри по имени Киби-но Югэбэ-но опо-зора[864] по внезапно возникшим обстоятельствам отправился домой, на родину. И Киби-но симо-ту-мити-но оми Саки-туя (в одной книге сказано — Куни-но миятуко по имени Киби-но оми Яма) удержал Опо-зора у себя на службе. Месяцы шли, а он все не отпускал того в столицу.

Государь послал за ним Мукэ-но кими Масураво. Прибыл Опо-зора ко двору и сказал так: «Саки-туя молодую девушку объявил принадлежащей государю, а взрослую женщину — своей принадлежностью и велел им драться между собой. Увидев, что девушка побеждает, он достал меч и убил ее. Потом взял маленького петушка и назвал государевым петушком, вырвал ему перья и обрезал крылья, а большого петуха назвал своим, привесил ему колокольчик, прицепил золотые шпоры и заставил петухов биться. Когда он увидел, что ощипанный петушок побеждает, он снова достал меч и убил его».

Услышав эти слова, государь послал войско Моно-но бэ из 30 человек, и Саки-туя и его чада и домочадцы числом 70 человек были убиты.

В тот год Таса, Киби-но ками-ту-мити-но оми, во время службы у дворца нахваливал товарищам Вака-пимэ, говоря: «Нет в Поднебесной женщины, что была бы лицом прекраснее, чем моя жена. В ней высшие достоинства, она сочетает все добродетели. От нее исходит сияние, улыбка ее чиста, в ее лице соединены все прелести. Ей нет нужды белиться „свинцовым цветком“ или употреблять ароматы орхидейного масла. За [протекшие] века мало было женщин, что могли бы сравниться с ней. Ныне же лишь она владеет столь выдающимися достоинствами»[865].

Государь прислушался хорошенько, расслышал все и обрадовался. Решил он сам востребовать к себе Вака-пимэ и сделать одной из своих супруг-наложниц. И, назначив Таса губернатором в стране Имна, через некоторое время призвал к себе Вака-пимэ.

А когда Таса-но оми женился на Вака-пимэ, она родила ему [двоих сыновей] — Э-кими и Ото-кими.

В другой книге сказано: имя жены Таса-но оми было Кэ-пимэ. Она была дочерью Тамата-но сукунэ, сына Соту-пико из Кадураки. Государь, прослышав, что она и лицом, и статью блистательно прекрасна[866], убил ее мужа и сам к ней нахаживал.

Таса, уже добравшись до места назначения, узнал о том, что государь навещает его жену, и решил пойти в Силла, просить там помощи. В то время страна Силла не подчинялась Срединной Стране [Японии]. Тогда государь призвал младшего сына Таса-но оми, Ото-кими, а также Киби-но ама-но атапи Акаво, и повелел: «Отправляйтесь в Силла и нападайте!»

8. Приезд мастеров Имаки.

В то время служил ему мастер Куван-ин-тири, из рода западных Ая[867], ткачей узорных тканей. Вот вышел он и говорит: «В стране Кара есть множество мастеров искуснее твоего недостойного слуги. Надо призвать их сюда на службу».

Государь повелел министрам: «Раз так, то пусть Куван-ин-тири отправляется вместе с Ото-кими и прочими, узнает в Пэкче дорогу [до Силла], пусть вместе они доставят мой приказ и потребуют прислать ко двору искусных мастеров».

Вот, Ото-кими, получив приказ, собрал воинов, отправился, добрался до Пэкче и вошел в эту страну. А бог страны, оборотившись старухой, вышел к нему на дорогу. Подошел Ото-кими и стал спрашивать — далеко ли, близко ли до страны [Силла]. Старуха ему отвечает: «Еще день[868] пути и доберешься».

Ото-кими подумал, что это далеко, и, не напав [на Силла], вернулся обратно. Мастеров Имаки, как дань от Пэкче, он собрал на большом острове[869] и, под тем предлогом, что он ждет попутного ветра, оставался там несколько месяцев.

А Таса — но кими, [его родной отец,] [посланный] губернатором в страну Имна, радовался, что Ото-кими вернулся, не нападая [на Силла]. Он втайне послал человека в Пэкче, чтобы предупредить Ото-кими: «Разве у тебя такая крепкая шея, что ты собрался нападать на людей? Слышал я, что государь призвал к себе мою жену и родил от нее детей.

Об этом говорилось выше.

Сейчас, надо думать, мне грозят бедствия, поэтому я настороже. Ты, мой сын, отправляйся в Пэкче, и не сообщай ничего в Японию. Я же буду в Имна и тоже никаких вестей в Японию отправлять не стану».

Жена же Ото-кими, Кусу-пимэ, была очень предана государству, строго соблюдала принцип владетеля-подданного[870]. Ее верность была выше ясного солнца, ее правила были крепче, чем зеленая сосна. Этот заговор был ей ненавистен, и она тайком убила мужа, захоронила в комнате и затем, вместе с Ама-но атапи Акаво, поведя с собой искусных рукодельщиков-мастеров, предоставленных Пэкче, стала жить на большом острове.

Государь захотел узнать — почему Ото-кими до сих пор нет, и послал Питака-но киси, Катасипа, Коандзэн, чтобы они привезли какие-нибудь вести. И потом поселил [мастеров] в стране Ямато[871], в селении Пирокшу-но мура, в Ато. Многие умерли от болезней. Поэтому государь распорядился, чтобы Опо-томо-но опо-мурази Муроя приказал Ямато-но ая-но атапи Тука, мастеров Имаки — Кау-куви из рода горшечников, Кэн-куви из рода седельных мастеров, Инсирага из рода художников, Дзяу-ан-на-кому из рода ткачей парчи, переводчика Во-са-сиу-ан-на и других — перевести и поселить в трех местах — Верхнее Момо-пара, Нижнее Момо-пара и Ма-ками-но пара[872].

В одной книге сказано: Ото-кими, Киби-но оми, возвратился из Пэкче и привез оттуда ко двору род мастеров Ая, узорных тканей, род портных, шьющих из шелка и род поваров мясной пищи.

9. Нападение армии страны Когурё.

Весной 8-го года, во 2-м месяце государь послал в страну Курэ [китайское царство У] Муса-но сугури Аво и Пинокума-но тами-но тукапи Пака-токо.

С тех пор как государь вступил на трон и доныне, вот уже восемь лет, страна Силла оказывала неповиновение, приводила всяческие отговорки и не доставляла дань. Поэтому, боясь гнева [государя] Срединной Страны[873], эта страна установила добрые отношения со страной Когурё. И поэтому ван Когурё, собрав сотню отборных воинов, послал их на защиту Силла.

Через некоторое время один из воинов Когурё вернулся на побывку на родину. Одного из людей Силла он взял с собой в качестве конюшего. И сказал ему потихоньку: «Вскорости моя страна завоюет твою страну».

В одной книге сказано: вскорости твоя страна станет моей страной.

Конюший, услыхав эти слова, притворился, что захворал животом, и покинул службу, отстав [от своего хозяина]. В конце концов он сбежал обратно в свою страну и рассказал о том, что ему было сказано.

Тогда ван Силла понял, что защита со стороны Когурё была притворством, и послал верховых объявить людям страны: «Люди, убейте петухов, что держите в домах». Люди, поняв смысл сказанного, убили всех воинов Когурё, которые находились в стране. Только одному удалось спастись, он ускакал на лошади и тем спасся, убежал обратно в свою страну и там рассказал всем подробности случившегося.

Ван Когурё поднял войска и засел с ними в крепости Туку-сокуро-но саси.

В одной книге сказано: Туку-сики-но саси.

Начали они петь, танцевать и веселиться.

Ван же Силла, услышав, как воины Когурё ночью пляшут и поют на всю округу, понял, что армия врага вошла в Силла. Тогда он послал человека к вану Имна сказать: «Ван Когурё напал на мою страну. Он делает, что хочет, как будто флаги [свободно] полощутся. Положение страны более опасно, чем груда сложенных яиц[874]. Невозможно исчислить продолжительность жизни человеческой — длинна она будет или коротка. Повергшись ниц, прошу я у японских властей дать мне в помощь военачальников»[875].

Ван Имна послал Касипадэ-но оми Икаруга, Киби-но оми Во-наси и Нанипа-но киси Акамэко на спасение Силла. Еще не дошли они до места, как их воины остановились. Еще не бились они с воинами Когурё, а все уже были в испуге. Касипадэ-но оми и прочие самолично старались подбодрить своих ратников.

[Касипадэ-но оми] отдал приказ подготовиться к внезапному нападению, чтобы стремительно продвинуться и начать сражение. Больше десяти дней так они с [воинами] Когурё сторожили друг друга. И вот, ночью, они прорыли землю в отвесном холме, сделали подземный ход, провели через него все свои тележки и затаились в засаде.

На рассвете [люди] Когурё решили, что войска Касивадэ покинули Место. Двинулись вслед, и тут из засады выскочили воины, пешие и конные, перерезали [врагам] дорогу, и многих перебили.

Это отсюда идет вражда между этими двумя странами.

Эти две страны — то есть Когурё и Силла.

А Касипадэ-но оми и его спутники сказали [людям] Силла: «Вы, столь слабые, оказались лицом к лицу с сильным. Если бы не помощь войск правительства [Японии], вы были бы повержены. Благодаря этой помощи земля эта осталась принадлежать людям. Так стоит ли впредь противиться велениям Небесного двора?»

Весной 9-го года, в день новолуния Киноэ-но нэ 2-го месяца, Капути-но атапи Катапу и одна унэмэ были отправлены служить богу Мунаката[876]. Катапу уже добрался до священного алтаря и уже вот-вот должен был начать службу, как вдруг набросился на эту унэмэ.

Узнав об этом, государь сказал: «Разве не должен быть целомудренным человек, который служит божеству и молится ему о ниспослании счастья?» И послал Нанипа-но питака-но киси, чтобы тот убил [провинившегося]. Катапу же сбежал, и найти его не могли. Тогда государь послал Югэ-но мурази Тоёпо, тот объявил розыск по всем провинциям, уездам и угодьям и в конце концов отыскал [Катапу] в Ави-но пара, в уезде Мисима[877], схватил и казнил.

10. Нападение на Силла.

В 3-м месяце государь самолично решил дать бой Силла. Но бог предупредил государя: «Нельзя тебе туда отправляться». И в конце концов государь отменил свой выезд.

И вот, отдал он повеление Ки-но-во-юми-но сукунэ, Сога-но карако-но сукунэ, Опо-томо-но катари-но мурази, Вокапи-но сукунэ и прочим: «Силла расположена к западу от нас. На протяжении многих поколений эта страна была нашим подданным. И не бывало такого, чтобы они не являлись ко двору. Всегда доставляли они много дани. Однако с тех пор, как я стал владыкой Поднебесной, они не показываются в Тусима, скрывают свои следы вне Сапура, не дают возможности Когурё приносить нам дань, пожирают крепости Пэкче. И, более того, сами не являются ко двору и не подносят дани. У них дикие сердца, как у волчонка, что, наевшись, убегает прочь, но держится возле, когда голоден[878]. Вас, четверых вельмож, я назначаю полководцами. С войсками вашего владыки окружите их, нападите и накажите за их Небесные прегрешения».

Тут Ки-но во-юми-но сукунэ попросил Опо-томо-но муроя-но опо-мурази высказать государю его печаль: «Хоть твой недостойный слуга неумел и слаб, он почтительно принимает твое повеление. Однако сейчас моя жена находится у черты смерти. О твоем недостойном слуге позаботиться некому. Прошу тебя, светлейший, расскажи об этом в подробностях государю».

Опо-томо-но муроя-но опо-мурази все как есть передал государю. Услышав это, государь вздохнул с грустью и пожаловал Ки-но во-юми-но сукунэ придворную унэмэ Опо-сиама из нижнего Киби. И, наконец, отправил его в дорогу, подтолкнув повозку.

Вот, добираясь до Силла, Ки-но во-юми-но сукунэ захватывал все уезды по дороге. Ночью ван Силла услыхал со всех четырех сторон стук барабанов [японских] воинов и понял, что страна Току[879]уже полностью захвачена, и в замешательстве бежал с несколькими сотнями своих конников. При этом многие из них были повержены в схватке.

Ки-но во-юми-но сукунэ, преследуя их, убил военачальника врага прямо посреди его войска. Страна Току была покорена, но некоторые ее части еще сопротивлялись. Ки-но во-юми-но сукунэ снова собрал свои войска и соединился с Опо-томо-но катари-но мурази и другими. Собрав все силы воедино, они стали биться с оставшимися силами врага. В тот вечер Опо-томо-но катари-но мурази и Кино-воказаи-но кумэ-но мурази отважно бились и погибли в бою.

Прислуживавший Катари-но мурази человек из того же рода, по имени Тумаро, пришел в лагерь и стал разузнавать о своем хозяине. Не найдя его среди воинов, он спросил: «Где изволит пребывать мой хозяин, владыка Опо-томо?»

Люди ему говорят: «Твой хозяин вместе с другими погиб от руки врага». И показали ему, где лежало тело. Услышал это Тумаро, топнул ногой и сказал: «Мой хозяин уже мертв. Зачем же я останусь жить один?» И он отправился в стан врага и там тоже погиб.

Через некоторое время уцелевшие отступили сами. Правительственная армия сделала то же самое — то есть отошла. Главный же полководец, Ки-но во-юми-но сукунэ, заболел и скончался.

Летом, в 5-м месяце Ки-но опипа-но сукунэ, услышав о том, что его отец [Ки-но во-юми-но сукунэ] погиб, отправился в Силла, перехватил у Вокапи-но сукунэ конницу, пехоту и флот, которыми тот ведал, и установил особо строгие порядки.

А Вокапи-но сукунэ всей душой ненавидел Ки-но опипа-но сукунэ. И вот он поведал Карако-но сукунэ следующую ложь: «Опипа-но сукунэ сказал мне, недостойному: „Скоро я заберу в свои руки и все те приказы, коими ведает Карако-но сукунэ“, — так он мне сказал. Поэтому прошу тебя — будь настороже». Так что между Опипа-но сукунэ и Карако-но сукунэ царила отчужденность.

А ван Силла прослышал, что из-за какой-то мелочи в японском войске началась рознь. Послал он тогда человека сказать Карако-но сукунэ: «Собираюсь я осмотреть границы страны. Прошу тебя сопровождать меня».

Вот, Карако-но сукунэ со своими людьми выехали верхом в ряд. Добрались до реки, а там Опипа-но сукунэ поит свою лошадь. Тут Карако-но сукунэ выстрелил из лука в Опипа-но сукунэ и попал в заднюю перемычку седла. Пораженный, Опипа-но сукунэ обернулся, увидел Карако-но сукунэ, пустил в него стрелу из лука, и тот упал. Свалился в среднее течение реки и умер.

Так что эти трое министров находились в распрях между собою, по дороге между ними случались всякие недоразумения, и они вернулись обратно, так и не дойдя до дворца вана Силла.

А унэмэ Опо-сиама вернулась в Японию в трауре по Воюми-но сукунэ. И вот сказала она, горюя, Опо-томо-но муроя-но опо-мурази: «Я, недостойная, не знаю, где его похоронить. Прошу тебя, погадай — какое место будет наиболее благоприятным».

Опо-мурази доложил [об этой просьбе] государю. Государь повелел Опо-мурази: «Великий полководец Ки-но воюми-но сукунэ подымал голову, подобно дракону, взглядом был подобен тигру, все вокруг видел в восьми направлениях. Он сражался с непокорными, усмирил четыре моря. И вот, тело его истощилось дальностью в десять тысяч ри, и жизнь его прервалась в трех странах Кара[880]. Чтобы выразить нашу скорбь по нему, надо будет назначить распорядителей похорон. Ты ведь, министр Опо-томо, из одной провинции с министром Ки, вы соседи, и ваша связь длится издавна».

Вот, Опо-мурази, выслушав повеление государя, распорядился, чтобы Вотори, Пази-но мурази, возвел гробницу в селении Тамува[881] и захоронил там тело. Опо-сиама тогда очень возрадовалась и, не в силах молча принять это, послала Опо-мурази рабов из Кара — Муро, Ямаро, Эмаро, Отомаро, Микура, Вокура, Пари и Муютари[882]. Это и есть та семья, что живет в селе Касимада-но мура в нижнем Киби.

Вокапи-но сукунэ тогда прибыл туда нарочно для того, чтобы сопровождать тело Ки-но воюми-но сукунэ. И остановился один в провинции Ту-но куни. Через Ямато-го-но мурази (какой это сейчас род — непонятно) он поднес Опо-томо-но опо-мурази зеркало Ята-кагами[883], в восемь ладоней в поперечнике, и стал просить его, говоря так: «Я, недостойный, непрестанно вместе с министром Ки служил Небесному двору. И потому прошу дозволения впредь служить в Ту-но куни».

Опо-мурази передал это государю, и тому было дано разрешение остаться в Ту — но куни. Так в Ту-но куни стали жить люди рода Ту-но оми. Отсюда пошло название рода — Ту-но оми.

11. Глиняный конь.

Осенью, в день новолуния Мидзуноэ-но тацу из провинции Капути-но куни донесли: «Дочь человека по имени Паку-сон из рода Танабэ-но пубито, в уезде Асука-бэ, замужем за Каре:[884], Пуми-но обито, из уезда Пуруити. [Однажды,] узнав, что дочь родила, Паку-сон отправился в дом зятя на празднование, а потом в лунную ночь двинулся в обратный путь. У гробницы Помута[885] на холме Итибико-но вока он повстречал всадника на красном коне. Этот конь время от времени свивался [в кольцо] и взмывал ввысь, подобно дракону. И вдруг он взлетел высоко-высоко, подобно дикому гусю. Он был странной формы, облик его был удивителен и прекрасен. Паку-сон подошел поближе, вгляделся и захотел сам владеть таким конем. Пришпорил своего пегого конька, поскакал с тем голова в голову, морда к морде. Однако красный конь подскочил и исчез, словно пылинка, пропал из виду с невиданной скоростью. Пегий конек отстал, и скакать тому вдогонку и думать было нечего. Но всадник на скакуне понял желание Паку-сон, он остановился и обменялся с ним конями, на чем они распрощались и расстались.

Паку-сон, обрадованный, что ему достался такой скакун, поспешил домой и поставил коня в конюшню. Расседлал, задал ему корму и лег спать. На следующий же день красный конь превратился в глиняную лошадку. Подивился Паку-сон, вернулся к гробнице Помута поискать [своего коня], — и впрямь, его пегий конек стоит там посреди лошадей из глины возле гробницы[886]. Взял он его, а на то место положил глиняную лошадку».

Осенью 10-го года, в день Цутиноэ-нэ 9-го месяца, когда новолуние пришлось на день Киното-но тори, люди [рода] Муса-но сугури Аво, прибыли в Тукуси, привезя дань от Курэ [китайское царство У] — Двух гусей. Этих гусей загрызла собака Минума-но кими.

В другой книге говорится: этих гусей загрызла собака Тукуси-но минэ-но агата-нуси Нэмаро.

Минума-но кими перепугался и расстроился, но смолчать не решился и поднес государю десять крупных диких гусей и при них птичников, прося простить ему его прегрешение. Государь прощение даровал.

Осенью, в день Каното-но тори 10-го месяца, когда новолуние пришлось на день Киното-но у, птичники, пожалованные Минума-но кими, были поселены в двух местах — селах Кару-но пурэ и Ипарэ-но пурэ.

Летом 11-го года, в день новолуния Каното-но и 5-го месяца из уезда Курумото провинции Апуми-но куни поступило известие: «На побережье Танаками живут белые бакланы». Государь повелел учредить там Капасэ-но тонэри[887].

Осенью, в 7-м месяце объявился человек, сбежавший из страны Пэкче. Назвался Куви-син. Еще говорят, будто этот Куви-син был из страны Курэ [китайское царство У]. От него произошли люди рода Сакатэ-но яката-маро, Ипарэ-но курэ-но котобики, музыкантов, играющих на цитре кото.

12. Птичники, Тори-капи-бэ, и плотники.

Зимой, в 10-м месяце собака одного человека из Уда загрызла птицу, находившуюся в ведении Птичьего приказа, и птица сдохла. Государь был рассержен, велел сделать татуировку на лице этого человека и включить его в род-корпорацию Тори-капи-бэ, птичников.

А тогда было двое работников — один из провинции Синано, а другой — из провинции Мусаси.

Вот они говорят между собой: «Эх, у нас в провинции птиц наваливают друг на друга, словно небольшой могильный холмик получается. Днем едят, вечером едят, а все равно остается. Сейчас государь сделал татуировку на лице человеку из-за одной-единственной птицы. Очень он своеволен. Дурной владыка».

Государь, услыхав это, велел им собрать гору птиц. На месте они этого сделать никак не могли. И тогда их тоже по повелению государя отдали в Тори-капи-бэ.

Летом 12-го года, в день Цутиното-но у 4-го месяца, когда новолуние пришлось на день Хиноэ-нэ, Муса-но сугури Аво и Пи-но кума-но тами-но тукапи Пакатоко были посланы в Курэ.

Зимой, в день Мидзуноэ-но ума 10-го месяца, когда новолуние пришлось на день Мидзуното-но тори, государь отдал приказ плотнику Тукэ-но мита (в одной книге сказано — Винабэ-но мита, но это, скорее всего, ошибка), чтобы впервые было построено высокое здание.

Вот, Мита забрался на это высокое здание и бегал там во все четыре стороны, словно летал. А была тогда одна унэмэ из Исэ, посмотрела она на верх здания, стало ей страшно, что плотник там снует, она упала лицом вниз и опрокинула еду, которую несла государю-

Государь решил, что этот Мита набросился на унэмэ, и приказал Моно-но бэ казнить его.

А в это время государю прислуживал Пада-но сакэ-но кими. Решил он объяснить государю, что произошло, под звуки цитры кото. Вот, положил он кото перед собой и, наигрывая, сказал:

«Поля в Исэ,

В Исэ,

Где [дует] ветер богов,

Пышно цветут,

Пять веков — их цветенье.

И пока не истекло это время,

Пусть и моя жизнь продлится, —

Чтоб государю великому

Я мог верно служить!» —

Так говорит плотник.

Ах, злосчастный плотник!

Государь понял, что говорят ему звуки кото, и простил вину.

Весной 13-го года, в 3-м месяце Патанэ-но микото, пра-правнук Сапо-бико, тайно вошел в связь с унэмэ Яма-но бэ-но Косимако. Узнав об этом, государь передал его для разбирательства Моно-но бэ-но мэ-но опо-мурази. Патанэ-но микото искупил вину, [отдав] четырех коней и восемь мечей. А потом сказал в песне:

Ради Косимако,

Из Яма-но бэ,

Нисколько не жаль мне

Восьми добрых коней,

Которыми прежде гордился.

Мэ-но мурази, услышав это, доложил государю. Государь велел Патанэ-но микото доставить все его имущество[888] под дерево татибана в окрестностях рынка Ка-но итибэ, в Вэга, на всеобщее обозрение. А потом пожаловал Моно-но бэ-но мэ-но опо-мурази село Нагано-но мура в Вэга[889].

Осенью, в 8-м месяце стало известно, что Аяси-но вомаро, человек из Мивикума, провинции Парима, обладает редкой силой и храбростью, творит, что хочет, вершит всяческие злодеяния. Он грабит людей на дорогах, не дает пройти и проехать. Задерживает торговые ладьи, все у купцов отнимает. Не следует законам страны, не вносит податей и налогов.

Тогда государь послал Опоки, Касуга-но воно-но оми, в сопровождении сотни воинов, готовых биться насмерть, и дал им факелы, с которыми они окружили дом [Аяси-но вомаро] и подожгли. Тут вдруг из пламени выскочил белый пес и погнался за Опоки-но оми. Величиной он был с лошадь. Но Опоки-но оми нисколько не дрогнул. Он выхватил меч и зарубил пса. И пес принял прежнее обличье Аяси-но вомаро.

Осенью, в 9-м месяце плотник Винабэ-но манэ, сделав из камней подставку, обтесывал на ней топором доски. И хотя обтесывал весь день до вечера, ни разу не промахнулся и не повредил лезвия. Государь, отправившись к этому месту, удивившись, спросил: «Ты что, никогда не попадаешь случайно по камню?» «Я никогда не промахиваюсь», — отвечал Манэ. Тогда государь созвал унэмэ, заставил их снять одеяния и в одних набедренных повязках прилюдно затеять борьбу сумапи[890]. Манэ тут на время прекратил работу, глазея на них, а потом снова принялся обтесывать доски. И по невниманию промахнулся и повредил лезвие. Государь обвинил его, сказав: «И откуда взялся такой человек? Отвечает мне наобум, развязно, с лживым сердцем, не страшась моей особы…» И приказал Моно-но бэ казнить его в поле.

А был там еще один плотник, которому стало очень жаль Манэ, и он сложил песню, сказав в ней так:

Зачерненный шнурок,

Что привесил плотник из Винабэ,

Злосчастный плотник!

Эх, пропадет шнурок!

Если не будет того плотника,

Кто его тогда привесит?[891]

Государь, услышав эту песню, тоже пожалел плотника, почувствовал раскаяние и, вздыхая с грустью-досадой, сказал: «Чуть было не потерял человека!»

И отрядил гонца с объявлением о помиловании, посадил его на черного коня из Капи[892] и велел скакать к месту казни, остановить ее и огласить прощение. Вот так были развязаны веревки, которыми был связан плотник. И была сложена еще такая песня:

Черный конь из Капи,

[Черный], как тутовые ягоды,

Если бы тебя оседлали,

[И на это ушло бы время],

Простился бы с жизнью!

Ах, черный конь из Капи![893]

В одной книге вместо «простился бы с жизнью» говорится «не успел бы тот вовремя».

Весной 14-го года, в день Цутиноэ-тора начального месяца года, когда новолуние пришлось на день Хиноэ-но тора, Муса-но сугури Аво и его спутники, вместе с посланцем из Курэ [китайское царство У], бросили якорь в Суминоэ, привезя с собой искусных мастеров, посланных ко двору Курэ, — а именно, ткачей Ая и ткачей Курэ, а также швей по шелку Э-пимэ и Ото-пимэ.

В том месте сделали дорогу для гостей из Курэ, пустив ее через дорогу Сипату-но мити.

В 3-м месяце был отдан приказ оми и мурази встречать посланцев из Курэ. Поселили людей Курэ в Пи-но кумано-но. Поэтому это место зовется Курэ-пара, Поле [людей из] Курэ. Швею Э-пимэ отдали служить божеству Опо-мива-но ками. Ото-пимэ сделали главой рода-корпорации швей Ая-но кину-нупи-бэ. А портные-ткачи Ая и Курэ стали предками рода-корпорации Асука-но кину-нупи-бэ и Исэ-но кину-нупи.

13. История Нэ-но оми.

Летом, в день новолуния Киноэ-ума государь пожелал встретиться с людьми из Курэ [китайское царство У] и спросил министров, одного за другим: «Кого будет лучше назначить им в сотрапезники?»

«Лучше всего Нэ-но оми», — ответили министры, все как один. Государь распорядился тогда, чтобы Нэ-но оми присутствовал за столом.

И вот, устроили пир гостям из Курэ в Таканоки-но пара, в Исо-но ками. А государь потихоньку послал одного тонэри, чтобы тот посмотрел, как там все устроено. Тонэри, вернувшись, доложил: «У Нэ-но оми на голове драгоценный головной убор, весьма изысканный и великолепный. И все говорили: „Он надевал его и прежде, когда принимал послов“, — так мне сказали».

Государь захотел сам посмотреть на этот убор и призвал оми и мурази прийти ко дворцу одетыми так же, как во время приема послов. Государыня, [увидав их в этой одежде,] взглянув на небо, тяжко вздохнула, пролила слезу и казалась опечаленной. «Почему ты изволишь плакать?» — спросил государь. Государыня, спустившись с ложа[894], ответила: «Этот драгоценный убор когда-то давно мой старший брат, принц Опо-кусака, поднес мне в то время, когда, по повелению государя Анапо[895], отдавал меня, недостойную, государю. Потому-то я и заподозрила Нэ-но оми, и ненароком уронила слезу и опечалилась».

Услышав это, государь удивился и разгневался. Приступил с допросом к Нэ-но оми. Тот в ответ: «Смерти, смерти достоин твой недостойный слуга за его ошибку». Государь повелел тогда: «Пусть дети детей и внуки внуков Нэ-но оми, на протяжении восьми десятков поколений, не входят в число министров двора».

И решил казнить его.

Нэ-но оми же убежал и спрятался, добрался до Пинэ, там выстроил укрепление из рисовой соломы, устроил засаду и стал сопротивляться. В конце концов он был убит войсками. Государь же отдал повеление всем управам, и дети и внуки Пи-но оми были разделены надвое, одна часть их стала простыми людьми в роду-корпорации Опо-кусака-бэ, и они были переданы государыне. Оставшаяся часть была пожалована распорядителю угодий Тину-но агата, где они были назначены таскать мешки.

Затем, отыскав потомка Пи-кака, Нанипа-но киси[896], государь пожаловал ему титул, сделав его Опо-кусака-бэ-но киси. О людях [рода] Пи-кака говорится в свитке государя Анапо.

Уже когда все успокоилось, Вонэ-но оми, как-то, лежа ночью, сказал кому-то: «Замок государя вовсе не прочен. Вот замок моего отца — крепок».

Вонэ-но оми — сын Нэ-но оми.

Государю передали эти слова, и он послал человека осмотреть дом Нэ-но оми. Оказалось, все так в точности и есть. Тогда того схватили и казнили. Отсюда это и пошло — потомки Нэ-но оми стали Сакамото-но оми.

14. Люди Пада и род-корпорация Ая.

В 15-м году Оми и Мурази разделили людей рода Пада и стали использовать их каждый по своему усмотрению. Они совершенно вывели этих людей из-под власти Пада-но миятуко. И Сакэ, Пада-но миятуко, очень из-за того горюя, пошел служить [непосредственно] при государе.

Государь его жаловал своими милостями. И повелением государя люди Пада были [снова] отданы владетелю Пада-но сакэ-но кими. Тогда кими в ответ на это привел с собой искусных мастеров 180 родов и поднес государю подать в виде [обычного] шелка и шелка высшего сорта, так много, что весь Небесный двор заполнил. И ему был пожалован титул рода — стал он зваться Утумаса.

В одном [толковании] сказано: стал он зваться У-тумори-маса, потому что его подношения были друг на друга наложены [яп. тумэри] в большом количестве.

Зимой 16-го года государь отдал повеление сажать шелковицу в тех провинциях и угодьях, каковые благоприятны для шелковичных деревьев. Он также снова разделил и переселил людей Пада и велел им принести подать.

Зимой, в 10-м месяце государь повелел: «Созвать людей рода Ая-бэ и назначить управителя рода, Томо-но миятуко». [Управителю] был пожалован титул атапи.

В одном [толковании] сказано: на самом деле это роду Ая-но оми был пожалован титул, и они стали атапи.

Весной 17-го года, в день Цутиноэ-тора 3-го месяца, когда новолуние пришлось на день Хиното-но уси, государь отдал приказ людям рода Пази-но мурази: «Доставить чистую посуду для государевых утренних и вечерних трапез». И тогда Акэ, предок Пази-но мурази, поднес государю своих подданных из села Кусаса-но мура провинции Ту, сел Ути-но мура и Фусими-но мура провинции Ямасиро, села Пудиката-но мура провинции Исэ, а также тех, кто жил в Танипа, Тадима и Инаба. Название этому роду-корпорации было дано Нипэ-но пади-бэ[897].

Осенью 18-го года, в день Цутиноэ-сару 8-го месяца, когда новолуние пришлось на день Цутиното-но и, Усиро-но сукунэ и Мэ-но мурази, оба из [рода] Моно-но бэ, были отряжены в Исэ убить Асакэ-но иратуко.

Асакэ-но иратуко, услышав о приближении войск, устроил засаду в Аво-пака, в Ига, чтобы дать сражение. Он гордился тем, что сам изрядно умеет стрелять из лука и потому сказал солдатам явившегося войска: «Может ли кто-нибудь сравниться мастерством с Асакэ-но иратуко?»

Он выпустил стрелу и она пробила двойную кольчугу. Все воины были устрашены. Усиро-но сукунэ не решился двинуться в наступление. Так они выжидали друг напротив друга, два дня и ночь.

И тут Моно-но бэ-но мэ-но мурази сам обнажил меч, велел Тукуси-но моно-но бэ Опо-воно-тэ взять щит, ринуться с криком в гущу войск и идти вместе вперед.

Асакэ-но иратуко издалека увидел их, и пустил стрелу, пробив щит и двойную кольчугу Опо-воно-тэ. Стрела вонзилась в тело на один ки. Опо-воно-тэ закрыл щитом Моно-но бэ-но мэ-но мурази. И тогда Мэ-но мурази схватил Асакэ-но иратуко и убил его.

И Усиро-но сукунэ, вне себя от стыда, что не справился, семь дней ничего не докладывал государю.

Государь спросил у прислуживавшего ему сановника: «Почему Усиро-но сукунэ не является с докладом?» Был там человек по имени Сануки-но тануки-но вакэ, он вышел вперед и сказал: «Усиро-но сукунэ струсил и два дня и одну ночь не мог схватить Асакэ-но иратуко. Тогда Моно-но бэ-но мэ-но мурази, поведя за собой Тукуси-но кику-но моно-но бэ Опо-воно-тэ, схватил Асакэ-но иратуко и убил его».

Услышав это, государь разгневался. И забрал у Усиро-но сукунэ род-корпорацию Ви-тукапи-бэ, которой тот владел, пожаловал ее Моно-но бэ-но мэ-но мурази.

Весной 19-го года, в день Цутиноэ-но тора 3-го месяца, когда новолуние пришлось на день Хиноэ-но тора, приказом государя был учрежден род-корпорация Анапо-бэ[898].

15. Падение столицы Пэкче.

Осенью 20-го года ван Когурё послал многочисленное войско, которое напало на Пэкче и погубило эту страну. Уцелели немногие, и они собрались в Пэсу-ото. Провиант уже истощился, и там царило глубокое уныние.

Тогда главный военачальник Когурё сказал вану: «У [людей] Пэкче — необычная душа. Всякий раз, когда я их вижу, я невольно теряюсь. Боюсь, что их снова станет много. Прошу разрешения покончить с ними».

«Этого делать не стоит, — сказал ван. — Я слышал, что страна Пэкче находится в ведении страны Японии, и эта связь очень давняя. И ван этой страны ездил [в Японию] и служил там Небесному повелителю. Об этом известно в соседних государствах четырех [сторон света]». И дальнейшие боевые действия были отменены.

В «Записях о деяниях Пэкче» говорится, что зимой года Киното-но у правления вана Кэро большое войско Когурё явилось и семь дней, семь ночей осаждало великую крепость[899]. В конце концов ван был вынужден сдаться и потерял Вирё[900]. Повелитель страны, государыня-супруга и принцы — все попали в руки врага[901].

Весной 21-го года, в 3-м месяце государь узнал, что Пэкче разгромлена армией Когурё, и дал вану Мунджу Кому-нари[902], чтобы оказать помощь. Все люди того времени говорили: «Народ страны Пэкче погиб, они горевали, собравшись в Пэсу-ото, но благодаря поддержке государя эта страна вновь возродилась».

Ван Мунджу был младшим братом матери вана Кэро[903]. В «Нихон куки», «Старых записях Японии»[904], говорится: Комунари было пожаловано вану Модэ[905]. Но это, верно, ошибка. Комунари — это отдельное селение в уезде Аро-сита-кори страны Имна.

Весной 22-го года, в день новолуния Цутиното-но тори начального месяца года принц Сирака-но мико был провозглашен наследным принцем.

Осенью, в 7-м месяце сын Мизуноэ-но урасима[906], человека из Тутукава уезда Ёза провинции Нанипа, удил с лодки рыбу. Вдруг ему попалась огромная черепаха. Она превратилась в девушку. Сыну Урасима она очень понравилась, и он взял ее в жены. Они вместе вошли в море. Добрались до страны Токоё[907], встретились там с горными мудрецами. Рассказ об этом — в другой книге[908].

Летом 23-го года, в 4-м месяце опочил ван Пэкче Мунгын[909]. Среди пятерых сыновей принца Кон-ки[910] государь[911] выбрал второго, вана Модэ[912], хоть и юного, но обладавшего рассудительностью, и призвал его во дворец. Самолично погладил того по голове и отдал великодушный указ, назначавший Модэ ваном. Пожаловал ему также оружие, пять сотен воинов из провинции Тукуси и послал управлять страной. Это и есть ван Тонсон.

В тот год приношения от страны Пэкче были больше обычного.

Тукуси-но ати-но оми, Ума-капи-но оми и их спутники на военных ладьях напали на Когурё.

16. Завещание государя.

Осенью, в день новолуния Каното-но уси 7-го месяца государь изволил захворать. Он огласил указ, которым распоряжение наградами и наказаниями, ведение больших и малых дел — все поручалось наследному принцу.

В день Хиноэ-нэ 8-го месяца, когда новолуние пришлось на день Каноэ-ума, болезнь государя обострилась. Он попрощался со всеми ста управами, стоная и печалясь, всем пожал руки. Скончался он в великом дворце.

А [перед тем], обратясь к Опо-томо-но муроя-но опо-мурази и Ямато-но ая-но тукаса-но атапи, огласил указ-завещание[913]: «Ныне воистину мир стал единым домом, на десять тысяч ри вдаль [видны] дымки [очагов][914]. Сто родов в спокойствии слушаются правителя, четыре окраинных варвара[915] покорены. Думаю, что такова Небесная воля, — чтобы страна пребывала в покое. Я же стремился употребить все силы души моей, покоя не зная, радел каждый день — все для блага ста родов. Оми, мурази, томо-но миятуко каждый день приходили ко двору, в надлежащие сроки собирались управители провинций и управители уездов. Почему же бы им не следовать повелениям, отдавая этому все силы? По установлениям, [наши отношения] — государь-подданный, а [если сказать по сердцу], то — отец-сын. Прошу вас — пусть с опорой на мудрость и силы оми и мурази радуются сердца людей и внутри [в столице] и вне, и пусть Поднебесная вечно пребывает в спокойствии и веселье. Не думал я, что болезнь моя так обострится, и я отойду в Токо-ту-куни[916]. Однако таков удел наш в человеческой жизни. Что же тратить на это слова? Однако и в столице, и на окраинах одежда и головные уборы еще простоваты. Просвещение и вершение государственных дел еще не удовлетворительны. Когда я говорю и думаю об этом, то погружаюсь в угрюмость. Я давно уж миновал пору юности. И не могу сказать, что жизнь моя была короткой. Сила в моих жилах и духовная сила исчерпаны — потому что все мои деяния с самого начала были направлены не на мое собственное благо. Я лишь стремился содержать сто родов в спокойствии и сытости. Вот так оно все получилось. Переймет ли кто-нибудь из моих детей и внуков мои устремления? Ведь Поднебесной | надо подчинить все свои деяния и мысли. Вот принц Посикапа — он лелеет в душе своей супротивные, дурные помыслы, в деяниях его нет дружества [по отношению к братьям]. В старину люди, бывало, говорили: никто не знает подданного лучше государя, никто не знает сына лучше, чем его отец. Даже если Посикапа решит править совместно [с братьями], он непременно повсюду повергнет в стыд оми и мурази, вольет отраву в народ. Сто родов боятся столь дурного потомка, а хороший потомок как раз подходит для бремени великих [наследных] деяний. Хотя все это касается моего дома, было бы неразумно это скрывать. Вельможи опо-мурази расширили и увеличили число податных управ, наполнили ими страну. Наследный принц, которому предстоит занять пост государя, известен своей человечностью и сыновней почтительностью. Он способен в своих деяниях воплотить мои мысли. И если он совместно [с братьями] будет управлять Поднебесной, то что тогда мне впадать в угрюмость, даже если и придется вскорости умереть?»

В одной книге говорится: «Принц Посикапа-но мико дурен характером и буен сердцем, таковым и известен в Поднебесной. Что, если, к несчастью, после моей кончины он и впрямь погубит наследного принца? Вас, чиновников податных управ, сейчас чрезвычайно много. Употребите все свои силы. Не допустите насилия».

В то время Киби-но оми Восиро, командовавший войсками, победившими Силла, отправился в провинцию Киби и зашел в свой дом. Впоследствии пять сотен эмиси, которых он привел с собой, узнав, что государь скончался, стали говорить между собой: «Государь, захвативший нашу страну, уже скончался. Так что нам нельзя терять время». И вот, они собрались в шайку и вторглись в соседние уезды.

Восиро тогда покинул свой дом и около Саба-но минато, встретив их, дал сражение, стреляя из лука. Однако некоторые из них подпрыгивали, другие бросались ниц, и ловко избегали стрел. В конце концов стрелять уже было бессмысленно.

Тогда Восиро стал щипать пустую тетиву [как струну][917]. И обе части шайки — и те, что подпрыгивали, и те, что бросались ничком на землю, оказались застрелены из лука на морском берегу. Оба колчана со стрелами уже были пусты.

Восиро подозвал лодочника и попросил его раздобыть стрелы. Лодочник перепугался и убежал. Тогда Восиро поставил лук стоймя и, держа его за верхний край, спел в песне так:

Восиро,

Что по дороге в бой ввязались!

Пусть на Небе

И не знают об этом,

Хочу, чтобы в родной стороне

Про то услыхали![918]

Так он допел и сам убил многих. Преследуя [эмиси], он добрался до Уракакэ-но минато в провинции Танипа и там, настигши их, поразил всех.

В одной книге сказано: преследуя их, он добрался до Уракакэ и послал людей разгромить [эмиси].

Конец четырнадцатого свитка.

Свиток XV

Государь Сэйнэй

Государь Кэндзо:

Государь Нинкэн

Небесный повелитель Сирака-но такэ-пиро-куни-оси-вака-ямато-нэко-но сумэра-микото

Государь Сэйнэй

1. Злокозненные действия принца Посикапа.

Небесный повелитель Сирака-но такэ-пиро-куни-оси-вака-ямато-нэко-но сумэра-микото[919] был третьим сыном государя Опо-патусэ-но вака-такэ. Мать его звалась Кадураки-но кара-пимэ. Государь родился с седыми волосами [яп. сирака]. Став взрослым, он жаловал народ своей милостью. Среди всех сыновей его чудесные свойства особенно восхищали государя Опо-патусэ. Он был провозглашен наследным принцем на 22-м году правления государя.

В 8-м месяце 23-го года государь Опо-патусэ скончался. И вот, Киби-но вака-пимэ[920] потихоньку сказала младшему сыну, принцу Посикапа: «Если ты хочешь взойти на престол в Поднебесной, возьми сначала в свои руки казну». Старший сын, принц Ипаки-но мико, слыша эти слова поучения, сказанные его матерью юному принцу, поведал: «Хоть наследный принц приходится мне младшим братом, допущу ли я, чтобы его так обманули? Этому быть не до́лжно».

Принц Посикапа, не слушая, последовал желаниям матери. И взял в свои руки казну. Запер там внешние ворота, чтобы обезопасить себя на случай каких-либо происшествий. Присвоил себе полную власть над казной и тратил все, что там было.

Сказал тогда Опо-томо-но муроя-но опо-мурази, обратясь к Ямато-но ая-но тукаса-но атапи: «Приходит время исполнить предсмертное повеление государя Опо-патусэ. В соответствии с этим его завещанием мы должны служить наследному принцу». И он поднял войско и окружил с ним управу казны. Устроил с внешней стороны управы засаду и поджег дом, так тот и сгорел. Вместе [с принцем Посикапа] погибли в огне Киби-но вака-пимэ, Э-кими, старший брат принца Ипаки от другого отца, Ки-но вокасаки-но кумэ (имя же его отсутствует).

А Капути-но минэ-но агата-нуси Вонэ в страхе и ужасе выбежал из огня. Он обнял ноги Кусака-бэ-но киси Ая-пико и стал молить, чтобы тот упросил Опо-томо-но муроя-но опо-мурази сохранить ему жизнь, говоря так: «Я, недостойный Вонэ, Капути-но минэ-но агата-нуси, и правда служил принцу Посикапа. Однако я не противник наследного принца. Прошу тебя, яви великую милость, спаси человеческую жизнь».

Ая-пико подробно доложил все обстоятельства Опо-томо-но муроя-но опо-мурази, и Вонэ не была предъявлена смертная вина. Тогда Вонэ через Ая-пико, передал Опо-томо-но муроя-но опо-мурази: «Опо-томо-но опо-мурази, мой господин, ты явил мне великое милосердие, продлил чуть не оборвавшуюся жизнь, и я снова могу видеть солнечный свет». И немедленно поднес Опо-мурази десять тё: рисовых полей в Опо-випэ, в селении Кумэ-но мура в Нанипа. И подарил рисовые поля Ая-пико, чтобы отплатить ему за такую милость.

В том месяце оми верхних земель в Киби, узнав о том, что при дворе случились беспорядки, захотел помочь своему единоутробному [брату] и вышел в море на сорока военных кораблях. Услышав же о том, что [бунтовщики] уже погибли в огне, повернул назад.

Государь тут же послал гонцов призвать оми верхних земель Киби к ответу и отобрал у него род-корпорацию Яма-бэ, которой он владел.

Зимой, в день Мидзуноэ-сару 10-го месяца, когда новолуние пришлось на день Цутиното-но-ми, Опо-томо-но муроя-но опо-мурази, взяв ç собой разных оми и мурази, поднес наследному принцу знаки [императорского достоинства].

Весной начального года [правления нового государя], в день Мидзуноэ-нэ начального месяца года, когда новолуние пришлось на день Цутиноэ-ину, был отдан приказ управам возвести Небесный престол в Ипарэ, в Микакури, и там возвести государя на престол. Так определили [место] дворцу.

Почтили Кадураки-но Кара-пимэ, возведя ее в ранг государыни-супруги. Опо-томо-но муроя-но опо-мурази был произведен в опо-мурази, Пэгури-но матори-но опо-оми был произведен в опо-оми, то есть оба они сохранили свое прежнее положение. Оми, мурази, томо-но миятуко все получили прежние ранги по своим приказам.

Зимой, в день Каното-но уси 10-го месяца, когда новолуние пришлось на день Мидзуното-но ми, государь Опо-патусэ был похоронен в гробнице на поле Тадипи-но такаваси-но пара[921].

Возле гробницы тогда днем и ночью рыдал [человек из племени] паяпито[922]. Ему приносили еду, но он и крошки в рот не брал. Через семь дней он умер. Приказные сделали ему могилу к северу от гробницы и похоронили с соответствующими обрядами. Шел тогда год Каноэ-сару Великого цикла[923].

Весной 2-го года, во 2-м месяце государь, омраченный тем, что у него нет детей, послал Опо-томо-но муроя-но опо-мурази по всем провинциям основать роды-корпорации Сирака-бэ-но тонэри, Сирака-бэ-но касипадэ, Сирака-бэ-но юкэпи[924]. Этим он хотел оставить след, чтобы он был приметен и будущим [поколениям].

Зимой, в 11-м месяце понадобилась провизия для подношений во время [ритуала] Великого урожая[925], и Водатэ, из рода-корпорации Иё-но кумэ-бэ, дальний предок Яма-бэ-но мурази, наместник государя в провинции Парима, был послан туда за этой провизией.

Там, [на праздновании по случаю нового жилья] Посомэ, Сизимэ-но миякэ-но обито из уезда Акаси, Осинуми-бэ-но миятуко, он увидел владык Окэ и Вокэ, сыновей принца Ити-но пэ-но осипа[926]. Он почтительно обнял обоих и решил служить им впредь, как своим владыкам.

Об их воспитании и пище он стал заботиться с почтительным тщанием, доставлял еду из своих собственных запасов. Построил дворец в Сиба и пока поселил принцев там. А потом сел на коня и поскакал доложить государю.

Государь удивился, опечалился, сокрушался какое-то время в сердце своем, а потом сказал: «Ах, как хорошо! Как радостно! Небо, в великой милости своей, послало мне двух сыновей!»

В том же месяце государь отправил Водатэ с государственной биркой, в сопровождении чиновников Левого и Правого приказов, выйти навстречу [обоим юношам] в Акаси. Рассказ об этом содержится в свитке о государе Вокэ.

Весной 3-го года, в день новолуния Хиноэ-тацу начального месяца Водатэ и его спутники, сопровождая Окэ и Вокэ, добрались до Ту-но куни. Тогда Оми и Мурази с государственными бирками были посланы встретить их и сопроводить во дворец в государевой колеснице из зеленого камыша.

Летом, в день Каното-но у 4-го месяца, когда новолуние пришлось на день Киното-но тори, владыка Окэ был провозглашен наследным принцем. Вокэ стал принцем.

Осенью, в 7-м месяце принцесса Ипи-доё-но пимэ во дворце Ту-но саси-но мия вошла в телесную близость с мужчиной. И потом сказала кому-то: «Чуть-чуть познала я Путь женщины. И что в нем такого особенного? Впредь я не хотела бы иметь сношений с мужчинами».

Неизвестно, был ли это ее муж или нет.

В день Мидзуното-но уси 9-го месяца, когда новолуние пришлось на день Мидзуноэ-нэ, Оми и Мурази были посланы для инспекции жизни народа[927].

Зимой, в день Киното-но тори 10-го месяца, когда новолуние пришлось на день Мидзуноэ-ума, государь огласил повеление: «Собак, коней и игрушки государю не подносить»[928].

В день Цутиноэ-тацу 11-го месяца, когда новолуние пришлось на день Каното-но и, для Оми и Мурази был устроен пир при Великом дворе. Был пожалован хлопок и шелка. Всем было разрешено взять, сколько они хотят, и все разошлись [после пира], с превеликим трудом неся [набранные дары].

В том месяце все заморские провинции одновременно прислали послов с данью.

Весной 4-го года, в день Хиноэ-тацу начального месяца, когда новолуние пришлось на день Каноэ-ину, послам заморских провинции был дан пир в зале дворца. Им было пожаловано много разнообразных даров.

Летом, в добавочном 5-м месяце[929], в течение пяти дней пили рисовое вино.

Осенью, в день Мидзуното-но уси 8-го месяца, когда новолуние пришлось на день Хиното-но хицудзи, государь самолично проинспектировал узников. В тот день эмиси и паяпито вместе подтвердили свою преданность.

В день новолуния Хиноэ-нэ 9-го месяца государь отправился в павильон для стрельбы из лука. Там он распорядился, чтобы чиновники ста управ и послы из заморских провинций начали стрельбу. Им было пожаловано много разнообразных даров.

Весной 5-го года, в день Киноэ-ину начального месяца, государь скончался во дворце. Лет ему тогда было много.

Зимой, в день Цутиноэ-тора 11-го месяца, когда новолуние пришлось на день Каноэ-но ума, он был похоронен в гробнице на поле Сакато-но пара в Капути.

Небесный повелитель Вокэ-но сумэра-микото

Государь Кэндзо:

Небесный повелитель Вокэ-но сумэра-микото[930] (еще одно его имя — Кумэ-но вакуго) был внуком государя Опо-э-но изапо-вакэ[931] и сыном принца Ити-но пэ-но осипа. Мать его звалась Паэ-пимэ.

В «Генеалогиях»[932] сказано: принц Ити-но пэ-но осипа взял в жены Паэ-пимэ. И она родила троих сыновей и двух дочерей. Первую из них зовут Вина-ту пимэ. Второго — Окэ-но мико. Еще одно его имя — Сима-но вакуго. Еще одно имя — Опо-си-но микото. Третьего — Вокэ-но мико. Еще одно его имя — Кумэ-но вакуго. Четвертую — Ипи-доё-но-пимэ-мико. Еще одно ее имя — Оси-нуми-бэ-но пимэ-мико. Пятого — Татибана-но мико. В одной книге сказано, что принцесса Ипи-доё-но пимэ-мико родилась раньше Окэ-но мико. Ари-но оми был сыном Асида-но сукунэ.

Государь, долгое время проживший на окраине, хорошо знал о печалях и горестях ста родов. Всякий раз, когда он видел, как они согнуты под бременем своих тягот, ему казалось, что это его руки и ноги мокнут в канавке для орошения полей. И он, управляя страной, всегда и всюду являл свою праведную добродетель и милость[933]. Он помогал беднякам, поддерживал вдов, был нераздельно близко связан со всей Поднебесной.

На 1-м месяце 3-го года правления государя Анапо отец [нынешнего] государя, принц Итипэ-но осипа, а также тонэри Сапэки-бэ-но накатико были убиты в поле Каяно государем Опо-патусэ. Их тогда и похоронили в одной могиле.

В то время [нынешний] государь и владыка Окэ [его брат] пришли в страх и трепет, убежали и спрятались[934]. Оми тонэри, Кусака-бэ-но мурази Оми (Оми — это личное имя Кусака-бэ-но мурази), вместе с Ата-пико (Ата-пико — сын Оми), тайно послужили тогда государю и владыке Окэ и скрыли их от беды в провинции Нанипа, в уезде Ёза.

Оми переменил имя и стал зваться Татоку. Из страха, что его убьют, он бежал и повесился в пещере на горе Сизими-но яма в провинции Парима.

Государь же не ведал о том, что произошло с Оми. Он предложил старшему брату, владыке Окэ, отправиться в уезд Акаси, в провинцию Парима. Они оба переменили имена, и стали называться Танипа-но варапа, Дети из Танипа. И поступили на службу к Сизими-но миякэ-но обито.

Сизими-но миякэ-но обито, то есть обито государевых рисовых складов в Сизими, был Посомэ, Оси-нуми-бэ-но миятуко.

Ата-пико и теперь не покинул их и верно и преданно продолжал служить [владыкам].

Зимой, в 11-м месяце правления государя Сирака, Водатэ, из рода-корпорации Иё-но кумэ-бэ, дальний предок Яма-бэ-но мурази, наместник государя в провинции Парима, заготовлял подношения для Праздника вкушения риса нового урожая[935].

В одном [толковании] сказано: он обходил уезды и угодья, чтобы собрать подати с рисовых полей.

И вот как-то, приняв участие [в праздновании по случаю] нового жилья Сизими-но миякэ-но обито, он с вечера остался там на следующий день и случайно встретил [принцев].

В то время [нынешний] государь сказал старшему брату, владыке Окэ: «Много лет уже прошло с тех пор, как мы сокрылись здесь, избегая бед. Сегодня пришло нам время открыть наши имена и благородное происхождение».

Владыка Окэ, вздыхая и печалясь, ответил: «Что лучше — самим открыться и погибнуть за это или же сохранить тело в неприкосновенности и избежать злосчастья?»

[Нынешний государь] сказал: «Я — внук государя Изапо-вакэ. И при этом вынужден прислуживать, ходить за быками и коровами. Может, лучше погибнуть, но объявить всем свое имя?» — и заплакал тут младший брат, обняв владыку Окэ. Он уже более не мог выносить молчания.

Молвил тогда старший брат, владыка Окэ: «Ну, коли так, то кто, если не младший брат, сумеет объявить всем о [нашем] великом назначении?»

Государь же решительно отказался, возразив: «Я, недостойный, не одарен способностями. Как это я вдруг дерзко возьмусь говорить о деяниях добродетели?» Сказал на это владыка Окэ: «Мой младший брат и блестящими способностями одарен, и обладает мудростью и добродетелью. Нет здесь никого, кто мог бы его превзойти».

Так трижды они уступали друг другу [слово].

Наконец [нынешний] государь согласился говорить сам, они вдвоем подошли к новому жилью и пристроились в самом скромном месте. Миякэ-но обито распорядился, чтобы они стояли у рисового котла и держали слева и справа светильники. Наступила ночь, пир был в разгаре, все танцевали по очереди.

И Миякэ-но обито сказал Водатэ: «Вот смотрю я, недостойный, на тех, кто держит светильники, [и думаю] — они людей величают, а себя принижают, других вперед пропускают, сами сзади остаются. Их самоумаление говорит о споспешествовании правильному поведению, почтительность говорит о владении ритуальными правилами[936].

Споспешествование значит помогать, следовать чему-то, держаться чего-то.

Надо полагать, они — отпрыски знати».

Тогда Водатэ, играя на кото, повелел, обращаясь к держащим светильники: «Встаньте и танцуйте!» Младший и старший брат стали уступать друг другу [эту честь] и долго не поднимались с мест. Тогда Водатэ сказал им настойчиво: «Что вы так мешкаете? Быстро вставайте и танцуйте!»

Вот, владыка Окэ встал и протанцевал. А [нынешний] государь, в свою очередь встав, сам оправил свою одежду и пояс и, славя жилье, сказал:

Плющовые корни

Нового жилья,

Что только построено,

Опоры-столбы,

Что только построены, —

Усмирение сердца

Хозяина этого дома.

Балки и карнизы,

Что подняты вверх, —

Роща сердца

Хозяина этого дома.

Опоры крыши,

Что подставлены, —

Упорядочение сердца

Хозяина этого дома.

Рамы,

Что вставлены, —

Покой сердца

Хозяина этого дома.

Веревочный плющ,

Что увязан, —

Твердость жизни

Хозяина этого дома.

Тростник,

Что настелен, —

Изобильное богатство

Хозяина этого дома.

Изумо —

Это страна новых полей.

И вино из рисового колоса,

С десять кулаков величиной,

Что растет в стране новых полей,

[Вино это], в узком кувшине сбраживаемое,

Пейте, весело, мои ребята!

Ребята — это обращение к молодым мужчинам.

На этих горах

Распростертых

Рога оленьи подняв,

Я танец танцую.

Такого отменного сакэ

На торжище в Вэга

И за большие деньги не купишь.

В ладоши звонко хлопайте в лад,

Мои [долгожители] из [Вечной] страны Токоё![937]

Окончив славословия, он, подладившись под музыку, сказал в песне так:

Ива,

Растущая у берега реки, —

Где тростник, что идет на циновки,

Даже если вода прихлынет,

И [ветки] начнут клониться и подниматься,

Корни ее останутся в неизменности.[938]

«Интересная песня. Прошу, спой еще», — сказал на это Водатэ. [Нынешний] государь исполнил особый танец.

В старину он назывался «танец туду-но мапи»[939]. Танцевали его, то вставая, то садясь.

И очень громким голосом[940] сказал:

Ямато —

[Страна, где] на равнинах тростник — шурх-шурх!

На равнинах мелкий тростник.

А я, недостойный раб, —

Младший брат.[941]

Водатэ очень удивился. И попросил спеть еще. Государь очень громким голосом сказал:

У криптомерии богов

[В храме] Исо-но ками-пуру

Ствол срублен,

Ветви отсечены начисто.

Из дворца Ити-но пэ-но мия

Мириадой Небес, мириадой стран

В Поднебесной правившего

Принца Осипа-но микото

Я — отпрыск![942]

Водатэ был крайне поражен. Он встал со своего места и, тая горе в сердце, дважды поклонился. Он поднес им разные вещи и созвал свою свиту, чтобы простерлась перед ними ниц. Затем поднял народ со всей провинции, чтобы построить им дворец.

Не прошло и дня, как он почтительно перевел их во временное обиталище. После чего возвратился в столицу и попросил, чтобы двум принцам был оказан надлежащий прием.

Государь Сирака радовался, вздыхал и говорил: «У меня нет детей. Теперь у меня будет наследник»[943].

Вместе с Опо-оми и Опо-мурази он, находясь в Месте Запрета[944] (во дворце), составил план. И распорядился, чтобы Водатэ, из рода Кумэ-бэ, государев наместник в провинции Парима, отправлялся в Акаси им навстречу, имея при себе государственную бирку и взяв с собой придворных Левого и Правого приказов.

Весной 3-го года правления государя Сирака, в начальном месяце, [будущий] государь, сопровождаемый [своим старшим братом] принцем Окэ, прибыл в провинцию Ту-но куни. Оми и Мурази, с государственными бирками в руках, торжественно внесли во дворец колесницу принца из зеленого тростника[945].

Летом, в 4-м месяце, владыка Окэ был провозглашен наследным принцем.

Весной 5-го года, в начальном месяце, государь Сирака скончался.

В том месяце наследный принц Окэ и [нынешний] государь уступали друг другу пост [государя]. Долгое время престол пустовал. И государственные дела временно вершила старшая сестра государя, принцесса Ипи-доё-но аво-но-пимэ, установив временное правление из дворца Оси-нуми-но ту-но саси-но мия. Она сама назвала себя Оси-нуми-но ипи-доё-но аво-но микото.

Один человек того времени, [искусный] в словесности, сказал в песне так:

В стороне Ямато

Этот дворец Ту-но саси,

В Оси-нуми,

На холме стоящий замок

Хотел бы увидеть.[946]

Зимой, в 11-м месяце Оси-нуми-но ипи-доё-но аво-но микото скончалась. Ее похоронили в гробнице на холме Кадураки-но пани-кути-но вока.

В 12-м месяце собрались чиновники всех ста управ. Наследный принц Окэ взял священные знаки Сына Небес и положил к сиденью [нынешнего] государя. Он дважды поклонился, затем встал между министрами и рек: «Пост Сына Небес должен принадлежать человеку, наделенному всяческими доблестями. Наше благородное рождение открылось благодаря замыслу младшего брата, благодаря ему за нами послал государь»[947].

И уступил Поднебесную [нынешнему] государю.

Государь, тоже желая уступить, не принимал поста, говоря, что он-то ведь — младший брат. Помимо того, государь Сирака, по всему вероятию, намеревался сделать наследником старшего брата, и потому провозгласил того наследным принцем, так что [нынешний] государь по этим двум причинам твердо стоял на своем и отказывался от поста, говоря: «Когда являются солнце и луна, и при этом не гасят светильники, разве не становятся светильники причиной бедствий? Когда идет сильный дождь, и при этом еще льют воду [в канавки] рисовых полей, то разве это не [лишние] мучения? Благородство младшего брата в том, чтобы служить старшему, думать о том, как ему избежать несчастий, являть добродетель и разрешать затруднения, самому оставаясь в тени. Выпячивать же себя — означает противоречить принципу почтительности, приличествующему младшему брату. Вокэ не может выпячивать себя. Неизменный принцип состоит в том, что старший брат являет дружественность, младший — почтительность. Все это я узнал от старейшин древности. Зачем же мне идти на столь легковесный поступок?»

Наследный принц Окэ рек: «Поскольку я был старшим братом, государь Сирака вручил мне дела Поднебесной и вначале изволил назначить меня. Я же стыжусь этого. Ведь это ты, великий владыка, действовал обдуманно и с большим искусством, чтобы мы могли избежать [злосчастий нашей тогдашней жизни]. Все слушавшие тебя горестно вздыхали. Когда ты открывал людям, что мы — царские внуки, все видевшие тебя проливали горькие слезы. Сочувствующие люди из числа знати обрадуются, что поддерживать Небо будут вместе с тобой. Сочувствующие черноголовые [простой народ] обрадуются твоим милостям, что покроют Землю. Ведь будут укреплены четыре стороны света, и благоденствие продлится десять тысяч поколений. Ведь мощь твоих деяний подобна [первоначальному] сотворению вещей [богами], твои светлые замыслы освещают весь мир. Как это величественно! Как далеко простирается! Этому всему трудно подобрать имена. Потому, хоть я и зовусь старшим братом, но могу ли оказаться впереди? А если, не обладая такой мощью, вступить на престол, то неминуемо грядет раскаяние. Я слышал, что Небесный престол не должен долго пустовать. И Небесный мандат нельзя отвергать ради самоумаления. Пусть же средоточием замыслов твоих, великий владыка, станут святилища предков и храмы земли и злаков, а средоточием сердца — люди ста родов».

Он говорил с таким жаром, что слезы полились из его глаз. [Нынешний] государь же, хоть и по-прежнему считал, что [на престол] всходить не будет, но, чтобы не противоречить воле старшего брата, наконец дал согласие. Однако на престол все не всходил. [Люди] того века, видя, как с подлинностью сердца и серьезностью мыслей уступают они друг другу престол, радовались и говорили: «Ах, как это хорошо! Когда старший и младший между собой живут в радости, то и в Поднебесную вернется добродетель. Когда в семье [государя] согласие, то и среди народа распространится принцип человечности».

Весной начального года [правления нового государя], в день новолуния Цутиното-но ми начального месяца[948], опо-оми и опо-мурази, собравшись, сказали: «Наследный принц Окэ, в своей мудрости, добродетели и свете, соизволил уступить тебе Поднебесную. Ты, повелитель, истинный наследник. Прими же наследные деяния, стань хозяином государева двора, наследуй безграничную мощь своих прародителей; обращаясь вверх, следуй сердцу Неба, обращаясь вниз, удовлетворяй желания народа. Ты все не соглашаешься занять престол. Нельзя, чтобы из-за этого обманывались в своих надеждах сановники и вельможи всех богатых золотом и серебром соседних стран и провинций, далеких и близких. Небесный мандат принадлежит тебе. Наследный принц настаивает на том, чтобы уступить его тебе. Твоя мудрость и добродетель расцветают все пышнее, твоя благая судьба становится все явственней. Еще когда ты был совсем юн, ты много трудился, умалял себя, был со всеми ласков. Послушайся же повеления старшего брата и прими наследные деяния!»

Сказал тогда государь, отдавая повеление: «Принимаю».

Созвал он сановников, вельмож, чиновников ста управ во дворец Тика-ту-асука-но ятури-но мия и вступил на Небесный престол. Все служащие в ста управах возрадовались.

В одной книге сказано: у государя Вокэ было два места. Один дворец был в Воно, другой — в Икэно. Еще в одной книге сказано — дворец в Микакури.

В том месяце государыней-супругой стала принцесса Нанипа-но Воно-но мико. В Поднебесной были прощены прегрешения[949].

Нанипа-но воно-но мико — правнучка государя Во-асадума-вакуго-но сукунэ, внучка принца Ипаки, дочь принца Вока-но вакуго.

В день Мидэуноэ-тора 2-го месяца, когда новолуние пришлось на день Цутиноэ-ину, государь рек: «Покойный владыка [наш отец] претерпел много бедствий и окончил жизнь на заброшенном поле. Я же был тогда в юных годах, бежал и прятался. В моих злоключениях меня разыскал и призвал [прежний государь], и я поднялся до нынешних великих деяний. Повсюду искал я благородный прах, но никто не знает, где он».

Договорил он, и они зарыдали вместе с наследным принцем Вока. В том месяце был брошен клич по жилищам старцев, и государь самолично расспрашивал их. Одна старая женщина, выйдя вперед, сказала: «Я, [Окимэ,] знаю, где похоронен благородный прах. Прошу тебя, позволь мне показать».

Окимэ — это имя старой женщины. Она дочь Ямато-пукуро-но сукунэ, предка Сасаки-но яма-но кими в земле Апуми-но куни, по имени Окимэ. Про нее можно прочесть ниже.

И тогда государь и наследный принц Окэ вместе с этой старой женщиной соизволили отправиться в поле Каяно, в Кутавата провинции Апуми, стали там копать и увидели, что старуха правду сказала.

Посмотрели они в яму, и государь испустил громкий стон, произнес исполненные глубокого чувства слова, — был он в смятении. Со времен древности не встречалось подобной жестокости. Тело Накатано лежало вместе с благородным прахом, и нельзя было отличить — кто где.

А с ними была кормилица принца Ипасака-но мико. Она сказала: «У Накатано не было передних зубов. По этому признаку можно его отличить».

На основании слов кормилицы смогли отделить черепа, но конечности и другие кости были смешаны. Поэтому на поле Каяно возвели две гробницы, столь похожие, что казалось — их не две, а одна. В погребальных обрядах тоже никаких отличий не было.

Окимэ государь велел поселиться невдалеке от дворца. Он желал ее призреть и жаловать, чтобы нужды она больше не знала.

В том месяце государь отдал приказ: «Ты, Окимэ, много бродила по свету и изнемогла, ходить тебе трудно. Поэтому тебе натянут веревку и ты пойдешь, держась за нее. На конце веревки будет привязан большой колокольчик, так что у тебя не будет надобности затруднять слугу, оглашающего имена прибывших. Просто, когда войдешь, позвони в него. Так я буду знать, что ты пришла».

В соответствии с повелением старуха шла, позванивая колокольцем. Государь издалека услышал этот звон и сказал песней:

Вон звенит колокольчик

Из дальнего далека.

Поля Асази-пара,

И Воно миновал.

Видно, старица пришла.[950]

В 3-й месяц, 1-й день Ками-но мино государь соизволил отправиться в задний сад и там вкушал трапезу на пире у бегущих вод.

Летом, в день Хиното-но хицудзи 4-го месяца, когда новолуние пришлось на день Хиното-но тори, государь отдал повеление: «Государь обычно поощряет ближайших подданных, даруя им назначение на должности. Поощряет страну — давая награждения[951]. И вот — Кумэ-бэ-но водатэ (еще одно его имя — Ипа-татэ), некогда на время назначенный государевым наместником в провинции Парима, разыскал меня, принял радостно и поднял [до нынешнего положения]. Его заслуги велики. Так что, [Водатэ], без стеснения проси всего, чего ты хочешь».

Водатэ, поблагодарив государя, сказал: «Давно уже мне хотелось возглавить Горную управу». И он был назначен Яма-но тукаса, роду же его переменили имя и стали называть — род Яма-бэ-но мурази. Киби-но оми государь дал ему в помощники, а в подчинение ему отрядил род-корпорацию Яма-мори-бэ. Так государь щедро вознаградил его за добро, всем открыл его заслуги, являя свое великодушие[952]. Это был милостивый и добросердечный государь, с которым никто не мог сравниться.

В 5-м месяце Кара-пукуро-но сукунэ, Сасаки-но яма-но кими, был обвинен в умышленном убийстве принца Осипа. Когда его уже собирались казнить, он стал биться головой о землю и заговорил очень печальными словами. Государь не в силах был предать его смерти и назначил ему быть в числе хранителей гробниц, одновременно оставив его горным стражем. Имя его вычеркнули из посемейных списков и придали Яма-бэ-но мурази. А Ямато-пукуро-но сукунэ[953], благодаря заслугам его младшей сестры, Окимэ, сохранил свой прежний родовой титул-кабанэ — Сасаки-но яма-но кими. В 6-м месяце государь соизволил отправиться во дворец Сузусики-тоно, где было проведено празднество. Он созвал сановников, и им было подано рисовое вино и угощение. Шел тогда год Киното-но уси Великого цикла.

Весной 2-го года, в 1-й день Ками-но мино 3-го месяца, государь, пребывая в заднем саду, вкушал трапезу у бегущих вод. Созвав на празднество сановников, оми, мурази, куни-но миятуко и томо-но миятуко, он устроил пир. Все вельможи предавались веселью.

Осенью, в день новолуния Цутиното-но хицудзи 8-го месяца, государь соизволил сказать наследному принцу Окэ: «Наш отец, покойный принц, ни в чем не был виноват. Однако же государь Опо-патусэ застрелил его из лука, бросил тело на пустыре, и до сих пор я не знаю, где оно. Возмущение и горе переполняют мою душу. Когда лежу ничком, я тихо плачу, когда хожу — плачу навзрыд. Я желаю искупить этот стыд. Я слышал, что не должно жить под одним Небом с врагом отца. Старший брат не складывает оружия перед лицом врага младшего. Не должно жить в одной земле с врагом друга. Даже сыновья из незнатных семей, пока живы враги отца и матери, оставив службу, спят на грубых циновках, под голову кладут щиты. Они не могут жить в одной земле [с врагами]. И даже, встретив врага на торжище или при дворе, они не складывают оружия, а бьются[954]. Вот ведь уже два года, как я стал Сыном Небес. Прощу тебя — разрушь его могилу [гробницу Опо-патусэ], поломай его кости и разбросай их. Если я ныне не отомщу таким образом, то как же я исполню принцип почитания родителя?»

Вздохнул наследный принц Окэ и ничего не ответил. А затем дал такой совет: «Это будет нехорошо. Государь Опо-патусэ десятью тысяч праведных деяний правил страной и взглядом своим освещал Поднебесную. И столица, и провинция с восхищением смотрели на него. Наш отец, покойный принц, хоть и был государевым сыном, претерпел множество бедствий и не поднялся до Небесного престола. И если подумать, то туг и коренится разница между тем, кто возвысился и тем, кто остался внизу. И если ты втайне порушишь гробницу, то кому же тогда люди будут служить как властелину, поклоняясь душе Неба? Это одна [причина, чтобы не разрушать гробницу]. Помимо того — если бы ты, государь, и я, Окэ, не встретились бы с огромной добротою и особой милостью государя Сирака, был ли бы ты сейчас на столь высоком посту? А государь Опо-патусэ — отец государя Сирака. Слышал я, Окэ, что многие старцы древности говорили: „Обратись со словом — и непременно получишь ответ, обратись с добродетелью — и тебе за это будет отплата. Если не отблагодарить за оказанную тебе милость, это будет тяжелым нарушением обычаев“, — так говорили. Ты, великий государь, управляешь страной, являешь добродетель, и к тебе прислушивается вся Поднебесная. Однако же, я, Окэ, опасаюсь, что если ты порушишь гробницу, и столица, и провинция, увидев это, не согласятся, чтобы ты по-прежнему надзирал за страной и обращался с народом, как с собственными детьми. Вот вторая причина, по которой не следует разрушать гробницу»[955].

«Как хорошо ты сказал!» — отвечал государь и передумал отдавать этот приказ.

В 9-м месяце Окимэ стала просить государя, чтобы ей, по старости и недомоганиям, разрешено было вернуться домой: «Силы мои истощены, я одряхлела и ослабла. И даже по натянутой веревке идти не смогу. Прошу тебя, разреши мне вернуться к деревьям шелковицы и катальпы[956], чтобы я провела там остаток своих дней».

Государь, услышав это, преисполнился сочувствия и жаловал ей множество даров. Он заранее стал печалиться о предстоящем расставании и все вздыхал о том, что вряд ли еще доведется увидеться. И соизволил сказать в песне:

Ах, Окимэ!

Окимэ из Апуми!

С завтрашнего дня

Ты сокроешься в горах,

И, может, больше я тебя не увижу!

Зимой, в день Мидзуното-но и 10-го месяца, когда новолуние пришлось на день Цутиноэ-ума, государь устроил пир сановникам и вельможам. В то время Поднебесная пребывала в спокойствии, народ не назначался на работы. Урожай риса вызревал исправно, и сто родов жили в достатке. Одну меру риса можно было купить за 1 мон серебра. В полях [во множестве] паслись кони[957].

Весной 3-го года, в день новолуния Хиното-но ми, Котосиро, Апэ-но оми, по приказу государя отправился в Имна. И божество Луны[958], вселившись в человека, рекло: «Мой предок, Таками-мусупи-но микото, обладал такой силой, чтобы прежде всего совместно [с другими богами] создать Небо-Землю, и потому [он считает, что] лунному богу надо поднести людей и землю. Если послужишь мне, как сказано, будет тебе счастье и радость».

Котосиро воротился в столицу и обо всем доложил в подробностях государю. Лунному богу было отдано поле Ута-арасу (поле Ута-арасу находится в уезде Кадоно провинции Ямасиро), а Осими-но сукунэ, дальний предок Ики-но агата-нуси, был назначен священнослужителем.

В 1-й день Ками-но мино 3-го месяца государь отправился в задний сад, где вкушал праздничную трапезу у бегущих вод.

Летом, в день Каноэ-но сару 4-го месяца, когда новолуние пришлось на день Хиноэ-но тану, божество Солнца[959], вселившись в человека, рекло Апэ-но оми Котосиро: «Пусть моему прародителю, Таками-мусупи-но микото, будут поднесены поля в Ипарэ».

Котосиро в подробностях доложил все государю. В соответствии с просьбой божества ему были поднесены четыре участка поля. Служить ему стал атапи Нижних угодий в Тусима.

В день Цутиноэ-тацу был учрежден род-корпорация Саки-куса-бэ.

В день Каноэ-тацу государь скончался во дворце Ятури-но мия.

В тот год Ки-но опипа-но сукунэ бывал в Имна и в то же время часто наезжал в Когурё[960]. Чтобы в трех странах Кара на западе был правитель, он сам учредил там канцелярии и назвал себя богом-мудрецом.

По замыслу Сару и Нака-така-пу-пай из Имна [при посредстве Опипа-но сукунэ] был убит в Нириму Тяку-маку-нигэ из Пэкче.

Нириму — это местность в Когурё.

Был построен замок на горе Ситоро-моро, и стало возможным оборонять восточную дорогу.

Перекрыв порт, через который ввозилось продовольствие, [Опипа-но сукунэ] поверг войско в голодное состояние. Ван Пэкче был чрезвычайно разгневан и послал местного военачальника Конигэ, командующего Маку-когэ и других с ними поднять войско, направиться к Ситоро и нанести удар.

Опипа-но сукунэ бросил своих воинов вперед для ответного удара. С нарастающей силой они поражали всех, кто попадался ему навстречу. Но на одного их воина приходилась сотня врагов. Через некоторое время оружие было истощено, и сила иссякла. Увидев, что справиться с врагом не удастся, он вернулся из Имна обратно. И тогда [солдаты] страны Пэкче убили Сару, Нака-тай-пу-пай и прочих — триста с лишним человек.

Небесный повелитель Окэ-но сумэра-микото

Государь Нинкэн

Личное имя Небесного повелителя Окэ-но сумэра-микото было Опо-си.

Еще одно его имя — Опо-су. Применительно ко всем прочим государям личного имени не сообщается. Однако же только у этого государя имя записано — оно есть в одной старой книге[961].

Прозвище его было — Сима-но иратуко. Был он единоутробным старшим братом государя Вокэ.

С юных лет он отличался мудростью, особыми дарованиями и познаниями. Став взрослым, он являл образец самоумаления, милосердия, мягкости и доброты. Когда скончался государь Анапо, [Вокэ] скрывался от бедствий в уезде Ёза провинции Танипа.

Зимой начального года правления государя Сирака, в 11-м месяце, Водатэ, из Яма-бэ-но мурази, наместник государя в провинции Парима, прибыл в столицу и попросил разрешения [государя] выйти ему навстречу. Государь Сирака соответственно послал Водатэ с государственными бирками и в сопровождении тонэри Правого и Левого приказов выйти навстречу [Окэ] в Акаси.

Летом 2-го года, в 4-м месяце государь Окэ был провозглашен наследным принцем.

Об этом подробно рассказано в свитке о государе Вокэ.

В 5-м году государь Сирака скончался. Государь [Окэ] уступил Поднебесную государю Вокэ. И по-прежнему оставался наследным принцем.

Об этом подробно рассказано в свитке о государе Вокэ.

Летом 3-го года, в 4-м месяце государь Вокэ скончался.

Весной начального года [правления нового государя], в день Кинотоно тори начального месяца, когда новолуние пришлось на день Каното-но ми, наследный принц вступил на престол во дворце Исо-но ками-пиро-така-но мия[962].

В одной книге сказано: у государя Окэ дворец был в двух местах. Один был в Капа-мура, второй — в Такано, в Сизими. Опоры его главного зала не сгнили и до сей поры.

В день Мидзуноэ-нэ 2-го месяца, когда новолуние пришлось на день Каното-но и, свою прежнюю супругу, Касуга-но опо-иратумэ-но пимэ, государь провозгласил государыней-супругой.

Касуга-но опо-иратумэ родилась от брака государя Опо-патусэ с Вомина-гими, дочерью Вани-но оми Пукамэ.

Она родила одного сына и шесть дочерей. Первую звали Така-паси-но опо-иратумэ-но пимэ. Вторую — Асадума-но пимэ. Третью — Та-сирака-но пимэ. Четвертую — Кусуби-но пимэ. Пятую — Татибана-но пимэ. Шестым был государь Во-патусэ-но вака-сазаки-но сумэра-микото[963]. Когда он стал владеть Поднебесной, он установил столицу в Намики, в Патусэ. Седьмую звали Мавака-но пимэ.

В одной книге говорится иначе: Кусуби-но пимэ была третьей, Тасирака-но пимэ — четвертой.

Затем Ара-гими-но иратумэ, дочь Питумэ, Вани-но оми, родила дочь. Ее звали Касуга-но ямада-но пимэ.

В одной книге говорится: Опо-ара-но иратумэ, дочь Вани-но оми Пипурэ, родила дочь. Это Ямада-но опо-иратумэ-но пимэ. Еще одно ее имя — Аками-но пимэ. Хотя документы [в этом смысле] различаются, но суть одна и та же.

Зимой, в День Цутиното-но тори 10-го месяца, когда новолуние пришлось на день Хиното-но хицудзи, государь Вокэ был похоронен в гробнице на холме Ипатуки-но вока в Катавока[964]. Шел тогда год Цутиноэ-тацу Великого цикла[965].

Осенью 2-го года, в 9-м месяце государыня-супруга [прежнего государя] Нанипа-но воно, опасаясь пострадать за прежнюю непочтительность, умерла от собственной руки.

Во времена государя Вокэ наследный принц Окэ присутствовал на одном пиру. И вот, захотел он поесть дыни, а ножа не было. Тогда государь Вокэ сам достал нож и повелел своей жене, Воно, поднести нож наследному принцу. Жена подошла и положила нож на поднос с дыней стоя. Еще в тот день она черпала рисовое вино и обратилась к наследному принцу, позвав его, тоже стоя[966]. И вот, страшась наказания за эту непочтительность, она сама покончила с собой.

Весной 3-го года, в день новолуния Цутиното-но ми 2-го месяца был учрежден род-корпорация Исо-но ками-бэ-но тонэри.

Летом 4-го года, в 5-м месяце Касима, Икупа-но оми и Попэ-но кими совершили проступок, оба были заключены в темницу и там погибли[967].

Весной 5-го года, в день Каното-но у 2-го месяца, когда новолуние пришлось на день Хиното-но и, по всем провинциям и уездам был объявлен розыск рассеявшихся по стране людей рода Сапэки-бэ. Потомки Сапэки-бэ-но Накатико стали Сапэки-бэ-но миятуко.

Подробности о Сапэки-бэ-но Накатико можно увидеть в свитке государя Вокэ.

Осенью 6-го года, в день Мидзуноэ-нэ 9-го месяца, когда новолуние пришлось на день Цутиното-но тори, Питака-но киси был отправлен гонцом в Когурё за искусными мастерами.

В ту осень, уже после того, как Питака-но киси был отправлен гонцом, обнаружилась одна женщина, жившая в священной бухте Нанипа, которая, рыдая, сказала: «И матери моей он — старший брат, и мне он — старший брат. Я — слабая былинка, о, мой муж!»

Слабая былинка — так в древности называли жен. Стало быть, слабая былинка — это жена.

Плачущий ее голос был такой жалобный, что у людей прямо внутренности сжимались. В деревне Писики-но мура Касо (Касо — это имя человека. Вообще касо — это обращение к отцу), услышав ее плач, подошел к ней и говорит: «Почему плачешь ты так жалобно, так отчаянно?»

Женщина в ответ: «Подумай об осенних двойных (двойные — то есть многослойные) луковицах нэги!» «Да, понял», — сказал Касо. И так он узнал, почему она плачет.

А его товарищ, не понявший смысла этих слов, спросил: «Как ты понял?»

Касо ему ответил: «Нанипа-но тама-сури-бэ-но Пунамэ вышла за Карама-но патакэ (патакэ — это поле, где возделывают пшеницу) и родила Накумэ, плакальщицу. Накумэ вышла за Ямаки, человека из Сумути, и родила Акутамэ. И Карама-но патакэ, и его дочь Накумэ уже умерли. А Ямаки, человек из Сумути, сошелся с Тама-сури-бэ-но Пунамэ, и родился Араки. Араки взял в жены Акутамэ. А теперь Араки, сопровождая Питака-но киси, уехал в Когурё. Оттого эта женщина, Акутамэ, беспрерывно горюет, она в отчаянии, душа ее надорвана. И ее плачущий голос так скорбен, что у людей внутренности сжимаются.

Тама-сури-бэ-но Пунамэ и Карама-но патакэ поженились, и у них родилась Накумэ. Ямаки, человек из Сумути, женился на Накумэ, и У них родилась Акутамэ. Карама-но патакэ, отец жены Ямаки, и его жена Накумэ уже оба умерли. Ямаки, человек из Сумути, вошел в связь с матерью своей жены, и родился Араки. Араки взял в жены Акутамэ».

В одном толковании сказано: Тама-сури-бэ-но Пунамэ соединилась со своим первым мужем, Карама-но патакэ, и у них родилась Накумэ. А потом соединилась со следующим мужем, Ямаки, человеком из Сумути, и родился Араки. Таким образом, Накумэ и Араки — сестра и брат от разных отцов, и поэтому Акутамэ, дочь Накумэ, взывая к Араки, говорила: «И матери моей он — старший брат». Накумэ, выйдя за Ямаки, родила Акутамэ. Ямаки, сойдясь с Пунамэ, произвел на свет Араки. Таким образом, Акутамэ и Араки — сестра и брат от разных отцов, и поэтому Акутамэ, взывая к мужу, Араки, говорила: «И мне он — старший брат». В старину не различались старшие и младшие, и женщина всегда называла своего брата старшим. А мужчина всегда называл сестру младшей. Вот поэтому-то и говорила она: «И матери моей он — старший брат, и мне он — старший брат»[968].

В тот год Питака-но киси вернулся из Когурё и привез государю мастеров Суру-ки, Нуру-ки и прочих. Ныне Капа-воси-но кома в селении Нуката уезда Яма-но пэ провинции Ямато — их потомки.

Весной 7-го года, в день Цутиното-но тори начального месяца, когда новолуние пришлось на день Хиното-но хицудзи, наследным принцем был провозглашен Вопатусэ-но вака-сазаки-но микото[969].

Зимой 8-го года, в 10-м месяце сто родов говорили так: «В нынешние времена в стране не приключается ничего плохого, чиновники исполняют все свои обязанности. [Земля] внутри моря вернулась к радости, народ спокойно занимается своими делами»[970].

В тот год пять злаков обильно плодоносили, было собрано много гусениц шелкопряда и пшеницы. И в дальних, и в близких местах царило спокойствие, число дворов и ртов умножалось.

Осенью 11-го года, в день Хиното-но ми 8-го месяца, когда новолуние пришлось на день Каноэ-ину, государь скончался в опочивальне дворца.

Зимой, в день Мидзуното-но уси 10-го месяца, когда новолуние пришлось на день Цутиното-но тори, он был похоронен в гробнице в Панипу-но сакамото[971].

Конец пятнадцатого свитка.

Свиток XVI

Небесный повелитель Во-патусэ-но вака-сазаки-но сумэра-микото

Государь Бурэцу

1. Узурпация власти Пэгури-но Матори. История Киби-но оми и Кагэ-пимэ.

Небесный повелитель Во-патусэ-но вака-сазаки-но сумэра-микото[972]был старшим братом государя Окэ. Мать его звалась государыней-супругой Касуга-но опо-иратумэ. На 7-м году правления государя Окэ он был провозглашен наследным принцем.

Став взрослым, он увлекся наказаниями преступников и законами о наказаниях. Он стал хорошо разбираться в уложениях и до заката солнца занимался государственными делами и проникал в суть преступлений, неизвестных людям, дабы они не избежали наказания. Во время расследования прошений он стремился доискаться до сути.

И он сотворил много зла — ни одного хорошего поступка за ним не числится. И сам он не раз, бывало, присутствовал при самых жестоких наказаниях. Народ в стране боялся и трепетал.

В 8-м месяце 11-го года государь Окэ скончался. Пэгури-но матори-но оми, главный министр, правил в стране по своему усмотрению и хотел стать владыкой в Японии. Притворился, что строит дворец для принца, а когда дворец был готов, сам в него въехал. Он сердился и впадал в гнев по всякому поводу и нимало не следовал принципу вассального послушания.

Вот, наследный принц решил взять в жены Кагэ-пимэ, дочь Моно-но бэ-но аракапи-но опо-мурази, послал свата, и был назначен день их встречи в доме Кагэ-пимэ. Однако Кагэ-пимэ еще до того вступила в связь с Сиби, сыном великого министра Матори-но опо-оми. Страшась нарушить волю принца, она передала сказать ему так: «Я, недостойная, прошу, чтобы встреча состоялась на скрещенье дорог в Тубаки-ити»[973].

Решил принц отправиться в названное место. Послал прислуживавшего ему тонэри в дом великого министра Пэгури-но опо-оми, уполномочив его своим приказом просить у министра казенных лошадей. Великий министр шутливо сказал: «Для чего же еще существуют казенные лошади? Приказу подчиняюсь», — но долгое время лошадей не выдавал.

Принц был рассержен, но виду не подал. Пошел он к условленному месту, замешался среди людей на утагаки[974], за «песенным плетнем», схватил Кагэ-пимэ за рукав и, то останавливаясь, то идя с ней рядом, стал ее улещивать[975].

Тут вдруг появился Сиби-но оми и встал между принцем и Кагэ-пимэ. Тогда принц выпустил рукав Кагэ-пимэ, повернулся и встал лицом к Сиби. И сказал в песне так:

Смотрю на изгибы волн

Стремнины прилива —

И вижу — рядом

С приплывшей рыбой сиби

Жена стоит.[976]

В одной книге вместо «стремнины прилива» сказано «бухты».

Сиби спел ответную песню:

О, принц! Значит ли это —

Входи, входи, сын министра

За восьмислойный заморский плетень?[977]

Принц тогда сказал в песне так:

Длинные мечи,

Что подвешены к поясу,

Остались в ножнах.

Однако пройдет время —

И, думаю, что мы еще столкнемся.[978]

Сиби-но оми спел в ответ:

Хоть и желает Принц

Возвести частый плетень,

Но не так уж тебе везет,

Не сплести тебе его![979]

Принц тогда сказал в песне так:

Плетень сына министра,

Из лозы в восемь коленцев, —

Коли низ с грохотом дрогнет,

Земля затрясется, —

Сломается тот плетень из лозы.[980]

В одной книге вместо «плетень из лозы в восемь коленцев» сказано «восьмислойный заморский плетень».

Принц тогда послал песню Кагэ-пимэ, сказав так:

О, Кагэ-пимэ! Стоящая У цитры кото!

Если 6 была ты жемчужиной,

То это была бы жемчужина моллюска аваби,

О которой всегда мечтал![981]

Сиби-но оми ответил в песне за Кагэ-пимэ:

Свисают [яп. тарэ] концы

Парчового пояса

Наследного принца.

Но никому [яп. тарэ],

[Кроме Сиби], не отвечу взаимностью.[982]

Так принц впервые узнал, что Кагэ-пимэ уже досталась Сиби. Он был крайне разгневан невоспитанностью и отца, и сына, лицо его запылало.

В тот же вечер он отправился в дом Опо-томо-но кана-но мурази, велел созвать войско и стал обдумывать план действий. Опо-томо-но мурази выступил с несколькими тысячами воинов, перекрыл дороги и убил Сиби-но оми у горы Нара-яма.

В одной книге сказано: Сиби сокрылся в доме Кагэ-пимэ, но был убит в тот же вечер.

Кагэ-пимэ пришла к тому месту, где на него было произведено нападение и увидела, что он мертв. Она была в страхе и трепете, слезы горя переполняли ее. И она сложила песню, сказав в ней так:

Прошла Пуру,

Что в Исо-но ками,

Прошла Такапаси,

Где изголовья из мелкого тростника.

Прошла Опо-якэ,

Где все в изобилии,

Прошла Касуга,

Где весеннее солнце,

Прошла Сапо,

Где жена поселена.

В драгоценной шкатулке —

Рис горкой уложен,

В драгоценном кувшине —

Воды вдоволь.

Идет и рыдает,

Ах, бедная Кагэ-пимэ![983]

Вот, окончились похороны, и Кагэ-пимэ, уже собираясь вернуться домой, бросила [обратно] взгляд и, горестно плача, сказала: «Ах, какая печаль! Сегодня я потеряла любимого мужа!» И снова, рыдая и стеная, в скорби сердца сказала песней так:

У края стоячей воды

Сокрылась добыча

В долине Нара,

Где голубая глина.

Не лови

Юного сына рыбы сиби,

Влажного от воды,

Ты, сын кабана![984]

Зимой, в день Цутиноэ-нэ 11-го месяца, когда новолуние пришлось на день Цутиноэ-тора, Опо-томо-но канамура-но мурази сказал наследному принцу: «Надо дать бой врагу Матори. Прошу тебя отдать мне приказ о нападении».

Старший принц ответил: «Поднебесная начинает приходить в беспорядок. Если не будет отважного воина, то мы не справимся[985].Наверно ты, мурази, можешь навести порядок». И они вместе составили план.

И вот, мурази собрал воинов, сам встал во главе их, они окружили дом великого министра и сожгли его. Командовал мурази — словно тучи стелились. Великий министр-опооми Матори негодовал, что не получается по его планам, но понял, что спастись ему будет трудно. Во всех его чаяниях он потерпел поражение[986].

Тогда он указал на соль и произнес [слова] порчи. И в конце концов был убит. Равно как его дети и младшие братья. А когда он наводил порчу, он забыл только море Тунуга, и не заклял его. Поэтому Для еды государя [бралась соль] из вод прилива Тунуга, а воды прилива других морей стали запретны[987].

В 12-м месяце Опо-томо-но канамура-но мурази окончательно победил и усмирил врагов, и вершение государственных дел вернулось к старшему принцу. Желая поднести принцу высочайший титул, [Опо-томо-но канамура-но мурази] почтительно сказал: «Ныне только ты, великий владыка, приходишься сыном государю Окэ. Миллионы и мириады местностей больше поднести некому. К тому же, благодаря заступничеству [душ покойных] государей удалось избавиться от непокорствующих врагов. Благодаря твоим выдающимся замыслам и мужественной решимости расцвела Небесная мощь и Небесные регалии. В Японии должен быть владыка. Кто же станет им, если не ты? Склоняясь ниц, прошу тебя: вознеся очи вверх, ответь богам Небесным и богам Земным, дай исполниться светлому мандату, озари Ямато, прими серебряную страну!»[988]

Отдал тогда старший принц приказ по управам, высокому престолу назначил быть в Намики, в Патусэ, и принял регалии государя. Потом определил место в столице. В тот день он дал Опо-томо-но канамура-но мурази титул опо-мурази.

2. Злодейства государя Бурэцу.

Весной начального года [правления нового государя], в день Цутиноэ-тора 3-го месяца, когда новолуние пришлось на день хиното-но уси, государыней-супругой была провозглашена Касуга-но иратумэ.

В настоящее время неизвестно, кто был ее отец.

Шел тогда год Цутиното-у Великого цикла.

Весной 2-го года, в 9-м месяце, был рассечен живот беременной женщины, чтобы посмотреть, что у нее во чреве[989].

Зимой 3-го года, в 10-м месяце, у одного человека сорвали ногти, и ему было приказано вырывать картофель имо.

В 11-м месяце государь отдал повеление Опо-томо-но муроя-но опо-мурази: «Призвать мужчин в провинции Синано-но куни и возвести замок в селении Мимата-но мура». И вот, этот замок именуется Ки-но пэ.

В том месяце в Пэкче умер Отара[990]. Его похоронили на холме Таката-но вока.

Весной 4-го года, в 4-м месяце, государь повелел вырвать у одного человека волосы на голове, после чего ему было приказано залезть на верхушку дерева. Дерево срубили, оно упало, и государь наслаждался, глядя, как залезший наверх человек упал и разбился насмерть.

В тот год ван Пэкче Модэ, человек безнравственный, творил в Пэкче всяческие бесчинства. Народ страны в конце концов изгнал его и возвел на трон вана Сэма-киси. Его провозгласили ваном Мунэй.

В «Новом изборнике Пэкче» сказано: «Модэ, ван Пэкче, был безнравствен и творил в Пэкче всяческие бесчинства. Люди страны, собравшись вместе, изгнали его. Поставили на его место вана Мурен. Прозвание [у Мурён] было — Сима-киси. Он был сыном принца Конджи. Таким образом, он — старший брат вана Модэ от другой матери.

Конджи ездил в Ямато. Когда он добрался до острова Тукуси, родился ван Сима. И тогда Конджи, не заезжая в столицу, вернулся назад. Тот родился на острове [кор. сэма, яп. сима], потому ему дали прозвание Сима. И поныне в море Какара есть остров Нириму-сэма. Это и есть остров, где родился ван. И люди Пэкче прозвали его Островом вана, Нириму-сэма», — так там сказано.

Так что, если подумать, то Сэма-киси был сыном вана Кэро. А ван Модэ — сыном вана Конджи. Поэтому непонятно сказанное [выше] — что [Сэма-киси] был его старшим братом от другой матери[991].

Летом 5-го года, в 6-м месяце государь заставил одного человека лечь лицом вниз в желоб с водой, по которому вода текла в пруд. Когда его вынесло из желоба водой, государь вонзил в него нож с тройным лезвием[992], чем наслаждался.

Осенью 6-го года, в день новолуния Киното-но ми государь отдал повеление: «Средство, чтобы передать страну по наследству, — это провозгласить сына в почетном звании. У меня же наследников нет. Как же передам я свое имя? И вот, в соответствии с деяниями прежних государей я учреждаю род Во-патусэ-но тонэри и, дав ему имя [моего] правления, достигну того, что не забудется оно на десять тысяч лет».

Зимой, в 10-м месяце из страны Пэкче был прислан Мана-киси с данью. Государь, считая, что Пэкче уже давно не поставляла дань, задержал его у себя и не отпускал.

Весной 7-го года, во 2-м месяце государь велел человеку залезть на дерево, сбил его стрелой из лука и смеялся.

Летом, в 4-м месяце ван Пэкче прислал Сига-киси с данью. Отдельно же прислал послание, в котором писал: «Мана, гонец, прежде присланный с данью, не относится к числу родственников вана. Поэтому я нижайше посылаю Сига, чтобы он служил при дворе».

У него [Сига] родился сын, по имени Попуси-киси. Это предок Ямато-но кими.

Весной 8-го года, в 3-м месяце государь велел раздеть женщину и посадил ее на плоскую доску. Затем привел коня и заставил женщину с ним сношаться. Если при виде потаенных мест женщины мужчина проливал влагу, его убивали, если не проливал, то его низводили до положения раба при управе. Так государь развлекался.

К тому времени вырыли пруд, разбили сад, и птиц и всякой дичи было полным-полно. Государь любил охоту, пускал собак, гонял лошадей. Отправлялся на охоту, не разбирая времени. Ни сильный ветер, ни проливной дождь не останавливали его. Сам он бывал одет тепло, но забывал о том, что люди ста родов зябнут, сам ел роскошно, но забывал о том, что Поднебесная голодает. Он всячески поддерживал карликов и шутов, все они поднимали шум и веселились, строили всякие диковинные проказы, играли неистовую музыку, вопили дикими голосами. И днем, и ночью он пил сакэ с придворными дамами, сидел на вышитой парче. Одежды его были из самого лучшего шелка[993].

Зимой, в день Цутиното-но и 12-го месяца, когда новолуние пришлось на день Мидзуноэ-тацу, государь скончался во дворце Намики-но мия.

Конец шестнадцатого свитка.

Использованная литература

Источники.

Древние фудоки / Пер., предисл. и коммент. К.А. Попова. М., 1969.

Идзумо фудоки / Пер., предисл. и коммент. К.А. Попова. М., 1966.

Кодай каёсю [Собрание фольклорных песен древности] / Коммент. Добаси Ютака. Токио, 1968. Т. 2, 3. (Нихон котэн бунгаку тайкэй) [Главные произведения японской классической литературы].

Манъё:сю: [Собрание мириад листьев] / Пер. А.Е. Глускиной. М 1971–1972. Т. 1–3.

Нихон сёки [Анналы Японии] / Под ред. Сакамото Таро: и др. Токио: Иванами, 1963. Т. 67, 68 (Нихон котэн бунгаку тайкэй).

Нихон сёки: Свитки I–X / Под ред., коммент. Кодзима Н. и др. Токио: Сёгаккан, 1994. Т. 2. (Нихон котэн бунгаку дзэнсю).

Синтэн [Собрание синтоистских свитков]. Йокогама, 1936.

Специальная литература.

Ермакова Л.М. Мифологема взгляда в ранней японской словесности. В сб.: Сад одного цветка. М., 1991.

Ермакова Л.М. Речи богов и песни людей. М., 1995.

Ким Бусик. Самгук саги / Пер. и коммент. М.Н. Пака. М., 1995.

Кодзики [Записи о деяниях древности]: Свиток 1-й / Пер., коммент. Е.М. Пинус. СПб.: Шар, 1994.

Кодзики [Записи о деяниях древности]: Свитки 2-й и 3-й / Пер., предисл. и коммент. Л.М. Ермаковой и А.Н. Мещерякова. СПб.: Шар, 1994.

Крюков М.И. Язык иньских гадательных надписей. М., 1973.

Мещеряков А.Н. Герои, творцы и хранители японской старины. М., 1988.

Мещеряков А.Н. Древняя Япония: буддизм и синтоизм. М., 1987.

Мещеряков А.Н. Древняя Япония: культура и текст. М… 1991.

Никитина М.И. Древняя корейская поэзия в связи с ритуалом и мифом. М., 1982.

Нихон рё:ики [Японские легенды о чудесах]: Свитки 1-й, 2-й и 3-й / Пер., предисл. и коммент. А.Н. Мещерякова. СПб.: Гиперион, 1995.

Норито. Сэммё / Пер., иссл. и коммент. Л.М. Ермаковой. М., 1991. (Памятники письменности Востока. XCVII).

Рё:бо ё:ран [Общий перечень усыпальниц императорского рода]. Токио: Изд-во императорской канцелярии, 1934.

Славянская мифология. М., 1995.

Тоита Митидзо. Нихон-но камигами. Токио, 1996.

Уэяма Сюмпэй. Камигами-но тайкэй. Токио, 1975.

Цутихаси Ютака. Кодай каё дзэнтю:сяку. Токио, 1976.

Янишина Э.М. Формирование и развитие древнекитайской мифологии. М., 1984.

Carmen Blacker. The Catalpa Bow. A Study of Shamanistic Practices in Japan. L., 1975.

Hayao Kawai. The Forbidden Chamber Motif in a Japanese Fairy Tale. In: The Empire of Signs. Semiotic Essays on Japanese Culture. 1991.

Hayao Kawai. The Japanese Psyche. Major Motifs in the Fairy Tales of Japan. Dallas, Texas, 1988.

Nihongi. Chronicles of Japan from the Earliest Times to A. D. 697 / Transl. from the Original Chinese and Japanese by W.G. Aston. L., 1896.

Sources of Japanese Tradition. V. 1. N.-Y.: Columbia Univ. Press, 1964.

Список сокращений

ДФ69 — Древние фудоки /Пер., предисл. и коммент. К. А Попова. М., 1969.

К — «Кодзики».

К94-T. 1 — Кодзики [Записи о деяниях древности]: Свиток 1-й / Пер., коммент. Е.М. Пинус. СПб.: Шар, 1994.

К94-Т. 2 — Кодзики [Записи о деяниях древности]: Свитки 2-й и 3-й / Пер., предисл. и коммент. Л.М. Ермаковой и А.Н. Мещерякова. СПб.: Шар, 1994.

HP — «Нихон рё:ики».

НР95 — Нихон рё:ики [Японские легенды о чудесах]: Свитки 1-й, 2-й и 3-й / Пер., предисл. и коммент. А.Н. Мещерякова. СПб.: Гиперион, 1995.

НС — «Нихон сёки».

НС-И — Нихон сёки [Анналы Японии] /Под ред. Сакамото Таро: и др. Токио: Иванами, 1965. (Нихон котэн бунгаку тайкэй; Т. 67, 68).

НС-С — Нихон сёки: Свитки I–X / Под ред., коммент. Кодзима Н. и др. Токио: Сёгаккан, 1994. Т. 2. (Нихон котэн бунгаку дзэнсю).

СН — «Сёку нихонги».

СС — «Самгук саги».

СС95 — перевод памятника см.: Ким Бусик. Самгук саги / Пер. и коммент. М.Н. Пака. М., 1995.

Примечания

1

Нихон сёки: Свитки I–X / Под ред., коммент. Кодзима Н., Наоки К., Нисимия К., Куранака С., Мори М. Токио: Сёгаккан, 1994. Т. 2. (Нихон котэн бунгаку дзэнсю).

2

Возможно, это связано с археологическими достижениями последнего времени — ранее раскопки велись, по религиозно-идеологическим соображениям, в более ограниченном масштабе; теперь, хотя далеко не все запреты сняты, возможности значительно расширились, и результаты их подчас приводят к пересмотру многих устоявшихся представлений. Ныне чуть не каждую неделю венчает какая-либо археологическая сенсация — например, не так давно пришлось пересматривать устоявшиеся представления о времени распространения иероглифической письменности на Японских островах, когда при раскопках могильного кургана в преф. Сайтама был обнаружен меч с иероглифической инскрипцией (об этом мече подробнее говорится в Предисловии А.Н. Мещерякова), датируемый рубежом V–VI веков. Однако в январе 1996 г. при раскопках в преф. Миэ был найден сосуд с иероглифом, написанном индийской тушью, относящийся к первой половине IV века, то есть, по меньшей мере, на сто лет раньше. Как говорилось в связи с этой находкой в японской прессе, «это эпохальное открытие предполагает, что китайские иероглифы были в употреблении уже во времена раннего государства Ямато, и ставит под сомнение общепринятую теорию, что письменные знаки стали распространяться на территории Японии только начиная с рубежа VI–VII веков» (The Japan Foundation Newsletter. May, 1996. V. XXIV. No.1. P. 13).

Другой пример: в преф. Сайтама обнаружена глиняная фигурка ханива VI века, изображающей коня со стременами справа. Эта фигурка, говорится в статье, — древнейшее свидетельство уникального японского способа садиться на коня справа и в этом смысле представляет собой ценнейший материал в истории распространения в Японии культуры коневодства и верховой езды (The Japan Foundation Newsletter. May, 1996. V. XXIV. No.2. P. 12–13).

Некоторые ученые связывают с нынешними археологическими открытиями большие надежды, но реальнее, по-видимому, ожидать расширения круга загадок.

Впрочем, археологи сталкиваются и с немалыми трудностями — Япония с ее ограниченным используемым пространством вся изрезана сетями железных дорог, часто копающие вынуждены останавливаться у ворот частных владений, что бы ни сулил раскоп. Забавно, что жители преф. Нара (ареал древнего Ямато) при перестройке дома или работе в саду опасаются копать глубже, чем сантиметров на пятьдесят — совесть не позволит им утаить находки от ученых, а археологическая экспертиза займет долгое время.

3

Масэ Ф. Нихон-но дэнсё кидзюцу-ни миру футацу-но экритюру. Кодзики то Нихон сёки-но бунтай хикаку-но кокороми [Два вида «письма» в японских фольклорных нарративах. Опыт стилистического сравнения «Кодзики» и «Нихон сёки»]. (Гэндай сисо:. Revue de la pensee d’aujourd’hui. 1992. V. 20. № 4). P. 58–64.

4

См. описание структуры храмов Исэ и Великого обряда вкушения урожая в работе: Норито. Сэммё / Пер., иссл. и коммент. Л. М. Ермаковой. М., 1991. (Памятники письменности Востока. XCVII). С. 116–117, 227–230, 232–234.

5

Уэно Макото. Хоруйся-но кэйфу [Генеалогии в эпитафиях]. Доклад на заседании Ученого общества по японской древности / Киото, июль 1995.

6

Уэяма Сюмпэй. Камигами-но тайкэй [Система японских богов]. Токио: Тюокоронся, 1975. Т. 1–2.

7

Действие этого свода, перестраивающего всю систему государственного жизнеустройства, началось в годы Тайхо: (с 701 г.) и продолжалось до 757 г., причем разные его положения на протяжении этого срока неоднократно пересматривались и комментировались. Так, в 718 г. (2-й год Ёро) Фубито стал вносить небольшие поправки, и в новом виде свод получил название «Кодекса Ёрорё».

8

Нихон сёки: Свитки I–X. Указ. изд. С. 513.

9

Перечень цитируемых в «Нихон сёки» китайских и корейских источников см. в предисловии А.Н. Мещерякова.

10

Надо сказать, что самый первый перевод «Нихон сёки» на европейский язык, то есть перевод на английский В.Г. Астона (Aston W.G. Nihongi. Chronicles of Japan from the Earliest Times to A. D. 697), вышедший в Лондоне в 1896 г. и много раз переиздававшийся, содержит на титульном листе помету: «Translated from the Original Chinese and Japanese», однако, как представляется, Астон, скорее, следовал китайскому варианту прочтения текста.

11

В настоящее время в японской научной, а еще больше в околонаучной литературе появилось множество гипотез, прослеживающих следы иных (помимо китайских и корейских), прямых и косвенных, влияний, восходящих, в конечном счете, к Великому шелковому пути.

Нередко говорят об отдаленном влиянии зороастризма на складывание группы мифов о солярном божестве; в становлении паломничества в Японии некоторые наблюдают элементы влияния индо-буддийской концепции паломничества, преломленной в духе японских природных культов и т. д. Маститый ученый-философ Умэхара Такэси выдвинул гипотезу о следах раннехристианского влияния, которое он усматривает, например, в свитке «Нихон сёки», рассказывающем агиографию Сё:току-тайси (последнего всегда было принято считать «апостолом японского буддизма»). Эти, точечные и пунктирные следы, по Умэхара, в частности, состоят в мотиве рождения в конюшне (ясли), подчеркнутой роли накидки, после смерти персонажа ставшей его погребальной пеленой и т. п. Однако академическая японская наука не принимает предположений такого рода, поскольку все они, по необходимости, чисто умозрительны и почти не имеют подкрепления в других источниках.

12

Naumann, Nelly. Die Einheimische Religion Japans. Leiden; N.-Y.; Köln, 1988 & 1994. V. 1–2. P. 23.

13

Этот смешанный характер до сих пор можно наблюдать в архитектуре и оформлении многих синтоистских храмов, которые до этой меры правительства Мэйдзи были, в нынешнем понимании, вполне буддийскими.

14

Teeuwen, Mark. Western Understanding and Misunderstanding of Shinto. Progress of Studies of Shinto in the West and Some Remarks // Shinto — Its Universality. International Symposium Commemorating the Founding of the International Shinto Foundation. Tokyo, 1995. P. 77, 78, passim.

15

Под влиянием заимствованных религий и вероучений во времена позднего средневековья, а потом в новое время часть памятников древности объявляется чем-то вроде синтоистского канона, однако эта мера — запоздалая и чисто формальная, ничуть не меняющая существо дела.

16

Общими чертами для всех ареалов ныне становятся иностранные заимствования вроде европейского искусства, одежды, мебели, блюд и т. п., впрочем, все это подгоняется под японский вкус, привычки, представления, под японское телосложение, цветовосприятие и проч., — как, видимо, всегда в Японии, образуется и работает весьма специфическая комбинация всеядности и жесткой избирательности. Некоторые японские интеллектуалы, под влиянием западных работ, авторы которых изо всех сил стремились сформулировать суть японской специфики, но так и не сумели уловить ее, иногда с горькой усмешкой говорят о Японии как о «сточной канаве всех мировых цивилизации». В самом деле, остается один выход — объяснить избирательность и специфику влиянием этого самого фантома, именуемого синтоизмом (синтоизм же, как обычно утверждается, совпадает с понятием национального характера: «быть синтоистом значит быть японцем»). Однако и эта фантомная интеллектуальная лазейка уже разоблачена (?) М. Тэвином.

17

Чтение монахом буддийских сутр, произносимых по китайским японизированным чтениям, и сейчас непонятно верующим на слух, да и, в общем, на взгляд тоже — китайский язык сутр не прочитать без длительной специальной подготовки. То есть можно сказать, что сутра представляет собой для японца ритмизованный магический текст, понимание которого невозможно и не ожидается без многолетнего периода ученичества. Совсем другого рода непонятность молитвословий норито, возглашаемых перед синтоистскими богами, — это как старославянский текст для современного русского слушателя, который вполне способен расслышать и понять корневые основы слов, общую интонацию, часто — общий смысл, а, главное, почувствовать архаическую стилистику и историческую глубину произносимого.

18

Возможно, сомнения относительно синтоизма тоже связаны с нынешними историческими и археологическими открытиями. Если раньше полагали, что синто — уникальная, самобытная, идущая из толщи времен национальная религия, то теперь стали очевидны ее истоки, связанные с даосизмом, магией инь-ян, китайскими мифологическими представлениями, конфуцианством, буддизмом и пр. Разочарование в идее самобытности привело ряд ученых, как представляется, к полному отрицанию самобытности. Однако это было бы все равно, что отрицать существование, например, славянской мифологии на основании того, что она является частью, ответвлением и вариантом развития общего индо-европейского мифа.

С другой стороны, статус религии в Японии вообще сильно отличен от христианского мира. Фундаментальный религиозный плюрализм и политеизм иногда видится иностранцам, да и самим японцам, как отсутствие религиозного чувства. Однако это отсутствие, по нашему мнению, стоит понимать лишь как отсутствие веры в христианском или любом другом монотеистическом смысле. Недаром способность современного японца быть одновременно причастным к буддизму, синтоизму и христианству породила классическую шутку журналистов: население Японии составляет 125 миллионов человек, число же верующих превышает 200 миллионов.

19

Норито. Сэммё. Указ. изд. С. 172–173.

20

Подробнее об этих табуациях и эвфемизмах, связанных с буддизмом, а также с менструацией, болезнями, смертью см. там же. С. 238.

21

Некоторые авторы полагают, что разнообразие типов божеств свидетельствует о наличии разных этнических групп, со своим пантеоном каждая. Относительно верховного титула микото упомянем, что из Китая была заимствована, благодаря использованию двух разных иероглифов, возможность двух градаций почтительности. В самом начале «Нихон сёки» говорится: «Если выражают высшее почтение, то пишется иероглиф сон. В остальных случаях используется иероглиф мэй. И то, и другое [по-японски] читается микото. Далее всюду следовать тому же». Именно такое разделение этих двух терминов принято и в даосизме, где главные божества, например, Юаньшитянь-цзунь (Изначально Почитаемый на Небе), имеют высший титул (кит. цзунь), другим же божествам приписывается титул мин (и то, и другое по-японски читалось как микото). Это различие, в частности, может служить и как еще одно доказательство ранних даосских влияний на японскую культуру, особенно в период складывания первых письменных памятников, (см. также наше предисловие к К94-Т. 2).

22

Как показывают современные разыскания, понятие родового божества (удзигами), возможно, и вообще не связывалось непосредственно с неким первоначальным предком-прародителем. Чаще всего это было божество местности, к которому стал возводить свое происхождение поселившийся в этой местности род. Отсюда — еще одна принципиально новая теория современной японской этнографии, разделяемая ныне большинством ученых, которая гласит, что в Японии не было или почти не было культа предков, во всяком случае, в его классическом виде. Эта теория выдвинута в противовес господствовавшей ранее теории Сдающегося японского этнографа XX века Янагита Кунио (под руководством которого в 20-е годы стажировалась в Японии ныне покойная проф. А.Е. Глускина, Переводчица «Манъё:сю:»).

23

Не составляет тайны, например, что тело божества храма Ацута — священный меч, одна из регалий императора. О помещении меча в этот храм говорится и в «Нихон сёки». Во время инаугурации нынешнего японского императора восемь лет назад (историки возлагали тогда большие надежды на эту церемонию, которые так и не оправдались — не удалось узнать почти ничего из того, что составляло тайну священнослужителей и двора) этот меч был доставлен для церемонии в храм богини Аматэрасу в Исэ в той же самой большой шкатулке, в которой он хранится в Ацута, но во время ритуала ящик открывать тоже не полагается, поэтому так никто и не знает, что там за меч и есть ли он там вообще. Существуют еще две регалии, о которых неоднократно говорится в «Нихон сёки», главная них — зеркало, врученное Аматэрасу первоимператору Ниниги-но микото, которое, по традиционной легенде, хранится в храмах Исэ. О нем тоже трудно что-либо сказать, из одного исследования в другое перепечатываются только сведения о размере ящика, по преданию, это зеркало содержащего. Ожерелье из яшмы, третья регалия, находится в одном из специальных помещений дворца, тоже, разумеется, в виде ящика.

Попытка расспросить священнослужителей о том, каков синтай божества данного храма, даже совсем крошечного, вызывает, по свидетельствам японских историков, презрительное негодование; спрашивающему иностранцу отвечают мягче, но дают понять, что вопрос этот, по меньшей мере, неприличен.

24

Higuchi Tadahico. The Images of Japanese Landscapes // The Empire of Signs. Semiotics Essays on Japanese Culture / Ed. by Yoshihiko Ikegami. Amsterdam; Philadelphia: Foundations of Semiotics, 1991. V. 8.

25

Под редакцией Мисина Сёэй было издано, в частности, фундаментальное исследование: Нихон сёки кэнкю: [Исследование «Нихон сёки»]. Токио, 1970–1971. Т. 1–8.

26

Matsumae Takeshi. Early Kami Worship // History of Japan. V.1. Ancient Japan / Ed. by D. M. Brown. Cambridge, 1993.

27

Цуда Сокити был зачинателем современного научного исследования этих двух памятников, в 30-е годы нынешнего века имевших статус непререкаемых священных текстов, и жестоко пострадал за это в свое время.

28

Кооноси Такамицу. Кодай синва-но порифони [Полифония древних мифов]. (Гэндай сисо; Т. 20. № 4). С. 50–58.

29

Мисина Сёэй. Нихон синва рон [Теория японского мифа]. Токио, 1970.

30

Окада Сэйдзи. Кики синва-но сэйрицу [Теория мифов «Кодзики» и «Нихон сёки»]. Токио, 1975.

31

Кооноси Такамицу. Кодзики. Тэнно:-но сэкай моногатари [Кодзики. Повествование о мире императоров]. Токио, 1995. С. 51.

32

Кооноси Такамицу. Кодзики Нихон сёки гайсэцу. Има Кодзики Нихон сёки-о доо миру ка [Общий взгляд на «Кодзики» и «Нихон сёки». О том, как они видятся в настоящее время] // Кодзики Нихон сёки хиккэй [Неотъемлемые от нас «Кодзики» и «Нихон сёки»]. Токио, 1995. (Бэссацу кокубунгаку; № 49). С. 6–10.

33

Окада Сэйдзи Кики синва-но сэйрицу [Теория мифов «Кодзики» и «Нихон сёки»]. Токио, 1975; Мацумаэ Такэси. Кодай дэнсё то кютэй сайси [Предания древности и обряды при дворе]. Токио, 1974; Окада Сэйдзи. Кодай окэн-но сайси то синва [Ритуалы легитимации древних правителей и мифология]. Токио, 1975; Окада Сэйдзи. Синва то кютэй сайси [Миф и придворные ритуалы]. Токио, 1980.

Относительно упоминающихся в связи с этой теорией придворных ритуалов см. описание обрядов и возглашаемые при этом тексты в работе: Норито. Сэммё. Указ. изд.

34

Некоторым исследователям удается увидеть вполне определенную картину — например, китайский переводчик «Нихон сёки» считает это произведение японским «Чуньцю» — см.: Ван Сяолянь. Даого чуньцю — жибэнь щуцзи. Шибао вэньхуа, 1988.

Скажем, кстати, о имеющихся на сегодня других переводах памятника. Помимо китайского существует еще два — упоминавшийся перевод на английский В.Г. Астона, изданный впервые в 1896 г., и перевод К. Флоренца — Nihongi oder «Japanische Annalen» (Die Historischen quellen die «Shinto religion»). Dr. Karl Florenz, 1917.

35

Кооноси Такамицу. Каё моногатари-рон дзёсё [Введение в теорию песенной повествовательности] // Нихон бунгаку. 1978. № 8.

36

Масимо Ацуси. Каё то сэцува [Фольклорная песня и повествование] // Каё [Фольклорные песни]. Токио, 1996. (Кодай бунгаку кодза [Лекции по древней литературе]; № 9). С. 57.

37

Культура этой зоны до сих пор ощущается в остальной Японии как нечто чуждое, и если для иностранца, съездившего на Окинаву, это часть его путешествий по стране, то японцы, чуткие к своим культурным доминантам, реагируют на Окинаву иначе. Обычная оговорка — высказывание вроде: «я ездил на Окинаву и только на прошлой неделе вернулся в Японию», словно человек побывал заграницей. Речь здесь идет, конечно, не только о климатических и геоботанических отличиях.

38

Нечто похожее писал известный японский этнограф Оригути Синобу, сопоставляя длинные и короткие жанры антологии «Манъёсю» и соотношения типа нагаута — каэси-ута.

39

Фукуда Акира. Сэцува то катаримоно [Жанры повествований и сказаний] / / Кайсяку то кансё. 1981. № 8.

40

В «Кодзики» этот фрагмент имеет следующий вид: «Тогда Такэсиути-но сукунэ: „С нижайшим трепетом вопрошаю: священное дитя, пребывающее в утробе этого божества, нашего божества великого, что это за дитя?“ — сказал. „Дитя мужеского пола“, — так ему в изъяснение речено было. Тогда [Такэсиути-но сукунэ] расспрашивать подробно начал: „Хотелось бы узнать, каково имя этого божества великого, ныне наставления дающего“, — так молвил, и ему, ответствуя. Речено было: „Это сердце Превеликой богини Аматэрасу. А также трех великих божеств-столпов Сокотуту-но во, Накатуту-но во и Уватуту-но во. (Тогда и вышли на явь священные имена этих трех божеств.) И если нынче в самом деле помышлять о завоевании той страны, то надлежит принести дары всем-всем божествам неба, божествам земли, а еще божествам гор, а также божествам рек и морей, нашу душу священную на ладью поместить, в тыкву вложить пепел священного дерева, во множестве палочки для еды и плоские блюда изготовить и пустить все это плавать по морю великому, а уж после этого переход по морю совершать“» (К94-Т. 2. С. 81–82).

41

Этим, по-видимому, стала заниматься палата Ооута-докоро (буквально Великое место песен, там же впоследствии сочинялись песни по особым случаям).

42

Осуждение бесчинств Ю:ряку устами «людей того времени», говоривших о нем «это очень дурной государь», не мешает авторам, во-первых, в начале свитка о Ю:ряку сообщить, по примеру других правителей, что «когда государь родился, то дворец заполнило Небесное сияние», а также вложить в его уста перед смертью длинную китайскую тираду о том, как он пекся и радел о народе, в результате чего «воистину мир стал единым домом, на десять тысяч pu вдаль [видны] дымки [очагов]. Сто родов в спокойствии слушаются правителя, четыре окраинных варвара покорены».

43

Системы родства и неразбериха в классификационных терминах, к которым приводит нарушение системы, становятся объектом не только трагедий, но и пародий, а также шуточных загадок во многих культурах.

44

С большой последовательностью и убедительностью эта точка зрения проведена в «сквозной» истории Японии, вобравшей в себя новейшие тенденции исторической мысли Японии. См.: Иванами ко:дза. Нихон цу:си: В 25 т. Токио: Иванами, 1993–1996.

45

Подробнее см.: Уми то рэтто: бунка: В 11 т. Токио: Сёгаккан, 1992; Нихон-но кодай. Токио: Тю:о: ко:ронся, 1987. Т. 8, 10.

46

Общее число переселенцев с начала периода яёй (III в. до н. э. — III в. н. э.) До VIII в. оценивается в 1 200 000 человек (местное население на начало яёй составляло, видимо, около 1 миллиона человек). См. Hanihara Kazuo. Estimation of the Number of Early Migrants to Japan: A Simulative Study // Journal of Anthropological Society of Nippon. V. 95. 1987. № 3. P. 391–403; Koyama Shuzo. Prehistoric Japanese Populations: A Substinence-Demographic Approach // Japanese as a Member of the Asian and Pacific Populations. Kyoto: International Center for Japanese Studies, 1992. P. 187–197. При этом общее население Японии VIII в. оценивается в 5 600 000 человек. См.: Савада Гоити. Наратё: дзидай-но минсэй кэйдзай-но су:тэки кэнкю:. Токио: Тоямабо:, 1927.

47

Текст надписи и ее анализ см.: Anazawa Wakou, Manome Junichi. Two Inscribed Swords from Japanese Tumuli: Discoveries and Research on Finds from the Sakitama-Inariyama and Eta-Funayama Tumuli // Windows on the Japanese Past: Studies in Archeology and Prehistory. Center for Japanese Studies. The University of Michigan, 1986. P. 375–396.

48

«Восемь» в японской традиции обозначает множественность.

49

О значимости системы видения, смотрения для культуры Японии см.: Ермакова Л.М. Взгляд и зрение в древнеяпонской словесности. В сб.: Сад одного цветка, М.: Наука, 1991. С. 212–224; Ермакова Л.М. Речи богов и песни людей. Ритуально-мифологические истоки японской литературной эстетики. М.: Наука, 1995. С. 219–232.; Мещеряков А.Н. Нихон бунка то росиа бунка-но хикаку рон. Кинсиган то энсиган // Гэнго бунка кэнкю:. Киото, 1991. № 5–6. С. 77–83; Мещеряков А.Н. Взгляд и нечто. Близорукость и дальнозоркость японской культуры. В сб.: Ориентация — поиск. Восток в теориях и гипотезах. М.: Наука, 1992. С. 7–14; Alexander N. Meshcheryakov. Space and Time Pattern in Russian and Japanese Cultures // State, Religion and Society in Central Asia: A Post-Soviet Critique. Ithaca Press Reading, 1993. P. 37–55; Мещеряков A.H. Взгляд на пространство и пространство взгляда // Иностранная литература. 1993. № 5. С. 251–255.

50

Перевод памятника см.: Манъё: сю: / Пер., вступит. ст. и коммент. А.Е. Глускиной. М.: Наука, 1971.

51

Кого дайдзитэн. Токио: Сёгаккан, 1983. С. 1661.

52

Процесс этот протекает весьма медленно. Судя по всему, он не может быть завершен вообще.

53

Хиракава Минами. Урусигами мондзё то тихо: гё: сэй // Нихон цу: си. Т. 4. С. 325.

54

Указ. соч. Т. 4. С. 339.

55

Об этом виде письменных источников см. Указ. соч. Т. 4. С. 325–346.

56

Ко: цу:, унсо:. Токио: Нихон хё: ронся, 1985. (Ко: дза нихон гидзюцу-но сякайси; Т. 8). С. 102.

57

Выпускники столичной школы чиновников в течение многих лет после успешной сдачи экзаменов находились «в услужении» у принцев и не получали придворного ранга. Обычным делом было присвоение им младшей степени 6-го ранга после тридцати лет беспорочной службы. Если в Китае наследники сановника 1-го ранга получали по достижению совершеннолетия младшую степень 7-го ранга, то в Японии младшую степень 5-го ранга, т. е. могли немедленно рассчитывать на занятие должности при Дворе. См.: The Cambridge History of Japan / Ed. by Delmer M. Brown. Cambridge University Press, 1993. V. 1. P. 236, 240.

58

Перевод и анализ памятников раннеяпонской законотворческой деятельности см.: Свод законов «Тайхорё» 702–718 гг. Законы I–XV / Вступит. ст., пер. с др. яп. и коммент. К.А. Попова. М.: Наука, 1985; Свод законов «Тайхо рицурё» 702–718 гг. Рицу («Уголовный кодекс») / Вступит. ст., пер. с др. яп. и коммент. К.А. Попова. М.: Наука, 1989; Воробьев М.В. Японский кодекс «Тайхо ёрорё» (VIII в.) и право раннего средневековья. М.: Наука, 1988.

59

Это утверждение касается не только чисто социальной сферы. Вся японская бытовая, мыслительная и художественная традиции не могут быть адекватно интерпретированы без учета этого фактора. Проблеме преемственности, рассматриваем мой на уровне композиции текста, значительное внимание уделяется в работе: Мещеряков A.H. Древняя Япония: культура и текст. М.: Наука, 1991.

60

Особенно большое значение имели в этом отношении генеалогические списки «Синсэн сёдзироку» (815 г.). См.: Мещеряков A.H. Древняя Япония: буддизм и синтоизм. Проблема синкретизма. М.: Наука, 1987. С. 46–52.

61

Научное, прагматическое, рациональное знание о мире никогда не входило в понятие японской «национальной культуры». В связи с этим наблюдается необыкновенная легкость, с которой Япония усваивала научно-технические наработки других культур.

62

Топоров В.Н. О космологических источниках раннеисторических описаний / / Труды по знаковым системам. Тарту, 1973. С. 133.

63

Частичный перевод см.: Shellen J.В. Shoku Nihongi: Chronicles of Japan, Continued from A. D. 697–791 // Transactions of the Asiatic Society of Japan. 2nd series. 1934 (№ 11), 1937 (№ 14). Перевод некоторых указов см.: Sansom J.В. The Imperial Edicts in the Shoku Nihongi (700–790 A. D.) // Transactions of the Asiatic Society of Japan. 2nd Series. 1924 (№ 1). Перевод всех японоязычных указов см.: Норито. Сэммё / Пер., иссл. и коммент. А.М. Ермаковой. М.: Наука, 1991.

64

Подробнее о нем см.: Мещеряков A.H. Первый историк Японии — Дзиэн // Народы Азии и Африки. 1989. № 5. С. 37–46.

65

До середины VI в. все датировки «Нихон сёки» носят легендарный характер и используются исследователями только как дань определенной традиции.

66

Сёку нихонги. Т. 1. Токио: Иванами, 1991. (Син нихон котэн бунгаку тайкэй). С. 477.

67

Идея шилу была реализована позднее (см. список «шести национальных хроник»). Что касается подневных записей о делах и речах правителя, то эта идея никогда в Японии реализована не была. Связано это, возможно, с тем, что подобные записи представляют собой не только некий регистрационный список деяний правителя, но и форму общественного контроля над ним, что, вероятно, противоречило местным представлениям о верховной власти и о возможных способах ее ограничения.

68

Нихон цу: си. Т. 4. С. 23.

69

Так, брат первого полулегендарного императора Дзимму по имени Итусэ-но микото терпит поражение в поединке и объясняет это следующим образом: «Я — дитя солнечного божества и негоже мне сражаться, стоя лицом к солнцу» (см.: К94-Т. 2. С. 36). См. об этом также в «Нихон сёки», правление Дзимму.

70

См. об этом, в частности: Hori Toshikazu. The Exchange of Written Communications between Japan, Sui and Tang Dynasties // Memoirs of the Research Department of the Toyo Bunko. 1994. № 52. P. 4–6. Обычно исследователи обращают внимание на провокационно одинаковую титулатуру правителей Китая и Японии, но нам такое объяснение представляется недостаточным.

71

Подробнее см.: Мещеряков A.H. Ранняя история Японского архипелага как социо-естественный и информационный процесс //Восток. 1995. № 5.

72

См. о них и их учениях: Мещеряков A.H. Герои, творцы и хранители японской старины. М.: Наука, 1988. С. 129–146; Он же. Буддизм в Японии. М.: Наука. 1993. С. 87–189.

73

Перевод памятника см. НР95.

74

См. Нихон сёки. Токио: Иванами, 1965. (Нихон котэн бунгаку тайкэй; Т. 67, 68). С. 12–23. Далее ссылки на это двухтомное издание даются следующим образом: приводится аббревиатура названия памятника (НС-И), указывается том (1-и или 2-и) и страница. См. также: Сакамото Таро:. Риккокуси. Токио 1970. С. 67–78.

75

См: К94-Т. 1. С. 32.

76

Подробнее см.: Мещеряков A.H. Древняя Япония: культура и текст. М.: Наука, 1991. С. 40–42.

77

Перевод памятника см.: Идзумо фудоки / Пер. К.А. Попова. М.: Наука, 1966; см. также: ДФ69.

78

Перевод этого памятника см. в сборнике: Буддизм в Японии. М.: Наука 1993. С. 415–426.

79

См. об этом Мещеряков A.H. Древняя Япония: буддизм и синтоизм. Проблема синкретизма. М.: Наука, 1987.

80

НС-И. T. 1. С. 17.

81

Издание памятника см.: Ким Бусик. Самгук саги / Пер., вступит. ст. и коммент. М.Н. Пака. М.: Наука, 1995.

82

«Ши-цзин», «Шу-цзин», «Сяо-цзин», «Лунь-юй», «Цзо-чжуань», «Ли-цзи», «Гуань-цзы», «Мэн-цзы», «Мо-цзы», «Лао-цзы», «Чжуань-цзы», «Хань фэй-цзы», «Ши-цзи», «Хань-шу» и «Вэнь-сюань».

83

О заимствованиях в «Нихон сёки» подробнее см.: НС-И. Т. 1. С. 19–22.

84

Нихон сёки / Под ред. Иноуэ Мицусада. Токио: Тю: о: ко: ронся, 1987. Т. 1. С. 29–31.

85

Цит. по Tsunoda Ryusaku, L. Carrington Goodrich. Japan in the Chinese Dynastic Histories. South Pasadena, Calif.: P. D. and lone Perkins, 1951. P. 33.

86

Нихон цу: си. T. 4. С. 344–345.

87

См. об этом Мещеряков A.H. Древняя Япония: культура и текст. С. 45–106.

88

Описание эпохи богов в НС состоит из двух разделов, названных в соответствии с китайской манерой, согласно которой при списке из двух предметов они именуются «верхний» и «нижний». Комментаторы полагают, что образцом для этого деления послужили «Записи династии Хань» («Ханьшу») и «Записи Поздней Хань» («Хоу ханьшу»).

89

Предполагается, что этот фрагмент текста отражает китайский космологический трактат «Хуайнаньцзы».

90

Мешанина (хаос), уподобленный содержимому куриного яйца, — понятие, восходящее, по-видимому, к китайскому памятнику «Саньу лицзи», «Раздел о толковании Небесных знаков»; понятие хаоса встречается также в «Вэнь сюань», 34-й свиток.

91

Различие легких и тяжелых субстанций также восходит к «Хуайнаньцзы».

92

В китайском оригинале текста стоит иероглиф «жить», «рождаться», однако традиция чтения китайского текста НС по-японски, как явствует из средневековых списков и позднейших реконструкций, предполагает чтение нарэри — «стать», «становиться». Это дает основания ряду авторов (например, философу Накамура Хадзимэ) считать отличительной чертой японского мифологического мышления именно естественное, непроизвольное становление, а не порождение.

93

Куни-но токо-тати-но микото — приблизительно означает Властелин, Вечно Стоящий в Стране (понятие страны в данном случае тождественно понятию земли, тверди, суше). Микото — «господин», «владыка», «верховный властелин». Интересно, что в К первыми появляются три бога Равнины Высокого Неба, в НС же — три божества Земли.

В связи с этим, первым в НС именем, выскажем общее соображение относительно имен богов — самого, может быть, существенного в любой из мифологий мира.

Теонимы НС и К можно толковать, во-первых, исходя из возможных этимологий японского слова; во-вторых, опираясь на значения иероглифов (которые в ряде случаев используются чисто фонетически и никак не соотносятся с этимологиями, хотя часто бывает затруднительно диагностировать, с каким именно случаем мы всякий раз имеем дело); в-третьих — прихотливо сочетать первый и второй способы. Иногда комментаторы приводят по нескольку вариантов объяснения теонимов, и возможные интерпретации слишком расходятся друг с другом. Переводчик полагал необходимым комментировать по возможности все имена богов, встречающихся в первых двух свитках памятника, относящихся к «эпохе богов». В последующих свитках, по большей части, комментируются имена правителей и легендарных персонажей, имена же сотен «обычных людей», встречающихся в памятнике, здесь этимологически не толкуются, впрочем, этого не делают и японские комментаторы.

94

Текст, набранный курсивом, принадлежит средневековым переписчикам НС. В переводе, за данным исключением, пометы переписчиков, разъясняющие чтение того или иного иероглифа, опускаются. Все остальные пометы переведены полностью.

95

Большинство современных комментаторов текста, например, комментаторы новейшего критического издания первых десяти свитков НС, вышедшего в издательстве «Сёгаккан» (далее НС-С), полагают, что это имя означает Властелин Молодой Земли Страны. Комментаторы НС, выпущенного издательством «Иванами» (далее НС-И), толкуют часть са в имени Куни-но сатути не как «молодой», а как слово, означающее «священный рис», «рис богов», «плодородный» и т. п. Однако и в К, и в НС явно зафиксированы и те стадии японской истории, которые предшествовали распространению на островах культуры рисосеяния, так что са в этих именах может и не иметь непосредственного отношения к рису. Многие авторы в настоящее время считают интерпретации НС-И чересчур «рисовыми».

В К тоже встречается это имя — Властелин Молодой Земли Неба, Амэ-но сатути-но ками (см. К94-T. 1). Это имя передается по-русски как Небесный Бог Горных Склонов, что, по всей вероятности, неточно.

96

Тоё-кумуну-но микото — Властелин Болот, [где можно] Обильно Черпать [воду].

97

Предполагается, что эти фразы восходят к фрагменту «Ицзин» — «Путь Ян становится Мужчиной, Путь Инь становится Женщиной».

98

Куни-но соко-тати-но микото — Властелин, Стоящий На Дне Страны (Земли). Слово токо («вечно») перешло в соко («дно»), возможно, видоизменившись в процессе устной передачи.

99

Аналогичная вариация — сатути («молодая земля») перешло в сатати («молодой» + «стоящий»).

100

Приводимые в этом абзаце имена можно истолковать и этимологически, и иероглифически, всякий раз получая в высшей степени интересные значения, напрашивающиеся на содержательные интерпретации. Однако, по всей вероятности, все вариации имен в этом фрагменте представляют собой ранние попытки этимологизации и объяснения имен: например, архаическое кумуну («черпать» + «болото») в процессе передачи превращается в известное из других мифологических сюжетов имя Куни-нуси (Хозяин Страны). Возможен, вероятно, и другой, более смелый подход к этому соцветию теонимов, однако он, вероятно, более уместен в отдельном исследовании, чем в комментариях к первому изданию памятника на русском языке.

Этот и последующие фрагменты составляют примечательную особенность НС — а именно, наличие разных версий, восходящих к разным племенным традициям, существовавшим записям, произведениям китайской классики и т. д. Вариативность основных сюжетов НС составляет одну из фундаментальных загадок этого текста, появившегося спустя восемь лет после свода К, где присутствует только одна версия мифа. Объясняется это явление по-разному у разных авторов — конъюнктурно-политическими соображениями составителей, их объективистско-исторической позицией, их мифологическим типом сознания и мышления, верноподданническими и оппозиционными устремлениями и т. п. Подробнее об этом см. предисловие.

В К начало мира описывается, как все в этом памятнике, кратко и безвариантно: «Когда впервые раскрылись (то есть отделились. — Л.Е.) Небо-Земля, имена богов, явившихся на Равнине Высокого Неба, были — Амэ-но ми-нака-нуси-но нами, потом Таками-мусуби-но ками, потом Ками-мусуби-но ками. Эти боги явились как одиночные, и тела их были сокрыты». Далее цитируем по переводу Е.М. Пинус: «Имена богов, что явились за ними из того, что пробилось на свет подобно побегам тростника, в то время, когда земля еще не вышла из младенчества, и, подобно плавающему маслу, медузой носилась [по морским волнам], были: Умаси-асикаби-хикодзи-но ками… за ним Амэ-но токотати-но ками… Эти два бога тоже явились каждый сам по себе и не дали себя увидеть. Пятеро богов, о которых сказано выше, суть особые небесные боги. Имена богов, что явились за ними, были: Куни-но токотати-но ками… за ним Тоёкумоно-но ками… Эти два бога тоже явились каждый сам по себе и не дали себя увидеть» (К94-T. 1. С. 38–39).

Примечательно, что здесь в одной фразе как бы обобщены перечислением несколько версий творения мира по НС, что явный анахронизм, если К и в самом деле были созданы раньше. Или же оба мифологических свода опирались на одни и те же источники, но репрезентировали их в тексте по-разному, соответственно своему жанровому назначению и стилевой конфигурации.

101

Умаси-асикаби-пикоди-но микото — Прекрасный Властелин, Парень-Тростниковая Почка.

102

Властелин-Хозяин Священного Центра Неба. Предполагается, что этот бог соответствует понятию «первоначальный император», принятому в даосских течениях эпохи Шести Династий. Считалось, что он находился в центре Неба.

103

Эта пара богов встречается и в К, где общая часть их имен читается как мусуби. Здесь для обозначения этого слова использован другой знак, не предполагающий озвончения последнего слога. Таками-мусупи-но ками означает Высокий Бог Священного Плодородия, Ками-мусупи-но ками — Божественный Бог Священного Плодородия. Мусупи переводится как «плодородие» достаточно условно; это нечто вроде жизненной силы, рождающего начала, похожее на понятие «мана».

104

Имена этих двух божеств содержат общую часть пиди, что означает «грязь», «жижеобразную почву». Разница между Упиди и Супиди толкуется по-разному, комментаторы НС-С объясняют слово упиди как «первоначальная грязь», т. е. останавливающая поток воды земляная преграда. Супиди — женское божество с той же функцией, и имя его означает Песочная Грязь, т. е. антоним воды, состоящий из песка. Часть ни в этих именах (в последующих теонимах иногда принимает вид нэ) означает «прародитель», «прародительница».

105

По-видимому, парные божества: Опо-тоно-ди-но микото — Бог Дороги Больших Врат, Опо-томабэ-но микото — Богиня Пространства Больших Врат.

106

Имя Омодару в НС-И толкуется как омо — «лицо», «наружность» и тару — «быть достаточным», «быть наделенным каким-либо качеством в высшей степени», отсюда перевод имени как Прекрасный Собой.

107

Касиконэ-но микото — женское божество, имя означает Устрашающая или же Полная Угрозы. Божества этого фрагмента знаменуют дифференциацию полов. Исполняли функцию охранителей границы деревни или дома.

108

Изанаки и Изанами традиционно понимаются как Зовущий и Зовущая (в переводе Е.М. Пинус — Бог, Влекущий к Себе и Богиня, Влекущая к Себе).

109

Этимологии этих двух теонимов, Ама-но кагами-но микото и Ама-но ёроду-но микото, кажутся прозрачными: кагами — «зеркало» и ёроду — «мириад» однако некоторые комментаторы настаивают на том, что имена этих ботов неясны.

110

Аванаги-но-микото — по-видимому, Властелин, Усмиряющий (Изгоняющий) Пену (воды).

111

«Восемь» — магическое число в японской мифологии, означающее неисчислимое множество.

112

«Семь» — одно из священных чисел китайской мифологии и натурфилософии.

113

Туно-купи и Ику-купи — Рог-Шест и Живой Шест, мужчина и женщина, их изображения в виде шеста до сих пор сохранились в ряде местностей, где они использовались для обозначения (оберега) границ территории.

114

Этот способ порождения страны из моря встречается в мифах народов, населяющих южную часть Океании. Параллельно с этим копье, разумеется, соответствует мужскому началу, и сюжет поэтому может быть ассоциирован с порождением земли первопредками посредством полового акта. Оногоро — «самозарождающийся», мифический первоостров или первосуша. В Японии и доныне несколько островов оспаривают это право первородства, например, остров Оки-но сима в преф. Вакаяма, островки Нусима и Эсима близ острова Авадзи и т. д.

В принципе, японская комментаторская традиция всегда уделяет большое внимание поиску соответствий мифологических и реальных японских топонимов. Это связано с тем, что ранние японские письменные памятники пестрят конкретными указаниями на место действия. Хотя в ряде случаев топос может быть вымышленным, мифическим, установление связи его с реальным местом может указать на область функционирования данного мифологического сюжета или теонима. Кроме того, понятен соблазн для японского (да и не только японского) исследователя, имеющего дело с пространственно замкнутой сферой циркуляции мифологических и ритуальных феноменов, при этом сферой, и поныне чрезвычайно насыщенной различными историческими свидетельствами и памятниками старины.

Надо сказать также, что обостренное чувство пространства, повышенный топологический интерес, как представляется, характерен и для современных японцев, которые обычно в любую минуту представляют себе, как ориентирована точка их местонахождения по странам света, и любой рассказ о событии или путешествии для них неполон и бледен, если они не располагают при этом сведениями о пространственных координатах события. Отсюда — живо-предметное, отнюдь не абстрактное восприятие и многожанровое тиражирование всяческих планов, маршрутов, схем. Топографична и лирическая (при этом исключительно лиричная) поэзия японцев, где принят специфический прием ута-макура, «песенное изголовье», — то есть постоянный эпитет-зачин, ядром которого является топоним.

Ввиду всего этого, все топонимы в ранних письменных памятниках подлежат подробному концептуальному истолкованию. Однако в ряде случаев, особенно в начальных свитках памятника, мы будем опускать такого рода комментарии, если они носят необязательный характер или мало что говорят читателю, тем более, что во многих случаях комментарии эти в высокой степени гипотетичны, иногда — из-за недостатка данных, иногда — ввиду мифичности самих топосов. Важно постулировать главное — топографическое мышление, свойственное японской культуре, быть может, в большей степени, чем другим традициям, известным комментатору.

115

Воздвижение столпа и обхождение его с одновременным исполнением песен, часто сексуальной тематики, — распространенный в Китае и многих других ареалах обряд культа плодородия. До нынешних дней кое-где в восточной Японии сохранился обычай: 15-го января (так называемый Малый Новый год) супруги обходят вокруг домашний очаг. Во многих китайских классических книгах, начиная с «Хуайнаньцзы», говорится о том, что мужчина совершает вращательное передвижение слева, женщина — справа, а также, что относительно Созвездия Большой Медведицы Небо вращается слева направо, а Земля — справа налево. Превосходство левого над правым отражает китайскую иерархию этих понятии. Китайским заимствованием объясняют комментаторы и правило, по которому в брачном обряде первым должен говорить мужчина.

Примечательно, что в К, наоборот, женщина идет справа, а мужчина слева, что вызывало нарекания позднесредневекового комментатора К Хирата Ацутанэ.

Для сравнения упомянем об аналогичном обычае, зафиксированном у славян: «Наиболее обобщенный символ брака — круг. Таково заключение брака путем обхода молодых вокруг дерева, озера, дома, церкви, аналоя, стола, дежи (квашни. — Л.Е.) и т. п.» (Славянская мифология. М., 1995).

116

Апади (соврем. Авадзи), будучи плацентой, то есть, по архаическим верованиям, старшим сыном, первенцем, может причинить вред матери, поэтому, как полагают комментаторы, о нем говорится, как о неудачном детище. Опо-ямато, видимо, соответствует острову Хонсю. Слово Тоё-акиду объясняется различными способами — традиционный, опирающийся, в частности, на данные НС (см. ниже, свиток четырнадцатый, раздел [4]), предполагает перевод этого имени как Стрекозиный Остров.

Иё (соврем. Сикоку); Тукуси (соврем. Цукуси) — Кюсю, острова Оки и Садо расположены в Японском море и представляют собой дальнюю периферию, северную границу государства, мифологическую и политическую. Согласно данным «Энгисики» и СН, на эти острова ссылались заговорщики, туда же изгоняли алых духов во время экзорцистских обрядов (см.: Норито. Сэммё / Пер., иссл. и коммент. Л.М. Ермаковой. М., 1991. (Памятники письменности Востока. XCVII). С. 131, 169).

Коси — общее название северо-западных земель, ныне именуемых Хокурику. Опо-сима, Большой остров, не имеет однозначного толкования. Киби-но косима — «остров-дитя» Киби — по мнению комментаторов НС-С, соответствует п-ву Косима в провинции Бидзэн (юго-восточная часть современной преф. Окаяма), который прежде был отделен от суши незначительным (в пределах 1 м) водным пространством. НС-И, однако, отвергает эту гипотезу, ссылаясь на данные радиоуглеродных исследований.

Далее в тексте излагаются версии этого сюжета. Следующая, <4.1>, ближе всего к аналогичному сюжету К, где порождение страны происходит не по инициативе Изанаки-Изанами, а по повелению всех Небесных богов: «„Закончите дело с этой носящейся [по морским волнам] землей и превратите ее в твердь“, — молвив драгоценное копье им пожаловав, так поручили» (К94-T. 1. С. 39).

117

Словом «мера» переведено японское слово пиро, что соответствует расстоянию между кончиками пальцев двух раскинутых рук. Восемь пиро, естественно представляет собой необозримое расстояние.

118

Пируко (Хируко) — дитя-пиявка, не имеющее конечностей, и в этом смысле он может быть отнесен к разряду наиболее ранних детей, порожденных первопредками, еще сохраняющих черты нерасчлененности, характерные для хаотического состояния мира. Если же пренебречь значением слова пиру, «пиявка», а также значениями иероглифов этого имени, связанными с водой, то этот теоним поддается истолкованию как Дитя (Сын) Солнца и имеет пару Пирумэ — Дочь Солнца. Одно из имен богини Солнца Аматэрасу — Опо-пирумэ-но мути.

119

Камыш часто используется в ритуалах изгнания скверны. Кроме того, этот эпизод интерпретируется рядом авторов как отражение архаического способа захоронения покойников.

120

Апа-но сима — его фактическая локализация сомнительна. Этот остров не включается в число детей, вероятно, по той же причине, по которой остров Апади «не радовал сердце».

121

Грузное гадание (яп. путомани) проводилось посредством лопаточной кости оленя, которую раскаляли на огне и по характеру образовавшихся трещин судили о будущем. Аналогичное гадание проводилось, видимо, и на панцире черепахи, однако ни в К, ни в НС упоминаний о нем нет. Скапуломантия была заимствована из Китая, где осуществлялась, по-видимому, следующим образом: «В иньское время существовал обычай обращаться к божественному авторитету всякий раз, когда необходимо было принять то или иное решение. Цель гадания заключалась в том, чтобы по характеру двух трещин (вертикальной и боковой), образовавшихся на поверхности кости или щитка (черепахи) после прожигания раскаленным острием, получить ответ на вопросы, заданные божеству. После этого рядом с соответствующей трещиной делалась запись, фиксирующая вопрос и ответ на него» (Крюков М.И. Язык иньских гадательных надписей. М., 1973. С. 23).

122

Дымка (воздушный пар), возможно, ассоциировалась с дыханием, дыхание же как рождающая сила — один из постоянных атрибутов богов.

123

Кукуноти объясняется как «дух», «душа» (ти) «стебля» (др. — яп. куку).

124

Кая-но пимэ — Дева Камышового Поля. Камыш использовался в основном для покрытия крыш. Другое ее имя — Нотути — означает, по-видимому, Душа Поля, при этом, возможно, имеется в виду растущий на полях тростник.

125

Опо-пиру-мэ-мути — Великая Солнце-Дева-Госпожа. Существует толкование, которое, правда, поддерживают далеко не все японские мифологи, что божество Солнца было некогда мужского пола, но стало женским, поскольку служила ему женщина-жрица. Аматэрасу-опоками — Великая Богиня, Освещающая Небо, — имя (или же титулатура), под которым божество Солнца обычно выступает в К, с той разницей, что там она именуется не просто опоками, «великая богиня», но опомиками (ми — префикс, означающий «священный», относящийся к императору и т. д.). В НС предлагаемая реконструкция чтения тоже включает префикс ми, однако иероглифы этого имени на самом деле не содержат этой гонорифической приставки, что дало основание ряду ученых утверждать, что эта разница отражает разность идеологических установок составителей К и НС и даже, может быть, свидетельствует о принадлежности их к разным родам с разными пантеонами.

126

Тукуюми-но микото — Господин Луна-Лук. Тукуёми-но микото может означать Счет Месяцев, а также «бог» (ми) «ночи» (ё).

127

Сусаново — одно из наиболее загадочных божеств в японской мифологии, по которому существует обширная и разноречивая литература. Имя его толкуется как «неистовый» (суса) «муж» (во). Поскольку Сусаново — главный герои цикла мифов области Идзумо (старояп. Идумо), имя его ряд авторов ассоциирует с топонимом Суса, встречающимся в этой местности. Каму — эпитет со значением «божественный», Пая — «быстрый», «неистовый».

128

«Страна Корней» — Нэ-но куни, иной мир, мир, где располагаются корни деревьев, иногда считается обителью душ мертвых по ту сторону моря в легендарно удаленном краю. Иногда ассоциируется с областью Идзумо, где Сусаново является главным божеством пантеона и культурным героем. В других фрагментах текста эта страна именуется Соко-ту-нэ-но куни — Страна Корней Дна.

129

«Обиталище» — иероглиф, который читался по-японски, как предполагается, амэ-но сита, означает «мир», «вселенная», «Поднебесная».

130

Кагутути — Господин Огня. Предполагается, что кагу передает значение «колеблющегося пламени». Комментаторы НС-И обращают внимание на то обстоятельство, что в К смерть Иванами происходит из-за того, что при рождении бога огня у нее «опалилось лоно» (К94-Т. 1. С. 44). То же самое читаем в молитвословии норито, возглашаемом во время обряда усмирения огня — «и когда рождалось дитя последнее, драгоценное… то опалилось место потаенное» (Норито. Сэммё. С. 114). В НС это «место потаенное» не упоминается, что в НС-И объясняется нараставшим влиянием конфуцианства. Там же смерть богини-первопредка при рождении бога огня объясняется из обычая добывать огонь трением с помощью двух кусков дерева определенной формы — «ступки, высекающей огонь» и «пестика, высекающего огонь», отсюда, полагают комментаторы, закономерная ассоциация между загоревшейся ступкой и опаленным лоном.

131

Панияма-пимэ — Дева Глиняная Гора. Мидупа-но мэ — иероглифы этого теонима встречаются в «Хуайнаньцзы». В комментариях Чжуан-цзы к этому памятнику говорится, что обликом Мидупа напоминает малое дитя, цвет этого божества — черный с красным, ногти красные, большие уши и длинные руки (НС-И. С. 89). Слово мидупа комментаторы НС-И толкуют как «невидимый облик». В НС-С слово миду понимается как «вода», что представляется вполне обоснованным применительно к божеству воды.

132

Ваку-мусупи — ваку означает «молодой». Мусупи — «жизненная сила» (см. также коммент. 103). Существует точка зрения, что это божество, рожденное от брака стихий земли и огня, отражает стадию подсечно-огневого земледелия, предшествовавшего на Японских островах культуре рисосеяния.

133

«Небесная Тыква» — из тыквы изготовлялись ковши для черпания воды, таким образом, тыква вместе с землей и водой могла использоваться как средство для тушения огня. В норито усмирения огня об Изанами говорится:

…Вернулась и снова детей родила.

То, рожденное ею, четырех видов было —

Мидзу-но ками, [бог водяной],

тыква-горлянка, водоросли речные,

и Ханияма-химэ.

И тогда она таким наставлением поучала:

«Если грубым станет сердце этого дитяти,

что сердцем дурное,

то усмирите его посредством воды,

тыквы-горлянки, Ханияма-химэ,

водорослями речными»

(Норито. Сэммё. С. 114).

134

В настоящее время этот обряд проводится в квартале Арима г. Кумано преф. Миэ (бывшая провинция Кии). Перед входом в Хана-но ивая, Цветочную пещеру (70 м. длиной), натягивается священная веревка симэнава, перед которой устанавливаются подношения в виде цветов. Предполагается, что там находится вход в страну мертвых, куда удалилась Изанами. Впрочем, есть и другие пещеры, оспаривающие эту честь. Комментатору посчастливилось видеть такую пещеру в преф. Симанэ (в старину — Идзумо), где за такой же священной веревкой находится тот же мифический вход в страну мертвых. Все эти пещеры обычно находятся на берегу Японского моря и с морских путей видны издалека.

135

Синатупико — имя божества ветра. Пико — «отрок», «юноша», на и ту — суффиксы притяжательности, часть си комментаторы НС-С переводят как «ветер», ссылаясь на употребление этого корня в норито, где есть выражение синато-но кадзэ, «ветер синато».

136

Ука-но митама — Священная Душа Еды, божество, по имени и функциям тождественное Укэмоти-но ками, которая упоминается ниже.

137

Вататуми-но микото — Властелин Равнины (вата). Возможно, это слово восходит к корейскому пата, означающему «море». Сближение божеств воды с архетипом ребенка встречается в японской культуре и в других случаях — например, речной дух каппа тоже мыслится в образе ребенка.

138

Яматуми-но ками — бог Горы.

139

Пая-аки означает «быстрый» (пая) + «открывать» (аки). По-видимому, имеется в виду, что реки в устье «открываются» в море.

140

Храм Накисава-дзиндзя (Болото Плача) и сейчас находится в г. Касивара. Упоминание о священной кумирне Накисава есть в стихотворении «Манъё:сю:» № 202.

141

Словом «пясть» условно переводится яп. тука (соврем. цука), расстояние между мизинцем и указательным пальцем.

142

Путунуси-но ками толкуется как Бог-Хозяин путу, при этом путу — звукоподражание, воспроизводящее звук от разрубания вещи.

143

Мика-паяпи-но ками — Бог-Грозно-Стремительная Душа. Мика, по одним предположениям, может означать чан с водой, где охлаждается металл при изготовлении железных мечей. По другим — ассоциируется с грозой и молнией.

144

Пи-но паяпи-но ками — Бог-Душа Быстрого Огня. Пи — «огонь» — объясняется еще как жар для сушки металлических изделий.

145

Такэ-микадути-но ками — Доблестный Бог-Властелин Грозы (или же чана для охлаждения воды).

146

Ипасаку — Разрубающий Скалу, Нэсаку — Разрубающий (Разрубающая) Корни (деревьев). Превосходные эпитеты, характеризующие мощь меча.

147

Ипа-туту — Душа (Дух) Скалы. В последующих теонимах этого абзаца, как и во всех других случаях, часть во в именах означает мужчину, часть мэ — женщину.

148

В этой группе теонимов слово кура означает, по мнению разных комментаторов, глубокую долину, ущелье. При этом Кура-но оками — бог воды (потока на дне долины), часть о — «вода». Кураяма-но ками — бог горы, живущий в долине. Кура-мидупа — богиня потока на дне ущелья.

149

Ёмотукуни — страна мертвых, страна мрака (ёми). Иероглифы же, которыми записано это слово, соответствуют китайскому понятию Желтого Источника — реки, текущей в подземном мире. Как говорится ниже, Изанами считает, что Изанаки пришел за ней слишком поздно — она уже вкусила еды в этой стране. Это высказывание дает основания различным комментаторам усматривать в этом фрагменте следы запрета на еду в ином обществе.

150

Ёмо-ту-пирасака (Плоский Склон Страны Ёми) — гора, разделяющая мир живых и мертвых. Аналогично Уна-пира-сака — Плоский Склон Моря, разделяет мир людей и страну морского бога.

151

Кунато интерпретируется как «место (яп. то), дальше которого нельзя (на) ходить (ку)». Этот теоним встречается и в норито, возглашаемом во время пиров на дорогах, где Кунато, вместе с женским и мужским божеством Ятимата, титулуется так: «…говорю смиренно перед богами царственными… пребывающими преградой на восьми перекрестках великих, подобно грудам камней священных… Если духи, что из Нэ-но куни, Страны Корней, Соко-но куни, Страны Дна, с грубостью, с чуждостью вторгнутся, с ними согласие встречи, с ними согласие уст отвратите… ночным оберегом, дневным оберегом оберегите» (Норито. Сэммё. С. 115).

Посох, как пишут комментаторы НС-С, издавна служил для обозначения границ деревни, всякой своей территории. В указанном издании все божества этого абзаца интерпретируются как боги преграды, границы, и поэтому имена их этимологизируются на основе обрядовой практики установления границ деревни. Возможно, это вполне допустимо, хотя данные относительно этой практики достаточно поздние.

152

По ассоциации с длинным поясом этот бог именуется Бог-Скала Длинной Дороги.

153

Вадурапи-но ками — Бог Бедствий. Соображения комментаторов по поводу значения этого теонима в данном контексте, опирающиеся на различные поздние обряды и этнографические тонкости, довольно хитроумны, но не представляются достоверными.

154

В случае с теонимом Аки-гупи из всех имеющихся точек зрения самой достоверной представляется позиция НС-И: «Значение этого имени непонятно».

155

Тисики-но ками — Бог, Достигающий [конца] Дороги.

156

Емо-ту-пирасака — см. коммент. 150. Ёмидо-ни саяримасу опо-ками — Великий Бог, Стоящий Преградой У Входа в (страну) Ёми. Этот теоним также объясняется в японских комментариях на основе традиционных знаков границ деревни.

Выражение «дыхание прерывается» в этой же фразе записано иероглифом ки (кит. ци), что переводится как «эфир», «жизненный дух» и т. п.

157

Первое письменное упоминание о скверне, связанной со смертью, значительное для японской культуры по настоящее время: так, если в доме кто-нибудь умер, на дом у двери наклеивается иероглиф со значением «табу», «запрет» (иму), и обитатели его в течение года не должны входить в синтоистский храм, поскольку они соприкоснулись со скверной. В «Энгисики» («Уложение годов Энги»), кодексе первой трети X века, говорится: если некто входит в дом к кому-то и этот дом считается оскверненным, то этот некто тоже считается оскверненным, то и все, кто живет с ним в одном месте. Если же к этому некто придет другой, то только он будет осквернен, но не его близкие. Если же кто придет к этому другому, то осквернен не будет. Кроме того, согласно «Энгисики», в течение семи дней не может быть допущен к участию ритуалов человек, имеющий отношение к месту, где погас огонь (Синтэн. С. 1105–1107).

158

«Поднятие слов» (котоагэ) — заклятие, обращение к сверхъестественным силам, божествам, разновидность магической формулы, которая произносится очень громко, предельно активизируя «душу слова» (котодама). Такое действие иногда, как мы увидим ниже, может быть опасно для прибегающего к нему.

159

Ясо-но магатупи-но ками — бог восьми десятков искривлений, то есть злокозненное божество. В К наряду с ним упоминается еще Опо-магатупи-но ками, великий бог искривлений. В норито, читаемом во время обряда освящения ворот императорского дворца (микадо-но мацуpu), жрец обращается к двум божествам ворот, говоря: «…и коли встретятся они со словом кривым, что молвить может небесный бог искривляющий, Ама-но магацуби-но ками, что с четырех сторон, четырех углов с чуждостью, с грубостью вторгается. С ним согласие встречи, с ним согласие уст пусть отвращают…» (Норито. Сэммё. С. 109).

160

Каму-напопи и Опо-напопи относятся к числу напопи-но ками (соврем. наоби), «выпрямляющих богов». Первый — «божественный выпрямляющий бог», второй — «великий выпрямляющий бог». В норито-благопожелании великому дворцу (оото-но хокаи) говорится: «И если в славословиях и усмирениях творимых упущения какие случились, то вы, испрямляющие божества — Каму-наоби-но микото, Оо-наоби-но микото — мирным, спокойным промышлением своим услышав — исправьте, увидев — исправьте…» (Норито. Сэммё. С. 108).

161

Вататуми — Господин Моря. Определения нака-ту, упа-ту и соко-ту означают, соответственно, «середина», «верх» и «низ». Божеств этого фрагмента можно разделить на две группы — боги разных уровней моря (верх, середина, низ) типа Вататуми и боги разных уровней моря типа Туту-но во.

В группе божеств Туту-но во часть во означает «муж», «мужчина», туту же толкуется по-разному: 1) туту означает «звезда», что естественно, поскольку кораблевождение осуществлялось по звездам, 2) туту означает основную мачту корабля, что естественно, поскольку в главной мачте, по верованиям, находилась «обитель души» корабля, 3) туту — это топоним, что естественно, поскольку с этим топонимом связывалось происхождение строительного материала для кораблей. Три божества Туту-но во образуют божество Суминоэ.

В районе Сумиёси нынешнего г. Осака, в храме Сумиёси-тайся поныне совершаются обряды поклонения тройному божеству Суминоэ, ставшему богом мореплавания, а позже и богом поэзии пятистиший. По топониму, ставшему названием храма, этого бога в ряде текстов именуют богом Сумиёси.

В данном фрагменте возможно членение богов и на две другие группы — два бога середины моря, два — верха и два — низа, в этом случае можно предположить разнополость образовавшихся трех пар. О божестве Суминоэ см. также свиток девятый, где императрицу Дзингу: ведет в военный поход на Корею божество Суминоэ.

162

Икадути-но ками — бог-громовик, по-видимому, соответствует по функциям и значению имени Такэ-микадути-но ками (см. коммент. 145).

163

Эти пятеро богов, соответственно, Великий Бог Горы (или Бог Великой Горы), затем Бог Середины (средней части) Горы, Бог Подножия Горы (руки), Масака-яма-туми толкуется или как Бог Склона или как Бог Границы Горы (сака), часть сики в теониме Сики-яма-туми объясняется как «бог густой (сики, сигэру) растительности в нижней части горы», или же как «бог горных птиц сиги», что водятся в нижних лесных ярусах гор.

164

Могари — место, где находились тела покойников до погребения или кремации, тип временного захоронения, предполагавший исполнение специфических обрядов. По мнению японского профессора Уэно, высказанного в докладе в рамках семинара «Проблемы древнеяпонской словесности» в университете Досися (Киото), возможно, что К было составлено с прямым назначением — как обрядовый текст, содержащий родословную императорского рода со времен богов и возглашаемый во время одного из ритуалов в помещении могари возле тела умершего правителя.

165

Запрет на смотрение — распространенный мотив мифа и волшебной сказки разных регионов мира. Более подробно о значении понятия «видеть» в японской культуре см.: Hayao Kawai. The Forbidden Chamber Motif in a Japanese Faiiy Tale. In: The Empire of Signs. Semiotic Essays on Japanese Culture. 1991. P. 157–180 (это исследование выдержано в сугубо юнгианском духе, популярном ныне среди японских философов-религиоведов), а также Ермакова Л.М. Мифологема взгляда в ранней японской словесности. В сб.: Сад одного цветка. М., 1991.

166

Персиковой веткой со времен древности производилось изгнание вредоносных духов во время китайских новогодних экзорцизмов (подробнее см.: Янишина Э.М. Формирование и развитие древнекитайской мифологии. М., 1984).

В соответствии с китайским иероглифом в переводе использовано слово «черт» (они), хотя черти или, вернее, демоны появляются в японской культуре, лишь начиная с хэйанского времени, и, судя по фигурам четверых дэва храма Хорюдзи, существуют в нескольких разновидностях. Здесь точнее будет реконструкция чтения этого иероглифа как моно — «предмет», «вещь», «дух вещи», «создание», «явление», — говоря в целом, все пугающие явления, связанные со сверхобыденным миром.

167

Пунато-но ками — божество границы двух соседствующих пространств. Кунато-но сапэ-но ками — первое слово, как уже говорилось в коммент. 64, означает «место (то), дальше которого нельзя (на) ходить (ку)». Сапэ — преграда. Боги-охранители дорог — входов в деревню — именовались оя-гами, «предки-боги». Выражение это произошло от термина до: содзин, что значит «предки-боги дорог», и, как говорится в НС-С, иероглифический бином «предки-боги» традиционно принято читать как Сапэ-но ками, «боги преграды».

168

Громовики восьми видов — Великий Громовик, Огненный Громовик, Земляной Громовик, Молодой Громовик, Черный Громовик, Горный Громовик, Полевой Громовик, Растреснутый Громовик. Ассоциации этих божеств с частями тела в НС-С толкуются не очень убедительно — вроде того, что поскольку в груди бывает жар (японская идиома, означающая сильное волнение, прилив чувства), то на груди находится Огненный Громовик и т. п. Комментаторы НС-И благоразумно воздерживаются от толкований.

169

Паятама-но во — Бог-Быстрая Яшма. Ёмо-ту-котосака-но во-но микото — Бог-Муж, Избегающий Слов (Деяний) [страны] Ёми. Выплевывать слюну в знак клятвы — по-видимому, было в обычае, поскольку встречается и в других контекстах, например, в сюжете о Ко-но пана-но сакуя-пимэ, а также Уми-сати и Яма-сати.

170

Часть теонимов этого абзаца — см. коммент. 160–161. Опо-ая-ту-пи-но ками ставит в тупик всех комментаторов.

171

Укэмоти-но ками — см. коммент. 136.

172

Все эти разновидности еды неоднократно упоминаются в норито как подношения богам, например: «…всех видов дары поднесу… и мягкий рис, и грубый рис, из того, что в горах живет — с мягкой шерстью, с грубой шерстью… из того, что в Равнинах Синих Морей живет — с плавником широким, с плавником узким…» (Норито. Сэммё. С. 100).

173

Буквальное значение имени Ама-но кума-пито — Человек Небесного Риса. Рис — яп. кума (видоизмененное комэ). Возможно, имеется в виду человек, отвечавший за обрядовое подношение риса богам.

174

Сюжет о рождении еды и злаков — один из наиболее распространенных в разных мифологиях мира (так называемая мифологема Хаинувеле).

175

«Явленная в Мир Зеленая Жизненная Поросль» — переведено по иероглифам, принятое же в текстах периода Нара чтение этого словосочетания — авопитокуса, то есть «зеленая человеческая трава». Это метафорическое наименование людей, здесь — в отличие от богов, потом — как обозначение простого люда по сравнению со знатным человеком, обозначавшимся понятием дерева. Аналогичная метафора наблюдается и в ранней корейской поэзии (см.: Никитина М.И. Древняя корейская поэзия в связи с ритуалом и мифом. М., 1982).

176

Апади — нынешний остров Авадзи в преф. Хёго, где находится храм Изанаки (Идзанаги). О его возведении имеется запись в свитке об императоре Ритю:, о существовании этого храма упоминается и в «Энгисики», что дает основания предположить о давности связи этой местности с культом Идзанаги. Ныне этот храм, как многие синтоистские святилища, связанные с парой Идзанаги-Идзанами, считается храмом счастливого супружества. Само здание нынешнего храма недавнего происхождения, однако рядом с ним растет огромное, более чем четырехсотлетнее дерево кусуноки, обвязанное священной веревкой симэнава — объект поклонения приезжающих сюда специально для этого супружеских пар.

Близ острова Авадзи имеются два крошечных островка со святилищами, оба они претендуют на роль первых зон суши, сотворенных Изанаги и Изанами.

177

В этом фрагменте впервые появляются меч и ожерелье из яшмы, вместе с зеркалом являющиеся священными регалиями японских императоров. По-видимому, этот набор заимствован с материка, поскольку упоминания об аналогичных инсигниях встречаются в Корее и других алтайских культурах. Пять — еще одно священное число, отображающее понятие множества.

Мидура — прическа взрослого мужчины с пробором посередине, пряди волос слева и справа завязаны колечком в пучок.

178

Очевидно, что съедание (жевание, помещение в рот) предмета, принадлежащего партнеру, означает половой акт, что и приводит к рождению детей. Такори-пимэ — Дева Легкий Туман, Тагиту-пимэ — Дева Быстрых Струй, Ити-кисима-пимэ — Дева Острова, [прошедшая обряд] Очищения. Видимо, эти имена имеют отношение к колодцу, вода которого использовалась во время обрядов очищения.

179

Масака-акату-катипаяпи-ама-но осипо-мими-но микото — ядро этого имени составляет слово осипо — «давящий [тяжестью] колос [риса]». Остальные части, вероятно, можно расположить таким образом: Воистину-Я Одержу Победу-Победительный-Стремительный Дух-Небесный-Давящий Колос-Дух-Повелитель. Небесный — ама — свидетельствует о принадлежности персонажа к группе тэнсон — «потомков Неба», то есть той части иммигрантов, к которой принадлежал род, ставший императорским. Осипо-мими-но микото — отец спустившегося на землю с неба Ниниги-но микото, легендарного первопредка императорской семьи.

180

Ама-но попи-но микото — Небесный Повелитель-Дух Риса. Как и предыдущее божество с длинным именем, фигурирует во второй, Нижней части свитка «Эпоха богов», в сюжете о схождении на землю «потомка Неба» (тэнсон).

181

В этом сюжете впервые происхождение тех или иных родов возводится к богам, чем устанавливается связь мифологического прошлого с историческим настоящим, утверждается космологичность и священность структуры становящегося государства на основе генеалогического принципа, восходящего к Эпохе богов.

Помимо того, начиная с этого места и далее встречаются титулы родов. Здесь мы скажем о них особо, чтобы в дальнейшем отсылать читателя к данному комментарию.

В III–VI веках, до начала реформы Тайка, роды распределялись по определенным категориям (кабанэ). Высшими были оми и мура su, за ними следовали более низкие, общим счетом около тридцати. В целом, их можно условно разделить на два типа — знать по происхождению и знать по положению в государстве.

ПЕРВЫЙ ТИП. К первому типу относятся оми, мурази, ними и т. п. Оми — высшая аристократия, имевшая непосредственное отношение к объединению племен в племенной союз Ямато, а также нередко родственная императору через жен. К таким родам относятся, например, Сога, Кадураки (Кадзураги), Вани, Касуга, Абэ и др. Предками оми считается императорский род. Слово оми нередко переводится как «министр», но это не всегда бывает адекватно случаю.

Мурази — роды, возводящие свою генеалогию к богам. Они, таким образом, были более чем могущественными родами, однако с императорским кланом у них были разные предки. Браков с императорской семьей эти роды не заключали, однако часто их представители становились главами селений. Отсюда, возможно этимология этого титула: мура («деревня») + уси («большой, главный человек») или же мура + нуси («хозяин»).

Кими — владетели областей. Роды кими отсчитывали свое происхождение от богов земли, были хранителями мощных религиозных традиций (как, например, владетель Опо-мива).

Вакэ — тоже категория для обозначения могущественных родов, но не столь отчетливо очерченная в памятниках. Предполагается, что они принадлежали к родам племенных вождей до объединения племен.

ВТОРОЙ ТИП. Служилая знать, сформировавшаяся при дворе, в основном, после V века и относящаяся к более низким категориям придворных.

Миятуко (мияцуко) — старейшины принадлежащих двору уделов и деревень, родов-корпорации, в обилии возникших к концу V века.

Атапи (атаи) — местная знать, подчинившаяся центральному двору и часто занимавшая в V–VI веках пост управителя провинции — куни-но миятуко. Так, управителем провинции (страны) Капути (Коти) был Капути-но атапи, в провинции Ямато — Ямато-но атапи и т. д., хотя иногда на пост управителя провинции назначались люди из других родов.

Обито — старейшины провинциальных сельских округов.

К тому же второму типу относятся и те роды, чье название родилось из их профессионального назначения, но стало титулом рода. Таковы роды пуми-пито (фуми-хито, фубито), официальных летописцев, воса (оса), переводчиков, киси (слово корейского происхождения) — должность 14-го ранга в управах королевства Сираки (Силла), сакабито — виночерпиев, ведающих приготовлением рисового вина для подношений богам, вазаоги — шутов, сисипито — людей, ведающих приготовлением рыбы и мяса для трапез императора, паяпито (соврем, хаято) — изначально название племени, жившего на юге Кюсю, впоследствии же стражей дворца, каму-нуси — глава аппарата священнослужителей при каком-либо храме, куни-но миятуко — управителей небольших провинций, чья должность не всегда была определена их происхождением, агата-нуси — не вполне понятная должность начальников небольших областей в провинции, по-видимому, непосредственно находящихся в ведении двора и поставляющих ко двору продовольствие (часто переводится здесь как «распорядители угодий»), иноки — главы местностей небольшого размера (иногда, как явствует из НС, куни-но миятуко за провинности понижались в ранге, и провинция становилась единицей более низкого порядка, с инаки во главе) и многие другие.

СМЕШАННЫЙ ТИП. До реформ Тайка, в V–VI веках возникли и смешанные случаи, например, встречающееся в тексте общее название оми-мурази или, что еще чаще, Великие оми (опо-оми) и Великие мурази (опо-мурази). Имеется в виду особенно авторитетная при дворе старая аристократия. К опо-оми относились роды Кадураки, Пэгури, Косэ, Сога; к опо-мурази, по большей части составляющим аристократию областей Кавати (Капати) и Сэтцу, относились прежде всего роды Моно-но бэ (Мононобэ) и Опо-томо, образовавшие дворцовую гвардию.

Томо-но миятуко чаще всего бывали главами учрежденных родов-корпораций (бэ), занимавшихся разными ремеслами, производствами и профессиями.

После реформ Тайка система родов была реорганизована. В 815 г. было составлено уложение «Синсэн сёдзироку», «Новое уложение семей иродов». Деление родов на «божественные» и «человеческие» по происхождению устанавливало социальную иерархию, структуру которой после реформ Тайка стало определять государство. Обычно все комментаторы НС (и К), говоря о том или ином персонаже времен эпохи людей, ссылаются на это «Уложение» (см. о нем подробнее: Мещеряков А.Н. Древняя Япония: буддизм и синтоизм. М., 1987. С. 45–52).

182

Ама-ту-пиконэ-но микото — Господин-Сын Небесного Солнца.

183

Икуту-пико-но микото — Живой Господин-Сын Небесного Солнца. (Живой — ику, то есть «действующий», «деятельный», носитель жизненной энергии).

184

Кумано-но кусупи-но микото — есть толкование, что это божество храма Кумано в Идумо (Идзумо). Кусупи означает «чудесная» (таинственная, мистическая) душа. Однако справедливой представляется критика этой трактовки слова кумано. В НС-С говорится, что здесь кумано, как и во многих других случаях, означает «священный рис», употребляемый в подношениях богам. Кумано, как топоним, встречается не только в Идзумо, это название местности и в районе Кинки, где, в основном, разворачивается действие свитка «Эпохи богов».

185

Дева Острова в Открытом Море. В основном тексте она именуется Ити-кисима-пимэ (см. коммент. 178).

186

Масака-акату-кати-паяпи-ама-но осипо-нэ-но микото — это имя практически совпадает с теонимом, данном в основном тексте (см. коммент. 179), разница состоит в том, что в первом случае употреблено слово мими — священный «дух», «душа», во втором же нэ — «сын».

187

Господин-Душа Давящего [Тяжестью] Рисового Колоса.

188

Это имя не вполне понятно. В «Когосюи» оно именуется Куси-акару-тама, то есть Чудесно Сверкающая Яшма («яшма» — тома — может означать и «душа»), в средневековых комментариях к «Когосюи» разъясняется, что это божество — предок яшмоделов Идзумо. Здесь же вместо куси («чудесный») стоит па — толи «крыло птицы», то ли еще что-то.

189

Вероятно, это храм на острове Окицусима, относящийся к нынешней преф. Фукуока и расположенный на морских путях, по которым во времена Дзёмон, Яёи, а также в курганный период японской истории происходило сообщение с Корейским п-вом.

190

По мнению комментаторов НС-С, съедание (жевание, помещение в рот) предмета, принадлежащего партнеру, делает клятву с выплевыванием слюны более крепкой. Однако мы придерживаемся другого мнения (см. коммент. 178). Топонимы данного фрагмента уже объяснялись выше. Здесь к их именам в начале добавлен титул мико — «священное дитя».

191

Пи-но паяпи-но ками — этот теоним встречался выше, в разделе <5.6>, однако там он был рожден в числе богов грома и грозы и его имя объяснялось как Душа Быстрого Огня (см. коммент. 144). Здесь же, при сходном значении частей имени, он выступает как божество с иной функцией и ведает быстрым высушиванием сжатого риса.

192

Все, что совершает Сусаново в основном тексте и его вариантах, зафиксировано в молитвословиях норито, собранных в «Уложениях годов Энги», где такого рода поступки квалифицируются как «небесные прегрешения» и «земные прегрешения». В норито Великого изгнания грехов в последний день месяца Минадзуки говорится, что эти прегрешения были определены богами-первопредками императорского рода, то есть Аматэрасу и Таками-мусупи. Прегрешения небесные — разрушение межей засыпка канав, разрушение желобов для орошения, повторный посев, вбивание кольев сдирание заживо шкур, сдирание шкур сзади к переду, испражнения в неустановленном месте (см.: Норито. Сэммё. С. 110, 217–221).

В аналогичном сюжете К, после того как Сусаново бросает внутрь ободранного задом наперед пегого жеребенка, следует текст: «Тут небесные ткачихи, увидев это, укололи себя челноками в тайные места и умерли» (К94-T. 1. С. 55).

193

Омопиканэ-но ками — Бог, Сочетающий [Множество] Мыслей. Согласно К и нижеследующим версиям НС, сын Таками-мусупи. Фигурирует также в мифе о схождении на землю Небесного внука.

194

«Долго Поющие Птицы» — петухи, чья связь с солярным божеством провозглашена в мифах чуть ли не всех народов мира.

195

Токоё — Вечная страна, мир вечности, где нет ни горя, ни старости, ни смерти, и откуда можно доставить блага в здешний мир. Возможно, что идея Токоё сформировалась под влиянием китайской утопии Персикового Источника.

196

Татикараво — Муж-Сильная Рука.

197

Ама-но коянэ-но микото — Повелитель Маленькой Крыши Неба, как интерпретируется это имя в НС-С, этот бог слушал в малом помещении [дворца?] мифы и передавал их. Накатоми — род жрецов, возглашавших молитвы норито и тексты экзорцизмов и занимавших ключевое положение в государстве.

198

Путотама-но микото — Повелитель Священной Души, божество клана Ими-бэ (Имибэ), священников, занимавшихся отправлением обрядов при дворе.

199

Зеркало — душа богини Аматэрасу и одна из трех священных императорских регалий. Почитается как синтай («тело божества»). Ята (или ата) — старинная мера длины, возможно, соответствовавшая расстоянию между вытянутыми большим и средним пальцами. Здесь же ята снова означает «неизмеримо огромный».

200

Ама-но узумэ-но микото — Небесная Повелительница Головных Украшений. Выступает как шаманка-жрица. Копье из скрученного камыша служит для изгнания алых духов, ветки вечнозеленого дерева сакаки и плющ пикагэ считаются вместилищем божества. Шнурки из плюща использовались для подвязывания рукавов одежд во время отправления ритуалов, чтобы одежда не соприкасалась с предметами.

Разжигание костров — особая часть обряда, и позже, во времена Хэйан, церемония разжигания костров (ниваби, «костры во дворе») открывала начало ритуала «увеселения богов» (каму-асоби) (см. также: Ермакова Л.М. Речи богов и песни людей. М., 1995. С. 137–148).

Топание богини Амэ-но узумэ по перевернутой бочке, по-видимому, магический акт, имеющий целью с помощью громких звуков вернуть божеству Солнца жизненную силу.

Род Сарумэ-но кими поставлял ко двору женщин, исполняющих обрядовые танцы во время придворных ритуалов.

201

Речь идет об очень толстой плетеной веревке, концы которой не обрезаются, а свисают неровно.

202

Лишение волос и ногтей часто трактуется в мифоведении как замещение ритуального убийства государя.

203

Вака-пирумэ-но микото — Юная Богиня Солнца. В этом имени явно выражено противопоставление Опо-пиру-мэмути, Великой Богине-Душе Солнца. В «Сяку нихонги», самых ранних средневековых комментариях к НС, составленных в конце периода Камакура, эта богиня трактуется как дочь или младшая сестра Аматэрасу.

204

Пи-но кума-но ками — Бог Угла Солнца. Это божество в настоящее время считается пребывающим в храме Пи-но кума (соврем. Хи-но кума) в г. Вакаяма. На храмовой территории расположены два храма — восточный и западный, что соответствует восходу и заходу солнца.

205

Еще один вариант имени (титула) божества солярного культа, что может свидетельствовать о разных мифологических традициях.

206

Яматути — Душа Горы. По мнению комментаторов НС-С, одна из разновидностей духов дерева.

207

Тамакуси — ветки вечнозеленого дерева сакаки с навязанными на них полосками белой бумаги.

208

Нотути — Душа Поля. Нынешнее название растения сусуки — камыш обана.

209

Названия двух первых полей — Небесное Спокойное Поле, Небесное Ровное Поле, третье же — то ли Поле при Небесной Деревне, то ли это общее название двух первых — Объединенное Поле при Небесной Деревне.

210

Ама-но купи-да, Ама-но капаёри-да, Ама-но кутито-да — Небесное Поле с Пнями, Небесное Поле у Реки, Небесное Поле с Быстрым Входом (последнее неясно, возможно, имеется в виду, что сток воды с поля быстро загрязняется).

211

Куси — заостренный кол. Втыкание его в чужое поле осенью, когда идет уборка урожая, вероятно, означает притязание на чужую собственность. Пустить в чужое поле коня означало порчу — и в магическом, и в конкретно-материальном смысле.

212

«Срединная Страна Тростниковых Равнин» — Ямато (Япония).

213

Традиционное толкование этих двух имен — Дух (яп. mu), Гладящий (наду) Ноги (аси), и Дух, Гладящий Руки (тэ), поскольку выше говорится, что старики ласкали (гладили) девушку. Однако более вероятным представляется интерпретация комментаторов НС-С: Дух (тути, дути). Лишенный (на) Ног (аси), и Дух, Лишенный Рук (тэ), так как речь идет о двух божествах водной стихии, божествах устья реки, имеющих, по всей вероятности, териоморфные признаки.

214

Куси-инада-пимэ — Дева-Поле Священного Риса, возможно, жрица, приносимая в жертву божеству риса. Поскольку ниже Сусаново превращает ее в гребень, некоторые комментаторы толкуют слово куси не как «священный», а как «гребень».

215

Ямата-но вороти — Великий Змей Восьми Развилок, то есть его тело разветвляется на восемь частей. Японские комментаторы предполагают, что ежегодно во время обрядов урожая ему приносилась в жертву девушка, поэтому это божество плодородия постепенно стало приобретать зловещие черты.

216

Кусанаги-но туруги — легендарный меч, название которого породило множество объяснений. Традиционное — Меч (туруги). Косящий (наги) Траву (куса). Более новое, разделяемое сейчас большинством ученых, — Меч, [добытый из] Зловонного (куса) Змея (наги — «длинный», что в древние времена, возможно было эвфемистическим наименованием змей).

Новейшее объяснение, выдвинутое одним из патриархов японского мифоведения проф. Мацумаэ Такэси и вызывающее сомнения у ряда других — Меч, Усмиряющий (наги) Народ (куса; как известно из текстов, народ Поднебесной метафорически именовался авопитокуса — «зеленая человеческая трава»).

Добывание меча из тела чудовища — широко распространенный фольклорно-мифологический мотив.

Меч входит в число трех императорских регалий (тот же набор характерен для правителей алтайского ареала).

В следующем абзаце в приписке средневековых копиистов говорится, что первоначальное имя меча — Ама-но муракумо-но туруги, что значит Меч Множества Небесных Облаков.

Этот же меч потом фигурирует в эпизоде, связанном с богатырскими деяниями Ямато-такэру (см. седьмой свиток, раздел [7]).

217

Песня приводится в К. По-видимому, она достаточно древняя — считается, что она имела хождение еще в период Асука, и наличие в ней троекратного повтора в самом деле свидетельствует о ее давности. Судя по содержанию, это — одна из песен свадебного обряда, восхваляющая новое жилище новобрачных. В средневековых поэтиках она считается первым образцом поэзии пятистиший, а Сусаново, соответственно, первым поэтом-творцом.

В этой песне использован один из классических приемов традиционной японской лирики, так называемое макура-котоба, «изголовье-слово». Это слово или, чаще, словосочетание, представляет собой постоянный эпитет или эпитетальный оборот. Топоним Идумо (Идзумо) предполагает использование оборота «где восемь облаков встают». Макура-котоба неоднократно встречается и в других песнях НС.

218

Опо-анамути-но ками — Великий Бог, Тело-Дух (яп. му-ти) Земли (ана), толкуют комментаторы НС-С.

219

Суса-но яту-мими — по-видимому, означает Восьмеричный (яту) Дух (мими) [местности] Суса.

220

В этих именах первую часть, видимо, можно толковать как топоним — гора Ю (или Юпи) в местности Суга. Нуси — «хозяин». Часть мина (или, во втором случае, на), быть может, означает «имя». Словом, все три имени до конца не проясняются, но примерно могут быть переведены как: 1) Хозяин Горы Юяма в Суга, по Имени Повелитель Восьми Островов — Юноша, Наваливающий [Горой] Рис; 2) Юноша, Легко [одолевающий] Склоны (или Юноша Светлого Риса) из Суга, Повелитель-Рука Восьми Островов; 3) Хозяин Горы Юяма в Суга, по Имени Хозяин Восьми Островов — Юноша, Наваливающий [Горой] Рис.

221

Опо-куни-нуси-но ками — Великий Бог-Хозяин Страны. В К этому божеству придается еще пять имен.

222

Аги-но куни — западная область нынешней преф. Хиросима, река же не идентифицируется.

223

По поводу возможных этимологий имен этого абзаца см. коммент. 213 и 219.

224

Папури — средний священнический чин.

225

Во многих храмах меч почитается как синтай («тело божества»). В храме же Атута (соврем. Ацута), в соответствии с традицией, почитается тот самый легендарный Кусанаги-но ту руги. Сам храм расположен в одном из районов нынешнего г. Нагоя, некогда эта территория относилась к провинции Вопари (Овари).

226

Вороти-но арамаса — Грозное (ара) Лезвие (маса), [поражающее] Великого Змея (вороти).

227

Имеется в виду храм Исо-но ками-дзиндзя, посвященный божествам рода Мононобэ, расположенный в нынешней преф. Нара, в г. Тэнри. В этом храме издавна находился придворный арсенал.

228

В этом варианте имя девушки означает, по-видимому, Дева Священного Риса, Трогающего Чудесные Волосы. Маками-пуру — «соприкасаться с чудесными волосами», — эпитетальный оборот к слову куси, «гребень». Одновременно куси значит «священный», «волшебный».

229

Вороти-но карасапи — кара — «корейский», слово сапи комментаторы НС-С сближают с корейским sap — «мотыга, заступ». По-видимому, имеется в виду меч с небольшим лезвием, вроде кинжала, по длине похожий на сельскохозяйственное орудие.

230

Итакэру-но ками — Бог Многих (и — «пять десятков», магическое множество) Доблестей (такэру).

231

Сираки — одно из древних государств на территории Корейского п-ва. Его корейское название — Силла, по-японски два иероглифа, передающие название страны, читаются сходным образом — Сира. Конечное к и означает «замок, крепость», то есть «крепость Силла». Также обозначается понятие крепости и на языке древнекорейского государства Пэкче (яп. Кудара), так что, возможно, слово Сираки заимствовано из обихода Пэкче. Сосимори, по-видимому. Сеул.

В последующих свитках, относящихся к более позднему времени, это государство будет в переводе именоваться по-корейски Силла, по-корейски же будут называться и другие древнекорейские королевства и местности, а также персонажи корейского происхождения.

232

Ама-но папакири-но туруги — Небесный Меч, Рассекающий (кири) Змея (папа). Слово папа — видоизмененное папэ (хаэ) — «муха», в ряде диалектов означает «змея». Вероятно, что имеется в виду и возможность рассечь этим мечом даже такое небольшое насекомое, как муха.

233

«Страна Кара» — здесь одно из государств Корейского п-ва.

234

Исавоси-но ками — Бог Благих Деяний. Ки-но куни — часть к и в этом топониме в древних памятниках иногда записывается иероглифом «дерево». В нынешней преф. Вакаяма (прежнее Ки) сейчас находится храм Итакисо-дзиндзя, в одном из его строений собраны огромные диковинные стволы деревьев мощных и причудливых форм, некоторые — полые внутри и образуют что-то вроде тоннеля, или низкой арки. Через нее можно пройти, лишь согнувшись вдвое, скорее, проползти, зато прошедшему, согласно объявлению храмовых служб, предуготованы разные блага. В К по функциям и контексту богу Итакэру-но микото соответствует бог Ки-но куни-но опо-я-бико, Парень Большого Дома Страны Ки. Бог, восславляемый в храме Итакисо, носит имя Опо-я-бико-но микото.

235

«Плавающее сокровище» — имеются в виду корабли.

236

По-видимому, речь идет о деревянных гробах.

237

Опо-яту-пимэ-но микото — Повелительница Дева Большого Дома. Это имя несомненно представляет собой женский вариант имени Опо-я-бико. В районе Удамори г. Вакаяма находится храм этой богини, связанный с культом деревьев.

238

Тумату-пимэ-но микото — имя, не вполне понятное. Предполагается, что оно может значить «рог» (как сырье). В том же г. Вакаяма есть храм этой богини, тоже считающейся божеством-охранителем деревьев.

239

Куманари-но такэ — слово куманари, по мысли комментаторов HС-С, древнекорейскоrо происхождения, нари — «залив, где река впадает в море», или просто «река», и Куманари — корейский топоним. Такой топоним встречается и позже, в свитке об императоре Ю:ряку.

240

Опо-куни-нуси-но ками — см. коммент. 221.

Опо-моно-нуси-но ками — Великий Бог-Хозяин Духов, обряды в честь этого божества проводятся в храме Оо-мива преф. Нара, где он выступает под именем Оо-моно-нуси-куси-микатама-но микото. Не исключено, что божество Оо-мива было некогда очень важным, если не главным, божеством на территории Кинки (нынешние округи Киото, Осака, преф. Нара, Миэ, Хёго, Сига, Вакаяма) — об этом говорит, в частности, его имя — «хозяин духов». Облик его был териоморфным, что явствует из распространенной легенды о браке этого божества с Ямато-тотопи-момосо-бимэ-но микото (см. свиток пятый, раздел [3]).

Опо-куни-тукури-но опо-анамути-но микото — Великий Господин, Сотворивший Страну, Тело-Дух Великой Земли (см. также коммент. 218).

Аси-парасиково — Доблестный Муж Тростниковой Равнины. Яти-поко-но ками — Бог Десяти Тысяч Копий, в К бог с этим именем — герой эпизода, рассказывающего о сватовстве героя к Нунакава-химэ.

Опо-кунитама-но ками — Великий Бог-Душа Страны, в К он принадлежит к генеалогической линии бога урожая, Оо-митоси-но ками, и сам связан с обрядами урожая риса.

Утуси-кунитама-но ками — Бог-Душа Явленной Страны. Согласно К, это имя он получил от Сусаново. Возможно, что бог, сотворивший страну, имелся в нескольких мифологических традициях, и все они были объединены в К и НС в образе Опо-куни-нуси-но ками (в К94—T. 1 это имя читается на современный лад — Оокунинуси).

241

Сукуна-бикона-но микото — Господин Малый Парнишка, по-видимому, сопоставляется с Опо-анамути по принципу большой-малый, старший-следующий. Японский мифолог и историк, знаток истории буддийских и синтоистских храмов Окада Сэйдзи усматривает параллелизм даже в именах этих двух богов — Опо-ана и Суку-[а]на, однако эта гипотеза вызывает сомнение у его коллег.

242

Таких душ у богов по меньшей мере четыре — ниги-ми-тама (или ники-ми-тама), «мягкая душа», приносящая людям умиротворение и блага, ара-ми-тама, приносящая зло и вред, упоминаемые здесь саки-ми-тами, «счастливая душа», и куси-ми-тама, «чудесная душа». Две последние тоже, разумеется, относятся к благим разновидностям души (тома, тамасии). Здесь это отдельное функционирование души связано, как полагают комментаторы НС-С, с необходимостью этиологического пояснения к происхождению культа холма Миморо и горы Мива, где почитается Опо-моно-нуси-но ками.

243

Пимэ-татара-исузу-пимэ-но микото — супруга первоимператора Дзимму-тэнно. Здесь она называется дочерью бога Опо-мива, ниже — дочерью бога Котосиро-нуси-но ками. По-видимому, важно было удостоверить в записи ее божественное, чудесное рождение. Имя ее может быть истолковано по значению иероглифов, и тогда получится что-то вроде «госпожа-дева пятидесяти колокольчиков, дева, наступающая ногой на мешок, испускающий воздух». По этимологии японских слов ее имени она — «дева, испугавшаяся стрелы, пущенной в ее тайное место».

244

Кото-сиронуси-но ками — обычно интерпретируется как Бог-Хозяин Заменителя Деяний, то есть хозяин слов, замещающих действие.

245

Кума, по-видимому, имеет значение «огромный». Вани традиционно толковалось как «крокодил», впоследствии, когда возобладала рационалистическая тенденция и было указано, что у японских берегов крокодилы не водятся, вани стало пониматься как мифологическое морское чудище вообще. Сейчас большинство склоняется к тому, чтобы видеть в вами просто большую акулу (яп. сама).

246

Мисима-но мизокупи-пимэ — Дева из Мисима, [рожденная от] Шеста, [приплывшего по] Канавке [для отвода] Воды.

247

Тама-куси-пимэ — Дева Яшмового Гребня. Куси («гребень») может быть понято и как «шест» или «палка», на которую что-либо нанизывается или насаживается. Подобно Мисима-но мизокупи-пимэ и Пимэ-татара-исузу-пимэ-но микото эта героиня рождена тем же чудесным образом. Все эти разновидности рождения сводятся, по-видимому, к общему с корейским ареалом мотиву «стрелы, приплывающей по воде».

248

Имеется в виду государь Дзимму (см. третий свиток).

249

Масака-акату-катипаяпи-ама-но осипомими-но микото — старший сын, рожденный по обету Сусаново из яшмы, принадлежащей Аматэрасу (см. также коммент. 179). Сын этого божества — спустившийся с неба на землю Ниниги-но микото, главный герой мифологического сюжета о схождении на землю племени Потомков Неба (яп. тэнсон).

250

Такупата-тиди-пимэ — имя труднопереводимое. Таку — старое название бумажного дерева, кора которого использовалась для изготовления тканей, пата — ткацкий станок, тиди — тысячи и тысячи, то есть много. Поэтому имя это значит примерно Дева Многих [Тканей, изготовленных из] Бумажного дерева [на] Станке.

251

Аматупико-пико-пико-по-но ниниги-но микото — Сын Неба, Юноша Колос [Риса] Пышный-Пышный, Муж. Часть имени, переведенная здесь как «муж», — ги в слове ниниги, — записывается иероглифом «пест для толчения риса», хотя, видимо, это то же самое окончание ги (ки), что и в имени Изанаки, означающее мужской род.

В данном фрагменте текста, представляющем собой основное повествование НС, Ниниги-но микото отправлен на землю по приказу Таками-мимусупи-но микото. В вариантах, следующих за основным повествованием, его отправляет Аматэрасу-опо-ками, которой он приходится внуком, и самолично вручает ему императорские регалии. Ряд японских ученых (см., в частности: Уэяма Сюмпзй. Камигами-но тайкэй [Система японских богов]. Токио, 1975) разделяют предположение, что это развитие основного сюжета связано с желанием дать мифологическое обоснование казусу наследования: императрица Дзито: передала престол своему внуку, императору Момму, при котором продолжалась работа по составлению обеих летописей.

Ниже это же имя имеет вид Аматупико-по-но ниниги-но микото, еще этот бог именуется Аматупико-нэ по-но ниниги-нэ-но микото.

252

Ама-но попи-но микото — бог, родившийся от Изанаки из яшмы Аматэрасу (см. также коммент. 180).

253

Опо-сэпи-микума-но уси и Такэ-микума-но уси — значение этих имен неясно.

254

«Небесный Олений Лук» — лук, из которого хорошо охотиться на оленей. «Небесная Крылатая Стрела» — перевод «крылатая» отчасти оправдан тем, что это слово (яп. папа) записано дважды повторенным иероглифом «крыло», однако по мнению комментаторов НС-С, папа на древнеяпонском языке означало «большая змея», поэтому папая означает «стрела, разящая больших змей».

255

Ситадэру-пимэ, дочь Утуси-куни-тама — Дева, Нижний [Мир] Освещающая. Утуси-куни-тама — Душа Явленной Страны — одно из имен Опо-куни-нуси-но ками. Така-пимэ — поскольку ниже говорится, что она — младшая сестра Адисуки-така-пиконэ, то происхождение ее имени — Высокая Дева — делается понятным. И она, и ее старший брат — божества грома. Вака-куни-тама — происхождение этого имени, по-видимому, связано с одним из имен ее отца: Опо-кунитама-но ками — Великий Бог-Душа Страны, отсюда она — Молодая Душа Страны.

256

Ама-но сагумэ — Небесная Ищущая Дева. Предполагается, что это каверзное божество, срывающее планы и действия людей, любящее сыграть с ними дурную шутку.

257

Возможно, что он спал после завершения ритуала вкушения первого урожая, то есть священной совместной трапезы с богами. Совершение же этого обряда означает своевольное присвоение себе функций правителя, за что и воспоследовало наказание, как считают комментаторы, придерживающиеся эвгемеристической интерпретации данного фрагмента.

258

Ама-ту-куни-тама — Душа Небесной Страны, то есть Опо-куни-нуси-но ками.

259

Этот эпизод с птицами и их ролями в похоронном обряде не вполне ясен и в плане конкретных этнографических реалий, и в функциональном отношении. Стоит предположить разве, что птицы, в старых японских верованиях осуществлявшие связь людей с миром умерших предков, должны были перенести душу умершего в иной мир.

260

Адисуки-така-пиконэ-но ками — Бог Высокий Юноша Прекрасный Лемех. Это — бог грозы и грома. Возможно, что лемех, как его атрибут, ассоциируется с клинком, лезвием меча, атрибутом бога-громовика.

261

Путунуси-но ками, сын Ипа-туту-но во и Ипа-туту-но мэ, детей Ипасаку и Нэсаку-но ками — см., соответственно, коммент. 142, 146 и 147.

262

См. коммент. 143.

263

Иту-но во-пасири-но ками — Доблестный Муж, Бог Бега. Бог грозы и грома.

264

См. коммент. 144.

265

См. коммент. 145.

266

Инасэ — «нет или да», паги — «ноги».

267

Восьмислойную изгородь строит и Сусаново для Инада. Существует мнение, что такова была особенность местных построек. Эта ограда отграничивает священное место, обитель божества — яп. химороги, др. — яп. пимороки.

268

«Широкое Копье» — не оружие, а ритуальный предмет, во время обрядов служивший магическим орудием и знаком верховной религиозной власти.

269

Упоминание бога звезды встречается в ранних памятниках чрезвычайно редко. Какасэво — не очень понятное имя, один из вариантов его толкования — Муж, Блистающий Старший Брат.

270

Такэ-патути-но микото — Доблестный Господин — Дух Одеяний.

271

Это покрывало имеет множество объяснений, одна из главных связанных с ним гипотез — что эта запеленутость означает новое рождение, возникновение в новом качестве.

272

Пимука или, в более современном прочтении, Химука, Хюга, — современная преф. Миядзаки на острове Кюсю. Однако многие из современных японских исследователей, например, историк и религиовед Окада Сэйдзи в работе «Кодзики-Нихон сёки-но надзо» [«Загадки К и НС»], полагают, что все эти топонимы — корейского происхождения, как и сам миф о схождении тэнсон, а топоним Кусипуру (и его разновидности в синхронных текстах) соотносится непосредственно с Сеулом (Соуру, Сопуру).

Со — название местности на юге Кюсю, вместе с топонимом Кума образует слово Кумасо — название местности и ее обитателей, которых двор Ямато подчиняет себе силой (см., в частности, свиток седьмой).

273

Котокату-куникату-нагаса — Длинный, Особо Побеждающий, В Стране Побеждающий. «Длинный» иногда толкуется как длинный колос риса.

274

Каситу-пимэ — Дева-[Дочь главы местности] Каси. Каму-атату-пимэ: каму — имеющая отношение к божественному началу, то есть жрица, отсюда перевод имени — Божественная Дева из Ата. Ко-но пана-но сакуя-пимэ — Дева Цветения Цветов на Деревьях. Комментаторы НС-С полагают, что речь идет о цветущей сакуре, по цветению которой гадали о предстоящем урожае риса.

275

Опо-яматуми-но ками — Великое Божество Гор. Здесь явно божество женского пола. Раньше (см. первый свиток, раздел <5.6>) пол богов гор не указывался. Далее, во второй версии этого сюжета, Опо-яматуми-но ками прямо называется отцом Ко-но пана-но сакуя-пимэ, а не матерью.

276

По-но сусори-но микото — Господин, Сошедший из Полыхающего Огня. Хаято (др. — яп. паяпито) — племя, жившее на юге Кюсю и, видимо, отличавшееся по языку, облику и культуре от племени Ямато. Ряд исследователей традиционно связывают это племя с австронезийским потоком переселенцев, но есть и противники этой теории.

277

Пико-поподэми-но микото — одно из имен императора Дзимму (см. третий свиток), Юноша, Господин Выходящий Огонь. Японское по («огонь») может быть понято и как «колос».

278

По-но акари-но микото — Господин Огненного Света, или же Света Рисового Колоса (яп. по).

279

Омопиканэ-но ками — см. коммент. 193.

280

По мнению Цутихаси Ютака, наиболее авторитетного ныне исследователя древнейшего песенного пласта японской поэзии, эта песня представляет собой переработанный вариант фольклорной песни, приведенной в аналогичном сюжете К. Там она организована в группы по 5–7 слогов, здесь же чередование нерегулярно, что Цутихаси объясняет тем, что песня в К была предназначена для амебейного поочередного распевания двумя полухориями, в НС же она адаптирована для исполнения одним солистом (Цутихаси Ютака. Кодай каё дзэнтю: сяку [Полный комментарий к древним песням]. Токио, 1976).

Соотношение песни с мифологическим сюжетом в К и НС — постоянный предмет размышлений фольклористов и филологов; очевидно, что в ряде случаев связи между ними нет или почти нет, и остается строить лишь гипотезы, почему составители НС вставили именно эту песню в данный сюжет. Иногда песня, как своего рода родовая метка, служит характерным атрибутом племени или клана; в других случаях песня, в которой рассказывается о каком-либо герое, приписывается самому этому герою или его окружению. Существуют и более сложные и хитроумные ассоциативные возможности.

281

В этой песне оборот амасакару («что вдали от Неба») представляет собой макура-котоба, то есть постоянный эпитетальный оборот к слову «селение» (см. также коммент. 217).

282

Сельские напевы, по-видимому, один из жанров фольклорных песен, соотносящийся с различением песен центральной провинции страны, Ямато, и периферийных территорий. Обе песни, представленные здесь как образцы жанра, явно не имеют отношения к Ади-суки-така-пиконэ. Вторая, по толкованию Цутихаси Ютака, представляет собой приглашение девушек на обрядовое пение (утагаки). Сравнение же девушек с ячеистой сетью рождено, по его мнению, спецификой деятельности племени, от которого исходит песня и которое занималось промыслами, связанными с морем.

С точки зрения комментаторов НС-С, существующих оснований недостаточно, чтобы возводить слова песни к определенному роду, да и сам термин «сельские напевы» означает не поэтический склад песни, а ее музыкальную, ладово-мелодическую основу. Эта точка зрения представляется вполне убедительной, к этому стоит добавить лишь, что и музыкальный тип исполнения, наравне со словами, может служить индивидуальным признаком определенной группы населения.

В принципе, объясняя сложность восстановления связей между песней и нарративом, Цутихаси приводит следующую схему поэтапного функционирования песни в период раннего государства Ямато: 1) единичная фольклорная песня; 2) она же как часть возникшего сюжетного нарратива; 3) та же песня как одно из произведений, принятых к исполнению во время обрядов при дворе, то есть отобранное Музыкальной Палатой, образованной при японском дворе по принципу китайской Юэ фу; 4) песня в составе К или НС.

283

Ёроду-пата-тоёакиту-пимэ-но микото — Госпожа Дева Множества Стрекоз Мириад Ткацких Станков. Так, без особых объяснений, предлагают понимать это имя японские комментаторы. Иероглифы, которыми записана часть тоёакиду(«множество стрекоз»), означают «обильная осень», но и это не очень проясняет смысл имени.

Вообще старояпонское слово «стрекоза» (акиду) представляет собой загадку в японском мифопоэтическом мире: Япония как Обильный Стрекозиный Остров или Остров Обилия Стрекоз (тоё-акиду-сима) упоминается и далее в НС, и в ряде песен древнейшей поэтической антологии «Манъё:сю:», но трудно утверждать наверняка, существовала ли эта метафора издавна или оказалась результатом переосмысления какого-нибудь древнеяпонского омонимического оборота или даже магической формулы, принадлежащей иноязычному племени (см. также свиток третий, раздел [8], коммент. 762 и коммент. 855).

284

Масака-акату-катипаяпи-ама-но осипомими-но микото — см. коммент. 249, а также коммент. 179.

Впредь, в ряде случаев, если имя или реалия встречаются не в первый раз, мы не всегда будем давать отсылку к исходному комментарию, полагаясь на память читателя.

285

Здесь впервые упоминаются вместе три императорские регалии, по функции сходные с русскими скипетром и державой. Зеркало и меч в этом качестве встречаются и в корейской истории, магатама — ожерелье с нанизанной яшмой в виде изогнутых запятых, возможно, местная реалия. Ясака означает, как и ята, «восемь (я) мер длины» (та, сака). Та толкуется как расстояние между большим и средним пальцами, около 18 см, сака — одна десятая часть старинной меры длины тувэ (соврем. цуэ), то есть около 30 см.

Комментаторы НС-С полагают, что это то самое ожерелье, о котором говорится в первом свитке, раздел <6.2>, то есть ожерелье восьми мер длиной, поднесенное богу Сусаново божеством Па-акару-тама. Ожерелье же, с помощью которого Сусаново и Аматэрасу-опо-ками рождали детей по обету, не имеет отношения к данному сюжету.

286

Тимата-но ками — Бог Тысячи Развилок [дорог], бог-предок, охраняющий дорогу к селенью от злых духов.

287

Сарута-пико-но опо-ками — бог-охранитель дороги, преграждающий путь злым духам, несущим бедствия. Имя его — Великий Бог, Юноша Обезьяньего Поля. Возможно, что обезьяна считалась одним из животных-посланцев божества Солнца.

288

Ама-ту-микапоси — Грозная Звезда Неба, злое божество. Ама-но какасэво — см. коммент. 269.

289

Ипапи-но ками — Бог, [обряды которому совершает жрец, прошедший] Очищение. Речь идет о божестве, которое справляется со злым астральным божеством.

290

Этот фрагмент текста воспроизводит один из главных японских мифов — миф об «уступке страны» (куни-юдзури). Историческая реконструкция этого мифа состоит в том, что верховный вождь племени или союза племен, населявших Идзумо, без боя уступил власть верховному правителю Ямато, согласился на включение Идзумо в состав государства Ямато, оставив себе лишь религиозные полномочия.

Любопытно, что и теперь, спустя полторы с лишним тысячи лет после описываемых мифологических событий, некоторые обитатели Идзумо (преимущественно старшего поколения) ощущают себя в каком-то смысле отдельной от остальной Японии культурно-исторической общностью, а один немолодой служитель Храма Идзумо-тайся даже сказал автору этих строк: «Не верьте ничему, что написано про Идзумо в „Кодзики“ и „Нихон сёки“. Это все выдумки двора Ямато. Правда содержится только в „Идзумо-фудоки“». («Идзумо-фудоки» — «Описание нравов и земель провинции Идзумо», — один из ранних жанров японской словесности, предполагается, что он составлен на основе местных преданий и содержит также общекраеведческие данные. См.: Идзумо-фудоки / Пер., предисл. и коммент. К.А. Попова. М., 1966).

291

Ама-но писуми-но мия — Небесный Дворец Солнечного Угла. Имеется в виду, что для Опо-ана-мути-но ками будет построен такой же по масштабам дворец, равноценный находящемуся на небе, то есть не меньше, чем у нового властителя (или у его верховного божества).

292

Ама-но попи-но микото — бог, рожденный Сусаново вторым по счету при жевании яшмового ожерелья Аматэрасу (см. также коммент. 180). К этому фрагменту НС, по-видимому, восходит утверждение священнослужителя храма Идзумо, г-на Сэнгэ Кадзухико, высказанное автору в частной беседе, что изначально верховным божеством Идзумо был Ама-но попи.

Интересно, что со времен древности при храме Идзумо служили два священнических рода, Сэнгэ и Китадзима, совершая обряды поочередно. Однако приблизительно в XIV в. между ними произошла распря по поводу наследования чина при храме, и с тех пор эти два рода совершенно прервали отношения. Службы по-прежнему совершаются по очереди в установленном порядке, но представители рода вот уже шесть веков не разговаривают друг с другом, прихрамовая территория четко делится на две разные части, и посетителя, зарубежного японоведа, получившего рекомендательное письмо к священнослужителю из одного рода, настоятельно просят даже близко не подходить к усадьбе другого.

293

«Высокое Торжище Неба» (ама-но такэти). Слово такэти можно перевести как «торжище», «рынок», то есть то место, где совершались акты товарообмена. Такое же место по аналогии помещается и на небо.

294

Мипоту-пимэ — Дева Волшебного Колоса.

295

Имя достоверно не толкуется.

296

Имя достоверно не толкуется.

297

Ама-но мэ-питоту-но ками — Небесный Одноглазый Бог. Комментаторы НС-С предполагают, что его одноглазость связана с быстрым и кратким поглядыванием «одним глазом» в кузнечный котел.

298

Ама-но пиваси-но ками — его имя упоминается и в первом свитке, в мифе о сокрытии Аматэрасу-опо-ками в Небесной пещере. Значение его неясно.

299

Куси-акару-тама-но ками — Бог Чудесной Ясной Яшмы. В «Когосюи» говорится: «Куси-акару-тама-но микото — предок мастеров яшмы в Идзумо».

300

Речь идет об обрядах, адресованных Опо-ана-мути, которые отныне надо было назначать в соответствии с «грузным гаданием» (путомани); о последнем см. коммент. 125.

301

Зеркало — символ солярного божества, зеркалом выманивали Аматэрасу из пещеры, это первая из трех регалий японского императорского рода. По-видимому, сначала его культ отправлялся непосредственно в покоях владыки Ямато, потом, при императоре Судзин, он был перенесен в селение Касанупи (соврем. Касануи), в той же провинции Ямато, а указом Суйнин — в храм Исэ, и поныне считающийся главным храмом Аматэрасу (см. коммент. 436). Разные объяснения предлагались по поводу того, что храм главной богини пантеона Ямато оказался в провинции Исэ. В частности, известный японский мифолог Мацумаэ Такэси считает, что первоначально Аматэрасу была верховным божеством племени ама, рыбаков-мореходов, населявших береговую часть Исэ. По мнению Мацумаэ, она была выбрана идеологами Ямато как верховное божество именно потому, что не принадлежала к двум основным соперничающим кланам — Ямато и Идзумо. Впрочем, гипотеза эта вызывает сомнения у ряда других мифологов.

Существовала также точка зрения, что род «императора» поклонялся женскому предку, этот род возглавил военную экспедицию с Кюсю в Ямато, высадился в Исэ. Там эта женщина-предок умерла и была похоронена, почему храм ее души и расположили впоследствии в Исэ.

Оба эти толкования похожи, скорее, на новосозданные исторические легенды, однако ничего более достоверного на сегодняшний момент не существует.

302

Ипа-нага-пимэ — Дева Длинная (Вечная) Скала. Долговечность скалы противопоставляется быстротечности цветения деревьев (возможно, сакуры), что выражено в имени младшей сестры-красавицы.

303

По-но сусэри-но микото — видимо, это имя можно толковать как «разгорающееся пламя» или «наливающийся колос».

304

По-но акари-но микото — см. коммент. 278.

305

По-но поподэми-но микото — см. коммент. 277. Еще одно его имя По-но вори-но микото — Господин Слома Огня, то есть затухающего пламени. Это словосочетание может быть истолковано и как Господин Ломающегося [от тяжести] Колоса.

В предыдущей версии этого сюжета в НС порядок рождения этих трех богов иной.

306

По-но сусуми-но микото — по смыслу то же, что и По-но сусэри-но микото, то есть «разгорающееся пламя».

307

Здесь два имени, разъясненных в коммент. 57, сливаются в одно.

308

В данном случае к имени Пико-по-но ниниги-но микото добавляется титул Аматупико-кунитэру, то есть Небесный Юноша, Освещающий Страну. Титул «Освещающий Страну» (кунитэру) явно перекликается с титулатурой богини Солнца Аматэрасу (Освещающая Небо).

309

Могущественный род воинов Опотомо, вместе с родом Мононобэ, по-видимому, с давних пор состоял при императорском клане и оставил легенды о нисхождении на землю племени тэнсон, небесного потомка.

310

Сипотути-но води — Дух-Хозяин Прилива, божество, ведающее приливными морскими течениями. Ниже слово води встречается в записи иероглифами, означающими «старец».

311

См. коммент. 186.

312

Комментаторы недоумевают по поводу отсутствия у этого божества, одноименного священной горе, титула микото.

313

Амэ-куни-нигиси-пико-по-но ниниги-но микото — здесь к имени Ниниги-но микото прибавлен титул амэ-куни-нигиси, то есть «действующий и на небе, и на земле».

314

Птицы, живущие у воды, держатся стайкой, поэтому сопоставление с ними часто встречается в песнях, выражающих мотив одиночества.

315

Имя непонятно.

316

Имя непонятно.

317

Тоё-тама-пимэ — Дева Обильная Жемчужина. Тама — «жемчужина», однако при этом имеется в виду и слово тама — «душа», «дух».

318

Тама-ёри-пимэ — Дева, Одержимая Духом Божества, то есть шаманка-жрица.

319

Пико-нагиса-такэ-укая-пуки-апэзу-но микото — Господин-Юноша-Волны Прилива-Доблестный-Крышу Не Успели Покрыть Перьями Баклана. Это имя разъясняется в последующей версии, где говорится, что этот персонаж был рожден раньше, чем успели сомкнуть настил на скатах крыши дома для родов.

320

Эта деталь представляется любопытной. Отражающийся в колодце человек, как сказано в тексте, стоит у дерева, то есть на земле, и, стало быть, отражаться вверх ногами не может. Как представляется, такая характеристика, скорее, обозначает предшествующее движение персонажа сверху вниз, головой вперед.

321

Уми-сати-пико — Отрок Морской Удачи.

322

Яма-сати-пико — Отрок Горной Удачи.

323

Агэута — некоторые филологи, в частности, Фудзита Токутаро, утверждают, что речь идет о разновидности песен, исполняемых особенно высоким голосом. По мнению Цутихаси Ютака, эти песни исполнялись двумя полухориями, основным (мото) и вспомогательным (суэ), при этом жанр песни — пятистишие, организованное, как танка, по типу двухчастной композиции. В К порядок песен обратный, и в таком виде представляется Цутихаси Ютака более естественным, однако порядок следования этих песен в НС дает толчок к развертыванию сюжетного нарратива.

324

Пико-итусэ-но микото — Господин Юноша Священный Рис.

325

Инапи-но микото — возможно, опять Господин Душа (пи) Риса (ина). Он действует в третьем свитке, бросается в бушующее море и становится божеством Сапи-моти-но ками, что толкуется как превращение в акулу.

326

Микэ-ирино-но микото — затруднительно толковать это имя и тем более перевести его, по значениям же частей получается так: микэ — «священная еда»; ири — «вход», «входить», комментаторы НС-С понимают это ири как вхождение в тело духа божества; но или ну — частое окончание теонимов, возможно, связанное с японским словом но «поле» или ну «болото», «влажный участок земли», то есть основа поливного рисосеяния.

327

Каму-ямато-ипарэбико-но микото — император Дзимму. Имя это означает Господин Юноша Божественного Ипарэ в Ямато. Ипарэ — старое название местности в провинции Ямато, находящейся между современными городами Сакураи и Касивара. Под Ямато в этом имени подразумевается не древнее государство, а только центральная его часть, соответствующая нынешней преф. Нара.

328

Сано-но микото — Господин Поле Священного Риса.

329

Вака-микэно-но микото — Молодой Господин Священной Еды.

330

Система имен японских правителей (как, впрочем, и других представителей этой культуры) была достаточно сложна (именно этим объясняется неоднократное появление одного и того же персонажа НС под разными именами). Так, для Дзимму указываются по крайней мере пять имен: детское, «настоящее» (т. е. взрослое), тронное имя и два посмертных. В начале каждого свитка «исторической» части свода для правителя указывается два имени. Первое — посмертное японское, второе — посмертное китайского типа (состоит из двух иероглифов, читавшихся по-китайски). Эти имена стали присваиваться задним числом уже позже, в период Хэйан. Однако большая, по сравнению с японскими посмертными именами, простота обращения с ними привела к тому, что исследователи оперируют именно «китайскими» именами. Титулатура правителя передается следующим образом: для ранних правителей — «Небесный повелитель» и «государь»; для поздних (начиная с Кэйтай) — «государь» и «император». Дзимму означает «небесный воин».

331

Назначение одного из детей наследником престола — обыкновение, заимствованное из Китая. Вообще, третий свиток изобилует цитатами из китайских классических книг, что представляется почти модернистским переключением стилевого регистра от сказки о женитьбе на дочери морского царя к квазиделовой документации.

332

Тагиси-мими-но микото — Господин Душа Искривленных Рук, этот комментарий НС-С опирается, в частности, на то обстоятельство, что впоследствии этот персонаж организовал заговор против правителя Ямато и был казнен.

333

Комментаторы этого фрагмента находят употребленные в нем китайские обороты речи в различных китайских памятниках — «Вэнь сюань», «Тайдай лицзи», «Чжоу и» и др.

334

Шестидесятилетний цикл, в соответствии с которым происходило летоисчисление в Китае, был принят и в Японии, хотя, разумеется, во времена гораздо более поздних правителей. Составители НС, историфицируя миф, приводят датировки по этой системе, начиная с Дзимму. По общему мнению, датировки эти вымышлены, по крайней мере, применительно к большей части начальных свитков.

Отправляясь от современности, историки вычислили соответствия мифических датировок НС современному европейскому календарю. Однако из соображений максимальной верности тексту в первой половине памятника датировки даются по тексту оригинала. Надо сказать, что такая манера датировать события в последующих литературных памятниках, да и во многих частях НС, сменяется датировкой по годам правления царствующих императоров или по девизам их правлений (эта традиция тоже была заимствована из Китая). Для нынешних японцев наименования годов по шестидесятилетнему циклу тоже звучат как древняя заморская экзотика, вызывая ассоциации с древнекитайскими и древнекорейскими классическими книгами, поэтому сохранение их в переводе показалось переводчику стилистически оправданным. Для облегчения восприятия этих наименований они даются в современном произношении.

Шестидесятилетний цикл строится на основе двенадцати зодиакальных животных — нэ (мышь), уси (бык), тора (тигр), у (заяц), тацу (дракон), ми (змея), ума (лошадь), хицудзи (овца), сару (обезьяна), тори (петух), ину (собака), и (свинья).

К этим основным добавляются еще пять знаков, соответствующих пяти натурфилософским элементам природы: к и (дерево), хи (огонь), цути (земля), канэ или ка (металл), мидзу (вода). Каждый из последних пяти знаков разветвляется на две ветви (яп. то) и может выступать в двух вариантах, обозначающих понятия э (старший брат) и то (младший брат), таким образом, таких зодиакальных знаков получается десять, например, — хиноэ-нэ и хиноэ-то. Новый цикл начинается тогда, когда первый номер зодиакального животного совпадает с первым номером зодиакального знака.

Итак, год Киноэ-тора соответствует 667 г. до н. э.

335

Числа месяца наименовывались в соответствии с той же эмблематикой (см. коммент. 334). Так, в данном случае, по-видимому, речь идет о 5 октября, хотя соответствие европейскому календарю здесь тоже далеко не полное — упомянем хотя бы, что год начинался весной, с началом сельскохозяйственного цикла, в месяце было в среднем 28 дней, существовали еще время от времени назначаемые «добавочные (дополнительные) месяцы» разной длительности и т. п.

336

Уду-пико — имя не вполне ясно, возможно, бог водоворотов и завихрений течения (яп. уду).

337

Сипи-нэту-пико — Юноша-Корень дерева Сипи. Нэ («корень») означает еще «старший брат». Предполагается, что в этом фрагменте утверждается ратифицированное императором право Уду-пико на ловлю рыбы в заливе Вада-но ура. Впоследствии этот персонаж оказывает различные услуги Дзимму.

338

Тукуси — древнее название острова Кюсю.

339

Усату-пико и Усату-пимэ — буквально Юноша из Уса и Дева из Уса. Это отголосок системы, именуемой в современных исторических трудах хико-химэ (др. — яп. пико-пимэ), то есть системы правления местностью, при которой во главе стоят двое супругов или брат и сестра, при этом женщина, одержимая духом божества, изрекает его волю, а мужчина занимается непосредственным управлением.

340

Сейчас это место — практически центр современного г. Осака.

341

Нагасунэ-бико — Юноша-Длинные Ноги, причем имеется в виду длина сунэ — ляжки, то есть части ноги от колена вверх. Эта особенность тела считалась характерной для людей племени цутикумо — «земляных пауков», то есть обитателей землянок. Относительно их антропологической принадлежности существует несколько гипотез. В настоящее время некоторые исследователи предполагают, что они были антропологически близки к племени Ямато; наряду с этим многие считают их отличным от Ямато племенем. В любом случае, очевидно, что они населяли ряд земель до пришествия воинов Ямато и не желали подчиниться. Более подробно они описываются ниже, в этом же свитке, раздел [6], где говорится, что они не похожи на карликов пики-пито. Карлики пики-пито (на современном языке это читается как хики-хито, «низкорослые люди») упоминаются в НС только один раз, в этом контексте, по-видимому, лишь как отсылка к данным китайского памятника «Ляншу», истории Южной династии Лян, где говорится: «Есть люди из страны карликов. Их рост — 3–4 сяку» (то есть примерно 100–120 см).

В данном и ряде последующих фрагментов текста речь идет об эпическом завоевании Дзимму разных территорий с целью объединения их в единое государство Ямато, при этом некоторые местные боги (жрецы, вожди) оказывали ему сопротивление, некоторые подчинялись добровольно.

342

Путу-но митама — Дух Разрубания, путу при этом трактуется как ономато-поэтическое слово.

343

Эта песня, с некоторыми изменениями, имеется в аналогичном сюжете в К. Как многие другие песни НС и К, она кажется не связанной с сюжетом мифа. Это явление объясняют по-разному, — в частности, тем, что данная песня была важна в другом контексте, впоследствии утраченном, или что ее автор (первый исполнитель) играл особенно важную роль в жизни племени, или же что она репрезентирует основной набор магических песен того или иного племени (рода).

Д. Филиппи, переводчик К на английский язык, предполагает, что, поскольку в песне упоминается топоним Уда, она и была использована в сюжете, повествующем о походе императора Дзимму в Уда. Песня о кулике, возможно, относится к классу песен, исполняемых на пиру в честь охотничьей победы. В ней также в комическом стиле излагаются правила дележа добытой пищи между женами в полигамной семье.

В песне есть ряд неясных моментов, в частности, кит (кудира), внезапно оказавшийся в горной местности Уда. Некоторые комментаторы полагают, что в тексте попросту ошибка и имеется в виду сокол (это подтверждается и рядом данных НС). Другие думают, что речь идет о горной обезьяне. Темным по смыслу остается и слово исукупаси, эпитет к слову кудира (соврем. кудзира). Оно толкуется и как «большой», и как «отважный», и как один из синонимов к слову «сокол».

Цутихаси Ютака полагает, что имеется в виду именно кит, — в раковинных кучах ареала древнего Ямато трехтысячелетней давности археологи находят скелеты китов в большом количестве. Эта песня, по его мнению, выражает насмешку над противником.

Ботанические комментарии, которыми японские филологи поясняют фитонимы итисакаки и соба, также неоднозначны.

Песня, по-видимому, является частью фольклора военного племени Кумэ, составлявшего армию ранних объединителей Ямато.

344

Музыкальная Палата была образована при японском дворе по образцу китайской Юэфу при императрице Суйко. В соответствии с регламентом, разработанным этой Палатой, перед правителем в рамках обрядовых действ исполнялись песни различных родов. По-видимому, одной из разновидностей таких песен и были песни племени кумэ. Сам же этот клан со временем утратил свое могущество, принадлежащие ему роды-корпорации были переданы роду Опо-томо.

345

Наличие хвоста некоторые японские комментаторы, часто склонные к историзации и рационализации мифологических сюжетов К и НС, объясняют формой одежды горнодобытчиков и рубщиков леса, привешивавших сзади к штанам кусок материи.

346

Кунису (соврем. кудзу) — название племени, жившего неподалеку от центрального Ямато, но отделенного от него крутыми горами.

Ряд этнографов полагают, что кудзу — одно из племен, населявших Японские острова до пришествия племени тэнно. Можно строить лишь догадки о том, к какой этнической группе относилось это племя. Далее в НС о них говорится как о собирателях: «Обычно они питаются горными плодами, а также любят лакомиться вареными лягушками». В обоих сводах приводятся их песни, которые заканчиваются некими губными щелканьями (кутитудуми-о ути, «бьют в губные барабаны»); кроме того, они при этом смотрят вверх и смеются. В обоих сводах такое действо именуется ваза — род обрядовой пантомимы, характерной для ряда племен, покоренных пришельцами.

В НС пантомиму вазаоги в обрядовых целях исполняет еще предок паяпито (соврем. хаято), племени, часто называемого австронезийским. Характерная игра на губах также может быть косвенным свидетельством о принадлежности кудзу к одному из праавстронезийских этносов. Несмотря на близость к столице, племя кудзу, по-видимому, достаточно долго могло сохранять свою культурную автономность, поскольку, как говорит «Нихон сёки» об их местоположении, «земля их находится на юго-востоке от столицы, отделена от нее горами, живут они в окрестностях реки Ёсино-капа, скалы и горные кручи там обрывисты, долины глубоки, тропки узкие и крутые. Нельзя сказать, что это далеко от столицы, но с самого начала ко двору государя они являлись редко. Однако впоследствии стали приходить часто и подносили дань со своей земли. Эта дань включает в себя каштаны, грибы и форель».

См. также свиток десятый, раздел [4].

347

Э-сики — предводитель обитателей местности Сики.

348

«Медные храбрецы» — непонятный оборот. Может быть, имеются в виду воины с медным оружием, высказывают догадку комментаторы.

349

См. коммент. 337.

350

Иту-пимэ — иту — «священный», «прошедший очищение», пимэ — «дева». Ряд исследователей полагают, что в данном сюжете мужчина назначается и наименовывается священной жрицей, потому что обычно эту роль исполняли женщины. Однако комментаторы НС-С считают, что Мити-но оми-но микото, назначенный распоряжаться очистительными обрядами, мыслился не как жрица, а как сама богиня ритуального очищения.

351

Здесь практически все названия предметов принимают вид богов с соответствующими именами, уже комментировавшимися в примем. 43, 44 и 49 к первому свитку: кагутути — Господин Огня, ука-но мэ — Дева Еды, яматути — Господин Горы. Ко всем этим именам добавлен префикс иту — «священный», «прошедший очищение».

352

Вероятно, эта песня магического назначения исполнялась перед битвой. По предположению Цутихаси Ютака, одного из комментаторов этих песен, в ней содержится магическое уподобление: как взбирается на камень моллюск-ситадами, так взберемся на холм и победим. «Где дует ветер богов» — постоянный эпитетальный оборот (макура-котоба) к топониму Исэ. Ситадами — разновидность съедобного моллюска, обитателя спирально закрученной раковины.

353

Похоже, что это единичный, но тем не менее примечательный случай — о воинах Дзимму говорится «наши», то есть составитель выражает непосредственную солидарность с легендарным правителем.

354

По-видимому, это ритуальный смех, долженствующий обеспечить победу в бою.

355

Эмиси — во времена Хэйана они назывались эбису, одно из непокорных объединителю Японии племен. В «Суншу», в описании Японии (времен правителя Ю:ряку) о них говорится «волосатые люди». Комментаторы НС-С приводят мнение Канэда Итидзёскэ, который объясняет слово эмиси на основе айнского слова «человек» — emchiu, emjiu. Часто этот этноним действительно относится к айнам, иногда же им обозначали любые неподчинившиеся «варварские» племена.

356

Речь снова идет о вождях местности Сики.

357

Возможно, речь идет о том, что на склоне Сумисака, Холма Обозрения Страны, все еще тлели угли, мешая пройти.

358

По-видимому, речь идет об обращении к социально-хозяйственной группе, поставлявшей императору рыбу и моллюсков. «Где щиты в ряд выставляют» — макура-котоба к топониму Инаса. Цутихаси Ютака предполагает, что этот эпитетальный оборот восходит к выражению «поставив в ряд щиты, стрелять [яп. иру]». Корень этого слова, «и», омонимичен «и» в слове Инаса.

359

Обе эти песни магического назначения, по-видимому, пелись перед битвой. В первой автор песни намерен истребить врагов — и старших и младших, подобно тому, как разом выдергивают траву камира, стянув корневую часть с верхушкой, где показались почки.

Во второй автор обещается лелеять в душе чувство мести, которое не изгладится, как и вкус жгучего перца. В обеих песнях встречается какэкотоба «митумитуси» — «могучий», «удалой» (о воинах).

360

Ама-но папая — новейшее толкование этого имени предполагает, что это Небесная Стрела, наделенная магической силой поражать Змея. Ама-но папакири-но туруги — Небесный Меч, Рассекающий Змея (см. также коммент. 232).

361

Речь Дзимму, изобилующая выражениями и штампами из китайских классических книг, приводит в возмущение первого переводчика НС на европейский язык, В.Г. Астона: «Вся эта речь — китайская насквозь, и это высший абсурд — вкладывать ее в уста императора, который, как предлагается думать, жил за тысячу лет до введения в стране китайской учености. Как ни странно, — продолжает далее Астон, такое замечание продиктовано необходимостью — еще существуют авторы, которые считают эту часть НС исторической». Напомним, что перевод Астона был выполнен в 1896 г. (Nihongi. Chronicles of Japan from the Earliest Times to A. D. 697 / Transl. from the Original Chinese and Japanese by W.G. Aston. L., 1896).

362

Отсюда начинается мифический отсчет годов правления императорской династии. Согласно китайским представлениям, после того, как 21 раз обернется шестидесятилетний цикл, произойдет радикальное изменение. Согласно гипотезе комментаторов НС-С, если отсчитать 21 цикл от 601 г. (года Каното-но тори по этому календарю), то есть первого года правления императрицы Суйко, то как раз и получится указанная в тексте дата.

363

Эти словесные клише используются потом в молитвословиях сэммё. Описание возведения дворца как хвалебная магическая формула встречается там применительно к храмам — например: «как пожелали боги великие, в корнях подземных скал горы Микаса, что в Касуга, столбы храма укрепили грузно, коньки крыши в Равнину Высокого Неба вознесли высоко…» (См.: Норито. Сэммё. С. 94).

Наименование же правителя по топониму, где располагался его дворец, становится эвфемистическим титулом владык, их табуированные имена не поминаются всуе. Так, в сэммё, указах древних японских правителей, читаем: «государь, сын Ямато, о коем молвят с трепетом, правивший во дворце Афуми-но Ооцу» или «государыня наша, что правила Поднебесной из дворца Нара» (Норито. Сэммё. С. 143, 156).

364

Соэ-ута соответствует китайскому понятию фэн, обозначающему поэтический жанр. В средневековых комментариях к 7-му свитку «Вэнь сюань» говорится: «когда ничего не сказано впрямую, это и есть фэн». По-видимому, песни Кумэ было принято причислять к этой песенной разновидности.

Сакасима-гото, «слова наоборот», по мнению ряда толкователей, суть нечто вроде военного кода, слова произносятся задом наперед, чтобы враг не понял, о чем речь. Вероятно, здесь все же действует магическая сила слова; произнесенное наоборот, оно, быть может, становится принадлежностью мира духов и средством магического воздействия.

365

Речь идет об одной из конфуцианских добродетелей. В случае с Дзимму почитание родителей заключается в обрядах, адресованных Аматэрасу и Таками-мусупи.

366

Здесь примечательно то обстоятельство, что между смертью правителя и его захоронением проходит довольно долгий срок. В течение этого срока тело находится в помещении, считающемся временным захоронением, могари, и этому периоду соответствуют определенные ритуалы. В китайской хронике «Суй шу» о народе ва (обитателях Японских островов) говорится, что могари для знатных людей длилось три года, простых же людей хоронили, выбирая день похорон на основе гадания.

В соответствии с легендарным летоисчислением, Дзимму умер в 585 г. до н. э.

367

Не исключено, что восемь правителей этого свитка, представленных, главным образом, генеалогически, — плод реконструкций и домыслов составителей НС.

Итак, Суйдзэй, вступив на трон в 581 г. до н. э. по легендарному летоисчислению, умер в 549 г. до н. э.; Аннэй правил до 511 г. до н. э., Итоку — до 477 г. до н. э., Ко:сэй до 393 г. до н. э., Ко:ан — до 291 г. до н. э., Ко:рэй — до 215 г. до н. э., Ко:гэн — до 158 г. до н. э., Кайка — до 98 г. до н. э.

Каму-нунакапа-мими-но сумэра-микото — по-видимому, это посмертное имя по-японски, его значение — Господин Небесный Царь Божественный Дух Яшмовой Реки. Суйдзэй — его посмертное имя по-китайски означает «успокоитель», «утишитель». Суйдзэй («успокаивать», «умиротворять») — китайское иероглифическое сочетание, заимствованное, по-видимому, из «Ханьшу», «Записок о Ханьской истории».

368

Правитель Дзимму (см. свиток третий).

369

См. коммент. 244.

370

Парафразы из «Хоу ханьшу», «Вэнь сюань» и др. Ниже также встречается немало оборотов речи и словосочетаний из этих памятников.

371

Один из многочисленных в К и НС случаев, когда власть переходит к младшему брату. Старшин в данном случае берет на себя роль верховного жреца.

372

Нынешняя преф. Нара.

373

Отсчет уже ведется от вступления на трон каждого нового правителя.

374

Провозглашение одного из принцев наследником престола означало передачу ему священной природы правителя, сама эта процедура и ее идея были заимствованы из Китая.

375

Сики-ту-пико-таматэми-но сумэра-микото — Господин Небесный Царь Юноша из Сики Дух Яшмы, намотанной на Руку. Посмертное китайское его имя Аннэй означает «спокойный», этот иероглифический оборот часто встречается в «Шицзи», «Исторических записках».

376

Опо-ямато-пико-сукитомо-но сумэра-микото — Господин Небесный Царь Юноша Великого Ямато Друг Мотыга. Итоку означает «превосходная добродетель».

377

Мимату-пико-кавэсинэ-но сумэра-микото — Господин Небесный Царь Внук Юноша Благоухающих Посадок Риса. Ко:сэй — оба иероглифа этого имени часто встречаются в посмертных именах императоров: ко: означает «выполнение сыновнего долга», сэй — «ясный», «светлый», «освещать».

378

Ямато-тарасипико-куни-осипито-но сумэра-микото — Господин Небесный Царь Изобильный Юноша Ямато, Человек, Выдвинутый Страной. Ко:ан, китайский бином, заимствованный из «Записей Поздней Хань», состоит из ко: «сыновнее почитание родителей» и ан — «спокойный».

379

Опо-ямато-нэко-пико-путо-ни-но сумэра-микото — Господин Небесный Царь Сын-Корень Великого Ямато Великолепная Яшма. Опо-ямато-нэко — Сын-Корень Великого Ямато, возможно, было одним из титулов правителя, во всяком случае, этот оборот в виде Ямато-нэко часто встречается в качестве титула в указах ранних императоров и один раз в норито (см.: «Норито. Сэммё», где этот титул переведен как «сын Ямато»). В имени Ко:рэй ко: означает то же сыновнее почитание, рэй — «душа», «дух».

380

Опо-ямато-нэко-пико-куни-куру-но сумэра микото — Господин Небесный Царь Сын-Корень Великого Ямато, Собирающий [воедино] Страну. Если японское слово куру трактовать как «собирать воедино», то, как пишут комментаторы НС-С, это имя ассоциируется с мифом о «притягивании земель» — то есть мифом о сотворении земли в области Идумо (Идзумо), о чем рассказывается в «Идзумо-фудоки».

Ко:гэн — в комментариях Янь-шуай к «Ханьским записям» гэн трактуется как качество правителя, который «осуществляет принципы и тем радует народ». Сам по себе иероглиф гэн означает «основа», «исток». Ко: — сыновняя почтительность.

381

Вака-ямато-нэко-пико-опо-биби-но сумэра-микото Господин Небесный Царь Юноша Молодой Сын-Корень Ямато Великий (?). Вопросительный знак здесь стоит вместо толкования части биби; в НС эта часть записывается дважды повторенным иероглифом со значением «день», «солнце», в К — дважды повторенным иероглифом с тем же чтением, но со значением «сравнивать» или «пупок».

Кайка означает «открыватель [нового]», хотя, судя по содержанию обоих сводов, он ничего не открывал. Кроме действий, обеспечивающих ему присутствие в генеалогических списках, за ним никаких деяний не числится (равно, как и за прочими правителями этого свитка).

382

Что гробница находится на вершине холма сказано, в частности, в К (см.: К94-Т. 2. С. 54).

383

Мимаки-ири-бико-инивэ-но сумэра-микото — ни японское, ни китайское посмертное имя этого правителя не имеют окончательно правдоподобных объяснений (см. также коммент. 408). Он вступил на престол, согласно легендарной хронологии, в 97 г. до н. э.

384

Выражение «младшая супруга» часто переводят как «наложница», но, как представляется, она, скорее была низшей в гаремной иерархии по сравнению с государыней-супругой и просто супругой, но имела при этом определенные права.

385

«Пасти́ людей и богов» — примечательно здесь уравнивание людей и богов перед лицом правителя. Слово «пасти́» (яп. сибоку) образуется из двух иероглифов — «управлять» и «пасти́», в этом сочетании «пасти́» толкуется как «править, кормя народ». Японское чтение к этому биному восстанавливается комментаторами как тотоноэру «устраивать», «улаживать». Любопытен однако присутствующий здесь исподволь образ пастыря, сам бином, впрочем, заимствован из китайской исторической летописи «Ляншу». Вообще в этой речи, как и в аналогичных речах-декларациях японских правителей, множество терминологических заимствований — из «Ханьшу», «Хоу ханьшу», «Лунь юй» и т. д.

386

Парафраз цитаты из «Цзиньшу».

387

Из этого фрагмента явствует, что во дворце правителя совершались обряды в честь Аматэрасу-опо-ками и духа страны, но было решено вынести их в другое место. Сначала это было село Касануи в той же провинции, впоследствии же культ Аматэрасу был перенесен в Исэ, где и поныне находится комплекс храмов, посвященных этой богине (см. также коммент. 301). Пимороки — местопребывание божества в виде нескольких молодых деревьев, небольшой священной рощи, естественной или временно сделанной на территории храма для проведения обряда.

388

В средневековых комментариях к разделу «Священная черепаха» в китайском памятнике «Эръя» говорится, что черепаха — самое священное создание. По узору на панцире черепахи судили об успехе или неудаче предстоящих событий о причинах того или иного явления и т. п. В «длинной песне» (нагаута) «Манъё:сю:» № 50 говорится, что «чудесная черепаха, несущая на спине письмена (фуми оэру), вещает о новой эпохе» — стихотворение относится ко времени строительства дворца в Фудзивара, куда в 694 г., по распоряжению правительницы Дзито:, была перенесена столица из Асука. (См.: Манъё: сю: [Собрание мириад листьев] / Пер. А.Е. Глускиной. М., 1971–1972.) В указе правителя Сё: му (Сэйму), оглашенному в 5-й день 8-го месяца 729 г., говорится: «И вот, служащий наш, третьего ранга Фудзивара-но асоми Маро, черепаху нам доставил, на спине узор-знамение несущую. Известившись о том, поразились мы и подивились; увидавши ее, возрадовались и осчастливились…» (См.: Норито. Сэммё).

Возможно, что в данном случае речь идет о гадании, по технике сходном со скапуломантией — гаданием по лопатке оленя, когда кость раскаляют в огне и читают рисунок образовавшихся трещин.

389

Ямато-тотопи-момосо-бимэ-но микото — то топи, возможно, означает «десятью десять дней», то есть «сто дней», момосо — более сложное для комментирования слово, тем более, что в К это имя записывается фонетически другими иероглифами, обозначающими звук «о» другого фонетического ряда. В качестве одной из версий — момосо «сто раз одержимая божеством» (НС-С). Возможно, впрочем, что комментаторы исходят из содержания самого мифологического сюжета.

390

Опо-моно-нуси-но ками — Хозяин Духов. См. также коммент. 221. По-видимому, имеется в виду бог Опо-мива (соврем. Оомива), бог горы Мива в преф. Нара.

391

Опо-тата-нэко — в разных текстах это имя имеет варианты, но, вероятно, имеется в виду что-то вроде Сын Корень Многих Полей.

392

Икутама-ёри-пимэ — Бодрая Дева, [в которую вселяется] Божественный Дух, то есть, по-видимому, шаманка-жрица.

393

Эта фраза по логике исходит от позднего переписчика и должна была быть написана курсивными знаками. Однако в списках, положенных в основу данного критического издания, она написана тем же шрифтом, что и основной текст.

394

Здесь под Великим богом подразумевается тот же бог Опо-мива (Оомива), что еще раз свидетельствует о его особом значении.

395

Песни с этой структурой характерны для ритуалов кагура («увеселения богов»), исполнявшихся при хэйанском дворе. Впервые песни кагура были собраны в сборник в конце IX века, в 934 г. последовало второе собрание.

Ритуал состоял из трех частей-отделений — ками-ороси, «спуск богов», затем их увеселение и ками-агари, «подъем богов». Одна из частей первого отделения называлась торимоно («вещи в руке»). Исполнители, держа магические предметы, с их помощью призывали богов спуститься и принять участие в затеянном для них обряде. Два полухория пели песни-переклички, построенные по вопросо-ответной схеме: «Эти дары не мною сделаны. Эти дары — богини Тоёока-химэ, на небе пребывающей!». «Этот бамбук — чей это бамбук? То священный бамбук богини Тоёока-химэ, на небе пребывающей, богини бамбук священный!» и т. п. (о песнях ооута см.: Кодай каёсю. Токио, 1968. С. 285–290; Ермакова Л.М. Речи богов и песни людей. С. 137–148).

396

В этой песне слова «отменное сакэ» — макура-котоба к топониму (теониму) Мива. Традиционно изготовлявшееся там сакэ делалось на основе чистой воды, текущей из источника на горе Мива. Соответственно, происхождение напитка приписывалось божеству горы. Нынешний храм Мива представляет собой один из редких сохранившихся случаев, когда в качестве синтай («тело бога») почитается не культовый предмет, а сама гора, и ворота тории, обозначающие храмовое пространство, установлены у подножия горы, а не у входа в храм.

397

Утреннее открытие ворот — обряд, посвященный первому открыванию дверей помещения. Применительно к обычному жилищу употреблялось выражение «утреннее открытие дверей». Дверь (вход) как граница двух пространств почиталась у разных народов, ср. обычай креститься на порог у славян, вешать на ворота различные амулеты и обереги.

398

Оба эти бога — духи местности (см. выше, свиток третий, раздел [3]) хозяева гор, составляющих границу государства Ямато, и, соответственно, охранителей страны.

399

Обе эти песни, по-видимому, относятся к обрядовым текстам, передающим слова бога, откровениям, изрекаемым шаманкой, достигшей состояния транса и одержимой божеством. В то же время не исключено, что по жанру эти песни примыкают к классу так называемых «детских напевов» (яп. доё:, ваза-yma, кит. тунъяо). В Китае они в большом количестве встречаются как в «Ханьских записях», так и в «Записях Поздней Хань». Это песенки-пророчества, приписываемые богам, которые через детей изрекают свои волеизъявления. В сущности, исполнителями этого профетического жанра не обязательно бывали дети, это мог быть человек любого возраста, суть дела заключалась, главным образом, в ритуально-магическом жанре исполняемых песен. В таких песнях обычно сообщалось о наиболее важных событиях падении ныне царствующего государя или о скором восшествии на трон одного из претендентов. В хрониках (например, в СН) такие тексты приводились обычно с комментарием вроде — «а как раз перед тем, как дракон вынырнул из пучины (то есть правитель взошел на престол. — Л.Е.), в народе пели такую доё:…»

400

Такэ-пани-ясу-бико-но микото — сын правителя Ко:гэн, дядя правителя Су:дзин (см. свиток четвертый, раздел «Государь Ко:гэн»).

401

Из глины, взятой с горы Кагуяма, изготовлялась священная посуда, использовавшаяся в ритуалах. В свитке третьем, повествующем об императоре Дзимму, раздел [3] («Старший брат Э-укаси и младший брат Ото-укаси»), будущий правитель Дзимму посылает Сипи-нэту-пико и Ото-укаси хитростью пробраться через вражеский стан, чтобы раздобыть глину с этой горы. Обряды, в которых использовалась эта посуда, принесли Дзимму победу над врагами и власть в стране Ямато.

Соответственно, эта глина выступает как заместитель территории государства, и Мэ-ата-пимэ, ворожа с ней, имеет целью помочь своему мужу, Такэ-пани-ясу-бико, завладеть страной.

402

Впредь оборот «потому-то люди того времени и назвали это место…» встречается довольно часто. Разумеется, это попытка народной этимологии — ранние лингвистические опыты составителей НС. Одновременно, этот «глас народа» часто по функции схож с «детскими песенками» и выражает некоторое неофициальное мнение, имеющее надсобытийный, универсальный, «вечный» характер, исходящее от божества или его оракула.

403

«Бить головой оземь» — знак подчинения, раскаяния в вине, просьба о помиловании.

404

Здесь и далее в подобных случаях, помимо народной этимологии, явлено намерение «выправить ошибки» и установить историческую истину, а также учредить языковые произносительные нормы.

405

Этот эпизод относится к классу сюжетов о браке с зооморфным существом, содержит также нарушение табу — но здесь он предстает не в виде запрета смотреть, как в мифе об Изанаки-Изанами или Тоё-тама-пимэ, а как запрет удивляться. Смерть героини от протыкания чем-либо «потаенного места» ассоциируется с эпизодом из первого свитка К, когда небесные ткачихи, увидев бесчинства, творимые Сусаново, «испугались, укололи себя челноками в тайные места и умерли».

В К Опо-тата-нэко — ребенок, родившийся от союза девы Икутамаёри-пимэ и Опо-моно нуси-но нами. Там этот же сюжет рассказывается следующим образом: «Дева Икутамаёри-пимэ, о которой раньше было помянуто, была восхитительна обликом. И как-то среди ночи пожаловал к ней внезапно мужчина с такой статью и наружностью, что не было ему равных. И вот они полюбили друг друга, завязали брачную связь и жили вместе. Сколько там времени ни прошло — но прекрасная дева понесла. Отец ее и мать, увидев, что она понесла, изумились и спросили у девушки: „Ты понесла сама по себе. Как же можно понести без супруга?“ — так сказали, а она говорит в ответ: „Есть прекрасный юноша, я не знаю его родового и личного имени, но каждую ночь он являлся и мы жили вместе, вот я и понесла, согласно естеству“, — говорит. На это отец и мать ее захотели узнать, что это за человек, и так научили девушку: „Разбросай перед ложем красную глину, вдень в иглу скрученную нить из конопли и воткни в подол его одеяния“, — так сказали. Сделала она по их поучению, а назавтра смотрит — конопляная нить от пряжи, продетая через иглу, прошла через замочную скважину и наружу вышла, а осталось пряжи всего три колечка. Тут, увидев, что [ее суженый] прошел через замочную скважину, пошла она по нити, достигла горы Мива и остановилась у храма божества Мива. Так и узнали, что это был сын божества. И вот, раз осталось той конопляной нити три кольца, так и стали называть то место, — стало оно Мива, Три Кольца» (К94-Т. 2. С. 56–57).

Вариант этого сюжета имеется также в «Ямасиро фудоки», где рассказывается, как божество молнии местности Камо превратилось в стрелу, выкрашенную красным лаком, и приплыло по ручью к деве Тамаёри-пимэ. Та берет стрелу домой и кладет у ложа, а вскоре рождает сына, который впоследствии возносится на небо.

Связь молнии со змеем широко распространена в японских поверьях. Существуют также многочисленные сказки со сходным сюжетом, так что цикл преданий о браке божества горы Мива с женщинами окрестных сел довольно обширен и, вероятно, отражает давние культы, связанные с этой горой. Там и в самом деле водится много змей, как, впрочем, и почти на всех японских горах.

Итак, сказания о боге Мива занимают в японском фольклоре настолько значительное место, что кажется вполне заслуживающей внимания гипотеза ряда японских ученых, предполагающих, что это божество, в качестве одного из главных, предшествовало Аматэрасу в ее роли главы пантеона.

Песня в этом сюжете приписана «людям того времени» (токипито). Песен с таким авторством в К нет ни одной, в НС их пять. По-видимому, это связано с китайским влиянием — в «Ханьшу», «Вэйшу» и многих других исторических китайских памятниках это распространенный жанр, в котором выражается похвала, сочувствие или критика правителя.

По мнению Цутихаси, в песнях этого жанра, в отличие от «детских песенок» в китайском жанре тунъяо, преобладает описание как бы от 3-го лица.

406

«Земли вокруг столицы» — пять областей, подвластных в то время двору Ямато, были Ямато, Ямасиро, Сэтцу, Калуги (соврем. Кавати) и Идзуми, что приблизительно соответствует нынешним Нара, Киото, территории к западу от нынешнего г. Осака примерно до восточной части Кобэ, и двум областям к югу от Осака.

407

То есть мужчины должны поставлять двору добытое на охоте, женщины вещи, сотканные из шелка и полотна. В «Когосюи» говорится: «Впервые была установлена дань: от мужчин — с концов лука, от женщин — с кончиков пальцев Это с тех пор пошло обыкновение, принятое ныне при отправлении обрядов Богам Неба, Богам Земли — им подносится медвежья и оленья шкуры, рога, полотно».

408

Концепция взаимозависимости между праведностью и правильностью правителя и состоянием космоса, разумеется, заимствована из китайских источников.

В этом фрагменте правитель Су:дзин именуется как «государь, что священной страной правил». В К об этом говорится: «И Поднебесная стала с тех пор сильной и мирной, и народ богател и процветал. Тогда впервые стали собирать дань от мужчин — с бороздок лука, от женщин — с кончиков пальцев. Посему восславили это царствование и назвали государя Небесным Владыкой Мимаки, Первым Страной Управлявшим» (К94-Т. 2. С. 59). На основании этого фрагмента некоторые мифологи предполагают, что именно Су:дзин был самым первым правителем, объединившим Ямато, все же предшествующие представляют собой плод вымысла составителей К и НС, стремившихся удлинить и удревнить генеалогию.

Однако в НС его не провозглашают первым, кроме того, его японское имя не дает оснований для такого предположения, а китайское его посмертное имя по иероглифам означает «бог, несущий пагубы (порчу, проклятие)», то есть речь идет, как можно предположить, о том, что в его царствование были эпидемии и мор, насланные божеством. Это в принципе характерно для традиционной японской истории — использовать иероглиф с чтением су: (яп. татары), то есть «порча», в именах императоров, во время правления которых происходили эпидемии или стихийные бедствия, унесшие много жизней.

409

Сюжета, связанного с этим богом, в НС нет. В К, раздел «Эпоха Богов», он рождается от Амэ-но попи-но микото, именуется Такэ-пира-тори и считается там предком семи родов Идумо-но куни-но миятуко. В норито «Энгисики», в «Благопожелании богов Идумо» он именуется Амэ-но пинатори-но микото и тоже выступает как сын Ама-но попи-но микото. Сюжет о том, что он принес с неба сокровища, содержится в преданиях храма Идумо.

410

Эта песня приписана в НС «людям того времени», предполагаемым свидетелям события, то есть жителям Идумо. Однако ее насмешливый характер свидетельствует о том, что ее авторы (исполнители) относились к людям Ямато. Поэтому более логичной представляется версия К, где авторство песни приписывается Ямато-такэру-но микото.

411

Вероятно, эти слова, которые высказало божество устами ребенка, означают Пожелание, чтобы сокровища храма Идумо, конфискованные двором Ямато, были возвращены обратно.

Сам по себе этот текст в наиболее ранних списках НС написан отдельно от остального повествования, графически выделен, словно песня. Однако организация его не характерно песенная, скорее, это жанр заклинания, магической формулы.

412

Эти две фразы — прямая цитата из «Ханьских записей».

413

Имна — древнекорейское государство, по-японски именовавшееся Мимана. Остров Тукуси (соврем. Кюсю) был, по-видимому, ближайшей к Корее японской землей. В «Вэйчжи» говорится, что от севера Кюсю до страны Гоунэй (соответствует Имна) — 3 с лишним тысячи pu.

Самые ранние свидетельства о государстве Имна относятся к 415 г. Оно находилось на юге Корейского п-ва и с востока и запада было зажато более обширными и могущественными государствами — Пэкче (яп. Кудара) и Силла (яп. Сираки). Эти три корейские страны вместе именовались по-японски «три [государства] Кара».

414

Сонагаль-Чильчи — Чильчи означает «владетель», «глава». Здесь и далее корейские антропонимы и топонимы даются как транскрипции древнекорейского произносительного варианта, однако достоверность этих реконструкций в большинстве случаев гипотетична.

415

Силла — см. коммент. 413.

416

По подсчетам комментаторов, эта дата соответствует 20 мая 33 г. до н. э.

417

Икумэ-ири-бико-исати-но сумэра-микото — это имя однозначно не толкуется. Возможно, что Икумэ — географическое название, ири-бико — Юноша, Входящий (во дворец или храм), но это не слишком достоверно. Исати — буквально «многосчастливый».

Его китайское посмертное имя, Суйнин, означает «изливающаяся гуманность» (словом «гуманность» условно переводится китайский термин жэнь (яп. нин), который иногда переводят как «гуманность-человечность», «человеколюбие» и т. п.).

418

Парафраз из «Вэйчжи» и «Ханьшу» («Ханьских записей»).

419

«Год Мидзуноэ-тацу» — по-видимому, 29 г. до н. э.

420

В К о рождении Помуту-вакэ-но микото говорится: «Икумэ-ири-бико-исати-но микото, во дворце Тамагаки в Сики пребывая, управлял Поднебесной. Этот государь взял в жены Сапади-пимэ-но микото, младшую сестру Сапо-бико-но микото, и рожденное у них дитя — Помуту-вакэ-но микото. (Один столп.)» (К94-Т. 2. С. 59). Затем, когда Сапо-бико устраивает заговор против правителя, она прячется в хижине, будучи беременной, рождает там ребенка. Посланным за ней воинам удается схватить только ребенка. Далее следует текст: «И тогда государь повелел государыне: „Имя ребенку непременно дает мать. И ты дай ему какое-нибудь имя“. И она ответила: „Поскольку сейчас засада из риса горит, он народился в огне. Потому нареку его именем Помуту-вакэ-но мико“» (К94-Т. 2. С. 63). То есть часть по в имени Помуту-вакэ толкуется как «огонь». То обстоятельство, что имя ребенку дает мать, по мнению японских филологов связано с брачной системой цумадои, «навещание жены», при которой супруги жили раздельно, и ребенок воспитывался в доме матери. Разночтения в окончании имени между вариантами К и НС — мути или муту — толкуются в зависимости от того, как перевести это по — «огонь» или «колос».

Комментаторы НС-С склоняются все же к тому, что помуту означает «благородный».

421

Возможна связь этого имени и сюжета с фрагментом из корейской летописи «Самгук юса», второй свиток.

422

Здесь название японского государства впервые предстает не как Ямато, а как оно называется и сейчас — Нихон, Ниппон. Это название было введено в ходе реформ Тайка в соответствии с новым кодексом законов «Тайхо: рицурё:». Поэтому комментаторы подписывают к иероглифам все то же чтение Ямато, но переводчик полагая своей задачей как можно более точно перевести имеющийся в истории японской культуры текст, сохраняет верность оригиналу.

423

Комментаторы предполагают парафраз из «Лицзи»: «Конфуций сказал — на небе нет двух солнц, на земле нет двух государей», однако это сближение представляется натяжкой.

424

В древнеяпонском произношении корейское слово Имна звучит как Мимана. Разумеется, это этимология задним числом, как практически все этимологии в К, НС и «Фудоки». Корейская этимология слова Имна неясна.

425

Имя непонятно и вызывает множество кардинально противоречащих друг другу толкований.

426

Амэ-но пипоко — Солнечное Копье Неба. В «Когосюи» часть амэ в его имени записывается не иероглифом «небо», а иероглифом «море».

В первом свитке «Самгук юса» содержится повествование о том, как на восточном побережье Силла жили муж с женой, луж переправился в Японию и стал там правителем. Жена в его поисках тоже переплыла море, они встретились снова, и она стала его государыней-супругой. Такого рода записи в корейских летописях становятся основанием для предположения, высказываемого рядом авторов, что не Корея платила дань Японии, а, наоборот, Япония была зависимой частью Кореи, или что некогда было единое государство, включающее корейские и японские территории.

427

Что касается крыльев и ног яшмы, то, как пишут комментаторы, может быть, имелась в виду изогнутая яшма магатама, и так именовались ее края, что все-таки кажется натяжкой. Идуси — по данным «Вамё: руйдзюсё:» («Толковый изборник японских слов по видам»), первого китайско-японского иероглифического словаря, составленного Минамото Ситагау в 931–938 гг., это название уезда в стране Тамба.

Пимороки — см. коммент. 387. Почему они в данном случае «медвежьи» — непонятно, некоторые считают, что слово кума («медведь») в данном случае видоизмененное коми («бог»). В средневековом словаре «Бансё: мэйгисё» [«Изборник слов десяти тысяч образов»] говорится, что слово пимороки может означать приношение божеству в виде мяса (подвешенного, быть может, к веткам дерева, служащего в качестве пимороки, временного обиталища божества).

Добавим, что часть ки в слове пимороки не может означать «дерево» (яп. ки), поскольку гласная «и» там другого фонетического ряда.

428

Парафраз из «Шицзи», свиток № 85.

429

Парафраз из «Ханьских записей».

430

В К этот сюжет представлен так: «А была государыня в то время в тяжести. Государь же не мог противиться мысли о том, что она в тяжести, да и любил он ее к тому времени уже три года. И вот собрал он воинов, но сразу не напал. И пока мешкал он, родилось дитя, что было в утробе» (К94-Т. 2. С. 62).

431

Это имя встречается в СН, где Номи-но сукунэ предстает как внук в 14-м поколении бога Амэ-но попи-но микото (см. коммент. 180). В «Идзумо-фудоки» упоминается топоним Номи.

432

Примечательно, что к этой легенде традиционно возводится происхождение обычая устраивать при дворе обрядовые состязания по борьбе сумо. Начало этой традиции было положено в капитальном труде «Руйдзю: кокуси» («История страны в тематическом собрании»), составленном в 892 г. Сугавара Митидзанэ, выдающимся поэтом, ученым и каллиграфом, который был впоследствии канонизирован и до нынешних дней почитается во многих храмах под именем Тэммангу (см. о нем: Мещеряков А.Н. Герои, творцы и хранители японской старины. М., 1988. С. 147–164). Этот труд состоит из двухсот свитков, в нем представлены религиозные, генеалогические, политические, административные и другие аспекты жизни Хэйанского двора от НС до регистра времен правителя Монтоку («Монтоку тэнно дзицуроку»), всего пять временных исторических блоков (при этом «Сандай дзицуроку» [«Регистры трех правлений»] были приписаны гораздо позднее). Обычно к этому труду Сугавара Митидзанэ восходят все лексические и топонимические, а также многие содержательные комментарии позднейшего времени, вплоть до самых современных.

433

В варианте сюжета, представленном в К, отсылаются не одна, а две некрасивые сестры.

434

По мнению комментаторов НС-С, этот лебедь представляет собой носителя души героя, воссоединившись с которой он обретает речь.

В К преследование и поимка птицы не принесли желаемого результата. Как там сказано: «А ребенок этот не говорил ни слова, даже когда борода его отросла до груди на восемь ладоней. А как-то, услыхав крик высоко летящего лебедя, он впервые стал шевелить губами. Тогда был послан Опотака из Яманобэ… чтобы схватить ту птицу. Вот, преследуя птицу, этот человек… поймал ту птицу и доставил государю. <…> Государь ожидал, что если сын увидит ту птицу, то начнет говорить, но тот ничего не сказал, и вышло не так, как ожидалось.

Тогда государь опечалился и лег почивать, и во сне он был вразумлен — сказано ему было: „Если выстроишь мне храм, подобный обители государевой, то дитя непременно заговорит“, — так было речено. Когда его вразумили так, он стал гадать высоким гаданием, вопрошая, какого же божества сердце говорило, и оказалось, что причина порчи его сына заключалась в сердце великого божества Идумо» (К94-Т. 2. С. 64). Сотворя соответствующие обряды перед этим богом, он избавляет сына от недуга.

В НС птица, приносящая избавление от беды, отыскивается именно в Идзумо. Вероятно, в этой связи небезынтересно будет сопоставить этот фрагмент с текстом благопожелания богов Идзумо: «И, как дань живая, — белый лебедь для забавы, и, как узорная ткань сидзу, пусть сердце государево тоже крепким станет…» («Добрословие богов от наместника земли Идзумо» — см.: Норито. Сэммё. С. 129).

435

Очевиден китайский лексический фон этой речи. Комментаторы усматривают в ней выражения из «Цзиньшу», «Ханьшу» («Ханьских записей», то есть «Записей династии Хань») и «Хоу ханьшу» («Записей Поздней Хань»).

436

«Первое место, куда Аматэрасу-опомиками спустилась с Неба» — то есть первый выстроенный для бога храм, куда бог нисходит во время обряда и где почитается его синтай («тело божества»), (См. также коммент. 301.)

Исо-но мия — священная обитель на берегу реки Исузу, близ внутреннего храма, посвященного Аматэрасу, где была поселена принцесса-жрица.

Как указывает известный японский историк Цуда Сокити, многие из топонимов упомянутые в связи с маршрутом Ямато-пимэ, возникли только после реформ Тайка.

На протяжении японской истории храм в Исэ постепенно приобретал все большую значимость. Аматэрасу была объявлена верховным божеством, и император Сё: му, например, посылал в Исэ монаха Тё: ги, чтобы испросить у Аматэрасу разрешения установить изваяние Будды в храме То:дайдзи.

Имя Ямато-пимэ, по-видимому, в течение некоторого времени служило чем-то вроде титула или чина посвященной жрицы. На эту роль выбиралась одна из дочерей правителя или, в случае отсутствия таковой, одна из младших родственниц.

Как говорится в «Энгисики» («Уложениях годов Энги»), во времена Хэйан, перед тем, как избранная дочь правителя выезжала в храмы Исэ из столицы, на семи дорогах вокруг города проводились обряды изгнания скверны; если кто-нибудь во дворце (даже собака) умирал, то вновь проводилась церемония великого очищения, а отъезд откладывался. В день отъезда император втыкал жрице в волосы так называемый «прощальный гребень» со словами «в сторону столицы не оборачивайся» — считалось, что если она хоть раз обернется, царствующий правитель должен ждать скорой смерти. Последнее верование связано, вероятно, с тем, что из храмов Исэ жрица возвращалась во дворец только в случае смерти правителя, при котором была назначена.

Жизнь жрицы в храмах была строго регламентирована и подчинена разнообразным ритуалам. Интересно, что существовал список табуированных слов, вместо которых посвященная принцесса-жрица должна была употреблять эвфемизмы: Будду называть «средний ребенок», вместо слова «сутры» говорить «крашеная бумага», вместо «болезнь» — «отдых», вместо «могила» — «комок земли». В основном эти табуации связаны с болезнью и смертью (то есть скверной в архаическом понимании), а также с буддийскими реалиями (тем более, что похоронная обрядность со временем отошла в ведение буддийских монахов и храмов). (См. также Норито. Сэммё. С. 232–240).

437

Сики — нынешний уезд Сики в преф. Нара. По-видимому, это то самое место в Касанупи (соврем. Касануи), где прежде обряды перед Аматэрасу совершала Тоё-суки-ири-бимэ-но микото, восставившая пимороки, то есть священное деревце, куда, как предполагалось, спускалась богиня во время ритуалов. Здесь также говорится о дереве (дубе). См. также свиток пятый, [2].

438

Ватарапи-но мия — в Исэ было два основных храма. Внутренний и Внешний. Первый был посвящен Аматэрасу-опоками, второй — Тоёукэ-но ками. Здесь речь идет о Внутреннем.

439

«Великое Начало» — выражение из «Чжоу и», означающее состояние мира непосредственно перед разделением Неба-Земли, когда «первоначальное иц» было единым.

440

Вероятно, бог объявляет, что берет на себя функции охранителя страны и будет выступать как genius loci. В последующем фрагменте излагается еще одна версия происхождения ритуалов, посвященных Великому богу Ямато (см. также сюжеты, записанные в свитке пятом, 6-й и 7-й годы правления императора Су:дзин).

441

Кука, кукатати, кукадати — ордалии кипятком с целью установления личности, правоты или невиновности обвиняемого, истинности показаний и т. п. Не совсем понятно, является в данном случае Кука-нуси именем собственным или должностью (скорее всего, эти понятия совпадают).

442

По-видимому, эта героиня, как говорится дальше, «высохшая и ослабшая телом», как-то связана или тождественна исхудавшей Нунаки-но ирибимэ-но микото с выпадающими волосами, персонажу параллельного сюжета о происхождении этих ритуалов в пятом свитке, [2].

443

Речь идет о магических предметах, которые принес с неба Такэ-пина-тэри и которые хранятся в храме Идумо (см. пятый свиток, 67-й год правления Су:дзин).

444

Комментаторы НС-С приводят любопытную выдержку из «Рё:-но гигэ», «Толкования к Кодексу Тайхо: рё:»: «Когда производится гадание, то сначала надо непременно начертать [вопрошаемое] на черепахе тушью, а потом жечь. Расположение [трещин-]знаков выявит [что-то из написанного] тушью. Это и будет ответом».

445

Об обычае «смерти вослед» говорится и в китайском памятнике «Вэйчжи» (III В.), в разделе, посвященном описанию Японии: «когда [правительница Пимико] скончалась, была возведена большая усыпальница… и более ста прислужников — мужчин и женщин последовали [за Пимико] в могилу»; в К сказано, что этот обычай был учрежден при императоре Су:дзин, однако существование этого обычая пока не подтверждается археологическими данными.

446

Это один из многочисленных в японской истории примеров минората, когда престол, пост, имущество и пр. наследует младший сын. По данным К и НС, почерпнутым из тех свитков, которые почитаются наиболее исторически достоверными, наследование младшего или среднего сына было обычной практикой, хотя часто в нарратив вводится повествование о причине, по которой страна должна перейти к младшему. Как правило, это рассказ о состязании в любой форме, включая ответ на вопрос отца (как разрешение трудной загадки), в котором побеждает младший. В ряде случаев и вовсе никакой аргументации не приводится.

По этнографическим данным, в японских деревнях вплоть до XIX века доминировал обычай наследования младшим сыном.

447

Глина берется из Идумо (Идзумо) прежде всего потому, что, согласно мифам, именно в Идзумо находился вход в страну мертвых, Ёми-но куни, поэтому и сама эта область ассоциировалась со страной смерти. Один из таких легендарных входов — пещера Иномэ, находящаяся недалеко от храма Идзумо-тайся, на берегу Японского моря, у самого обрыва, на краю рыбачьей деревушки.

448

Такие фигурки (соврем. ханива), изображающие воинов, лошадей, домашнюю утварь, животных и прочее, и поныне находят археологи в древних захоронениях.

449

Храм Исо-но ками был в те времена чем-то вроде государственного арсенала, и данный сюжет излагает версию происхождения этого установления.

450

Судя по сохранившимся от периода Яёи элементам строительных конструкции, лестница эта представляла собой толстую доску примерно в 1,5 м длиной, на которую были набиты четыре (или более) дощечки-ступеньки.

451

Храм Исо-но ками до сих пор считается родовым храмом рода Мононобэ.

452

Сейчас слово музина означает примерно то же самое, что тануки — «енотовидная собака». Средневековые словари приписывают этому животному разные зоологические признаки, так что это может быть и барсук, и пещерный медведь.

453

Те самые сокровища, о которых говорится выше, — см. сюжет, записанный под 3-м годом правления в данном свитке.

454

Имеется в виду кладовая храма Исо-но ками.

455

В этом же свитке, раздел [2], говорится о том, что Амэ-но пибоко было пожаловано село Идэса на острове Апади (соврем. Авадзи).

456

Этот плач содержит выражения из «Ханьшу» и «Вэнь сюань». Примечательно, что В.Г. Астон счел этот фрагмент стихами и перевел как канси (стихи на китайском языке). Однако современная текстологическая традиция, по всей видимости, не принимает эту трактовку, да и, действительно, рифма в тексте отсутствует.

457

Опо-тараси-пико-осиро-вакэ-но сумэра-микото — опо — «великий», тараси — «изобильный, имеющийся в достатке, в избытке», осиро — возможно, раскладывается на оси — «устрашающий, грозный», и сиро — «территория», вакэ — гонорифическое обозначение мужчины, широко использовалось в императорском роду и среди знати. До середины V века слово вакэ входило в имена четверых правителей — Кэйко:, О:дзин, Ритю:, Хансэй, часть тараси — в имена Кэйко, Сэйму, Тю:ай, Дзинго:. В японском имени Кэйко участвуют и вакэ, и тараси, поэтому есть основания предполагать, что он был родоначальником обеих линий правителей.

Кэйко: означает «блистательные деяния».

458

71-й год по легендарной хронологии.

459

Опо-усу-но мико и Во-усу-но мико — принц Большая Ступа и принц Малая Ступа. Начиная с Кэйко:, сыновья и дочери правителя называются мико и пимэ-мико, что обычно, за неимением лучшего, переводится как «кровный принц» и «кровная принцесса». Титул микото более не применяется ко всем детям правителя и прилагается исключительно к тому из них, кто является наследником престола.

460

Вака-ямато-нэко-но мико — принц Молодой Корень-Сын Ямато.

461

Комментаторы НС-И приводят многочисленные примеры, свидетельствующие о тесной связи ступы для толчения риса с родами: в ряде местностей женщина должна была рожать, держась за ступу, в других местах муж роженицы в случае трудных родов должен был взвалить ступу на спину и обойти с нею дом, у некоторых айнских групп было принято, чтобы женщина при трудных родах прижимала живот к ступе. В преф. Аити, когда женщина впервые посещала с новорожденным родительский дом, она прежде всего должна была посадить младенца в ступу. Применительно к данному нарративу трудно реконструировать конкретную функцию ступы, очевидно лишь его этиологическое значение — обоснование имен двоих принцев.

462

Вогуна — отрок, еще не женатый молодой человек.

463

Ямато-такэру-но микото — Господин Удалец Ямато. Обращает на себя внимание то обстоятельство, что слово Ямато записывается в К иероглифом с чтением ва, «японский», этот иероглиф был использован применительно к Японии в китайской хронике «Вэйчжи» (около 297 г.), первом письменном упоминании о Японских островах. В НС это имя записано иероглифами «солнце» + «источник», то есть Нихон, современное название Японии.

464

Имя Такэути означает Доблестный Придворный; суку-нэ, в противовес опо-нэ («старший брат») означает «меньший брат», то есть родившийся следующим после старшего. Этот персонаж олицетворяет верное служение, в К его родословная предстает с некоторыми изменениями по сравнению с НС. Одновременно сукунэ является одним из кабанэ (см. также коммент. 181).

465

Из всех этих детей будущий государь — тот, кому в тексте сразу, уже при записи о рождении, приписан титул микото.

466

В ряде переводов это понятие понимается как наложница. Однако нередко сын от наложницы становился наследником престола, да и само положение наложницы при японском дворе отличалось от положения женщины в этой роли, например, в султанском гареме, поэтому здесь это слово переводится как «супруга» или «младшая супруга» (в отличие от «государыни-супруги»), тем более, что и сам иероглиф, выражающий это понятие, тоже имеет значение «супруга».

467

В первых, архаизированных свитках памятника, слово куни переводилось как «страна», и понятие это иногда означало всю (мыслимую составителями) Японию, иногда сушу в противовес морю, иногда территориальную единицу, наподобие нынешних префектур. Однако в НС очевидно присутствует хронологическая, стилистическая, идеологическая разнородность. По мере нарастания историзма и историцизма слово «страна» в значении «область» начинает ощущаться в переводе как некий анахронизм. Поэтому далее в тексте слово куни переводится как «провинция».

468

Кумасо здесь не название племени, а название местности на юге Кюсю (старое название острова — Тукуси, Цукуси), включающее две провинции, Кума и Со. Последние ныне являются частями преф. Кумамото и Кагосима. См. также раздел [5] в данном свитке.

469

Весь этот антураж напоминает сцену перед Небесной пещерой, куда сокрылась богиня Солнца Аматэрасу (см. первый свиток, раздел [7]). В НС-С высказывается мнение, что таким образом Каму-натусо-пимэ (часть Каму, «божественная», в ее имени свидетельствует о ее ключевой роли в исполнении ритуалов) выражает свое подчинение владыке Ямато, исполняя перед ним обряды, как перед богом. Аналогичная сцена есть и ниже, в свитке восьмом, раздел [2], когда таким же образом приветствуется правитель Тю:ай с последующим добровольным подчинением ему ряда территорий.

470

Белое знамя и на Дальнем Востоке означает капитуляцию, о чем свидетельствуют примеры из «Вэйчжи» и многих других китайских памятников.

471

Соответствует местности в нынешней преф. Фукуока.

472

Аналогичный сюжет имеется и в «Бунго-фудоки», где большое место отведено походу на Кюсю правителя Опо-тараси-пико, «правившего Поднебесной из дворца Хисиро, что в Макимуку» (см. ДФ69).

473

Относительно тутикумо (соврем. цутикумо) см. коммент. 341. Упоминание об этих конкретных цутикумо есть в «Бунго-фудоки»: «Горное поле Нэги (южнее села Касивабара); в древние времена, царь, правивший Поднебесной из дворца Хисиро, что в Макимуку, отправился в поездку, то на этом поле жили три цутикумо, которых звали Утисару, Ята и Кунимаро. Царь хотел сам наказать разбойников и, прибыв на это поле, поблагодарил (нэги) всех воинов; поэтому горное поле и назвали Нэги» (ДФ69. С. 118).

474

Сходный сюжет имеется и в «Бунго-фудоки».

475

См. коммент. 468.

476

Убийство отца — крайнее нарушение конфуцианского принципа почитания родителей. При этом сюжет об убийстве отца дочерью в НС не единичен — см. далее, в этом же свитке.

477

В третьей из этих песен выражение «устилать соломенными циновками» — представляет собой постоянный эпитет макура-котоба к слову пэ («слой», «ярус»), отсутствующему в тексте песни, но подразумевающемуся в нем, поскольку песня содержит топоним Пэгури, включающий это слово. Цутихаси Ютака считает, что песни о белом дубе исполнялись на обрядовых игрищах в горах (яма-асоби), и песня о ветке дуба — это песня-благопожелание, в ритуальной ситуации исполняемая пожилым человеком и адресованная молодым мужчинам с целью принести им здоровье и долголетие, поскольку таковы магические возможности белого дуба с горы Пэгури.

В К порядок песен иной — сначала идет вторая песня, потом третья, потом первая. К песням тоски по родине в К отнесены лишь вторая и третья, по поводу первой же написано, что это катаута. Катаута — древняя форма японской поэзии с силлабическим строем в 5-7-7 слогов.

Тематический жанр песен грусти по родине (синоби-ута) — по-видимому, сочетает элементы ностальгии с гимническим жанром хомэ-ута или самбика, «хвалебных» песен. Можно предположить, что в названиях жанров запечатлена не только тема и эмоциональная окраска песен, но и их мелодический тип, музыкальный характер. В ранних письменных памятниках можно обнаружить указания на то, что музыкальный тип древних песнопений играл важную роль и в обрядовой сфере, и в области становления классических форм поэзии. Музыкальный тип исполнения свидетельствовал о клановой принадлежности автора, служа чем-то вроде родовой метки, соотносился с магическими целями песни, общей тематикой и т. п.

478

Ритуальное угощение правителя означало знак готовности подчиниться ему. Морогата — этот топоним упоминается в «Вамё: сё:». Вероятно, речь идет о местности, соответствующей нынешней юго-западной области преф. Миядзаки (о Морогата-но кими см. также свиток десятый, раздел [3]).

479

Местность в древней провинции Хиго (соврем. преф. Кумамото).

480

Аналогичные сведения есть и в «Хиго-фудоки».

481

Этот сюжет объясняет происхождение так называемых сиранупи (соврем. сирануи) — современные словари дают значение этого слова как «огни в море», «морской огонь». Иероглифически и этимологически это слово означает «неизвестный огонь»; имеются в виду бесчисленные огоньки в море неизвестной природы, наблюдаемые в этой местности до сих пор (север Кюсю, преф. Кумамото).

482

Как и во многих других сюжетах этого раздела, правитель Кэйко: имеет дело с духами — хозяевами мест, чьи теонимы совпадают с топонимами, или же, если идти по линии историзации мифологических событий (что свойственно японской комментаторской традиции), — с главами местности, жрецами культов этих земных божеств.

483

Тукуси-но мити-но сири-но куни — остров Кюсю (древнее Тукуси, Цукуси) был поделен на две части: ближайшая к столице называлась «Тику, что перед дорогой», дальняя — «Тику, что за дорогой», при этом слово тику — вариант произношения первого из иероглифов, составлявших древнее название Тукуси. Здесь речь идет о дальней части острова, древней провинции Тикуго, ныне южной части преф. Фукуока.

484

«Сто управ» — выражение из «Вэнь сюань».

485

«Утренний иней» — Цутихаси Ютака считает этот оборот эпитетом макура-котоба к топониму Микэ. В слове «микэ» ми означает «священный», кэ Цутихаси этимологизирует как часть слова кэру («таять»), отсюда ассоциация с инеем.

486

В этом сюжете дается иное этимологическое обоснование происхождению топонима Микэ, поэтому, возможно, здесь произошла контаминация двух повествований.

Кармен Блэкер усматривает в этом повествовании отчетливый мотив мирового древа (Carmen Blacker. The Catalpa Bow. A Study of Shamanistic Practices in Japan. L., 1975).

487

Эти и множество других топонимов данного свитка зафиксированы и в «Вамё: сё:».

488

«Мужи дубовых листьев» (касипадэ) — придворная должность. Большие листья дуба использовались как блюда, на которые раскладывалось угощение.

489

Рассуждение о правильном смысле этого топонима есть и в «Тикуго-фудоки».

490

Выше в этом свитке, раздел [2] говорится: «Еще одна супруга, Мидупа-но иратумэ, младшая сестра Миво-но уди-но ипаки-вакэ, родила Ипоно-но пимэ-мико» — то есть дочь императора была отправлена в Исэ в качестве жрицы Аматэрасу.

491

Пидаками-но куни — буквально «страна, где солнце высоко видно». В норито этот эпитет прилагался к Ямато, здесь он, по всей вероятности, обозначает северо-восточные земли, описанные также в «Хитати-фудоки».

492

Описание такой прически встречается в «Ханьшу».

493

Речь идет о татуировке. Возможно, что это парафраз из китайского памятника «Чуньцю цяолян чжуань», в котором говорится: «[Царство] У — страна варваров. Они выстригают волосы и наносят узор на тело».

494

См. коммент. 355.

495

Комментаторы НС-И оставляют это место без комментариев, прочитывая иероглифы «дурное божество» как «буйное, непокорное божество». В НС-С эти дурные божества толкуются как боги преграды (сапэгами), которых называли дурными или злыми, если они начинали вредить.

496

«Дыхание» записано иероглифом, означающим в китайских текстах «пневма», «эфир», «дух» (яп. ки, кит. уи).

497

Мино — нынешняя преф. Гифу.

498

Вручение оружия означает назначение полководцем. Однако это, по всей вероятности, не боевое оружие. В К говорится: «Государь снова сказал Ямато-такэру-но микото: „Усмири в восточной стороне непокорных божеств двенадцати дорог и людей, что не подчинились“, — и отправил его в путь, пожаловав ему копье в восемь пиро длиной из дерева пипираги» (К94-Т. 2. С. 71). Деревянное копье, как и секира в НС, очевидно, служили для отпугивания злых духов.

499

Неупорядоченность половых отношений и системы родства отмечается при описании варварских племен во многих китайских памятниках, в том числе, в «Вэйчжи», в разделе о народе ва (обитателях Японских островов). Зимовать в пещерах, проводить лето в гнездах на деревьях, носить шкуры и пить сырую кровь — эти выражения, по-видимому, почерпнуты из «Вэнь сюань» и «Лицзи».

Интересно, что это описание представляет собой классический, чуть ли не архетипический текст идеологов националистической ориентации любого времени и места. Аналогичны представления нынешних европейцев о жизни дикарей, точно также, в 60-е годы XX века, представляли себе древнюю историю Европы африканские сторонники теории негритюда, утверждавшие, что европейцы жили в пещерах вместе с летучими мышами в то время, когда в Африке уже возникли университеты (см. на эту тему работы Н. Сосновского).

Как прежде, так и теперь признаками варварства и дикости считаются прежде всего отсутствие системы родства (то есть наличие другой, отличающейся системы), отсутствие построек и прочие признаки животного мира.

500

В К дана прямо противоположная версия отношений Ямато-такэру с отцом. Там Ямато-такэру с ранних лет предстает неистовым, сверхсильным, опасным и необузданным героем, который ненароком, желая, по приказу императора, «приструнить» старшего брата, вырывает ему конечности, заворачивает тело в плетенку и выбрасывает. Правитель отправляет его на усмирение варваров, потому что сам страшится его необузданности и хочет удалить от себя.

501

В версии К Ямато-такэру жалуется тетке: «„Верно, государь желает, чтобы я умер, велит он мне во что бы то ни стало разгромить дурных людей западной стороны. Только я вернулся и явился к нему, а он не дал и времени пройти — воинов со мной не отрядил, но велит немедля усмирить дурных людей на двенадцати дорогах восточной стороны. Как подумаю об этом, так и ясно мне, что хочет он моей гибели“, — сказал он это и горевал, и плакал. А когда собрался уходить, Ямато-пимэ-но микото пожаловала ему меч Кусанаги, а еще дала ему мешок, наказав: „Если будет тебе угрожать опасность, развяжи этот мешок“, — так рекла» (К94-Т. 2. С. 71). То есть в тексте К Ямато-пимэ выступает как волшебный даритель и предок — чудесный помощник.

Применительно к НС эта встреча Ямато-такэру и Ямато-пимэ в комментариях к НС-С интерпретируется в том же смысле, как и частое наличие в одном сюжете и в одной местности двух героев или двух божеств, мужчины и женщины, с одним и тем же именем, к которому прибавлено пико (юноша) или пимэ (дева). Такие два персонажа совместно правят местностью, деля между собой практические и ритуальные функции (см. также коммент. 339).

502

В предыдущих случаях, выступая в поход, Ямато-такэру к ней за разрешением почему-то не обращался.

503

См. коммент. 216.

504

В варианте К Ямато-такэру получает еще и волшебный мешок (см. коммент. 501).

505

На протяжении описания этого восточного похода Ямато-такэру нередко именуется «царем», «владыкой» (яп. оо, кит. ван). Надо думать, этот титул применительно к Ямато-такэру на этом этапе звучал не вполне естественно, если переписчики сочли нужным вставить примечание, разъясняющее, о ком речь. Комментаторы подставляют к иероглифу ван чтение мико, «принц», предполагая, что так читали этот фрагмент в традиции.

506

По-видимому, это поздняя этимологизация архаического имени меча.

507

«Заклятие-котоагэ» — см. коммент. 158.

508

Комментаторы НС-С считают, что данное повествование связывает мотив утопленника с мотивом плодов дерева татибана, привезенного из Вечной страны Токоё и связанного с вечной жизнью.

В «Хитати-фудоки» супруга Ямато-такэру носит имя Опо-татибана-пимэ-но микото.

В варианте К говорится: «Тут по волнам расстелились в восемь слоев камышовые циновки, в восемь слоев кожаные циновки, в восемь слоев шелковые циновки, на них она и спустилась. И бурные волны сами собой улеглись, и ладья смогла пройти. И тогда государыня спела такую песню:

О ты, государь, что тревожился обо мне,

Стоя в огне

На крохотном поле в Сагаму,

Которое огнем выжигали

В Сагаму, средь горных круч, —

так спела. И вот, через семь дней драгоценный гребень императрицы прибило к морскому берегу. Взяли этот гребень, возвели гробницу и туда его положили» (К94-Т. 2. С. 72). Не лишено вероятия, что в варианте К схождение героини в море означает брак с божеством моря.

509

Комментаторы идентифицируют это место как пролив Урага в Токийском заливе.

510

Современный район То: хоку, преф. Аомори.

511

Тем самым корабль Ямато-такэру стал равным императорскому по рангу.

512

Нынешняя преф. Яманаси.

513

Цутихаси Ютака в своих комментариях к этой песне высказывает утверждение, что отсчет новых суток начинался с момента захода солнца, поэтому сначала говорится о числе ночей, а затем — о числе дней. В этом есть определенная логика с наступлением темноты день кончается, стало быть, тут же начинается новый.

514

Парафраз из «Вэнь сюань».

515

Речь идет о зеленых стеблях съедобного растения, в старину называвшегося пиру. Оно обладает резким запахом, наподобие чеснока или овоща пира, употребляемого в пищу доныне. Ввиду сильного запаха, по-видимому, считалось средством отпугивания злых духов.

516

Речь идет о мече Кусанаги-но туруги. См. также коммент. 216, 225.

517

Аналогичный сюжет имеется в «Ханьшу», раздел об императоре Гао: бог, «ставший змеей, очутился на дороге». В К в том же сюжете бог обращается в белого кабана.

518

По мнению Цутихаси Ютака, эта песня отражает старинные обряды, связанные с культом деревьев, на время которых к ветвям дерева привешивали ткани, одежду, лук и т. д. Возможно, что первоначально это была лирическая песня девушки, обряжавшей сосну в мужские одежды.

519

Подножие горного хребта Судзука в нынешней преф. Миэ.

520

Пленники поднесены в знак благодарности. В «Сникай» говорится, что Ямато-такэру одержал все свои победы благодаря чудесному мечу Кусанаги.

521

«Быстро пролетает повозка с четверкой лошадей трещину на дороге» — оборот из «Вэнь сюань».

522

«Лишился он сна на ложе своем, и яства уж сладкими не казались» — парафраз из «У-чжи». «Днем и ночью стенал он, в слезах и горе бил себя в грудь» — выражение из «Мао ши», комментариев к китайской «Книге песен» («Шицзин»).

523

В К сказано, что он «оборотился птицей тидори в восемь пиро длиной».

524

Погребальные пелена соответствуют указаниям, содержащимся в «И ли», китайском сборнике обрядовых установлений, где говорится о погребальных одеяниях, сделанных из освященного полотна.

525

Примерно в том же виде этот сюжет содержится и в К. По-видимому, в его основе — распространенное в разных ареалах поверье, что после смерти душа человека обращается в птицу.

526

«Подданный стропил и опор» — метафорическое обозначение министра. Имеется в виду аналогия: подобно тому, как стропила и опоры держат дом, так этот главный подданный является опорой государства (дом и государство — привычное для Китая и Японии тождество).

527

В «Записях о происхождении Великого храма Атута» говорится, что храм был воздвигнут в 890 г. супругой Ямато-такэру Мияду-пимэ, которая поднесла храму его меч Кусанаги. Храм Атута (соврем. Ацута) имеется и в списке имен богов, приведенном в «Энгисики». Храм Ацута, разумеется, в более позднем архитектурном варианте, существует и сейчас на прежнем месте, которое теперь находится посреди г. Нагоя. См. коммент. 216, 225.

528

Сапэки-бэ — род-корпорация, имя которого, сапэ, восходит к понятию сапэгами, «заграждающие боги». По-видимому, одно из покорившихся двору племен было использовано для охраны границ от внешних врагов.

529

«Скопа» — старояпонское название этой птицы — какуга, как сказано в «Вамё: сё:», нынешнее ее название — мисаго.

В аналогичном предании, записанном в «Такахаси-удзибуми» («Записях рода Такахаси») (Такахаси — род, ведавший столом правителя), говорится, что эту птицу захотела увидеть супруга правителя, однако посланный за птицей придворный не сумел ее поймать. Тогда на эту птицу было наложено заклятие — не подниматься на сушу, но всегда жить только в море.

530

Нынешние раковины хамагури. В «Такахаси удзибуми» говорится, что птицу поймать не удалось, и государыне был приготовлен для трапезы этот довольно крупный моллюск и рыба кацуо (разновидность тунца).

531

См. о нем свиток пятый, раздел [4].

532

Соврем. преф. Гумма.

533

Как говорится в «Синсэн сё: дзироку», «Новом перечне семей и родов», составленном в 815 г. и до сих пор служащим основным источником сведений о составе, структуре и мифических генеалогиях древней Японии, Миморо-вакэ — потомок Тоёки-но микото в третьем поколении.

534

Та-бэ — корпорация земледельцев. Миякэ — государственная (принадлежащая двору) кладовая риса, собранного на принадлежащих двору землях. Это же слово может указывать и на сами эти земли и обрабатывающих их крестьян.

535

Имя этого императора отличается от имени его отца только тем, что у отца имя начинается со слова опо («большой», «великий»), а у сына — со слова вака («молодой»). Это обстоятельство, а также само содержание свитка дает основания многим исследователям полагать, что фигура этого правителя — вымышленная.

Его посмертное имя — Сэйму (в ряде текстов читалось также как Сё: му) — примерно означает «исполняющий долг».

536

См. коммент. 464.

537

Речь эта очень китайская и своим пафосом, и по стилистическим фигурам. Комментаторы усматривают в ней выражения и устойчивые словосочетания, встречающиеся в «Вэнь сюань», «Цзиньшу», «Цзочжуань» и других классических китайских текстах.

538

В этом свитке, в разделе [6], звание инаки уже встречается, однако здесь говорится, что оно было учреждено при правителе Сэйму. По-видимому, речь идет о присвоении этого звания традиционным старейшинам административных единиц внутри провинции, к таким единицам относится, например, понятие агата, здесь переведенное как «угодья». После реформ Тайка вместо термина агата стал использоваться термин к опори (коори), что принято переводить как «уезд».

Словом агата именовались, кроме этого, земли, на которых находились огороды, поставлявшие овощи непосредственно к столу правителя.

539

Эти критерии границ, по-видимому, заимствованы из «Шицзи».

540

«Сторона гор, на которую приходится солнце», и «сторона гор, на которую приходится тень», — текстологи предлагают понимать это выражение, как «к югу от гор» и «к северу от гор». В тексте же противопоставление строится на основе терминов Ин-Ё: (он-ё:), (кит. Инь-Ян), при этом южная, солнечная сторона, соответствующая началу Ё: [кит. Ян], получает наименование «личины света», а северная, теневая, соответствующая началу Ин [кит. Инь], именуется «личиной спины».

541

Однако по подсчетам на основе данных свитка ему должно быть 98 лет. В К говорится — 95 лет. Относительно места его захоронения см. начало следующего свитка.

542

Тараси-нака-ту-пико — тараси — «изобильный», нака — «средний», поскольку он родился вторым ребенком. Его китайское посмертное имя, Тю:ай, означает — тю: — китаизированное чтение того же иероглифа «средний», ай — «скорбь», «сожаление». Комментаторы, исходя из содержания свитка и опираясь на некоторые старокитайские толкования иероглифа ай, предполагают, что имеется в виду скорбь по поводу краткости жизни этого правителя.

543

Десять сяку — 1 тувэ (соврем. цуэ) — приблизительно 3 м.

544

Предполагается, что это большой курган в форме замочной скважины, находящийся в г. Нара, в квартале Мисасаги.

545

Как говорится ниже, это младший брат правителя Тю:ай от другой матери. Комментаторы считают, что Аси-ками-но камами-вакэ-но мико, Аси-кагами-вакэ-но мико (рожден от брака Ямато-такэру с Кукумамори-пимэ в Ямасиро) и упоминающийся в «Кю: дзики» Аси-каму-камами-вакэ — один и тот же персонаж.

546

Окинага-тараси-пимэ-но микото — имя толкуется как Госпожа Дыхание Долгое — Изобильная Дева. Впоследствии она становится правительницей, ее посмертное китаизированное имя — Дзингу: (см. о нем коммент. 556).

547

Нынешний г. Цуруга в преф. Фукуи. В прошлом был одним из центров оживленных сношений с древними королевствами Кореи.

548

«Жемчужина, исполняющая желания» — буддийский термин.

В фрагментах «Тоса-фудоки», записях, включенных в «Сяку нихонги» (самые ранние комментарии к НС, составленные в конце периода Камакура), приводится вариант этой легенды — Дзингу: обретает белый камень величиной с куриное яйцо, кладет на ладонь и камень начинает испускать сияние во все четыре стороны света. Обрадовавшись, Дзингу: восклицает: «Это белая жемчужина, посланная в дар богом моря!» и в соответствии с этим нарекает остров.

549

Есть основания предполагать, что это то место, на котором теперь расположен храм Ицуки-но мия-дзиндзя (преф. Ямагути, г. Симоносэки, квартал Тоёура).

550

Возможно, что речь идет о зернохранилищах.

551

В качестве догадки комментаторы высказывают предположение, что с этого острова правителю будут поставляться овощи и рыба.

552

Имена богов неясны. Опо-кура-нуси, возможно, означает Великий Хозяин Кладовой или Хозяин Великой Кладовой.

553

«Как ткань из бумажного дерева» — постоянный эпитет макура-котоба к слову Силла, встречается также во фрагментах «Харима-фудоки», включенных в «Сяку нихонги».

554

В К говорится, что Тю:ай играл на священной цитре кото, чтобы узнать, что скажут боги устами Дзингу:. Далее его смерть описывается так: «Тут Такэсиути-но сукунэ, великий министр, говорит: „С нижайшим трепетом прощу моего небесного государя снова сыграть на этой великой священной цитре“, — так молвил. И вот государь наконец взял кото и стал нехотя щипать струны. Но не прошло много времени и звуки священного кото пресеклись. Тут засветился огонь, глянули — а государь уже скончался. Все изумились и испугались, поместили его в „смертный дворец“, собрали в земле Тукуси великую дань для приношений, отыскали прегрешения разные, таких родов, как свежевание живого, свежевание задом наперед, разрушенье межей, засыпка канав, осквернение калом в запретном месте, соитие родителей и детей, соитие с лошадьми, соитие с коровами, соитие с курами, провели в земле Тукуси великую церемонию изгнания грехов, а великий министр Такэсиути-но сукунэ отправился на песчаный двор и [снова] испрашивал повеленья богов». (В К94-Т. 2. С. 81 имя придворного прочитано не как Такэути, а как Такэсиути — в соответствии с прежней японской текстологической традицией.) Смерть правителя, осмелившегося возразить божеству, трактуется как великая скверна, сопровождающаяся нарушениями самых строгих табу среди народа и требующая максимальных очистительных обрядов.

555

См. коммент. 366.

556

Толкование ее японского посмертного имени см. в коммент. 546. Дзингу: — этот иероглифический бином, вероятно, заимствован из «Вэнь сюань» и означает «божественные» (несравненные, превосходные) «достоинства».

Многие японские исследователи разделяют ныне ту точку зрения, что не только сам поход этой императрицы в Корею вымышлен, но и сама ее фигура, построенная по образцу китайских императриц, описанных в «Ханьшу» и «Хоу ханьшу», полностью мифична. Видимо, составители НС и прочие идеологи того времени были близки к тому, чтобы включить Дзингу: в число правителей, недаром ей был приписан период регентства, а в «Хитати-фудоки» она прямо названа правительницей, то есть тэнно: (см. ДФ69. С. 89).

Прообразом Дзингу: послужила, по-видимому, Пимико (соврем. Химико), правительница-шаманка, описанная в китайской хронике «Вэйчжи».

557

«Вина́» (яп. туми, соврем. цуми) — намеренно совершенное прегрешение, влекущее за собой осквернение; «ошибки» (яп. аямати) — оплошности, нечаянные проступки.

558

Такие постройки возводились на время, применительно к случаю и носят принципиально иной характер, чем Итуки-но мия, постоянный «очистительный храм», в котором поселялась для проведения обрядов очищения жрица Аматэрасу, как правило, дочь правителя или ближайшая родственница, прибывая в храм Исэ из дворца.

Воямада-но мура — согласно «Вамё: сё», деревня в провинции Тикудзэн.

559

В К с самого начала магический обряд испрашивания воли божества происходит под звуки священной цитры на священном дворе. По-видимому, на этом дворе хранился рис, подносимый богам, и предполагалось, что в этом рисе может пребывать душа божества, спускаясь в него на время обряда. Инструмент кото сам по себе был магическим средством для привлечения божества.

В К говорится: «Эта государыня Оки-нага-тараси-пимэ-но микото в те времена часто бывала одержима божеством. Поэтому, когда государь, пребывая в обители Касипи-но мия в Тукуси, задумал напасть на страну Кумасо, он заиграл на священной цитре кото, а его великий министр Такэ-ути-но сукунэ, находясь в „песчаном дворике“, испрашивал волеизъявления богов» (К94-Т. 2. С. 80). Здесь этот же обряд проводится уже после смерти правителя Тю:ай.

560

«Ткани» — один из видов священных даров, подносимых божеству, также использовались как магическое средство для призывания божества и установления контакта с ним.

561

Саку-сузу-и-сузу-но мия — саку — «открывать», «трескаться», здесь, видимо, изображение звука колокольчиков, сузу — «колокольчик», и — обладает разными значениями — «пять десятков», «множество», «священный», то есть «храм трещащих колокольчиков, пяти десятков колокольчиков». Имеется в виду храм Исэ, посвященный Аматэрасу.

562

«Что простираются стократ» — постоянный эпитет макура-котоба к топониму Ватарапи (соврем. Ватараи); «где дует ветер богов» — эпитет к Исэ. Оба этих тропа часто встречаются и в стихах «Манъё:сю:».

563

Туки-сакаки-иту-но митама-ама-закару-мукату-пимэ-но микото — Госпожа, Воткнутая [в землю] Ветвь Сакаки, Священная (прошедшая очищение) Душа, Отдаленная от Неба, Тамошняя дева. Сакаки — основной атрибут обряда призывания богов, считается вместилищем божества во время обряда. Отдаленная от Неба, Тамошняя — по-видимому, имеется в виду удаленность храма Исэ от дворца, «тамошняя» (мукату, муко:) отсчитывается тоже от местопребывания правителя. Вся эта титулатура обозначает здесь Аматэрасу. Однако в этом отдаленном от центра мира храме почитается ее так называемая «грубая душа».

564

«Выйти, подобно флажку сусуки» — постоянный эпитет (макура-котоба) к слову «колос», этим выражением здесь, возможно, описывается явление имени этого божества из неизвестности. Храм, описываемый в данном фрагменте, не сохранился, однако он зарегистрирован в «Энгисики», а также в «Записях провинции Сима», относящихся к 6-му году Дзинги (729 г.), из которых явствует, что речь идет о Вака-пимэ, Юной Деве Солнца, младшей (сестре или дочери) богини Солнца Опо-пирумэ-но микото, то есть Великой (большой) Девы Солнца. Здесь противопоставлены понятия «большой» и «младший».

Младшая Дева Солнца фигурирует вместе с Аматэрасу в части «Эпоха богов», в сюжете о прегрешениях Сусаново (см. свиток первый, раздел <7.1> и коммент. 116 к первому свитку). Упоминается она ниже и в данном свитке, см. раздел [3].

565

Амэ-ни-котосиро-сора-ни-котосиро-тамакуси-ирибико-иту-но котосиро-нуси-но ками — имеется в виду бог Кото-сиронуси-но нами (см. коммент. 244). Здесь его имя означает что-то вроде: Бог, Замещающий Деяния [Словами] (яп. котосиро) на Небе, Бог, Замещающий Деяния [Словами] в Небесных Пустотах (яп. сора — пространство между небом и землей; нередки случаи, когда, согласно древним текстам, страна Ямато располагалась именно в этом пространстве, а не на земле), Драгоценный Гребень, Вкладывающий Юноша, Бог-Хозяин заменителей священных деянии (или священных заменителей деяний).

Наличие «гребня» и понятия «вкладывать» в этом титуле комментаторы объясняют браком Котосиро-нуси с Девой Яшмового (Священного) Гребня (Тамакуси-пимэ) и Девой из Мисима, [рожденной от] Шеста, [приплывшего по] Канавке [для отвода] Воды (Мисима-но мизокупи-пимэ). Куси — гребень, имеющий вытянутую вдоль форму, тоже напоминающий короткую палку. Обе жены Котосиро-нуси, по-видимому, связаны с мотивом чудесного рождения от стрелы (см. первый свиток, раздел <8.6>, а также коммент. 246 и 247 к первому свитку).

566

Упа-туту-но во, Нака-туту-но во, Соко-туту-но во — имеются в виду божества Сумиёси см. первый свиток, раздел <5.6>, а также коммент. 161. О храмах «мягкой» и «грубой» души этого бога см. ниже в этом же свитке, раздел [3].

567

Пасиро-кумаваси — прозвище, означающее Белокрылый Огромный Орел.

568

Аналогичное предание, объясняющее происхождение названия местности, содержится и в стихотворении «Манъё:сю:» № 561, хотя, вероятно, топоним этот более давний, и объяснение дается задним числом.

569

См. также «Манъё:сю:» № 555.

570

Слово табура интерпретируется как «обманщица» (тутикумо) — см. коммент. 341.

571

В данном случае трудно утверждать наверняка, идет ли речь о старшем брате или о старшей сестре. В случае, если это брат, то он, по-видимому, был главой данной местности.

572

В настоящее время эта местность причисляется к преф. Сага на Кюсю.

573

Предполагается, что речь идет об описанном выше добровольном подчинении кумасо двору Ямато после совершения правительницей надлежащих обрядов.

574

Разделение волос на две пряди, скорее всего, означает мужскую прическу и, таким образом, предвещает предстоящий травестизм Дзингу:. О прическе мидура см. раздел [6] первого свитка и коммент. 177.

575

Отдельные слова и выражения из речи Дзингу:, так же, как и ответ придворных, представляют собой заимствования из «Шицзи», «Ханьшу», «Вэнь сюань» и др.

576

Во многих сюжетах НС богам подносится оружие: см., например, свиток пятый, раздел [2], свиток шестой, раздел [6] и др.

577

Этот фрагмент содержит термины из «У-цзы» и «Ханьшу».

578

Речь идет о разновидностях душ тройственного божества Суминоэ.

579

«Карты и посемейные регистры» — выражение из «Ханьшу».

580

На самом деле коневодство приходило на Японские острова из государств Корейского п-ва. В частности, ниже, в свитке десятом, раздел [4] говорится о человеке из королевства Пэкче, привезшем ко двору двух коней.

Готовность вана Силла стать конюшим двора Ямато по контексту трактуется как подчинение, конюший при этом, по всей видимости, предстает чем-то вроде раба (яп. нупи, нухи).

581

Название этой реки дано в японском произносительном варианте. Вокруг вопроса об идентификации этой реки ведутся дискуссии и высказываются разные гипотезы. В настоящее время наиболее авторитетным считается мнение, что это река Ялу-цзян (Амноккан).

582

«Убийство будет неблагоприятно» — цитата из «Ханьшу».

583

Комментаторы НС-С предполагают, что речь идет о ритуальном шесте, втыкаемом в землю во время обрядовых действий, о чем упоминается еще в китайской хронике «Вэйчжи», в разделе «Преданий [корейских] Хань».

584

Когурë (яп. Кома), Пэкче (яп. Кудара). Когурë, самое большое из корейских государств, находилось на севере Корейского п-ва, Силла и Пэкче на юге, соответственно, в восточной и западной части. Имна (яп. Мимана) маленькое государство на юго-восточной оконечности п-ва, на севере граничившее с Силла. Как предполагают многие историки, в течение определенного времени Имна была заморской территорией Японии. Однако некоторые ставят это под сомнение, во всяком случае, достоверных доказательств нет ни у одной, ни у другой стороны.

585

Миякэ — см. коммент. 534.

586

Помута-но сумэра-микото — император О:дзин, которому посвящен следующий, десятый свиток НС.

587

Тараси-нака-ту-пико — император Тю:ай, то есть далее следует иная версия сюжета о смерти правителя и деяниях его супруги Дзингу:.

588

Значение имени неясно. Закономерно предположить, что божество вселилось в шаманку-женщину, поскольку обычно в Японии эту роль исполняли именно женщины. Однако в этом имени дважды встречается слово пико — «юноша». Комментаторы НС-С предлагают объяснение такого рода, что к этому имени предположительно женскому, были добавлены имена отца и старшего брата.

589

Мукапиту-во-мо-осо-попу-иту-но-митама-пая-са-агари-но микото — имя непонятно. Гипотетическое его толкование — Муж, Направляющийся Вдаль, Священная Нападающая Душа, Стремительно Поднимающаяся на сушу Госпожа. Это толкование дается из контекста, а также по аналогии с предыдущим именем прорицательницы. Предполагается, что под этим именем разумеется «грубая душа» божества, с помощью которого ладья Дзингу: вместе с войском была доставлена морскими волнами вглубь суши корейского государства.

590

Возможно, что здесь имеется в виду не собственно ван, а глава всех уездов, — в древней Корее человек на этой должности тоже титуловался как ван (правитель).

591

Нынешнее название — Нагато (западная часть преф. Ямагути на побережье Японского моря). Там поныне находится храм Сумиёси-дзиндзя.

592

См. коммент. 366.

593

См. свиток восьмой, раздел [1].

594

В К говорится: «Кагосака-но мико взобрался на дерево кунуги осмотреться, но тут появился огромный разъяренный вепрь, вырыл это дерево кунуги и сожрал того Кагосака-но мико» (К94-Т. 2. С. 83).

595

Видимо, речь идет о храме, находящемся ныне в г. Ниси-но мия, между Кобэ и Осака, в квартале Тайся-мати. Прежде это была провинция Сэтцу, ныне преф. Хёго.

Упоминания о храме Пирота (соврем. Хирота) есть в «Записях храма Сумиёси эпохи богов» («Сумиёси синдайки»), «Энгисики» и др.

«Что дорога сердцу» — постоянный эпитет макура-котоба к топониму Пирота.

Бухта Муко-но минато, упоминающаяся в «Вамё: сё:» и относящаяся там к стране Сэтцу, теперь залив-устье реки Мукогава в г. Амагасаки преф. Хёго.

596

Ямасиро-нэко — согласно «Новому уложению семей и родов» («Синсэн сё: дзироку»), люди рода Ямасиро-но атапи — потомки этого Ямасиро-нэко, который, в свою очередь, считается потомком бога Амэ-но микагэ в 11-м поколении. Персонажи К и НС отражены в этом памятнике, созданном после реформ Тайка в 815 г. и «упорядочивающем» генеалогии в соответствии с новой идеологией двора. Об этом памятнике см. также коммент. 181.

До этого, по всей видимости, приоритеты решались на основе ордалий кипятком, о чем в НС не раз говорится ниже.

597

Вака-пирумэ-но микото — Госпожа Юная Дева Солнца, в противовес Опо-пирумэ, Великой Деве Солнца (один из титулов, приписанных Аматэрасу). Это божество встречается раньше, в Эпоху богов (см. первый свиток, раздел <7.1>, а также коммент. 203).

598

Соответствует нынешнему храму Икута-дзиндзя, расположенному в центре Кобэ (прежняя провинция Сэтцу, ныне преф. Хёго). Во время Великого Кансайского землетрясения 17 января 1995 г. храм оказался полностью разрушен, на следующий год был отстроен заново. Однако так называемые удзико (члены семей, издавна приписанных к храму), чьи дома в окрестностях храма тоже в той или иной степени пострадали, теперь оказались расселены по разным местам и в финансовом отношении положение храма изменилось, хотя он по-прежнему остается одним из главных синтоистских святилищ в Кобе и местом паломничеств на Новый год и во время других синтоистских праздников. Прибавим, что большинство японцев, особенно люди молодого и среднего возраста, считают себя неверующими, тем не менее практически каждый совершает хацумодэ («первый выход в храм» в первые посленовогодние дни), покупает обереги от транспортных происшествии, вешает в храме вотивную табличку с личной просьбой (успешная сдача экзаменов, замужество, хорошее место по окончании университета, здоровье близких, мир в семье и т. п.). Большое место по-прежнему занимает заупокойный культ, совершаемый во многих домах ежедневно по буддийской традиции (по преимуществу в так называемых хонкэ, семьях, составляющих основную ветвь рода, где хранится домашний буддийский алтарь и книжечка, куда занесены прижизненные и посмертные имена покойных родственников).

599

«Что дорога сердцу» — постоянный эпитет макура-котоба к топониму Нагата. Храм расположен в квартале Нагата нынешнего г. Кобэ.

600

Речь идет о территории, на которой ныне находится храм Сумиёси-тайся в г. Осака. Великой гаванью часто именовался порт Нанива (Намба, южная часть нынешнего г. Осака).

601

Нынешний г. Хидака в преф. Вакаяма.

602

Будущий правитель О:дзин.

603

Ныне г. Хидака преф. Вакаяма.

604

То же выражение встречается в связи с сокрытием Аматэрасу в Небесной пещере. Далее, когда причина устраняется, как и в мифе об Аматэрасу, снова воцаряется деление на день и ночь.

605

Адунапи — этимология слова неясна. Возможно, это означает содомитский грех, или же скверну, ставшую результатом захоронения вместе двух людей (тем более жрецов), принадлежавших к разным религиозным группам.

Этот сюжет в К отсутствует.

606

«Сверкающий, подобно яшме» (тамапикару) — постоянный эпитет макура-котоба к словам «министр», «жизнь», «правление» (как отрезок времени, соответствующий правлению какого-либо императора). Слово «яшма» (яп. тома) омонимично слову тома «душа», то есть имеется в виду жизненная сила.

«Не камушки держит за пазухой» — по-видимому, речь идет о том, что министр прячет стрелы, а не камушки.

Собственно, камушки (исаго, «мелкая галька») — не случайная ассоциация. В первом свитке, во фрагменте, где рассказывается о рождении бога огня Кагутути, опалившего Изанами, говорится, что когда Изанаки рассек родившегося бога мечом, его кровь пролилась и окрасила траву, деревья и мелкую гальку. И эти три перечисленные вещи родственны между собой, «ибо включают в себя огонь». По предположению Цутихаси Ютака, трава и деревья включают в себя понятие огня как горючего материала, поскольку трением камней друг об друга высекался огонь (см. свиток первый, раздел <5.8>).

607

Сэта — соответствует местности в нынешней преф. Сига, где воды озера Бива вливаются в реку Сэтагава. В повествовании К они плывут в лодке по озеру Бива, именуемому там морем Any ми (соврем. О: ми). Кроме того, Такэути-но сукунэ в сражении не участвует. Примечательно, что в К Дзингу: заранее подозревает двоих принцев и принимает меры, чтобы обезопасить рожденного ею сына, будущего императора О:дзин: «А когда Окинагатарасипимэ-но микото собралась возвращаться в Ямато, охватили ее сомнения относительно сердец человеческих, и она снарядила одну похоронную ладью, поместила туда священное дитя и распустила слух о том, что „дитя уже скончалось“» (К94-Т. 2. С. 83).

608

Апуми — апа + уми, «пенное море», то есть нынешнее озеро Бива.

Есть толкование, что эту песню сложили люди рода, разводившего бакланов для ловли рыбы, и она позднее приписана Такэути-но сукунэ и включена в данный контекст. Однако Цутихаси Ютака исходит из того, что корморанов разводили в безлюдных местах, здесь же речь идет о переправе. Смысл песни, по Цутихаси, в том, что Такэути-но сукунэ желает удостовериться в смерти врагов, то есть увидеть их тела, но это оказывается невозможным.

609

Река Сэтагава, в которой утонули враги Дзингу:, в нижнем течении впадает в реку Уди (нынешняя Удзигава, которая затем впадает в реку Ёдогава, в свою очередь впадающую в Осакский залив).

610

В НС часто в год возведения на престол нового правителя, супруга предыдущего провозглашается государыней-супругой.

611

Нынешнее Кавати, южный район г. Осака.

612

Помута-вакэ-но мико — Молодой Принц Налокотник. Помута означает то же, что японское слово томо, то есть налокотник — вырезанный из кожи кружок, который лучники привязывали к руке для защиты левого локтя. Это имя в разных памятниках записано с помощью разных иероглифов.

613

«Соломенная кукла-дух» — как говорится в «Лицзи», «соломенную куклу, [в виде] человека или лошади, делают из тростника. Ее именуют душой. Это разновидность божества».

614

Ныне это храм Кэхи-Дзингу: в преф. Фукуи, в г. Цуруга, квартале Акэбоно. Кэпи (кэхи) — «дух еды» (кэ + пи).

615

Эта песня имеет типичную форму так называемого жанра «восхваления вещей», который часто использовался во время ритуалов камуасоби, «увеселения богов».

Из нее явствует, что бог Сукуна-микона считался некогда богом виноделия, и любое сакэ считалось исходящим от него. Цутихаси объясняет связь Сукуна с виноделием в том духе, что богатый урожай риса, сбраживание сакэ и лечение болезней обычно доверялось богам, связанным с Вечной страной Токоё, откуда и пришел Сукуна. «Как скала стоящий» — некоторые авторы связывают это божество с культом камней, со времен Хэйан во многих местностях почитался как бог камня, может быть, потому, что, по преданию, он впервые явился на побережье у кромки воды, подобно небольшой скале. Об этом божестве см. также первый свиток, раздел <8.6> и коммент. 241.

«Одержимо хвалы вознося» — по-видимому, во время сбраживания сакэ происходили безудержные ритуальные пляски, имеющие целью способствовать процессу сбраживания, отсюда понятие этого вакхического сумасшедшего веселья.

Саса — по мнению комментаторов НС-С, междометие, выражающее поторапливание, подбадривание. По Цутихаси, оно означает ритуальное пожелание расцвета (саку, отсюда са), счастья, раскрытия, означает нечто вроде «цвети!» Это слово часто встречается в песнях-пожеланиях долголетия и в приветственных обрядовых песнях и представляет собой песенно-стиховое явление, именуемое хаяси-котоба, «припевки», вроде русского «ай-люли», тоже в большинстве утратившего смысл. О забытом смысле наиболее старых из зафиксированных хаяси-котоба см.: Ермакова Л.М. Речи богов и песни людей. С. 144–147.

616

Предполагается, что принц тогда был еще мал, чтобы отвечать самому. По К, ему в это время было уже 14 лет.

617

Сбраживалось сакэ в то время путем жевания сырых зерен риса и выплевывания прожеванного в сосуд вместе со слюной.

Различные догадки строятся относительно того, как стоял барабанчик. В тексте сказано: соно тудуми усу-ни татэтэ. Есть точка зрения, что это означает «поставив барабанчик цуцуми внутрь ступки» (для резонанса), некоторые считают, что барабанчик ставился на край ступки, на землю рядом с ней и т. д. Цутихаси полагает, что имеется в виду «поставить барабанчик наподобие ступы». Обычно этот малый барабан держат в руке или подвешивают к плечу, в данном же случае, как он считает, его ставят на пол, как ступку.

618

Император Мин (227–239) был вторым по счету правителем династии Вэй.

619

Имеется в виду описанная в «Вэйчжи» легендарная японская правительница-шаманка Пимико (Химико). В этом фрагменте «Вэйчжи» говорится, что китайский император оценил ее лояльность и подношения и пожаловал ей титул «Правительницы страны Ва, дружественной двору Вэй», а также золотую печать с алой лентой (см., в частности. Sources of Japanese Tradition. V. 1. Columbia Univ. Press. N.-Y., 1964. P. 6).

620

Эти выписки из «Вэйчжи» (за исключением некоторых случаев практически совпадающие с китайским текстом), как предполагается, указывают на прямое сопоставление Дзингу: и Химико.

Приведенные в этом фрагменте имена частично упоминаются и в китайских источниках, однако в последнем случае (запись от 4-го года Чжэн-ши) трудно определить границу между именами и не вполне понятно, сколько именно человек здесь поименовано.

621

На основании географического раздела корейской летописи трех древних королевств «СС» комментаторы предполагают, что это нынешний округ Тэгу с центром в одноименном городе. В свитке девятнадцатом (правление Киммэй) описывается падение и гибель этого королевства.

622

Титул (яп. канки) обозначал верховного правителя во всех корейских государствах.

623

По данным летоисчисления НС этот год соответствует 244 г. Однако по «Пэкче ги» получается, что это 364 г.

624

Третий из них упоминается в СС как военачальник Маккохэ (см. СС95. С. 152).

625

Видимо, речь идет о правителе Кынчхого — см. СС95. С. 151, где говорится: «Ван Кынчхого был вторым сыном вана Пирю. Был красивым, высоким и статным широко просвещенным». В НС и К его имя передается по-японски как Сёко (хотя иероглифы сё — разные), в «Истории Цзиньской династии» («Цзинь шу») как Ё-ку.

626

В археологических раскопках нередко обнаруживаются железные бруски длиной от 15 до 40 см. Самое большое их число — 870 — было найдено в небольших курганных захоронениях, относящихся к V веку и расположенных вокруг большого кургана Уванабэ в г. Нара. Такие небольшие курганы обычно принадлежат родственникам высокого лица, погребенного в большом.

627

Сапи — «преграда», «барьер», ср. сапэгами, «боги преграды». По-видимому, речь идет о пограничной территории, находящейся между Силла и Имна (последняя, возможно, была в то время подконтрольна Японии).

628

В свитках, посвященных Дзингу:, О:дзин и Ю:ряку, часто цитируются три корейские летописи — «Деяния Пэкче» («Пэкче ги»), «Новый изборник Пэкче» («Пэкче синчхан») и «Основные записи Пэкче» («Пэкче понги»). Не исключено, что эти свитки были составлены на основе корейских материалов.

И в «Записях Пэкче», и в «Новом изборнике Пэкче» есть много общего с НС — в способе летоисчисления, в наименовании японского двора «небесным» и т. п. (Некоторое время считалось, что «Записи Пэкче» были составлены корейскими учеными, состоящими при японском дворе, специально для сведения Ямато, — чем объяснялось бы наличие в этой корейской летописи выражений типа «великая страна» применительно к Японии, «почтительно прибыл» и т. п. Однако эти стилистические особенности, весьма вероятно, могли быть внесены и самими составителями (или переписчиками) НС, и сейчас эта точка зрения уже не имеет большого веса.)

Очевидно, тем не менее, что переписчики более позднего времени, которым принадлежат пометки (набранные в переводе мелким шрифтом), то и дело, при переписывании этих свитков НС, сверялись с «Записями Пэкче».

629

Имеется в виду пролив к западу от острова Чечжудо.

630

Древнее название острова Чечжудо.

631

Этот принц стал правителем после смерти вана Кинчхого. Как сказано в СС, он был старшим сыном вана Кынгусу. Далее, в связи с его вступлением на престол, в СС говорится: «Ван Кынгусу (некоторые называют Су)» (см. СС95. С. 153).

По-японски во времена НС его имя читалось как Кувису. Именем Су он был назван в «Цзинь шу».

632

Все эти топонимы отыскиваются в географо-топонимическом разделе СС (однако эта часть летописи на русский язык не переведена).

633

По НС — это 255 г. По СС — 375 (или 374) г. Как утверждают комментаторы, составители НС могли, в целях удревнения собственной истории, вычесть из 375 г. два шестидесятилетних цикла, тогда и получается приведенная в НС дата.

634

Дочь Соту-пико, Ипа-но пимэ, стала женой правителя Нинтоку и матерью троих правителей — Ритю:, Хансэй и Бэнто:. Здесь говорится не о дочери, а о младшей сестре, но комментаторы допускают возможность, что речь идет об одном и том же персонаже.

635

По НС, это было в 264 г. В «Записях Пэкче» смерть этого вана датируется 10-м годом цикла, то есть 384 г. Снова, как пишут комментаторы НС-С, дата НС получается, если вычесть из даты корейской летописи два шестидесятилетних цикла.

636

Этот принц в НС именуется Акува, что, видимо, соответствует корейскому Ахва. Однако в СС он именуется Асин. Согласно корейской комментаторской традиции, в имени Асин второй знак написан с ошибкой, и правильно как раз соответствующее данным НС чтение Ахва.

В СС говорится: «[Асин] был старшим сыном вана Чхимню. Во время его рождения в уединенном дворце в Хансоне странное сияние осветило ночь. Когда [он] вырос, [он] стал решительным и дерзким, полюбил охоту и верховую езду. Когда скончался ван (его отец), он был [еще] мал, поэтому престол унаследовал его дядя Чинса. В восьмом году [правления Чинса] скончался и взошел [Асин]» (см. СС95. С. 155). Что же касается самого Чинса, то о нем в СС говорится, что он был «сильным и храбрым, умным и мудрым» (СС95. С. 154).

637

Это был первый правитель из династии Западная Цзинь, правил с 265 по 290 гг.

638

Речь идет о записи в придворных регистрах «Цзинь шу».

639

По рассуждению комментаторов, поскольку целью составителей НС было установить соответствие Дзингу: с легендарной Химико из китайской хроники «Вэйчжи», она должна была умереть позже 266 г. (2-й год Тай-чу). Потому в НС год ее смерти соответствует 269 г. Отсчитав от него еще два цикла, получаем 389 г.

640

Сейчас идентифицируется с курганом в форме замочной скважины в квартале Мисасаги г. Нара.

641

Японское имя этого правителя см. коммент. 612. О:дзин — буквально «соответствующий [воле, велениям] божества», поскольку он был чудесным образом рожден в соответствии с речением божества.

Иероглифический бином О:дзин заимствован из «Диван шицзи», текста Цзиньского периода, в котором говорится: «Сыну Неба, когда он становится повелителем, дается имя. В соответствии [с велениями] богов, получив мандат Неба, он становится Небу сыном. Потому и именуется Сыном Неба».

642

Парафразы из китайских книг «Дунгуань ханьцзи», «Суй шу» и др.

643

Об этом же говорится и в К: «Этого наследного принца нарекли именем Опотомовакэ-но микото вот почему: когда он родился, в его руке был кусочек мяса, похожий по форме на томо, налокотник для лучников. Потому и дали ему это имя. По этому признаку узнали, что и в утробе он был средоточием страны» (К94-Т. 2. С. 80).

Этот фрагмент текста никак не толкуется исследователями. Однако представляется, что в данном случае можно было бы говорить о мотиве чудесного рождения, и, более того, мотиве, восходящем к алтайским верованиям. Той же биографической особенностью был наделен Чингисхан, который тоже родился с зажатым в кулаке комочком мяса, хотя, разумеется, гораздо позже. Сходство мотивов подтверждается и последующей фразой, из которой явствует, что зажатый в руке новорожденного комочек мяса свидетельствует о том, что родился будущий властелин.

644

Комментаторы толкуют обмен именами как средство укрепления связи. Здесь, впрочем, это может означать и след божественного происхождения Помута-вакэ. Имя Изаса-вакэ достоверному истолкованию не поддается.

645

Почти все эти имена встречаются в аналогичном фрагменте К.

646

Ама — племя, чья хозяйственная деятельность традиционно была связана с морем. Их язык, как сказано в «Бидзэн фудоки», отличался от языка «обычных людей».

647

См. коммент. 636.

648

Под «великой страной» имеется в виду Япония.

649

В СС говорится нечто иное: «Зимой, в десятом месяце, когурё[ское войско] с боем захватило крепость Кванми. Ван охотился в Кувоне, но по прошествии десяти дней не вернулся. В одиннадцатом месяце он скончался в уединенном дворце в Кувоне» (СС95. С. 155).

650

В провинции Иду (Идзу), как говорится в «Вамё: сё:», есть местность Карино, и, может быть, пишут комментаторы, название кораблю было дано по этой местности, где находилась судостроительная верфь.

651

Каруно — название храма в Идзу, зарегистрированного еще в «Энгисики». Каруно — означает «легкое поле», карано — «гниющее поле», поэтому средневековым переписчикам это название кажется неподходящим для корабля.

652

Ныне г. Удзи в Киотоском округе.

653

В связи с этой песней Цутихаси Ютака отмечает разрушение жанровых примет и выпадение сюжетных цепей по сравнению с К, где тоже приводится эта песня и где сначала говорится: «Однажды, когда государь переходил землю Тикату-апуми, он остановился на равнине Уди и, озирая равнину Кадуно, спел…» Этой фразой (и прежде всего словом «озирая»), по мнению исследователя, песня вводилась в жанр песен куними — «осматривания страны» (о ритуальном осматривании территории в ранней японской словесности см.: Ермакова Л.М. Речи богов и песни людей. С. 220–226). В НС же эта фраза отсутствует.

Кроме того, сочетание песен куними и песен утагаки («песенная изгородь», принятый повсеместно в древней Японии обряд плодородия, сопровождавшийся песнями и танцами, а также образованием брачных пар на время ночи обряда), по мнению Цутихаси Ютака, было повествовательным приемом в сюжетах о сватовстве древних императоров. В К за этой песней и в самом деле следует сватовство правителя к Якапаё-пимэ. В НС же, как считает Цутихаси, песня дана просто как имевший место факт, и сделано это, по его предположениям, с тем, чтобы изъять сюжет о Якапаё-пимэ, а тем самым об ее отце, опо-оми Пипурэ из Вани.

Изъятие сюжета о роде из Вани могло означать перемену политики по отношению к данному племени.

654

О нем в СС сказано: «[Он] был старшим сыном Асина (Ахва. — Л.Е.). В третьем году правления [вана] Асина был возведен наследником, а в шестом году был отправлен заложником в государство Вэ» (см. СС95. С. 156). Вэ — то же, что Ва — название Японии в китайской летописи «Вэйчжи».

655

Парафраз из «Лунь юй», где говорится: «Правитель, пользуясь услугами подданного, соблюдает ритуал; подданный, служа правителю, держится [принципа] верности».

656

Это имя встречается в синхронных памятниках.

657

Мотив двойничества через сходство, как представляется, воспроизводит мифологический сюжет из Эпохи богов о сходстве скончавшегося Ама-вакапико и его друга Адисуки-така-пиконэ (см. свиток второй, [9]).

658

Поскольку тот же маршрут указан в описании путешествия Дзингу: («государыня же, узнав о том, что Осикума-но мико собрал войско и подстерегал ее, приказала Такэути-но сукунэ оберегать принца, пройти южным морем и остановиться в бухте Ки-но минато» — см. свиток девятый, раздел [3]), комментаторы предполагают, что это был принятый при дворе секретный путь от Кюсю до Ямато.

659

Кукатати — вид ордалий, заключавшихся в погружении руки в котел с кипящей водой. Невиновный (или сказавший правду) не несет никакого урона, виновный непременно обварится. Обряд этот заимствован из Китая, где упоминания о нем встречаются в «Лунь юй», «Суй шу» и других памятниках.

660

Речь идет о прудах на территории нынешней преф. Нара, однако они не идентифицируются достоверно с ныне существующими.

661

Ками-нага — может означать «волосы длинные», если это не топоним (что тоже не исключается). Относительно Морогата см. коммент. 478.

662

Есть предположение, что это место — Восточное Кувацу и Западное Кувацу в провинции Сэтцу, упоминаемые в «Вамё: сё:» (нынешний г. Итами в преф. Хёго), но более вероятно, по мнению комментаторов НС-С, что речь идет о деревне Кувацу в уезде Сумиёси (нынешний квартал Хигаси-Сумиёси-ку в г. Осака).

663

Перевод этой песни представляет немалые трудности, ряд фрагментов неясен, комментаторы предлагают разные варианты прочтения и толкования. Данный перевод — сумма (или же разность) этих толкований плюс собственное понимание.

664

В песне, видимо, говорится, что принц не подозревал о том, что отец хочет пойти ему навстречу.

«Где вода стоит» — эпитетальный оборот к слову «пруд».

665

«Что в конце пути» — эпитетальный оборот к топониму Пимука, области Тукуси (Кюсю). Имеется в виду отдаленность Кюсю от столицы. Копата — по всей видимости, название местности, однако более ничего достоверного по этому поводу сказать невозможно. Слухи о красоте девы из Копата по размаху сравниваются с раскатами грома, поэтому принц не надеялся получить ее в жены — таков приблизительный смысл этой песни.

666

Апади (нынешний остров Авадзи) часто упоминается как место охоты императора, по-видимому, именно там находились охотничьи угодья двора.

667

Устье реки Какогава, прилегающее к нынешним городам Какогава и Такасаго преф. Хёго.

668

В «Харима-фудоки» об этой местности говорится: «…и, посмотрев во все стороны, царь изрек: „В этой стране очень широко раскинулись холмы и равнины. Когда я смотрю на эти холмы, они напоминают мне оленей [яп. како]“, — так он соизволил сказать, поэтому уезд и назвали Како» (см. ДФ69. С. 69). То есть связь этой местности с оленями, видимо, не случайна.

669

По-древнеяпонски ее имя звучало как Макэту. Имя это более нигде не встречается, в том числе и в корейских памятниках.

670

Речь идет, как явствует из «Вамё: сё:», о роде Кумэ из местности, соответствующей нынешнему г. Касивара в преф. Нара.

671

Этот человек — предок рода пубито (фумибито, писцов-грамотеев) Атики. Атаки — древнеяпонский произносительный вариант его имени, древнекорейский же (Аджикки) восстанавливается реконструктивно.

В К в том же сюжете говорится: «Государь страны Кудара, Сэуко, послал государю одного жеребца и одну кобылу, поручив это Ати-киси. (Этот Ати-киси — предок пубито Атики.) Были также поднесены меч и большое зерцало» (К94-Т. 2. С. 92–93).

Сэуко — соответствует корейскому имени вана Чхого (Кынчхого) (см. также коммент. 625). Однако по хронологии НС получается, что Атики был послан уже во времена правления Ахва.

В имени Атики или Ати-киси трудно различить часть, являющуюся собственно личным именем и титулом, трудно также определить в данном случае значение титула — чиновник 14-го ранга, правитель, глава местности и т. п.

672

Не исключено, что это был живший в Пэкче китаец, причем, судя по иероглифам имени, принадлежавший к императорскому роду, отсюда возможное китайское чтение его имени — Ванъин, хотя в японской истории он знаменит под именем Вани.

В К сюжет о Вани излагается так: «А еще стране Кудара (Пэкче) был объявлен высочайший указ: Если имеются мудрецы, пришлите их». И вот человек, посланный в согласии с высоким повелением, был по имени Вани-киси. Этому человеку ван Кудара поручил поднести государю «Ауньюй», десять свитков, и один свиток Цянь цзы вэнь, всего одиннадцать свитков. (Этот Вани-киси — предок обито Пуми.) (К94-Т. 2. С. 93). Добавим к сказанному, что текст «Цянь цзы вэнь» (яп. «Сэндзимон») — «Письмена из тысячи знаков», представлял собой нечто вроде китайской азбуки раннего средневековья, содержавшей основные сведения о китайской культуре — от мифологии до классических учений ее мудрецов — и представлявшей своего рода культурную матрицу китайского мира. Этот текст в Китае и Японии ученики должны были заучивать наизусть. Памятник датируется приблизительно VI веком н. э.

673

В СС о Чонджи говорится так: «[Он] был старшим сыном Асина (Ахва. — Л.Е.). В третьем году правления [вана] Асина был возведен наследником, а в шестом году был отправлен заложником в государство Вэ. В четырнадцатом году [правления] после кончины вана второй брат вана, Хунхэ, стал управлять до возвращения в страну наследника, однако третий (следующий) брат, Чхомне, убил Хунхэ и сам стал ваном. Как только Чонджи, находившийся в Вэ, получил печальное известие [о кончине вана], с горькими слезами стал просить о возвращении [на родину]. И вэский ван отпустил его в сопровождении охраны из ста своих воинов… Люди государства Пэкче убили Чхомне и встретили Чонджи, чтобы возвести его на престол» (см. СС95. С. 157).

674

См. коммент. 346 и раздел [3] третьего свитка.

675

Предполагается, что упоминание о поперечной ступе (непонятно, какова была конкретно форма и особое назначение этой ступы) свидетельствует о каком-то непривычном для рода правителя виде утвари и способе приготовления сакэ.

676

В К сказано: «А еще когда сделали поперечную ступу из дуба, растущего в Ёсино, и когда в этой поперечной ступе готовили священное рисовое вино [для государя], то стали бить в губные барабанчики, устроили действо и так спели…» (К94-Т. 2. С. 92). По мнению комментаторов НС-С, «бить в губные барабанчики», по-видимому, означает хлопать себя ладонью по губам.

Цутихаси Ютака, отмечая, что обычай битья себя по губам неясен, высказывает все же предположение, что это, может быть, сходствует с айнскими обрядовыми приемами.

Обрядовый смех кудзу также трудно интерпретировать — понятно только, что запись этого обстоятельства свидетельствует об удивлении авторов текста, столкнувшихся с иной культурой. Комментаторы НС-С высказывают абстрактное предположение, что этот смех должен был приносить удачу и отпугивать алых духов.

677

В Минами-кудзу, в Ёсино, ныне есть храм Киёмигахара-дзиндзя, где принято ежегодно, в 4-й день Нового года, поставлять божеству в качестве приношений съедобных травяных лягушек и рыбу угуи. Однако вряд ли этот обычай берет начало с описанных в НС времен, скорее, эта запись в своде послужила основанием для такого обычая и, возможно, произошло это довольно поздно.

678

Ая — этим японским словом передавался иероглиф, обозначавший династию Хань. Ати, если читать это имя по-китайски, звучит как Ачжи. Этот род в Японии возводил свое происхождение к императору Лин-ди Поздней Хань. Легенда этого рода гласит, что когда Хань пала в 221 г., принц Ати бежал в Корею, а оттуда в Японию. Здесь он стал родоначальником ткачей. (Этот Ати и поименованный в коммент. 31. Атики — разные люди, и имена их записываются разными иероглифами.)

Тука — по-китайски, видимо, читается Доцзя, но этот персонаж не идентифицирован.

679

Речь идет о соблюдении Э-пимэ конфуцианского принципа почитания родителей (см. «Ли-цзи» и др.).

680

«Оба родителя» — иероглифический бином, часто встречающийся в буддийских текстах.

681

Цутихаси Ютака полагает, что текст песни не соответствует нарративу; следуя логике песни, он считает, что кто-то увез Э-пимэ вопреки воле императора или она была вынуждена уехать из-за ревности государыни-супруги — по аналогии с сюжетом о Куро-пимэ и императором Нинтоку (см. К94-Т. 2, свиток третий). По его мнению, один и тот же сюжет породил два разных повествовательных варианта, представленных в К и в НС.

682

См. выше, сюжет об Э-пимэ. Имена и должности, названные в этом абзаце, отыскиваются и в других памятниках.

683

В СС говорится, что это произошло на 16-м году правления Чонджи, то есть в 420 г. По хронологии НС получается 294 г., и даже при прибавлении двух шестидесятилетних циклов остается разница в 6 лет. Китайская летопись «Суншу» как бы не замечает смены корейских правителей, однако корейская комментаторская школа считает дату СС правильной.

684

В СС упоминается это имя в несколько измененном виде — Мокхёп Манчхи (см. СС95. С. 164). О неблаговидных же поступках этого персонажа ничего не говорится.

685

Судя по данным СС, в Когурё в первой половине V века правили ван Квангэтхо (392–413) и его сын Чансу (413–491). По мнению комментаторов НС-С, маловероятно, чтобы они поставляли тогда Японии дань или вступали с ней в переписку. Дань оттуда шла, главным образом Китаю, царству Вэй.

686

См. коммент. 650.

687

В «Синсэн сё: дзироку» об этом роде говорится как об обитателях провинции Сэтцу, ведущих свое происхождение от божества Икагасиково-но микото. Там же сказано, что все кланы Сэтцу, относящиеся к Вина-бэ, восходят к человеку по имени Накату-но падэ, выходцу из Пэкче.

688

Комментаторы сходятся на том, что сая-сая — зрительный образ, передающий колыхание водорослей, а часть юра в топониме Юра-но то — звуковой, от ономато-поэтического слова юра-юра, выражающий колебательные движения предметов. Юра-но то — бухта вблизи нынешнего г. Сумото на острове Авадзи (др. — яп. Апади), где с давних пор выжигали соль.

В к эта песня помещена в разделе императора Нинтоку (в НС это следующий свиток). Там сказано: «Во время этого правления высокое дерево росло к западу от реки Тоноки. Когда утреннее солнце достигало этого дерева, оно отбрасывало тень до острова Ападзи; когда вечернее солнце достигало его, его тень переваливала за гору Такаясу. Это дерево срубили и сделали из него корабль, очень быстроходный корабль. Этот корабль назвали „Карано“» (К94-Т. 2. С. 179).

689

Ати-но оми — см. коммент. 678.

690

Эти персонажи не встречаются в текстах соседних ареалов.

691

Выше, в записи от 25-го года, сказано, что этот ван умер. В данном случае НС хронологически противоречит себе и СС, но согласуется с датами китайских летописей. По данным СС, это был уже второй год правления вана Пию (428 г.), и там имеется запись: «Прибыл посол из государства Вэ [Японии. — Л.Е.] со свитой в 50 человек».

692

См. генеалогии в разделе [1] настоящего свитка.

693

В К говорится, что ему было 103 года.

694

Имя этого божества встречается в НС в нескольких местах, самое раннее — конец раздела [6] первого свитка, где Аматэрасу и Сусаново рождают детей по обету с помощью меча и яшмового ожерелья: «И еще повеление рекла: „Этот меч в десять кулаков [принадлежит] Сусаново-но микото. Посему эти три женщины-богини — твои“, — так рекла и передала их Сусаново-но микото. Они и есть божества, которых славят кими Мунаката в Тукуси».

Принятое в комментаторской традиции мнение состоит в том, что Мунаката — общее название ряда божеств, которым поклоняются в местности, прилегающей к храму Мунаката в нынешней преф. Фукуока на Кюсю.

В НС И высказывается предположение, что речь идет о другом месте. В преф. Фукуока довольно много храмов местных божеств, примечателен, например, храм на острове Окиносима (хотя неизвестно, о нем ли говорится в К как о храме Оки-ту-мия). Этот небольшой остров (всего 4 км длиной) находится в заливе Гэнкай-нада, примерно в 50 км от берега, посередине между Кюсю и островом Цусима. Вся его территория считается священной, издавна никто там не селился. В середине 60-х годов там начались археологические раскопки, вскрывшие слои периодов Дзёмон, Яёи и Кофун (курганный период). Там были найдены зеркала, яшмовые бусы, мечи, осколки стекла, медные украшения, уменьшенная модель лодки (видимо, средство передвижения души в обитель мертвых) и пр. По этим находкам было выдвинуто предположение о том, что на этом острове происходили контакты обитателей Японских островов с выходцами с Корейского п-ва и с материка.

695

Об этом роде ничего не известно.

696

Ту-но куни — то же, что Сэтцу-но куни. Название Сэтцу впервые употребляется в НС в четырнадцатом свитке (при Ю:ряку-тэнно:).

697

Курэ — как и выше, китайское царство У, Кая — фонетически трансформированное кара (общее название разных китайских царств), то же, что Ая, то есть государство Хань. Сведений об этих родах и их потомках в синхронных японских текстах нет.

698

Предание о происхождении японского имени этого правителя излагается ниже в этом же свитке, непосредственное его значение — Великий Господин Сазаки. Сазаки — старое название птицы, соврем. яп. мисосадзай — японский крапивник, англ. wren, орнит. Troglodytes troglodytes fumigatus Temminck (будем надеяться, что эта латынь когда-нибудь кому-нибудь пригодится). Отметим еще, что этот крапивник — по-видимому, самая маленькая японская птичка (5 см).

В К94-Т. 2, свиток третий, слово сазаки, то есть название этой птицы в имени правителя Опо-сазаки условно переведено А.Н. Мещеряковым как «трясогузка». Здесь переводим это слово как «перепел» по двум соображениям: первое (не самое существенное) — крапивник внешне больше похож на перепела (коричневый, рябенький, хвостиком, как трясогузка, не трясет): второе, куда более важное, — сазаки — птица с другим обликом и функцией в НС. Трясогузки (яп. нипакунабури) как таковые уже заняты в переводе — они встречаются в первом свитке Эпохи богов, где Изанаки и Изанами, не зная Пути супружеского соединения, все же впервые соединяются, подражая паре трясогузок. Кроме того, в конце первого свитка рассказывается, как приплывает в скорлупке плода крошечный бог Сукуна-бикона, а за спиной у него — крылья птички сазаки, кроме того, в похоронах Амэ-вакапико тоже участвует птица сазаки, таким образом необходимость разделить этих двух птиц в переводе очевидна.

Китайское посмертное имя Нинтоку состоит из двух иероглифов — «человечность» и «добродетель» (в конфуцианском понимании этих категорий).

699

Парафраз из «Ханьшу».

700

Оборот «великий повелитель» применительно к правителю, заимствован из китайских источников, вероятнее всего, из «Хоу ханьшу», здесь встречается впервые, далее он часто употребляется.

701

Этот персонаж встречается только в К и НС.

702

См. в свитке десятом, раздел [6]: «В этот день Опо-яма-мори-но микото был назначен ведать горами, реками, рощами и полянами, а Опо-сазаки-но микото было поручено стать помощником наследного принца по государственным делам».

703

Речь идет о правителе Суйнин (см. свиток шестой), однако там этих данных нет.

704

Уди ныне находится в окрестностях г. Удэи округа Киото. «Где неистовы [боги]» — речь идет о постоянном эпитете макура-котоба к словосочетанию «переправа Уди». Это макура-котоба обычно имеет вид типаябуру, в таком виде оно встречается и в варианте этой песни в К. Здесь же оно дано в разновидности типаябито. Цутихаси Ютака этимологизирует его как ти («дух», «душа») + пая («быстрый», «стремительный») + буру («трясти», «размахивать»).

705

«Дерево-дуб маюми, что годится на луки адуса» — определяемое («дерево») и постоянный эпитет макура-котоба. Дуб маюми — низкорослое дерево с крепкой древесиной.

Кого именно напоминает принцу дуб — точно неизвестно, есть предположения, что под властителем имеется в виду прежний император Одаин, под сестрой — то ли младшая сестра, то ли жена утонувшего принца.

706

При огромном количестве могильных курганов в этих местах достоверная локализация этого захоронения не достигнута.

707

Здесь описан обряд призывания души умершего, принятый и в Китае, и во многих странах Индо-Китайского п-ва. В Японии, как явствует из текстов и этнографических данных, имя умершего выкликалось в колодец, перед морем, в горах, при этом обычно поднимались на конек крыши или другое высокое место. Разумеется, часто призывание души путем выкрикивания имени производилось у изголовья покойного.

708

Об этом захоронении есть запись в «Энгисики»; в «Манъё:сю:» песня № 1795 представляет собой плач по Ваки-иратуко.

709

Этот дворец, видимо, располагался где-то на территории современного г. Осака, то ли около нынешнего Осакского замка, то ли в восточной части Осака, где во дворе средней школы Такацу обнаружены руины большой постройки.

710

«Филин» стоит здесь за неимением лучшего, птица эта — убутуку (соврем. мимидзуку) — японская ошейниковая совка, англ. horn owl, орнит. Otus Вассатоепа Semilorques Тетт. et Schl.

711

Правитель Ритю: (свиток двенадцатый).

712

Правитель Хандзэй (свиток двенадцатый).

713

Правитель Ингё: (свиток тринадцатый).

714

Речь Нинтоку выдержана в китайском духе и утверждает конфуцианские добродетели правителя, оправдывая данное ему посмертное китайское имя. Как предполагал еще Цуда Сокити, здесь рисуется в высшей степени положительный образ монарха с тем, чтобы оттенить контраст с резко отрицательным Бурэцу (см. свиток шестнадцатый). В антологии «Синкокинсю» приводится танка, приписываемая Нинтоку:

Такакия-ни

Ноборитэ мирэба

Кэмури тацу

Тами-но камадо ва

Нигиваиникэри.

Высоко

Взобравшись, смотрю окрест:

Дымки, встающие

Над котлами у простого люда,

Повсюду вьются хлопотливо.

Эта же песня имеется в японо-китайской антологии стихов «Ро: эйсю», в «Мидзу кагами» и других литературных памятниках, однако, как считают многие японские филологи, текст этот не имеет отношения к императору Нинтоку, а представляет собой переработку танка Фудэивара Токихира, сложенную им на праздничном пиру, посвященном НС, в 6-м г. Энги (907 г.):

Такадоно-ни

Ноборитэ мирэба

Амэ-но сита

Ёмо-ни кэмуритэ

Има дзо томинуру.

На высокую площадку

Поднявшись, смотрю окрест:

Как богата ныне Поднебесная —

Во всех четырех направлениях — дымки!

715

Этот абзац текста, по мнению комментаторов НС-И, представляет собой видоизмененные цитаты из древнекитайского военного кодекса «Лю тао».

716

По-видимому, парафраз из исторического трактата «Сюнь-цзы», написанного учеником Конфуция в период Воюющих Династий и других китайских памятников.

717

Будущий правитель Ритю: (свиток двенадцатый).

718

Имеется в виду нынешний Осакский залив.

719

Гадание на плывущих бутылях встречается и ниже — см. раздел [7], запись от 67-го года.

720

Сейчас это место соответствует Оокубо в г. Удэи, округ Киото.

721

То есть род людей, толкущих (туку) рис (синэ) в ступе.

722

Такая же запись относительно пруда Вани-но икэ есть и в свитке двадцать втором (правление императрицы Суйко).

723

Селение Ёконо упоминается и в других памятниках, в частности, в «Манъё:сю:».

724

Вопаси соответствует нынешнему району Икаино в квартале Цурухаси г. Осака, правый берег реки Хирано. Тадипи-но мура — современный г. Хабикино в Осакском округе, практически часть большого Осака.

725

«Сорок с лишним тысяч сиро» — по-видимому, около 793 кв. км, но цифра представляется слишком большой — то ли прежде понятие сиро было другим, то ли составители НС преувеличили достижения Нинтоку.

726

По-видимому, она была из местности Купата (Кувата) в провинции Тамба. Это место примерно соответствует нынешнему местоположению храма Кувата-дзиндзя в г. Камэока.

727

«Что [подобно рыбе] по дну скользит» — постоянный эпитет макура-котоба к слову оми («министр»). Во фрагментах «Харима-фудоки» говорится, что когда императрица Дзишу: переплывала море, чтобы покорить Силла, то ни рыбы, скользящие по дну, ни высоко парящие птицы не появлялись и не мешали, поэтому-то [Силла] была завоевана (см. ДФ69. С. 110). Одно из объяснений этого не очень понятного тропа сводится к тому, что министр, надзирая за страной, передвигается по ней в самых разных направлениях, подобно рыбе, свободно скользящей в воде.

728

«Где бурны приливы» — похоже по форме на макура-котоба, определение к топониму Парима, вроде «Исэ, где дует ветер богов», однако относительно смысла этого словосочетания существует по крайней мере шесть равных точек зрения, основанных на текстах того же периода, логических рассуждениях и интуиции комментаторов. Перевод здесь условен и обобщает несколько толкований.

729

По-видимому, речь идет о первопрецеденте — когда императрица Дзингу: завоевала Силла, то первые дары были нагружены, согласно НС, на восемьдесят кораблей. Как говорится дальше, «отсюда и происходит обыкновение — ван Силла всегда поставляет в Японию дань на восьмидесяти кораблях» (см. свиток девятый).

730

В песне содержится иносказание — вот хорошо бы, в случае, если государыня не сможет прийти во дворец, была бы про запас еще и младшая жена.

731

«Залитое солнечным светом» (оситэру) — постоянный эпитет макура-котоба к топониму Нанипа (Нанива, Намба). «Удвоенное побережье» (нарабипама) — не очень понятное место. Цутихаси Ютака не исключает возможности, что это топоним, обыгрывающийся в этом песенном диалоге.

732

Цутихаси Ютака считает, что речь идет о том, что личинки шелковичного червя дважды за лето становятся куколками, отсюда и намек на двух женщин. Однако в песне не говорится о двух куколках, а о двух слоях «одежд» одной куколки. Общий смысл песни ясен, однако составляющие ее слова по отдельности вызывают разноречивые толкования.

733

Названные в этой песне топонимы указывают на родину императрицы — селение Кадураки (Кацураги) в нынешней преф. Нара. Цутихаси Ютака считает, что в тексте содержится намек — как бы не пришлось императрице отправиться восвояси, в родительский дом. Однако это было бы нарушением положительного образа Нинтоку, усиленно создаваемого в этом свитке. Может быть, все же речь идет о том, что одинокой Ята-пимэ спутник послужил бы утешением.

Вышеприведенные песни — классический пример песен-перекличек, берущих истоки в обрядовых игрищах утагаки и в большом числе зафиксированных в «Манъё:сю:».

734

Ки-но куни — нынешняя преф. Вакаяма и часть преф. Миэ.

735

Соответствует расположению нынешнего г. Сингу в преф. Вакаяма (п-ов Кии) в Восточной Японии.

736

Вечнозеленое дерево, листья которого состоят из трех частей. Эти листья использовались как блюда, на которые укладывались подношения богам в виде еды, в эти листья наливали сакэ и пр. От названия этого дерева (касипа) происходит и должность касипадэ — что-то вроде распорядителя угощения, совмещавшего обязанности повара и подавальщика.

737

Ладья эта названа в тексте великой (или священной — опо-ми-пунэ), отсюда комментаторы предполагают, что речь идет о корабле императора и, стало быть, эта песня существовала и прежде, как гимн императорской ладье. Следовательно, нарратив вокруг нее был выстроен позже.

738

По-видимому, императрица вошла в устье реки Ёдогава, потом перешла в ее приток Кидзугава, по этому притоку повернула на юг примерно к нынешнему г. Кидзу, уже вблизи границы с преф. Нара (в описываемую эпоху — провинция Ямато).

739

Старое название реки Кидзугава.

740

Нинтоку, как видно, понял, что жена собирается вернуться в родительский дом и приказывает перехватить ее раньше, чем она туда доберется.

741

«Что до сотни не достает» (момо таразу) — постоянный эпитет макура-котоба к понятию «восемьдесят». Этот оборот был использован в свитке втором, раздел [9], когда бог Опо-ана-мути, уступая свою страну потомку Неба, сказал: «Я же сокроюсь за восемью десятками поворотов дорог, что до сотни не достает». Часто употребление этого макура-котоба и в «Манъё:сю:». Трудно судить достоверно о происхождении этого оборота; комментаторы НС-И упоминают в связи с этим, что корейское число восемь образуется из двух — 10 и 2, айнское семь — 3 и 10 и т. п.

«Пик за пиком проходя» (тугинэпу) — постоянный эпитет макура-котоба к топониму Ямасиро. Перевод здесь условен, этот оборот не раз встречается в песнях К и НС, но в «Манъё:сю:» он уже редок, по-видимому, смысл его стерся уже тогда.

Метафора «знатный вельможа» — «дерево» характерна для этого периода словесности, простой же народ в НС именуется «травой» (см., в частности, свиток первый, раздел <5.2>, а также коммент. 175).

742

Эта песня по жанру напоминает и «песни восхваления страны», и песни, исполняемые в представлениях традиционного театра Но во время путешествия героя (митиюки), когда посредством называния топонимов в песне воспроизводится маршрут героя и преодолеваемое им пространство.

«Где гора за горой» (тугинэпу) — как говорилось выше, постоянный эпитет макура-котоба к топониму Ямасиро (нынешнее Киото, расположенное в лощине между горами). «Нара, [где] синюю глину [добывают]» (аво-ниёси) — определение к Нара. (В переводах «Манъё:сю:» А.Е. Глускиной этот оборот переведен как «гора, пышная в зелени листвы», однако в настоящее время комментаторы склоняются к тому, чтобы согласиться с Мотоори Норинага, связывавшим это определение с залежами синей глины — аво означает и «зеленый» и «синий»). «Малые щиты» — определение к топониму Ямато.

Эти песни, с рядом изменений, помещены и в К.

743

«Шелковичное дерево» — в тексте сказано ура-гупа, то есть «изнанка», «задняя часть» шелковицы. Что это может значить, теперь уже неведомо, и толкования по этому поводу многообразны и противоречивы. Общий смысл песни в том, что император сравнивает себя с этой веткой, бьющейся в излучинах реки и неспособной пристать к берегу, подобно тому, как он сам оказался между двумя женщинами и не может теперь видеться ни с одной из них.

«Вьющийся плющ» — постоянный эпитет макура-котоба к слову «скала» (ипа). Ипа-но пимэ — Дева-Скала — имя императрицы.

744

Эта песня тоже не вполне однозначна. Из разных вариантов толкований разных ее частей складывается представление об ее общем пафосе — если бы ты, императрица, была более сдержанной и терпимой, не было бы такой огласки и шума, и мне не пришлось бы являться сюда со свитой. Предполагается, что шелест листьев выкапываемой редьки, передаваемый в песне как сава-сава-ни, омонимичен слову «шум», «шуметь» (савагу), последнее слово, впрочем, в тексте отсутствует, но таким образом император намекает на него. «Ветка шелковицы» возможно, та самая, которая обыграна в предыдущем стихотворении.

745

В песне выражается упрек — зачем императрица обращается с ним, как с чужим, хотя еще недавно обнимала его руками, белыми, как корень редьки. Дальневосточная редька — ярко-белая, удлиненной конусообразной формы.

746

Будущий правитель Ритю:. Наследным принцем, по датировкам НС, он стал в 15 лет.

747

Не исключено, полагают комментаторы НС-И, что теперь это окрестности г. Такэхара в преф. Хиросима.

748

Это же предание записано в «Сяку нихонги» как фрагмент «Сэтцу фудоки». Цуда Сокити предполагает, что оно было использовано в НС, чтобы объяснить происхождение обычая, согласно которому род Сапэки-бэ (Саэки-бэ) поставлял оленину к столу правителя, а также изначальную связь этого рода с местностью Нута в Аги.

749

В этой песне обыгрываются «птичьи» имена, в изобилии присутствующие в данном свитке. Имя принцессы Мэтори-но пимэ, дочери правителя О:дзин, означает Принцесса-Птица (женского пола), Пая-буса-вакэ — Юноша-Ястреб.

«В небесах распростертых» (писаката-но) — постоянный эпитет макура-котоба к слову «небеса», перевод его здесь в высшей степени условен, так как значение этого оборота, можно сказать, полностью утрачено. «Станочек в небесах», или «станочек небес» по-видимому, означает «драгоценный станок», «священный станок» и т. п.

На этом станке ткется не обычная одежда, а накидка особого покроя, надеваемая через голову, которой пользовались мужчины, приходя по ночам к жене согласно обычаю цумадои, «навещанию жены», при котором супруги жили раздельно, и встречи происходили только по ночам, в доме женщины. Именно по этой готовящейся одежде Нинтоку сразу понял, что брак уже свершен.

В варианте этого сюжета в К на станке ткет сама Мэтори-но пимэ, но с мифологической точки зрения функционально это не меняет дела.

750

Здесь снова иносказательно употребляются не имена, а названия птиц — перепел сазаки (Опо-сазаки, правитель Нинтоку) и ястреб пая-буса (Пая-буса-вакэ-но мико, принц, брат правителя).

751

Придворные принца этой песней подстрекают его, Ястреба, напасть на Перепела (Нинтоку). Туки так называемая дзельква японская, древесина которой, как свидетельствуют словари, именуется «железным деревом». «Священное дерево туки», по-видимому, метафора священного поста правителя.

752

По К, они были убиты на этой горе у селения Сони, уезда Уда провинции Ямато, к востоку от нынешних Хаибара и Муро преф. Нара.

753

В К виновные бегут спасаться не в храмы Исэ, а на гору Курапаси-яма (соврем. Курахаси), находится к юго-западу от современного г. Сакураи). В аналогичном сюжете К обыгрывается название горы, включающей слово паси — «лестница». «Отвесная, словно лестница» (паситатэ-но) — макура-котоба к топониму Курапаси.

754

Этому топониму не приискано современных соответствий.

755

Нынешняя река Иэки-гава, один из истоков реки Идзумо-гава. Берет начало в преф. Миэ. Мотоори Норинага в своем труде, посвященном К («Кодзикидэн») сообщает, что в тех местах имеется пещера, которая называется Пещерой Супругов, и что в ней похоронены два тела.

756

В более позднее время, согласно «Рё:-но гигэ», «Толкованию кодекса Тайхо: рё:», этот обряд совершался в день Зайца 11-го месяца; на рассвете следующего дня, в день Дракона, происходил ритуальный пир.

757

Согласно тому же «Рё:-но гигэ», придворные дамы делились на эти два класса, то есть составители НС использовали современную им терминологию, не существовавшую в описываемые времена.

758

Унэмэ — знатные семьи провинции должны были присылать своих дочерей прислуживать в Заднем дворце, то есть в покоях супруги правителя.

759

Об этом персонаже ничего не известно, однако в «Синсэн сё: дзироку» упоминается принц из Пэкче Сакэ-но мико.

760

Местность в прежней провинции Идзуми, уезд Оотори. Сейчас — часть г. Сакаи в Осакском округе.

761

Сейчас — район Хигаси-сумиёси-ку г. Осака.

762

В этих двух песнях употребляется макура-котоба «блистающий, подобно яшме» (тамапикару) — см. коммент. 606.

Ещё одно такое же словосочетание, Акиду-сима — определение к Ямато. Акиду-сима Стрекозиный остров — поэтическое название Японии (см. также свиток первый, раздел [4] и 116, свиток третий, раздел [8], а также свиток четырнадцатый, раздел [4], коммент. 855). Такой топоним встречается не как остров, а как название пустоши, луга на склоне горы, затем села в уезде Минами-Кацураги преф. Нара. О рождении острова Тоё-акиду-сима говорится в сюжете о творении Изанаки-Изанами Японских островов (см. свиток первый, раздел [4] и коммент. 116).

Следующий оборот макура-котоба — «что правит Поднебесной в спокойствии» (ясумисиси), определение к слову «государь». Комментаторы предполагают, что слово ясумисиси означает одновременно «спокойно», «в мире» и, как подсказывает фонетический облик слова, напоминающий наречный оборот суми-двуми-то, «до самых дальних концов», «повсеместно».

763

Комментаторы указывают разные возможности локализации этой бухты в нынешней преф. Тиба и других местах, однако без достаточной уверенности.

764

Арапака тоже однозначно не толкуется.

765

«Гробницы Белой птицы» — см. свиток седьмой, раздел [8], где рассказывается о трех гробницах Ямато-такэру, который, оборотившись белой птицей, продолжал странствовать с места на место.

766

Ныне — западная часть преф. Сидзуока. Современное название реки Опови — Оои-гава.

767

1 даки — примерно 90 см.

768

Теперь это село Цукэ в уезде Яманобэ преф. Нара.

769

О должности инаки см. коммент. 181.

770

1 тувэ (цуэ) — 3 с небольшим метра.

771

Часть нынешней преф. Гифу.

772

Сейчас находится невдалеке от г. Сакаи Осакского округа.

773

В указанной в НС местности имеется курган в форме замочной скважины, его квадратная передняя часть шириной в 302 м, высота над уровнем моря — 34 м, круглая часть — 36 м шириной, общая площадь — 464000 кв. м. Это гигантское сооружение ныне именуется среди местных жителей Дайсанрё: Большая Горная Гробница.

774

В предыдущем свитке Ритю: именуется Опоэ-изапо-вакэ. Часть опоэ, возможно, представляет собой топоним, в К же слово опоэ записано иероглифами со значением «старший брат». Вероятно, часть опоэ была добавлена во время правления Хандзэй.

Значения японского и китайского имен этого правителя трудно толковать, комментаторы НС-И об этом просто умалчивают. В.Г. Астон полагает, что слово ритю: означает «идущий посередине», но это представляется натяжкой.

775

Опо-сака не соответствует современному г. Осака, это склон по дороге к Асука (в Капати), ведущий к северному подножию горы Футаками через перевал Анамуси. В Анамуси и сейчас расположен храм Опо-сака-ямагути-дзиндзя (опо-сака большой склон, ямагути — устье дороги, ведущей в гору). «Дорога Танима» — кружной, обходной путь, по южному склону через перевал Такэути.

776

Подразумевается китайское понятие человека, наделенного всеми конфуцианскими добродетелями.

777

Хаято — см. коммент. 276.

Убийство в этом эпизоде предателя, Сасипирэ из рода хаято, соответствует китайским установлениям — «предатель должен быть казнен», говорится, в частности, в «Чуньцю».

778

«Речной домик» — отхожее место, ставившееся в верховьях реки, чтобы спускать нечистоты по воде. Как свидетельствуют этнографические данные, находилось довольно далеко от жилищ, использование же для этого иных мест было под запретом. В некоторых отдаленных провинциях Индонезии и до сих пор река традиционно используется в этих целях. В «речном домике» также обитало божество ками и устанавливался маленький алтарь (см., например, Тоита Митидзо. Нихон-но камигами. Токио, 1996). Ввиду отдаленности и отъединенности этого места там, видимо, проще было совершить убийство (см. также К, свиток второй, убийство старшего брата Ямато-такэру).

779

В принципе, нанесение татуировки на лицо (преимущественно на лоб) — разновидность китайского наказания. Здесь, возможно, соединяются две линии — заимствование из китайской судебной практики и интерпретация обычая племени ама наносить на тело татуировку (об этом сообщается еще в «Вэйчжи», где сказано, что люди ва, прежде чем нырять за раковинами, наносят на тело татуировку для отпугивания злых духов). Памако же относился к роду ама.

780

То есть, по-видимому, 400 г.

781

Ныне окрестности г. Сакураи в преф. Нара.

782

Легенда, изложенная далее в свитке, как считают комментаторы НС-И, представляет собой запись предания рода Мунаката из Тукуси (Кюсю), см. также коммент. 694.

783

«Пата, куда летают птицы» — оборот похож на эпитет макура-котоба с определяемым словом. Речь идет о государыне-супруге Куро-пимэ.

784

В «Сяку нихонги» говорится, что имя это непонятно и высказывается предположение, что речь идет о принце Мидупа-вакэ-но микото. Комментаторы НС-И думают, что это все же, скорее, еще одно имя Куро-пимэ.

785

Разница между дурным и добрым изгнанием грехов не конкретизируется в синхронных текстах. В целом это означает принесение божествам искупительных даров и совершение очистительных обрядов.

786

Есть разные предположения насчет этого места — храм Сумиёси (Суминоэ) в нынешнем г. Осака, храм Сумиёси в Сэтцу и т. д.

787

Практически все комментаторы согласуют этот явно китайский оборот с древнеяпонским словом «болеть» (якусаму), но было бы жалко потерять этот выразительный образ.

788

См. коммент. 772. Эта гробница в окрестностях г. Сакаи также имеет форму квадрата, переходящего в круг (тип «замочной скважины»), общая ее длина — 265 м., ширина квадратной части — 237 м., диаметр круглой части — 205 м.

789

В третьем свитке К тоже говорится про зубы этого правителя — «зубы у него были длиной в один сун, а шириной — в два кода. Верхние и нижние [зубы] были одинаковы и походили на жемчужины в ожерелье» (К94-Т. 2. С. 183). Как пишет А.Н. Мещеряков в комментарии к этому месту, «известно, что форме зубов японцы придавали большое значение еще в глубокой древности. Еще в период неолита (период Дзёмон согласно традиционной японской периодизации) зубы подвергались экстракции и подпиливанию» (К94-Т. 2. С. 225).

790

Тади — по-видимому, растение, в российской ботанической номенклатуре именуемое гречишник, Poligonum reinoutria Makino.

791

Японское имя этого правителя означает, в соответствии с толкованием НС, Юноша-Цветок Тади-Драгоценные Зубы. Однако более вероятно, что это имя связано с топонимом Тадипи в Капати (см. далее в конце свитка).

792

См. коммент. 724.

793

Почти точная цитата из «Ханьшу», только там говорится не «пять злаков», а «сто злаков».

794

Судя по иероглифу, в японском имени правителя Во означает «муж», «мужчина». Если же отвлечься от написания, то Во может означать и «маленький». Асадума — название местности, вакуго означает «юный сын». Имя Ингё: состоит из двух иероглифов — «правда» (или «прощение») и «почтительность».

795

Ряд иероглифических сочетаний этой речи представляют собой заимствования из «Ханьшу» и «Хоу ханьшу».

796

«Святилища предков и храмы земли и злаков» — этот распространенный иероглифический оборот традиционно читается комментаторами, в отвлечение от смысла иероглифов, японским словом куниипэ, буквально «дом страны», то есть «страна», «государство». Выражение это заимствовано из «Ханьшу» и далее часто встречается в сходном контексте.

797

В соответствии с китайскими установлениями, сутки с весеннего равноденствия до осеннего были разделены на 100 периодов. Летом, вокруг летнего солнцестояния дневное время состояло из 60 периодов, ночное — из 40; зимой, вокруг зимнего солнцестояния, наоборот, то есть дневное — 40 и зимнее — 60. Один период суток, таким образом, составлял около 15 минут, стало быть, супруга будущего правителя находилась при нем час с небольшим.

798

То есть 412 г.

799

О местности Тукэ см. коммент. 768.

800

Арараги (соврем. нобиру) — лук японский, Allium nipponicum French, et Sav.

801

В свитке одиннадцатом, раздел [7], уже рассказывалось об одном инаки в Тукэ. Здесь излагается предание о том, как управители этой местности (миятуко) потеряли этот высокий ранг (кабанэ) и с тех пор все они должны были состоять лишь в ранге инаки.

802

Имеется в виду китайская триада Небо-Земля-Человек.

803

См. коммент. 659.

804

Эта мера правителя Инге: получила высокое одобрение последующих поколений. О ней рассказано и в предисловиях к К, и в «Синсэн сё: дзироку», и в «Частных записях эры Ко: нин» («Ко: нин сики», ранний период Хэйан, 810–824), как о важном и мудром решении, устранившем обман и установившем порядок.

805

Первое упоминание о землетрясении в японских источниках.

806

Имеется в виду предыдущий правитель Хандзэй.

807

Окрестности нынешнего г. Госэ в преф. Нара. Там имеется могильный курган в 238 м длиной, в задней, круглой его части помещен каменный гроб. В этом кургане были найдены глиняные изображения ханива в виде оружия, утвари и т. п. Легенду о происхождении этих фигурок см. в свитке шестом, раздел [7].

808

См. коммент. 772.

809

В «Сяку нихонги» говорится: «Ни прежде, ни теперь о таком обычае никто и не помышлял. Верно, только в то время такое было».

810

В принципе, это имя традиционно было принято читать как Сотопори (соврем. Сотоори). Однако сейчас комментаторы признают справедливость лингвистических аргументов в пользу варианта Сотопоси.

811

Нынешний уезд Саката в преф. Сига.

812

Местонахождение этого дворца Пудипара (соврем. Фудзивара) достоверно не устанавливается. По мнению Цутихаси Ютака, это другое название современной местности Оохара в уезде Такэти.

813

Сасаганэ — то же, что паук. Первоначально это слово, видимо, представляло собой постоянный эпитет макура-котоба к слову «паук» (яп. кума). Рад комментаторов (в частности, НС-И) считают, что саса-га-нэ значит «корни тростника саса», и весь оборот, сасаганэ-но кумо мог значить что-то вроде «паук, ткущий паутину в корнях тростника». Цутихаси Ютака категорически возражает против такого объяснения. По его мнению, верования в паука, как в добрую примету, были заимствованы из Китая и распространились из образованных придворных кругов. Саса в этом выражении означает не тростник, а «счастье», «удача», поэтому в данной песне паук ткет свою паутину не у земли, а, наоборот, у карниза крыши, суля семейное счастье. Соображения Цутихаси Ютака основаны, в частности, на пятистишии «Кокинсю». Там это выражение дается в форме сасагани, где гани это кани, «краб», — животное, тоже приносящее, по японским поверьям, удачу.

«Этой ночью» (яп. ёпи) — первая половина ночи.

814

Комментаторы расходятся в отношении того, о какой ночи говорит император — о предстоящей или о бывшей единожды в прошлом, и хочет ли он сказать, что наконец дождался встречи или выражает сожаление, что после этой единственной ночи они опять не увидятся.

815

«Прекрасны цветы!» (панагупаси) — постоянный эпитет макура-котоба к слову сакура.

В этой песне правитель выражает огорчение по поводу того, что не мог встретиться с девушкой раньше, как не мог раньше любоваться цветами только теперь расцветшей сакуры.

816

Окрестности нынешнего г. Сакаи к югу от Осака.

817

Цутихаси Ютака полагает, что речь идет о бурой водоросли, саргассах. Во многих песнях «Манъё:сю:» обыгрывается поэтическое название этой водоросли в составе омонимической метафоры.

818

«Поле» имеется в виду заливное рисовое поле. «Распростертые» (перевод условен) — постоянный эпитет макура-котоба к слову «горы». Для орошения этого поля, говорит принц, я закопал в землю не видный людям желоб. Подобно этому лились его слезы — втайне от людей.

819

Это понятие и его формулировка заимствованы из китайских источников. В Китае оно встречается в «Чжоули», уложениях Танского времени и т. д.

820

В К история любви принца оказывается достоянием молвы уже после смерти правителя Инге:, когда принц должен был взойти на престол. Тогда все отворачиваются от принца Кару, он бежит, его хотят захватить силой. В конце концов принц и принцесса кончают собой — по-видимому, первый пример двойного самоубийства влюбленных в японской культуре, разработанный потом, в частности, во многих лирических драмах Тикамацу Мондзаэмон (1653–1724), написанных для театра Но.

821

Эта песня есть и в К94-Т. 2. С. 187–188, и в НС. Там на корабле ссылают принца, а принцесса остается на месте. Поэтому в песне принц говорит о себе — «я вернусь». Соответственно, выражение опокими в НС толкуется как «великая государыня», в К — «великий государь».

«Пусть не трогают моей постели» — вероятно, речь идет о поверье, что если человек покидал дом, уходя в путешествие, нельзя было скатывать, передвигать, трогать его ложе, чтобы путешествие было безопасным и он мог бы вернуться. Очевидно, что эта просьба имела смысл только в случае с вариантом сюжета К, когда принц отправлялся в ссылку, а дама его сердца оставалась при дворе.

822

«Летящий по небу» (амадаму) — постоянный эпитет макура-котоба к слову кари («дикий гусь»). Кари созвучно Кару — названию селенья, расположенного к востоку от горы Миминаси, где родилась принцесса. От слова кари далее в виде противопоставления развертывается основная метафора песни нельзя громко плакать, пусть мой голос будет подобен тихому воркованию голубя на горе Паса (эта гора находится в 4 км к югу от горы Кару).

823

Сын правителя Инге:, будущий правитель Ю:ряку.

824

В Кавати, к юго-востоку от Осака, расположена группа больших могильных курганов (кофун).

825

Анапо — топоним в провинции Ямато, нынешняя преф. Нара.

826

Различие между этими двумя типами стрел не установлено. Некоторые считают, что речь идет о стрелах с железными или медными наконечниками.

827

«Большой-малый сукунэ» — не вполне понятное выражение. Некоторые комментаторы считают, что имеются в виду два человека, другие — что «большой» — величальный эпитет к слову сукунэ.

828

В те времена, отправляясь на бой или в путешествие, подвязывали длинные штаны у колена шнурами, чтобы легче было двигаться. К этим шнурам, по-видимому, подвешивался колокольчик.

829

Воминамэ — буквально «женская водоросль». Имеется в виду водное растение нимфоидес (соврем. яп. асадаа), Nymphoides peltata Prilh. et Bend. Вероятно, сам этот троп — заимствование из китайской «Книги песен» («Шицзин»), где в одной из песен встречается это выражение, обозначающее придворную даму.

830

Возможно, что это сокровище — высокий головной убор, напоминающий корону с прикрепленными и торчащими вертикально вверх украшениями в виде веток дерева, выполненными из золота или позолоченной меди. Такие уборы в больших количествах обнаруживаются при археологических раскопках курганов на территории древнекорейского государства Силла.

831

Потом этот род стал именоваться Нанипа-но мурази и Нанипа-но имики. Как говорится в «Синсэн сё: дзироку», в «Разделе о кланах правой части столицы», Нанипа-но мурази — потомки вана Когурё:.

832

В «Общем перечне усыпальниц императорского рода» (Рё: бо ё: ран. Издательство императорской канцелярии. Токио, 1934) утверждается, что эта гробница находится в квартале Хорайтё: г. Нара.

833

Опо «великий», Патусэ — название местности вблизи г. Сакураи преф. Нара. Смысл китайского имени этого правителя складывается из значений двух иероглифов «мужественный» и «управлять», «властвовать». Об этом императоре есть упоминания в «Сун шу», «Наньци шу» и «Лян шу». По-видимому, в период с 477 по 502 г. он четырежды посылал посольства к разным дворам правителей Южной династии.

834

То же самое говорится о нем в «Гукансё» (об этом историческом памятнике XII в. см.: Мещеряков А.Н. Древняя Япония: культура и текст. М., 1991. С. 187–207).

835

«Пир» яп. тоё-но акари, «пышная яркость», при этом под «яркостью» имеется в виду выступающий на щеках румянец от съеденного и выпитого.

836

Оставляя сейчас в стороне вопрос о том, наблюдался ли в Японии инцест и когда именно он был запрещен, скажем лишь, что во времена составителей НС и позже обычай называть жену или возлюбленную словом имо («младшая сестра») был, судя по поэтическим текстам, вполне распространен.

837

В К Анапо говорит, что боится того, что Маёва, когда вырастет, узнает, что его отец пал от руки Анапо и убьет его в отместку (К94-Т. 2. С. 190).

838

Будущий правитель Ю:ряку.

839

Старший единоутробный брат будущего правителя.

840

Еще один единоутробный брат.

841

В К Опо-патусэ зарывает этого принца живьем в землю.

842

Точное местоположение этого предполагаемого захоронения не установлено.

843

Младший единоутробный брат только что убитого принца.

844

«Новый изборник Пэкче» — речь идет о «Пэкче синчхан».

845

Кэро (яп. Капуро). В СС говорится, что еще его называли Кынгэру, имя его было Кёнса, он был старшим сыном вана Пию. Датировка НС опять ошибочна, — согласно СС, Кэро взошел на престол в 455 г.; по НС, составители которого опирались, вероятно, на датировку «Нового изборника Пэкче», получается, что это был 429 или 489 г.

846

Имеется в виду правитель Японии.

847

Пуми-пито-бэ (соврем. фубито) — род писцов, Капаками-но тонэри-бэ род-корпорация, содержащая и обеспечивающая продуктами род придворного Капаками.

848

Комментаторы НС-И полагают, что оба выходца из Кореи ханьского происхождения.

849

См. выше, раздел [2]. Эта принцесса стала жрицей храма Исэ.

850

Титул этого человека неясен. Комментаторы полагают, что он, быть может, был главой рода-корпорации, обеспечивающей принцессе кормовое пожалование.

851

Средневековые толкователи расходились во мнениях — закопала принцесса священное зеркало Аматэрасу или свое собственное зеркальце.

852

Выше также не раз встречались случаи, когда персонажи искали прибежища в храме. Храм Исо-но ками — см коммент. 140 к первому свитку.

853

В этой местности (ныне г. Кацураги в преф. Нара) многие храмы посвящены божествам Идзумо — Опо-намути, Кото-сиронуси, Адисуки-така-пиконэ и др. По-видимому, Пито-кото-нуси представляет собой вариант бога Кото-сиронуси (см. коммент. 244). Тот замещал действие словом, этот же — Хозяин (нуси) Одного Слова (пито-кото), то есть божество, которое распоряжается событиями, обходясь при этом одним словом.

Разумеется, это толкование предположительно и основано на версии этого сюжета в К, где бог сам объясняет этимологию своего имени: «„Я — бог слова. Плохие дела решаю одним словом, хорошие дела решаю одним словом. Я Великий бог Пито-кото-нуси в Кадураки“. Тут государь испугался и сказал: „Мне страшно. Я не знал, что моего великого бога можно увидеть“». Интересно, что в К одежда и поведение спутников божества — зеркальное отражение правителя и его спутников. «В это время с другой стороны горы поднимались люди. Они походили на сопровождающих государя: их одежды и облик были таковы, что их было невозможно отличить от сопровождающих государя. Увидев их, государь спросил: „Кроме меня в стране Ямато нет государя. Что это за люди?“ Ему ответили так же, как он спросил. Государь пришел в страшную ярость и натянул лук, и его сопровождающие натянули луки. Тогда и те люди тоже натянули луки…» (К94-Т. 2. С. 197–198).

854

Судя по иероглифу, речь идет о китайском понятии горного отшельника, который, удалясь от людей и питаясь туманами и дымками, ведет жизнь даосского мудреца. Далее в свитке аналогичные китайские мотивы встречаются в сюжете об Урасима.

855

Стул, о котором говорится в песне, видимо, переносной табурет со спинкой и короткими, сантиметров двадцать, ножками (дизайн такого стула был заимствован из Китая). На нем сидел в засаде правитель во время охоты на диких зверей.

«Ползающими насекомыми» (папу муси) тогда называли змей и сороконожек. Так, в «Благопожелании великому дворцу» («Оото-но хокаи», см.: Норито. Сэммё. С. 107) говорится: «В той земле, где дворец великий распростерт, — до предела, где корни скал подземные, — для нижних вервий пусть не будет беды от насекомых ползающих». В данном фрагменте НС в число этих ползающих попала стрекоза — по-видимому, ради укрупнения масштаба события.

Акиду-сима, поэтическое название Японии, здесь предстает и как результат этиологического мифа, и, ниже — как название пустоши в Ёсино. Вероятно, основой все же послужило это географическое название — в нагаута «Манъё:сю:» № 36 Какиномото-но Хитомаро в связи с августейшим выездом в Ёсино пишет: «На поле Акиду, где облетает сакура, в провинции Есино дворец распростерся…» Почему название этой местности послужило метафорой всей Японии — непонятно. Во всяком случае, данный сюжет представляет собой одно из объяснений.

О названии Японии как Акиду-сима говорится еще в свитке третьем, повествующем о легендарном первоимператоре Дзимму (см. также свиток первый, раздел [4], миф о рождении острова Акиду-сима и коммент. 116; коммент. 283; свиток третий, раздел [8] и коммент. 762).

856

«Пять чувств» — согласно буддийским представлениям, у человека есть так называемые «пять корней» — глаза, уши, нос, язык и тело. «Пять корней» рождают «пять чувств» — радость, гнев, любовь, страх и злобу. Это выражение встречается в китайской классике, например, в «Вэнь сюань».

857

Дерево пари ныне называется ханноки, японская ольха, Ainus Japonica, Sieb, et Zucc.

«Рев кабана» — перевод условный, слово утаки переводится как «рев» в соответствии с комментаторской традицией, однако некоторые выражают сомнение по этому поводу.

Как указывает Цутихаси Ютака, этот сюжет по сравнению с К — явная авторская переделка. Там сказано: «Однажды государь взошел на вершину горы Кадэураки. И тут появился большой кабан. Государь выпустил в него звенящую стрелу. Кабан разъярился и стал пыхтеть. Государь убоялся этого пыхтения и взобрался на ольху. Потом пропел так: „Убоявшись пыхтения / Кабана, / Раненого кабана, / Правящий с миром / Наш государь / Скрылся в ветвях — / Взобрался на ольху, / Что растет на холме“» (К94-Т. 2. С. 197).

То есть в версии К на дерево залезает сам Ю:ряку и складывает песню, восхваляющую спасительную ветку. Однако обращение к ветке дерева в варианте этой песни в НС, как пишут комментаторы НС-И, непонятно и не соответствует этой версии сюжета, поскольку здесь эта песня — что-то вроде последнего слова осужденного на казнь.

«Спокойно правящий» (ясумисиси) — постоянный эпитет макура-котоба к слову «государь» (подробнее см. коммент. 762).

Асэ-во — припевка (так называемое хаяси-котоба). Первоначально, согласно словарю «Дзидайбэцу кокуго дайдзитэн», это слово, по-видимому, было обращением девушки к парню во время обрядовых песнопений утагаки и значило «мой старший братец».

858

См. коммент. 845.

859

В СС генеалогия вана Мурена представлена иначе — он выступает как второй сын младшего брата внука Кэро, то есть он не сын Кэро, а один из внучатых племянников. Он вступает на трон после вана Модэ, в 502 г. Описываемые события по хронологии НС датируются 461 г., что, видимо, ошибка. Относительно рождения Мурена на японском острове в СС никаких данных не приводится.

860

«Что прячется средь гор» (коморику-но) — постоянный эпитет макура-котоба к топониму Патусэ. Это так называемая песня восхваления горы, соответствующая ритуалу «смотрения на горы» или «любования горами» (ямами, по модели ханами — «любование расцветшей сакурой» и т. п.). С горами и смотрением на них тесно связаны и погребальные песни-плачи «Манъё:сю:».

861

В установлениях «Лицзи» говорится: «В период поздней весны императрица отправляется в тутовые [рощи] на востоке и собственноручно занимается гусеницами шелкопряда». О сборе императрицей тутовых листьев на корм гусениц шелкопряда говорится и в «Хань шу».

Как свидетельствует из песен «Манъё:сю:», в эпоху Нара в Японии, в день Мыши после Нового года было принято дарить министрам изукрашенную метелку для уборки пола в помещении, где содержался шелкопряд.

862

Речь идет о божестве горы Мива, Опо-моно-нуси-но ками (см. также коммент. 240). Териоморфный облик этого божества, равно как и связь его с рисовым вином сакэ устанавливаются по данным и К, и НС (см. свиток пятый, раздел [2] и коммент. 395 и 405).

863

Это повествование в довольно различающихся версиях дается также в HP и «Сяку нихонги» (см. НР95. С. 35–36).

По всей видимости, уже со времен Хэйан существовали две разные точки зрения относительно того, что именно было переименовано — холм или придворный Сугару, ранее получивший титул Типиса-ко-бэ-но мурази, — в текстах того времени зафиксированы оба варианта.

864

Род происходил из Киби (соврем. преф. Окаяма).

865

Вся эта речь представляет собой парафразы из «Вэнь сюань». «Свинцовый цветок» — разновидность белил.

866

Это выражение тоже заимствовано из «Вэнь сюань».

867

«Западные Ая» — общее название разных родов, пришедших с материка и поселенных в Капати.

868

Из других источников восстанавливается иероглиф «месяц», более соответствующий сюжету, чем «один день».

869

«Большой остров» — это выражение толкуется по-разному, вплоть до того, что речь идет о некоей корейской территории. Комментаторы НС-И полагают, что подразумевается провинция Бидзэн (соврем. Окаяма).

870

Выражения из «Вэнь сюань».

871

Здесь под Ямато имеется в виду не провинция, а вся страна в целом.

872

Сейчас это место соответствует селению Асука в уезде Такэти округа Нара.

873

«Срединная страна» — здесь Япония, текстологи подписывают японское чтение микадо, то есть «священные врата [рода правителя]», иными словами императорский дом.

874

Это, разумеется, очередной китаизм. Источник не определен, но поскольку этот же оборот встречается в сходном контексте и в СС («Нависшая над страной опасность была больше, чем „у кучи сложенных яиц“» — см. СС95. С. 163), надо думать, эта пословица заимствована из древнекитайской истории, может быть, из «Ши-цзи».

875

Предполагается, что Имна была заморской территорией Японии, поэтому обращение к ее властям означало обращение к японскому двору.

876

Мунаката — см. коммент. 694.

877

Окрестности г. Ибараки в Осакском округе.

878

Выражение из «Цзо чжичжуань», средневековых комментариев к «Чуньцю».

879

«Страна Току» — о точном местоположении этой страны ничего не известно.

880

Цитата из китайской классики, источником могли послужить разные книги, начиная с «Вэйчжи».

881

Ныне это в округе Осака, уезд Сэннан, квартал Мисаки.

882

Вероятно, эти люди были в самом низу социальной организации еще у себя на родине, потому что, как говорят комментаторы, источники не дают оснований считать, что захваченные жители других стран становились в Японии рабами. Перечисленные в этом абзаце имена их уже звучат по-японски.

883

Ята-кагами — «большое зеркало». См. также коммент. 199.

884

Паку-сон и Каре: — имена выходцев с материка, однако китайские они или корейские, трудно сказать наверняка. Оставляем их в японском произношении. Нижеследующая легенда тоже представляется непосредственно заимствованной из какого-то источника, однако из какого — непонятно.

885

Речь идет о могильном кургане правителя О:дзин. Как уже говорилось, предположительно, это один из больших курганов, расположенных к юго-востоку от Осака, в провинции Кавати.

886

О происхождении глиняных фигурок панива (соврем. ханива) см. свиток шестой, раздел [7], а также коммент. 448.

887

Этот род стал заниматься разведением бакланов, которые использовались для ловли рыбы с лодок.

888

Под движимым имуществом понималось, вероятно, поголовье лошадей и быков, запасы риса и прислужники-рабы.

889

Нагано ныне относится к провинции Кавати.

890

Теперь это слово произносится как сумо — вид традиционной борьбы.

891

«Зачерненный шнурок» — вероятно, плотницкий инструмент, применявшийся для отвеса и проведения линий на дереве. Автор песни, как видно, хочет сообщить правителю о высоких профессиональных качествах плотника, выразив степень его мастерства этой метафорой.

892

Трудно судить, славились ли кони из Капи (Каи, соврем. Яманаси) еще до реформ Тайка или приобрели популярность потом.

По данным «Энгисики», по всей стране тогда были учреждены почтовые станции, лошадей для них правительство покупало у крестьян. Цена на них колебалась в зависимости от региона. Были установлены три группы районов со своими ценами, причем Капи попало в самую низкую третью группу. Однако возможно, что в некоторые периоды до этого районирования цен лошади из Капи ценились выше — упоминания о закупке для императора черных коней из Капи встречаются в других ранних памятниках, например, в «Житии Сё: току-тайси» («Сё: току-тайси дэнрэки»).

893

«Черный, как тутовые ягоды» (нубатама-но) — постоянный эпитет макура-котоба к вещам, непроглядно черным, таким, как «ночь», «волосы» и пр.

Авторство этой песни вызывает разные догадки — то ли ее спел правитель, то ли, что более вероятно, — как и предыдущую, другой плотник, или же обобщенный автор («люди того времени»).

894

Ложе находилось на возвышении.

895

Имеется в виду правитель Анко:.

896

См. коммент. 831.

897

То есть род изготовителей керамической посуды (пади) для мясных и рыбных блюд.

898

Вероятно, род, увековечивающий имя правителя Анапо, то есть Анко:.

899

«Великая крепость» — имеется в виду древняя столица Пэкче Хансон.

900

По мнению М.Н. Пака, комментатора СС95, Вирё — это область или маленькое государство, бывшее под властью Пэкче.

901

Относительно этих событий хронология НС и корейских источников практически совпадает — расхождение всего в год, хотя комментатор СС пишет, что датировка НС и «Летописей Силла» ошибочна.

902

В СС есть запись: «Зимой, в 10-м месяце, столицу перевели в Унджин» (см. СС95. С. 165). В НС говорится не о крепости Унджин, а, предположительно, о реке Ун, что звучит в японской передаче как Кому-нари (нари — корейское слово «река» в японском произношении). Контекстуально, однако, правомочно будет предположить, что японскому правителю приписана возможность даровать Пэкче новую столицу-крепость взамен утраченной.

903

В СС ван Мунджу — сын вана Кэро.

904

Единственное упоминание этого источника.

905

См. ниже, коммент. 914.

906

Легенда об Урасимо Таро, женившемся на морской царевне, — одна из наиболее популярных в Японии. Она представлена более полно в «Танго-фудоки» и песне «Манъё:сю:» (X свиток) и в большом числе памятников периодов Хэйан, Муромати, Эдо (включая драму Тикамацу). В XX веке этому сюжету отдали дань Кода Рохан, Симадзаки Тосон, Мори Огай и др. Исследований об этом сюжете тоже огромное количество, из последних приведем в качестве любопытного примера исследование юнгианца Каваи Хаяо об Урасима как архетипе вечного юноши (Hayao Kawai. The Japanese Psyche. Major Motifs in the Fairy Tales of Japan. Dallas, Texas, 1988).

907

Слово Токоё (см. также коммент. 195) здесь подписано к китайское иероглифическому биному Пэнлай, обозначающее легендарную гору на острове в Восточном море, обитатели которой бессмертны.

908

Что имеется в виду под «другой книгой» — непонятно.

909

По-видимому, имеется в виду ван Самгын, старший сын вана Мунджу, вступивший на престол в 478 г. по хронологии СС. В китайской летописи «Ляншу» упоминание об этом ване отсутствует.

910

Этот принц, военачальник, был некогда отправлен в Японию (см. выше, раздел [5] этого свитка), и у него, по данным, приведенным в том же разделе, потом родилось пятеро детей.

911

То есть правитель Японии.

912

Модэ (яп. Мата), согласно СС, — ван Тонсон. Там сказано: «Звали его Модэ (иногда называют Мамо). [Он] был сыном Конджи, младшего брата вана Мунджу. По отваге не было ему равных».

913

Этот указ-завещание представляет собой видоизмененную цитату из «Суйшу», свиток об императоре Гао-цзи.

914

Некоторые авторы понимают это выражение как «дымы и огни войн далеко», но это представляется маловероятным. Дымки, поднимающиеся над равниной, обычный образ благоденствующего народа.

915

«Четыре окраинных варвара» — соседствующие в четырех направлениях племена, то есть все вокруг покорены.

916

Токо-ту-куни — «страна дна», предполагаемое японское чтение китайских иероглифов тайцзянь, означающих «великий», «большой» + «постепенно», «мало-помалу». Это выражение употреблялось для обозначения опасного для жизни состояния.

917

Щипля тетиву лука и извлекая звук, Восиро отгоняет злых духов и призывает богов. Лук часто выступал как инструмент шамана в сообщениях с миром духов; как торимоно («предмет в руке») он использовался для привлечения богов в ритуале каму-асоби (см. также: Ермакова Л.М. Речи богов и песни людей. С. 137–148).

Это толкование данного фрагмента сюжета представляется вполне закономерным и разделяется большинством филологов. Однако Цутихаси Ютака в данном случае встает на рационалистическую позицию, утверждая, что таким мистическим образом перебить солдат двух вражеских армий — это уже чересчур, и что, щипля тетиву лука, Восиро просто производил отвлекающий маневр, а потом неожиданно для врага использовал два колчана запасных стрел, и это о запасных стрелах говорится, что они кончились.

918

В этой песне есть по крайней мере одно загадочное место, переведенное оборотом «на Небе». Японское слово амо, записанное иероглифами в фонетической функции, толкуется всеми по-разному. Поскольку один из фонетиков означает «мать», то и комментаторы НС-И, и Иноуэ Мицусада понимают эту песню как «пусть мать моя не узнает, но хочу, чтобы узнали на родине». Цутихаси Ютака прочитывает слово амо как ама, «небо», интерпретируя Небо как характерную для китайских, и, соответственно, японских текстов метафору (в самом деле, довольно частую), замещающую понятие дворца правителя или самого правителя.

919

Сирака-но такэ-пиро-куни-оси-вака-ямато-нэко-но сумэра-микото — Господин Небесный Царь Белые Волосы, Молодой Сын Ямато, Доблестный Владетель Широкой Страны. Как говорится ниже, Сэйнэй родился с белыми волосами (яп. сирака), поэтому в его имя вошло это слово.

Его китайское посмертное имя состоит из иероглифов «чистый» и «спокойный».

920

Другая супруга Ю:ряку, у которой родилось двое сыновей, единокровных братьев наследника престола (см. свиток четырнадцатый, раздел [2]).

921

По-видимому, один их курганов в районе нынешнего г. Хабикино близ Осака.

922

Об этом персонаже никаких сведений нет.

923

Соответствует 480 г.

924

То есть род, обеспечивающий продовольствием, род распорядителей трапез, род носителей колчанов (вероятно, лучников).

925

Ритуал Опо-нипэ (соврем. Оониэ-но мацури или Даидзё: сай) проводился первым после вступления на трон нового правителя, в упрощенной формулировке он представляет собой поднесение божествам плодов нового урожая и совместную трапезу с богами. Подробнее см.: Норито. Сэммё. С. 116–117, 227–230.

926

Ити-но пэ-но осипа — сын правителя Ритю: от жены по имени Куро-пимэ. В свитке четырнадцатом содержится повествование о том, как правитель Ю:ряку воспылал злобой к этому принцу, поскольку правивший перед тем Анапо (Анко:) намеревался именно ему доверить после себя правление страной, обманом завлек его на охоту и убил.

Двое сыновей, оставшихся после смерти этого принца, и являются героями данного повествования.

927

Аналогичная запись — об отправке посланцев для такой инспекции содержится в «Суйшу». Поскольку в К сведения о правителе Сэйнэн весьма скудны, есть основания полагать, что фрагмент об этом правителе тоже плод вымысла составителей, использовавших сюжеты и данные «Суйшу».

928

Снова точная цитата из «Суйшу».

929

См. коммент. 334.

930

Имена принцев Вокэ и Окэ трудно истолковать, понятно лишь, что во и о значит соответственно «малый» и «большой», то есть «меньший» и «средний». Китайское посмертное имя Вокэ (Кэндзо:) состоит из иероглифов «являть», «явственный» и «почитать», «суть» и т. п. Из этих значений можно представить себе общий смысл имени — «явленная, открывшаяся суть», иными словами, речь идет о внезапном обнародовании тайны рождения принца Вокэ.

Помимо К и НС, сюжет об этих двух братьях имеется в «Харима-фудоки» и в одной из песен «Манъё:сю:».

931

То есть внуком правителя Ритю:.

932

Об этом тексте нет никаких сведений и свидетельств, кроме этого упоминания.

933

Парафраз из «Хуайнаньцзы».

934

«Пришли в страх и трепет, убежали и спрятались» — выражения, заимствованные из «Хоу ханьшу».

935

См. выше в этом же свитке о миссии Водатэ и коммент. 925.

936

Эта реплика представляет собой парафраз из «Лицзи».

937

Эта магическая песня-пожелание, видимо, исполнялась при обряде освящения нового жилья. Считается, что это один из достаточно старых обрядовых текстов, предшествовавших и послуживших основой официально установленной в «Энгисики» форме благопожелания новому императорскому дворцу (см.: Норито. Сэммё. С. 107–108). В данном тексте происходит отождествление души хозяина дома с элементами конструкции здания.

Вторая часть песни — восхваление Изумо, имеющее целью испросить будущее плодородие полей и здоровье и долголетие обитателей Изумо.

«Оленьи рога» — головной убор участников ряда ритуальных танцев.

«Такого отменного сакэ на торжище в Вэга и за большие деньги не купишь» — особо высокая похвала, поскольку в Вэга происходили торги с приезжающими купцами из Кореи и Китая.

938

Это, видимо, тоже магическая песня-восхваление, направленная на утверждение стабильности положения. Одновременно, в ней, похоже, содержится намек на самого автора песни, будущего правителя, который несмотря на все превратности судьбы, сохраняет «свои корни».

«Тростник, что идет на циновки» — постоянный эпитет макура-котоба к слову «река».

939

По поводу этого танца есть пояснения в «Секи сю: кай», собрании разных средневековых комментариев к НС, послужившем основой последующих текстологических исследований памятника вплоть до настоящего времени, однако, по-видимому, в данном случае они не вполне достоверны. Комментаторы также не очень уверены в своих предположениях.

940

Эта помета про очень громкий голос означает, по-видимому, что последующая песня произносится как текст особой магической силы, вроде заклинания, обета, котоагэ, то есть вроде повеления или обращения к богам.

941

Здесь, в этой песне, уже происходит что-то типа нанори — «называния своего имени». В «Харима-фудоки» (см. ДФ69. С. 108) нанори выглядит так:

Ооми — водная страна,

Ямато — зеленой изгородью [гор окружена].

Обитавшего в зеленой Ямато царя Итибэ мы дети,

[А сейчас] мы что рабы.

Исходя из этого текста, Цутихаси Ютака высказывает мнение, что эти две песни тождественны по структуре и, значит, упоминание о тростнике в песне НС служит целям восхваления Ямато. Называя себя младшим братом, певец, по предположению Цутихаси, хочет сказать, что он брат этим тростниковым равнинам, брат Ямато, находящийся ныне на положении раба.

942

Это уже нанори («называние имени») в полном смысле слова. Что же касается криптомерии в храме Исо-но ками, ствол которой срублен, а ветви отсечены, то, хотя напрашивается расшифровка этой метафоры как смерть отца и отдаление от престола двоих принцев, комментаторы двух разных изданий НС единодушно согласны в том, что это уподобление характеризует величие, решительность и размах правления принца-отца. Комментатор еще одного издания считает, что срубленная криптомерия пошла на строительство дворца принца, Ити-но пэ-но мия, и песню надо понимать соответствующим образом.

943

В К поиски подходящего наследника идут уже после смерти правителя.

944

«Место Запрета» — священное место, дворец правителя. Этот китаизм мог быть заимствован из «Хоу ханьшу» или другого памятника.

945

Чисто литературное заимствование — историки утверждают, что таких повозок в Японии не было.

946

Эта песня тоже гимнического жанра, восхваляющая страну и дворец правительницы. Местоположение этого дворца, по-видимому, можно определить как подножие горы Кацураги в нынешней преф Нара.

947

Речи уступающих друг другу принцев и их резонерские рассуждения о правильном правлении — парафразы из «Ши цзи», «Ханьшу», «Хоу ханьшу», «Ляншу», «Ли цзи» и других китайских памятников.

948

По расчетам комментаторов, соответствует 485 г.

949

«В Поднебесной были прощены прегрешения» — говоря попросту, была объявлена амнистия. В связи с разными событиями — восшествием на престол, изменением девиза правления, назначением наследного принца и пр. объявлялся указ правителя (см.: Норито. Сэммё. С. 64–66), в котором говорилось об амнистиях и наградах. Этот обычай, имеющий несомненный ритуальный аспект, заимствован из Китая и примерно в том же виде зафиксирован в корейских исторических памятниках.

950

«Из дальнего далека» (момо-тутапу) — постоянный эпитет макура-котоба к объектам большой протяженности — элементам ландшафта, например. Здесь он прилагается к слову «колокольчик».

951

Парафраз из «Ивэнь лэйцзюй».

952

Выражение почерпнуто из «Хань шу».

953

Ямато-пукуро-но сукунэ — родственник преступника.

954

Эта речь насыщена цитатами из «Лицзи» и «Ивэнь лэйцзюй».

955

Основанием для этой речи послужили текст «Шицзин» («Маоши») и, в большей степени, «Ивэнь лэйцзюй».

956

Эти деревья были одним из важных элементов повседневной жизни — с помощью шелковицы разводили шелкопряд, из катальпы (адзуса) изготовляли домашнюю утварь. Их сажали внутри ограды дома и передавали детям по наследству. Таким образом, вернуться к этим деревьям означало вернуться на родину.

957

Парафраз из «Хоу ханьшу», раздел о правителе Мин-ди. Хождение в это время серебряных монет ничем не подтверждается, вероятно, что это первое в НС упоминание о деньгах появилось здесь в составе цитаты из китайского источника.

958

Возможно, что имеется в виду божество Тукуёми (см. коммент. 287).

959

Очевидно, что это божество Солнца — парное к вышеупомянутому божеству Луны. В комментаторской традиции, начиная с «Сяку нихонги», высказываются догадки о том, какие именно храмы в описываемой местности могли быть посвящены этим двум божествам, однако источники дают разноречивые указания на этот счет.

960

В свитке четырнадцатом, раздел [10], говорится: «Летом, в 5-м месяце Кино опипа-но сукунэ, услышав о том, что его отец [Ки-но во-юми-но сукунэ] погиб, отправился в Силла».

961

Эта помета в тексте НС в «Сю: кай» выброшена, показавшись, видимо, переписчикам ненужной.

962

Окрестности нынешнего храма Исоноками недалеко от г. Тэнри нынешней преф. Нара.

963

Правитель Бурэцу.

964

Источники снова противоречат друг другу относительно местоположения этой гробницы. Согласны они лишь в том, что она находится в уезде Кацураги.

965

Соответствует 488 г.

966

Она должна была при этом принять обычную вежливую позу — сесть на полу, поджав под себя ноги. И теперь, если в комнате все сидят по-японски и входит старший по возрасту, встать означает нарушить правила вежливости. Учтивый человек при этом сползает с плоской подушки, на которой он стоит коленями перед низким столом, и, оказавшись на полу (то есть на циновках), склоняется к нему лбом. (Разумеется, молодое поколение выполняет это правило не столь ревностно, но, чаще всего, выполняет.).

967

Относительно этих людей и их проступков никаких сведений нет.

968

Трудно комментировать этот сюжет. Комментаторы, подобно средневековым переписчикам, лишь повторяют другими словами суть этих запутанных родственных отношений и рисуют схемы и генеалогии. По-видимому, стоит задуматься о том, почему вообще этот сюжет, на свой лад пародирующий системы родства и классификационные термины, оказался достойным занесения в НС.

969

Правитель Бурэцу.

970

Этот и последующий абзацы представляют собой парафраз из раздела о правителе Мин-ди «Хоу ханьшу».

971

Южное Кавати в Осакском округе.

972

В имени этого правителя содержатся разные аллюзии и отсылки. Во-патусэ (Малое Патусэ, топоним) он назван ради противопоставления Опо-патусэ (Большое Патусэ), японское имя Ю:ряку. Вака-сазаки (Молодой Перепел) — противопоставляется Опо-сазаки, имени Нинтоку.

По-видимому, Бурэцу повсюду в этом свитке подспудно противопоставлен Нинтоку, может быть, потому, что на Бурэцу обрывается линия потомков Нинтоку на престоле. И вот, Нинтоку олицетворяет человечность и добродетель, Бурэцу же вместилище множества пороков. Его китайское посмертное имя состоит из иероглифов «воин» и «неистовый», «резкий».

973

Местность неподалеку от нынешнего г. Сакураи. Во времена Нара было рынком, местом торговых сделок, а также обрядовых игрищ утагаки.

974

См. коммент. 653.

975

Эти выражения встречаются в «Вэнь сюань».

976

В песне обыгрывается значение слова сиби в имени сына министра, перехватившего у принца невесту. Сиби (соврем. магуро) — дальневосточная разновидность тунца.

977

«Восьмислойный» — здесь означает «богатый», «великолепный», то есть служит как майоративный эпитет. Выражением «заморский плетень» тут переведено слово кара-каки. Слово кара могло обозначать и китайские и корейские царства, в разное время этому слову соответствовали разные геополитические понятия. В данном случае, видимо, имеется в виду, что ограда территории утагаки построена на заморский манер, хотя непонятно, каков был вид этой ограды.

978

По-видимому, утагаки — не место для такого рода стычек.

979

В этой песне есть довольно туманные для современного филолога лексические обороты, поэтому четвертая строка песни переведена условно.

980

Речь идет о том, что при землетрясении эта изгородь непременно рухнет.

981

Цутихаси Ютака полагает, что цитра к ото в песне появляется потому что ее звуками можно было привлечь тень (кагэ) души божества, и таким образом, в песне задействовано имя Кагэ-пимэ. Рассуждение тонкое, но, пожалуй, не вполне убедительно.

Раковины аваби, видимо, содержат самые красивые и большие жемчужины.

982

Примечательно, что только из этой последней песни принц понимает, какие отношения связывают Сиби и Кагэ-пимэ.

983

В этой песне содержится ряд эпитетов и макура-котоба, определяющий топонимы. Некоторые из этих определений-клише к тому времени уже утратили значение, например, оборот «Сапо, где жена поселена». Песня организована по принципу митиюки, песни путешествия в лирических драмах Но.

984

По-видимому, Кагэ-пимэ обращается к принцу с просьбой не выкапывать тело возлюбленного из земли.

985

Парафраз из «Вэйчжи».

986

Парафраз из «Хоу ханьшу».

987

Тунуга — соврем. Туруга. В источниках после периода Нара запрет на соль из других мест не зафиксирован.

988

В этой речи содержится ряд выражений из «Ивэнь лэйцзюй».

Под «серебряной страной», возможно, имеется в виду Корея (какие-то из ее государств), которая еще со времен Дзингу: считалась землей золота и серебра.

989

Описание такого злодеяния встречается в «Лучжи Чуньцю».

990

Неизвестно, кто это был. По предположениям комментаторов, этот персонаж мог быть членом королевской фамилии Пэкче.

991

Как указано в комментариях к СС (СС95. С. 359), в этом фрагменте НС, привлекающем также данные «Пэкче синчхан», совершенно искажены родственные связи вана Мурен.

992

Возможно, этот нож был в виде трезубца.

993

Многие из деталей описания времяпрепровождения Бурэцу почерпнуты из китайских источников.

Content

Нихон сёки
Анналы Японии
Том I
(свитки I–XVI)

«Нихон сёки» — культурный полицентризм и выбор культуры

«Нихон сёки»: историческая мысль и культурный контекст

От переводчиков

Нихон сёки

Свиток I Эпоха богов Верхний раздел

Свиток II Эпоха богов Нижний раздел

Свиток III Небесный повелитель Каму-ямато-ипарэ-бико-но сумэра-микото Государь Дзимму

Свиток IV Государи Суйдзэй, Аннэй, Итоку, Ко:сэй, Ко:ан, Ко:рэй, Ко:гэн, Кайка

Свиток V Небесный повелитель Мимаки-ири-бико-инивэ-но сумэра-микото Государь Су:дзин

Свиток VI Небесный повелитель Икумэ-ири-бико-исати-но сумэра-микото Государь Суйнин

Свиток VII Государь Кэйко: Государь Сайму

Небесный повелитель Опо-тараси-пико-осиро-вакэ-но сумэра-микото Государь Кэйко:

Небесный повелитель Вака-тараси-пико-но сумэра-микото Государь Сэйму

Свиток VIII Небесный повелитель Тараси-нака-ту-пико-но сумэра-микото Государь Тю:ай

Свиток IX Окинага-тараси-пимэ-но микото Государыня Дзингу:

Свиток X Небесный повелитель Помута-но сумэра-микото Государь О:дзин

Свиток XI Небесный повелитель Опо-сазаки-но сумэра-микото Государь Нинтоку

Свиток XII Государь Ритю: Государь Хандзэй

Небесный повелитель Изапо-вакэ-но сумэра-микото Государь Ритю:

Небесный повелитель Мидупа-вакэ-но сумэра-микото Государь Хандзэй

Свиток XIII Государь Ингё: Государь Анко:

Небесный повелитель Во-асадума-ваку-го-но сукунэ-но сумэра-микото Государь Ингё:

Небесный повелитель Анапо-но сумэра-микото Государь Анко:

Свиток XIV Небесный повелитель Опо-патусэ-но сумэра-микото Государь Ю:ряку

Свиток XV Государь Сэйнэй Государь Кэндзо: Государь Нинкэн

Небесный повелитель Сирака-но такэ-пиро-куни-оси-вака-ямато-нэко-но сумэра-микото Государь Сэйнэй

Небесный повелитель Вокэ-но сумэра-микото Государь Кэндзо:

Небесный повелитель Окэ-но сумэра-микото Государь Нинкэн

Свиток XVI Небесный повелитель Во-патусэ-но вака-сазаки-но сумэра-микото Государь Бурэцу

Использованная литература

Список сокращений

Примечания