Андрей Лукин

Мы в город Изумрудный…

«Мы в город Изумрудный

Идём дорогой трудной,

Идём дорогой трудной,

Дорогой непрямой.»

И.П. Токмакова

По дороге из Жёлтого кирпича

Занесло ураганом в далёкую даль?

В жизни может случиться любая беда.

Слёзы маленькой Фее помогут едва ль.

Слёзы, девочка, это всего лишь вода.

Отправляйся скорей, прочь тревогу из глаз.

Серебром башмачков в такт сердечку стуча,

Ты вернёшься домой в свой любимый Канзас

По дороге из жёлтого кирпича!

В одиночку туда ни за что не дойти,

Но Волшебной зовётся страна неспроста!

Встретив пугало в самом начале пути,

Осторожно сними бедолагу с шеста.

Ничего понапрасну не обещай,

Лишь солому стряхни у Страшилы с плеча,

Страх зажми в кулачок и смелее шагай

По дороге из жёлтого кирпича.

В старой хижине ночь пролетит словно миг,

После трудного дня будет крепок твой сон.

Ты наутро услышишь похожий на крик

Заржавевшего горла измученный стон.

Пусть в железной груди ничего пока нет,

Но топор Дровосека острее меча.

И напрасно в засаде сидит Людоед

У дороги из жёлтого кирпича!

А когда вдруг набросится царственный зверь,

И маслёнку с железной собьёт головы,

Ты его не пугайся, ты просто поверь,

Что бывают на свете трусливые львы.

И уже через час, подружиться успев,

Друг на друга порою шутливо рыча,

Будут важно вышагивать пёсик и лев

По дороге из жёлтого кирпича.

С новым другом не страшен лесной полумрак,

Но беда поджидает на каждом шагу:

То свирепые тигры, то жуткий овраг,

То коварные маки на том берегу…

Завершается вечер воскресного дня,

Над раскрытою книгой погасла свеча…

Что ж, друзья, вы идите теперь без меня

По дороге из жёлтого кирпича.

Эту сказку я знаю почти наизусть.

Отчего же волнуется сердце моё

И куда-то уходят заботы и грусть

Всякий раз, когда я открываю её?

Мне как будто бы снова одиннадцать лет,

Снова жажда чудес как огонь горяча,

И я вновь ухожу в изумрудный рассвет

По дороге из жёлтого кирпича!

Гости из Фиолетовой страны

— Что ж вы такие худенькие да маленькие, — жалостливо говорила старушка, подкладывая в тарелки Мигунов очередную порцию пельменей и щедро поливая их сметаной. — Или вас там в вашей Изумрудной стране вовсе не кормят? Да как такое может быть! Я вчерась сама видела, как к вам туда продуктовая лавка проехала.

Мигуны с трудом могли представить себе, каким образом может ездить лавка, но в этой удивительной стране, видимо, случается и не такое.

— Мы живём не в Изумрудном городе, мы из Фиолетовой страны, — вежливо поправил старший Мигун.

— Не знаю, Фиолетовая она или Сиреневая, но морить детишек голодом никому не позволено, — сердито сказала старушка. — Чаю будете? С вареньем. Есть малиновое и клубничное.

Отказаться было невозможно. Мигуны с наслаждением пили горячий чай, а варенье из банки исчезало просто с волшебной скоростью.

Старушка между тем продолжала:

— А сегодня то ваши что учудили…  Приходят в магазин всей компанией и все в этих своих чудных одёжках. Одни все зелёные, другие все в голубых кафтанчиках, да и сапоги тоже синей краской извозили…  И на шляпах у всех колокольчики подвешены. Словно на коровах, право слово. Чипсов себе накупили и этой…  как её…  Кокао-колы. А расплатиться хотели зелёными стекляшками. Изумруды, говорят. Клавка-то наша, продавщица чуть со смеху за прилавком не померла. Изумруды, мол! Стекляшки из разбитых бутылок насобирали и суют всем, кому ни попадя! Вот уж клоуны, так клоуны! А колдунья иха рассердилась и как закричит: заколдую вас тут всех, если будете над нами смеяться, и напущу на вас Летучих обезьян!

Старушка утёрла выступившие от смеха слёзы:

— С каких это пор обезяны летать начали? И чему вас только в школе учат!

Мигуны опасливо переглянулись:

— Колдунья? А как её зовут?

— Зовут как? Да это ж Нюркиной внучки подружка. Запамятовала я имя-то. Ну такая…  Всегда во всём фиолетовом ходит и с зонтиком. И всем говорит, что воды боится.

Побледневшие Мигуны в ужасе уставились друг на друга. Этого не могло быть! Она же растаяла!

— Вспомнила! — обрадовалась старушка. — Бастилия! Во какую дурь удумала! Где ж это видано, чтобы человека Бастилией звали. Эй, да куда же вы? Постойте! Я вам пирожков ещё дам! Угостите там своих друзей…  ролевиков или полевиков. Тьфу, память дырявая, ничего запомнить не могу.

Воскресный день в Волшебной стране

Представьте себе, что у нас появился парк развлечений «Волшебная страна». Настоящий развлекательный комплекс, занимающий огромную территорию, с Изумрудным городом в центре, с Большой рекой, со страной Подземных рудокопов, с Фиолетовым, Жёлтым, Розовым дворцами. Со всеми тайнами, пещерами, хищниками, опасностями и приключениями…  Диснейленд на русский лад. Волковленд.

При всём моём оптимизме я отчётливо понимаю, что в ближайшее время такой парк у нас не появится. Скорее всего, не появится вообще никогда. Государству не до детей, у него своих забот (гораздо более «важных») хватает. Олигархам интереснее покупать футбольные клубы и яхты. Депутатам…  О депутатах лучше промолчим.

Да и подходящих мест для такого парка у нас не так уж и много. Крым, к сожалению, давно уплыл в Киевскую Не Русь, (написано до майдана!), в Сочи готовятся к Олимпийский играм…  В Подмосковье слишком длинная зима. С трудом представляю себе бредущих по засыпанной снегом дороге из жёлтого кирпича дрожащих от холода детишек, которым экскурсовод показывает торчащую из сугроба шляпу Страшилы.

Но если просто вообразить себе, что такой парк уже существует! И что денег на него хватило, и энтузиасты не опустили руки, и погода на нашей стороне, и жизнь вроде бы наладилась…  И поехал ваш ребёнок со своим классом на выходные в этот парк с радостью и удовольствием, зная, что там ему будет интересно и не скучно. А, вернувшись, усталый и довольный, рассказывает о том, как там всё было.

Как мы ходили в «Волковленд»

Не успели мы в парк войти, как девчонки сразу понацепили на себя эти дурацкие розовые шляпы с бантиками, все из себя волшебниц строить начали. Мол, смотрите, как я похожа на Стеллу…  Ага, очень все похожи. Особенно Танька Карпухина. Ну просто вылитая добрая волшебница. От такой Стеллы даже настоящая Гингема драпанула бы без оглядки, слово даю.

И как всегда всё у нас началось с облома. В пещеру Гингемы мы не попали. У меня даже сначала настроение испортилось. Экскурсоводша наша, та, что в костюме Виллины, сказала, что там ремонт ещё не закончен, типа потолок обвалился и туда пока нельзя. Мы с Вованом хотели тихонько пробраться, но нас сердитый дядька поймал на входе…  И никакой не Урфин Джюс. Нормальный дядька, каменщик или штукатур, я не знаю точно. Сказал, чтобы мы через месяц приходили, и он нам тогда всё покажет. Ну не знаю, подумать надо. Вообще, хотелось бы, конечно, пещеру посмотреть.

А наши тем временем все, как бараны, за Виллиной шли и слушали, что она им заливает. Как маленькие, честное слово. Им как будто сказку эту в детстве не читали. «Посмотрите на фургончик Элли», «А вот домики Жевунов», «Загляните в хижину Железного Дровосека», «Не трогайте дуболомов, их недавно покрасили». Бр-р-р!

Я Вована подговорил и мы с ним напрямик к Людоедскому замку пошли. Я ещё на входе на карту нарочно посмотрел, где он здесь стоит. Вот в замке мне понравилось. Актёр, который Людоедом сегодня работал, как раз обедал. Он и нас угостил. Правда, мы шашлыки есть не стали, зато фанты напились от души, у меня даже из ушей пузырьки вылетать начали. Нам этот актёр, забыл его фамилию, разрешил замок осмотреть, и мы сразу на самый верх забрались, на самую высокую башню. А оттудова весь парк видно: и горы, и все дворцы и сам Изумрудный город. И мы даже наших увидели, как они по жёлтым кирпичам топчутся и с дурацким видом по сторонам смотрят на чучела саблезубых тигров.

А тигры эти только до половины сделаны. У них голова и передние лапы из кустов торчат, а спины и хвоста нету. А когда рядом пройдёшь, эти тигры рычать начинают и глаза у них загораются. Тупо как-то придумано, для детсадовцев. Я бы изобрёл, чтобы они выпрыгивали на дорогу и кого-нибудь насмерть загрызали. Ну, конечно, понарошке загрызали, ну чтобы какую-нибудь подставную девчонку они похищали и уносили в лес, а она бы жутко кричала нечеловеческим голосом. Или не девчонку, а мальчишку. Я бы на такую работу согласился, честное слово. Только чтобы не задаром. Мне на новую видюху подкопить надо. Уж я бы там поорал, я громко кричать умею. Вот тогда бы интересно было…  А так — отстой полный.

Через овраг, конечно, прикольно было по стволу перебираться. Овраг глубокий, а на дне камни острые, далеко-далеко. Даже дух захватывает. Девчонки навизжались от души, особенно, когда мы все были на дереве, а оно вдруг заскрипело и чуть не упало. Даже наша классная несколько раз взвизгнула. Мы с Вованом реально обалдели, мы не знали, что она умеет так визжать. Потом правда оказалось, что никакой глубины там не было, это просто так нарисовали для обмана зрения. И перила зря на дереве сделали. Без них было бы намного страшнее. Не умеют почему-то взрослые по-настоящему пугать. Обязательно какой-нибудь правильной дурью всё удовольствие испортят. Я это давно заметил. Когда сам вырасту, не буду так делать, вот честное слово.

Через Большую реку мы на пароме переплыли. Ну, тут вообще фигня какая-то. Эту реку не то что вброд перейти можно, её перепрыгнуть раз плюнуть. У нас на даче ручей — и то шире. А Никита всё ждал, когда же начнётся маковое поле. Он на это поле больше всего рассчитывал и всем говорил, что там настоящие маки растут, и у всех прохожих от них крутые глюки начинаются. Только маки оказались ненастоящими, они были пластиковые. Девчонки ахали и охали, а Никита ругался сквозь зубы и вообще был злой, как Урфин Джюс. Всю мечту ему обломали.

Когда мы наконец в Изумрудный город пришли, все страшно обрадовались, потому что уже и пить хотелось и проголодались немного. В воротах студенты-фараманты нам очки зелёные раздали, типа в городе закон такой — только в очках ходить. Не, сначала прикольно было, всё такое зелёное, и лица у всех, как у лягушек…  А потом надоело, это же обычные очки были, не три дэ даже. Тоска, а не очки. Ну я их и выбросил в урну.

Экскурсоводша нашей классной сказала, что мы теперь можем перекусить, погулять, отдохнуть, а через два часа у нас посещение Фиолетовой страны. И мы пошли в кафе «У Руфа Билана». Изумрудное мороженное мне понравилось, вкусное такое, а вот усыпительная газировка — слишком приторная. А Миха целую бутылку выпил и давай прикидываться, будто у него память отшибло. Цеплялся ко всем и спрашивал: «Кто я?», «Где я?» Но никто не смеялся, потому что Миха своими дурацкими приколами давно всех утомил. Лучше бы он на самом деле всё забыл.

Наши все потом на главную площадь пошли, кататься с Гудвиным на воздушном шаре. Но я прикинул, что на шар я стопудово не попаду, потому что народу там было больше, чем людей, сразу несколько классов. За два часа точно очередь не дойдёт. Поэтому я пошёл во дворец и там случайно оторвал бороду у Дина Гиора. Хорошо, что он был неживой. Я эту бороду ему на место хотел приладить, только у меня ничего не получилось, потому что она без клея держаться не хотела.

Страшила увидел, как я с бородой воюю, и так хохотал, у него из-под кафтана солома вылезла. И в наказание он попросил меня посидеть вместо него на троне. Ну я и посидел немного. Меня даже сфотографировали, как я там сижу в Страшилиной шляпе. Круто получилось, шляпа прикольная и трон весь в изумрудах такой. А Страшила всё время разговаривал с кем-то по мобильнику, какие-то у него были разборки со своей девчонкой. А потом вдруг ввалились наши. Тоже пришли пофоткаться. А тут я сижу в шляпе и говорю им: «На колени, несчастные!» Все просто обалдели. Особенно классная. А Миха даже позеленел от зависти, что не он первый до этого трона додумался.

Ещё мы ходили на ту стену города, где дуболомы идут на штурм. Они там под стеной стоят, а некоторые даже по лестницам уже вскарабкались. А мы по ним из катапульты стреляли. Мы с Вованом хотели попасть в Урфина. Он на чучеле медведя сидел. Но в него стрелять не разрешили. Тогда мы подбили сразу трёх дуболомов, и за это Дин Гиор дал нам три билета на волшебный бал в Розовом дворце. Класс! Мы с Вованом как представили себя на этом балу во всём розовом, так сразу же эти билеты у девчонок на Жевунскую жвачку выменяли. А у этого Дин Гиора борода тоже была приклеенная, хотя сам он был не манекен, а живой человек.

В Фиолетовой стране мне почти всё понравилось. Особенно дорога ужасов. Это когда во дворец Бастинды идёшь, а на тебя всякие враги внезапно нападают из темноты. Сначала волки железные, потом вороны заклевать хотят, меня даже всерьёз несколько раз клюнули. Не больно, но всё равно страшновато. Потому что неожиданно. Ещё пчёлы какие-то на нас набросились, а в самом конце Летучие Обезьяны откуда-то сверху выпрыгнули. Все орали, как сумасшедшие. И мы орали и обезьяны, потому что мы стали защищаться и некоторым обезьянам чуть хвосты не поотрывали.

Бастинда тоже орала. Она Миху застукала, когда тот в её дворце на стене нацарапал ножичком: «Здесь был Миха из пятого «А». Она погналась за ним, а он с перепугу взял да и облил её спрайтом. Думал, она типа растает, как в сказке. Ну, или просто отвяжется. Ага, отвязалась. С неё из-за этого спрайта весь грим слез и нос отклеился. И наша классная потом с Бастиндой долго разговаривала и извинялась. В общем, Михе я не завидую. Ему ещё эту облитую Бастинду припомнят, это факт.

Под конец мы так устали, что больше уже никуда не хотели. Домой только поскорее хотели вернуться, чтобы там хорошенько от отдыха отдохнуть. А на выходе из парка стоят два таких огромных чёрных камня, на которых написано «Гингема». И эти камни всё железо к себе притягивают, как магниты. И нужно в эти камни бросить монетку, чтобы они тебя выпустили из парка. А кто монетку не бросит, того камни навсегда примагничивают. Это нам так сторож в костюме дуболома объяснил. Ну а мы типа ему поверили. Монетки, конечно, бросили, но только для того, чтобы потом ещё раз в этот парк приехать. Примета такая. Мы ведь ещё в пещере у Подземных рудокопов не были, и у Марранов не были, и в замок Гуррикапа тоже неплохо было бы сходить, когда его достроят.

На этих камнях столько монеток было примагничено, что просто жуть. И Никита сказал, что приедет сюда ночью и все эти деньги соберёт. Понятно, что никуда он не приедет, потому что он трус и темноты боится.

Ведьмовы посиделки

Если бы они были родом из России.

Бастинда — Василиса

Стелла — Степанида

Гингема — Евгения

Виллина — Валентина

Урфин Джюс — Устин Жуков

Гуррикап — Гурьян

— Перед вами, дети, фургончик, в котором в Волшебную страну (да, да, тогда она ещё была по-настоящему волшебной) прилетела девочка Элли. Что вы говорите? Ну, конечно же, это всего лишь очень точная копия. Какие начитанные дети пошли, просто не знаешь, как себя с вами вести. Настоящий фургончик остался где-то в Кругосветных горах. Во время сражения с великаншей Арахной он был повреждён, и его решили бросить в ущелье. А теперь мы с вами пойдём в пещеру волшебницы Гингемы. Предупреждаю сразу: там очень слабое освещение, поэтому внимательно смотрите под ноги и по сторонам. Все готовы? Ну, пошли…

Через полчаса шумная стайка ребятишек, прокричав по команде учителя: «Спасибо, Евгения Григорьевна»! удалилась по дороге из жёлтого кирпича в сторону Изумрудного города. Старушка-экскурсовод тяжело вздохнула, постояла, потёрла поясницу и тихонько пошла к себе домой.

— Ну и где ты шляешься? — это было первое, что она услышала, когда вошла в пещеру (в настоящую, а не в ту, которую показывали посетителям). — Я тебя здесь уже больше часа жду. Договаривались же.

— Ребятишек водила. У них автобус дорогой сломался, вот они и задержались.

— Ну и сказала бы, что «приходите завтра». За переработку тебе, чай, не платят.

— Так русские же ребятишечки были. Из родных краёв. Разве ж могла я их не приветить.

— Ох, добрая ты, Женечка, ох и добрая. А давно ли тебя злой колдуньей величали?

— Что было то сплыло, — отмахнулась старушка. — И вспоминать ни к чему. Ты, Василиска, лучше бы не гундела, а делом занялась. Цельный час тут проторчала впустую, а на столе хоть шаром покати.

Василиса поджала губы:

— Вот ты всегда так. Всех вокруг обвиноватишь, а сама вроде как и ни при чём. Зачиталась я, книжка вон у тебя больно интересная. Про Гарри Поттера называется. Где взяла?

— Школьники англицкие давеча потеряли. Ты смотри, не порви. Вдруг хозяин объявится. Неудобно будет порватую отдавать.

— Неудобно ей, — ворчала Василиса, споро расставляя на столе тарелки. — В ранишние-то годы рявкнула бы на школьников энтих, да и вся недолга. Только бы их здеся и видали…  — она оглянулась на хозяйку. — А Степанида-то что же?.. Неужто не придёт?

— Да куды она денется! Придёт, не запылится. Валюху по дороге дождётся и припожалует…  Да вот уже и они!

— Ну что, бабоньки! — говорила спустя некоторое время сухонькая, но боевая Валентина, с удовольствием оглядывая заставленный салатами, закусками и наливочками стол. — Тряхнём стариной. Мужиков сегодня не будет, получаются у нас потому чисто ведьмовы посиделки. Ох, и давно же я душой не расслаблялась! Наливай, Василиска, до краёв!

— А что это с мужчинами нашими случилось? — спросила Степанида. По её лицу видно было, что отсутствие сильной половины её несколько огорчает. — Когда это они в хорошей компании выпить отказывались?

— Заняты они, — пояснила хозяйка, раскладывая по тарелкам салат. — Тёзка мой в Канзас опять потащился, воздушный шар ему там новый смастрячили. Всё не налетается никак, волшебник липовый. Устин в лес ещё на той неделе уехал, брёвна для дуболомов заготавливает. Ну а Гурьян, сами знаете, который год уже не просыхает. Куды ему с нами за один стол. Он свою норму ещё в запрошлом веке вылакал. Да ты, Стеша, не убивайся, нам и без них весело будет.

— А молодых почему не позвала? — не унималась Степанида.

— Так они же у нас непьюшшие, — хохотнула Василиса. — На кой они нам тут такие сдалися? Один соломой шуршит, другой железками бренчит — тоска смертная. Без них сегодня обойдёмся.

— Ну что, бабоньки, по первой? — поднялась Валентина с рюмкой в руке. — Давайте за нас!

— Точно, Валюха, за нас! Сами за себя не выпьем, никто больше не выпьет!

— Ох, и хорошо пошла! Ох, и сладенько! Из чего ты, Евгения свет Григорьевна, наливочку такую забористую колдуешь?

— Тебе скажи, ты и пить не будешь. Там рецепт такой, что постороннешнему человеку лучше и не рассказывать.

— На пиявках она её настаивает, Василиса, на пиявках. А то ты не знала!

— Тьфу! Ну и гадость же, ну и гадость. Наливай по второй!

— Стеша, ты закусывай, закусывай…  Салатику вот возьми.

— Нет, Женечка, я лучше огурчиком. У моих-то огурчики не растут. Одни только розы. До чего надоело — не поверишь! Чай розовый, варенье из розовый лепестков, масло розовое…  Иной раз ка-ак бы сотворила чего…  А потом подумаешь, подумаешь, да и промолчишь.

— Терпеливая ты больно, — сказала Василиса. — Вот они на тебе и ездют со своими розами. От тебя от самой уже розовым маслом за версту разит.

— За милю, Василиса, за милю.

— Не понимаю я энтих ваших милев, — отмахнулась Василиса. — А розами разит!

— Зато Стеша у нас лучше всех сохранилась. Ты глянь, какая у ней кожа нежная, ровно у молодки.

— Коли бы меня таким маслом кажный день мазали, так и я бы за девочку сошла.

— Ой, бабоньки, держите меня! — захохотала Валентина. — Мало Василисе, что её облили, так её теперь ещё и обмазать надо! От такой девочки все мальчики разбегутся!

— Ты, Валентина, чем старее, тем дурнее, — засмеялась и Василиса. — У тебя не язык, а помело. Тебя саму бы обмазать с ног до головы, а то скоро совсем завялишься.

— А чёй-то мы всухомятку сидим? — сама у себя спросила Евгения и сама же себе приказала. — Наливай по третьей, — и сама же всем налила.

— За что пить будем? — вздохнула Степанида.

— За родину давайте выпьем, — предложила Валентина. — За землю отчую. Принесла же нас всех нелёгкая в энту распроклятую Америку. И чего дома не сиделось, дурищам!

— Ну, заладила. Как лишку выпьет, так сразу про Рязань свою вспоминает. Кто тебя оттудова гнал?

— Правильно она говорит. За родину грех не выпить, — поддержала Степанида. — Может, и мы когда вернёмся.

— Кому мы там нынче нужны!

Бабки пригорюнились. Хозяйка, окинув взглядом стол, метнулась на кухню, приволокла чугунок с голубцами:

— А вот и горяченькое подоспело! Угощайтесь, не стесняйтесь, по Арахниному рецепту сготовлено.

— То-то они у тебя такие агромадные. Один съешь — всю неделю сыт будешь.

Тем временем свечерело. Утомившийся от гомона и смеха филин неслышно улетел в лес на охоту. В камине уютно потрескивали дрова.

— Тебе, Васька, хорошо. — сказала хозяйка, подперев щёку рукой. — Ты у нас самая хитрая. Вышла на пенсию заслуженную посредством утонутия, и забот не знаешь. Прыгашь по жизни ровно стрекоза, ни тебе туристов, ни экскурсий, ни отчётов, ни комиссий. Не жизнь, а сказка.

— А тебя кто заставлял оживать? — отвлеклась от холодца Василиска. — Шмякнуло тебя по башке фургончиком — вот и радовалась бы жизни. Так нет же — в экскурсоводы её понесло. Про свою героическую гибель правильными словами кажный день кому ни попадя рассказывает. Да так, что у самой чуть слёзы из глаз не брыжжут. Мазохистка ты, Женечка, вот что я тебе скажу.

— Так скушно прибитой всю жизнь притворяться. Не привыкшая я без дела сидеть.

— Ну, тогда и неча тебе жалиться.

— Эх, девки, хорошо-то как! — поднялась из-за стола Валентина. — Надоело сиднем сидеть. Сейчас плясать буду!

— Глянь, Стеша, глянь! Кочергу-то нашу опять на пляски потянуло. Больше ей не наливайте, она мне опять всю пещеру перевернёт…  Ты с кем плясать-то надумала, старая? Нету нынче здеся мужиков, нету!

— Есть! — заявила Валентина, уперев руки в боки и постукивая каблучками по полу. — Есть один!

— Да где же он? Да кто ж это таковский?

— Крокодилус твой сушёный, — Валентина подхватила чучело крокодила и закружилась с ним по пещере. — Ну чем не мужик!

Василиса лихо опрокинула рюмку и тоже подхватилась из-за стола:

— Моя очередь следущая с крокодилусом плясать!

— Стеша, ты что загрустила?

— Да так, Женечка, в сердце что-то кольнуло, не обращай внимания, сейчас отпустит.

* * *

Устин Жуков выпряг коня, закрыл ворота, потом присел на лавочку. В пещере дым стоял коромыслом. Разошедшиеся бабоньки, наплясавшись, взялись петь:

— Виновата ли я, виновата ли я,

Виновата ли я, что люблю?

Устин вздохнул всей грудью тёплый вечерний воздух, посмотрел на темнеющее небо. Месяц серебрится, звёздочки ясные перемигиваются, берёзки вон в роще белеют…  А всё одно — не лежит душа. «Так похоже на Россию, только всё же не Россия». Сколько лет в этих краях прожито, а на родину с прежней силой тянет. Охо-хо!

Из тёмноты пещеры на всю Волшебную страну звонко разносилось задушевное:

— Виновата ли я, что мой голос дрожал,

Мозги бывают разные

В Изумрудный дворец пришла беда. Пришла внезапно и нежданно, как всякая беда. Ещё вчера всё было прекрасно и хорошо. Ничто, как говориться, не предвещало…  Даже и помыслить никто не мог. К вечеру, правда, уже появилась некая напряжённость, лёгкие, почти незаметные тучки на ясном небосклоне. Первой на это обратила внимание Кагги-Карр, что не удивительно, поскольку именно она почти всё свободное время проводила с правителем.

Когда солнце уже почти скрылось за далёкой грядой Кругосветных гор, ворона обнаружила, что Страшила задумчиво стоит у распахнутого окна и разглядывает крыши домов с неким как бы даже и недовольством. С какой-то даже удивительной для него суровостью, если не сказать злостью.

Объяснять причины своего дурного настроения Страшила не пожелал. Он передёрнул мягкими плечами, буркнул что-то невнятное и отошёл от окна. Ну что ж, от приступов чёрной меланхолии никто не застрахован. Кагги-Карр была мудрая ворона, она благоразумно сделала вид, что всё в порядке, и оставила правителя одного. К утру дурное настроение непременно развеется, решила она.

И ошиблась. Утром все стало намного хуже. Меланхолия сменилась откровенной злобой. Первым делом Страшила ни с того ни с сего накричал на смотрителя дворцовой умывальни, когда тот традиционно предложил правителю ополоснуть лицо после сна.

— Какого сна?! — сердито вскричал Страшила. — Вы же знаете, что я никогда не сплю, Гингемовым котлом вам по голове! За столько лет можно было и запомнить! Я же не Гудвин! Мне сон не нужен! И что, Урфин вас побери, вы мне предлагаете ополоснуть? Вот это? — он ткнул пальцем себе в холщовый лоб. — Вы, верно, хотите, чтобы я размазал себе глаза, нос и рот? Или желаете, чтобы у меня все булавки в голове заржавели? Что это, как не заговор? Что это, как не покушение на царственную особу? Руфа Билана вспомнили?!!

Смотритель в ужасе попятился:

— Нет, нет, Ваша Мудрость, я и не думал…

— Вон!!!

Смотрителя словно ветром сдуло. Слуги и стражники притихли в недоумении. Никто никогда не слышал, чтобы Страшила повышал голос. А тут он буквально орал. Такого себе не позволял даже Гудвин Великий и Ужасный.

Срочно вызванный Фарамант поступил крайне опрометчиво. Не догадываясь об истинных масштабах несчастья, он вошёл к правителю так, как делал это практически каждый день, то есть почти как к себе домой. Обозначив лёгким движением головы почтительный поклон, он весело поздоровался…  и тут же подавился словами приветствия, увидев лицо повернувшегося к нему правителя. Искажённое неподдельной злобой лицо соломенного пугала.

— Почему без доклада? — буквально прорычал Трижды Премудрый, сердито насупив нарисованные, жиденькие, надо заметить, брови. — Кто впустил? Совсем уважение потеряли? Вон!!!

Бедняга Фарамант пулей вылетел за дверь и без сил повалился на стоящее в приёмной кресло. Испуг и потрясение, испытанные им, были настолько сильны, что в его очках даже лопнули стёкла.

Следующей жертвой необъяснимого озлобления правителя стала Кагги-Карр. Она деловито влетела в распахнутое окно, раскрыла клюв для утреннего доклада…  И почти тут же с обиженным карканьем вылетела в дверь, теряя перья и суматошно пытаясь удержаться в воздухе. «Он схватил меня с таким видом, словно всерьёз собирался свернуть мне шею, — рассказывала ворона, с трудом придя в себя. — Со мной не обращались так с тех пор, как я перестала летать на засеянные пшеницей поля».

Неудача ждала и Дина Гиора. Отважный солдат чётким строевым шагом вошёл к правителю, торжественно отсалютовал и на правах старого друга поинтересовался, в чём причина дурного настроения и чем он может быть полезен. Несколько минут спустя Страшила крайне раздражённым звонком вызвал к себе двух дуболомов. Дуболомы аккуратно вынесли тело упавшего в обморок солдата и уложили его рядом с Фарамантом. Более получаса потребовалось друзьям на то, чтобы привести его в чувство.

Изумрудный дворец притих. Всем стало ясно, что происходит нечто нехорошее. Кагги-Карр, Фарамант и Дин Гиор тихонько шептались в уголке. Вид они имели крайне подавленный. Ясно было, что такого поворота они не ожидали. Когда Страшила вышел из зала и отправился на прогулку, он даже не взглянул в их сторону, чем вызвал довольные улыбки некоторых придворных. Правитель ступал так тяжело, словно он был набит не соломой, а камнями, и смотрел из-под шляпы столь сурово, что все встречные невольно отступали в стороны и опускали глаза к земле.

Определённая часть придворных такой перемене внутридворцовой атмосферы была даже рада. Нужно ли упоминать, что в основном это были либо родственники небезызвестного Руфа Билана, либо господа, симпатизировавшие Урфину в бытность его правителем, получившие от него разнообразные милости и лишившиеся таковых после возвращения на трон Страшилы.

— Не зря говорится, что власть портит человека, — шептались они, многозначительно переглядываясь и подмигивая друг другу. — Она способна испортить даже соломенное чучело.

— Верно, верно, господа. Я давно этого ждал, и ничуть не удивлён. Напротив, мне странно, что он так долго продержался. Ну, теперь ждите, будет у нас новый диктатор.

— А как он на них кричал, господа. Как кричал! Бальзам на сердце, честное слово!

К полудню обстановка накалилась настолько, что даже изумруды на дворцовых башнях изменили цвет и сделались от испуга непрозрачными и бледными. Страшила орал на всех, он швырнул очки в секретаря, замахнулся палкой на учителя танцев Лана Пирота, топал ногами на главного архитектора и грозился всем показать, где зимовала Бастинда. Самые осторожные придворные потихоньку испарились из приёмной. Начался незаметный исход слуг и служанок. Дуболомы, стоявшие на страже, куда-то спрятались, и никто этому не удивился.

Уже весь город был в курсе происходящего, жители старались лишний раз не появляться на улицах, некоторые купцы благоразумно свернули торговлю и закрыли свои лавки. Кагги-Карр незаметно подкравшаяся к окну, подсмотрела такое, от чего у неё чуть не поседели перья на хвосте: Страшила сидел перед зеркалом и пытался собственноручно нарисовать себе злое лицо. И у него это, надо сказать, довольно неплохо получалось.

Всем стало ясно, что неприятности только начинаются и что следует готовиться к ещё более серьёзным испытаниям.

К вечеру во дворце появился мастер Лестар. По каким-то делам он ездил к подземным рудокопам и теперь возвращался в Фиолетовую страну. Разумеется, он не мог не заглянуть в Изумрудный город. Тем более, что Железный Дровосек просил его передать кое-что своему сердечному другу Страшиле.

Когда Дин Гиор, Фарамант и Кагги-Карр, перебивая друг друга поведали ему о случившимся, огорошенный мастер надолго задумался.

— У меня есть только одно объяснение происходящему, — наконец сказал он. — Такое могло произойти лишь в том случае, если у правителя заржавели в мозгах иголки и булавки.

— Ер-р-рунда совер-р-ршеннейшая! — каркнула Кагги-Карр. — Когда у Страшилы ржавели булавки, он становился рассеянным и забывчивым, но никак не злым. К тому же, пр-рофилактическая замена булавок и иголок пр-роводилась всего два дня назад. Я сама на ней пр-рисутствовала и могу подтвердить. Мозги у правителя в полном пор-рядке.

— Да-да, — согласился и Фарамант. — Мы отвесили правителю отборнейшие отруби и очень тщательно перемешали их с самыми острыми иголками и булавками. Я могу даже показать вам упаковку из которых мы их брали. Вот, посмотрите.

Фарамант подал Лестару картонную коробку наполненную блестящими булавками и иголками.

— Их прислал в подарок Страшиле сам Гудвин, — пояснил Фарамант. Он продолжил, понизив голос и многозначительно улыбаясь. — Как мы знаем, Великий и Ужасный у себя на Солнце открыл скобяной магазин и торгует там такими булавками. Говорят, дела у него идут очень успешно.

Мастер Лестар собственноручно убедился в остроте булавок и иголок, затем внимательно изучил коробку. На одной стороне коробки был наклеен ярлычок с надписью «Made in China».

За поворотом поворот

(Если бы дуболомы были именно такими, какими их изобразил Леонид Викторович Владимирский)

В центре одной из площадей Изумрудного города, там, где с недавнего времени начались работы по возведению памятника неизвестно кому, неторопливо работали два каменотёса. Один пожилой, крепкий, слегка сутулый, с румяным, широким лицом никогда не унывающего балагура. Второй значительно моложе, обличьем простоватый и недалёкий, явно житель деревни, недавно попавший в большой город на заработки. Пожилой, судя по всему, в родне имел Болтунов, поскольку языком молол, не переставая.

«Вот так оно и было. Прилетает, значит, однажды к Страшиле, к правителю нашему трижды премудрому, ворона Кагги-Карр, мы с тобой вчера её на рынке видели, прилетает, понимаешь, и говорит человечес…  в общем, рассказывает. Так, мол, и так, появился в Голубой стране некий угрюмец из бывших по имени Урфин по фамилии Джюс. Из каких, спрашиваешь, бывших? Ну, из этих, из зловолшебных приспешников. С ходу объявил себя ни много ни мало колдуном, натесал топором огромных деревянных болванов с оскаленными мордами, оживил их каким-то непонятным гуррикапом, и через то натурально сделался у жевунов самым главным, а они и не пикнули. А ты попробуй-ка пикни, когда этакий болван с дубиной стоит над твоею душой и того гляди приголубит тебя по голубой шляпе. Только бубенцы и звякнут на прощанье. М-да. Болванов этих, говорят, потому и прозвали дуболомами, что они своими дубовыми колотушками всё вокруг ломают с превеликим удовольствием, только прикажи. Что говоришь? Иначе рассказывали? Знаю, знаю, слыхал я такую байку, что он своих дуболомов в огороде выращивал, как репу или там кукурузу. Да только всё это неправда, я тебе говорю, а уж мне-то точно известно.

В общем, чуть ли не с полсотни таких болванов Урфин себе вытесал. Рукастым оказался, да упёртым каким! Другой на его месте вытесал бы с десяток — да и довольно. А этот, слышь, увлёкся. Затянула его, видать, работа. Потом глянул — мать моя жевунья! Энто ж цельная армия получается. А значить что? Правильно, выхода нет, придётся Изумрудный город завоёвывать. С такой бандой на что помельче серьёзному человеку и замахиваться стыдно. Вот Урфин так и заявил. Город, говорит, захвачу, чучело соломенное (это он так, типун ему на язык, о правителе нашем отозвался) свергну, сам на трон сяду, буду новым Гудвиным, говорит.

А ворона по ту пору как раз на родине гостила, в Голубой стране. Проведала про таковские крамольные речи, всё бросила и помчалась в Изумрудный город с докладом. Прилетает встрёпанная, перепуганная, сразу во дворец шасть! — ну и огорошила нас, вестями-то недобрыми. Что тогда началось — не перескажешь! Шум, крики, вопли, беготня…  Давненько такого не бывало, чтобы на нас вражье войско войной шло. Да никогда, почитай, и не бывало. На Бастинду-то мы, помнится, сами в поход наладились, век бы тот поход не вспоминать. А тут, глядь, на нас идут войском деревянным.

У правителя нашего Страшилы от таких новостей иголки с булавками из головы повылазили. Как, понимаешь, быть, что, скажите на милость, делать? Под злобного Урфина идти гордость не позволяет, значит что, ополчение надо собирать, город от ворога оборонять, авось получится отбиться. Кинули клич, раздали оружие… Мне копьё досталось, тяжёлое, старинное, едва-едва от ржавчины отскрёб. Неделю ждём, две ждём — нету никакого Урфина. Не идёт, понимаешь. Где-то застрял. Тут бы и заслать разведчика, да вот беда — приболела наша ворона! Подхватила где-то по пути заразу заморскую, этот, как его…  птичий мухомор! Да, а ты как думал, тут у нас ещё и не такое бывает, только успевай поворачиваться. Лежит ворона, помирает, себя не помнит, перья на хвосте повылазили, крылья не поднимаются. Работник из неё в таком виде, сам понимаешь, никакой. Это ты, предположим, коли вдруг облысеешь, инструментом орудовать всё одно смогёшь. А вороне без перьев — никакого полёту.

Может, соврала, спрашивают у неё, пока она ещё в сознании была, может, нету никакого Урфина с болванами? Есть, хрипит, не соврала, ждите, скоро появится. Штурмом город возьмёт, всех побьёт, правителя на солому пустит, одни, говорит, убытки.

Три раза ополчение собирали, и все три раза взад по домам распускали. Не видать Урфина. И дуболомов не видать. Сгинули. Соврала-таки ворона. Пора её в отставку списывать, ежели, конечно, после мухомора своего выживет. Поползли такие шепотки по дворцу, даже сказать могу по секрету, кто громче всех нашёптывал. Троица эта неразлучная — Флед, Билан и Гвин. Почти убедили правителя нашего Страшилу, что ворона нарочно его обманула, и никаких дуболомов в окружающей природе не существует.

Почему других птиц на разведку не заслали? Вот головастый ты, человече! Полагаешь, Страшила, правитель наш, сам до такого не додумался бы? Это у нас с тобой под шляпами не пойми что, а у него мозги отборные, Гудвиным законно подаренные. Как, скажи, птиц этих зашлёшь, коли они на службу не записаны, приказов слушать не хотят, на уговоры не поддаются, приманить их нечем? Порхают себе с ветки на ветку, никакого дела им нет, что вскоре вражьи дуболомы до города доберутся. В Голубую страну им лететь, видите ли, далёко, к таким расстояниям они непривычные…  Разбаловали мы их, вот что я тебе скажу, разленивили.

Кое-как уломали одного дятла в Голубую страну слетать, разузнать правду про вражескую армию, есть она или нет её вовсе. Кто же знал, что дятел этот всего несколько человеческих слов помнит. Мозги-то себе давно стряхнул, поди-ка подолби с утра до вечера головой, не так ещё отупеешь. Прилетел дятел обратно. Видел, Урфина, спрашивают. Видел, говорит. Армию видел? И армию видел. Что делают? Идут. А дуболомы что, всерьёз такие страшные и непобедимые? Твёрдые, говорит. И больше ничего от него не дождались. Но, главное, не обманула ворона, идут на город враги, опять надо ополчение собирать.

Как полагается опять шум, крик, паника, ночей не спим, к битве готовимся, стены укрепляем, а чего их укреплять, коли они и без того крепкие?

Месяц ещё ждали, веришь ли, до того дошло, что чуть ли не каждому хотелось дуболомов этих поскорее своими глазами увидеть. Сколько можно, понимаешь, на нервах играть? А Урфина всё нет и нет. Вот такая вот загадка природы. У Страшилы от переживаний даже отруби в голове отсырели. Может, случилось, спрашивает, с Урфином чего? Может, говорит, он случайно свернул не туда? Может, дорогу потерял и к Марранам подался?

А тут и ворона возьми да выздоровей. Полечу, говорит, сама разузнаю, что с коварным завоевателем случилось и почему он за три месяца до Изумрудного города дошагать не сумел. Ну и полетела.

Вскорости вернулась, снова докладывает правителю. Так, мол, опять и так, Урфин есть, болваны его дуболомные тоже есть, но бояться их незачем и ждать в ближайшие два года не стоит. Не скоро они до Изумрудного города дойдут. Почему? Поворотов слишком много. Каких поворотов? Да обыкновенных, на дороге которые. Никто ничего понять не может, а ворона только похохатывает. Весело ей, понимаешь, отчего-то, видать, мухомор птичий так на неё повлиял, думают. Но нет — всё с ней в порядке оказалось, просто новости она добыла такие, что впору всем городом хохотать.

Ошибся, говорит, Урфин. Неправильно болванов своих деревянных изготовил. Нет, ходить-то они ходят, и приказы выполняют, всё честь по чести. И дубинами своими гвоздят так, что земля вздрагивает. Одно плохо, а для нас, конечно, очень даже хорошо, просто замечательно. Ходить дуболомы могут только вперёд или взад. А поворачивать не умеют. Совсем, понимаешь. Ни влево, ни вправо. Конструкцией не предусмотрено. Не подумал Урфин, что прямых дорог в нашей стране, почитай, и нету. Поворот на повороте, понимаешь, сидит и поворотом погоняет.

Ну и что ты на меня так смотришь? Ты об работе-то не забывай, никто её за нас не сделает, да ровнее камень ложь, ровнее, и растворчику побольше…  О чём я? Да, про повороты. Дороги наши, сам, верно, помнишь, больно изгибистые, так и норовят то холм обогнуть, то в сторону свернуть. А дуболомы ходют только прямо. Дошли до первого поворота, а свернуть не могут. Так и попёрлись напрямую, через поле и в рощу. Пока Урфин опомнился, пока туда-сюда, а они уже все в лесу застряли так, что зараз и не вытащишь.

Дровосек, говоришь, Железный, как ходит? Ну да, ну да. А ты сам-то его видел хоть раз? Нет? Вот то-то. У него, надобно тебе заметить, руки и ноги на шарнирах железных сгибаются, причём во все нужные человеку стороны. Потому и ходит Дровосек почти как вот ты или, скажем, я. Скрипит только сильно. Ежели его кажную неделю не смазывать, никакого терпения не хватит вслед за ним, например, по городу гулять. Неприятный для человеческого уха скрип издаёт. Думаешь, его Страшила, правитель наш трижды премудрый, запросто так в Фиолетовую страну отправил? Он его туда отправил, потому что только там за ним специальный уход возможен. Мигуны так за ним следят, что у него там не жизнь, а сплошное машинное масло. В солидоле, можно сказать, катается, да-а!

А Урфин что? Столяр деревенский, причём, не самый лучший. Что он до того делал, я у тебя спрашиваю? Да не топырь ты губы, это я так спрашиваю, для порядку, для разговора. Табуретки он делал, столы, ложки выскабливал, да игрушки местным ребятёнкам…  Страшненькие, скажу тебе, игрушки. Тогда уже, видать, дуболомов своих задумал. А об том поразмыслить ума не хватило, чтобы ноги и руки по-человечески изладить. Ну, оно и понятно, шибко умный к Гингеме в прислужники не подался бы, сообразил бы, что добром не кончится.

Вот и сидит он теперь посередь дороги, смотрит на армию свою прямоходячую и раздумывает, что ему с ней делать и как быть? Да только, скажу я тебе, попусту он мозги свои напрягает, потому как у него в мозгах самого главного нету — иголок и булавок. Куды ему до Страшилы, до правителя нашего трижды премудрого…».

— Р-разговор-ры р-разговар-риваете? — сердито вопросила появившаяся неизвестно откуда ворона.

— Работаем, госпожа министр, — с досто инством ответил пожилой каменотёс, ухватив за рукав испуганно отшатнувшегося напарника. — Трудимся.

Кагги-Карр одобрительно покивала, затем совершенно по-человечески вздохнула:

— Знал бы Урфин, что ему в Изумрудном городе уже памятник возводят, вот бы удивился. Слетать, что ли к нему, обрадовать.

— Так мы вражескому завоевателю памятник мастерим? — удивился молодой. — За что же ему такая честь?

— Начальству виднее, — глубокомысленно заметил пожилой. — Значит, есть за что.

— Это будет памятник в назидание, — пояснила Кагги-Карр. — Чтобы все смотрели на него и учились быть мудрыми. И знаете, как он будет называться? Вот на этом камне Страшила… э-э-э…  правитель наш трижды премудрый приказал выбить красивую надпись: «Памятник упорству, преодолевшему все повороты вопреки собственной глупости».

Как Ворчуны стали Молчунами

Писателем быть легко: придумал сюжет, записал, опубликовал — и почивай на лаврах. А бедным читателям, как всегда, достаётся самое трудное. Они должны не только прочесть книгу (в данном случае — сказку) до конца, но ещё и понять её, разобраться во всём происходящем, свести концы с концами и уложить в измученной голове не складывающиеся в стройную картину факты. Тяжёлый труд! Вывело лёгкое авторское перо, что живут, мол, в Голубой стране Жевуны, в Фиолетовой — Мигуны, в Розовой — Болтуны…  И, пропустив Жёлтую страну, устремилось описывать удивительные приключения главных героев. А мы теперь должны ломать себе головы, пытаясь докопаться до истины: кто же всё-таки населяет страну лимонного цвета? Топтуны? Крикуны? Шмыгуны? Или, может быть, Молчуны? Да скорее всего, именно они! Очень тогда симпатично получается: вечно юная Стелла правит болтливыми подданными, а мудрая Виллина, как бы в противовес — молчаливыми. Итак, предположим, что Жёлтую страну населяют именно Молчуны. Откуда они взялись? Кем были прежде? Приоткроем завесу тайны и погрузимся в пучины волшебной истории.

Часть 1

Страдания Бастинды

Как мы знаем, Виллина, Стелла, Бастинда и Гингема вынуждены были бросить жребий, чтобы определить, какой страной каждая из них будет править. Они даже договорились не вмешиваться в дела друг друга и не покидать надолго пределы своих новых владений. Но был в их договоре один нюанс, о котором до сих пор известно немногим. Волшебницы прекрасно понимали, что полагаться только на волю случая нельзя. И поэтому они сошлись на том, что следует установить некий испытательный срок, чтобы осмотреться в своих владениях, так сказать, примерить их на себя. Если в течение первого месяца появятся вопросы или претензии, то любая из волшебниц имеет право потребовать замену или даже провести пережеребьёвку. Как оказалось, это было очень мудрое решение.

Начнём со Стеллы. Что сказать о вечно юной волшебнице? Розовая страна приглянулась ей с первого взгляда. Ещё до того, как она в неё попала. Уж очень поэтичное название. А розовый цвет ей всегда нравился, он так подходил к цвету её лица! Одно незаметное заклинание — и она вытащила из Гингемовой шляпы нужную бумажку. Заказывайте розовые платья, сударыня! Болтливость тамошних жителей, конечно, слегка омрачала предстоящее розовое блаженство, но волшебница наивно полагала, что чрезмерную разговорчивость маленьких человечков она как-нибудь поумерит.

Гингеме было всё равно. Голубая так голубая! Жевуны так Жевуны. Лишь бы исправно платили дань. Переодеваться в голубые одежды она не собиралась, в крайнем случае допускала перекрасить свой колпак. Что и было впоследствии исполнено покорными Жевунами.

Бастинде выпала Жёлтая страна. Да-да, я не оговорился, именно Жёлтая. Одноглазой старухе на масть и окрас было наплевать, но, вытянув бумажку лимонного цвета, она довольно ухмыльнулась. Жёлтый цвет — это цвет золота. А у неё в походном сундучке давно припрятана была Золотая Шапка с тремя неиспользованными желаниями. Перст судьбы! И вполне неважно, кто населяет её будущие владения. В любом случае им придётся склонить свои головы перед новой повелительницей.

Виллина мудро промолчала, но по её недовольному лицу можно было понять, что она надеялась не иной результат. Фиолетовый цвет старит. А она и без того старушка, куда уж дальше-то? Ну ладно, первый месяц покажет.

И волшебницы отправились осматривать свои новые владения.

* * *

Прошёл месяц. Гингема с комфортом поселилась в очень уютной на её взгляд пещере, запугала Жевунов и менять уже ничего не хотела. Её всё устраивало.

Стелла тоже была всем довольна. Розовый сон начался прекрасно, просыпаться не хотелось совершенно, заклинание против болтливости было почти готово.

Виллина всё ещё осматривалась. Жила незаметной гостьей, объявлять себя повелительницей Мигунов не торопилась. Покоя в душе не было, фиолетовые одежды мозолили глаза, обновлять гардероб откровенно не хотелось.

Бастинде не повезло. Жребий её обманул. Только она не сразу это поняла, потому что сначала всё было хорошо.

Жёлтую страну, как выяснилось, населяли Ворчуны. Не слишком многочисленный народец, весьма любящий поворчать по любому поводу и без повода. Казалось бы, ну и что? Оказалось, очень даже что.

Когда колдунья объявила себя новой правительницей, а точнее — первой НАСТОЯЩЕЙ правительницей, поскольку до неё в Жёлтой стране единого руководства уже несколько столетий не имелось, Ворчуны восприняли её появление и заявление с присущим им «оптимизмом». Естественно, они тут же принялись ворчать. На разные лады, с разной степенью недовольства, и все, как один — в полный голос:

— Вот ещё и колдунья на наши головы свалилась! Мало нам того, что мы без повелителей жили, теперь она нами править будет. Только ведьмы нам для полного счастья не хватало. Но почему именно старуха? Неужели помоложе волшебницы не нашлось!

Бастинда, слушая их речи, только кривила рот в безобразной ухмылке. Ворчуны были так похожи на неё! Вечно всем недовольные, ну просто родственные души. Нет, кажется, она вытянула нужный жребий!

Она приказала навести в заброшенном Жёлтом дворце порядок, и с мрачным энтузиазмом принялась обживать новое место. Припрятала понадёжнее сундук с Золотой Шапкой, устроила в укромном уголке спальни тайное место для зонтика, крепко-накрепко заперла в дубовом комоде свою магическую книгу, заставила повесить на все окна дворца тяжёлые жёлтые шторы, а в комнатах поставить побольше свечей, велела вынести на задний двор вёдра, бочки и прочую тару с водой…  Ну, кажется, всё. Можно и отдохнуть.

Ворчунам только того и надо было. Сколько прекрасных поводов для недовольства, сколько ведьминых странностей можно со вкусом обворчать! Они зудели по всей стране с утра до вечера и с вечера до утра. Они ворчали, работая, ворчали на отдыхе, ворчали во сне…  В слушателях они не нуждались. Когда все вокруг ворчат, слух поневоле отключается, и слышишь только себя любимого. В Жёлтой стране даже поговорки отражали эту не слишком приятную черту тамошних жителей: «Кто много ворчит, тот зла не таит», «Лёжа на печи, спи да ворчи», «Ворчать бояться — в лес не ходить» и т. д.

Для постороннего человека находиться в обществе Ворчунов было подобно самому страшному наказанию. Даже робкие, славящиеся почти безграничным терпением Жевуны, приезжая в Жёлтую страну по торговым делам, через пару часов впадали в чёрную меланхолию, принимались то и дело лить слёзы и старались поскорее покинуть ворчливые пределы. Ближайшие родственники Ворчунов Болтуны вообще старались в этих краях не появляться. Потому что одно дело — жизнерадостно молоть языком, обсуждая разные новости, и совсем другое — с унылым остервенением трындеть о том, как всё вокруг плохо.

Бастинду это не пугало. Она любила одиночество, ей не нужен был никто, кроме неё самой. Она вообще старалась как можно реже встречаться и общаться с другими людьми. Вот и на Ворчунов она поначалу почти не обращала внимания. Мол, на то они и Ворчуны, чтобы ворчать. Она выше всех этих маленьких человечков, она — волшебница, повелительница, почти небожитель, могучая и ужасная.

Однако при всём при том она страдала болезненным любопытством. Ей нравилось шпионить. Ей нравилось подслушивать, что о ней говорят.

Ну и наподслушивалась на свою голову.

Вот служанка выбивает пыль из ковров на заднем дворе. Бастинда притаилась на балконе и навострила уши.

— Принесла же нелёгкая эту старуху. Песок из неё уже сыпется, а всё туда же — в правительницы лезет. Страшна как неизвестно кто, одевается неизвестно во что, мыться не хочет, одежду не чистит. Выхлопать бы её, как этот ковёр. А потом засунуть в чан с горячей водой и отмыть до бела…

После этих слов Бастинду аж перекорёжило! Любое упоминание о воде и умывании для неё было невыносимо. Злобно просверлив служанку единственным глазом и отложив страшную месть на потом, колдунья отправилась в другое крыло дворца.

На кухню заходить она не решилась. На кухне, как известно, слишком много воды. И никакие повеления и приказы даже самой могучей волшебницы не сумеют заставить поваров готовить вкусные кушанья всухую. Жарить можно на масле, но мыть, тушить и кипятить без воды, к огромному сожалению, невозможно! Поэтому Бастинда подкралась со стороны чёрного хода и приникла к маленькой отдушине.

— Сварите мне суп без бульона и компот из сухофруктов без компота! — рассерженно бурчал главный повар, энергично помешивая на сковороде жарящийся лук. — Вон чего захотела! Сухая, обезвоженная старуха! Сидит как сыч за шторами, одним глазом сверкает, кто, интересно ей второй выбил, узнать бы, приготовил бы тому человеку самый лучший пирог! Честное слово, приготовил бы! А потом как треснул бы вот этим самым черпаком, да и выбил бы ведьме второй глаз. Пусть бы тогда попробовала покомандовать!

Бастинда зашипела от злости и скрючила иссохшие руки. Глаз она потеряла довольно давно, но память о той неприятной истории всё ещё жгла её чёрную душу раскалёнными углями. Напрасно, ой, напрасно повар затронул в своём ворчании эту тему. И его тоже придётся наказать, а то как бы и в самом деле не треснул однажды своим черпаком. Ведь не зря говорится: «Что у Ворчуна на языке, то и на уме».

Колдунья так разозлилась, что не могла успокоиться целых два дня. Но потом не утерпела и вновь отправилась шпионить.

Два садовника возились в дворцовой оранжерее. Бастинда встала за стволом большого дерева и вся обратилась в слух.

— И не говори! Неправильная со всех сторон досталась нам повелительница. Ну что за дело! Понаставила свечей и шлындает под ними туда-сюда, людей пугает. Злые колдуньи, они ведь — ого-го! Они же в темноте должны жить, ночь для них лучшее время. А наша? Взять бы однажды, да и задуть все свечи в её комнате.

Нет, ну что за наказание! Бастинда не выдержала и выскочила из-за дерева. Опешившие садовники выронили инструменты, с испугом глядя на рассвирепевшую волшебницу.

— Хватит болтать! — завопила Бастинда. — Почему не работаете? Почему везде трава? Почему здесь столько воды? Убрать! Осушить и высушить! Я вам всем ещё покажу!

Садовники послушно кивали, не забывая при этом — опять во весь голос! — ворчать:

— Всё сделаем, Ваше волшебное величество! Ишь, как разоралась, того гляди лопнет! Осушить, говорит, воду убрать…  Вон как её раззадорило, аж посинела вся от злости. Не любит она у нас воду-то, ох не любит! Неспроста это, я вам говорю…  Наше дело маленькое. Сказали убрать, значит, уберём…

— Хоть бы ругалась по-человечески, а то орёт не пойми что. Не работаем мы, видите ли. А сама много ли наработала. Две недели уже нами правит, а палец о палец не ударила. Нужна нам разве такая повелительница? Да на кой она нам сдалась!

Проглотив рвущуюся из глубины души злобу, волшебница удалилась. Орать на Ворчунов было совершенно бесполезно и неинтересно. Потому что ты ругаешь его, костеришь, а он в ответ согласно кивает и тут же прямо тебе в глаза с невинным видом выдаёт всё, что думает о тебе и о твоих приказах. И ничего с ним поделать нельзя. Бастинда даже заподозрила, что прикажи она отрубить какому-нибудь Ворчуну голову, тот и перед смертью будет ворчать, что плаха ему досталась неудобная, что топор у палача не наточен, что время для казни выбрано крайне неудачно…  А палач, конечно, тоже ворчал бы, что его оторвали от более приятного времяпровождения, что лучше бы колдунья сама попробовала рубить провинившиеся головы, что платят за такую работу слишком мало…  А собравшиеся на казнь зрители все как один ворчали бы, что палач какой-то невидный, что погода сегодня для казни неважная, что отрубленную голову плохо видно из задних рядов…  А отрубленная голова ворчала бы, что…

Бастинда открыла глаз и села на постели. Приснившийся кошмар был настолько реален, что она даже потрогала свою шею, словно это ей во сне отрубали голову. Она прислушалась. В ночной тишине потрескивали догорающие свечи. Волшебница боялась темноты и всегда спала при свечах.

Наступающий день не сулил ничего хорошего. Невыспавшаяся повелительница бесцельно бродила по дворцу, цепляясь к каждой мелочи и шпыняя недовольных слуг. Слуги в ответ ворчали с удвоенной силой. Страсти накалялись. Чем громче орала Бастинда, тем ворчливее становились слуги. Дворец гудел, как растревоженный улей. Все были недовольны, всем было плохо, хуже всех было Бастинде.

Проходя мимо работающих и ворчащих стекольщиков, она прислушалась.

— Стёкла ей не понравились. Нормальные были стёкла. И трещины совсем не заметны. А теперь ей новые подавай! Без правительницы-то нам намного легче жилось. И стёкла никто не заставлял менять. А как она на старшину орала! Заколдую, мол, превращу, вы ещё узнаете мою колдовскую силу…  Да и нет у неё никакой силы, вот что я вам скажу. Орать только горазда. Врёт она всё, никакая она не колдунья. Ну кто видел, чтобы она хоть что-нибудь наколдовала. Прилетела по ветру на своём потрёпанном зонте, так это никакое не колдовство, а так…  не пойми что. Помяните моё слово — окажется в конце концов, что она нас обманула и нет у неё никакой силы.

Волшебница страшным усилием воли сдержалась и не стала орать на стекольщиков. Потому что тут не орать нужно было, а просто сразу на месте превратить их в каких-нибудь тараканов и раздавить башмаком. Если бы она это умела. А она этого не умела. Потому что проклятые Ворчуны были во всём правы и в своём ворчании поразительно точно угадали самую главную тайну волшебницы. Надо ли говорить, что её это чрезвычайно перепугало. То, что она всеми силами старалась скрыть, вдруг сделалось достоянием всех и каждого. Уже несколько раз она своими ушами слышала, как Ворчуны вслух выражают сомнения в её могуществе. Чтоб им всем пусто было!

Бастинда чувствовала, что власть ускользает из её рук. Всё шло не так. Душа не лежала к этой стране. Теперь она это ясно поняла. Поняла и призналась сама себе. Нужно было что-то делать. Но что?

Волшебница накрепко заперла двери, разложила перед собой все свои сокровища и задумалась.

Говоря откровенно, сокровищ у неё было до обидного мало. Как говориться, кот наплакал. Взять хотя бы волшебную книгу. Ну и что с того, что она волшебная. Толку от этого волшебства никакого. Помнит всё, что в неё записано. Не горит в огне. Сама проверяла. Не тонет в воде. Бр-р-р! Проверять это нет никакого желания. Волшебные рецепты и заклинания, записанные на её страницах, давно устарели и не работают. Бесполезная, но очень нужная вещь.

Вот ещё есть зонтик. Тоже очень волшебный. Был когда-то. Подъёмная сила за прошедшие годы изрядно повыветрилась. Далеко на нём теперь не улетишь. Да и летать на нём не слишком удобно, висишь боком, вцепившись обеими руками, а ветер полощет тебя, словно тряпку. Дура безмозглая! Когда делились с сестрицей добытыми сокровищами, надо было выбирать башмачки. Не поверила тогда в их силу. Польстилась на чёрный цвет, на резную рукоятку, да на вышитые колдовские знаки. Рукоятка давно вытерлась, знаки выцвели. Зонт пахнет пылью и молью. Никого им не запугаешь и не накажешь. Разве что по голове стукнуть.

Что ещё есть? Свисток для вызова волков, ворон и пчёл. Послушные, страшные, смертоносные слуги. Кого хочешь загрызут, заклюют и зажалят. Лет через сто. Потому что последний владелец этого свистка слишком часто им пользовался и умудрился исчерпать до дна всю его волшебную силу. За что и поплатился. Уже никто и не помнит, как его звали, этого незадачливого волшебника. А свисточек — вот он, у Бастинды. Захвачен в честном (потому что свидетелей не осталось) поединке. Только дуть в него пока бесполезно. Сто лет ждать надо. А как было бы хорошо вызвать сейчас железных волков, чтобы они разорвали пару-другую этих несносных Ворчунов всем прочим в устрашение! Тогда ни один недовольный не посмел бы больше ворчать в присутствии своей повелительницы.

Бастинда с сожалением убрала свисток в шкатулку и, немного помедлив, извлекла из сундука Золотую шапку. Шапка была холодная. Приятная тяжесть успокаивала. Волшебница любовно вытерла с неё пыль, посмотрелась в отполированный бок. Три желания. Три раза можно вызвать Летучих Обезьян. Почему так мало? Почему только три? Кто это придумал, руки бы тому волшебнику оторвать за такое унизительное ограничение! Неужели ему самому не хотелось повелевать Обезьянами вечно?

Ну и что теперь делать? Как дальше жить и править теми, кем (уж себе-то Бастинда могла честно признаться) ей править уже совсем не хотелось. Пугать Ворчунов страшными карами? Впустую угрожать своим якобы всемогуществом? Кричать на них, топать ногами? А они тут же будут обсуждать вслух каждое её повеление. «Опять на пустом месте разоралась! Ногами топает, а у самой башмаки такие старые, что того гляди подошва отвалится! Да и пусть бы отвалилась, так ей и надо! Заклинания выкрикивает, и как она их только запомнила, язык же сломаешь такие глупые слова выговаривать! И хоть бы толк от них был, а то орёт впустую — и ничего наколдовать не может». Волшебницу передёрнуло. Достались же ей подданные. И вправду слишком похожи на неё. Но одно дело, когда ТЫ всем недовольна, и совсем другое — когда всем недовольны все вокруг и при этом своё недовольство не только не скрывают, но ещё и тут же озвучивают. Ворчуны, чтоб им пусто было!

За стеной невнятно бурчали недовольные слуги. Их ворчание сливалось в один надоедливый шум: бур-бур-бур-бур! Делать ничего не хотелось. Настроение было отвратительное. Волшебница спрятала шапку, заперла сундук и пригорюнилась. Страшная неопрятная старуха. Почти бессмертная и совершенно несчастная. Одинокая и никому не нужная. Эльфения О» Гаворра Бас Турридо, Сайданго и Тинда. Чёрная Тинда. Бастинда. Кто теперь помнит, что в детстве (а было ли оно?) её звали Эльфочкой? Кто теперь в это поверит? Даже она сама уже в это не верит. Не было у неё никакого детства. Сразу началась унылая старость.

И тут Бастинда поднапряглась и использовала ещё одно имеющееся у неё волшебное средство. Свой пронзительный и далеко видящий глаз. Ну и пусть он после этого будет болеть недели две, это можно перетерпеть. Она выбралась на балкон второго этажа и принялась оглядывать Волшебную страну. При полном напряжении сил она могла видеть своим глазом очень, очень далеко.

В Розовой стране всё было плохо. В смысле — очень хорошо. Стелла оказалась на своём месте, всем была довольна (почти всем) и ловить там Бастинде было нечего. Ну и ладно. Волшебница, уставшая от Ворчунов, ни за что на свете не пожелала бы теперь стать повелительницей Болтунов.

В Голубой стране всё шло своим чередом. Гингеме повезло. Скрипя зубами Бастинда признала это и ещё больше возненавидела свою более удачливую сестрицу. Заполучив таких покорных и запуганных подданных, Гингема, понятное дело, не захочет ничего менять.

А вот в Фиолетовой стране дела шли неважно. Вернее, очень обнадёживающе они там шли. Виллина чего-то выжидала. И, судя по всему, тоже была не слишком довольна своим положением. А иначе почему бы она тогда таилась и не спешила объявлять себя повелительницей Мигунов.

Бастинда покатала на языке это простенькое слово: Мигуны. Никакой угрозы оно в себе не таило. Наверное, очень спокойно и приятно иметь таких подданных, которые мигают себе и мигают. Ты на них накричишь, а они в ответ мигнут пару раз, перепугаются и бросятся выполнять все твои приказы. Красота!

Прикрыв утомлённый глаз, Бастинда посидела немного, потом кивнула и спустилась в свои покои. Решение было принято, медлить она не собиралась. В жизни опять появились цель и смысл.

Открыв на нужной странице волшебную книгу (не совсем всё же бесполезная вещь!), она написала Виллине короткое письмо, в котором предлагала встретиться на нейтральной территории, а именно, у заброшенной сигнальной башни, чтобы обсудить некоторые чрезвычайно важные для обеих волшебниц проблемы. И добавила, что согласна уступить Виллине Жёлтую страну на очень выгодных условиях.

Ответ она получила почти мгновенно. Виллина как-будто только того и ждала. «Согласна. Встречаемся у башни через два часа».

В два часа Бастинда не уложилась. Старый зонтик закапризничал, его то и дело сносило ветром, и поэтому, когда она наконец опустилась на землю у подножья башни, терпеливая Виллина уже слегка кипела и недовольно хмурилась.

Даже и не подумав извиняться за опоздание, Бастинда сразу взяла быка за рога и без долгих разговоров предложила обмен.

— Почему? — спросила Виллина. Старушка почувствовала подвох и не хотела менять шило на мыло.

Бастинда помялась, затем сделала то, что не делала уже несколько столетий: сказала чистую правду:

— Не нравятся мне эти Ворчуны. Не лежит к ним душа. Не хочу ими править, не хочу их видеть, не могу больше слышать. Не моё это. Не моё!

— Согласна, — кивнула Виллина, внутренне ликуя. Она почему-то была уверена, что Бастинда начнёт торговаться, спорить, чего-то выгадывать…  А оказалось, что одноглазая колдунья сама готова меняться, да ещё и с радостью. Видимо, основательно допекли её жители Жёлтой страны.

И волшебницы ударили по рукам. Записали своё решение в волшебные книги, известили Стеллу и Гингему о новом раскладе и отправились каждая в свою сторону готовиться к переезду.

Часть 2

Страдания Виллины

Виллина воцарилась в Жёлтой стране совсем иначе. Ей не было нужды кого-либо запугивать, она не собиралась убеждать Ворчунов в своём могуществе, она просто поставила их перед фактом. Появилась из воздуха перед Желтым дворцом и объявила, что теперь править здесь будет она, Виллина Умудрённая, а вредную одноглазую Бастинду здесь больше никогда не увидят. Ура, ура, ура!!! Очень мудрая, но совершенно наивная старушка рассчитывала, что после такого заявления обрадованные Ворчуны с восторгом примут новую (намного более симпатичную и добрую) правительницу, и в Жёлтой стране начнётся прекрасная, спокойная и размеренная жизнь.

Как бы не так! Выслушав волшебницу, Ворчуны — что бы вы думали? — разумеется, они тут же принялись ворчать.

— Не успели к одной волшебнице привыкнуть, на тебе — ещё одна явилась! Та была старая, да и эта не моложе! Хорошо хоть не одноглазая…  Да уж лучше бы была одноглазая, а то от неё теперь ничего не скроешь. Ишь повадились по наши души, и все править хотят. Это что же теперь — опять все бочки, тазы и вёдра во дворец тащить! Этак ещё и фонтаны с бассейнами заставит ремонтировать. Бастинду она прогнала, глядите-ка! А просили её разве прежнюю правительницу прогонять? Никто, между прочим, не просил. Только-только мы к той привыкли, теперь к этой привыкать придётся. Не жизнь, а одни неприятности. А ещё, чего доброго, она и темноты не боится…  Старики, известное дело, спят мало, получается, она нам тоже спать вволю не даст. При Бастинде-то мы эвона сколько спали. Нет, не к добру эта старуха в белой мантии к нам заявилась, не к добру…

Оторопевшая Виллина вынуждена была выслушивать все эти…  всю эту…  всё это ворчание и делать вид, что оно её ничуть не смущает. Попробуй покажи, что ты рассердилась — сразу в глаза выложат, что ты ничуть не лучше Бастинды. Старушка улыбалась, пропускала нескончаемое ворчание мимо ушей (но слух у неё был отличный, и она всё, всё очень хорошо слышала!), и деятельно устраивалась на новом месте.

Через неделю, она уже слегка жалела, что согласилась на обмен. Через две недели она поймала себя на том, что читает в своей волшебной книге о том, как живут в других странах Стелла и Гингема. К её неудовольствию обе жили неплохо. Лучше, чем она. Гораздо лучше. Даже Бастинда была почти счастлива, насколько могла быть счастлива такая вредная и сухая старуха.

«Доброе утро, Ваше всемогущество! Как спалось?.. Да никак ей не спалось. Опять всю ночь по дворцу шлындала, спать никому не давала. Нос свой везде суёт, а сама улыбается. Вся такая добренькая, аж скулы сводит. Лучше бы орала или ругалась. Уж такая она у нас терпеливая да внимательная, что хоть в петлю лезь от этого её внимания. И всех расспрашивает, всех расспрашивает, кого как зовут, кто как живёт, кто что любит…  Подвезло же нам с повелительницей, ничего не скажешь…».

Через месяц на Виллину навалилась такая тоска, что она всерьёз подумала о том, что жизнь не удалась и…  И не пора ли отправляться на поиски какого-нибудь тихого местечка, в котором никто не живёт и тем более никто не ворчит.

«Всё исполним, Ваше волшебное величество! Как скажете, так и будет! И деревья посадим и кусты подрежем и травку скосим…  И польём всё, а как же! И величество твоё тоже водой бы этой облить, чтобы поменьше по саду шибалась. Одноглазая воды боялась, а нынешняя в пруд готова с головой влезть. И всё ей воды мало. Всё мало! Поливаем, поливаем, да сколько можно поливать!»

Ещё через месяц Виллину озарило. Даже странно, что это произошло так поздно. Видимо, нескончаемое ворчание слуг отрицательно подействовало на её умственные способности. Когда эта простая мысль пришла её в голову, она даже засмеялась от удовольствия, что вызвало новый приступ упоительного ворчания у окружавших её служанок. Но Виллина уже не обращала на них никакого внимания. Уединившись в той же комнате, где совсем недавно горевала о своей несчастливой доле Бастинда, волшебница извлекла из мантии свою волшебную (по-настоящему волшебную) книгу, увеличила её для удобства чтения и отыскала на нужной странице: «Ворчуны». И почему она раньше об этом не подумала? Нужно просто применить правильное заклинание, и все проблемы будут тут же решены ко всеобщему удовольствию!

В книге чёрным по белому было написано: «Никто не сможет заставить Ворчунов не ворчать».

Вот так. Коротко и ясно.

Виллина перечитала это простое предложение ещё раз. Поверить в страшную правду было невозможно. Хоть слева направо читай, хоть справа налево. Никто не сможет. Она застонала и медленно, с наслаждением вырвала из головы седую прядь. Обманула. Всё-таки Бастинда её обманула.

Три дня волшебница не могла поверить в то, что выхода нет. Снова и снова она открывала книгу, снова и снова перечитывала набившее оскомину утверждение, снова и снова мысленно насылала на голову Бастинды все возможные проклятия. На четвёртый день её вновь озарило. Не зря же она называла себя Умудрённой. Выход есть всегда — таков был её девиз.

Нельзя заставить Ворчунов не ворчать. Но кто сказал, что нельзя заставить их ворчать молча?

Через неделю сложнейшее заклинание было готово. Виллина искренне гордилась собой. Это было настоящее волшебство, волшебство в чистом виде.

Ничего не получилось. Волшебная сила впустую улетучилась в мировое пространство, заклинание отскочило от оказавшихся рядом Ворчунов, не причинив им никакого существенного вреда, саму же Виллину слегка перекосило от чрезмерного магического усилия.

«Да что вы, Ваша светлость! Какое беспокойство! Мы же всё понимаем, работа у вас такая — колдовать! Ишь как шибануло, мало глаза из головы не выскочили. Колдует она, видите ли, заклинания она читает! Дури в ней слишком много, совсем ума на старости лишилась. В живых людей колдовскими словами швыряться вздумала! В себя бы лучше швырялась…».

Отступать было некуда. Виллина понимала, что или она справится с ворчанием Ворчунов, или ей придётся куда-то уходить. Третьего было не дано.

Ещё несколько заклинаний и ещё несколько разочарований. Ворчуны не желали избавляться от своей вредной привычки. Ворчать молча они не хотели. Виллина желтела от злости и почти совсем пала духом.

Как-то утром она с испугом заметила, что старается не попадаться на глаза собственным слугам. С трудом взяв себя в руки, она сделала несколько глубоких вздохов, решительно выпрямилась и через силу отправилась исполнять уже слегка надоевшие правительственные обязанности. Жизнь не стояла на месте, везде требовался глаз да глаз…  (тут ей опять не к месту вспомнился единственный глаз Бастинды, и её решимость несколько увяла).

«Опять припёрлась по наши души! То боком шла, то вдруг словно штырь железный проглотила. Это в ней волшебная сила пузырится, не иначе! Платье жёлтое напялила, башмаки тоже жёлтые…  Хочет за Ворчунью почтенную сойти, а сама даже поворчать толком не может. Так, буркнет что-то непонятное, не успеешь даже расслышать, а она уже улыбается, словно смешное что-то сказала».

Однажды после тяжёлой бессонной ночи Виллина додумалась до очередной, очень простой мысли. Почему Ворчуны ворчат? Потому что они всем недовольны. Они недовольны и, следовательно, несчастливы. Счастливые люди ворчать не будут. Нужно сделать Ворчунов счастливыми и они перестанут ворчать сами собой. Им просто не о чем будет ворчать! И почему я раньше до этого не додумалась? Видимо, годы дают о себе знать.

Сделать счастливыми сразу всех, разумеется, не получилось бы даже у такой опытной волшебницы, как Виллина. Поэтому она, трезво оценивая свои силы и возможности, попыталась для начала наделить счастьем двух самых ворчливых слуг, садовника Гревлика и его жену прачку Фламину. Она дала им всё. Большой просторный дом с прекрасным садом, повысила обоим оклады, устроила детей в дворцовую школу, Гревлика сделала старшим садовником с правом присутствовать на всех дворцовых приёмах, а Фламине с помощью заклинания слегка подправила слишком длинный нос и избавила её от начавших появляться морщин. Получив всё и сразу, эти двое не могли не почувствовать себя счастливейшими из смертных…  Но и в этот раз Виллина с блеском и плеском села в большую лужу.

«Ох и спасибо же Вам, ваше волшебное величество! Такой дом, такой сад…  А в саду кто копаться будет? Опять я? Мало того, что на дворцовый сад полжизни угробил, теперь ещё и на себя загибаться! Детишек она в школу устроила? Теперь их с утра до вечера не видно, ни помощи от них, ни пользы. Ещё, чего доброго, грамоте выучатся, нас попрекать начнут, совсем от рук отобьются».

«Не знаем как и благодарить Вас, за вашу к нам доброту! Это ж сколько сил надо теперь положить, чтобы весь этот дом в порядке содержать! Раньше я в двух комнатах убиралась, а теперь мне и недели не хватит, чтобы пыль вытереть, да мусор повымести! Вот уж спасибо так спасибо! Морщины она мне убрала, нос укоротила!.. Лучше бы годов мне поубавила, да боли в пояснице вылечила! Мне ж теперь ни согнуться ни разогнуться. Подружки от зависти почернели, здороваться не хотят, в гости не приходят, возненавидели нашу семью за такое, извиняюсь, счастье. Лучше бы мы жили по-прежнему, не нужны нам Ваши милости…».

«В школу теперь эту дурацкую ходи, сиди там целыми днями, чтоб она развалилась эта их дворцовая школа! Просили её, эту нашу слишком добренькую правительницу, чтобы нас грамоте учили? Никто не просил! И грамота эта еённая тоже никому не нужна! Азы, базы, вазы, газы! Язык сломаешь!»

Счастливые Ворчуны ворчали от счастья с неменьшим энтузиазмом. Видимо, они просто не умели быть счастливыми.

Виллина вновь погрузилась в мрачные раздумья.

«Всё ходит и ходит. Думает и думает. Как будто ей заняться больше нечем. Того и гляди, ещё чего-нибудь придумает на наши головы. Гревлика вон уже отблагодарила, скоро за нас возьмётся. Нет, никакого прибытка от этих волшебниц, ни от злых ни от добрых. Одно беспокойство и расстройство. Без правителей, что ни говори, жить намного спокойнее. Намного».

Вновь и вновь перечитывала Виллина похожую на приговор строчку. «Никто не может заставить Ворчунов не ворчать». Что-то её смущало. Что-то важное она проглядела. Никто не может заставить. Заставить! Заставить?

Она встрепенулась. А почему обязательно заставлять? А не подойти ли к проблеме с другой стороны? Может быть, можно просто по-хорошему попросить Ворчунов не ворчать. Не заставлять, а попросить.

Сказано — сделано.

— Не ворчать? — удивилась молоденькая белошвейка (правильнее было бы называть её желтошвейкой) Юльмира. — А разве я ворчу? Никогда я не ворчала и ворчать не собираюсь. Делать мне больше нечего, что ли? Уж Ваша милость как что придумает, так просто не знаешь, что и сказать. И помолчать немного я тоже не могу. Чего это ради я молчать буду? Я тогда и работать не смогу. Я молча работать не умею, мне с собой поговорить надо, чтобы не скучно было, а то такого наработаю…».

Волшебница поскорее убежала от разворчавшейся Юльмиры. Следующие две попытки завершились столь же плачевно.

Каждый вечер правительницы заканчивался головной болью и дурным настроением. Ночи не приносили ни малейшего облегчения. Ворчливые кошмары изматывали Виллину с тем же упорством, что и ворчливые подданные. Пробуждение не добавляло в отравленную жизнь ни радости ни спокойствия.

«С добрым утречком, Ваша волшебная милость! Как вам спалось?.. Да ещё бы ей не спалось. Дрыхла без задних ног, а храпела так, что нам, служанкам, даже в соседней комнате было слышно. Глянь, как брови свои седые насупила, глазами засверкала…  Вот тебе и добрая волшебница. Все они добрые, пока им на хвост не наступишь…».

«Извольте умываться, Ваше всемогущество!.. Умывайся не умывайся, всё одно моложе не сделаешься. Как была старухой, так и останешься. Вода ей слишком горячая! А вчера говорила, что слишком холодная! Никак ей не угодишь, всё ей не по нутру…».

Несколько месяцев прошли в бесплодных размышлениях и неудачных попытках. Время в Жёлтой стране тянулось невыносимо медленно, словно оно тоже устало выслушивать вечно недовольных Ворчунов. И вот в один не слишком прекрасный день Виллина с ужасом обнаружила, что она потихоньку тоже превращается в заправскую ворчунью. Она как раз готовила волшебное снадобье, с помощью которого надеялась излечить от ворчания свою прислугу. Волшебница смешивала сок горного щавеля с настойкой палиолиса и приговаривала при этом:

— Сюда бы ещё добавить капельку гадючьего яда, но, боюсь, от такого снадобья служанки не только ворчать перестанут, они и вовсе могут помереть…  Да и пусть бы себе поумирали, ворчуньи неуёмные. И бормочут, и бормочут, никакого спасения от них нет! И как только мужья таких терпят…  Впрочем, и мужья у них ничуть не лучше. Такие же заправские ворчуны. Вот ведь семейки: соберутся под вечер за общим столом, и давай ворчать друг на друга. Жена на мужа, муж на жену, дети на мать с отцом, дед с бабкой на детей. Весёлая у них жизнь!..

Виллина испуганно зажала себе рот ладонью и застыла. Что это с ней происходит? Что это она делает? Тоже ворчит? Ужасно, ужасно! Неужели и она тоже скоро станет такой же несносной и вечно всем недовольной старухой. Будет ворчать по любому поводу и без повода, перестанет радоваться жизни и всё вокруг будет казаться ей мрачным и унылым. Нет, нет, ни за что! Надо срочно что-то делать!

И она с удвоенной энергией принялась составлять новые заклинания, изобретать волшебные зелья, придумывать магические формулы и комбинировать чудодейственные напитки. Она забросила почти все дела по управлению Жёлтой страной, и это, надо сказать, почти никак не повлияло на обыденную жизнь Ворчунов. Несмотря на свой несносный характер они прекрасно жили и без правителей и всё у них шло довольно хорошо. Хотя сами они считали, что у них всё идёт очень плохо.

Волшебница дни и ночи проводила в своей заклинательной лаборатории. Она не теряла надежды, хотя у неё ничего не получалось. Ни одно противоворчальное заклинание не работало, ни одна формула не могла избавить подданных от вредной привычки, ни одно из зелий, с помощью которых она рассчитывала усилить свою волшебную силу, не помогало!

Кризис наступил внезапно. Измученная неустанными трудами и постоянными неудачами старушка лихорадочно подсчитывала количество капель сока пятнистой белладонны, вливаемых в почти готовое снадобье (для укрепления расстроенных нервов и восстановления душевного равновесия), когда в приоткрытое окно донеслось:

— … весь дворец этими вонючими снадобьями пропах! Дышать уже нечем, глаза слезятся! Это не правительница, а отравительница!..

Рука у Виллины дрогнула и вместо положенных трёх капель она вылила всё содержимое чашки. Так долго и столь старательно изготавливаемое снадобье было безнадёжно испорчено. Волшебница некоторое время бездумно смотрела на отвратительную пузырящуюся жидкость, испускающую ядовитый фиолетовый дым. Ядовитый! Виллина не могла оторвать взгляд от случайно получившегося зелья. Это определённо был какой-то очень сильный яд. Смертельный яд! Отравительница!

А почему бы и нет?

Волшебница испуганно оглянулась, затем вновь посмотрела на зелье. Какая ужасная мысль только что её посетила! Какая кошмарная идея! Это удивительно, но даже самая распредобрая волшебница, самая безобиднейшая и милейшая фея хотя бы раз в жизни, хотя бы тайком даже от самой себя, но мечтала о том, чтобы сделать что-нибудь злое. Хоть один раз сотворить какое-нибудь настоящее злодейство. Хоть на миг стать злой колдуньей. Ни одна из них в этом никогда и ни за что не призналась бы, но факт есть факт. И вот что интересно: то же самое ни в коем случае нельзя сказать о волшебницах злых. Ни одна из них никогда не мечтала о том, чтобы сделаться доброй. Смешно даже предполагать такую глупость. Странно всё устроено в этой жизни.

«… опять жара невыносимая! Ну сколько можно! Мало того, что солнце глаза слепит, так ещё и ни ветерка!..»

Виллина с трудом оторвала взгляд от притягательной фиолетовой отравы, потом взяла графинчик за узкое горлышко, неловко размахнулась и запустила им в стену. Нужна была разрядка, нужно было куда-то деть накопившееся разочарование и…  да-да-да, злобу. Безумно дорогой и невообразимо редкий голубой хрусталь с жалобным звяком разлетелся на тысячу осколков. Жёлтую стену обезобразило большое бурое пятно. Виллина кровожадно улыбнулась — и на пол полетела ваза с цветами. Потом бутыльки с волшебными ингридиентами…  Потом колбы и реторты…  Блюдца и тарелки…  Подносы и кувшины…  Виллина с наслаждением швыряла и била всё, что попадалось под руку. Всё свои снадобья, все напитки и зелья, все порошки, мази и отвары. В кучу, вдребезги, в пыль!

И ещё обязательно нужно было покричать.

— Да чтоб вам всем пусто было!.. Да чтоб вы все онемели на веки вечные!.. Да чтоб вы слова лишнего сказать не могли!.. Да чтобы вы вообще разговаривать разучились!..

Жёлтый дворец сотрясался от её криков, от звона бьющейся посуды, от грохота и вырывающихся на свободу заклинаний и колдовских наговоров. Ворчуны и ворчуньи испуганно вжимали головы в плечи и разбегались кто куда. В безоблачном небе гремел гром и сверкали молнии.

Небывалый разгром завершила изумрудная пудреница, недрогнувшей рукой запущенная в самое большое зеркало. И то и другое с жалобным звоном осыпалось на пол. Виллина перевела дух и с торжеством обвела взглядом дело рук своих. Вокруг неё всё дымилось. Разгром был полнейший. Осколки и обломки громоздились на полу и на столах. Клубы разноцветного дыма всплывали к потолку. Красота!

И посреди этого великолепного разгрома стояла с умиротворённой улыбкой добрейшая и умудрённейшая волшебница. Старая, но ещё вполне бодрая. Желающая делать всем только хорошее. Никому никогда не сделавшая ничего плохого. Выбравшая в своё время не вечную юность, а прекрасную умудрённую старость, и почти ни разу об этом не пожалевшая. Виллина Иоанна Амалия фон Бернгардштадтская. Добрая повелительница Жёлтой страны. Очень добрая.

Без сожаления окинув взглядом сотворённое безобразие, Иоанна Амалия мудро решила отложить неизбежную уборку на завтра и со спокойной душой отправилась на боковую.

Утро следующего дня запомнилось ей на всю бесконечно долгую оставшуюся жизнь. Первой же встретившейся служанкой оказалась та самая осчастливленная прачка Фламина. Она молча поприветствовала зевающую повелительницу уважительным поклоном и…  И всё. Сделав несколько шагов, Виллина оглянулась. Что-то было не так! Фламина заметила обращённый на неё взгляд и ещё раз присела. Молча!

— Ты не заболела? — ничего умнее Виллина спросить не додумалась.

Фламина молча помотала головой.

— У тебя всё в порядке?

— Да, — коротко ответила прачка…  и привычного ворчливого продолжения почему-то не последовало.

— Может, ты простудилась?

Фламина помотала головой.

— Ну, хорошо. Иди, занимайся своими делами, — разрешила слегка озадаченная повелительница.

Фламина вежливо присела и улыбнулась.

Надо ли говорить, что волшебница тут же принялась донимать расспросами всех встречных слуг, придворных, садовников и просто прохожих. И они все дружно молчали. А отвечая, старались использовать как можно меньше слов. «Да», «нет», «спасибо», «не знаю», «угу», — стали самыми ходовыми словами в Жёлтой стране. Ворчуны в одну ночь превратились в Молчунов.

Этого не могло быть! Но это было! Чудо свершилось! Непонятным, непостижимым образом. Впрочем, таким ли непонятным. Мудрая Виллина, разумеется, сразу догадалась, что явилось причиной столь желанного ей превращения. По всей вероятности, дав волю накопившемуся гневу, она случайно сотворила некое весьма мощное заклинание, в результате которого недовольные Ворчуны в одночасье стали вполне нормальными Молчунами. Они даже научились улыбаться! Вот что значит вовремя разозлиться!

А как же волшебная книга? Неужели она ошиблась! Виллина с понятным волнением открыла нужную страницу. Тайна требовала разгадки.

«Чтобы Ворчуны прекратили ворчать, нужно превратить их в Молчунов». Вот так. Волшебница хмыкнула и закрыла книгу. Даже волшебные книги не всезнающи. Они тоже могут ошибаться, они, оказывается, могут обманывать, путь даже и невольно. И вообще, надо больше доверять собственной мудрости. Это был жизненный девиз Виллины и она старалась почаще его повторять.

С той поры жизнь в Жёлтой стране наладилась, всё пошло так, как хотелось волшебнице. Душа её успокоилась, можно было приступать к разумным преобразованиям, к свершению всевозможных добрых дел. Виллина ещё не знала, что лет через пятьдесят, измученная назойливым молчанием подданных, она начнёт искать способ сделать их более разговорчивыми. Она ещё об этом даже и не догадывалась. И поэтому у неё всё пока было очень хорошо. Бывшие Ворчуны молча улыбались. Они были счастливы. У них всё было хорошо. Спасибо доброй волшебнице.

Будни повелителя

Солнце сияло в голубом небе, и лучи его пробивались золотыми стрелами сквозь узорную листву. Птицы наполняли окружающее пространство мелодичными трелями. Напоенный лесными ароматами воздух кружил головы. Смелый Лев возлежал на своём любимом месте посреди поляны и блаженно жмурился. Жизнь была хороша. Жизнь была прекрасна.

— Мр-р-р, — раздалось из кустов.

Смелый Лев шевельнул кисточкой хвоста, но не повернулся. Ему было лень. Ему было хорошо.

— Мр-р-р, мр-р-р! — кусты за спиной Льва раздвинулись, и на поляну вышла Отважная Львица. Её золотистая шкура сияла в лучах солнца.

— Милый, ты не занят? — промурлыкала Львица. Мягко ступая по траве, она обошла вокруг Льва и уставилась ему прямо в глаза. — Я тебя не отвлекаю?

— До вечера я совершенно свободен.

— Пр-ревосходно, — Львица упала на траву и с облегчением потянулась. — У нас всё в порядке?

— Мр-р? — коротко поинтересовался Лев.

— У тебя проблемы? — уточнила Львица. — Ты выглядишь озабоченным.

— Всё в полном порядке, — отозвался Лев. Он лежал с закрытыми глазами и открывать их не хотел. — Всё хорошо. Всё просто прекрасно. Настолько прекрасно, что я даже начинаю беспокоиться. Это не может длиться долго. Я чувствую, что скоро произойдёт что-то нехорошее.

— Я тоже это чувствую, — в голосе Львицы тончайшим намёком прозвучала тревожная нотка, но Лев не обратил на это внимания. Безделье и прекрасная погода слегка расслабили его.

— Милый, — продолжила Львица, голос её растекался сладчайшим мёдом. — Я хочу тебя кое о чём спросить.

Лев насторожился, но не подал вида.

— Что на этот раз? — поинтересовался он, на всякий случай напружинив лапы.

— Ничего серьёзного. Сущая ерунда. Абсолютная мелочь, честное слово.

— Я согласен, — быстро сказал Лев. — Можешь на него охотиться.

Львица выпрямилась и фыркнула:

— На кого?

— На этого оленя, которого вчера видели у северного ручья. Это пришлый олень, он совершенно не умеет разговаривать, он дикий и он твой.

— Мне не нужен этот олень, — отмахнулась Львица. — Я не о нём хотела поговорить и вообще я его ещё вчера поймала. Он и в самом деле не умел разговаривать.

Лев приоткрыл один глаз и вопросительно уставился на Львицу.

— Милый, ответь мне на один вопрос, — вкрадчиво мурлыкнула Львица. — Скажи мне, пожалуйста, кто такие лигры?

— Понятия не имею, — Лев незаметно выдохнул и с облегчением закрыл глаза. — Не знаю никаких лигров.

— Странно, — удивилась Львица. — А взрослые лигры, оказывается, получаются из маленьких лигрят. Ты ничего не хочешь мне об этом сказать?

— Ничего, — расслабленно сказал Лев. — Как я могу что-то сказать о том, о чём я впервые слышу?

— Хор-рошо, — Львица вытянулась на траве, перекатилась на спину и подставила солнечным лучам мягкое брюхо. — Милый, взгляни, как забавно падает на меня тень от этих деревьев. Моя шкура стала полосатой, посмотри. Тёмная полоска, светлая полоска. Опять тёмная. Тебе нравится?

— Мне нравится, — согласился Лев, прекрасно знающий, что спорить с женщиной опасно для шкуры и хвоста. — Тебе очень идут эти полоски.

— Да-а? — удивилась Львица. — Тебе правда нравится? — Она потянулась всем телом, хлестнула хвостом по траве, выпустила когти. — Я сейчас похожа на тигрицу, не правда ли? Мне только тигра не хватает. Будешь моим тигром? — Она подскочила и уставилась Льву прямо в глаза. — Моим свирепым полосатым и почти саблезубым тигром!

— Я Лев! — рявкнул Смелый Лес. — Я никогда не буду тигром, и прекрати болтать всякие глупости! У тебя на уме одни шкурки и полоски! Ты мешаешь мне размышлять о государственных делах!

Львица оскалилась и прорычала хриплым злым голосом:

— Это не глупости, мой милый просто большой кот. Это совсем не глупости. И о каких таких делах ты размышляешь? Может быть о тигрице? Об этой драной кошке, которая имеет наглость вертеться вокруг нашей поляны, когда я ухожу на охоту? Отвечай!

Лев открыл глаза и уставился на жену. С первого же взгляда ему стало ясно, что назревает то, чего он боялся больше всего на свете — семейная ссора.

— Какая тигрица? — взревел он, сам переходя к нападению. — О чём ты говоришь? Что за муха тебя на этот раз укусила?

— Сейчас я тебя укушу! — не осталась в долгу Львица. — Признавайся, негодяй, почему ты меня на неё променял? Как ты только посмел обратить внимание на эту полосатую дуру! Как ты только мог забыть о наших детях! Или тебе тигрят захотелось или этих, как их, лигрят? Двух полосатый мр-р-мальчиков и разлинованную девочку?

Огорошенный Лев отступил от разъярённой жены на безопасное расстояние.

— Так, — рявкнул он. — Давай всё сначала и по порядку. Что-то я уже ничего не понимаю…  Успокойся, я сказал!!!

От его сердитого рыка закачались деревья, замолчали все птицы, а на солнце тотчас же быстренько набежала маленькая испуганная тучка.

— Я не могу успокоиться! — столь же сердито зарычала Львица. И злость, перекатывающаяся в её горле, заставила в страхе разбежаться всех хищников, которые имели неосторожность находиться неподалёку от львиной поляны. — Я разорву эту гадину на разноцветные полоски! Я выдеру у неё усы! А потом я отгрызу тебе хвост! Отпусти меня, негодяй!..

Лев прижал её к земле своей тяжёлой лапой и не позволял вырваться. Львица царапалась, изворачивалась, но Лев был сильнее, и у неё ничего не получалось.

— Ладно, — наконец сдалась она. — Я не буду отгрызать тебе хвост, мой очень одинокий лев. Отпусти меня, пожалуйста!

А когда Лев убрал лапу с её шеи, она отпрыгнула в сторону и кровожадно выкрикнула:

— А тигрицу я всё равно порву на лоскуты! Так и знай!

— Да хоть на бантики! — рявкнул Лев. — Мне нет до неё никакого дела! Но объясни, ради всего святого, с чего ты так взъерепенилась! Ведь ничего же не было!

— Ты не признаёшься — и это минус! — крикнула Львица. — Зато я всё знаю — и это плюс!

— Ты ничего не можешь знать, потому что знать нечего! — Лев положил тяжёлую голову на лапы вновь принял расслабленную позу. Он знал, что у его жены случаются приступы ревности, и уже почти привык к ним. Он знал, что рано или поздно всё успокоится. И опять всё будет хорошо. — Милая, мне даже неинтересно, откуда в твоей голове появились эти глупые догадки. Мне даже неинтересно, почему ты употребляешь такие странные выражения.

— Эти странные выражения и эти глупые догадки напела мне одна очень неглупая птичка, которая хорошо умеет слушать и ещё лучше умеет запоминать, — Львица опять выпустила когти и обнажила великолепные белые зубы. — Хочешь, я повторю тебе всё, что она мне пересказала сегодня утром?

— Если тебе не лень повторять бессмысленную птичью болтовню, то можешь приступать, — величественно разрешил Смелый Лев. — Я как-нибудь перетерплю.

— И где, интересно было бы узнать, твоя неглупая птичка это подслушала? — спросил он спустя некоторое время после того, как Львица замолчала.

— Она услышала это во дворце Страшилы трижды премудрого! — вскричала Львица. — Какие-то служанки читали это с помощью волшебного ящика на каком-то фаруме или фуруме, или как это там у них называется! Они читали и мерзко хихикали! Ты понимаешь?! Над нами уже смеются в Изумрудном городе, а ты утверждаешь, что ничего не было!

— Враньё полное, — отмахнулся Лев. — Они могут там на своих фурумах читать что угодно. А ты не верь! Это заговор против меня. Козни врагов. Они хотят нас рассорить. И им это почти удалось. Потому что кое-кто слишком доверчив!

— А кое-кто слишком любвеобилен! — Львица опять начала подкрадываться к мужу так, как она обычно на ночной охоте подкрадывалась к ничего не подозревающей добыче.

— Я люблю только тебя, — прорычал Лев. — И никакие фурумы-квурумы не сумеют нас поссорить. Иди ко мне, я укушу тебя за ухо.

— Мр-р! — Львица зарылась головой в густую гриву. — Ты правда меня любишь?

— Правда.

— И никогда больше не посмотришь на эту драную рыжую полосатку?

— Я на неё и так не смотрю.

— И тебе не нужны лигрята?

— Мне хватает наших львят. Я люблю их так же сильно, как тебя.

— И ты не чувствуешь себя одиноким котом?

— Не чувствую, — Лев начал терять терпение.

— И ты не считаешь, что тигрица — это такая же большая кошка, как и я?

— Да кошка она, кошка, — не выдержал Лев. — Все тигры — это кошки. А львы — это цари зверей. И тигров они всегда гоняли. Даже саблезубых. Довольна?

— Очень, — мурлыкнула Львица. — Скажи ещё раз, что любишь меня.

— Люблю.

— Скажи ещё раз, что всё на этом фуруме — неправда, ложь и враньё.

— Так оно и есть. Мне нужна только ты, и никакие тигрицы не идут с тобой ни в какое сравнение.

Львица играючи царапнула нос мужа и унеслась в лесную чащу, торжествующе выкрикнув напоследок:

— А хвост этой полосатой дуре я всё-таки оторву.

Лев помотал головой и опять закрыл глаза. Кажется, буря миновала. Можно опять спокойно поразмышлять о государственных делах.

— Мр-р! — донеслось из кустов. — Повелитель грустит?

Тигрица осмотрелась, затем осторожно вышла на поляну:

— Повелитель тоскует? Мой рыжий котик одинок?

Время пока терпит

«Вот какой правитель, не простой — Железный! Другого такого поискать! С предыдущей одноглазой хозяйкой и сравнивать не стоит. Ничего не приказывает, никого не наказывает, не ругается, не колдует, есть не просит. Маслом в суставы капнул, руки-ноги ветошью протёр — и все дела! На вес золота такие правители ценятся. А уж работящий — попробуй найди другого такого. Половину дорог в стране камнем выложил, лет через пять и другую половину до ума доведёт. Нет, повезло Мигунам, тут и спорить не о чем.

Вот и сегодня, глянь, не успел суставы свои железные смазать, опять молот подхватил. Не сидится ему на месте. Трудиться ему надо, камни дробить, дороги мостить, простым людям жизнь облегчать. Да и то сказать, с таким правителем и дела все сами собой делаются, работа веселее спорится, во дворце за порядком следить одно удовольствие. Ни крика, ни страха, светло и просторно. А уж водой — хоть залейся, хоть каждый час полы мой и влажную уборку делай. И никто при этом одним глазом из-за каждого угла не сверкает, пальцем скрюченным в спину не тычет».

Фрегоза проводила взглядом уходящего Дровосека. Сверкала на солнце золотом маслёнка, отливала синевой любовно отшлифованная мастерами спина, уверенно шагали железные ноги. Шумные мальчишки весёлой стайкой бежали вслед, женщины усиленно мигали, пытаясь скрыть подступившие слёзы.

«Ну всё, ушёл. Недели на две, не меньше. А у нас и здесь своих забот хватает. Дворец-то не маленький, только успевай шевелиться».

Служанка, которая давно уже была не служанкой, а полноправной хозяйкой Фиолетового дворца, привычно принялась за дело. Дала указания садовнику, велела молоденьким помощницам выбить ковры, отправила посыльного в мясную лавку, проследила за тем, как запускают карпов в новый пруд, слегка отругала стекольщиков, которые слишком долго возились с остеклением оранжереи, заставила племянницу (ох, и ленивая же девица!) заново натереть мастикой полы в верхнем зале…  После обеда собиралась поменять постельное бельё в левом крыле, но отвлёкла Лависса. Старая кастелянша откопала где-то связку ключей, притащила, брякнула молча на стол и ушла, ни слова не сказав. Привыкла лишнего не болтать ещё при прежней хозяйке, так и ходит, словно воды в рот набрала. А может, уже и вовсе разговаривать разучилась.

Фрегоза подняла связку, позвенела ключами. Старые, ржавые, уже не нужные. Вот этот от подвала, там теперь и замка-то уже нет; этим, кажется, центральную дверь на ночь запирали, давно уже ни от кого не закрываться не надо; этому узорчатому ключику тоже пора на покой: клетку, в которой держали Смелого Льва, давно сломали и на всякие полезные вещи перековали; и вот этот тяжёлый ключ руки тоже помнят, орехи им куда как удобно было колоть. Фрегоза хихикнула. Знала бы одноглазая ведьма, для чего использовали ключ, которым можно было отпереть дверь в подземные хранилища дворца. Никаких особых сокровищ в тех хранилищах, конечно, не было, но всё равно…

Рука вдруг дрогнула, в сердце словно иглой кольнули. Фрегоза даже мигать забыла, облизала пересохшие губы, осторожно, словно змею ядовитую, положила связку на стол. Одним пальчиком отодвинула в сторону тёмный вычурный ключ, украшенный фиолетовым камешком, аметистом, если память не изменяет.

«Надо же, сколько лет не вспоминала, а увидела, сразу словно перед глазами всё появилось. Фигура согнутая, высохшая, одежды тёмные, скрюченные руки, глаз, злобой сверкающий. Шаги — шарк, шарк, шарк — по всему дворцу, никуда не скроешься. Голос этот скрипучий, вечно недовольный…  И ключи на поясе. Всё с собой таскала, никому не доверяла, видно, важное что-то хранила у себя. И вот этот ключик отдельно на верёвочке висел. Ни разу не видела, чтобы она им что-то открывала, но ведь нужен же был для чего-то, несомненно, нужен. Интересно, где Лависса умудрилась эту связку откопать? Сколько лет с тех пор прошло, весь дворец уже не по разу перестроили, мебель переставили, поменяли, от прежних времён ничего почти не осталось, а гляди ж ты — завалялись ключики без пригляду, и не наткнулся никто, не сыскал».

Фрегоза осторожно отцепила памятный ключик от общего кольца, повертела, разглядывая. Камешек тускло отсверкнул фиолетовым лучом, словно колдунья на миг глаз свой всевидящий приоткрыла. И опять сердце зашлось в испуге. Ну и что с этим ключом теперь делать? А ноги уже сами несли в правое крыло дворца, по лестницам, по переходам, туда, где никто жить не хочет, куда и сама хорошо, если раз в месяц заглядывала, где почти всё осталось так, как было при жизни прежней хозяйки, и где, несмотря на все уборки и покраски, всё равно стойко пахло ведьмой. Злобой её пахло, ненавистью сухой и горькой, тоской и одиночеством.

Дверь жалобно скрипнула, внутри было темно. Фрегоза раздвинула тяжёлые шторы, но веселее не стало. Мрачное, угрюмое помещение, в котором даже стены верны прежней хозяйке. Ну и что мы тут имеем? Всё уже осмотрено и проверено не единожды. До чего же не хотелось заходить в эту комнату в первый раз! Ведь точно знала, что растаяла волшебница, в лужу грязной воды превратилась, а всё равно душа трепетала, и ноги подгибались. Порог переступила, глаза зажмурены, дышать боязно, а вдруг…  Никакого вдруг, конечно, не случилось. Но страх тот запомнился на всю жизнь.

Вот здесь тогда кровать стояла под большим фиолетовым балдахином. На всех стенах подсвечники витые, а в них свечи — много горящих свечей. Кто их, интересно, менял, неужели сама колдунья? Ведь совершенно точно известно, что в эту комнату никому постороннему хода не было. Не иначе магические штучки. В углу массивный секретер, почерневший от времени. И совершенно пустой. Словно, всё, что в нём хранила хозяйка, растаяло вместе с ней. Два изящных стула работы старых мастеров. Вот они, так тут и стоят. Рука не поднялась их выбросить, да и зачем — стулья-то в чём виноваты? Шторы на окнах тоже давно заменили…  Что ещё? Да ничего больше в комнате нет. Ничего. И ключ этот памятный непонятно что открывал. Может, старая ведьма и сама уже не помнила для чего она ключ с собой таскает.

Фрегоза постояла, помялась, тронула зачем-то спинку стула, потом неожиданно для себя подошла к секретеру. Ключ в руке стал горячим, камень сверкнул так, что по глазам ударило. Словно со стороны глядя на себя, она вставила ключ в замочную скважину верхнего ящика. Повернула с усилием, внутри что-то щёлкнуло. Потянула ящик на себя — он был пуст. Вот какая незадача! Он и тогда был пуст, проверяла ведь сама много раз. Открывала (без всякого ключа), пыль вытирала…  Пустым он был, пустым и остался.

А это что такое? В стене над секретером мягко откинулась небольшая дверца. В глубине темнело что-то угловатое. Фрегоза замерла. Вот тебе и секрет колдуньи. С виду просто, а на деле — ну кто бы додумался, что тайная дверца открывается поворотом ключа в скважине пустого ящика!

Она протянула руку, невесомо коснулась…  Там лежала книга. Та самая книга! Книга, которую никто не видел, но про которую все знали, что она есть…  Была. Вот где она лежала все эти годы. Нехорошая книга, злая. Выбросить её, а ещё лучше разорвать и сжечь. И не открывать ни в коем случае, не читать и даже не заглядывать.

Фрегоза подошла к окну, чтобы лучше было видно, осторожно сдула пыль с обложки. Старая потёртая кожа, ни рисунка, ни надписи.

«Открыть? Или не открывать? Да теперь-то чего бояться? Кого? Воспоминаний только своих о злобной хозяйке, от которой и следа не осталось, кроме этой книги? Решено, открою. Одним глазком взгляну, а потом со спокойной совестью в печи сожгу».

Обложка откинулась легко, с готовностью, словно ждала. На жёлтом пергаменте первой страницы медленно проявились причудливые буквы. Фрегоза читать умела, но читала неуверенно.

«Здравствуй, милая. Как я рада, что ты сумела меня отыскать. Поможешь мне?»

Фрегоза невольно кивнула. Затем, спохватившись, захлопнула книгу. Сердце запоздало трепыхнулось, губы пересохли. Вокруг всё было спокойно и мирно. За окнами чирикали птицы, садовник посыпал дорожки песком. На первом этаже смеялись служанки. И чего испугалась — понятно же, что книга не простая.

И точно — не простая.

«Не бойся, — успокоила книга. — Я тебе зла не желаю. Доверься мне, милая».

— Что ты хочешь? — вслух спросила Фрегоза. — Как я могу тебе помочь?

«Прочитай меня».

* * *

Племянница весело скакала вниз по ступенькам.

— Ты куда?

— Я всё сделала, тётя. Можно я в саду погуляю?

— Не спеши, дорогая, не спеши. Я ещё не приняла у тебя работу.

Ну, так и есть. Мерзавка для вида повозила тряпкой, не удосужившись даже убрать лишнюю мастику.

— Переделать! Весь зал! И коридор! От того угла до этого!

— Но тётя!

— И лестницу! Всю! До самой последней ступеньки! Вечером проверю. И не вздумай сбежать…

Фрегоза нависла над бедной девчонкой, проморозила насквозь фиолетовым взглядом:

— Сопли подбери и живо принимайся за дело!

Обомлевшая племянница трясущимися руками мяла подол платья и с ужасом смотрела в спину удаляющейся…  Нет, это не тётя, никогда она такой не бывала. Что с ней случилось? А глаза какие жуткие! Ой, мамочка, как же теперь жить!

Садовник, конечно же, всё сделал неправильно.

— Эти кусты вырубить! Сегодня же!

— Но, голубушка…

— Молчи, старый хрыч, не смей мне перечить! Волю почувствовал, хозяйки давно не было? Теперь будет! Клумбы убрать, под окнами шиповник высадить, как при прежней…  как прежде было. Пруд осушить.

— К-как осушить?! А карпы?

— Карпов на кухню!

И взглядом — насквозь, чтобы пикнуть поперёк не смел. Чтобы работала с утра до вечера без передыха, да ещё и благодарил за то, что ночью трудиться не заставляют. Ишь, поскакал старый, резвее молодого припустил, только пятки засверкали. Вот так с ними и нужно со всеми.

Стекольщиков не застала, ну и ладно. На фонарщиках отыгралась.

— Чтобы до вечера по всему саду фонари стояли! И свечи во дворец завезите новые! Побольше свечей. У нас теперь по ночам везде должно быть светло.

— Но…

— Никаких «но»! — даже ногой топнула. — Почему стоите? Я вам что приказала!

Глаза прищурила — фонарщиков словно ветром сдуло. Хорошо, когда тебя понимают. А когда боятся — ещё лучше.

Служанок выстроила, глянула недовольно, поморщилась. Хихикают, глупые, перемигиваются, веселятся, думают, отпустят их сегодня пораньше.

— Так, замолчали все! Улыбаться потом будете, кавалерам своим, если они у вас когда-нибудь появятся! Что побледнели? Испугались? Это вы ещё не знаете, как пугаться. Ведьму забыли уже, меня не забудете. И нечего реветь! Воды мне ещё здесь не хватало! Молчать, когда я говорю! С сегодняшнего дня влажная уборка во дворце отменяется. Увижу у кого ведро с водой — выпорю! Полы протираем тряпками, пыль убираем щётками! Свечи на ночь не гасить! Всем понятно?

Разумеется, не всем. Глянула на оробевших дурёх так, что ни одна на ногах не устояла. Так и повалились друг на дружку, ножки у них ослабели от ужаса. Вот теперь всем.

На Лависсу даже кричать не пришлось. Только увидела старуха знакомый отблеск в глазах, только губы поджатые разглядела, сразу прониклась. Всё вспомнила, согнулась чуть не до земли и помелась по кладовкам шустрить, бельё чистое подбирать, шторы новые, балдахин на кровать…  Она всю жизнь при прежней владелице прожила, забыть ничего не успела.

Разом Фиолетовый дворец переменился. Нет, не переменился, к порядку прежнему, устоявшемуся, единственно правильному вернулся. Хватит, набаловались без присмотра. До чего дворец довели, сказать стыдно. Хаханьки, болтовня, шум, гам, воды везде полно, цветов в кадках понаставили, свечи убрали…  Распоясались, негодяи, расслабились. Забыли, каково при строгой власти жить. Мигом вспомните.

* * *

Фрегоза стояла на балконе, смотрела вдаль. Заветный ключик висел на груди, не на верёвочке — на цепочке серебряной. Негоже в таких вещах мелочиться, да и зачем, коли всё равно никто с тебя спросить не посмеет.

«Старая ведьма в жизни ничего не понимала. Великую власть имела, а на что потратила — вспомнить стыдно. От жизни во дворце своём как мышь пряталась. Всё потеряла и сама потерялась. Смыли её, как грязь с истоптанного пола смывают. Меня не смоете. Не на таковскую напали!

А книга-то какова! Столько лет лежала — дождалась своего часа. Прочитать только первую страницу получилось. Да больше пока и не надо. Пока и того хватило. Некуда спешить и незачем. Одноглазая в своё время поспешила сослепу, последнюю страницу прочла не ко времени — чем всё кончилось? Нет, я спешить не буду. Я умнее. И глаза у меня два. И на лицо я не в пример приятнее. В зеркало на себя взглянуть не стыдно. А строптивых пугать и без скрюченного носа вполне можно. Глянешь силой фиолетовой — никто не устоит. В старуху высушенную я ещё не скоро превращусь. Лет через пятьсот это случится, если не больше. Эвон сколько дел впереди — дух захватывает, право слово.

А вот, похоже, и Дровосек, правитель наш сердечный, возвращается, ногами своими железными по камням звенит. Уработался, поди, строитель неугомонный. Ну, пусть работает, пусть трудится. Мне он не помеха. Ему до дворцовых забот дела нет. А я перечить ему не буду. Я умнее. Он — правитель, а я — хозяйка всевластная. И пусть только кто-нибудь попробует меня ослушаться. Один на той неделе уже попробовал, Риген, плотник упрямый. Взгляда не испугался, за жёнушку свою плаксивую вступиться вздумал. Напрасно я её, понимаете ли, отругала. Не должна я на неё, видите ли, была кричать за то, что она на кухне кастрюлю с водой опрокинула. Как я её вообще не пристукнула тогда, самой не понятно. А ведь хотелось. Едва-едва руку удержала. А Риген пусть в подвале холодном посидит на одной воде. Пусть посидит, образумится. И другим наука будет. Лишь бы Дровосеку никто не проговорился раньше времени. Да нет, не проговорятся, не посмеют. Припугнула я их основательно. Полезные вещи в книге волшебной обнаружились, очень полезные. А что будет, когда я другие страницы прочту?.. Ух, что будет! Надо спускаться, Дровосека идти встречать. Улыбаться ему, заржавевшему».

Фрегоза тронула ключ, невесело хихикнула.

«А ведь мы с ним теперь, получается, похожи. Оба воды боимся. Проклятие такое на Фиолетовую страну наложено или что? Бастинда растаяла, Дровосек ржавеет, мне теперь тоже умываться заказано…  Ну что поделаешь, за власть великую и плата должна быть немалая. Переживу как-нибудь. Перемаюсь».

Фрегоза шла по дорожке навстречу приближающемуся Дросовеку. Столпившаяся вокруг прислуга молча смотрела в землю. Никто не решался встречаться взглядом с хозяйкой. Какой-то мальчишка по глупости выглянул из-за материнской юбки, поймал фиолетовый отблеск — да так и повалился без чувств на землю. Ничего, через час опамятует, на всю жизнь глупить заречётся.

— Добрый день, уважаемый Дровосек! — заговорила приветливо, поклонилась. Спина не отломится, а уважение выказать не помешает, — А мы уж вас здесь заждались! Дела не спорятся, из рук всё валится, честное слово!

Комплекс неполноценности

— Вот так, мамочка, всё и произошло. Ну, что ты опять плачешь? Я ведь вернулась. И всё у нас хорошо. Ведь хорошо? Ну согласись, что хорошо! Ты же видишь: я жива-здорова, руки-ноги на месте. Ну, подумаешь, полетала немножко на урагане, по Волшебной стране прогулялась…  Зато есть о чём рассказать. Лучше всякой сказки. А помнишь, ты мне говорила, что волшебниц не бывает? Ещё как бывают, мамочка! И добрые и злые. Нет, злых уже, кажется, не осталось…  Почему я Тотошку на привязи держу? Конечно, мне его жалко. Он такой маленький. Но знаешь — пусть пока привязанный посидит. Так будет лучше, честное слово.

Ну что ты, я ничего не скрываю. Просто не всё хочется рассказывать. Нет, ничего такого, правда-правда. По глазам видишь? Ты, мамочка, прямо, как волшебница у меня. Даже лучше волшебницы, потому что ты меня любишь. Ну, ладно, расскажу, слушай, если ещё не устала. Не устала? А то я тебе тут всё рассказываю, рассказываю, как болтунья какая-нибудь из Розовой страны, а ты мне всё равно не до конца веришь. Конечно, в такое поверить трудно. Мне самой иногда кажется, что всё это во сне произошло. Так странно.

В общем, постепенно я стала замечать, что у Тотошки характер меняется. Как меняется? Ну, портиться немножко начал не в лучшую сторону. Да ты не смейся, это я нарочно так сказала, чтобы тебя развеселить. А Тотошка…  Ты же помнишь, каким он добрым был: если и залает на кого, сразу же хвостиком вилять начнёт, извиняться. А тут то вдруг огрызнётся, то набросится на кого-нибудь ни с того ни с сего…  Я даже подумала, что он, когда в пещере туфельки серебряные искал, что-то там не то съел. Какое-нибудь зелье, которое Гингема для себя варила из змей и лягушек. Она этими зельями, наверное, в себе злость поддерживала, чтобы силу свою не потерять. Вот мне и подумалось, что Тотошка по глупости в один из её горшочков нос сунул. Я ещё тогда внимание обратила, что он фыркает и отплёвывается, словно что-то невкусное ему на язык попало. Но он мне сказал, что в пещере паутины много, и что он в неё случайно залез…  Как он мне мог сказать? Ну, мама, я же объясняла тебе, что в Волшебной стране умеют разговаривать все звери и птицы. Нет, это не шутка, это самая настоящая правда. Вот если бы ты услышала, как Тотошка со мной разговаривал, и как Смелый Лев разговаривал, и белка, ты бы сразу поверила.

Когда Тотошка Страшилу облаял, я не удивилась. Думала, он просто защитить меня хочет от говорящего пугала. Но он потом всю дорогу на Страшилу слегка рычал и держался от него на расстоянии. Затем он зачем-то Железного Дровосека за ногу цапнул. Даже чуть клык себе не сломал. Я понять не могла, почему он это сделал. Он ведь даже не обычных людей никогда не бросался, такой воспитанный пёсик был, а тут сразу — хвать! — и за ногу! Хорошо, что Дровосеку не больно было, и он потом не вспоминал о том, что его кусали.

В следующий раз он отличился в замке Людоеда. Ой, прости! Я не хотела тебя пугать, потому про Людоеда сразу и не стала рассказывать. Я хотела тебе постепенно всё рассказать. И проговорилась. Лучше бы я тоже на время человеческую речь забыла. Молчала бы, как Тотошка, и тебе не пришлось бы плакать. А я ходила бы с таинственным видом и ничего не говорила…  Это не глупости, это я тебя развеселить немного хочу. Всё, уже не плачешь? Ну, слушай. Когда белка помогла мне от верёвок освободиться, мы все сразу бросились убегать. Никто этого Людоеда разрубать не хотел, потому что мы его очень боялись. Он такой огромный и страшный…  И мы почти убежали, но Тотошка взял и укусил этого разбойника за…  В общем, сзади укусил. Людоед, конечно, проснулся, ему же больно было…  Тотошка хоть и маленький, а зубы у него ого какие острые. Ну, толстяк укушенный и бросился за нами в погоню. Мне кажется, он даже про то забыл, что меня собирался съесть, так его Тотошка разозлил. Вот тогда Железному Дровосеку и пришлось его разрубать пополам своим топором. Иначе мы бы не спаслись, потому что Людоед слишком быстро бегает и тот лес очень хорошо знает. А Тотошка даже не испугался, и всё время на Людоеда лаял, даже на разрубленного…  Нет, мамочка, я совсем-совсем туда не смотрела. Потому что очень страшно. Я только одним глазком взглянула, чуть-чуть. Чтобы убедиться, что он за нами больше не побежит.

Вот тут и выяснилось, что когда Людоед меня схватил, он Тотошку так сильно ударил, что бедный пёсик даже сознание потерял. Я-то этого не видела, потому что очень испугалась. Понятно, что Тотошка на него рассердился и не сумел удержаться. Отомстил за себя и за меня. Только не подумал, что из-за этой мести мы все погибнуть можем. Конечно, хорошо, что он такой смелый, но иногда всё-таки и думать немножко надо.

Когда мы Льва встретили, как-то тоже не всё хорошо пошло. Тотошка со Львом сначала подружился, а потом постепенно раздружился. Разговаривать с ним не хотел, бежал всё время впереди, а на нас даже почти не оглядывался. И мне всё время казалось, что он чем-то недоволен. Особенно, когда я со Львом разговаривала о чём-нибудь…  Да? Ты тоже так подумала? Значит, я правильно догадалась. Бедный Тотошка считал себя моим главным защитником, а тут вдруг Дровосек со Страшилой появились, которые с Людоедом справиться сумели. А потом ещё и огромный Лев, который оказался вовсе не трусливым, а очень даже смелым. Его даже саблезубые тигры испугались…  Нет, мамочка, тигров мы почти даже и не видели, мы успели на другую сторону оврага побыстрее перейти.

В общем, сначала Тотошка меня один защищал, а потом вдруг совсем ненужным сделался. Да ещё и самым маленьким оказался. Он же как игрушка, которую хочется ласкать и тискать. А ему хотелось быть большим и сильным. У кого угодно характер портиться начнёт.

Почти до самого Изумрудного города он вёл себя хорошо. Только разговаривать ни с кем не хотел, молчал всю дорогу. А потом мы с королевой полевых мышей встретились. Ну, когда она нам помогла заснувшего Льва спасти. Вот тут в Тотошке опять что-то злобное пробудилось. Я даже не ожидала от него ничего такого. А он как бросится на королеву, как саблезубый тигр, честное слово. Даже не понятно, каким чудом бедная Рамина успела увернуться. Она хоть и волшебная королева, но всё равно очень крохотная. Чуть-чуть он её не загрыз. Ой, как мне стыдно за него было! Королева же нам помогла Льва спасти, а её за это чуть не съели. Я даже свисточек не хотела у неё брать, там мне неудобно было за Тотошкину грубость. Надо было ему уже тогда намордник надеть. Только не было у меня с собой намордника. Представляешь, я его ругаю, а он сидит у меня на руках и хвостиком виляет. Как будто и не было ничего такого! Мама, ну что ты говоришь! Ну и что, что она мышка! Она же королева! И очень добрая. Она нам так помогла. Ты пойми, мыши ведь тоже разные бывают. И не смейся, я точно это знаю, да.

Про Бастинду не хочется второй раз рассказывать. Ты опять пугаться будешь. Нет, Тотошка там себя хорошо вёл. Он же был моим единственным защитником, как раз то, о чём он мечтал. Лев в клетке сидел, Страшилу и Дровосека…  Ну, ты помнишь. Толку от такого защитника было мало, конечно, но я ему всё равно была страшно благодарна, и заставляла его прятаться в клетке от Бастинды. Он так гордился собой, даже на Льва сверху вниз посматривал. Честно-честно!

В Изумрудном городе даже чуть-чуть смешно получилось. Гудвин, хоть и просил меня молчать, но тебе, я думаю, можно всё рассказывать, ты же никому не проболтаешься. Тотошка там такое учудил, такого жару задал, ого! На него опять что-то нашло, и он стал за Гудвиным гоняться по всему дворцу. Даже штаны ему порвал немножко в двух местах. Бедный дядя Джеймс так перепугался, что сразу признался во всех своих обманах, лишь бы мы больше на него злобного пса не натравливали. Ты не смейся, мамочка, ты просто его тогда не видела. Знаешь, как он рычал, я и сама перепугалась, думала, что он Гудвина совсем закусает, и тогда Правитель наши желания выполнять не захочет. Это сейчас смешно вспоминать, а тогда просто ужас какой-то творился. Тотошка рычит, Гудвин убегает, слуги все попрятались, пух во все стороны, перья какие-то, голова эта глазастая откуда-то выкатилась…  Я Тотошку не пойму каким чудом ухватила, так он и меня сначала укусить хотел, до того разъярился. А Лев и говорит: «Вот таким смелым я хочу стать». А дядя Джеймс, когда отдышался немного, сказал: «Это уже не смелость, это злоба. Она вашего пса до добра не доведёт».

И мне кажется, что верёвку у воздушного шара не ураган порвал, а сам Гудвин незаметно перерезал. Он такой довольный был, когда от нас в небо улетал. Радовался, наверное, что ему в одной корзине с Тотошкой не придётся сидеть. Может быть, он и правильно сделал. Потому что Тотошка точно бы его всего искусал. Он очень на него сердился за все эти обманы с головами и русалками.

И, главное, когда с ним просто так разговариваешь, он совсем нормальный, ничего такого особенного, пёсик как пёсик, умненький, воспитанный…  А потом вдруг словно с цепи сорвётся! Нет, мамочка, не переживай, это не бешенство, точно-точно. В Волшебной стране, оказывается, болезней заразных вообще не бывает, и бешенства у животных тоже не бывает. Дядя Джеймс с доктором одним хорошим разговаривал, который как раз там зверей лечит, и доктор Тотошку осматривал, очень-очень подробно и долго. И слушал его, и язык смотрел, и расспрашивал обо всём. Доктор сказал, что это у Тотошки так характер изменился. Не в лучшую сторону. Потому что он там разговаривать научился и думать, а сам остался маленьким и слабым. И поэтому он всех больших и сильных стал очень не любить. Из зависти. Называется это по научному «комплекс неполноценности». Или как-то так. Но это неправильное название. Тотошка полноценный, ведь правда, только маленький совсем.

Но вредным он стал, просто ужас! И объяснять ничего не хочет. Я ему: «Ты зачем Дровосека укусил?» А он: «А чего он тут стоит весь такой ржавый?» Я ему: «А Рамина что плохого тебе сделала?» А он: «А нечего ей! Подумаешь — королева!» Я ему: «Зачем Гудвина испугал?» А он: «Сам всех обманывает, а ещё и штаны полосатые надел». И ведь понимает, что плохое сделал, а всё равно не признаётся! Штаны? Ну да, полосатенькие такие, симпатичные. И ничего смешного, там многие так ходят. Нет, папе бы такие точно не понравились.

В Розовом дворце тоже неудобно получилось. Я уже догадывалась, что он может чего-нибудь учудить, поэтому заранее взяла его на руки. Но мы же там долго были, сначала в приёмной ждали, потом обедали, потом со Стеллой разговаривали. Неудобно же за столом сидеть с собакой на руках, да и неприлично, сама понимаешь. Волшебница Стелла, она же там почти как королева. Важная такая, красивая, вокруг всё торжественно…  Я и попросила служанок за Тотошкой присмотреть, чтобы он нам случайно не помешал…  А он всё равно помешал. Ещё как помешал! Он-то думал, что тоже с нами на приём к волшебнице попадёт, а когда служанки проболтались, что мы уже с повелительницей разговариваем, он там всех на розовые клочки чуть не порвал. Что было! Я даже Стеллу не успела до конца дослушать. Поскорее подхватила его, крикнула нужные слова, и мы сразу улетели. А туфельки по дороге где-то потерялись. Я в суматохе, кажется, что-то не так сказала. И прилетела домой босиком. Но я не огорчаюсь, потому что туфельки всё-таки не очень удобные. Серебро ведь тяжёлое, ходить в них трудно, ноги устают. Хотя, красивые, конечно. Ну, и ладно, пусть кому-нибудь другому достанутся. Главное, что я домой вернулась. Только вот как представлю, что обо мне Стелла теперь думает, так даже неудобно делается. Она мне вон как помогла, а мы вместо благодарности весь дворец переполошили. Даже, кажется, Тотошка там покусал кого-то. Это сейчас смешно вспоминать, а тогда мне не до смеха было, я даже поплакала немного, пока мы над Кругосветными горами летели…

Отвязать его? Думаешь, здесь он ни на кого бросаться не будет? Ну да, он разговаривать опять разучился, но мне, кажется, что характер у него ещё не исправился. Нет, на людей-то он бросаться точно не будет, но у нас здесь ведь не только люди живут. Мыши? Да мышей-то пусть бы ловил, они же здесь не волшебные. Понимаешь…  Не хотела тебя ещё расстраивать, но по дороге в Розовую страну Льву пришлось с огромным Пауком сражаться. Нет, на нас он не набрасывался, просто звери попросили, чтобы Лев помог им от него избавиться. И Лев этого ужасного Паука легко победил. Голову ему оторвал и всё. И стал царём зверей. А мы в сторонке ждали, и нам это страшилище всё равно ничего бы не успело сделать. Тотошка потом вырвался и к мёртвому Пауку убежал. А когда вернулся, заявил, что он дома тоже всех победит, особенно этого задаваку Гектора, и его тогда тоже назовут царём зверей. Представляешь! Вот я его и держу на привязи. Не хватало ещё, чтобы он тут с чужими собаками дрался. Его же загрызут, он такой маленький…

Что ты говоришь? Соседка пришла? О, здравствуйте, мисс О'Брайен! Спасибо, спасибо, нет, ничего страшного, просто домик ураганом слишком далеко забросило. Долго добираться пришлось. А что у вас случилось? Мне кажется, вы плакали. С Гектором беда? Горло разорвали? Какой ужас! Наверное, собака какая-нибудь бродячая или койот. Ой, мисс О'Брайен, мне так жаль! Бедный Гектор! Надо вам теперь будет другого пёсика завести, в наших краях без собаки нельзя. До свидания! Не расстраивайтесь.

Место под радугой

Ясным июньским утром в небольшую придорожную закусочную, расположенную примерно на половине пути из Денвера в Канзас-Сити, бодрым шагом вошёл загорелый блондин лет сорока, с внешностью настолько стандартной и невыразительной, что встретив его случайно в толпе, вы уже через минуту не смогли бы вспомнить черты его лица. Окинув внимательным взглядом помещение, блондин сделал заказ и подошёл к одному из уже занятых столиков.

— Добрый день, — произнёс он негромко. — Меня зовут Майкл Соммерс. Вы не будете возражать, если я сяду напротив?

Грузный мужчина с добродушным круглым лицом, копной тёмных жёстких волос и густыми бровями вразлёт аккуратно промокнул салфеткой испачканные кетчупом губы и вздохнул:

— Присаживайтесь.

— Благодарю. Мистер, э-э-э…

— Послушайте, мистер Соммерс, — ещё раз вздохнул мужчина. — Вот только не надо делать вид, что вы оказались здесь случайно и не знаете, как меня зовут. Я видел вас в мотеле в Денвере, где вы очень старательно притворялись, что увлечены рекламным буклетом. Я видел ваш «Бьюик» на заправке в Берлингтоне…  Вы следите за нами. Зачем?

Соммерс откинулся на спинку, кивком поблагодарил принёсшего чизбургер и кофе молодого официанта.

— Хм, а вы довольно…  прямой человек, мистер ТЕЙЛОР ЭМ КИНГ, — сказал он, выделив голосом имя собеседника. — Но так даже лучше. Да, я слежу за вами. Хотите узнать, почему?

— Не очень, — качнул тяжёлой головой Кинг. — Мы с женой вполне законопослушные граждане, совершенно не интересные полиции.

— Могу вас успокоить: я не имею к полицейскому департаменту никакого отношения.

Кинг недоверчиво шевельнул бровями. Они у него и впрямь были выдающиеся. «Больше чем у Брежнева» — вспомнил Соммерс слова шефа.

— Я из НГА, если вам это о чём-нибудь говорит. Национальное агентство геопространственной разведки. Одно из подразделений Министерства Обороны.

— И чем же моя скромная персона заинтересовала военных? Хотите предложить мне поступить к вам на службу? Увы, я слишком стар для того, чтобы заниматься разведкой.

Соммерс улыбнулся, отхлебнул кофе.

— Забавное заявление, мистер Кинг. Особенно в свете моих знаний о вас. Однако со службой вы почти попали. Знаете, как звучит девиз агентства? «Know the Earth, Show the Way» («Знать Землю, показывать путь»).

— Любопытно. Но совершенно ничего не объясняет.

— Мистер Кинг, — Соммерс подался вперёд, пристально глядя на собеседника. — Я знаю кто вы. Я действительно знаю, кто вы и как вас на самом деле зовут.

— Вы будете удивлены, но я тоже это знаю, — Кинг позволил себе лёгкую усмешку. — И всё же при чём здесь ваше агентство?

— При том, что я знаю так же и ОТКУДА вы. Понимаете?

— Нет, не понимаю.

— Ну тогда мне придётся начать с самого сначала…  Простите, а ваша жена разве не проголодалась?

— Ей слегка нездоровится. Она отдыхает в машине.

— Ладно. Так вот, мистер Кинг с говорящей фамилией…  В сентябре позапрошлого года, на осеннем фестивале в Эвансвилле один из наших агентов подслушал в толпе разговор семилетнего мальчика с родителями…  Вы же не будете отрицать, что посещали этот фестиваль? Могу даже назвать точную дату и время.

Кинг вновь едва заметно мотнул головой. Смоляные волосы его, без малейшего признака седины, торчали во все стороны, словно парик у клоуна, но их кажущаяся неопрятность удивительным образом гармонировала с нестандартным обликом этого непробиваемо-уверенного в себе человека.

— Мальчик говорил по-русски. В этом, разумеется, не было ничего удивительного — русских в Штатах много…  Но, к счастью, агент в силу своей специализации знал русский язык достаточно для того, чтобы понять о чём идёт речь. Не сказать чтобы этот разговор его очень заинтересовал, но он его запомнил. Мальчик говорил о вас.

Соммерс многозначительно замолчал.

Кинг негромко рассмеялся:

— Это вы так тонко намекаете, что я русский шпион? Причём настолько секретный, что меня походя разоблачил маленький мальчик? Мне уже писать признание?

— Ну что вы, не шпион, нет. А вот насчёт разоблачения…  Я вам сейчас процитирую дословно, что именно сказал тот ребёнок.

Соммерс достал из кармана записную книжку, открыл и прочитал по-русски с ужасным акцентом: «Mama, mama, smotri, eto zhe korol Mentaho. Eto tochno on. Ya zhe tebe govoril chto Izumrudnii gorod suschest…  — бр-р-р, ну и язык! — … vuet. Davai sprosim u nego kak tuda proehat». Вам перевести?

— Если вас не затруднит. Я не говорю по-русски, — усмехнулся Кинг. — И что бы вы ни думали, я не агент Москвы. Увы.

— Я знаю, — кивнул Соммерс. — А сказал мальчик вот что. «Мама, смотри, это же король Ментахо. Это точно он. Я же тебе говорил, что Изумрудный город существует. Давай спросим у него как туда проехать».

Некоторое время они выжидающе смотрели друг на друга. Затем Кинг без особого интереса спросил:

— И что ответила русская мама?

— Ну что она могла ответить. Разумеется, она отмахнулась и сказала, что Изумрудный город существует только в сказках и что его придумал писатель Volkoff, — Соммерс скривился. — Эти русские. Они самым бессовестным образом крадут всё, до чего могут дотянуться их загребущие руки. Всему миру известно, что сказку про Изумрудный город написал наш Фрэнк Баум. Впрочем, мы отвлеклись…  Итак, вы король Ментахо из Волшебной страны. Русский художник изобразил вас на удивление точно, так, словно вы ему позировали.

Кинг опять засмеялся. Смех у него был на редкость заразительный. Соммерс, однако, от улыбки удержался.

— Вы до сих пор верите в детские сказки? — спросил наконец Кинг. Он посмотрел в окно. Его жена вышла из автомобиля. Видимо, она уже отдохнула и теперь с удовольствием подставляла лицо нежаркому утреннему солнцу.

— Я верю собственным глазам, — отрезал Соммерс. — С вашего позволения, я продолжу. Разумеется, наш агент не обратил особого внимания на слова ребёнка. Но поскольку он следил за русскими — неважно, по какой причине, — он сделал несколько снимков и сдал отчёт с записью разговора куратору, которого этот разговор тоже не заинтересовал. А потом этот отчёт попался на глаза уже мне. И вот я перед вами. Не люблю хвастаться, но я умею замечать и сопоставлять незначительные на первый взгляд факты. И при этом я очень хорошо умею думать, — и он постучал себя пальцем по загорелому лбу.

— Не обижайтесь, Соммерс, но пока я убедился лишь в том, что вы неплохо умеете фантазировать. Впрочем, в таком умении нет ничего плохого. Не пробовали сами сочинять сказки?

— Я знал, что вас так просто не возьмёшь, — Соммерс откинулся на спинку сиденья. — Но у меня есть доказательства более серьёзные, чем слова русского мальчишки, благослови его господь за бойкий язык и хорошую память. Сейчас я вам кое-что покажу.

Он достал из кармана кожаное портмоне и неторопливо расстегнул его.

— Что там у вас? — без особого интереса полюбопытствовал Кинг.

— О, здесь у меня скромный итог очень большой работы, которую мне по вашей милости пришлось проделать. Вы в последние три года много путешествовали, не так ли. А в наше время человек путешествующий обязательно где-нибудь да отметится. Квитанции, чеки, штрафы, уличные фотографы, регистрация в отелях, да мало ли…  Вот взгляните, например, на это фото. Узнаёте?

— Кольцо с изумрудом, — кивнул, присмотревшись, Кинг. — Точно такое же прошлой весной украли из нашего номера в отеле «Амбассадор» в Канзас-Сити. Мы собирались пожаловаться администрации, но…

— Но не захотели привлекать к себе внимание полиции штата, — закончил за него Соммерс. — Потому что справедливо опасались разоблачения. Ведь документы у вас…  весьма сомнительного происхождения.

— Это всего лишь ваши домыслы. Но неужели вам удалось найти кольцо? Эльвина будет рада.

— Эльвина, — повторил Соммерс, многозначительно выставив перед собой указательный палец. — Заметьте, жену некоего сказочного короля тоже зовут Эльвиной. Такое вот ещё одно совершенно случайное совпадение…  Но — продолжим. Увы, кольцо нашёл не я. Воровка-уборщица попалась на очередной краже, и при обыске у неё обнаружили так же и вашу пропажу. Но самое интересное заключается в другом. Оказалось, что изумруд в этом колечке — уникальный. Эксперты, как ни бились, не сумели определить его происхождение. Но мы-то с вами знаем, где добывают подобные изумруды, не так ли, мистер…  ладно, пока ещё Кинг? В вашей стране таких изумрудов, я полагаю, много. И не все они сделаны из стекляшек.

— Так вы охотитесь за изумрудами? — в голосе Кинга прозвучало отчётливое разочарование. — Желаете разбогатеть? Исполнить, так сказать, американскую мечту?

— Да Озма с ними, с этими изумрудами! — Соммерс протянул очередную фотографию. — Взгляните.

На снимке была запечатлена миссис Кинг. Она сидела на скамейке в каком-то парке, кормила с рук большую ворону и, судя по всему, что-то ей серьёзно говорила, при этом создавалось впечатление, что ворона в свою очередь очень внимательно её слушает.

— У нас запрещено разговаривать с воронами? — хитро прищурился Кинг.

— Это фото сделано прошлым летом в Уилл Роджерс Парк, в Оклахома-Сити. Как мне удалось узнать, ворону рядом с вами видели в разное время в Санта-Фе, в Гранд-Айленде и в Херингтоне. Казалось бы, что такого?

— Действительно, что такого в том, что некая пожилая пара любит путешествовать и кормить птиц?

— Я бы уточнил очень любит весьма странно путешествовать и кормить весьма странных птиц, которые после этого сразу куда-то улетают. Вот вам ещё одно фото. Омаха, штат Небраска. Район Старого рынка. Декабрь прошлого года.

На этот раз Кинг разглядывал снимок дольше. Соммерс в свою очередь не отрывал глаз от лица собеседника.

— Узнаёте? Характерная физиономия, не так ли? Вне всякого сомнения некто мистер Урфин Джюс. Ещё один персонаж, якобы выдуманный русским писателем. У вас с ним похожие брови, — Соммерс склонился к Кингу и прошептал с жутким акцентом: — Davaite sprosim u tovarischa Dzhusa, kak proehat v Volshebnuiyu stranu…  Ради всего святого, но почему русские? Почему они? Где Россия и где Канзас? Вот это меня удивляет, честно говоря, сильнее всего. Поневоле поверишь этим умникам из ФБР, которые во всём подозревают руку Кремля!

— И опять-таки я не вижу в этих фотографиях ничего криминального, — сказал Кинг. — Мы с женой встречались со многими людьми. Собственно, это тоже одна из целей наших поездок. Общение с интересными собеседниками является прекрасным лекарством от одиночества.

— Продолжаете упрямиться? — Соммерс разложил на столе туристическую карту. — Взгляните тогда вот сюда. Здесь отмечены города, в которых вы побывали. Вероятно, не все, но уж точно самые значимые из них. Эвансвилль, Оклахома-Сити, Гранд-Айленд, Уичито, Санта-Фе, Омаха, Спрингфилд…  Денвер, наконец, где я вас догнал и увидел воочию. Ничего странного не замечаете?

— Я же сказал, мы с женой любим путешествовать.

Соммерс снял колпачок с тонкого красного фломастера.

— Все эти города находятся вокруг Канзаса. И если их соединить, учитывая даты вашего в них пребывания…  Что у нас получается? Видите?

В результате его энергичных действий на карте появилась внушительная звезда, все лучи которой исходили примерно из одного места. Донельзя довольный собой Соммерс откинулся на спинку, торжествующе глядя при этом на Кинга.

— Подобными маршрутами, — он ткнул пальцем в карту, — обычные люди не путешествуют. Туда-сюда, туда-сюда…  Съездили — вернулись. Съездили — вернулись. И так три года. Словно вылазки из одного центра, точнее из довольно пустынной местности в штате Канзас. А в Канзасе, смею напомнить, жила некогда маленькая девочка Дороти, которую русские зачем-то переименовали в Элли Смит. Они, видимо, думают, что все американцы носят фамилию Смит, ха-ха!

— Насколько я помню сказку, Волшебная страна Оз находится вовсе не в Канзасе, — заметил Кинг.

— Я скажу сейчас то, что вам прекрасно известно и без меня. Волшебная страна с Изумрудным городом находится в Канзасе. Именно в Канзасе. И это точные сведения. Не забывайте, где я работаю. Геопространственная разведка, если вам это о чём-нибудь говорит.

— Вы хотите сказать, что ваше агентство узнало, где находится Волшебная страна? Или, если верить Бауму, Страна Оз?

— Именно это я и хочу сказать, мистер Ментахо.

Кинг поморщился и протестующе поднял руку, но Соммерс упрямо повторил:

— Мистер Ментахо. Один из семи бывших подземных королей.

— Это кто ещё такие? — удивлённо вздёрнул брови Кинг.

— Вы плохой актёр, мистер Ментахо, — Соммерс покачал пальцем. — И вы совершенно не умеете притворяться. Даже странно, что вас до сих пор никто не разоблачил…  кроме меня. Я прочёл книги этого русского Volkoff. Надо признать, занятное чтение. И в отличии от книг Баума, более, я бы сказал, реалистичное. Ни боевых деревьев, ни фарфоровой страны…  А деревянные солдаты — это вообще гениально…  Нам давно стало известно, что именно в Канзасе существует так называемая аномальная зона, попасть в которую постороннему невозможно. Определить её существование, к сожалению, удалось только по косвенным признакам. Она не отображается на фотографиях, её не разглядеть со спутников, её не видно глазами, в неё нельзя просто взять и войти, но она есть. Не будем сейчас вдаваться в детали, это ни к чему. Факты — упрямая вещь, а они утверждают, что закрытая аномальная зона, а точнее, проход в некий параллельный мир — действительно существует. И я уверен, что вы знаете, как туда попасть. Туда, в вашу чудесную, скрытую от всего мира Волшебную страну. И вот эта схема ваших поездок — тому бесспорное подтверждение.

— Надеюсь, у вас нет намерения арестовать нас прямо здесь? — поинтересовался Кинг. Его спокойствию можно было позавидовать.

— Ну что вы, какой арест! Напротив. Я хочу…  — Соммерс нервным движением снял бейсболку, затем вновь надел. — Нет, не так. Я знаю, что вы сейчас возвращатесь, так сказать, в родные пенаты после очередной шпионской вылазки. Поэтому я прошу…  Я очень убедительно прошу: возьмите меня с собой, Ваше Бывшее Величество. В моём распоряжении достаточно средств, чтобы оплатить входной билет. Даже если он будет стоить весьма недёшево.

— Знаете, мистер Соммерс, по-моему, наш разговор всё больше напоминает беседу двух умалишённых в палате сумасшедшего дома. Уверяю вас, я не король — как его? — Ментахо. И я не верю ни в какие аномальные или параллельные страны. И я никуда, уж простите, что разочаровываю, не могу вас взять.

— Не убедил? — криво усмехнулся Соммерс.

Кинг аккуратно отодвинул от себя карту и фотографии:

— Не убедили. Честно говоря, всё это — детский лепет. Несерьёзно.

— А ведь у меня много ещё чего есть. Например, снимки отпечатков колёс вашего автомобиля, которые обрываются так, словно в одном месте он исчез неизвестно куда, а в другом — появился неизвестно откуда. И всё это — как раз в районе уже упомянутой мною аномалии. Где-то между Стаффордом и Эллинвудом. Не слишком далеко отсюда. Но самое главное, мистер Ментахо…  — Соммерс понизил голос. — Если мы с вами сейчас не договоримся…  Стоит мне только позвонить…  Понимаете? И уж тогда-то вы не отвертитесь. С государством шутки плохи, оно принимает только один ответ: «Да». И это будет более чем серьёзно. Вам и вашей жене не понравится. Что вы станете делать, если, скажем, все подъезды к аномальной зоне вдруг перекроют воинские патрули?

— Перешли к угрозам?

— Вы не оставляете мне выбора.

— Зачем вы хотите попасть туда? Зачем это вашему агенству? Вам нужна ещё одна колония?

Соммерс подвинулся поближе:

— Только между нами: сейчас я работаю не на агентство, а на очень, вы понимаете, на очень влиятельных людей. При этом более чем состоятельных. Я должен увидеть вашу страну своими глазами. Я должен убедиться, что она — реальна. Мне нужно точно знать, что в неё можно попасть не только с помощью подхваченного ураганом фургончика.

— Ну вот узнаете вы, а что дальше?

— А дальше вам…  точнее, вашему правителю — только не говорите, что это в самом деле соломенное чучело, ха-ха! — предложат за достойную плату принять у себя несколько десятков семей. Понимаете?

— Не совсем.

— Хм-м…  Как бы вам это объяснить…  Вот скажите, только откровенно, жизнь в вашей стране сильно отличается от жизни в нашем мире?

— Сказка не может не отличаться от скучной и обыденной реальности, — сказал Кинг.

— Как вы, однако, осторожны в определениях. Ну и где, по-вашему, жить безопаснее?

— Ответ очевиден. Хотя, если вы читали Баума и Волкова, вы должны знать, что и в Волшебной стране случаются войны и природные катастрофы.

— С которыми вы весьма успешно справляетесь, разве нет?

— Не буду отрицать.

— Ну вот честно, хотели бы вы остаться в нашем мире навсегда?

— Нет. Определённо нет.

— Почему?

— Потому что для бывшего короля Ментахо ваш мир чужой. Потому что его родина там, а не здесь. Потому что, в конце концов, от добра добра не ищут.

— Неужели у нас так плохо? Вам совсем не понравилась наша страна?

— Отчего же, в этой стране очень много хорошего. В ней есть на что посмотреть и чему поучиться.

— Как-то вы это очень осторожно сказали, мистер Ментахо. Словно боитесь обидеть меня нелицеприятной правдой. Не стесняйтесь, я человек не обидчивый, и о язвах современного общества знаю побольше вашего. Вот что в нашей жизни вам больше всего не нравится?

— Что не нравится? — Кинг посмотрел прямо в глаза собеседнику. — Ну, во-первых, вас слишком много. Много людей, много машин, много ненужных вещей, без которых вполне можно обойтись. Это очень утомительно для того, кто привык ценить комфортное уединение. Во-вторых, — от брезгливо отодвинул от себя тарелку с недоеденной пиццей, — мне не нравится вот эта ужасная еда быстрого приготовления, которую почему-то всё равно вновь и вновь хочется есть.

— В неё просто добавляют глюканат натрия.

— Зачем?

— Чтобы увеличить продажи и заработать на этом больше денег.

— Вот это тоже не нравится. Везде деньги, деньги, деньги. У вас всё можно купить и продать. Это ужасно, честно говоря!

— Ну вот тут я бы с вами поспорил. На мой взгляд, это очень хорошо, когда ты можешь купить всё, что тебе хочется.

— При условии наличия в карманах этих денег. А они есть далеко не у всех.

— Увы, тут вы совершенно правы. И это всё?

— Отчего же. Самое главное — это то, что вам всем здесь не хватает…  — Кинг задумчиво пожевал мясистыми губами. — М-м-м…  Как бы это точнее сформулировать?

— Сказочного волшебства?

— Не хватает уверенности в благополучности собственной судьбы, мистер Соммерс. Такое впечатление, что люди здесь постоянно ждут чего-то очень плохого и страшного, более того, они почти уверены в том, что это страшное с ними непременно случится. И знаете…  — Кинг бросил короткий взгляд сквозь окно на прогуливающуюся жену. — Чем дольше я нахожусь среди вас, тем больше я проникаюсь этим вашим…  тягостным ожиданием неминуемого апокалипсиса.

— У вас там не так?

— Там совершенно не так. Но, мистер Соммерс, поверьте, у меня нет никакого желания ругать и обвинять в чём-либо вашу страну. У вас в самом деле много хорошего и даже прекрасного. Великолепная природа, удивительные города, чудесные люди…

— Люди, которые обкрадывали вас в отелях и чуть не избили в Денвере?

— Вы и об этом знаете?

— Работа такая, — обозначил скупую улыбку Соммерс.

— Негодяи и воры встречаются везде. Где-то их много, где-то мало.

— В Волшебной стране их мало?

— Я бы сказал — исчезающе мало. По пальцам можно пересчитать. К тому же мы умеем их эффективно перевоспитывать.

Соммерс оглянулся на висящий на стене телевизор, в котором как раз шёл репортаж о жертвах очередного уличного стрелка.

— Этих вот психов с оружием там тоже мало?

— Там их нет совсем. И мне очень хочется, чтобы так и оставалось впредь.

— Вот именно, мистер Ментахо. Вот именно. И после этого вы спрашиваете, почему некоторые люди хотят переселиться к вам. Ваша страна воистину уникальна. Это же абсолютно безопасное место, в котором по определению нет преступников, мафии, наркоманов, сумасшедших террористов, вечно голодных мигрантов, нет вонючих бомжей и настырных попрошаек. Там нет адвокатов и продажных судей, нет непомерных налогов и коррумпированных политиков. Там не бывает биржевых крахов и мировых кризисов. А ещё туда в случае внезапной войны гарантированно не попадут ракеты с ядерными зарядами. Это дорогого стоит. Вы, похоже, и сами не понимаете, что живёте почти в раю. А я представляю людей, которые за доступ в этот рай готовы заплатить очень большие деньги. И не только деньги. Смею надеяться, что и для меня там отыщется тихий уголок. Поверьте, мне многого не надо. Мне хватит скромного домика и обычной уверенности в завтрашнем дне. Ну так что, мистер Тейлор Ментахо Кинг? Что вы на это скажете?

Минут пять прошло в напряжённом молчании. Кинг о чём-то думал, нервно барабаня пальцами по столу. Соммерс терпеливо ждал, старательно скрывая волнение.

— Ну хорошо, — сказал наконец Кинг. — Я согласен, но с одним условием. Мы возьмём только вас и никого больше. А решение насчёт всего остального будет принимать Стра…  наш Трижды премудрый правитель.

— Договорились! — просиял Соммерс, убирая бумаги в портмоне. — Я знал, что вы разумный человек. Как мы поедем?

— Будет лучше, если я поеду в вашей машине, а моя жена последует за нами, — сказал Кинг.

На улице, встретив вопросительный взгляд жены, он показал ей глазами на спутника. Эльвина понятливо кивнула.

— Я достаточно поздно догадался о ваших целях, — вздохнул Соммерс, глядя на внушительный крытый прицеп, возвышающийся над «Доджем» Кингов. — Ведь это же очевидно, что вам там многое требуется. Телевизоры, чипсы, кока-кола…  Кто-то для вас всё это аккуратно закупал, не так ли?

— Ну что вы, мистер Соммерс, какая кола! Мы покупаем книги, учебники, семена. Нам нужны лекарства, нужны инструменты, познавательные фильмы, обучающие программы…  А ваши чипсы, между нами, откровенная отрава. У меня на них аллергия.

Соммерс помялся, затем несколько смущённо спросил:

— Скажите, мистер Ментахо. У вас там в самом деле живут волшебницы, говорящие животные и железные дровосеки?

Ментахо с лёгкой усмешкой покосился на агента:

— Там живут обычные люди. И нет никакого волшебства.

— Значит, Баум всё выдумал? — в голосе Соммерса прозвучало лёгкое разочарование. — Я так и знал. Но всё же жаль. Получается, что и Дороти к вам не попадала?

— Ну, почему же! Вы будете смеяться, но Дороти в самом деле забросило к нам ураганом. Позже она рассказала об этом Бауму, однако тот счёл её историю слишком скучной и добавил в неё всякого-разного, видимо, чтобы книги лучше продавались.

— А русские? Откуда у них столь точные сведения о вашей стране, что они даже знают, как на самом деле выглядят её жители?

— Это долгая история, мистер Соммерс. Вы всё узнаете на месте. Уверяю вас, вы не будете разочарованы…  Скажите, вы в каком состоянии желаете пересечь границу Страны Оз?

— А в каком состоянии её можно пересечь? — насторожился Соммерс.

— Существует два способа. Первый очень простой: заснуть здесь, а проснуться уже там. Выбор снотворного за вами. Второй вариант сложнее: можно всё увидеть своими глазами, но при этом испытать продолжительную серию довольно болезненных ощущений. Стык разных миров, аномальная зона, знаете ли…

— Разумеется, я хочу всё увидеть. И плевать мне на неприятные ощущения.

— Ну я так и думал, — Кинг достал из внутреннего кармана плоскую флягу. — У вас есть с собой что-нибудь болеутоляющее? Нет. Тогда выпейте вот это. Иначе можно просто потерять сознание от боли. У вас с сердцем проблем нет? Это хорошо. Я тоже выпью. Не хочу, знаете ли, превращаться в овощ на пороге собственного дома, — и он первым сделал внушительный глоток.

* * *

Спустя некоторое время мистер Кинг, вернее, бывший король Ментахо подошёл к «Доджу», открыл дверцу и застыл, задумавшись.

— Ну что? — спросила Эльвина, с тревогой глядя на мужа. — Получилось?

Тот пожал плечами:

— Спит как младенец. Я позвонил в полицию, они скоро приедут. Документы у него с собой, думаю, всё будет в порядке. Но о нас он забудет навсегда. Нам повезло, что мы научились сохранять свойства усыпительной воды на такой большой срок. В противном случае — я даже не знаю…  Брать этого Соммерса с собой, держать его в плену…  Плохой выбор.

— Ты тоже пил?

— Пришлось. Иначе бы он не поверил. Не волнуйся, я не усну, ты же знаешь, что у нас давно выработался иммунитет. Но за руль, наверное, всё-таки лучше сесть тебе. А то мало ли…

— Всё действительно настолько плохо?

Ментахо вздохнул, с силой потёр лицо:

— Ты представляешь, он почти всё о нас знает…  Вернее, знал. На редкость настырный тип. Вот, взгляни, — он протянул жене пачку бумаг. — Проследил почти все наши маршруты за последние три года. Даже фотографии раздобыл. Тут и мы, и Джюс, и Кагги-Карр. Не могу понять, как ему это удалось. Недооценили мы местных, расслабились. Думали, что если будем делать покупки в разных местах, нас не отследят. А они отследили.

— Что ему было нужно?

— Ему была нужна наша страна, Эльвина. Вся наша страна. Наступают тяжёлые времена, и в этом мире кое-кто решил, что Волшебная страна — идеальное место для того, чтобы в комфорте и безопасности пережить политические и природные катаклизмы. Казалось бы, почему не помочь? Но им ведь только дай палец, и они тут же отхватят всю руку. И поступят с нами, как с индейцами в своё время. И останется от нас и от нашей прекрасной страны только воспоминание. Они изгадили свой мир и не постесняются точно так же изгадить наш. Урфин был прав: мы должны уговорить Гудвина и Элли. Пусть берут семьи и поскорее переселяются к нам. Рано или поздно эти деятели их выследят. Они уже встали на след и они не успокоятся. Таких Соммерсов у них хватает. Поехали. Времени мало.

— Жаль, что мы не всё успели закупить.

— Ничего. Сделаем перерыв на несколько лет, а там, глядишь, о нас и забудут.

На выезде из городка Эльвина улыбнулась:

— Город «Эллис». Он как будто бы назван в честь нашей девочки. Ты знаешь, она в прошлый раз призналась мне, что ужасно скучает по своим друзьям. А её дети Волшебной страной просто грезят.

Ментахо одной рукой приобнял жену и поцеловал её в щёку.

— Всё будет хорошо, вот увидишь. Мы обязательно её уговорим.

Он вдавил клавишу плеера и прибавил звук.

— «Somewhere over the rainbow, — зазвучал в динамиках голос Джуди Гарленд, — Way up high…».

Неудачливый агент Майкл Соммерс спал сном невинного младенца на заднем сиденье своего «Бьюика», а серебристый «Додж Караван» с прицепом мчался по шоссе туда, где далеко-далеко, почти над самым горизонтом висела в небесной синеве едва заметная радуга.

Зеркала деревянной души

— Ну всё, больше здесь брать нечего, — Урфин без сожаления отбросил в сторону ржавый топор. — Осталось одно барахло. Радуйся, медведь, завтра с утра выступаем.

— Наконец-то, о, повелитель! — подобострастно воскликнул встрепенувшийся Топотун, — Надоела эта Когида. Изумрудный город ждёт нас…  тебя…  и твою непобедимую армию.

Урфин скривил губы в недоброй усмешке:

— Ну, честно говоря, не очень-то он меня и ждёт. Я бы даже сказал, совсем не ждёт. Но мы всё равно придём.

— А что ты сделаешь со своим домом? — спросил медведь. — Позволишь в нём кому-нибудь жить?

— Заколочу окна и двери, — равнодушно отмахнулся Урфин. — Не думаю, что я когда-нибудь сюда вернусь.

Он смотрел на опустевший двор, на перекопанный огород с проплешинами от костров, на мастерскую, на сложенные под навесом брёвна, которым уже не суждено превратиться в дуболомов (их и без того достаточно, на Изумрудный город точно хватит), смотрел и не чувствовал ни сожаления, ни хотя бы намёка на грусть. Действительно, надоела эта глухомань, даже странно, что хватило терпения прожить здесь столько лет. Всё чего-то ждал, на что-то надеялся…  Получается, не зря ждал, не напрасно надеялся. Судьба всё-таки улыбнулась ему во все свои тридцать два зуба.

Джюс привычно стиснул челюсти, которые вновь попытались напомнить ему о жевунском происхождении. Никогда сюда не вернусь, в который уже раз повторил он про себя, буду жить в городе, во дворце, как и положено настоящему правителю. А дом? Что дом? Кому он нужен? Впрочем…  Если подумать…  Если очень хорошо подумать…  А почему бы потом, после победы, не устроить здесь музей. Посадить какого-нибудь смотрителя, чтобы следил за порядком и сохранностью. Пусть жевуны ходят сюда и видят, как и где начиналось восхождение их Повелителя к вершинам власти. Пусть трепещут и поклоняются. Чтобы не забывали. Интересная мысль. И почему мне это раньше в голову не пришло? Но тогда получается, что дом нельзя бросать без присмотра. А то знаю я этих милых соседей с дурацкими колокольчиками на шляпах — не успеешь оглянуться, растащат всё по досочке. Мальчишки непременно заберутся, стёкла побьют, ещё и сожгут, чего доброго. И вообще, дом без хозяина очень быстро ветшает. Вспомнить хотя бы пещеру Гингемы. При жизни злой волшебницы там было вполне уютное жилище, пусть и слегка мрачноватое. А сейчас, честное слово, зайти страшно. Паутина, запустение, плесень на стенах и вездесущие мыши с пауками.

И как же быть? Откладывать выступление армии совершенно не хочется. И без того уже много времени потеряно. Джюс посмотрел на улёгшегося у его ног медведя, на нетерпеливо шныряющего по двору Эота Линга, и вновь открыл дверь в мастерскую. Человек с воображением из любой ситуации найдёт выход, а уж угрюмый столяр на свою голову никогда не жаловался.

Давным-давно, в молодые годы он мастерил игрушки, пытаясь заработать на жизнь. Ничего хорошего из той затеи не получилось, но поделки и заготовки остались — руки, ноги, лапы, головы…  Вот сейчас-то они и пригодятся. У хорошего мастера всё идёт в дело. Мелькнула у него мысль использовать какую-нибудь из уже готовых кукол, но уж больно все они были мелковаты и потому совершенно не годились в сторожа. Отыскав в углу подходящую берёзовую чурку, он положил её на верстак, привычно прикрутил первые попавшиеся ноги — одна получилась длиннее другой, но его это сейчас совершенно не волновало. Руки тоже получились разные, одна с растопыренными пальцами, другая с кулаком. Голова…  Он и тут не долго раздумывал. Выбрал простую болванку с едва намеченными ушами, глазами и носом. Рот вырезать не стал, без затей намалевал злобный оскал остатками почти высохшей краски.

Щедрая порция живительного порошка с шипением и лёгким дымом впиталась в деревянное тело, и уродец тут же ожил, судорожно задёргав конечностями. Из-за того, что ноги у него были разные, двигался он почти боком, угрожающе при этом раскачиваясь. Чрезмерно длинные руки по-обезьяньи волочились по полу. Покрутившись по мастерской, нелепое создание воткнулось головой в верстак и неловко завалилось на спину.

— Так, — вздохнул Урфин, подобрав бедолагу. — Сейчас придумаем тебе какие-нибудь глаза.

Ничего нового изобретать не пришлось, и по примеру дуболомов уродец обзавёлся двумя чёрными глазами-пуговицами, чересчур большими для его головы. Урфин долго разглядывал получившееся в итоге пучеглазое чудо-юдо, затем беспечно отмахнулся:

— Ладно, и так сойдёт. Нет времени возиться с тобой.

— Будешь жить в моём доме и охранять его, — приказал он. — И чтобы здесь был порядок. Никого не пускай, гони всех прочь. Ты понял меня?

Уродец промычал нарисованным ртом что-то вроде «Угум-м».

— А назову я тебя…  Впрочем, обойдёшься без имени. Сторожу имя ни к чему.

Уродец неуверенно изобразил не слишком глубокий поклон.

— Мда, — пробормотал Урфин, глядя на ковыляющее по двору крайне несуразное нечто. — Он определённо не лучшее из моих творений. Но это даже и хорошо, потому что такое страшилище одним своим видом любого вора испугает. Мне и самому-то на него смотреть неприятно. Что уж говорить о трусливых жевунах.

* * *

Утром следующего дня деревянная армия Урфина Джюса торжественно покидала Когиду. Сам предводитель восседал на Топотуне, во главе войска гордо вышагивал палисандровый генерал, дуболомы дружно топтали дубовыми подошвами жёлтые кирпичи дороги, которая должна была привести их создателя и повелителя к немеркнущей славе.

Испуганные жевуны смотрели вслед и не верили, что страшное войско исчезает из их мирной деревни навсегда. Они ещё не знали, что вскоре новый правитель Изумрудного города пришлёт в Когиду жадного наместника со взводом дуболомов.

Ворота мрачной усадьбы были плотно закрыты, сквозь щель в заборе на уходящую армию смотрел одним глазом сляпанный из чего попало деревянный уродец.

Когда несколько дней спустя самые любопытные мальчишки перелезли через забор, чтобы тайком от родителей пробраться в мастерскую бывшего подручного Гингемы, им пришлось крупно пожалеть о своей затее. У заброшенного дома неожиданно обнаружился вполне себе живой сторож. И какой! Встретишься с таким в сумерках — да даже если и в ясный день — тут же умрёшь от страха, честно жевунское! Короткое нелепое тело, одна нога больше другой, руки длинные, а на круглой голове огромные глаза, как у филина Гуамоко. Еле-еле убежали и навсегда зареклись даже близко подходить к этому дому.

* * *

Дни уходили за днями, без злых волшебниц и колдунов жизнь в Когиде тянулась неторопливо и безмятежно. И лишь непонятные звуки, доносящиеся порой из-за забора покинутого Урфином дома, заставляли проходящих мимо жителей вздрагивать и испуганно оглядываться. Но хромоногий сторож занимался вовсе не тем, что ему поручил хозяин. Охранять пустой дом — ну что тут можно охранять, от кого и зачем? Один раз отпугнул юных жевунов — на всю жизнь им впечатлений хватило, больше не сунутся. Порядок в комнатах наводить? К чему? Там и без того всё в порядке. А пыль вытирать он был не обучен, да и желания такого не испытывал. Нет, он нашёл себе более подходящее занятие. Самоусовершенствование — вот что захватило его целиком, придало смысл жизни, заставило двигаться, действовать, стремиться к чему-то не вполне осознанному, к чему-то большему, чем пустое кривобокое существование в ограниченном забором пространстве. Понятно, что такое сложное слово не то что выговорить не мог, он о его существовании даже не догадывался. В деревянной голове вертелись определения попроще: «ремонт», «переделка» или просто «починка».

Заронил уродцу в голову мечту о ремонте, как ни странно, сам Урфин, когда на глазах у хромоногого сторожа мимоходом вправил одному из дуболомов отчего-то заклинившую руку. Два удара топором — и всё в порядке. Так просто и так впечатляюще. И ничего сложного. А можно ведь не вправить руку, а просто заменить. Кривую и неудобную — на ровную и более подходящую. Презрительные слова хозяина «и так сойдёт» жгли деревянную душу нестерпимым огнём. Неужели трудно было опытному столяру поработать над своим детищем чуть тщательнее? Ведь вон как генерал отшлифован — любо дорого смотреть, да тех же дуболомов возьми — ладные, гладкие, красиво покрашенные, с нормальными ногами и соразмерными руками…  Уродец разглядывал свои разновеликие клешни, вертел их перед глазами, скрипел в бессильном отчаянии непритёртыми суставами. Урод, как есть урод! Как такому жить? Зачем? Треснувшее зеркало отражало нелепую голову с криво приделанными пуговицами и небрежно намалёванным ртом. Видеть себя таким было невыносимо.

Он рылся в старых сундуках, вытаскивал из пыльных углов рассохшиеся заготовки, отбракованные некогда Урфиным. Невольно подражая хозяину, разложил на верстаке всё найденное, получилась изрядная куча, хватило же угрюмому столяру в своё время упорства и терпения всё это вырезать, выпиливать и вытёсывать…  А для сторожа даже нормальные ноги подобрать поленился…  Долго разглядывал, вертел так и сяк, сравнивал, выбирал…  Отложил в итоге две почти одинаковые руки. Правда, они обе были левые. Но если одну из них перевернуть — она получится почти как правая. А для того, чтобы сгибалась в нужную сторону, достаточно вот здесь подтесать топором сустав. Топором не получилось, но он отыскал старую стамеску без рукоятки и кое-как убрал лишнее. Затем вытащил из-под верстака самую большую свою ценность — железную кружку с живительным порошком. Урфин то ли забыл в суете про эту кружку, то ли просто поленился забрать остатки. Порошка было немного — меньше половины кружки, но на задуманное дело должно было хватить с лихвой. Так, например, на выбранные руки оказалось достаточно высыпать чуть ли не несколько крупинок, после чего они сразу ожили и принялись сжимать и разжимать пальцы, поскрипывая неразработанными деревянными суставами.

Прикручивать новые конечности самому себе было неудобно, потому что действовать приходилось одной рукой. Но он справился. С ногами было проще. Ног было много, можно сказать, на любой вкус. Свои позорные и спотыкающиеся открутил и отшвырнул брезгливо. На их место аккуратно приладил две одинаковые, а то, что они слегка коротковаты, это не беда. Зато ладные, бегучие, несколько кругов по двору доказали, что выбор сделан правильно и порошок потрачен не зря. Какое всё же наслаждение ходить и бегать прямо, не кособочась, не хромая, не боясь при каждом шаге споткнуться о какую-нибудь невзрачную кочку.

На очереди была голова. Своя, круглая и лысая, почему-то не нравилась. Да потому и не нравилась, что круглая и лысая. К тому же, если уж менять — то менять всё. Свободных голов обнаружилось несколько. Голова лисы, голова медвежонка (забраковал сразу, вспомнив как зло отшвырнул его, случайно попавшего на пути, надменный Топотун), голова какой-то клювастой птицы и даже незаконченная клоунская со злыми глазами и крючковатым носом. Видимо, хозяин, планировал сделать несколько таких кукол, но до конца довёл только Эота Линга. Ну что ж, пусть будет клоунская, не самый плохой выбор, не со звериной же всю жизнь мыкаться.

И вот на этом этапе всё едва не случилось непоправимое. Когда наш новоявленный мастер взялся новыми руками за свой отполированный глазастый шар и решительно сдёрнул его с шеи, он, глядя со стороны на своё тело, что если ему всё же удастся каким-то образом приладить к своему телу новую голову, то получится в итоге совершенно другое существо. И это будет уже не он! Потому что голова, как оказалось, это и есть он сам. И будь он сделан не из дерева, то покрылся бы, наверное, холодным потом от ужаса, сообразив, что по глупости едва не обрёк себя на бесконечную неподвижность в виде отдельно лежащей бестолковой головы и слепо бродящего по двору безголового тела. Какое счастье, что он не успел разжать руки! С величайшей осторожностью вернув голову на место, он для пущей верности ещё и пристукнул по затылку, чтобы покрепче утвердить её на шее.

В общем, усовершенствовать себя полностью не получилось. Но с лицом всё равно нужно было что-то делать, потому что лица как такового у него не имелось. Разглядывать своё отражение в треснувшем зеркале было неприятно. Вот этот рот — разве это рот? Небрежная кривая загогулина открываться не хотела, говорить не говорила, а только глухо мычала. Рука сама потянулась к обломку ржавой ножовки…

Утром неаккуратно пропиленный чуть наискось (ну не было у него навыков) рот сумел отплеваться от опилок и произнести первые более-менее внятные звуки.

— Ур-р…  Джур-р…  Хр-р-р…

Зеркало всё равно не радовало. Сколько ни всматривался, как ни вертел головой — урод остался уродом. Протянувшийся от уха до уха рот, казалось, не улыбался, а злобно скалился. Но особенно раздражали нелепые пуговицы вместо глаз. Эх! От удара деревянным кулаком зеркало разлетелось на множество осколков, а кружка с порошком упала с верстака, едва не вывалив остатки содержимого на пол. Успокоения душе это не принесло, зато чуть позже, после нескольких часов тягостных раздумий, одарило новой идеей.

Выбрав два примерно одинаковых осколка, он поочерёдно, чтобы не ослепнуть (печальный опыт с почти оторванной головой всё же кое-чему научил), приклеил их вместо позорных пуговиц. Для пущей надёжности не пожалел порошка и буквально сразу ощутил разницу. Он как будто заново прозрел! Зеркальные глаза видели лучше и дальше! И они были по-настоящему живые! Окружающий мир заиграл новыми, яркими красками.

И несколько дней после этого бывший уродец, привыкая к обновкам, бродил по двору, разглядывая то траву, то деревья в саду, то плывущие по небу облака и неустанно бормотал, повторяя на разные лады:

— Ур-р…  Джур-р…  Фур-р…  Стор-р…

Он не хотел быть безымянным. Если у тебя нет имени — ты никто. Даже тупые дуболомы с гордостью носили на груди номера, у каждого свой. Даже у злобного клоуна было громкое имя, не говоря уже о прекрасном генерале.

— Джур-р-р…  Ус-с-с…  Фир-р…  Фин-н…

Вырваться из заколдованного круга не получалось. Имя хозяина намертво въелось в деревянные мозги и покидать их не желало.

— Джусур-р-р. Меня зовут Джусур, — наконец хрипло произнёс он, воздев к небу твёрдо сжатые деревянные кулачки. — И я больше не ур-род. Я — это я!

Он собирался уйти. Всё равно куда. Куда-нибудь подальше. Куда глаза глядят. Но не в сторону Изумрудного города точно. Там был злой хозяин со своим медведем и послушными дуболомами. Там была несвобода. Там опять придётся кланяться и подчиняться. Подчиняться он не желал.

* * *

Тщательно заколотив напоследок окна и двери, Джусур спустился с крыльца и увидел вдруг, как из мастерской неловко выбирается странное деревянное создание — не то волчонок, не то лисёнок. Часть волшебного порошка из опрокинутой кружки случайно попала на этого недоделанного уродца и, разумеется, оживила. И теперь этот щенок неизвестной породы жалобно поскуливал, глядя на Джусура блестящими бусинками чёрных глаз и скребя по земле двумя передними лапами. В своё время Урфин Джюс, впечатлённый рассказом филина Гуамоко о могущественной Фее Убивающего Домика, попытался в один из долгих тоскливых вечеров вырезать из дерева её странного зверька, но сильная буря и всё за ней последовавшее не позволило ему довести дело до конца. И совсем не похожий на настоящего Тотошку деревянный щенок остался валяться под верстаком без задних лап. Но теперь он ожил и каким-то чудом выбрался на улицу в поисках нового хозяина.

«Не уходи! Не бросай!»

Разумеется, Джусур не ушёл. Разумеется, он отыскал недостающие лапы (слава Урфину за то, что когда-то их выточил!), и вскоре благодарное животное юлой вертелось вокруг ног и всем видом выражало любовь и привязанность к тому, кто подарил ему жизнь, без сожаления использовав последние крупицы волшебного порошка.

Теперь бывший урод был не один. Теперь у Джусура появился друг. Пусть бессловесный, пусть всего лишь маленький игрушечный щенок. Зато всецело преданный и ничего для себя не требующий. Просто друг, о котором можно было заботиться, забыв одиночество. Друг, который никогда не предаст.

И, кажется, можно было уходить, но он опять не ушёл. Потому что с полок смотрели на него злыми и в то же время такими жалобными глазами все эти изготовленные Урфином хмурые зайцы, кровожадные волки, зубастые олени и барсуки, оскалившиеся медвежата и хищные орлы. Из рук Урфина они вышли страшными и свирепыми, но Джусура это не пугало, так как он видел в них себя. И потому просто не смог бросить их на произвол судьбы. Что-то внутри побуждало его закончить незавершённое, сделать то, что не пожелал или в силу характера не сумел сделать Урфин. Возможно, как раз потому, что это не сделал Урфин. Чтобы доказать хотя бы самому себе, что он, Джусур, не такой, что он намного лучше и благороднее своего бессердечного и, будем откровенны, кое в чём криворукого создателя.

— Ну ладно, — сказал он. — Не обещаю, что меня хватит на вас всех, но что смогу — сделаю.

Вновь в мастерской раздавался стук молотка, визг пилы, вновь как в былые дни падала на пол стружка и сыпались опилки, вновь поскрипывали подгоняемые суставы. И если бы кто-нибудь из жевунов сумел преодолеть робость и пробрался поближе, он услышал бы как мастер Джусур бормочет, ещё не очень ловко приделывая к очередной игрушке исправленную голову:

— Ну вот, видишь, какой красавец получился. Жаль, что порошка у меня больше нет. Ну да ладно, не всем же быть живыми. Зато ты уже не злой…  Так, кто у нас на очереди? Свирепый медвежонок? Иди сюда, сейчас мы и тебя научим быть добрым. Ну во-от… Через недельку-другую, думаю, я с вами закончу, а там и в дорогу. Так я говорю?

И сидящий у его ног деревянный щенок совсем по собачьи тявкал в ответ и вертел коротким хвостиком, сделанным из завитой в пружинку стружки. И сидящий у его ног деревянный щенок совсем по собачьи тявкал в ответ и вертел коротким хвостиком, сделанным из завитой в пружинку стружки.

Никто из жевунов не видел, когда и куда ушёл уродливый и жуткий (как они все были уверены) сторож мрачного дома. Вроде бы проскрипели как-то утром отворяемые ворота, вроде бы простучали по жёлтым кирпичам деревянные подошвы, вроде бы залился негромким лаем неизвестный зверь и ласково окликнул кого-то глуховатый голос…  Вроде бы оглянулся кто-то вдалеке и прощально сверкнули на солнце два зеркальных глаза…  А угрюмый дом с заколоченными окнами так и остался стоять в надежде, что хозяин — тот, что столь безрассудно отправился завоёвывать далёкий Изумрудный город, — однажды всё же одумается и вернётся к родному порогу.

Тем же днём, чуть позже, случилось, можно сказать, небольшое чудо. Любопытные когидские мальчишки, нет-нет да и поглядывающие порой в сторону Урфиновой усадьбы, первыми заметили что-то непонятное и манящее. И когда они нашли в себе силы преодолеть робость и подойти поближе, их восхищённым взорам предстало потрясающее зрелище. Вдоль забора на траве стояли и сидели заботливо выставленные удивительные деревянные игрушки: звери, птицы, куклы. И были они на редкость ладно изготовлены, точнее, исправлены, и не имелось среди них ни одной злобной, страшной или уродливой. И весёлый клоун радостно смотрел на замершую в восторге ребятню смеющимися глазами, сделанными из маленьких осколков зеркала, в которых отражалось безмятежное голубое небо Голубой страны.

Изучая архивы Изумрудного города

Забавное письмо

Во время моего последнего визита в Изумрудный город довелось мне побывать в тамошнем хранилище государственных бумаг. Провёл меня туда по дружбе старина Фарамант, который, как выяснилось, добровольно возложил на свои хрупкие плечи ещё и обязанности архивариуса. Хранилище сие находится в подвалах Дворца Гудвина и содержится благодаря Фараманту в образцовом порядке. К сожалению, времени у меня было до обидного мало, на следующий день мне необходимо было отправляться в Жёлтую страну, но я успел всё же отыскать среди великого множества всевозможных «единиц хранения» несколько любопытных документов и даже переписать содержимое некоторых из них в свою записную книжку.

Вот краткий перечень моих находок:

1. Переписка Гудвина с Бастиндой. Признаюсь честно, я и подумать не мог, что такая переписка имела место. Ещё больше меня удивил тот факт, что колдунья обладала своеобразным — хотя и весьма мрачным — чувством юмора. Письма её сочатся сарказмом и тонкой издёвкой. Кажется, теперь мне известна причина, по которой Великий и Ужасный столь безоглядно ввязался в войну с хозяйкой Фиолетовой страны.

2. Подлинник ультиматума, который Кагги-Карр доставила Энкину Фледу. На мой взгляд, это всё же копия, поскольку сам ультиматум должен храниться в столице Мигунов. Однако подпись Чарли Блека сомнений не вызывает. Возможно, ультиматум был написан в нескольких экземплярах. Текст его, что самое интересное, имеет значительные расхождения с каноническим и отличается несколько более разухабистым тоном.

3. Указ короля Граммино об обязательном поименовании приписанных к королевской конюшне Шестилапых с высочайше одобренным списком дозволенных имён. Имена очень забавные: Топталло, Шерстилло, Ворчалло, Бодалло — всего более шестидесяти. Одни из самых забавных — Смерделло и Линялло.

4. Совершенно чистая страничка, вырванная, если верить каталогу, из магической книги. Как мы помним, такие книги были у каждой волшебницы. И они относились к ним весьма трепетно. Поэтому трудно представить обстоятельства, при которых произошло столь варварское деяние. Видимо, что-то до такой степени вывело из себя хозяйку, что она безжалостно избавилась от страницы. Вряд ли это были Стелла или Виллина. Вряд ли.

При внимательном рассмотрении на страничке проявляется изрядно выцветшая надпись: «Пароль неверен. Попробуйте ещё раз».

5. Донесение, в котором некий Ланкин Бат сообщает Гингеме о том, что Жевуны втихомолку называют её вредной старухой, и просит за свой смелый верноподданический поступок освободить его на пять лет от сбора пиявок и лягушек. Самое любопытное в этом документе — грубые каракули через весь лист: «Налог Жевунам удвоить. Ланкина Бата наградить связкой сушёных мышей. Очень вредная старуха». Похоже, что написано это птичьим когтем. Неужели Гуамоко умел писать?

6. Былина о грядущем пришествии огненного божества, записанная знаменитым фольклористом Таром Ярмиго в одном из поселений Марранов. Очень древний свиток, ему лет четыреста. Интересно было бы узнать, как учёному удалось не только проникнуть в страну Прыгунов, но и вернуться оттуда целым и невредимым. Впрочем, невредимым ли? В предисловии автор жалуется на плохое самочувствие и позволяет себе весьма нелестные высказывания в адрес неблагодарных аборигенов.

7. Полное собрание магических заклинаний, труд всей жизни доктора волшебных наук Мориля с комментариями самого Урфина Джюса. Здесь можно найти как традиционное «Пикапу, трикапу», так и малоизвестное «Свет мой зеркальце, скажи». Комментарии Урфина однообразны и неоригинальны. «Не работает», «не работает», «ерунда», «полная ерунда» и «какой идиот это придумал?»

8. Весьма забавное письмо Флима Кокуса, как я понимаю, брата того самого Према Кокуса, адресованное правителю Страшиле Мудрому. В письме этом почтеный Жевун жалуется на подрастающее поколение и требует…  Впрочем, лучше это письмо опубликовать целиком.

«Многоуважаемый правитель Изумрудного города Страшила Трижды Премудрый!

Пишет Вам старший секретарь совета старейшин Голубой страны Флим Кокус. Я уже отправлял письма во все печатные издания Волшебной страны — и в «Изумрудную правду», и в «Воскресную болтушку», и в «Миг за мигом», и в «Жёлтый вестник», и даже в «Подземные факты», не говоря уже об отечественном «Голубом огоньке». И что же? Ни ответа, ни привета. Как у нас говорят, «даже серебряными бубенчиками из вежливости не позвенели». Такое впечатление, что всем плевать на то, каким будет наше подрастающее поколение!

Поэтому после долгих раздумий я и решился обратиться к Вашей Мудрости, воспользовавшись, так сказать, давним знакомством (помните ли вы нашу краткую, но увлекательную беседу о семи способах предохранения соломы от мышей?) и в надежде, что Вы услышите мой глас вопиющего в пустыне. Брату я об этом письме ничего не сказал, поскольку, зная его характер, не жду от него ничего, кроме упрёков и поучений. А я, между прочим, на семь лет старше. Вот что делает с человеком власть.

Что я хочу сказать? Ах, да…  До каких пор это безобразие может продолжаться?! Если не принять мер, то через несколько лет я даже боюсь представить, что мы получим! И что характерно, никому нет дела. Прошу простить, если я выражаюсь несколько сумбурно…  Просто накипело! Речь вот о чём. Каждый год в Голубой стране мы отмечаем годовщину первого появления Феи Убивающего Домика. Хороший, чинный праздник, давно ставший традиционным. Украшенные флагами дома, всеобщее благожелательное ликование, трепетное обувание серебряных туфелек, торжественное шествие от пещеры Гингемы к дороге из желтого кирпича, уважительное снятие с шеста Страшилы (очень похожее на Вас чучело, совершенно, увы, безмозглое несмотря на отборную солому, которой его набивают), вечернее угощение с танцами в поместье брата. Сколько лет празднуем и никогда этот праздник ничем не омрачался. Бывали, правда, споры между нашими кумушками о том, кому изображать раздавленную домиком колдунью, но это мелочи, на которые никто не обращал внимания и которые придавали подготовке к празднику некоторую пикантность…  Однако в последнее время я стал замечать, что наша молодёжь на этот праздник не только не ходит, но даже и как-то вызывающе его игнорирует. Даже, я бы сказал, позволяет себе подшучивать над участниками шествия. Их веселит, что Жевунья, изображающая Фею Убивающего Домика, слишком дородна, что плюшевого пса Тотошку тянут на верёвочке, что из чучела Стра…  прошу прощения, из чучела, изображающего Вашу Мудрость, торчит солома.

Казалось бы, посмеиваются, ну и пусть себе. Они не застали тёмные годы правления Гингемы, для них это давняя история, над которой можно и пошутить.

Так нет же! Не в этом дело! Они придумали себе другой праздник. Не знаю, с чего всё началось и кто был зачинщиком, но вот уже несколько лет буквально вся наша жевунская молодёжь почти поголовно празднует…  что бы Вы думали? Они отмечают начало похода Урфина Джюса на Изумрудный город. Каково?

Безумие начинается недели за две. Они — я имею в виду наших недорослей — с жаром принимаются за изготовление костюмов. Они делают себе костюмы дуболомов. У некоторых, надо сказать, получаются даже слишком похожие на настоящих солдат Урфина. Увидишь такую оскаленную рожу в собственном дворе — перепугаешься до смерти. Испытал, как говорится, на собственном опыте.

Затем начинается, извиняюсь, само торжественное безобразие. Со всех сторон Голубой страны в Когиду прибывают негодники в обличье дуболомов. Они выстраиваются в шеренги и с шумом, грохотом, топотом выступают в поход. И ведь договариваются же заранее, кто в какой цвет будет выкрашен и какую цифру себе на груди следует намалевать. Маршируют с воинственными криками через всю деревню, идут по дороге из жёлтого кирпича чуть ли не до Тигрового леса — только пыль столбом. Вот уж праздник так праздник!

Я помню, как это было на самом деле, и уверяю Вас, что та, настоящая армия дуболомов выглядела не столь пугающе и шагали они не с таким ужасным грохотом, и вообще их было раз в десять меньше, чем, скажем, собралось на шествие в прошлом году. Боюсь, что в этом году их будет ещё больше. Мои внуки уже который день мастерят себе костюмы капралов. Запретить им я не могу, советов они не слушают.

Разумеется, на празднике не обходится без предводителя. Выберут самого высокого и горластого, приклеят ему густые брови, каких у Урфина сроду не бывало, вырядят во всё зелёное — смотрите и радуйтесь! Великий завоеватель. Ездит на медведе и обсыпает своих дуболомов живительным порошком. Потом этот порошок по всей деревне ветром гоняет, никакого спасения.

А о медведе вообще речь особая. Неладное что-то с ним. Не бывает такого похожего чучела. Ну не настоящего же они себе отлавливают! И есть у меня сомнение, что медведь этот — самый что ни на есть настоящий Топотун. Нарочно, наверное, на праздник прибегает, чтобы вспомнить былое.

При этом надо заметить, что против самого Урфина Джюса (кстати, дальнего родственника моей жены) я уже давно ничего не имею. Исправился человек, осознал, раскаялся…  Но почему, хотел бы я знать, он не приедет к нам и не прекратит раз и навсегда это безобразие? Почему не проведёт среди молодёжи лекцию на тему «Ошибки моей угрюмой молодости» или «Как я постепенно стал хорошим»?

На днях встречался с одним торговцем, приехавшим из Фиолетовой страны. Оказывается, там те же проблемы. Молодёжь совсем отбилась от рук. Не боится даже Железного Дровосека. На прошедшем недавно Фестивале Спасительной Воды юные негодники устроили массовое обливание водой из ведра. Причём, обливали только несчастных старушек. К счастью, ни одна не растаяла…  то есть, не заболела. Ну и что с ними делать? Бастинды с Гингемой на них нет, не к ночи они обе будь помянуты.

Нет, не та нынче пошла молодёжь. Нас воспитывали иначе. И вот что я думаю. Не можете ли Вы, многоуважаемый Страшила, запретить своим высочайшим указом этот неправильный праздник и назначить вместо него какой-нибудь другой на ваше усмотрение. Сам я сколько ни бился — ничего придумать не смог. Даже жевать на время разучился. Видимо не хватает моей голове отборных отрубей с булавками. А делать что-то надо. Потому что, уверяю Вас, дойдёт и до того, что однажды вся эта наша орава заявится под стены Изумрудного города, возьмёт его штурмом (а уж Руфов Биланов среди городской молодёжи найдётся немало, это я вам говорю), и устроит праздник «Воцарение Урфина». А Вас, извиняюсь, традиционно посадят в сторожевую башню. Тьфу-тьфу, искренне надеюсь, что такого не случится.

Сколько раз я пытался собственными силами повлиять на негодников, вразумить их…  Всё напрасно. Скалятся в ответ деревянными рожами и кричат: «Да здравствует Урфин!»…

Дописываю через день, запершись в своём доме. Моя вчерашняя пылкая полемика со лжедуболомами привела к тому, что мои же собственные племянники объявили меня Кабром Гвином и пообещали, что сегодня они вместе с Чарли Блеком придут меня свергать. Мол, это будет крутым завершением вчерашнего праздника. И ведь придут!

Вот уже стучат в двери. Уже кричат: «Выходи, предатель! Судить его! Отправляйся в рудники!» Боюсь, засовы не выдержат.

Трижды премудрый правитель, в минуту смертельной опасности я требую, чтобы это безобразие было немедленно запрещено!!! Спасите меня, я слишком стар для этих игр!

Тайна пещерного колдуна

Посетив в очередной раз Изумрудный город, я не отказал себе в удовольствии заглянуть в хранилище государственных бумаг. Торопиться мне было некуда и я мог спокойно и обстоятельно знакомиться с малоизвестными страницами истории Волшебной страны. К моему немалому удивлению — и вполне объяснимой радости — я обнаружил огромный отдел, целиком посвящённый Стране Подземных Рудокопов. Оказывается по просьбе тамошних архивариусов наш премудрый правитель Страшила любезно позволил переправить архивы Подземного королевства в хранилище Изумрудного дворца. Сделано это было с целью предохранить ценные рукописи от вредного воздействия пещерного воздуха. Многие документы спасти уже было невозможно, но большую часть архива успешно разместили в хорошо проветриваемых помещениях, избавили от плесени, просушили и теперь трудятся над восстановлением и классификацией. Мне посчастливилось подружиться с тремя жителями Подземной страны, которые с похвальной и завидной самоотверженностью трудятся в архиве. Это старший архивариус Вентабо и два его помощника: младшие магистры Сванеро и Ультего. Я весьма благодарен им за помощь в расшифровке некоторых древних свитков времён короля Бофаро.

Для того чтобы просмотреть хотя бы самые любопытные документы, не хватит и года, поэтому я старался изучить только те, что относятся к эпохе переселения в пещеру. Но однажды Сванеро показал рукопись, относящуюся к гораздо более позднему периоду. К сожалению, точнее дату установить невозможно, однако по характеру письма, по качеству пергамента и некоторым косвенным признакам Сванеро сумел приблизительно определить время создания этого любопытного во всех смыслах документа. С большой долей вероятноти, он был написан лет через пятьсот после обретения усыпительной воды.

Это отчёт, как бы мы сейчас сказали, разведывательной экспедиции, которая отправилась составлять подробную карту неисследованной части юго-востока подземной страны. Начинается он с поимённого перечисления участников экспедиции и заканчивается не менее подробным перечислением израсходованных средств, продуктов и инструментов.

Опубликовывать его здесь целиком вряд ли стоит, я позволил себе привести лишь самый любопытный отрывок, благодаря которому этот, в общем, вполне сухой и слишком многословный документ и заинтересовал подземных исследователей.

Вот что писал в приложении к отчёту руководитель экспедиции старший охотник Ильведо:

«… поэтому я решил, что сначала мы исследуем дальний коридор, а затем, вернувшись к развилке, попробуем пройти вниз по берегу реки.

Дорога была довольно трудна, дважды путь нам преграждали завалы, преодолеть которые удалось не сразу. Кроме того, несколько раз нам попадались следы Шестилапых, мы замечали клочья светящейся шерсти на стенах пещеры, поэтому продвигаться приходилось с опаской, соблюдая все меры предосторожности. Исследуемый коридор постепенно поднимался всё выше, и на второй день мы уже отчётливо различали в воздухе слабое дуновение воздуха. Трепещущее пламя факелов также не оставляло сомнений в том, что мы приближаемся к выходу на поверхность.

Нужно ли говорить, как нас всех это взволновало. Новый выход во внешний мир! Причём достаточно далеко от Торговых ворот. Каким он будет? Что мы там увидим? Сколько проблем сразу возникнет! Придётся ли его замуровывать или через него мы сможем организовать ещё один пункт торговли с верхними людьми? Мы строили самые невероятные предположения и продолжали двигаться все выше и выше.

Меня удивляло, что, по всей видимости, никто до нас здесь не бывал, даже охотники на Шестилапых. Впрочем, скорее всего это произошло потому, что в одиночку перебраться через пропасть очень сложно. Нам это удалось не сразу, и я до сих пор с содроганием вспоминаю ужасную багровую глубину провала, в который я едва не сорвался, когда плохо закреплённый крюк вырвался из стены. Какое бы решение впоследствии ни вынес королевский совет, через тот провал придётся строить мост. Иначе сюда не пройти.

И вот наконец мы достигли самой верхней точки коридора. Каково же было наше разочарование, когда обнаружилось, что наше восхождение было напрасным! Мы упёрлись практически в тупик. Коридор сузился настолько, что протиснуться в него не смог бы даже ребёнок! Воздух, струившийся снаружи нельзя было назвать свежим, он был ощутимо затхлым, в нём различалось что-то неприятное. Мой помощник Азаро даже предположил, что там дальше находится логово драконов.

Итак, это не был выход наружу. Мы испытали одновременно и разочарование и облегчение. Безопасности подземного королевства ничто не угрожало. Однако нам хотелось узнать, что скрывается в глубине прохода.

Мы решили прорубить проход и попытаться пройти дальше. Продуктов у нас оставалось почти на неделю, поэтому, устроив лагерь чуть ниже, мы без колебаний принялись за работу. Надо сказать, что порода нам попалась довольно крепкая, но мы трудились неустанно, сменяя друг друга и уже спустя восемь часов нам улыбнулась удача. Большой кусок скалы откололся, и мы могли продолжить путь. Первым пошёл я, следом за мной — Азаро. С трудом протиснувшись друг за другом в тесную щель, мы оказались в довольно просторном зале, разглядеть который внимательнее мне не удалось, поскольку сильный порыв ветра разом загасил факел в моей руке.

Мы оказались в полной темноте. В этот момент в дальнем конце зала вдруг распахнулась дверь, и в проёме возникла ужасная фигура, освещаемая струящимся багровым светом. Не могу сказать определённо, почему она нас так напугала, но было в ней что-то невыносимо жуткое. Обычный человек так выглядеть не может! Бесформенное безногое туловище, худые костлявые руки, вытянутая остроконечная голова, на которой свирепо сверкали два огромных глаза.

Оцепенев от ужаса, мы молча смотрели на неподвижную фигуру. Почему-то я сразу решил, что мы своим невольным вторжением потревожили какого-то могущественного колдуна, который скрывался в глубине пещеры. И почти сразу моя догадка самым страшным образом подтвердилась.

Воздев руки над головой, колдун прохрипел какое-то непонятное заклинание, повторить которое я при всём желании не сумею, а затем нас ослепила настолько яркая вспышка, что все мы невольно зажмурились. Раздался гром, меня толкнуло в грудь, руки мои обожгло нестерпимым жаром…

Объятые ужасом, мы бросились к проходу. К счастью, паника не совсем лишила нас разума, и мы не уподобились безумцам, способным в минуту опасности думать лишь о своём спасении. Помогая друг другу, мы с Азаро протиснулись в щель и бросились бежать. В глазах ещё плавали круги от колдовского огня, мы ничего не видели перед собой, и если бы на нашем пути оказалась пропасть, мы непременно угодили бы прямо в неё. А вослед нам неслись хриплые вопли колдуна, и стены пещеры то и дело озарялись яркими вспышками.

Во время моих странствий по подземной стране я не раз встречался со всевозможными опасностями, я сражался с Шестилапыми, ловил диких драконов, но никогда я не испытывал такого всепоглощающего ужаса. Азаро, которого я всегда знал, как одного из самых отважных охотников, позже признался мне, что впервые в жизни не смог противиться охватившему его страху. Похоже, что так на нас подействовало какое-то колдовское заклинание. Ничем иным наш испуг я объяснить не могу.

Когда мы достигли стоянки, спутники наши, остававшиеся там, перепугались настолько, что тоже едва не бросились убегать. Опасаясь, что разъярённый нашим вторжением колдун бросится в погоню, мы собрали все свои вещи и поспешили покинуть опасное место. А в самом узком месте мы обрушили своды пещеры, чтобы задержать колдуна, если тот решит нас преследовать. Разумеется, все мы понимали, что существуют и другие, неизвестные нам, пути к его логову, ведь он сам каким-то образом туда попал. Возможно даже, что у него есть выход на поверхность…  Но в одном мы теперь абсолютно были уверены: этим путём теперь никто пройти не сможет.

Потрясение было настолько сильным, что нам пришлось прервать экспедицию и вернуться в город. Мне пришлось долго лечить обожжённые руки, а одежда моя пришла в полную негодность. От колдовского огня пострадал и Азаро: он едва не лишился левого глаза и на щеке у него остался безобразный шрам от ожога.

Рассказ наш поначалу восприняли с недоверием, но припомнив о множестве бесследно пропавших в том районе охотников…».

К сожалению, в этом месте документ сильно пострадал от плесени, и следующую страницу прочитать почти невозможно. Зато в конце отчёта сохранилось несколько строчек, сделанных другой рукой:

«… королевским указом. Заложить наглухо все проходы и обрушить карниз, дабы никто не мог перебраться через провал ни с этой ни с той стороны. Слухи об обитающем в пещере колдуне пресекать, а виновных в их распространении сурово наказывать. Выставить дополнительную стражу для охраны торгового прохода».

Как же много тайн ещё хранят пещеры! Что это за колдун, откуда он взялся, жив ли он ещё, можно ли его отыскать — и нужно ли? Сванеро в разговоре со мной подтвердил, что в стране рудокопов до сих пор бытует поверье о хозяине юго-восточных пещер, который охраняет несметные сокровища и сжигает волшебным огнём всех, кто осмелится забрести на его территорию. И даже при свете яркого дня мой друг, человек умный и образованный, рассказывая о нём, невольно понижал голос и даже пару раз испуганно оглянулся. Видимо, страх перед жутким колдуном рудокопы впитывают, как говорится, с молоком матери.

«Мы все были уверены, что это всего лишь легенда, пришедшая из глубины веков. — сказал мне младший магистр. — Но благодаря этому отчёту стало ясно, что легенда возникла не на пустом месте. Пещерный колдун существовал на самом деле. Значит, не зря эта часть подземной страны даже в наши дни считается местом, в которое лучше не забредать».

Меня чрезвычайно заинтересовала эта тайна, но больше никаких серьёзных упоминаний о существовании колдуна мне обнаружить не удалось. Затем подступили другие дела, отыскались другие, не менее любопытные, документы…  Но я время от времени мысленно возвращался к отчёту охотника Ильведо. Тайна колдуна не давала мне покоя.

И вот тут я могу похвастаться. Тут я могу себя похвалить с полным на то основанием. Я разгадал эту загадку. И это наполняет мою душу вполне понятной гордостью. Отныне в летописях Волшебной страны будет и мой вклад. Пусть очень скромный, неважно.

А помог мне докопаться до истины…  один чрезвычайно интересный человек, с удивительнейшей биографией, человек, известность которого давно перешагнула через Кругосветные горы. Я остановился погостить у него на обратном пути и как-то вечером, когда мы беседовали, сидя на веранде, я упомянул сам не знаю зачем о таинственном пещерном колдуне. И вот тут-то он и рассказал мне…

* * *

Злая волшебница была недовольна. Скажем больше — она была рассержена. Она была настолько рассержена, что у неё даже слегка поднялось настроение. Утро началось отвратительно, всё вокруг шло до отвращения хорошо. Погода (как всегда в этой ужасной стране) ранила душу невыносимо ярким солнцем, омерзительно голубым небом, полным отсутствием даже малейшего намёка пусть не на ураган, но хотя бы на бурю. Птицы в окружающих пещеру рощах чирикали как никогда беззаботно, от одуряющего аромата чересчур ярких цветов начинала кружиться голова…  Ни одного болота! Ни одной пересохшей пустоши! Даже неурожаев здесь не бывает! С ума можно сойти! Порой просто не на ком сорвать злость!

И вот такой подарок судьбы! Похоже, что сегодняшний день пройдёт не напрасно.

Гингема зловеще улыбнулась и окинула многообещающим взглядом склонившихся перед ней в глубоком поклоне Жевунов.

— Это что такое? — проскрипела она вполголоса.

Жевуны содрогнулись. Они не смели поднять наполненные слезами глаза. Они боялись волшебницу до ужаса. Предусмотрительно снятые шляпы с давно надоевшими бубенчиками лежали, к сожалению, на земле, а то бы она сейчас им всем устроила весёлый перезвон.

— На что ЭТО похоже?! — уже громче вопросила Гингема, и в голосе её прозвучало обещание неминуемого наказания.

Жевуны содрогнулись ещё отчётливее и упали на колени.

— Ваша Милость, — чуть слышно произнёс старший Жевун, имени которого Гингема не знала и знать не желала. — Это всё, что мы сумели собрать. Мы очень старались.

Сидящий у волшебницы на плече молодой филин Гуамоколатокинт негромко бормотнул:

— Его зовут Мар Дигус. Их деревня стоит за Оленьим ручьём. Работает плохо, приказывать не умеет.

Гингема недовольно поморщилась. Приказывать он не умеет. Сейчас мы его научим.

Она стукнула посохом по стоящей перед ней корзине. Извивающиеся в ней пиявки отливали на солнце жирной чернотой.

— Это всё, что вы ЗАХОТЕЛИ собрать! — загремела волшебница. — Это всё, что вы ПОСМЕЛИ мне принести! И вы думаете, что вот этой жалкой корзины мне будет довольно? Буридо, фуридо!

Упоительная ярость требовала выхода. Гингема распалялась, с удовольствием ощущая, как от её злости праздничный мир вокруг меркнет, съёживается, теряет краски, становится…  да, становится намного лучше и уютнее.

Жевуны тряслись от страха, готовясь к худшему. Волшебница рвала и метала. Ужасные заклинания собирались над головами бедных человечков, искрили молниями и вот-вот готовы были испепелить провинившихся. Гингема наслаждалась своей властью, своей мощью, своим несдерживаемым гневом, своей волшебной непредсказуемостью…  Мантия развевалась за её спиной, словно крылья огромной летучей мыши…  Кстати, о мышах!

— Почему здесь нет ни одной летучей мыши?! — прогремела Гингема. — Разве я вам не приказывала принести два мешка мышей?

— За Оленьим ручьём летучие мыши не водятся, — успел вставить Гуамоколатокинт. — Зато там очень много слизняков и улиток.

— Если не водятся, пусть покупают в других деревнях! — рявкнула Гингема. — И ничего не хочу слышать! Через неделю принесёте мне три мешка мышей и две корзины слизняков. И не таких мелких, а самых отборных. Вы всё поняли?

Жевуны вряд ли сейчас что-либо соображали, да, впрочем, от них этого никто и не ждал. Когда потребуется, филин напомнит им всё до последнего слова, да её и добавит от себя. Ему ведь тоже нужно чем-то питаться.

— ВАМ ВСЁ ПОНЯТНО?!!!

— Да, Ваша Милость, конечно. Мы всё поняли. Мы всё исполним, — забормотали Жевуны. Кажется, на этот раз гроза прошла стороной. Только бы не разозлить повелительницу каким-нибудь неловким словом или движением. — Мы очень постараемся.

— Ну, то-то же, — уже спокойнее сказала Гингема. — И смотрите у меня.

Она ещё раз окинула окрестности свирепым взглядом, от которого испуганно съёжились все цветы на соседних деревьях, развернулась и удалилась в пещеру.

— Заносите корзину в кладовую, — велел Жевунам филин. — Да поосторожнее, не опрокиньте, как в прошлый раз.

Испуганные до полуобморока Жевуны поволокли тяжеленную корзину в глубину страшной пещеры. Они закрывали глаза, они очень боялись увидеть там, в тёмных коридорах что-нибудь совсем жуткое. А когда филин разрешил им удалиться, они со всех ног бросились к выходу и исчезли так быстро, что едва успели подобрать свои музыкальные шляпы.

— Хорошие пиявки на этот раз, — сказал филин, усевшись перед миской и проглотив для начала парочку копчёных мышей. — Надо бы их замариновать, пока не испортились.

— Ну, так в чём же дело? — недовольно отозвалась Гингема. Она подложила себе ещё одну порцию тушёных лягушек и щёдро приправила их сушеными пауками. — Ты же знаешь, где хранятся мариновальные заклинания. Вот и займись. А у меня и других дел хватает.

* * *

Гингема открыла глаза и некоторое время настороженно прислушивалась к ночной тишине. Что её разбудило? То ли голос, то ли стук. Неужели показалось?

Но не успела она вновь захрапеть, как до её слуха вновь донёсся некий посторонний звук. Звук, которого в её пещере просто не должно было быть.

Волшебница некоторое время сидела на постели, склоня голову набок и сверля темноту взглядом. Вот опять! Из глубины пещеры доносился еле слышный стук. Это не было похоже ни на шаги (да и кто бы осмелился ходить ночью в её пещере?), ни на привычную возню филина, вернувшегося с охоты.

Накинув ночную мантию, Гингема подхватила посох и шаркающей походкой отправилась в сторону дальней кладовой. Именно оттуда доносился разбудивший её стук.

— Если это пещерные крысы, заставлю филина выловить их всех до одной, — бормотала волшебница, зевая.

Дальняя кладовая была расположена, разумеется, в самом дальнем коридоре пещеры, там, где хозяйка бывала очень редко. Видеть в темноте Гингема так и не научилась, хотя, как и у всякой злой волшебницы глаза её в темноте светились жутким багровым огнём. Но их света явно не хватало, поэтому пришлось прихватить с собой магический светильник и заставить неугасимый пламень сиять поярче.

Однако на полпути планы пришлось изменить. Гингема к ужасу своему (а злые волшебницы тоже, как ни странно, умеют пугаться и даже порой испытывают самый настоящий ужас) обнаружила, что разбудивший её стук доносится вовсе не из дальней кладовой. Она теперь отчётливо услышала, что стучат гораздо ближе. И…  не может этого быть! У волшебницы подкосились ноги, ей пришлось опереться на стену. Стучали в тайном хранилище! Сердце Гингемы сжалось в предчувствии неминуемой беды.

Переведя дух, она ринулась в хранилище. Успеть! Перехватить! Схватить! Уничтожить! Спасти!

Случилось то, о чём она всегда боялась даже подумать. Воры! Пронюхали! Вызнали! Прокрались!

Дверь в хранилище была закрыта на все засовы. И стук — настойчивый, уверенный, звонкий — доносился прямо из-за этой двери. Гингема принялась открывать хитроумные запоры, зазвенела замками. Сколько их здесь наверчено и всё зря! Воры пробрались с другой стороны! И магические запоры им не помешали.

За дверью что-то с грохотом упало, казалось, это рухнула стена. Шипя от бессильной ярости, страшась опоздать, Гингема открыла последний замок, распахнула дверь и, воздев светильник над головой, окинула безумным взором хранилище.

Воры были уже здесь! Две маленькие фигуры притаились в углу, рядом с ТЕМ САМЫМ СУНДУКОМ и смотрели на волшебницу нагло посверкивающими глазками. В руках злоумышленники сжимали кирки, которыми они, очевидно, и прорубили себе ход в хранилище. Поднятая ими пыль ещё не успела осесть на пол, из пробитой в стене трещины тянуло глубинным холодом.

Гингема не помнила себя от ярости. Прокричав первое пришедшее ей на ум заклинание (она так и не вспомнила потом, какое именно заклинание она произнесла), волшебница размахнулась и запустила в грабителей магическим светильником. Неугасимый пламень расплескался по стенам, по полу, окатил разбойников с головы до ног. Несколько капель угодило и на сундук.

— Сусака, масака!!! — завопила Гингема. — Буридо, фуридо! Воры!!!

Грабители, поняв, что спасти их может только бегство, с удивительной ловкостью протиснулись в узкую щель. Кто это был? Откуда они пришли? Люди ли это были или какие-то неведомые подземные существа? Разглядеть их подробнее Гингема не успела. Да она не очень-то и стремилась их разглядывать. Убедившись, что грабители удрали, она бросилась к сундуку и принялась сбивать с него капли неугасимого пламени. К счастью, сундук был изготовлен ещё в ТЕ времена и из ТОГО САМОГО дерева. Поэтому он почти не пострадал. Но — главное — не пострадало его содержимое, до которого уже почти добрались дерзкие воришки.

Злая волшебница тут же поспешила убедиться в этом. Она откинула крышку сундука, с трепетом развернула шелковую ткань. Туфельки были на месте. Они были здесь. Сверкая мягким серебром, они грели душу, они ласкали взор, они убеждали, что её всемогущество не подорвано, что она, она, она — единственная и полноправная их владелица. Ульфания О» Гаворра Гин Турридо, Сайданго и Гемма. Скрюченная Гемма. Гингема. Могучая колдунья. Повелительница ураганов. Хозяйка башмачков. Старая, но ещё очень крепкая. И очень злопамятная. И я ещё всем вам отомщу!

А теперь надо срочно перетащить сундук в другое место. А вход в это хранилище понадёжнее замуровать. И поставить побольше защитных заклинаний. И почаще проверять даже самые дальние уголки пещеры.

— Гуамоко! Гуамоко! Где ты, проклятый лодырь? Пока ты шлялся неизвестно где, твою хозяйку чуть не ограбили!

* * *

— «Бесформенное безногое туловище, худые костлявые руки, вытянутая остроконечная голова, на которой свирепо сверкали два огромных глаза», — ещё раз прочитал Урфин. Мы посмотрели друг на друга. Удержаться от смеха было невозможно.

— Очень точное описание, — сказал Урфин, вытирая слёзы. — Старая ведьма в ночном колпаке и халате кого угодно могла испугать своим видом. Бедные рудокопы.

Он опять засмеялся.

— Гингема рассказывала мне о том, что её однажды пытались ограбить. Правда, я ещё не знал тогда, что хранится в её сундуке. Встреча с предполагаемыми грабителями так напугала волшебницу, что прорубленный рудокопами ход она велела замуровать намертво, а дверь в хранилище запечатала неоткрываемым заклинанием. Как-то, уже после смерти волшебницы, я проходил мимо и почувствовал на себе недобрую силу этого заклинания. Прошло уже много лет, но до сих пор никому не удалось открыть ту дверь. Многие пытались взломать её в надежде найти там припрятанные Гингемой сокровища. Как мы теперь понимаем, никаких сокровищ там нет.

— Вот и разгадана ещё одна загадка Волшебной страны, — сказал я с сожалением. — Благодарю вас, Джюс, за помощь. У меня такое ощущение, что я своими глазами видел встречу рудокопов со злой волшебницей.

— С ужасным пещерным колдуном, — поправил он меня, улыбаясь. — Вы ведь завтра, если я не ошибаюсь, в Голубую страну направляетесь. Мой вам настоятельный совет. Сходите в пещеру Гингемы. Там теперь музей. Признаюсь, несколько интересных экспонатов для него пожертвовал и ваш покорный слуга. От посетителей, как говорят, нет отбоя. Восковая Гингема и сегодня кого угодно способна напугать. Вы не поверите, Андрей, но там есть даже я. Прем Кокус уверяет, что восковый Урфин больше похож на меня, чем я сам. И вот чего я опасаюсь…

Урфин Джюс помедлил, затем лукаво посмотрел на меня из-под седых бровей:

Заговор Виллины и Стеллы

Конспирологическая версия

(Сокращённый вариант статьи, опубликованной в прошлую пятницу в еженедельнике «Изумрудная правда»)

«Мы читали — и не видели, перечитывали — и не замечали. Кто стоял за кулисами известных событий, кто был режиссёром, кто дёргал за волшебные верёвочки? Добраться до истины проще, чем перейти через Тигровый лес, нужно всего лишь ответить на вопрос вопросов: «Кому выгодно?»

Каков был расклад магических сил в Волшебной стране непосредственно перед появлением в ней Элли Смит? А расклад был весьма незатейлив. Два лагеря, две стороны силы, две чётко разграниченных оси, пересекающихся в изумрудном центре.

Тёмная ось — злые колдуньи Бастинда и Гингема, мрачно-унылые сестрички, ненавидящие всех и вся и готовые на любую подлость.

Ось светлая — добрые Виллина и Стелла. Скрытные, незаметные, никуда не лезут, ни во что не вмешиваются. Их словно бы и нет.

И ещё есть Гудвин. Тот самый изумрудный центр. Он точно не на стороне колдуний, он наш, он за добро, но…  Он Великий и Ужасный. И он сам по себе. Уже одно это заставляет относиться к нему с опаской.

На первый взгляд положение достаточно устойчивое. Однако всё портят колдуньи. От них не знаешь чего ожидать. Сестрички способны отколоть такое…  И Гингема, как мы знаем, отколола. Обозлилась ни с того ни с сего на весь мир и решила наслать сразу на всё человечество (а чего мелочиться?) ураган. Не иначе тухлыми лягушками отравилась.

Понятно, что Виллину и Стеллу существующее положение устраивать никак не могло. От соперниц необходимо было избавляться. Предыдущие попытки успеха не принесли. Достоверно известно только о последней, в которой был задействован некий отставной лицедей Джеймс Гудвин, попавший в Волшебную страну благодаря прямому вмешательству Стеллы. На него возлагались определённые надежды, но он этих надежд, увы, не оправдал. После того, как Летучие Обезьяны в пух и прах разгромили его войско, смертельно перепуганный правитель Изумрудного города ушёл в тень.

Тогда волшебницы разработали новый, вполне гениальный план. И незаметно для всех остальных игроков начали претворять его в жизнь. Гингема сама предоставила им прекрасный повод — за что и поплатилась. С первой проблемой было покончено достаточно легко. Вся «вина» за гибель колдуньи легла на Фею Убивающего Домика. То, что Элли во время урагана оказалась не в погребе, а в улетающем фургоне — всецело заслуга Тотошки, незадолго до того завербованного агентами волшебниц.

Тот же Тотошка позаботился и о серебряных туфельках, на которые давно уже положила глаз вечно юная Стелла. Он «бегал на разведку, вошёл в пещеру и не испугался больших птиц со страшными глазами». И все поверили. Какой умный и отважный пёсик!

Перепуганную, растерянную девочку нужно было отправить в Изумрудный город. Мудрая Виллина очень красиво это провернула. В её волшебной книге, видите ли, было написано, что…  Ну, все вы помните о Гудвине и трёх желаниях. Добрые тетёньки цинично решили использовать отзывчивое сердце невинного ребёнка.

Кстати, о книге. Волшебства в ней не было ни на грош. Виллина выдавала свой записной блокнот за волшебную книгу, в которой якобы записано всё и даже больше. Между нами, там были записаны только её очень, очень добрые замыслы и невероятно человеколюбивые идеи. Ну а увеличить или уменьшить этот блокнот для старушки не составляло труда. Волшебница всё-таки.

Понятно, что девочка одна ни за что не дошла бы до цели. Ей нужны были попутчики. Бодигарды. Желательно умные и сильные.

Умным стал Страшила. Неужели никто не задумывался над таким простым вопросом: каким образом обычное чучело вдруг ожило? Почему не оживали другие чучела Голубой страны? Почему не сумели несколько позже ожить вполне человекообразные дуболомы Урфина? Почему им понадобился для этого живительный порошок?

Ответ прост. Страшилу тоже оживили и тоже с помощью порошка. Кто это сделал? Да кто же это мог сделать, кроме глубоко законспирированного агента Виллины вороны Кагги-Карр. Она посыпала чучело полученным от Виллины порошком и подкинула в его соломенную голову идею о мозгах.

Сильным спутником стал Дровосек. Тут надо признать, что Железным он стал исключительно по вине Гингемы. Виллина и Стелла просто использовали ещё один удобный случай. Вот вам хороший охранник и второе желание.

Лев потребовался только для того, чтобы перенести Элли и её спутников через первый овраг. Ну и для третьего желания.

Людоед появился очень некстати. Незапланированный форс-мажор. Пришлось срочно вмешиваться и использовать мощное усыпительное заклинание. Бедняга захотел спать в самый неподходящий момент. «Устал я точить этот большой нож! Пойду-ка, отдохну часок-другой». Нормальные людоеды так поступают?

С помощью белки (агент Квирр из страны Болтунов) Людоеда устранили. Без крови не обошлось, но то была кровь злодея, и никто не огорчился.

Дальше всё шло в полном соответствии с планом, и Элли благополучно достигла Изумрудного города.

Нетрудно было просчитать, что Гудвин, узнав о смерти Гингемы, захочет избавиться и от более опасной соседки. Виллина со Стеллой и тут не ошиблись. Даже давнее поражение Гудвина сыграло им на руку. Взрослый мужчина, правитель, называющий себя Великим и Ужасным, не дрогнув сердцем, отправил маленькую девочку на борьбу со смертельно опасной колдуньей. И кто он после этого?

Гибель Бастинды — самая тёмная страница нашей истории, самая, можно сказать дип-пёрпловая. Лет через пятьсот мир, возможно, узнает всю правду, если, конечно, вечно юная решится рассекретить кое-какие архивы. Сегодня же нам остаётся только гадать, каким образом было устроено «финальное обливание», что за «вода» оказалась в роковом ведре, и только ли Элли лила эту воду на немытую колдунью. Вызывает смутные сомнения некая Фрегоза, слишком отважная и предприимчивая для обычной дворцовой кухарки и имеющая по некоторым сведениям родственников в Розовой стране. Она вполне могла стоять с запасным ведром где-нибудь за дверью.

После столь удачного устранения главных соперниц всего-то и осталось избавиться от уже ненужного Гудвина. Что и было проделано без затей. Как прилетел, так и улетел. Использовали и отправили восвояси.

Отпускать с ним Элли было нельзя, потому что тогда Стелла не получила бы вожделенные башмачки. Именно поэтому вдруг, среди ясного дня откуда ни возьмись налетел вихрь. Вот просто так взял и налетел! Гудвин отправился в Канзас один. Впрочем, его это ничуть не огорчило. Можно поспорить, что, проносясь на своём воздушном шаре над пиками Кругосветных гор, он пел от счастья. Маленькая владелица серебряных башмачков и страшной Золотой Шапки пугала его до дрожи. Великий обманщик ожидал подвоха даже от наивной и чистой девочки. А вдруг бы новая хозяйка Летучих Обезьян вздумала наказать его за всё то зло, которое он её причинил! Нет уж, пусть добирается домой самостоятельно.

Путешествие в Розовую страну. Ещё один спорный и тёмный момент не самой красивой истории. Наводнение на реке слишком похоже на попытку устранения ненужных свидетелей. Наивные читатели в негодовании воскликнут, что добрые волшебницы на такое не способны, что даже думать об этом — кощунство. Но…  Похоже, что здесь пути заговорщиц несколько разошлись. Добрая старушка сообразила, что Стелла завладеет сразу и башмачками и Золотой Шапкой. Вряд ли это её могло обрадовать.

И вновь непогода, гроза, дождь, наводнение. Не слишком ли много непогод на голову одной маленькой девочки? И это в чудесной стране, где даже обычный дождь — весьма редкое явление.

На этот раз нашу героиню спасло не волшебное, а самое настоящее чудо. Её вновь выручили друзья. Льву за это нужно поставить памятник. Царём зверей он стал вполне заслуженно.

Виллина поскрипела вставными зубами и смирилась. Вынужденная подлость не удалась, совесть осталась чистой. Тоже неплохо.

Донельзя довольная Стелла честно отправила Элли в Канзас, перед тем беззастенчиво выцыганив у неё Золотую шапку. Туфельки тоже остались в Розовой стране, потому что волшебница «забыла» сказать девочке о том, как правильно с ними обращаться. В итоге Элли улетела, а туфельки после третьего шага вернулись на место последнего старта.

И вот вам итог заговора. На всю Волшебную страну остались только две влиятельные волшебницы, которым нечего (до поры до времени) делить. Ну так уж сложилось и получилось, что они друг другу были не соперницы, а соратницы. Коллеги. Подельницы.

Имелась ещё спящая в пещере Арахна. Но о ней по известной причине «всеведающая» книга Виллины хранила молчание. Так что волшебницы могли почивать на лаврах. Изумрудным городом вместо непредсказуемого Гудвина стал править мягкий во всех смыслах Страшила. Правителем Фиолетовой страны, опять же не без подсказки Фрегозы выбрали удобного и неопасного Дровосека (всё та же Фрегоза надёжно обеспечивала единый, розово-фиолетовый политический союз). Ставший царём зверей Лев вообще никого не интересовал. Голубая страна без шума и пыли попала в зону ответственности Виллины.

Вуаля! Виллина и Стелла получили всё, что хотели. Теперь почти вся Волшебная страна так или иначе управлялась магическим тандемом (тандемы в политике вообще с недавних пор вошли в моду).

Жевуны и Мигуны тоже оказались в выигрыше. Покой и процветание пришли в их страны, правда, ненадолго.

Элли в итоге не получила ничего, кроме приятных — и не очень — воспоминаний и оставшихся в далёком-далеке друзей. Что, между нами, совсем не мало.

Принёс ли заговор добрых волшебниц пользу Волшебной стране? Дозволено ли добру пускать в ход не слишком чистые кулаки? Каждый решает сам. Но мне, кажется, того же результата можно было достичь, не вмешивая в опасные колдовские разборки маленького ребёнка.

Рапорт Уорры

Ещё одна любопытная бумаженция, которую Фарамант отыскал для меня в хранилище государственных бумаг.

«Правительнице Фиолетовой страны

Волшебнице высшей категории

Наследной владелице Золотой шапки

Её Магической Немилости госпоже Бастинде

от полевого командира мобильной группы

Летучих Обезьян капитан-авиатора У.М.Уорры

Рапорт

Настоящим имею честь с прискорбием доложить о нижеследующем:

Во вверенном мне подразделении за период, прошедший с момента выполнения Вашего второго желания, наметились крайне негативные тенденции.

А именно.

Личный состав подразделения испытывает резко отрицательное воздействие вынужденного безделья. На фоне чрезмерно затянувшегося ожидания реальных боевых операций рядовые и сержанты утрачивают моральный дух и теряют физическую форму. Остановить эти катастрофические процессы дополнительными нагрузками и незапланированными полевыми учениями не представляется возможным, поскольку данные действия не предусмотрены контрактом.

В результате мы имеет то, что имеем.

Так на прошедших в начале прошлого месяца плановых учебных вылетах рядовые Порра и Морра при транспортировке манекена, изображающего Вашу Немилость, не справились с управлением, потеряли ориентацию в пространстве, вошли в неконтролируемый штопор и врезались в макет фиолетового дворца на уровне первого этажа. В результате данного инцидента оба рядовых угодили в лазарет с переломами крыльев, ослабив тем самым подразделение на две боевые единицы на длительный срок. Макету дворца нанесён серьёзный ущерб (выбито два окна, проломлена стена и межкомнатное перекрытие), манекен Вашей Немилости восстановлению не подлежит.

В подразделениях процветает пьянство, справиться с которым сержанты не в состоянии, поскольку принимают в попойках самое активное участие, зачастую являясь их инициаторами. Где они умудряются доставать огненное пойло, мне до сих пор выяснить не удалось, могу только клятвенно заверить Вашу Немилость, что ни одной ёмкости и жидкостью на территории Фиолетового дворца не обнаружено, и я принимаю все возможные меры для того, чтобы такое не случилось и впредь.

Участились случаи невыполнения приказов вышестоящего командования. Так, например, две недели назад взлёт-сержант Ирра явилась на утреннее построение в неподобающем для военнослужащего виде, употребив для покраски губ Вашу фиолетовую помаду, наклеив мешающие круговому обзору чрезмерно длинные накладные ресницы и повязав на хвост бант некамуфляжной расцветки. В ответ на моё справедливое замечание взлёт-сержант заявила, что «в гробу она всех видала, ей давно пора замуж, а ненакрашенную бледную немочь никто под венец не позовёт». Мне пришлось закрыть глаза на данное нарушение, в результате чего на следующий день вся женская половина мобильной группы стояла на построении в вызывающе демаскирующем макияже. Особенно отличилась старт-капрал Мымрра, выкрасившая боевые крылья в ярко-розовый цвет.

Три недели назад имел место ещё более вопиющий случай. Хвост-капрал Борра отказался разгонять воронью стаю, оккупировавшую полётный сектор над полигоном и мешающую учебным полётам молодого пополнения. Мотивировал он свой отказ нежеланием наносить вред природе, поскольку является убеждённым защитником исчезающих видов. Когда хвост-капралу было приказано отправиться на гарнизонную обезьянвахту, он в порыве неконтролируемого гнева ударил командира, совершенно забыв при этом, что Летучие Обезьяны тоже относятся к исчезающим видам и в Красной книге записаны под номером четыре. Командиру (мне) оказана своевременная медицинская помощь, нарушителя отконвоировали на обезьянвахту принудительно.

В результате проведённого в начале недели внезапного тренировочного марш-броска на Изумрудный город подразделение потеряло рядового Йурру. После трехдневных поисков предполагаемый дезертир был обнаружен на маковом поле в состоянии глубокого сна. Пострадавший был вовремя доставлен в лазарет, а маковое поле уничтожено с целью недопущения впредь подобных случаев. Сегодня утром на торжественный подъём флага не пришёл никто, поскольку вся (!) мобильная группа находилась в лётной казарме, пребывая в глубоком наркотическом опьянении. В ходе произведённого тут же обыска из каптёрки было изъято три мешка свежей маковой соломки. Поскольку по агентурным данным таковых мешков изначально было в два раза больше (шесть), следует с огромной долей вероятности в ближайшем времени ожидать повторения подобного безобразия.

Учитывая вышесказанное, прошу Вашу Немилость принять срочные меры к исправлению сложившегося на данный момент положения. Как один из вариантов, предлагаю передать Золотую шапку во временное пользование какому-либо особо доверенному лицу (например, вашему покорному слуге), дабы оное могло с пользой и во благо использовать полагающиеся ему желания. В противном случае вверенное мне подразделение либо саморасформируется в результате тотального дезертирства, либо всем составом угодит в наркологический диспансер, что ничуть не лучше.

Такое-то число такого-то месяца.

Капитан-авиатор У. М. Уорра»

Через весь лист размашистый автограф красными чернилами:

Рапорт принят во внимание, в просьбе ОТКАЗАТЬ! Дураков нет.

Бастинда.

Самая страшная тайна Волшебной страны

(или о чём молчат добрые волшебницы)

Несколько дней назад на исторической кафедре Изумрудного университета случилось прискорбное событие: ушёл в мир иной профессор историомагии Аграмант. Кончина его, произошедшая в силу естественных причин, надо признаться, никого особенно не взволновала. Почтенный профессор родственников не имел, преподавательской деятельностью давно уже себя не утруждал, и вообще слыл человеком — как бы это помягче выразиться — несколько странным. Умер он буквально на рабочем месте, за своим письменным столом.

Рукопись, над которой уважаемый профессор трудился перед смертью…  Собственно, всё дело именно в этой рукописи. Младший секретарь, разбиравший бумаги покойного, прочитав её, пришёл в страшное волнение, потребовал личной аудиенции у правителя, после чего рукопись эту больше никто не видел. А младший секретарь получил за своё рвение очень даже неплохой и весьма доходный пост в торговой палате.

Ниже мы приводим практически целиком этот таинственный документ. Стилистические огрехи и некоторая неровность изложения объясняется тем, что это всего лишь черновик. Профессор Аграмант, к сожалению, не успел закончить свой труд, но самое главное он всё-таки написал.

Итак:

«История Волшебной страны хранит немало удивительных загадок и мрачных тайн. Особенно тот её период, который в последнее время принято называть доЭллинским (т. е. до прибытия в нашу страну Элли Смит). Об этом времени написана уже масса книг, монографий, исследований, статей, романов и даже поэм. Многие загадки успешно (якобы!) разгаданы, многие тайны (вроде бы!) уже перестали быть таковыми, но…  Но ни в одной из этих книг, статей и научных монографий вы не отыщете ни малейшего намёка на Самую Страшную Тайну Волшебной страны. Что, впрочем, не вызывает у меня ни малейшего удивления. Слишком могущественные силы заинтересованы в том, чтобы эта тайна не только навеки осталась нераскрытой, но и в том, чтобы о ней вообще никто никогда ничего не узнал.

Дни мои сочтены, бояться мне уже некого и нечего, поэтому я и решился рассказать о том невероятном открытии, которое сделал, всего лишь внимательно изучая архивные документы и сопоставляя незначительные, казалось бы, факты. Страшная правда, открывшаяся мне, сжигает мою душу, терзает меня днём и ночью, требует обнародования…  Несколько лет я молчал и терпел, но больше я молчать не могу!

Времени у меня осталось мало, старость и болезни подточили мои силы, поэтому, чтобы не толочь воду в ступе я начну сразу с главного. И задам для начала очень простой вопрос, который до меня не задавал никто:

А существовали ли на самом деле злые волшебницы Гингема и Бастинда?

Не спешите скептически улыбаться, вертеть пальцем у виска и брезгливо отбрасывать этот лист в сторону, мол, мало ли мы читали сумасшедших разоблачителей! Такого вы ещё не читали, уверяю вас!

Итак, повторюсь. Кто сказал, что в те далёкие полумифические годы в Волшебную страну одновременно (ха!) пришли сразу четыре волшебницы? Откуда мы это знаем? Ах, это всем известно! Ах, об этом написано там-то и там-то! Ах, об этом нам в школе рассказывала учительница, и разве можно ей не верить!

А кто, позвольте поинтересоваться, рассказал об этом вашей учительнице?

Долгие годы работая с архивами, изучив массу исторических документов, прочитав буквально всё написанное о наших уважаемых — и не уважаемых — волшебницах, я в ясном уме и твёрдой памяти заявляю:

Из внешнего мира к нам явились всего две волшебницы! Всего две! И одеты они были, поверьте мне, вовсе не в чёрное и фиолетовое.

Вот она страшная в своей невероятности правда: никогда в Волшебной стране не было двух злых и двух добрых волшебниц. Были только мудрая Виллина и вечно юная Стелла. И всё!

Столкнувшись лицом к лицу в новом для себя мире, они не обрадовались, но и ссориться не стали. Они ведь были добрые волшебницы. Поэтому они договорились о разделе сфер влияния и заключили мирный договор. Однако осадочек остался и у той и у другой. Делиться властью неприятно даже добрым волшебницам.

Стелле достались страны Розовая и Фиолетовая. Виллине — Жёлтая и Голубая. Очень удобно получилось. И началась обычная жизнь. Спокойная и устроенная. Сытая и благополучная. Наши волшебницы без особых усилий сделались по-настоящему всевластными правительницами. В своих владениях они могли творить всё, что их душе было угодно. Они могли творить добро налево и направо, с утра и до позднего вечера. Они могли осчастливить буквально каждого из своих подданных…  Они были почти богинями. Казалось бы, живи, царствуй и радуйся.

Как бы, однако, не так!

Дело в том, что быть вечно доброй — это ужасно скучно. Более того — это просто невыносимо. С ума можно сойти, честное слово. Ты делаешь добро сегодня, завтра, послезавтра, ты делал его год назад, десять лет назад, сто лет назад…  Ты будешь делать его всю жизнь, и свернуть с этого пути невозможно! Жизнь превращается в пресное, сонное, до отвращения добропорядочное болото. Ни радости, ни волнений, ни новизны. А энергия бурлит и требует выхода. Волшебные силы нужно куда-то применять. А на что их тратить, когда вокруг всё правильно и хорошо? На борьбу добра с другим добром? На улучшение лучшего? На преобразование прекрасного в совершенное?

Нужно было что-то делать? Необходимо было каким-то образом разорвать эту убийственную монотонность приторного благополучия. И выход нашёлся!

Сейчас уже невозможно выяснить, в чью голову пришла спасительная идея. Я подозреваю, что это была Стелла. Я уверен, что это была именно Стелла. Уж слишком она вся такая правильная, безвредно-розовая, умильно-непорочная. До того зефирная, что аж зубы сводит. Не бывает таких людей, не бывает таких волшебниц. Вся её вечная юность — это всего лишь тщательно придуманный образ, гламурная вывеска, маска, за которой скрывается вполне живой, одержимый страстями и желаниями человек. Могущественный человек, умеющий и хотящий многое.

Итак Стелла кое-что придумала. А придумав, с жаром принялась претворять в жизнь. Первым делом она разделила свою страну на две провинции, которые, впрочем, и без того были разделены Большой рекой. В Розовой части она стала править сама, а в Фиолетовой стране появилась новая правительница. Это была сухая, вредная, чрезвычайно злобная одноглазая старуха по имени Бастинда. Волшебница, само собой. Злая волшебница. Колдунья. Полная противоположность Стелле. Она рухнула с небес на парадную лестницу Фиолетового дворца, запугала подданных и воцарилась на троне. И для ни в чём не повинных Мигунов наступили воистину чёрные дни. Дни, растянувшиеся на годы и столетия.

Бедные Мигуны поначалу были уверены, что добрая Стелла спасёт их от вредной старухи, что она появится во всём своём розовом всемогущем великолепии и вышвырнет отвратительную колдунью прочь. И в их жизни всё опять станет хорошо и спокойно.

Слишком многого они хотели! Стелла напрочь забыла о своих бывших подданных, а Бастинда вела себя так, словно она была уверена в своей полной безнаказанности. Ну ещё бы!.. Откуда наивным и простодушным Мигунам было знать, что эта вредная старуха и вечно юная повелительница Розовой страны на самом деле — одна и та же женщина.

Отныне Стелла часть своего времени проводила в Розовой стране, ведя дела справедливо и благородно, одаривая Болтунов своими милостями, поражая всех вокруг своим великолепием и учтивостью. Когда розовый цвет приедался, она, тайно воспользовавшись Золотой шапкой, вызывала Летучих Обезьян…  И в Фиолетовом дворце выбиралась из своей тёмной опочивальни страшная, всем недовольная Бастинда, которая до дрожи пугала Мигунов, которая обожала наказывать и распекать, которая была настоящей ведьмой, проклятием для подданных и вечной угрозой всем соседям.

Отведя душу, вдоволь назлобствовавшись, всласть наоравшись и напритеснявшись, Бастинда втихомолку напяливала Золотую шапку…  И на какое-то время исчезала. К великому облегчению Мигунов. Байку о том, что Летучие Обезьяны исполняют только три желания владельца, придумала, очевидно, сама Стелла. Зачем? Попробуйте поинтересоваться у неё. Вряд ли она вам ответит.

И у Стеллы всё стало очень хорошо. Её жизнь вошла в нужную колею, в которой хватало места и светлым устремлениям души и мрачным страстям подсознания.

Виллина с помощью своей книги почти сразу выяснила, что произошло у соперницы. И поначалу была изрядно удивлена шокирующей правдой. Но некоторое время спустя, обдумав ситуацию, она поступила точно так же. Идея пришлась ей по душе. И в Голубой стране появилась злая колдунья Гингема. Жизнь Жевунов повернулась к ним чёрной стороной.

Утончённая, чопорная старушка, которая в своём Желтом дворце почти неслышно перемещалась по этажам, благосклонно кивая многочисленным служанкам, в Голубой стране превращалась в настоящее чудовище. О, с каким наслаждением она орала на Жевунов; о, как ей нравилось изображать из себя смертельно опасную ведьму; с каким восторгом она обживала мрачную пещеру…  Она даже по-настоящему полюбила пиявок и лягушек. Она ела их! Она ела даже пауков! Тёмная половина жизни нравилась ей намного больше, чем затхлая добропорядочная скука Жёлтого дворца. Серебряные башмачки доставляли её в нужное место в мгновение ока, поэтому у неё не было нужды исчезать надолго. Утром она могла нежиться в жёлтой спальне, благосклонно кивая молчаливым и послушным служанкам, а вечером метать громы и молнии, принуждая бедных Жевунов собирать для неё пиявок и лягушек.

Вот таким образом добрые волшебницы раздвоились. Так они поделили свои жизни, словно сутки — на день и ночь. Так что правильнее было называть их не Виллина и Стелла, а, скажем, Вильгема и Бастелла.

И никто даже подумать не мог, что в действительности скрывается за добротой волшебниц и почему они с таким непонятным равнодушием относятся к царящему в Голубой и Фиолетовой стране произволу, почему никогда не вмешиваются в дела своих злобных соседок, почему не покончат с ними раз и навсегда.

Порой случались досадные проколы. Иногда какой-нибудь особенно назойливый Болтун, чрезмерно утомивший правительницу своим многословием, вдруг испуганно замолкал, увидев, как искажается вдруг в кошмарной гримасе юное лицо Стеллы, как загораются злобным огнём её чудесные лучистые глаза, а нежные изящные руки скрючиваются в изуродованные подагрой старушечьи лапки.

Или Виллина, не выдержав бесконечного молчания своих жёлтокафтанных подданных, вдруг срывалась на пустом месте и, прохрипев не своим голосом «Сусака, масака!», шваркала об стену посохом и вздымалась пугающей тенью над упавшими в спасительный обморок служанками. Или же уставшая орать и запугивать Гингема присаживалась вдруг на скамеечку, улыбалась тихой умильной улыбкой (от которой Жевунов охватывал мертвящий ужас) и застывала, любуясь порхающими над цветочными полянами бабочками. А уж когда одноглазая Бастинда вопрошала вдруг нежнейшим хрустальным голоском: «А не выпить ли мне розового чая?», у служанок Мигуний случалась настоящая истерика.

Нельзя не признать, что при всём при том настоящими злодейками наши двуличные особы всё-таки не стали. Видимо, воспитание не позволяло им переступить ту невидимую черту, которая превращает злобного правителя в кровавого тирана. Присмотревшись повнимательнее, любой может увидеть, что злые и страшные повелительницы Голубой и Фиолетовой страны ничего такого слишком уж ужасного за всё время своего правления не совершили. Ну притесняли, ну ругались и проклинали, ну заставляли платить дань (смешную, если разобраться), ну пугали своих подданных до дрожи…  И всё! Это, конечно, тоже очень плохо, но как-то…  по-сказочному плохо. Ненастоящие они были злодейки. Искусственные.

Но, тем не менее — они были.

Так не могло продолжаться бесконечно. Во-первых, всё когда-нибудь надоедает. Даже такая разнообразная добро-злодейская жизнь. А во-вторых, у обоих волшебниц за прошедшие века накопилось слишком много претензий друг к другу, в основном, разумеется, надуманных. Но тёмные стороны их волшебных душ делали своё недоброе дело. Когда Виллина была Гингемой, она на полном серьёзе подозревала Стеллу в коварстве. Точно так же, преображаясь в Бастинду, Стелла начинала видеть в жёлтой старушке своего главного врага, которого необходимо опасаться и от которого неплохо было бы как-нибудь избавиться.

Кроме того, Виллине не давала покоя принадлежащая Стелле Золотая шапка (золото к золоту, а как же иначе!), а Стелла спала и видела себя последней и единственной владелицей серебряных башмачков (надоело летать на Обезьянах — долго, несолидно, неудобно!). И чем дальше, тем сильнее им этого хотелось.

Напряжение в Волшебной стране нарастало, зависть успешно подтачивала даже и светлые стороны наших двуликих владычиц…  И тут появился Гудвин. Надо ли говорить, что появился он не сам по себе. Это было дело рук Виллины. Она решила ввести в игру нового игрока, который должен был помочь ей справиться с соперницей.

Идея была не слишком удачной, но в результате в центре страны вырос великолепный Изумрудный город. Виллина видела его своей будущей резиденцией, своей столицей, из которой она будет править всей Волшебной страной (после того, как успешно разберётся со Стеллой).

Гудвин не был волшебником. Великий и Ужасный на самом деле был великим трусом. И он ужасно боялся Бастинду. Но он исправно исполнял свою роль, надеясь в итоге получить обещанное вознаграждение, мечту жизни — бакалейную лавку в Канзасе. Что ему в итоге и удалось. Ему не нужен был изумрудный трон, ему милее был деревянный прилавок и небольшой круг постоянных клиентов.

Спровоцированное Виллиной нападение изумрудного войска на Бастинду с целью захвата Золотой шапки завершилось полным разгромом. После этого Виллина на Гудвина махнула рукой и принялась обдумывать очередные проекты по устранению соперницы.

Наиболее успешным оказался проект, названный ею «Маленькая Фея». К тому времени маска Гингемы старушке уже изрядно приелась, с жизнью на два фронта пора было заканчивать, поэтому она без колебаний инсценировала гибель злой колдуньи. Она даже пошла на весьма рискованный шаг, отдав Элли серебряные башмачки, хотя сердце её при этом обливалось кровью. Но это был единственный способ подобраться к Стелле на расстояние неотразимого магического удара.

Спутников для девчонки Виллина подобрала толковых, и всё прошло как по маслу. Элли, отправленная послушным Гудвином в Фиолетовую страну, завладела Золотой шапкой, случайно облив Бастинду-Стеллу водой.

И вот тут случилась непонятка. Виллина никак не могла взять в толк, с какой стати Стелле вздумалось морочить всем голову, устраивая показательное растворение во вполне безобидной воде. Неужели ей тоже надоела раздвоенность, неужели она тоже воспользовалась удобным случаем, чтобы избавиться от своей тёмной половины? Но тогда с какого перепуга она отдала девчонке бесценную Золотую шапку?

Сколько Виллина не ломала себе голову, сколько ни пытала свою волшебную книгу, приблизиться к разгадке столь нелогичного поведения соперницы ей не удалось. И она решила, что Стелла на этот раз сплоховала. Сглупила, проще говоря.

Однако глупостью здесь и не пахло. Дальновидная Стелла вела свою игру, вела тонко и умно. Просчитав все ходы заранее, она подхватила задумку Виллины, обратила все её интриги в свою пользу и в итоге получила желаемое легко и даже изящно. Элли не только вернула ей Золотую шапку, но и доставила ей серебряные башмачки в самом лучшем виде.

Стелла отправила Элли домой, ухитрившись каким-то образом оставить башмачки у себя. Видимо, на такое её волшебного умения вполне хватило. Так или иначе, точно известно, что девочка лишилась башмачков во время перелёта в Канзас.

Вот так вечно юная изящно переиграла вечно старую. Победила, как говорится, молодость. Виллина поскрипела вставными зубами и…  Нет, не смирилась. Принялась обдумывать следующий ход. Ответный удар, главную роль в котором должен был сыграть один хорошо ей знакомый угрюмый столяр из страны Жевунов.

Нельзя не признать, что жизнь в Волшебной стране заметно оживилась. Повеяло переменами (далеко не всегда в лучшую сторону). Скука исчезла без следа (хотя многие из нас лучше бы поскучали). Откуда ни возьмись начали появляться вдруг то деревянные армии, то племена варваров, то забытые всеми Подземные рудокопы, то проснувшиеся вдруг великанши…

А виновны во всём этом безобразии две очень милые, весьма приятные на вид, предельно утончённые, бесконечно мудрые, удивительно добрые волшебницы. Кто бы мог подумать! Кто бы мог их в этом заподозрить? Да никто и никогда!

Но мы-то с вами теперь об этом знаем, не так ли. И если вам доведётся встретиться когда-нибудь с правительницей Розовой ли, Жёлтой ли страны, вглядитесь внимательнее в их лица, в их очень добрые и приятные лица…  Ручаюсь, вы теперь без труда различите в них зловещие черты кошмарных старух. Потому что зло не исчезает. Оно может прятаться, может маскироваться и притворяться добром, но стоит только сдёрнуть маску, как оно покажется вам во всей своей… .»

На этом рукопись обрывается.

Что с ней сделал Страшила, никому не известно. Трудно сказать, поверил ли он невероятной догадке полусумасшедшего профессора или просто посмеялся. Но факт остаётся фактом. С тех пор наш трижды премудрый правитель больше ни разу не посещал ни Розовую страну ни Жёлтую. И ни разу с тех пор он не назвал повелительниц этих стран добрыми волшебницами. Ни разу. «Уважаемая госпожа Стелла», «Досточтимая госпожа Виллина», — только так отныне он к ним обращался, когда политическая необходимость вынуждала его встречаться с волшебницами на нейтральной территории. При этом он как-то чересчур внимательно вглядывался в лица царственных особ, словно пытался разглядеть в них что-то, известное лишь ему одному.

Неизлечимый недуг

Завершающая часть лекции, прочитанной доктором Борилем в медицинской академии Розовой страны 7 сентября прошлого года.

«… на волшебника, как говорится, надейся, но лекарство принимай. Ярчайшим примером такого подхода к решению сложных медицинских проблем является уже ставший хрестоматийным случай с губительным жёлтым туманом. Как известно для того, чтобы противостоять вредному воздействию этой магической взвеси на организмы всех живущих в Волшебной Стране, оказалось достаточным всего лишь использовать обычные древесные листья. Ну и где здесь волшебство? Наука, друзья, и только наука. А так же смелый подход и умение размышлять, чего, между нами, не всегда хватает некоторым докторам. Не будем сейчас из присущего истинным врачам милосердия упоминать никаких имён. (Сдержанные смешки в аудитории).

Итак, на чём я остановился? Если мне не изменяет память, на листьях. Давайте теперь поговорим о некоторых лекарственных растениях, произрастающих в вашей прекрасной стране. В первую очередь, это, разумеется, розы…  Так, внимание, кто это там всё время болтает? Болтуны? Какие бол…  Ах, да, как же я мог забыть! Действительно, Болтуны.

Так вот, о болтунах. (Вновь смешки в аудитории). Должен заметить, что среди не самых худших представителей нашего цеха тоже встречаются порой излишне говорливые…  м-м-м…  господа, переспорить которых ну совершенно невозможно. Они настолько уверены в своей правоте, что даже самые очевидные факты не убеждают их в ошибочности поставленного диагноза. Так совсем недавно некий всем известный доктор буквально довёл меня до белого каления, упорствуя в своём чудовищном заблуждении и убеждая всех, что именно его диагноз верен, а мой ошибочен. Ха-ха-ха! И ещё раз ха-ха! Как вам это нравится? МОЙ диагноз ошибочен!

Что вы сказали? Ошибался ли я когда-нибудь в постановке диагноза? Однако, юноша, у вас и вопросы к преподавателю! Впрочем, к чему скрывать, разумеется, ошибался. Отрицать это было бы глупо. Не ошибается лишь тот, кто никого не лечит. Ведь чем настоящий врач отличается от самодовольного шарлатана? Настоящий врач учится на своих ошибках и никогда их не повторяет. Запомните это хорошенько.

Так, я вижу, что в третьем ряду одна очень хорошенькая девушка усиленно мне подмигивает сразу двумя глазками. (Смех во всех концах аудитории). Наверное, у неё тоже появился вопрос, который она хотела бы мне задать. Ну, не стесняйтесь, вы же не стеснялись мне подмигивать. Встречались ли в моей практике больные, которых я не сумел исцелить? Мда-а-а, милочка, озадачили вы старика. Кстати, можете мне больше не подмигивать, хватит с меня и одного вашего вопроса. (Смех, переходящий в хохот).

Должен вам сказать, что Волшебная страна, к нашему с вами счастью, отличается от остального мира ещё и тем, что в ней не бывает эпидемий и неизлечимых болезней. Но тем не менее припоминается мне один чрезвычайно интересный случай, когда я как раз и столкнулся с воистину неизлечимым недугом. Скажу больше, я не только не сумел вылечить беднягу, подхватившего такой недуг, но даже и не пытался это сделать. Да-да, и не испытываю по этому поводу ни малейшего сожаления.

Произошло это недавно, буквально в начале лета. Как-то утром во время приёма, ко мне ворвался уважаемый Дин Гиор — мой постоянный пациент, между нами, здоровье которого остаётся великолепным во многом благодаря именно моим неустанным усилиям…  Ворвался и сразу спросил, лечу ли я только людей, или же вообще всех живых существ? На что я ему, естественно, заявил, что я врач, а не ветеринар. С чем наш доблестный солдат и удалился. Как выяснилось впоследствии, он удалился в соседний кабинет к доктору Робилю. Признаюсь, меня это не слишком заинтересовало, поскольку я осматривал очередного пациента.

Но вскоре Дин Гиор примчался вновь и попросил меня прибыть в тронный зал для консультации. Догадавшись, что мой высокоучёный коллега в очередной раз сел, мягко говоря, в лужу (сдавленное хихиканье в аудитории), я поспешил за солдатом. В тронном зале присутствовал наш уважаемый правитель, его советница ворона Кагги-Карр, учитель танцев Лан Пирот, несколько придворных и, собственно, доктор Робиль, куда же от него денешься (хихиканье в первых рядах), по лицу которого сразу было видно, что он пребывает в полной растерянности. Что, между нами, является для него весьма привычным состоянием. (Лёгкое оживление в аудитории).

— Что у нас случилось? Кто заболел? — поинтересовался я.

Ответил мне сам Страшила, и слова его меня немало удивили.

— Мы полагаем, что заболел наш несравненный учитель танцев, — сказал правитель, указывая своей мягкой, но властной рукой на Лана Пирота. — Он в последние несколько дней ведёт себя очень странно. Пропускает занятия с учениками, отвечает невпопад, стал ужасно рассеянным и вообще просто не похож на себя! Уважаемый Бориль, не затруднит ли вас осмотреть больного и высказать свои ре-ко-мен-да-ции по его скорейшему исцелению.

Я врач. Я лечу живых людей. Иногда, очень редко, мне приходилось лечить животных. Но я никогда ещё не лечил людей деревянных. Тем более, бывших генералов. Но, как вы понимаете, отказаться я не мог, тем более что рядом присутствовал доктор Робиль, который, судя по выражению его лица, был уверен, что и я тоже потерплю фиаско.

Поклонившись в знак согласия нашему уважаемому правителю, я приблизился к больному. Лан Пирот стоял неподвижно, глядя куда-то вдаль, и не обращал совершенно никакого внимания на всё происходящее. Поводив рукой перед его стеклянными глазами, я определил, что он мою руку не видит. Машинально я попытался прослушать с помощью стетоскопа его сердце, что вызвало такие же сдержанные смешки, какие я время от времени слышу в этой аудитории. (Ещё более сдержанные смешки со всех сторон).

Разумеется, в деревянной груди никакого сердца не было, но зато я смог точно определить, что там отсутствуют также и жуки-древоточцы, на которых я, грешным делом, уже готов был возложить вину. К стыду своему в то время я ещё не знал, что в палисандре практически никогда не бывает жуков и термитов.

Так, молодые люди в первом ряду…  Да-да, это я к вам обращаюсь. Могу ли я вас попросить не жевать во время лекции. Это страшно отвлекает. Вы что, не успели позавтракать? (Жизнерадостный смех в аудитории). Или вас здесь голодом морят?.. Как Жевуны? Какие Жевуны? Ах, Жевуны. По обмену? А почему одежда у вас той же цветовой гаммы? Форма такая? Гм-м, ну ладно, продолжим.

Итак, о цветовой гамме. (Разрозненные смешки в аудитории). Розамелия лекарственная представлена в изучаемом нами регионе тремя основными подвидами: розоватая, розовеющая и пунцовая…  Что? Лан Пирот? При чём здесь Лан Пирот?.. Ох, прошу прощения, действительно, я слегка отвлёкся. Кхм-м!

Внимательнейшим образом осмотрев больного, я предположил, что палисандровому туловищу генерала катастрофически не хватает влаги. Как известно, древесина со временем высыхает, вследствие чего значительно уменьшается в объёме. Лан Пирот, очевидно, усох, его суставы стали работать хуже, отсюда и неважное самочувствие. Мой вечный оппонент доктор Робиль тут же выступил с опровержением, заявив, что с момента изготовления бывшего генерала прошло так много времени, что он уже десять раз мог высохнуть.

— На каком же тогда диагнозе настаивает уважаемый коллега? — спросил я тут же.

— Я уверен, что мы имеет дело с ослаблением действия живительного порошка, — заявил Робиль с таким видом, словно он сделал открытие мирового масштаба. (Сдавленный смех в аудитории).

Это был хороший ход. Изготовить живительный порошок мы не имели никакой возможности, следовательно и вылечить странный недуг учителя танцев не получится. Так изящно мой высокоучёный коллега попытался умыть руки, не поставив при этом под сомнение свой профессионализм.

Но мне отступать не хотелось. Поэтому я попробовал обратиться к самому больному. К сожалению, на все мои вопросы он отвечал преглупейшей улыбкой, восторженными взглядами куда-то в сторону, закатыванием глаз и невнятным бормотанием. Тут уж я заподозрил, что у нашего учителя не всё в порядке с головой, о чём и сообщил вполголоса правителю.

— Неужели мы его потеряли? — опечалился Страшила Мудрый. — Не могу в это поверить!

— Предлагаю отправить больного к его создателю Урфину Джюсу с объяснительным письмом, — предложил доктор Робиль. — Пусть Урфин хорошенько его переберёт, смажет суставы, отполирует, обновит, вправит ему, так сказать, мозги. Может быть, тогда и живительный порошок не потребуется.

Как бы я ни относился к моему уважаемому коллеге, должен признать, что порой ему удаётся высказывать не самые глупые идеи. (Оживление в аудитории).

Это предложение поддержал и Страшила Мудрый.

— Совершенно верно, — сказал он. — Я сам ре-гу-ляр-но обновляю отруби и иголки в своей голове, и это помогает поддерживать мои мозги в превосходном состоянии.

К нашему удивлению, против выступил сам Лан Пирот.

— Нет-нет, — испуганно заявил он, доказав тем самым, что всё прекрасно слышит и понимает. — Я никуда не поеду! Ни в коем случае! Я должен оставаться во дворце!

— Но вы же больны!

— Да, — согласился он. — Я болен. Я поражён в самое сердце. И мне это нравится.

И вот тут-то, друзья мои, я начал прозревать. Встречал я уже такие затуманенные взгляды, несвязные речи, рассеянность и прочие странности поведения. Более того, я и сам в молодые годы переболел точно таким же недугом и так же был поражён в самое сердце одной весьма прехорошенькой особой.

— Кто она? — спросил я напрямую.

Лана Пирота надо было видеть. Дерево не умеет краснеть, но палисандровый учитель запунцовел до такой степени, что на его теле отчётливо проступили все прожилки и узоры. Бывший генерал засмущался как юноша, и я понял, что угадал правильно.

— Она самая прекрасная женщина на свете, — прошептал Лан Пирот и покраснел ещё больше.

Бывший командир свирепых дуболомов влюбился.

— Но кто же всё-таки ваша избранница? — изнывая от любопытства, спросил Дин Гиор. — Мы её знаем?

Ответ Лана Пирота удивил нас настолько, что какое-то время все присутствующие лишились дара речи и не могли вымолвить ни слова.

— Морская Дева, — промолвил влюблённый учитель.

(Удивлённый гул и переглядывания в аудитории).

Да-да, я вижу, вы тоже удивлены. Лан Пирот именно так и сказал: «Морская Дева». Когда мы слегка опомнились, доктор Робиль выразительно посмотрел на меня и осторожно покрутил пальцем у виска, подтверждая появившиеся и у меня сомнения. Дин Гиор смотрел на беднягу с сочувствием, Страшила погрузился в раздумья, а Кагги-Карр не удержалась от восклицания:

— Но ведь она же не живая! Эту куклу сделал Гудвин!

— Меня тоже сделали, — возразил Лан Пирот, и возразить на это было нечем.

Выяснилось, что несколько дней назад на глаза нашему учителю случайно попалась фигура Морской Девы, которую вместе с чучелом шестилапого и Живой Головой вынесли для проветривания. Лан Пирот влюбился в неё моментально. И с тех пор места себе не мог найти от распиравшего его палисандровую грудь волнительного чувства. Жизнь без Девы потеряла для него всякий смысл.

— И что мы будем делать? — спросил Дин Гиор.

Мы с доктором Робилем одновременно пожали плечами.

— Здесь мы бессильны, — сказал я. — Любовь лекарствами не вылечишь.

— Нашего больного может исцелить только время, — добавил доктор Робиль. И это был тот редкий случай, когда я не захотел его опровергнуть.

(Полная тишина в аудитории)

Вы, конечно, спросите меня, чем же всё это кончилось? Поспешу вас успокоить, кончилась эта история очень хорошо, лучше просто не бывает. Наш трижды премудрый правитель, нашёл такое неожиданное и оригинальное решение, что всеобщее уважение к нему с тех пор вознеслось на совершенно недосягаемую высоту.

— Вот как мы поступим, — сказал Страшила, и голова его в ту минуту обильно топорщилась иголками и булавками. — Следует аккуратно вырезать из груди Лана Пирота кусочек дерева в виде сердца и вставить это сердце в Морскую Деву. И не будь я обычным ожившим пугалом, если переполненное настоящим чувством палисандровое сердце не оживит вашу прекрасную избранницу.

Так оно и получилось. И когда Морская Дева самостоятельно открыла глаза и посмотрела сияющим взором на стоящего перед ней Лана Пирота, наш правитель тихонько пробормотал:

— Гудвин был бы мною доволен.

Так наш бывший генерал обрёл своё счастье. Недели три спустя мне довелось побывать у него в гостях. Они встретили меня чрезвычайно приветливо. Более красивой и влюблённой пары я в своей жизни, поверьте, не встречал. Лан Пирот светился от счастья и буквально порхал, а Морская Дева, сидя на краю специально для неё устроенного бассейна, обмахивалась веером и не спускала влюблённых глаз с того, кто подарил ей не только истинную любовь, но и своё сердце.

(Сдержанные всхлипывания со всех сторон).

Равновесие превыше всего

— Но почему именно я?

— А кого вы ещё можете предложить?

— Стеллу, например.

— Стеллу? Это которая хозяйка Розовой страны? Нет, не вариант.

— Отчего же? На мой взгляд, очень даже вариант. Молодая, энергичная…  Вполне вменяемая.

— В том-то и дело, что молодая. Нет-нет, она на это не пойдёт. Хотя бы по той простой причине, что тогда ей придётся навсегда распрощаться с вечной юностью, с гладкой кожей, красивым личиком, ну и всем тем, что так ценят ослепительные женщины. Да стоит ей только намекнуть, что у неё появятся морщины и седые волосы, как она тут же наотрез откажется, даже если мы пообещаем щедро компенсировать все неизбежные, увы, потери.

— Хм-м. Да, пожалуй, тут вы правы. Стать в итоге старой сморщенной каргой — это для Стеллы хуже смерти.

— Ну, не надо так уж мрачно. Старой — да, но насчёт сморщенной карги — это не обязательно, уверяю вас.

— Вашими бы устами…

— УВЕРЯЮ ВАС!

— Ладно, допустим, я согласилась. Допустим! Но мне всё же как-то не вполне ясен высший смысл этого…  этой перемены.

— Опять двадцать пять! Я же вам уже всё подробно объяснил!

— И всё же я не понимаю, почему это ваше равновесие…

— Это не моё равновесие, это ВАШЕ равновесие!

— Хорошо, пусть будет наше. Почему нельзя просто оставить всё как есть? По-моему, у нас всё идёт довольно неплохо. Зачем что-то менять?

— Неплохо? И это вы называете неплохо?! С тех пор, как вы зачем-то избавились от оппоненток, которые, между прочим, превосходно исполняли свои непростые, прямо скажем, обязанности, в вашем регионе всё пошло наперекосяк. Абсолютно всё! Никакой стабильности! То проявляются неучтённые артефакты, то происходят никому не нужные дворцовые перевороты, то дикие племена вырываются из-за гор, то доисторические колдуньи с отмороженными мозгами просыпаются…  Чего ожидать в ближайшем будущем? К чему готовиться? К вторжению каких-нибудь инопланетян?

— А это ещё кто такие?

— Ну, эти…  Пришельцы из других миров. Люди с неба.

— Которые пирамиды в Египте помогали строить?

— Пирамиды? Постойте, вы хотите сказать, что они уже прилетали?

— Разумеется. И не один раз. Я в моей книге прочитала.

— А мне почему об этом ничего не известно?

— Ну, в этом же никакой магии нет, обычная наука. Вам о таком, наверное, и не докладывают.

— Ладно, бог с ними, с пришельцами. Давайте всё же к равновесию вернёмся. Повторяю ещё раз: магический регион не может нормально функционировать без непременного наличия в нём носителей светлых магических сущностей и носителей тёмных магических же сущностей. Если есть день, то должна быть и ночь. Если есть добрые волшебницы, то рядом обязательно должны быть и злые. Иначе получается нежелательный перекос. Нарушение равновесия магических сил чревато ужасными последствиями. Об этом даже маленькие дети знают, честное слово! Не понимаю, почему я должен разжёвывать прописные истины волшебнице с таким богатым жизненным опытом.

— В моём детстве этому не учили.

— Да-а? Странно. А как же курсы повышения квалификации? Насколько мне известно, каждый лицензированный волшебник обязан посещать их хотя бы один раз в каждое чётное столетие.

— Впервые о таком слышу.

— Чёрт знает что творится в этой вашей реальности! Никакого порядка! Никакого учёта! Совершенно невозможно работать! Не понимаю, как мой предшественник со всем этим справлялся! Впрочем, мы теперь видим, как именно он справлялся. Таких дел наворотил, что мне теперь лет двадцать с одними только отчётами разбираться. Взять хотя бы эту дикую историю с несанкционированным неоднократным проникновением в запретный регион из этой…  как её…  из Великобритании. Вы только представьте: какие-то безответственные детишки нашли лазейку в соседнюю реальность и сделались там правителями! Королями! Без разрешения, без допуска, без прививок и инструктажа! Между прочим, ваша Волшебная страна тоже отличилась не в лучшую сторону…

— Я за всю страну отвечать не намерена!

— Да вас никто и не обвиняет. Это у меня так — наболело. В общем, договорились? Согласны на моё предложение?

— Мне надо подумать.

— О-о-о!!! Да сколько можно думать?! Неужели так трудно просто сказать «да»? Я же вам не что-то непонятное предлагаю. Не просто поменять плюс на минус. Значительное повышение по служебной лестнице предлагаю. Реальный карьерный рост. Возможность получить два дополнительных артефакта с мощным отрицательным зарядом. Тройной магический оклад, в конце концов! Разве мало?

— Ну, хорошо. А как это будет выглядеть практически? Мне что, клятву на крови дать или в жертву кого-нибудь принести?

— Ни то и ни другое. Достаточно вашей подписи под этим договором. И всё! Ну как, подписываете?

— Подписываю. Уломали глупую старуху.

— Прекрасно! И вовсе не старуху и вовсе не глупую, а очень мудрую. Скоро вы сами в этом убедитесь. Доброй волшебницей быть, конечно, приятно, престижно и комфортно, но и в деятельности волшебниц злых есть, скажу я вам, свои очень даже привлекательные стороны.

— Суп из лягушек, сырая пещера и вздорный характер?

— Ха-ха-ха! Это уж как вам захочется. Но я подразумевал нечто иное. Однако сначала извольте получить вот это маленькое колечко. Вам должно подойти. На средний палец правой руки, пожалуйста. Вот так, очень хорошо. Ну что ж, поздравляю, Ваше Тёмное Владычество, теперь вы по праву можете именовать себя злой волшебницей.

— Ведьмой, скажите прямо.

— Время покажет, дорогая Виллина, время покажет. Зависит только от вас. Должен сказать, что я знаком с несколькими крайне злобными волшебницами, встретив которых, скажем, на балу или на магическом приёме в высших сферах, практически невозможно догадаться о том, что они из себя на самом деле представляют. Милы, привлекательны, остроумны, чудо как хороши…  Ну, зубки там, конечно, глазки порой этак отсверкнут. И не более…  Ничего пока не чувствуете? Дискомфорта не ощущаете? Не тошнит, голова не кружится, внутреннего неудобства не возникло? Ну и хорошо. Да, вот о чём должен вас предупредить. Тёмная сторона предоставляет множество соблазнов, но всемогуществом она не наделяет. Вы сейчас ничуть не сильнее в магическом плане себя прежней. Просто теперь вам можно без боязни и без оглядки творить всякие нехорошие злодейские дела. На совершенно законных основаниях и за достойную оплату. Надеюсь, чувство меры при этом у вас сохранится. Не хотелось бы угрожать, но печальный пример Арахны у вас перед глазами. Эта безумная великанша захотела получить сразу всё, а в итоге потеряла даже свою жизнь. Зарваться очень легко. Не увлекайтесь! Иначе, сами понимаете…

— Вы мне, кажется, угрожаете, милейший?

— Что вы, что вы! Предупреждаю. По дружбе, так сказать. В противном случае последствия могут быть самыми печальными. Как, например, совсем недавно в соседнем с вашей реальностью секторе один такой же вот тёмный повелитель слегка, как бы это, переоценил свою силу. Слишком много на себя взял.

— И?..

— И нарушил равновесие. Только уже в другую сторону. Пришлось принимать меры. Вплоть до развоплощения. Некто Саурон. Не доводилось встречаться?

— Не доводилось. Но я смотрю, вы тоже слишком много на себя берёте!

— Должность обязывает. Работа у нас такая.

— Так вот я сразу предупреждаю, что со мной такие фокусы не пройдут!

— Никаких фокусов. Я всего лишь…

— Не смей перебивать, когда с тобой говорит злая волшебница! Мне плевать на тебя и на твою должность! Развоплощением грозиться вздумал, запугать меня решил? Да я сама кого хочешь развоплощу! В дым, в пыль, в порошок! И следить за собой я тоже никому не позволю, так и знай! В своих владениях я полновластная хозяйка! Что хочу, то и ворочу!.. И я, дура старая, ещё сомневалась! До седых волос дожила, а ума так и не нажила! Раньше надо было!..

— Вот, чувствуете — сработало! А я уж было подумал, что у вас иммунитет на злодейство.

— У меня не иммунитет, у меня аллергия на самодовольных идиотов! Артефакты где обещанные?

— Не всё сразу, Ваша Недобрость! Сначала надо свой новый статус соответствующими деяниями подтвердить!

— С удовольствием! Вот сейчас прямо с тебя и начну!

— А в этих стенах, смею заметить, не считается. Вам бы лучше во владениях у себя позлодействовать немного, подданных потиранить, ну или что вы там ещё придумаете.

— Ну, с этим у меня не задержится. И сразу вопрос: Стеллу мне можно…  того-этого?

— Если не насмерть, то, разумеется, можно. Она же теперь ваша законная врагиня. Антипод натуральный. Но если и она вас в ответ…  того-этого, то вы уж не обижайтесь. Профессиональный риск, так сказать. И встречный вопрос: чем Стелла-то вам не угодила? Вы же с ней, насколько я помню, подружки.

— В гробу я видала таких подружек! Всю жизнь мечтала эту холёной мымре хвост прищемить. Ради этого только стоило договор подписывать, честное слово. Ох, не прогадала я, ох, не прогадала! Но я всё же насчёт артефактов…  Не подскажете, что там мне полагается?

— Артефактики, не буду скрывать, вкусные. Очень приличный свиток памяти с полным собранием отрицательных предсказаний для вашей волшебной книги и — оцените! — последняя модель серебряных туфелек с неограниченным радиусом действия. Каково!

— М-м-м! Весьма! Весьма! За такое не грех и позлодействовать.

— Вот и приступайте. Всего наилучше…  прошу прощения, наихудшего!

— Что-о?!!

— А вы как думали? И кстати, совет напоследок. Не вздумайте по старой памяти учудить какое-нибудь доброе дело. Вам это теперь строго противопоказано. Так скрючит, что никакие заклинания не помогут.

— Я непременно это учту, хотя благодарности ты от меня, разумеется, не дождёшься.

— А я, разумеется, её и не жду. Ха-ха!

— Ох, если бы ты только знал, наглый юнец, с каким удовольствием я превратила бы тебя…  во что-нибудь мелкое и противное, в паука, в лягушку или в слизняка! О-о-о, если бы ты только знал!

— Я знаю, Ваша Подлость. И ещё я знаю, что мою защиту вам, увы и ах, не пробить. Отправляйтесь лучше к себе, в Жёлтую страну. Там вам никто не будет рад, гарантирую.

— Мы ещё встретимся, мерзавец!

* * *

— Лорд Эквилибриум, моё почтение!

— Чем порадуешь меня, мой мальчик?

— Могу похвастаться, миссия моя увенчалась полным успехом.

— Прекрасно! Как всё прошло?

— Вы знаете, на удивление легко. По-моему, старуха уже и сама изрядно устала от своей всепроникающей доброты. Наше предложение подоспело как раз вовремя.

— Полагаешь, она справится?

— Должна. Ума ей не занимать, с честолюбием тоже всё в порядке.

— Получается, что за этот регион мы можем пока не волноваться, да?

— Получается так. Лет на пятьсот, я полагаю, её хватит.

— Ну и славно. Ты хорошо поработал. Можешь отдохнуть.

— Благодарю, Ваше Всемогущество. Равновесие превыше всего.

Поговорим о дяде

— Господин старший следователь, Руф Билан по вашей просьбе доставлен.

Старший следователь с удовольствием отложил в сторону недописанный рапорт, пригладил усы и повелительно махнул рукой:

— Давайте его сюда.

Руф Билан вошёл в комнату и остановился перед столом следователя. Руки он привычно держал за спиной, однако во взгляде его не было ни намёка на смирение или раскаяние. Упрямством сверкали глаза предателя, а значительно похудевшее лицо выражало презрение ко всем присутствующим.

— Оставьте нас одних, — распорядился следователь, отсылая конвоиров-дуболомов. Затем он указал на стоящий у стены стул:

— Присаживайтесь, Билан. Не предлагаю вам чувствовать себя как дома, но вы можете расслабиться. Никто не собирается вас здесь бить или унижать.

Билан вздохнул, помялся, затем подвинул стул поближе к столу и с облегчением сел.

— Что вам нужно от меня? Я ведь уже всё давно рассказал и вряд ли что-то могу к этому добавить.

— Кто знает, Билан, кто знает, — тонко улыбнулся следователь, поправляя большие зелёные очки, за которыми совершенно не видно было глаз. — Я бы на вашем месте не был столь уверен. Всё рассказать невозможно. Поверьте моему немалому опыту. Вы в своё время сообщили нам только то, о чём мы додумались спросить, разве нет?

— Я рассказал всё, — буркнул Билан.

— Ха-ха! — почти без выражения произнёс следователь. — Будем считать, что я вам не поверил…  Скажите, Билан, чего вы добиваетесь? Чего вы хотите от жизни?

— Я хочу на свободу.

— Похвальное желание. Только, боюсь, в вашем случае трудновыполнимое. Надеюсь, вы в курсе, почему?

— В общих чертах.

— Ещё раз ха-ха! Так вот, Билан, у вас появился шанс, очень слабый, прошу заметить, но вполне реальный шанс обрести желаемую свободу чуть-чуть пораньше, чем это было предусмотрено теми, кто вас осудил. Вам такая тема интересна?

Заметно оживившийся Билан с готовностью подался вперёд:

— Что я должен для этого сделать? Неужели…  Впрочем, нет, не может быть.

— Уж не подумали ли вы случайно, что к Изумрудному городу подступила очередная армия Урфина Джюса и что я предлагаю вам вновь предательским образом открыть ему ворота? — расхохотался следователь.

Побагровевшее лицо Руфа Билана явно указывало на то, что догадка следователя недалека от истины.

— Хочу вас огорчить, милейший бывший смотритель дворцовой умывальни. Урфин больше не стремится к власти и всемирному господству. И для этого, заметьте, ему не понадобилась ни усыпительная вода, ни долгий процесс перевоспитания.

Руф Билан на удивление быстро справился с замешательством. Хитро улыбнувшись, он сказал, не скрывая удовольствия:

— Не очень-то вам помогла ваша хвалёная усыпительная вода, господин следователь. Я всё помню и ничего не забыл. Я остался сам собой, и у вас никогда не получится меня перевоспитать, как вы сделали это с бедными подземными королями. Не на таковского напали! А Урфин Джюс…  Мне уже нет до него никакого дела. Я в нём совершенно разочаровался ещё во время конфликта с волшебницей Арахной. Урфин сломался. Великий был человек, но весь вышел. А я…  А меня…  Меня вам не сломить, вот!

— Да никто вас и не собирается ломать, — отмахнулся следователь. — Не возводите на нас напраслину, милейший Билан. Ну не сработала в вашем случае усыпительная вода, совершенно непонятно почему, так вам же хуже. Вместо того чтобы вести нормальную жизнь, вам приходится отбывать наказание, переносить тяготы принудительной работы на рудниках, корчевать леса, терпеть лишения…  И всё ради чего? Ради того, чтобы помнить обо всех своих подлостях и преступлениях? Сомнительное удовольствие.

Руф Билан надулся и промолчал. Он никогда не признался бы в этом, но ему и самому порой было невыносимо жаль, что он оказался невосприимчивым к усыпительной воде.

— Ладно, прекратим этот спор, — сказал следователь. — Я вызвал вас не для того, чтобы вправлять вам мозги. Недавно нам в руки попал некий документ, весьма странный, скажу вам, документ, который вызвал у нас многочисленные вопросы, а у кое-кого наверху, — следователь многозначительно ткнул пальцем в потолок, — даже и вполне понятные подозрения. Вы сейчас его прочтёте, а затем вы попробуете пролить свет на его происхождение. Согласны?

Билан пожал пухлыми плечами:

— Ничего не имею против. Что за документ?

Следователь протянул ему папку с вложенным листом бумаги:

— Вот он. Он совсем небольшой, тут всего одна страничка…  Вы читайте, читайте. Надеюсь, этот навык у вас усыпительная вода тоже не отобрала.

— Не дождётесь, — позволил себе огрызнуться Билан, понявший, что ничего страшного ему, вроде бы, не грозит. — Я не только читаю, я ещё и писать умею. И когда выйду на свободу, примусь за мемуары.

— С интересом с ними ознакомлюсь, — ухмыльнулся следователь. — Ну а сейчас, будьте добры, прочтите этот документик.

Руф Билан пробежал глазами по тексту, нахмурился, пожевал губами, затем перечитал всё ещё раз, уже медленнее и намного внимательнее. Затем поднял недоумевающий взгляд на следователя:

— Что за бред? Это вообще что? Кто сочинил эту галиматью?

— Какие необычные слова вам известны! — восхитился следователь. — Какие звучные! Галиматья! Так вот, малоуважаемый Билан, это вовсе не бред! На первый взгляд — да, смысла мало. Но при ближайшем рассмотрении появляются интереснейшие предположения и догадки. Любопытнейшие, я бы сказал.

— Не вижу в этой чепухе ничего любопытного, — Билан пренебрежительно швырнул папку на стол. — Полнейшая ерунда!

— А кое-кто полагает, что вовсе не ерунда, — возразил следователь, аккуратно поднимая папку и смахивая с неё несуществующую пыль. — И на то у нас есть очень веские основания. Во-первых, сразу понятно, что у данного текста не один, а сразу несколько авторов. Во-вторых, скорее всего, это не просто текст, это тщательно и весьма умело зашифрованное послание. Тайное, я бы сказал, письмо. И в свете такого предположения возникают следующие вопросы: кто автор? кто адресат? о чём идёт речь? и чем это грозит Изумрудному городу? А?

— Понятия не имею, — совершенно искренне сказал Руф Билан. — Могу с полной уверенностью заверить вас, что это писал не я, это точно писали не мне, и я совершенно уверен, что смысла во всём этом нет совершенно. Одно слово — бред!

— Хорошо. Давайте разбираться по порядку, — кивнул следователь. — Возможно, что-нибудь да и прояснится.

— Давайте, — согласился Билан. — Только всё это зря. Пустая трата времени. Впрочем, я не против. Свободного времени у меня хватает.

Следователь ухмыльнулся:

— Если вы нам поможете, у вас появится не только свободное время, но и возможность свободного перемещения.

— Обещаете? — спросил Билан.

— Обещаю. Итак, приступим. Начало документа особого интереса не представляет. Тут я с вами полностью согласен. Очень похоже на бред. К тому же совершенно неясно, когда именно происходили описанные события, если они вообще происходили. А вот дальше уже начинаются весьма любопытные вещи. Отвечайте, Билан, вы в самом деле пытались уклониться от призыва в армию Урфина Джюса или это написано с целью ввести нас в заблуждение?

— Понятия не имею, откуда откопали эту ерунду, — признался Билан. — Ни в какую армию меня не призывали и призывать не могли. Я не дуболом, не капрал и даже не генерал. К тому же я и так был в то время полностью на стороне Урфина Джюса. Да! Я не отрицаю! Более того, я говорил об этом неоднократно и совершенно не собираюсь скрывать этот факт моей биографии.

— Хорошо, — протянул следователь. — Продолжим. Что вы можете сказать о вашем путешествующем дяде?

— О дяде я могу сказать только то, что его у меня нет, — отмахнулся Билан. — И никогда не было. Похоже, автор пытался здесь намекнуть на одноногого Чарли Блека. Однако заявляю сразу: Великан из-за гор не является моим дядей!

— А что это за костюм Адама со шляпкой из страусиных яиц…  о, простите, перьев?

Билан вытер вспотевшее лицо и вяло огрызнулся:

— Вот вы у дяди об этом и спросите.

— Когда мы его найдём, мы обязательно так и сделаем, — кивнул следователь. — А пока на вопросы придётся отвечать именно вам. Скажите, Билан, а что это за странный разговор о колбасе и бутербродах? И почему вы так возмутились, когда ваш дядя вас об этом спросил?

— У меня нет никакого дяди! — взвизгнул Руф Билан. — Можете вы это понять или нет? Нет ни дяди, ни тёти. И бутерброды я не люблю! Я даже не знаю, что это такое!

— Ладно, пока поверим, — согласился следователь с таким видом, что даже самому недалёкому человеку стало бы ясно, что он не верит ни единому слову допрашиваемого. — А что вы можете сказать мне о ваших связях с генералом Баан-Ну, с этим военным преступником, с этим ужасным менвитом-пришельцем, который едва не погубил всю Волшебную страну? Здесь написано, что он вас похитил, но мы-то с вами знаем, как было на самом деле, не так ли. Он прислал за вами личный вертолёт. Зачем? С какой целью? О чём вы беседовали с генералом? Ваш дядя тоже присутствовал при разговоре? Может быть, это он его и организовал? Признавайтесь!!!

Билан задыхался от возмущения. Вытаращив глаза, он беззвучно открывал рот и пытался что-то сказать в своё оправдание. Довольно долгое время у него ничего не получалось. Следователь с интересом следил за его безуспешными попытками выдавить из себя хоть слово. Наконец Билан кое-как совладал с собой и просипел:

— Не было этого! Не было! К-клевета! Наговор! Я никогда…  Никогда…

— Э-э-э, милейший, похоже, вам есть что скрывать от следствия. Эвон как вы возбудились. Да-а, вижу не зря мне посоветовали пригласить вас на приватный разговор. А вот поясните мне, что это за песенка такая непонятная? «Где же лето? Жду ответа?» От кого вы ждали ответа? Не от дяди ли своего? Или это какое-нибудь незаконное заклинание?

Вытаращив глаза на следователя, Руф Билан яростно мотал головой:

— Я не умею петь! Я не знаю никаких заклинаний! Отпустите меня! Я устал!

— Всему своё время, неуважаемый Билан. У нас осталась ещё парочка невыясненных моментов. Вот, например, куда вы дели серебряный башмачок, потерянный нашей уважаемой Феей убивающего домика и случайно — а случайно ли? — подобранный вами? Куда вы его спрятали? Не могу поверить, что вам неизвестен указ нашего повелителя Страшилы Мудрого о необходимости сдавать все найденные артефакты в государственное хранилище волшебных предметов. За утаивание ценного экспоната вам грозит немалый срок, между прочим!

— Я всё сдал…  Вернее, у меня всё отобрали…  — забормотал Билан. — У меня конфисковали всё моё имущество, после того, как я эмигрировал по политическим соображениям к Подземным рудокопам. Если среди моих вещей и оказались каким-то образом чужие туфельки, то я к этому не имею ни малейшего отношения!

— А ваш дядя?

— Что дядя?

— Может быть, это он присвоил себе туфельку?

Минут пять Билан напряжённо размышлял, затем неохотно пробормотал:

— За дядю я не отвечаю. Если это он взял себе туфельку, то и вся вина лежит на нём.

— Ага, значит, дядя у вас всё же есть! — обрадовался следователь.

— Нет! — отчаянно выкрикнул Билан. — Впрочем, я не знаю! Я уже ничего не знаю!

Следователь улыбнулся улыбкой саблезубого тигра:

— Что вы делали в старом доме Урфина Джюса? У нас есть подозрения, что вы именно там встречались со своим дядей.

— Я не помню, — выдавил Билан. — Вы меня запутали.

— Это не я вас запутал, это вы сами запутались в своих лживых показаниях, — следователь поднялся во весь свой невеликий рост, подтянул слегка великоватый кафтан и вопросил громовым голосом:

— Кто позволил вам устраивать в Изумрудном городе кровавую пьянку с последующим побоищем? Тоже дядя? Или, может быть, тётя?

Руф Билан рухнул со стула, заломил руки и взмолился:

— Отпустите меня! Отправьте в рудники! На лесоповал! Я буду рыть канавы, я буду работать где угодно, только не мучайте меня больше! Это дядя во всём виноват! Это всё он! Я хочу в тюрьму!

Когда рыдающего беднягу увели дуболомы, следователь отклеил накладную бороду и усы, снял мешковатый кафтан и оказался старым добрым стражем ворот Фарамантом. Тщательно заперев допросную комнату, он отправился во дворец, где встретился с Дином Гиором.

— Как всё прошло? — поинтересовался длиннобородый солдат.

— Великолепно, — засмеялся Фарамант. — В лучшем виде. С помощью этой бумажки мне удалось довести нашего невосприимчивого друга до истерики. Я уверен, что он теперь надолго успокоится. Ты не поверишь, но он со слезами на глазах умолял меня отправить его на рудники.

Дин Гиор расплылся в довольной улыбке:

— Не думаю, что на рудниках обрадуются, если он туда вернётся. Он там всех довёл до белого каления своими жалобами, нытьём и вздорным характером. Его уже не хотят видеть ни на лесоповале, ни на рытье канала, ни в драконариуме, ни на строительстве дорог.

Фарамант, который, собственно, и сообщил солдату все эти сведения, лишь согласно кивал головой. Он хорошо знал привычки своего друга и не собирался портить ему удовольствие. Дин Гиор способен был по нескольку раз в день рассказывать всем окружающим одну и ту же новость, преподнося её как нечто никем доселе не слышанное.

— Тюремщики ещё держатся, но главный охранник мне уже намекнул, что они готовы выгнать его из тюрьмы буквально пинками, — продолжал Дин Гиор. — И что нам тогда делать? Он же непременно захочет вернуться во дворец. А это, друг мой, будет катастрофа похлеще инопланетного нашествия.

Родственник генерала

Во дворце шумел праздник. Пир давно закончился, но расходиться никто и не подумал. Гостеприимные горожане устроили танцы, на площади шумела весёлая толпа, в небе то и дело рассыпались разноцветными огнями фейерверки.

Ильсор ушёл из дворца незаметно. Сбежал от непривычного шума. Ему хотелось побыть одному. Хотелось посмотреть на Изумрудный город вблизи. Город был прекрасен. Трудно было поверить, что всю эту неповторимую красоту злобные менвиты собирались уничтожить.

Неожиданно кто-то осторожно потянул его за рукав. Ильсор оглянулся, привычно опустив плечи и придав лицу выражение покорности. Тут же он вспомнил, что теперь притворяться уже нет нужды, и расслабился. Да, нескоро ещё арзаки смогут отвыкнуть от рабских привычек.

Перед ним, угодливо согнувшись в поклоне, стоял толстенький человечек в зелёных одеждах, с рыжими жёсткими волосами, торчавшими во все стороны. Эта буйная шевелюра неприятно напомнила Ильсору генерала Баан-Ну. Однако он приветливо улыбнулся и спросил:

— Что вам угодно, уважаемый?

— Меня зовут Энкин Флед, — ещё раз поклонился толстяк. Вид он имел несколько потрёпанный, да и выражение лица у него было такое, словно он находился не в шумном праздничном городе, а в окружении врагов. — Счастлив познакомиться с отважным предводителем небесных воинов. Я представляю состоятельные круги Изумрудного города и у меня есть к вам деловое предложение. Не могли бы мы побеседовать без посторонних глаз?

Ильсор смутно представлял себе, какие дела можно вести с местными состоятельными жителями, но отказывать толстяку у него не было причин.

— Старт нашего звездолёта состоится примерно через две недели, — сказал он. — Приезжайте в любое время. Я с интересом выслушаю ваши предложения.

Энкин Флед слегка поморщился, видимо, он рассчитывал обговорить свои дела прямо здесь. Но настаивать он не решился, и, поклонившись ещё раз, сказал:

— Непременно приеду. Уверен, вас заинтересуют мои предложения.

Никто из веселящихся вокруг людей на эту короткую беседу внимания не обратил, да и сам Ильсор тоже почти сразу забыл о толстяке.

Вспомнил он о нём через два дня, когда один из арзаков сообщил ему, что постоянно курсирующий между Изумрудным городом и «Диавоной» вертолёт привёз какого-то местного «родственника нашего рыжего генерала». Не сразу Ильсор сообразил, что слова о «родственнике» — не более чем шутка.

Погрузочные работы шли полным ходом, поэтому Ильсор решил поговорить с гостем на свежем воздухе. Энкин Флед поглядывал на металлическую громаду «Диавоны» с неприкрытым страхом и заметно нервничал.

— Итак, — сказал Ильсор. — Я готов выслушать ваши предложения. Хотя, честно говоря, я не представляю, что именно вы могли бы нам предложить. Всё необходимое мы уже получили от вашего правителя и практически бесплатно. А больше нам ничего не надо.

— Когда я говорил о деловых предложениях, я…  Я немного лукавил, — признался Энкин Флед. — В городе слишком много чужих ушей.

Ильсор такое заявление удивило, но он умел держать себя в руках.

Энкин Флед вытер платком вспотевший лоб, вздохнул несколько раз, затем, решившись, пояснил:

— Я уже имел честь беседовать с вашим генералом Бананом Ну…

— Генерала зовут Баан-Ну, — поправил Ильсор.

— Вот-вот, с ним, — заторопился гость. — И я…  И мне…  Как бы это сказать…  Дело в том, что мне грозит опасность. Ну, вы понимаете: козни врагов, политические интриги, недоброжелатели…  и всё такое.

— Честно говоря, я пока ничего не понимаю, — признался Ильсор. — Если вы кого-то опасаетесь, обратитесь за помощью к вашему правителю. Я уверен, что он вам поможет.

— Поможет?! Мне?! Да он…  — Энкин Флед испуганно оглянулся и уже гораздо тише продолжил. — Дело в том, что в своё время я поддерживал Урфина Джюса и исполнял при нём обязанности начальника полиции. И теперь я всерьёз опасаюсь за свою жизнь. Они не оставят меня в покое. Они делают вид, что простили меня, но я-то знаю, что это не так! Я это точно знаю!

— Но зачем вы обратились ко мне? — спросил Ильсор, догадавшийся наконец, что за человек стоит перед ним. — Мы скоро улетаем с Беллиоры навсегда и вряд ли можем вам помочь.

— Так ведь о том же и речь! — вскричал Энкин Флед. — Когда я разговаривал с генералом, он пообещал, что возьмёт меня с собой в вашу далёкую страну. Там меня никто не знает, и там до меня не дотянутся руки моих недоброжелателей.

— Насколько я знаю генерала, а я знаю его очень хорошо, он никогда не страдал излишней добротой, — сказал Ильсор. — И я очень сомневаюсь, что он мог такое вам пообещать.

— Мог! Мог! Он мог! — с жаром подтвердил Энкин Флед. — И вы правы, он сделал это вовсе не бескорыстно! Я должен был…  В обмен, я должен было оказать ему очень важную услугу…  — тут гость смешался и замолчал.

— То есть он пообещал вам это в обмен на предательство, — продолжил Ильсор. — И у вас хватает совести теперь обратиться с таким предложением ко мне? Удивительно!

— Но что же мне делать? — взвизгнул Энкин Флед. — Моя жизнь в опасности! Меня и так преследуют, а если узнают о том, что я готов был помогать вашим солдатам…

— Может быть, вы не в курсе, но те солдаты, которым вы собирались помогать, спят крепким сном, и проснутся очень не скоро. И генерал Баан-Ну тоже спит вместе с ними.

— Но ведь вы не можете отменить нашу с генералом договорённость! — зачастил Энкин Флед. Он ухватил Ильсора за рукав комбинезона. — Вы обязаны взять меня с собой! Я теперь тоже ваш! Я хочу улететь с вами! Я даже согласен на то, чтобы вы высадили меня где-нибудь по пути. Ведь вы же будете пролетать мимо каких-нибудь городов. У меня есть средства, я смог сохранить часть своего состояния…

Ильсор брезгливо отстранился:

— Вы сами не понимаете, о чём просите. Во-первых, в космосе нет и не может быть никаких городов. А во-вторых, предатели нам не нужны. Они нам противны. Всё, разговор окончен.

Он повернулся и решительно зашагал к «Диавоне». Энкин Флед, словно громом поражённый, остался стоять на месте. Такого завершения разговора он, видимо, никак не ожидал.

У входа в звездолёт Ильсор оглянулся. Рыжий толстяк понуро брёл к вертолёту.

* * *

До старта «Диавоны» оставалось менее трёх дней, когда у Ильсора состоялся ещё один разговор с этим неприятным человеком.

— Ильсор, вы очень заняты сейчас? — заглянул в рубку вернувшийся из города Кау-Рук.

— А в чём дело, полковник?

— Там внизу один местный житель очень хочет с вами поговорить, — Кау-Рук замялся, затем продолжил. — Это, конечно, не моё дело, но неужели вы в самом деле намерены взять на Рамерию одного из местных жителей?

— Кто вам это сказал? — удивился Ильсор. — У меня и в мыслях такого не было!

— Ну, значит, он лжёт, — пожал плечами штурман. — Что, впрочем, неудивительно. Уж больно физиономия у него…  неприятная.

— Я, кажется, догадываюсь, о ком идёт речь, — Ильсор встал и одёрнул комбинезон. — Наш генерал пообещал этому несчастному забрать его с собой, и теперь этот предатель боится мести соплеменников. Разумеется, я не собираюсь делать такую глупость.

Энкин Флед стоял у трапа и тщетно пытался придать своей физиономии уверенное выражение. Рядом с ним на земле лежал большой саквояж.

— Счастлив приветствовать отважного предводителя храбрых арзаков! — воскликнул толстяк. Притворяться он, очевидно, умел, но сейчас искренности в его голосе не было ни на грош.

— Не могу ответить тем же, — сухо сказал Ильсор. — Что вам угодно?

Флед придвинулся к арзаку и жарко зашептал, указывая на саквояж:

— У меня есть чем вас заинтересовать, Ильсор. Взгляните сюда, посмотрите, что я вам предлагаю.

Он присел, раскрыл саквояж, торжествующе повёл рукой:

— Видите! Видите, сколько здесь всего! Это оружие. Очень дорогое, очень хорошее. Взгляните, какие украшения. Какая тонкая работа! А здесь драгоценные камни. Сапфиры, рубины, изумруды…  Изумрудов больше всего. Я всю жизнь собирал, я работал…  Конечно, если это поделить на всех, получится не очень много, но для одного человека это настоящее богатство! Вы можете стать очень богатым арзаком! Самым богатым!

— Зачем вы мне всё это показываете? — брезгливо отстранился Ильсор. — Мне не нужны ваши сомнительные сокровища!

— Возьмите меня с собой! — подскочил Энкин Флед. — Я всё вам отдам! Это всё будет ваше, если вы позволите мне улететь отсюда вместе с вами!

— Никогда, — отчётливо сказал Ильсор, отстраняясь от слишком близко стоящего предателя. — Забирайте свои сокровища и убирайтесь. Вам здесь места нет.

— Я могу предложить в два раза больше! — взвыл Флед.

Но Ильсор уже скрылся в корабле, строго настрого приказав охранникам не пускать толстяка в корабль. Как ему впоследствии доложили, настырный толстяк чуть ли не до полудня приставал к работающим на погрузке арзакам, предлагая им свои сокровища. Разумеется, подкупить никого не удалось.

* * *

Всё было готово к отлёту. До старта оставались считанные часы. Ильсор чувствовал смутное беспокойство.

— Тревожиться не о чем, — уверял его Кау-Рук. — Мы предусмотрели всё.

Площадка перед «Диавоной» уже была свободна, вертолёты и погрузчики стояли в грузовом отсеке, через час можно убирать трап…  Ильсор медленно шёл вокруг корабля. Что-то было не так. Ремонт закончен, продовольствие погружено, с друзьями попрощались…  Чего же ещё? Понятно, что улетать приходится практически в неизвестность, что на родине нас не будут встречать с цветами, что будущее тревожно и неопределённо…  Но сердце не на месте совсем по иной причине. Что-то осталось недоделанным здесь, на Беллиоре, что-то недодумано.

К нему подбежал один из техников. Лицо у него было встревоженное.

— Что случилось, Аугон?

— Какие-то непонятные стуки в двигательном отсеке. Не пришлось бы откладывать старт.

— Не хотелось бы этого делать. Кау-Рук будет недоволен. Придётся все расчёты производить заново.

Ильсор поспешил вслед за техником, но вдруг остановился:

— Аугон, где именно слышны стуки?

— В районе второго ускорителя. Мы уже три раза всё осмотрели. Ничего понять не можем. Там нечему стучать.

— Шагай за мной.

Они обогнули трап, зашли под громаду корабля. В густой тени «Диавоны» было прохладно и тихо.

— Вот он, второй ускоритель, — Ильсор прижался ухом к металлу. Минуту спустя он уловил посторонний звук. Затем ещё один.

— Аугон, у тебя фонарик с собой? — оглянулся он. — Ну-ка, посвети мне. Ага, так я и знал! Полюбуйся!

Высоко над ними, пристроившись на поперечной балке крепления сжался в комок толстый рыжий человечек. Яркий свет фонаря слепил его, и он прикрывал глаза рукой. Рядом с ним к металлическим конструкциям были привязаны внушительные баулы.

— Зачем вы забрались туда, Флед? — крикнул Ильсор, с трудом сдерживая смех. — Неужели вы таким образом рассчитываете долететь до Рамерии?

Бедняга Аугон не мог поверить своим глазам.

— Я останусь здесь! — закричал Энкин Флед. — Не трогайте меня! Если вы не хотите пускать меня в свой корабль, я полечу снаружи! Мне не очень удобно, но я человек терпеливый!

— Вы глупец и неуч! — крикнул Ильсор. — Во-первых, во время старта здесь будет бушевать пламя, и вы сгорите в мгновение ока.

— Я вам не верю!

— Во-вторых, в космическом пространстве совершенно нечем дышать, и царит смертельный холод.

— Я взял с собой тёплую одежду!

Аугон закашлялся и едва не выронил фонарь.

— В-третьих, полёт до Рамерии займёт у нас целых семнадцать лет. Это для вас не слишком долго?

— Я спущусь только в том случае, если вы дадите мне слово, что возьмёте меня с собой! — выкрикнул Энкин Флед. — Вот так! Или я лечу с вами, или погибаю по вашей вине! Это мой ультиматум!

— А он не настолько глуп, как мне сначала показалось, — вполголоса признался Ильсор. — Спускайтесь, немедленно!

— Никогда!

— Нет, ну что нам с ним делать! Аугон, зови кого-нибудь на помощь. Будем его снимать.

В ходе торопливой спасательной операции выяснилось, что предусмотрительный предатель прихватил с собой не только приличный запас еды, но и все свои сокровища. Каким образом он умудрился затащить тяжёлый груз на такую высоту, понять было совершенно невозможно.

Когда Энкина Фледа не слишком вежливо препровождали за пределы стартовой площадки, он вырывался, бранился и кричал. Больше всего брани досталось, естественно, Ильсору.

— Вот она, благодарность, — сказал Кау-Рук. — Мы спасли его от верной гибели, а он нас же и проклинает. Надо было оставить его под ускорителем.

— Интересно, что такого наобещал ему генерал, что он так рвётся на Рамерию?

— Боюсь, мы этого никогда не узнаем.

* * *

Прекрасна голубая Беллиора, не прекраснее серебристой Рамерии, но есть и в ней своя неповторимая прелесть. Эти буйные зелёные леса, эти полноводные реки, белоснежные облака в лазурном небе, далёкие пики гор…  Есть чем восхищаться и есть что вспоминать. Да хотя бы тот же Изумрудный город — волшебное видение, невозможное рукотворное чудо. Так нет же! Вместо всех этих природных красот перед глазами то и дело возникает искажённое злобой багровое лицо предателя. Растрёпанные рыжие волосы. Выкрикивающий оскорбления рот. Прощальный привет незахваченной планеты.

Ильсор поморщился, встал из-за стола. Надо принять снотворное. Голова раскалывается, как всегда после старта, а тут ещё и эти неприятные воспоминания. Завершаются вторые сутки полёта, «Диавона» уверенно взяла курс на Рамерию, можно слегка расслабиться, можно отдохнуть. Впереди долгие годы, будет время всё обдумать и принять верное решение.

Сон не принёс облегчения. Кошмары продолжались. Под утро приснилось и вовсе жуткое. Будто набросились во сне, навалились, связали по рукам и ногам, так, что не пошевелиться. Энкин Флед — опять он! — довольно скалился, потирая потные руки. Рыжие волосы торчат во все стороны. «Не захотели договориться по-хорошему — будем говорить по-плохому! Вам конец, Ильсор. И всем вашим арзакам тоже не стоит надеяться на лучшее будущее. Вы навсегда останетесь рабами. Такова ваша судьба». Толстяк метался по каюте, злобно всхохатывал, разбрасывал бумаги. «Думаете, что я сошёл с ума? Думаете, что я не справлюсь с вашим кораблём? Вы правы, я не справлюсь. Но я знаю того, кто справится. Что — испугались? Сообразили? Знаете, что я сейчас сделаю? Я пойду и разбужу вашего генерала, которого вы все предали…  Я его разбужу и всё-всё-всё очень подробно ему расскажу. Чтобы он вспомнил. О-о-о! Вас он никогда не простит, ведь «предатели нам противны». А меня он сделает своим заместителем, своим лучшим другом…  После такого сна люди верят всему, что им рассказывают. Ну что, несостоявшийся Друг народа, как вам такой план?»

Ильсор с трудом проснулся, долго лежал, приходя в себя. Искажённое злобной радостью лицо предателя стояло перед глазами. Привидится же такое! Нет, долгие годы рабства из души не вытравишь! Страх всё равно нет-нет да и прорвётся наружу. Пусть даже всего лишь во сне.

Коротко пропел сигнал вызова. Ильсор щёлкнул клавишей:

— Я слушаю.

— Ильсор! — это был Кау-Рук. — У нас неприятности! Я тебя жду у отсеков полётного сна. Поспеши!

К счастью, самые страшные предположения не оправдались. Все ячейки были надёжно закрыты, спящий генерал спокойно лежал на своём месте. Ильсор с облегчением перевёл дух.

— Что случилось?

Кау-Рук вместо ответа протянул ему тяжёлый кинжал. Лезвие его было безжалостно зазубрено.

— Кто-то пытался вскрыть ячейку генерала. Я услышал шум, спустился вниз и спугнул его. Ильсор, у нас на борту чужой.

Ильсор повертел в руках безнадёжно испорченный кинжал, потрогал царапины на крышке ячейки.

— Глупец! Он хотел разбудить генерала, а вместо этого едва его не убил. Но как ему удалось незамеченным пробраться на «Диавону»?

— Ты думаешь это?..

Ильсор кивнул:

— Энкин Флед. Беллиорский «родственник генерала». Но каков проныра! Добился всё-таки своего! Летит на Рамерию! Недаром он мне сегодня приснился! Сон в руку. Надо его отыскать, пока он ещё чего-нибудь не натворил.

— Это будет непросто, — сказал Кау-Рук. — Я думаю, нам придётся разбудить ещё человек пять, иначе мы этого безбилетного пассажира будем искать очень долго.

— Разбудим. Найдём, — Ильсор вздохнул. — Ты представляешь, чем нам угрожает присутствие этого человека на борту?

— Да, — согласился штурман. — Поспешили мы с отправкой сообщения правителю Гван-Ло. — На Беллиоре нет жизни, однако на ней каким-то непонятным образом водятся такие вот рыжие негодяи. Как мы это будем объяснять?

— Времени у нас ещё много. Придумаем что-нибудь, — Ильсор вдруг улыбнулся. — А вы знаете, полковник, во всей этой дикой истории есть и положительная сторона.

— При всём моём к вам уважении, Ильсор, я не наблюдаю здесь ничего положительного, — буркнул Кау-Рук.

Справедливость, жалость и мудрость

После того, как Энни и Тим немного отдохнули после трудного пути, правитель Ружеро пригласил их в свой дом. В честь знатных гостей он устроил пир, на который были приглашены самые уважаемые рудокопы.

Ружеро предупредил:

— Возможно, чьи-то речи покажутся вам странными. Но я очень прошу вас соблюдать серьёзность, даже если это будет трудно.

В большом зале за длинными столами собралось несколько десятков людей. В полутьме и прохладе комнаты рудокопы чувствовали себя свободно. Ружеро посадил девочку между двумя пожилыми людьми. Сосед слева, полный, рыжеволосый, представился:

— Барбедо!

Другой, сидевший справа, в густыми бровями, с прядкой чёрных волос, свисавших на лоб, сказал:

— Ментахо!

Ух, ты! Это же бывшие подземные короли! Энни чуть не фыркнула, но вспомнила предупреждение Ружеро и сдержалась.

Громогласный Ментахо горячо расхваливал своё ремесло.

— Как я горжусь, милая Энни, — говорил Ментахо, — что я ткач и что все мои предки были ткачами. Представьте себе, что не стало бы на свете ткачей: люди одевались бы в звериные шкуры, как тысячи лет назад.

Странно было слышать такие речи от того, кто совсем недавно сидел на троне и был одним из правителей Подземной страны. Все окружающие слушали рассуждения Ментахо с очень серьёзными лицами, иногда согласно кивая. Сам бывший король говорил увлечённо и весьма убедительно, но вскоре Энни обратила внимание, что Ментахо уже в третий раз повторяет те же самые слова, словно он затвердил их наизусть и ничего нового добавить не может. Сам он этого не замечал, а все окружающие делали вид, что ничего особенного не происходит. Энни это немного смущало. Она посмотрела на Ружеро. Правитель одобрительно прикрыл глаза, как бы говоря: я не зря вас предупреждал.

Вниманием юной гостьи стремился завладеть и Барбедо. Старый толстяк оказался убеждённым революционером.

— Не понимаю, почему наши отцы и деды так долго терпели королевскую власть! — говорил он взволнованно. — К счастью, мы оказались смелее и нам удалось свергнуть тиранов!

Энни с немалым трудом удержалась от улыбки, ведь она хорошо знала, что рядом с ней сидит как раз один из этих свергнутых тиранов.

А Барбедо разошёлся вовсю:

— Вы только представьте себе, милая Энни, они ничего не делали, только развлекались, ели и пили, а нам приходилось кормить всю эту ораву совершенно бесполезных бездельников! Мы работали с утра до вечера и буквально света белого не видели.

Он ещё долго расписывал тяжёлую жизнь при прежних королях, постепенно тоже начиная повторяться. И опять никто на это не обращал внимания. И если сначала Энни хихикала про себя, представляя, как Барбедо в королевской мантии и короне с утра до вечера трудится на кухне, то под конец она вдруг поняла, что ничего смешного в этом нет. Перевоспитанные короли повторяли заученные слова, даже не догадываясь, что их настоящее прошлое кто-то стёр, и что они живут выдуманными воспоминаниями. Энни представила себя на их месте, и невольно вздрогнула. У неё совершенно пропал аппетит, и испортилось настроение.

Неожиданно для себя она вдруг спросила у замолчавшего на минуту Барбедо:

— А если бы вы были в то время королём, ваше…  уважаемый Барбедо, как бы вы поступили?

Правитель Ружеро при этих словах слегка нахмурился и укоризненно покачал головой. Ментахо вздрогнул. Тим сделал большие глаза, а все прочие рудокопы слегка насторожились.

— Я первым же указом отменил бы королевское правление, — улыбнулся Барбедо. — И с радостью передал бы всю власть народу.

Но взгляд у него при этом метнулся в сторону Ружеро, словно Барбедо сомневался в правильности ответа. И Энни заметила, что правитель одобрительно кивнул. Почти незаметно…  Или ей это показалось?

Когда пир завершился, и все стали расходиться по домам, Энни обратила внимание на Ментахо. Тот стоял у калитки и беспомощными глазами смотрел на свою жену Эльвину.

— Что, дорогой? — спросила тихонько Эльвина. — Ты что-то опять забыл?

— А где же наша карета? — неуверенно пробормотал Ментахо. — Неужели нам придётся идти пешком?

— Кареты бывают только у королей, — сказала ему жена. — А мы с тобой обыкновенные ткачи. Пошли домой, уже поздно.

Ружеро тоже слышал этот разговор. Он посмотрел на Энни и сказал:

— Вот видите, милая Энни, что вы наделали своим не очень обдуманным поступком. Эти люди счастливы, они забыли всё дурное, а теперь их будут терзать неприятные воспоминания. Я ведь не зря просил вас об осторожности в разговоре с перевоспитанными королями.

— В самом деле, Энни, — подхватил и Тим. — Что это на тебя нашло? Они получили по заслугам. Пусть теперь знают, как тиранить людей.

— Они этого не знают, Тим, — сказала Энни. — Они ведь ничего не помнят. Они теперь думают, что это их тиранили.

— Ты права, они всё забыли, — сказал Ружеро. — Они уже не короли, они простые, трудолюбивые люди, и они ничем не отличаются от других рудокопов.

— Очень даже отличаются, — возразила Энни. — Когда я с ними разговаривала, я это сразу заметила. Они всё время говорят одни и те же слова, и ещё они, по-моему, боятся сказать что-то не то.

— Это потому, что их после сна пришлось переучивать. А представьте себе, как трудно научить взрослого человека всему тому, что он должен знать, да ещё и придумать ему совершенно другое прошлое. Невольно что-то можно забыть или упустить. Но со временем эти пробелы в обучении стираются. Я это знаю. Ведь я недаром столько лет являлся Хранителем времени.

Энни поёжилась. Вечер был тёплый, в Волшебной стране вообще не бывает холодных ночей, но она почему-то замёрзла.

— И всё равно, — сказала она. — Это очень страшно, когда у человека отбирают его прошлое.

— Мы не отбирали у них прошлое, — сказал Ружеро. — Мы подарили им другое, более достойное. Такое, которого можно не стыдиться.

— Да брось, Энни, — засмеялся Тим. — Послушай лучше, что я придумал! Когда мы победим Урфина Джюса, мы его тоже усыпим, а потом перевоспитаем, чтобы он больше никого не захотел завоёвывать. Скажем ему, что он всю жизнь был садоводом-огородником. Огурцы выращивал и груши. Здорово, правда! Это вам не Марранов обманывать!

— Очень интересная идея, — сказал Ружеро. — Молодец, Тим. Мы, пожалуй, так и сделаем. Урфин опасный человек, и его надо остановить.

А Энни вдруг представила, как гордый Урфин Джюс копается в грядках и хмурит свои знаменитые брови, заметив на листьях рассады жуков-вредителей. Она знала, что Урфин — очень злой человек, принёсший много бед Волшебной стране, и она всей душой желала как можно скорее избавить Изумрудный город от его недоброго владычества…  Но…  Но отчего-то её казалось, что вот так поступать с врагом нельзя.

— Нет, — сказала она. — Это нехорошо. Мне не нравится такая идея.

— Ты ещё ребёнок, Энни, — очень мягко возразил Ружеро. — И многого не понимаешь. Неужели ты считаешь, что лучше было бы убить всех королей, вместо того, чтобы их перевоспитывать? А куда бы мы тогда дели их жён, детей, родственников и прислугу? Как бы они жили, помня о том, что их отцы и мужья были казнены?

— Почему сразу убивать! — воскликнула Энни. — Вообще никого не надо убивать! Но нельзя вот так отбирать у людей их воспоминания. Я представила, что проснусь завтра, и ничего не буду помнить про себя, про свою жизнь, а мне расскажут что-нибудь придуманное, и я буду верить, что так всё и было…  Это…  Это гадко!

— В жизни много такого, что делать не хочется, но делать надо, — сказал Ружеро. — Особенно это касается тех, кто стоит у власти. У нас не было другого выхода. Мы поступили так, как считали нужным.

— Или просто не захотели подумать как следует!

Ружеро, разумеется, совсем не нравилось, что какая-то девочка — пусть даже и сестра Феи Спасительной Воды — пытается учить его жизни, но он так долго общался с королями, что умел держать себя в руках даже в самых сложных ситуациях.

— А как бы ты поступила на нашем месте? — мягко поинтересовался он.

Энни не заметила, что правитель недоволен, впрочем, её это не слишком бы испугало. Она чувствовала свою правоту и готова была отстаивать её со всем пылом.

— Как бы я поступила?.. Я бы никого не стала обманывать! Я бы рассказала королям всю правду, чтобы они сами поняли, какими плохими людьми они были и чтобы они сами перевоспитались. Вот так!

Ружеро усмехнулся.

— Такие люди не могут сами перевоспитаться! Поверь мне, я это точно знаю. Поступи мы так, как ты предложила, всё кончилось бы очень плохо. Борьба за власть простым людям приносит только горе. Можно было, конечно, просто посадить всех королей в тюрьму или отправить их на рудники. Тебе это больше нравится?

Энни поджала губы, возразить ей было нечего.

— А вы не боитесь, что кто-нибудь случайно или нарочно расскажет королям правду о том, кто они на самом деле? — всё же спросила она.

Ружеро задумчиво посмотрел на неё, затем сказал:

— Такая возможность существует, конечно. Но я уверен, что все рудокопы рады тому, что власть королей кончилась. А если и найдётся какой-нибудь негодяй или глупец, то бывшие короли ему не поверят. Им нравится новая жизнь.

Энни тут же вспомнила потерянные глаза Ментахо, однако спорить больше не хотела, потому что получилось бы так, словно она за возвращение королей. Вон даже и Тим её не понимает. Когда они уходили, он спросил:

— Ты разве хочешь, чтобы рудокопами опять правили короли?

— Тим, ну что ты такое говоришь! Я очень рада, что у рудокопов началась новая жизнь. Просто мне стало жалко этих бывших королей. Они какие-то…  потерянные.

Тим фыркнул:

— Нашла кого жалеть! Может быть, ты и Урфина Джюса тоже пожалеешь?

— Конечно! — горячо воскликнула девочка. — Сначала мы его победим, а потом я его пожалею. А ты как думал!

— Вас женщин не поймёшь! — повторил Тим слова, которые частенько слышал от отца. — Его уже один раз пожалели! Надо было наказать по заслугам, а его изгнали. Сама теперь видишь, чем это кончилось. Правильно говорит Ружеро: такие люди никогда сами не перевоспитаются.

— Пожалеть и простить — это разные вещи, — сказала Энни. — Так мне говорила Элли. Ладно, пойдём спать, уже поздно.

А правитель Ружеро некоторое время стоял в раздумьях. Потом он, что-то преодолев в себе, тихонько двинулся вслед за детьми к тому домику, в котором им предложили переночевать.

Энни и Тим тем временем продолжали спор:

— … я знаю, что они были плохими людьми, но мне их всё равно жалко. У них украли прошлую жизнь и заставили поверить, что так и было.

— Ага, а ты им всю правду расскажешь, и они сразу станут счастливыми, да? — спросил Тим.

Ружеро, который шёл тихонько следом, при этих словах вздрогнул и споткнулся.

— Я не знаю, Тим, честное слово! Просто мне это не нравится.

— Да что тут может не нравиться! — удивился Тим. — Вспомни, как Барбедо ругал королей! Я чуть не расхохотался. Здорово им мозги прочистили!

— И ничего хорошего! Обманули и следят, чтобы никто не проговорился! Разве это справедливость? Справедливость — это когда наказанный знает, за что наказан. Я хотела объяснить это Ружеро, только он меня не понял. Он…  Знаешь, Тим, мне показалось на минутку, что ему очень нравится быть правителем, и он поэтому боится, что короли всё вспомнят. И тогда он потеряет власть.

— Ты ещё скажи, что он сейчас подслушивает наш разговор, — засмеялся Тим.

Притаившийся в кустах Ружеро тотчас отступил поглубже в тень. Он был рад, что песик Артошка, выбежавший навстречу детям, его не учуял. Когда Энни с Тимом скрылись в доме, правитель быстрым шагом двинулся к себе.

— Вот что, Эльгаро, — сказал он, вызвав помощника. — Я поручаю тебе важное дело. Завтра наши гости из внешнего мира весь день будут отдыхать и кормить солнечным светом своих механических мулов. Ты должен сделать так, чтобы никто из бывших королей не попался детям на глаза.

— Это относится только к королям?

— И к королям и к членам их семей. И вообще ко всем бывшим, — решительно пояснил Ружеро. — Дети не понимают наших проблем и могут неосторожным словом пробудить в перевоспитанных ненужные воспоминания. Ты ведь и сам прекрасно знаешь, как это опасно.

— Я всё понял, — кивнул Эльгаро. — Я прослежу. Позволено ли мне будет спросить: это только мера предосторожности или дети уже что-то сделали не так?

Ружеро поджал губы:

— Ещё не сделали, но могут. Для девочки эмоции важнее доводов разума. Она пожалела перевоспитанных и может наделать глупостей. В её возрасте редко задумываются о последствиях. И вообще, кто знает, на что способны эти дети из внешнего мира. Они такие самостоятельные. Даже слишком. В общем, смотри в оба.

Первая половина следующего дня прошла тихо и спокойно. Мулы стояли на солнышке и впитывали его живительный свет. Энни и Тим поиграли с Артошкой, погуляли по селению рудокопов и посетили завод, на котором умелые мастера изготавливали из металлов разные полезные вещи.

Всё было хорошо. Тим сиял от восторга и уговаривал Энни на обратном пути вновь посетить рудокопов. Но Энни только молча кивала в ответ и часто оглядывалась, словно кого-то пыталась найти. Чем дальше, тем озабоченнее она становилась. После обеда она обратилась к летописцу Арриго, которого она знала по рассказам старшей сестры:

— Скажите, пожалуйста, уважаемый Арриго, а почему я не вижу никого из бывших королей? Я вчера беседовала с Ментахо и Барбедо и хотела бы ещё раз поговорить с ними перед отъездом.

Арриго пожал плечами:

— Насколько я знаю, сегодня утром часть наших жителей по приказу правителя отправилась в Пещеру за оружием. Мы уверены, что Урфин вскоре постарается завоевать Голубую страну, и хотим подготовиться к нападению. Возможно, те, о ком вы спрашиваете, ушли вместе с ними.

— Вот как, — сказала девочка. — Спасибо.

Настроения ей это не улучшило. Вскоре она увидела жену Ментахо госпожу Эльвину. После недолгого раздумья она решила поговорить с ней, но в тот же миг её внимание отвлёк помощник правителя Эльгаро. Он перехватил Энни на полдороге и принялся рассказывать о припасах, которые рудокопы приготовили детям в дорогу. Когда их беседа завершилась, Эльвины уже не было видно.

Ружеро тоже избегал детей, впрочем, у него и без них было много забот. Однако со своим помощником он встретился.

— Вы молодец, Эльгаро, — сказал он, выслушав отчёт. — Я вами доволен. Значит, вы точно слышали, что девочка спрашивала про Ментахо и Барбедо?

— Я слышал это совершенно отчётливо, — подтвердил Эльгаро.

— Арриго…  Арриго…  — пробормотал Ружеро. — Он ведь был твёрдым сторонником прежней власти. Не затаил ли он обиду, когда ты занял его место…  Ну, хорошо, будем надеяться, что это всего лишь совпадение и что здесь нет никакого злого умысла. Но глаз с детей всё равно не спускай.

После обеда дети побывали в специальном, укрытом от солнечных лучей загоне, где содержались Шестилапые. Пока Тим с разрешения смотрителя принимал участие в кормёжке этих удивительных зверей, Энни, которой не очень понравилось в сумрачном и душном загоне, гуляла по саду. Неожиданно до её слуха донёсся знакомый голос. За углом здания правитель на повышенных тонах разговаривал с каким-то молодым рудокопом.

— Нет, нет и ещё раз нет! — сердито говорил Ружеро. — Об этом не может быть и речи!

— Но почему?! — с отчаянием восклицал его собеседник. — Почему всем можно, а мне нельзя? Чем я отличаюсь от остальных рудокопов? Это несправедливо!

— Справедливость здесь ни при чём. Я забочусь о вашей безопасности! И не вздумайте нарушить мой приказ! Пока я здесь правитель, вы будете мне подчиняться! Я прослежу за этим, можете быть уверены!

Мимо Энни стремительно промчался высокий молодой человек в голубом костюме. Энни вспомнила его. Это был Бубала, ещё один бывший король. Он бежал, ничего не видя перед собой, заломив в отчаянии руки, а в глазах его блестели слёзы.

Подтверждались самые мрачные подозрения. Энни закусила губу, повернулась и пошла к Тиму. Встречаться с Ружеро ей уже совершенно не хотелось. Когда вечером их вновь пригласили в дом правителя, она решительно отказалась.

— Тим, иди, пожалуйста, один. Я ужасно устала, у меня болит голова, и я хочу побыть одна, мне нужно отдохнуть, — вывалила она на мальчика сразу несколько придуманных причин.

Тим не стал её уговаривать и убежал, пообещав, прислать одного из двух знаменитых рудокопских докторов. К тому времени, когда появился доктор Робиль, у Энни от переживаний и тягостных раздумий и в самом деле разболелась голова. К счастью, доктор принёс с собой успокаивающую настойку, и вскоре Энни смогла заснуть.

Отъезд был назначен на утро следующего дня. Всё уже было готово, осёдланные мулы нетерпеливо били копытами, Тим гордо восседал в седле. Энни увидела приближающегося Ружеро и нахмурилась.

— Доброе утро! — сказал Ружеро. — Я слышал, Энни, ты вчера приболела. Как ты себя чувствуешь?

— Я хочу с вами серьёзно поговорить, — заявила Энни. — Наедине.

Ружеро пожал плечами:

— Ну, что ж. Я не против.

— Зачем вы это сделали? — спросила его Энни, когда они отошли в сторонку.

— Сделал что? — спокойно переспросил правитель.

— Зачем вы отослали вчера в Пещеру всех королей? Вы испугались, что я расскажу им правду?

— Я допускал, что ты, Энни, могла сделать такую глупость, — признался Ружеро. — Поэтому принял все меры для того, чтобы этого не произошло.

— Я только хотела поговорить с ними, — сказала девочка. — Разве это запрещено?

— Я поступил так, чтобы защитить их от твоей поспешности. Ни к чему смущать умы перевоспитанных ненужной правдой, поверь мне.

— А Бубалу вы зачем обидели?

Ружеро нахмурился, потом спросил:

— С чего ты взяла, что я его обидел?

— Я слышала это вчера. Вы очень громко на него кричали. Он даже чуть не заплакал.

Ружеро вдруг весело рассмеялся:

— Вот оно в чём дело! Да, Энни, ты права, не буду отпираться. Я вчера действительно сильно обидел этого молодого человека. И должен признаться, что совершенно в этом не раскаиваюсь.

Энни не могла поверить тому, что слышит. Неужели Ружеро надоело притворяться хорошим, и он решил показать ей своё настоящее лицо? И он ещё и смеётся при этом! Как он может быть таким!..

Ружеро при виде её округлившихся глаз засмеялся ещё веселее:

— Энни, Энни, какая же ты ещё маленькая! Если бы ты знала, как я тебе завидую. Я уже старик и давно научился скрывать свои мысли, а у тебя всё написано на лице. Успокойся, я вовсе не мрачный тиран, как ты, видимо, для себя уже решила. Всё очень просто. Мы уверены, что Урфин отправит часть своей армии для завоевания Голубой страны. Чтобы он не захватил нас врасплох, мы решили выставить на дорогах охранные посты. Завтра наши разведчики отправятся в лес. Они будут следить за приближением армии завоевателя. А молодой Бубала попросился в передовой отряд. Но он совершенно не умеет сражаться, он никогда не держал в руках ничего острее портняжных ножниц и в таком опасном деле будет только помехой. Как же я мог отпустить его? Вот он и обиделся. И совершенно напрасно, между прочим. Мы собираемся возводить баррикаду для защиты поселения, и лишних рук у нас не будет. Поработать придётся всем. И бывшим королям тоже. Кстати, Ментахо будет у нас командовать военно-крылатыми силами. Он придумал использовать для борьбы с Прыгунами дракона Ойххо и собирается управлять драконом во время боя.

Энни стало стыдно. Она даже слегка покраснела. Но с души у неё словно огромный камень упал.

— Простите меня, — сказала она. — Я очень рада, что всё выяснилось. Спасибо вам!

— Счастливого пути, Энни! И помните — враги уже недалеко.

— Мы будем осторожны, — пообещала Энни. Она оседлала Цезаря, потом оглянулась и сказала:

— А вы знаете…  Я всё-таки придумала, как бы я поступила с королями. Я бы им всё-всё рассказала и предложила выбрать самим: или отправляться отбывать наказание в рудники или добровольно согласиться на усыпление и замену памяти. И вот это было бы справедливо и честно.

Энни и Тим верхом на своих удивительных мулах давно скрылись за поворотом дороги, а Ружеро ещё долго стоял, глядя им вслед.

ВОЛШЕБНИК ИЗУМРУДНОГО УЖАСА

«Волшебник Изумрудного города» очень добрая, очень светлая, ну просто чудесная сказка. И как во всякой уважающей читателя сказке в ней хватает и ужасов, и крови, и кошмарных злодеяний. А иначе кто бы её стал читать?

И вот представилось мне вдруг, что нашу любимую книгу задумали — вновь! — экранизировать. Но на этот раз снять не волшебную сказку для самых маленьких, а настоящий традиционный фильм ужасов для вполне взрослых. Мрачный, кровавый, леденящий душу. Уверен, что в этом случае сценаристу (или режиссёру) не пришлось бы долго ломать себе голову при написании полноценного пугающего сценария. Всё ужасное и жуткое уже придумано и написано. Нужно только посмотреть на знакомый с детства текст слегка под другим углом.

Сцена первая

Перед нами разворачиваются великолепные виды чудесной страны. Величественные горы, густые леса, пронзительная зелень лугов, праздничное очарование волшебного края…  Камера пролетает над верхушками деревьев, над остроконечными крышами голубых домиков. Солнце простреливает сквозь листву, бабочки порхают с цветка на цветок, журчат хрустальные ручьи…  Беззаботно пасутся олени, лиса с лисятами возится у норы, попугайчики срываются с ветки и летят куда-то разноцветной стайкой.

Камера пролетает вслед за ними меж деревьев, опускается ниже, яркие цвета блекнут, изображение становится почти монохромным…  И мы видим ухоженную лужайку, посреди которой лежит на боку упавший с неба трейлер. При падении стёкла лопнули и осыпались, одно колесо отвалилось, второе ещё вращается. На трейлере синяя надпись: Kansas.

Из-под трейлера виднеются две скрюченные старческие ноги в полосатых чулках. Они судорожно скребут пятками землю, разбрасывая сломанные стебли цветов. Маленькая девочка склонилась над ногами и с жадным любопытством наблюдает за агонией. На её щеке набухает свежая царапина, волосы растрёпаны, хорошенькое почти кукольное лицо слегка испачкано. Когда ноги, дёрнувшись в последний раз, бессильно затихают, девочка оглядывается. В её больших голубых глазах очень неохотно потухают кровожадные огоньки.

Неподалёку толпятся маленькие перепуганные человечки в забавных шляпах. Некоторые упали в обморок. Некоторые рыдают. Все смотрят на задавленную домиком старуху. На то, что от неё осталось. На красивую, но страшноватую девочку.

Из темноты пещеры весело выбегает огромный доберман. Человечки в ужасе закрывают глаза и готовятся к худшему.

— Отто, что ты там нашёл? — спрашивает девочка.

Доберман кладёт к её ногам серебряные башмачки. Девочка разглядывает их. Крупным планом — серебряные пряжки с дырами от собачьих клыков.

— Барахло, — девочка брезгливо отбрасывает башмачки в сторону. — Сейчас такое уже не носят. Пошли, Отто. Нам пора.

Она внимательно оглядывает притихших человечков, отчего те ещё сильнее съёживаются, и уходит по дороге из жёлтого кирпича. Доберман чёрной тенью следует за ней.

Сцена вторая

На экране слегка мрачноватый, но довольно красивый готический замок. Зубчатые стены, подъёмный мост на цепях, ров с водой, внушительные башни. Высокие стрельчатые окна с витражами. Разноцветные лучи освещают висящие на стенах ножи, вилки, черпаки и разделочные доски. На столе внушительный кусок свежего мяса. Может быть, это оленина. Хозяин, бородатый, очень жизнерадостный мужчина ловко обжаривает на огне мясо, солит, пробует, довольно кивает сам себе.

В просторном зале за столом сидит девочка. На столе перед ней стоят тарелки, салатницы, фужеры, лежат ножи и вилки. Девочка болтает ногами, с любопытством разглядывает развешанные вокруг портреты.

Все мужчины на портретах похожи на хозяина. Они бородаты и весьма упитанны. Женщины в пышных кринолинах некрасивы, но дородны и благообразны. Камера показывает широкую лестницу на второй этаж. Мы видим массивные резные двери, за которыми открывается просторная галерея. В нишах стоят в разнообразных позах тщательно выделанные чучела людей, имевших неосторожность посетить замок. Здесь и женщины и мужчины и девушки и старики. Одно место — последнее — пока пустует.

Камера возвращается в зал. Девочка недовольно хмурится, ей надоело ждать. За дверью вдруг раздаётся тяжёлый удар, затем шум падающего тела. Дверь открывается, входит, скрипя суставами, железный человек. В одной руке у него большой окровавленный топор, в другой — поднос с едой.

— Готово, — сообщает он. На его железном лице навеки застыла жутковатая неживая ухмылка.

Девочка улыбается в ответ и с аппетитом приступает к ужину.

— Переночуем в замке, — говорит она, умело орудуя ножом и вилкой. — А завтра отправимся дальше.

Несколько часов спустя. Над тёмной громадой замка висит полная луна. В камине догорает огонь. Девочка спит в роскошной кровати под балдахином. У дверей комнаты стоит с топором в руках железный человек. Со второго этажа доносится стук. Словно на пол падает что-то тяжёлое. Стук повторяется через равные промежутки времени. Снова и снова. Железный человек не реагирует.

Наверху, в галерее соломенное чучело в очередной раз прилаживает отрубленную голову хозяина замка к туловищу. Отходит, любуясь на дело рук своих. Голова скатывается с плеч и падает на пол. Чучело вздыхает и вновь пытается утвердить голову на место. Наконец ему это удаётся. Окровавленная голова жутко скалится в лунном свете.

— Как живой, — говорит соломенное чучело само себе. — Хорошо получилось.

Голова, помедлив, снова падает на пол.

Сцена третья

Большой, полупустой дворец. Гулкие залы, высокие потолки, мраморные лестницы, гобелены и портьеры. Всё освещено мертвящим зелёным светом множества изумрудов. Зелёные лица прислуги, зелёные стражники, зелёное пламя свечей, зелёная рука девочки, открывающая зелёную дверь в зелёный тронный зал. Дверь зловеще скрипит. В тронном зале перепуганное эхо мечется под потолком. Никого. Только изумруды, в гранях которых бесконечно отражается искажённое лицо девочки.

Девочка равнодушно оглядывается, подходит к трону. Зелёные очки она давно сняла. Она проводит рукой по украшающим трон камням и презрительно оттопыривает пухлую губку:

— Стекляшки. Какая пошлость.

Огромный пёс неутомимо рыщет по залу. Вынюхивает, заглядывает во все двери.

Испуганный правитель прячется в потайной комнате. Он в ужасе зажимает себе рот, чтобы не закричать. По его бледному лицу сползают капли холодного пота. В зловещей тишине слышно, как по полу клацают собачьи когти. Правитель закатывает глаза и перестаёт дышать. Огромная картонная голова за его спиной бездумно таращит в темноту выкаченные глаза. Пёс всё ближе. Он останавливается напротив потайной двери, принюхивается и скалит страшные клыки. Сквозь изумрудный глазок видна его чудовищно увеличенная кристаллом пасть. Пёс протяжно с подвывом зевает, затем неохотно возвращается к хозяйке.

— Мы ещё сюда вернёмся, — говорит девочка. — Он от нас всё равно не уйдёт.

Правитель мешком опускается на пол. Ноги его уже не держат. Неожиданно над его головой громко каркает ворона, и перепуганный правитель лишается чувств.

Сцена четвёртая

На экране нечто расплывчатое, неопределённые фиолетовые разводы. Камера слегка отдаляется, изображение обретает резкость, и мы видим, несколько женских лиц, которые с любопытством пытаются что-то разглядеть сквозь стеклянную фиолетовую дверь. Все женщины очень часто мигают.

Камера отдаляется, в кадр попадает зеркало, туалетный столик, полочки с мылом и шампунями…  Наконец — просторная ванна. В ванне лежит связанная одноглазая старуха. Во рту у неё кляп. Старуха в ужасе вращает глазом, пытается что-то сказать, но у неё получается только мычание. Её худые ноги в фиолетовых чулках в ванну не поместились, они нелепо торчат вверх, выставляя на всеобщее обозрение аккуратные лиловые заплатки на пятках.

Из-за фиолетовой портьеры появляется девочка. Следом за ней мигающая служанка выкатывает столик на колёсах, сплошь заставленный пузатыми бутылями.

— Я думаю, госпожа, этого должно хватить, — говорит служанка.

— Да, пожалуй, — соглашается девочка. — Спасибо, Фрегоза, ты свободна. Или желаешь посмотреть?

— Если госпожа не против, — Фрегоза скромно опускает глазки и даже на время прекращает мигать.

— Госпожа не против, — безразлично говорит девочка.

Она деловито повязывает фиолетовый фартук, надевает перчатки и принимается за дело. Одну за другой она с осторожностью откупоривает бутыли и выливает в ванну их содержимое. Одну за другой. Неторопливо, аккуратно, до последней капли. Крупным планом сначала её сосредоточенные глаза, затем часто мигающие глаза служанки. Старая колдунья извивается, сучит ногами — спасенья нет.

Останки колдуньи пузырятся, медленно растворяются. Девочка брезгливо зажимает нос пальчиками. Некоторое время в бурлящей жидкости видны кости скелета. Вскоре исчезают и они. К потолку всплывают клубы фиолетового дыма. На дне ванны что-то желтеет.

Девочка большими щипцами вылавливает из кислоты золотой шлем с крылышками. Со шлема густо стекают жирные капли. Золото празднично сияет в свете свечей.

— Ну вот, — с удовлетворением говорит девочка, любуясь шлемом. — А кто-то кричал, что мы его не найдём.

— Вы очень умны, госпожа, — почтительно кланяется служанка. — Но почему шапка не растаяла вместе с колдуньей?

Сцена пятая

Вновь Изумрудный дворец. Шумно, людно, масса придворных, носятся слуги, стражники у дверей скрестили копья. На всех зелёные очки. Торжественно открываются двери. Придворные чинно, с достоинством входят в тронный зал. Входя, все почтительно склоняют головы, затем занимают свои места.

На троне сидит Гудвин Великий и Ужасный. Его надменное лицо неподвижно, только почти неразличимые за зелёными очками глаза внимательно всматриваются в лица придворных. Справа от трона, положив руки на рукоять церемониального топора, стоит высокий железный человек. Он тоже внимательно разглядывает входящих. Слева от трона на небольшой изящной скамеечке сидит девочка. Он мило улыбается и поглаживает лежащего у её ног большого добермана. На добермане очков нет. Но в его глазах и без того то и дело загораются злые зелёные огоньки.

Правитель едва заметно склоняет голову. Шум стихает.

— Мы счастливы объявить своим подданным, что колдуньи Фиолетовой страны больше нет, — говорит Гудвин сдавленным голосом. Лицо его при этом не выражает абсолютно никаких эмоций. — Мы также счастливы объявить о том, что отныне Фиолетовой страной будет править наш железный друг.

Железный человек ухмыляется и с лёгким скрипом кивает. По рядам придворных проносится ропот. Доберман настороженно поднимает голову и оскаливается. Ропот стихает.

В двух шагах от трона стоит толстенький смотритель дворцовой умывальни. Это Руф Билан. Он мается, ему скучно, речь Гудвина сливается в его ушах в монотонное бурчание, в котором невозможно разобрать отдельные слова. Неожиданно его взгляд падает на руку правителя. Почему-то она в перчатке. Но что-то в ней не так. Руф Билан присматривается…  У перчатки неестественно плоские пальцы. На лице смотрителя явно отражается смятение. Он поднимает взгляд, и камера показывает нам, куда он смотрит. Это лицо Великого и Ужасного. На какую-то долю секунды смотрителю кажется, что лицо ненастоящее! Руф Билан недоумённо трясёт головой и тайком вытирает вспотевший лоб.

Ему дурно и душно.

Длиннобородый солдат что-то почтительно спрашивает у правителя. Гудвин задумывается, медлит с ответом. Руф Билан в ужасе смотрит на его высокий лоб. Над очками сквозь кожу вдруг проступают острые кончики, и вот уже вся голова Гудвина топорщится длинными булавками и иголками. Издалека их почти не видно, но Руф Билан видит их очень хорошо. Некоторые иголки торчат даже из глаз! Руф Билан в ужасе пятится, не в силах отвести взгляд от нарисованного неживого лица.

Сцена шестая и последняя

(анонс второй серии)

Голубая страна. Голубые домики с остроконечными крышами. Бескрайний лес. На отшибе стоит одинокая хижина. Камера облетает вокруг неё. Мы видим перекопанный огород, разбросанные тяпки и лопаты, следы от многочисленных костров. Камера вплывает в дверь и неторопливо показывает нам внутреннее убранство домика. Столы, лавки, полки — всё сделано с тщательно и с любовью.

В тишине вдруг раздаётся слабый стон, ещё один. Пригвождённый оленьими рогами к стене, корчится окровавленный Урфин. Он пытается позвать на помощь, но его слабый хрип никто не слышит. Рога, вибрируя, всё глубже вонзаются в тело. Бедняга тянется к лежащему на столе топору — и не может дотянуться. Пальцы скребут по столешнице, срываются…  Голова Джюса бессильно падает на грудь.

Спустя некоторое время окровавленные рога с отвратительным хрустом освобождаются, выскакивают за дверь и исчезают в лесу. Ветер гуляет по домику. Он сбрасывает с печи противень, тот опрокидывается и высыпает содержимое на страшненького игрушечного клоуна. Волшебный порошок с шипением впитывается в деревянное тело.

Ночь. На фоне звёздного неба тёмный силуэт хижины. Тук-тук, доносится изнутри, тук-тук. И вновь: тук-тук. Это ожившая кукла бродит по опустевшему дому, стукаясь головой о стулья, столы и стены. Наконец клоун натыкается на мёртвого хозяина и долго трясёт его, в надежде пробудить. Затем он собирает на противне оставшийся порошок и высыпает его на тело погибшего хозяина.

Урфина страшно корёжит, его руки и ноги двигаются каждая сама по себе, глаза вращаются независимо друг от друга, голова пытается посмотреть за спину, корчит пугающие гримасы. Неверной дёргающейся походкой Урфин добирается до кладовки, открывает пузатую флягу и с наслаждением высыпает на себя щедрую порцию порошка.

Над хижиной, над лесом, над всей Голубой страной проносится жуткий нечеловеческий крик. Отголоски его долго мечутся среди гор, заставляя испуганно вздрагивать людей и животных.

Какое-то время спустя. На экране дорога из жёлтого кирпича. На облезлом чучеле медведя едет мертвенно-бледный Урфин. Глаза его смотрят в разные стороны, лицо подёргивается, скособоченная фигура чудом держится в седле. Время от времени он криво ухмыляется и хмурит седые брови. Свой кафтан он так и не сменил, и на его груди чернеют запёкшейся кровью оставленные рогами дыры.

Вслед за Урфином шагают дуболомы. Деревянные монстры идут дружно, но не в ногу. Они громко топают деревянными ногами, вздымая жёлтую пыль. Они могучи и непобедимы. Их глупые стеклянные глаза с обожанием смотрят на покачивающуюся спину повелителя.

Камера пролетает над их головами, и обнаруживается, что дуболомов не так уж и много. От силы десятков пять. Но на них армия Урфина Джюса не заканчивается. За дуболомами идут человечки в голубых кафтанах и голубых шляпах. Много человечков. У них бледные бескровные лица с остановившимися потухшими глазами. Они идут, пошатываясь, они с трудом переставляют ноги и то и дело спотыкаются. Иногда некоторые из них падают, затем неловко поднимаются и вновь шагают вперёд. И у всех у них на груди такие же окровавленные дыры, как у Урфина. У некоторых кафтаны просто изодраны в клочья.

Камера поднимается выше. Сверху видно, что жуткая колонна растянулась почти до горизонта.

Интернет Великий и Ужасный

В тексте сохранены авторские орфография, пунктуация и стилистика.

Гудвин 125: Господа, добрый день! Ознакомился с некоторыми из ваших историй. Они довольно интересны, хотя и не имеют ничего общего с действительностью. Я так понимаю, что это всего лишь ваши фантазии. Должен отметить, что с воображением у вас всё в порядке. Но нет ли здесь кого-нибудь, кто на самом деле живёт в Волшебной стране?

Джеймс Гудвин: Что значит «всего лишь фантазии»? Звучит оскорбительно! Щас обижусь, чесслово!

Тот Самый Гудвин: Не обижайся, Джеймс, ведь он прав. 120-пятый, а зачем тебе настоящие жители ВС (даже если они и существуют)?

Гудвин 125: Очень хочется пообщаться со старыми друзьями. Мы не виделись уже много лет, с тех пор, как я вернулся в Канзас.

J. Goodwin: Hello, my crazy brother!

Тот Самый Гудвин: Ну да, ну да, старая история. Здесь, между прочим, все такие. Мы все однажды вернулись в Канзас. И очень многие из нас, что характерно, Гудвины.

Джеймс Гудвин: Всё, передумал обижаться. Просто ещё один повёрнутый чел. Ты откуда такой выполз, малохольный?

Гудвин 125: Извините, кажется, я обратился не по адресу.

ГудвинГудвин: Вот это точно: совершенно не по адресу. Тебе для начала следует найти хорошего психотерапевта, и тогда ты, возможно, поймёшь, что мы здесь все ненастоящие Гудвины. И это печальная истина.

Гудвин 125: В том-то и дело, что я настоящий.

ГудвинГудвин: Это ещё печальней!

Гудвин Великий и Ужасный: Ему не психотерапевт нужен, а психиатр.

Джеймс Гудвин: Чтобы ты знал, стодвадцатьпятый, из всех, кто здесь бывает, только я настоящий Гудвин! И я в натуре сейчас сижу на троне в Изумрудном городе. А все остальные (и ты!!!!!) — самозванцы! Но сегодня я добрый, так что давай, пообщаемся. Я даже не обижусь, что ты без позволения взял себе такое громкое имя.

Гудвин Великий и Ужасный: Ржунемогу! Настоящий он! Ты же улетел из Волшебной страны на воздушном шаре. Как ты там снова оказался, на троне? И куда дел Страшилу?

Великий Обманщик: Его туда унесла страшная торнада вместе с бокалейной лавкой. А потом он Строшилу свергнул и вынул из него мазги! Ха-ха-ха!

Мудрая Виллина: Правильно пишется «торнадо», «бакалейная», «Страшила» и «мозги».

Великий Обманщик: Отвали, жёлтая! Повелителю не нужно знать как правильно. За него пишут слуги.

Гудвин 125: Уважаемые Гудвины! Я хочу всего лишь отыскать кого-нибудь из своих старых знакомых, которых я имел удовольствие знать во время моего пребывания в Волшебной стране. Как известно, прогресс давно перешагнул Кругосветные горы. Надеюсь, что Интернет там тоже появился.

Великий Обманщик: Круто загибаешь! Так много буков и словов, что у меня мозк завис.

Гудвин Великий и Ужасный: Это ты типа так ненавязчиво показываешь, что именно ты в натуре настоящий? Нет, ты реально утомил, стодвадцатьпятый!

ГудвинГудвин: Тогда почему ты всего лишь сто двадцать пятый? Почему не первый?

J. Goodwin: Good question, guys!

Великий Обманщик: Патамучта он гудвин ненастоясчий!!!!

Мудрая Виллина: Правильно пишется «потому что» и «ненастоящий».

Великий Обманщик: Ме-е-е!

Гудвин 125: Взять такой логин мне посоветовал мой компьютер. Он сказал, что на вашем сайте уже есть разные Гудвины, а сто двадцать пятого ещё нет.

Гудвин Великий и Ужасный: Щасумруотсмеха! Ты реально разговаривал со своим компом? Ты думаешь, что он живой? Или что у него вместо процессора булавки и иголки? Я в отпаде. Шути дальше.

Гудвин 125: У меня хороший компьютер. Мне его подарила на юбилей миссис Коултер.

J. Goodwin: Who is Mrs. Coulter?

Гудвин 125: Так теперь зовут малышку Элли Смит.

Элли Смит: Это налгая клевета! Меня всегда будут звать только Элли Смит и никакиначе!

Гудвин 125: Извините, пожалуйста. Я не хотел вас обидеть.

Тот Самый Гудвин: И чем теперь занимается (сделаем вид, что поверили) миссис Коултер?

Гудвин 125: Она ушла с поста директора школы и воспитывает внуков.

Фея Серебряных Башмачков: Мама дорогая! Оказывается, я уже старушка и у меня куча внуков! А я и не заметила! Как летит время!

Великий Обманщик: ФСБ, ты самая маладая старуха! Гы-ы!

Мудрая Виллина: Правильно пишется «молодая». А называть молодую девушку старухой некультурно. Фи!

Великий Обманщик: Сама ты фи!

Гудвин 125: Извините ещё раз, господа! Попробую поискать через Facebook. Миссис Коултер, я полагаю, подскажет мне, как это делается.

Одноглазая Бастинда: Извиняюсь а пачему она сама к нам не заходит? У нас есть об чём поговорить. Я помню, помню, как она миня обливала из ведра.

Гудвин 125: Милая девочка, зачем ты выбрала себе такой ужасный логин? Поверь, настоящая Бастинда была отвратительной старухой. Злобной и уродливой ведьмой. Когда она растаяла, все вздохнули с облегчением.

Одноглазая Бастинда: А может я не девочка. Может я мальчик.

Великий Обманщик: Одноглазый Бастинд! Гы-ы!

Гудвин 125: Почему она сама не заходит? Наверное потому, что хочет остаться в памяти друзей молодой и красивой.

Stella: Как я её понимаю!

Gингема: Как я её не понимаю!

Подлый Руф Билан: Вот, кстати, невинный вопросик: откуда НАСТОЯЩИЙ Гудвин (американец из Канзаса, между прочим) так хорошо знает русский язык?

Гудвин 125: Видимо, потому, что папа этого американца приехал в Канзас из Одессы. И это правда.

ГудвинГудвин: Таки да!

Тот Самый Гудвин: А я-то всё удивлялся, каким образом обычному провинциальному актёру так долго удавалось морочить голову целой Волшебной стране! Теперь вопросов нет.

Великий Обманщик: Ну и чё?

Gингема: Вырастешь, поймёшь.

Джеймс Гудвин: Я, конечно, дико извиняюсь, но я знал, что без нас там не обошлось!

Подлый Руф Билан: Одесса рулит! Гудвины всех стран объединяйтесь!

Гудвин 125: У вас весело, молодые люди. Даже и подумать не мог, что я настолько популярен за пределами Кругосветных гор.

Гудвин Великий и Ужасный: Это я популярен! А вы все недостойны сметать изумрудную пыль с моих сапог!

Урфин Джюс: Попрошу сапоги не трогать! Сапоги — это святое. Я попираю ими Вселенную!

Тот Самый Гудвин: О! Джюс появился! Привет, дружище! Где пропадал?

Урфин Джюс: Возил своих дуболомов на море. Отдохнули классно! Всем привет! Я смотрю, тут у вас весело. Свора Гудвинов рвёт друг друга на клочки. Объявился очередной самозванец с Привоза?

Гудвин 125: Прошу прощения, но я не самозванец.

Урфин Джюс: Все так сначала говорят.

Гудвин 125: Я не все. Извините.

J. Goodwin: What cultural Goodwin! Apologizing at every turn! Maybe it's real.

Гудвин Великий и Ужасный: Джи-как-там-тебя, это ты чё щас написал? Не хочется ругаться, но ты уже начал утомлять своим американским акцентом. Пиши по-русски!

Джеймс Гудвин: Я падстулом! Один настоящий Гудвин требует у другого настоящего Гудвина, чтобы тот писал по-русски! Челы, я от вас в восторге, чесслово!

J. Goodwin: Moya po russki ne ymei

Великий Обманщик: А у меня по инглишу трояк!

Мудрая Виллина: И не только по инглишу, как я понимаю.

ГудвинГудвин: Стодвадцатьнастоящий, а ты реально можешь доказать, что ты настоящий?

Гудвин 125: Доказать могу. Но зачем? Я за славой не гонюсь. Я хочу поговорить с друзьями. Мне уже не много осталось. Старость, увы.

Великий Обманщик: Я чичас заплакаю!

Тот Самый Гудвин: Обманщик, ещё одно такое высказывание, и мы тебя забаним на месяц. Гудвин 125, извините, пожалуйста.

Гудвин 125: Пустое, я не обиделся.

Великий Обманщик: А чё я такого сказал? А чё он сам нарывается! Я, может, тоже уже старый!

Мудрая Виллина: Это заметно.

Гудвин 125: Кстати, я знаю, что у вас здесь и Страшил тоже несколько. Нет ли среди них того, которому я помог стать мудрым? Настоящий, отзовись!

Страшила Трижды Премудрый: Отзываюсь!

Скарекроу: Здравствуйте, ещё один Гудвин.

Страшила: Тута я!

Strashila: Йес! Ай эм хиэ! Итс ми.

Вмозгахбулавки: Эге-гей-го! А что мне за это будет?

Страшила Дважды Премудрый: Ого, сколько нас повылазило! И каждый мнит себя самым умным. Но мы-то знаем, кто из нас набит соломой, и у кого в мозгах не только ржавые иголки.

Урфин Джюс: А теперь наши пугала будут рвать друг на друге виртуальные кафтаны.

Гудвин 125: Страшилы, друзья мои, я вас всех приветствую! Рад встрече! А сейчас мой вопрос. Дело в том, что лишь настоящему Страшиле известно сколько изумрудов вставлено в подлокотники кресла в тронном зале Изумрудного дворца…

Страшила Трижды Премудрый: По пять в каждом!

Скарекроу: На картинке нарисованы всего два. Но очень большие!

Страшила: Сразу говорю, я не знаю. Просто ради интереса: мой ответ десять!

Strashila: Твенти сикс эмеральдс.

Вмозгахбулавки: Эге-гей-го! Пусть будет четыре.

Страшила Дважды Премудрый: Чую какой-то подвох. Но на картинках действительно всего два. Присоединяюсь к Скарекроу. Два.

Гудвин 125: Увы, не угадал никто.

Урфин Джюс: Фокус не удался.

Великий Обманщик: Тупо не угадали. Ацтойные у них булавки в мозге.

Гудвин Великий и Ужасный: Круто! Как будто и без того не было ясно, что все Страшилы родом из Каширы.

Вмозгахбулавки: Эге-гей-го! Я из Астрахани, если кто не в курсе.

Урфин Джюс: А голова у тебя не из астраханского арбуза, случайно?

Тот Самый Гудвин: С вами было хорошо, но тайм из овер. Пора баиньки. Всем пока!

Страшила: Чао!

J. Goodwin: Good night!

Гудвин 125: И что, все уже ушли?

Гудвин 125: Эй, народ!

Гудвин 125: Ну вот, а так хорошо общались!

balloonist: Я ещё не ушёл.

Гудвин 125:????

balloonist: Я не принимал участия в разговоре. Наблюдал, так сказать, со стороны. Вы неплохо держались. Только вам никто не поверил.

Гудвин 125: А вы?

balloonist: В подлокотниках трона нет ни единого изумруда. Очень неудобно, знаете ли, держать руки на огранённых камнях. Поэтому подлокотники обтянуты обычным зелёным бархатом. Когда он протирается, его просто меняют. На картинках, разумеется, все выглядит несколько иначе. Но художники, как известно, любят приукрашать действительность. А фамилия Элли не Коултер, а Дональдсон. Она живёт в Ливенуорте (Leavenworth). Дело в том, что её муж был военным. Он преподавал в U.S. Army Command and General Staff College. Просто для сведения. И она никогда не была директором школы. Успехов вам, сто двадцать пятый!

Гудвин 125: Мистер Гудвин? Это вы?

Гудвин 125: Мистер Гудвин, не уходите!

Гудвин 125: Мистер Гудвин!

Гудвин 125: Мистер Гудвин, отзовитесь!!!

Ночь Страшилы

В сказке нет счастливого конца.

Всё как в жизни — грустно и уныло.

По безлюдным комнатам дворца

Бродит сна не знающий Страшила.

Свет луны не в силах превозмочь

Тусклый блеск фальшивых изумрудов.

И терзает душу злая ночь

Тягостней придворных пересудов.

В тронном зале тихо и темно,

Здесь он житель, здесь его обитель.

Он глядит невидяще в окно,

Маленький соломенный правитель.

Улетела девочка в Канзас.

Дровосек сто лет не появлялся.

Храбрый Лев давно не кажет глаз…

Даже Урфин где-то потерялся.

Если б знать, что будешь одинок,

Что от знаний многие печали,

Что у самой жёлтой из дорог

Лучшее находится в начале!

Гудвин просьбу выполнил, увы!

Отыскал мозги на пыльной полке.

И теперь из умной головы

Лезут слишком острые иголки.

Эх, забыть бы изумрудный трон!

Скинуть с плеч верховные заботы!

Попугать бы хоть разок ворон!

Подышать бы воздухом свободы!

Ничего уже не изменить…

И вздыхает горестно Страшила:

Надо было счастья попросить,

Да мозгов на это не хватило.

ЧЕРЕЗ МИКСОВЕРЫ К ЗВЁЗДАМ

Миксовер — придуманный мною термин (микс, миксер, смешивать) для обозначения фанфика, в котором соединены в одно целое два совершенно разных произведения, в отличие от кроссовера, где герой или герои одного произведения попадают в сюжет другого. То есть в нашем случае — как всем известную сказку написали бы знаменитые писатели, пожелай они потратить своё драгоценное время на подобную ерунду. Чисто литературная забава, не более того.

Д'Ровосек и три мушкетёра

(«Волшебник Изумрудного города» — А. М. Волков, «Три мушкетёра» — А. Дюма)

В первый понедельник апреля не будем уточнять, какого именно года, в подъезд одного малоприметного дома на улице Рудокопов, что пролегает неподалёку от Изумлувра, вошли три мушкетёра. Они поднялись на второй этаж и постучались в дверь квартиры, которую снимал у хозяина их друг, кадет королевской гвардейской роты Д'Ровосек. В самом факте такого посещения не было ничего удивительного, поскольку Атоса, Фарамиса, Лан Портоса и Д'Ровосека связывала самая искренняя дружба. Но в этот день мушкетёры вели себя несколько необычно. Озадаченным выглядел даже вечно невозмутимый Атос.

— Как вы думаете, мой друг, что это? — спросил Атос, первым входя к Д'Ровосеку и показывая ему запечатанный конверт. — Посыльный вручил нам такие конверты только что, прямо у ваших дверей.

— Это разрешение на отпуск, о котором вы, судари, изволили просить, — отвечал Д'Ровосек, занятый тем, что смазывал из подаренной отцом медной маслёнки свою новую шпагу.

— Но я вовсе не просил об отпуске! — воскликнул Фарамис. Он бросил шляпу на стол и принялся разрезать конверт ножом.

— Тысяча чертей! — воскликнул Лан Портос, заполнивший своим крупным телом сразу чуть ли не половину квартиры. — С каких это пор мушкетёрам предоставляется отпуск, о котором они не просили?

— С тех пор, как у них появились друзья, которые делают это за них.

— Ага…  — протянул Лан Портос. — Здесь, по-видимому, есть какие-то новости.

— Вы как всегда правы, Портос, — сказал Д'Ровосек. — Новости есть. И весьма важные. Я попросил господина де Гиора, и он любезно согласился нам этот отпуск предоставить.

— Действительно — отпуск. И подписано самим капитаном, — подтвердил Фарамис, разглядывая бумагу сквозь зелёные очки.

— Не объясните ли вы, Д'Ровосек, что всё это означает? — спросил Атос.

— Этот отпуск, господа, означает, что вам надлежит следовать за мной, — сказал Д'Ровосек, убирая на место маслёнку и вкладывая шпагу в ножны.

— Куда, смею я спросить?

— Для службы королю и королеве. Разве мы не слуги их величеств?

— В какие края? — спросил Лан Портос.

— Мы отправляемся в Канзас, друзья, — сказал Д'Ровосек.

— В Канзас? — воскликнул Лан Портос. — А что мы там будем делать? Та же ничего нет, кроме кукурузы!

— Нам поручено очень ответственное задание, о котором кроме нас знают только три человека. Один из них — это господин де Гиор, а имена двух других я называть пока не хочу.

Атос с Фарамисом понимающе кивнули.

— Почему? — спросил простодушный Лан Портос.

— Потому что в этом городе даже у стен есть уши.

— Вы боитесь, что нас здесь могут подслушивать? Но кто?

— Не забывайте, мой друг, что у нашего соломенного преосвященства очень много помощников.

Тут Д'Ровосек, что называется, попал в точку. Он не мог этого видеть, но невысокий толстенький человек, прижавшийся в соседней комнате ухом к незаметному отверстию в стене, при этих словах вздрогнул и едва не бросился убегать. То был некий господин Руф Билансье, хозяин квартиры, галантерейщик и действительно ярый сторонник кардинала. Нужно ли говорить, что он старался не пропустить ни единого слова из разговора друзей.

— Канзас — это же страшно далеко, — заметил Лан Портос, громким шёпотом, вызвавшим улыбки у его товарищей. — Для такого путешествия нужны деньги, а у меня их нет.

— У меня тоже.

— И у меня.

— У меня они есть, — сказал Д'Ровосек, бросая на стол увесистый мешок. — Здесь триста изумрудных пистолей. Возьмём из них каждый по семьдесят пять — этого достаточно на дорогу в Канзас и обратно. Впрочем, успокойтесь: мы не все туда доберёмся.

— Это почему?

— Потому что, по всей вероятности, кое-кто из нас отстанет по пути.

— Чёрт возьми! — воскликнул Лан Портос. — Но раз мы рискуем быть убитыми, я хотел бы, по крайней мере, знать, во имя чего.

— Легче тебе от этого будет? — спросил Атос.

— Я согласен с Лан Портосом, — сказал Фарамис.

— А разве король имеет обыкновение давать нам отчёт? Нет. Он просто говорит вам: господа, в Мигуни или в Маррансе дерутся — идите драться. И вы идёте. Во имя чего? Вы даже не задумываетесь над этим.

— Д'Ровосек прав, — сказал Атос. — Вот наши отпускные свидетельства, присланные господином де Гиором, и вот триста изумрудных пистолей, данные неизвестно кем. Пойдём умирать, куда нас посылают. Д'Ровосек я готов идти за тобой.

— И я тоже! — сказал Лан Портос, поправляя свою знаменитую перевязь цвета полированного палисандра.

— И я тоже! — сказал Фарамис. — Кстати, я не прочь сейчас уехать из столицы. Мне нужно развлечься.

— Развлечений у нас хватит, господа, будьте спокойны, — заметил Д'Ровосек.

— Прекрасно. Когда же мы отправляемся? — спросил Атос.

— Сейчас же, — ответил Д'Ровосек. — Нельзя терять ни минуты. Но прежде, чем мы отправимся, господа, я должен посвятить вас в цель нашего задания. Тот из нас, кому повезёт достичь Канзаса, должен знать, для чего он туда приехал. Ни для кого из нас не секрет, что несколько недель назад город тайно посетил Чарльз Блекингем. (При этих словах господин Билансье за стеной весь превратился в одно большое ухо и даже привстал на цыпочки, чтобы лучше слышать). Не будем называть имя дамы, с которой он здесь встречался, оно нам всем хорошо известно, но эта дама на прощание подарила ему некий предмет…  сувенир на память. Это было очень неосторожный и необдуманный подарок, но что сделано, то сделано. Наш Великий и Прекрасный король узнал об этом и, желая поставить свою…  гм-м…  эту даму в неловкое положение, потребовал, чтобы на ближайшем балу сей предмет — а речь идёт о серебряных туфельках — непременно присутствовал на её очаровательных ножках.

— Тысяча чертей! — воскликнул Лан Портос. — И какой же негодяй нашептал королю о любовных шашнях коро…  гм-м…  этой почтенной дамы?

— Думаю, я не ошибусь, если назову имя этого негодяя, — тонко улыбнулся Атос. — Кардинал Страшилье. Он влюблён и ревнует. А ревнивец, как известно, готов на любую подлость. (Господин Билансье за стеной вздрогнул и невольно перекрестился).

— Вы как всегда правы, Атос, — подтвердил Д'Ровосек. — И теперь нам нужно успеть за две недели добраться до Блекингема, забрать у него серебряный башмачок и вернуться назад.

— Постойте! — сказал Лан Портос. — Вы сказали — башмачок. Разве нужен только один?

— Дело в том, что короле…  м-м-м…  та дама подарила Блекингему действительно только один башмачок. Правый, если я не ошибаюсь.

— Но почему?

— Очевидно, потому, что наш герцог, как известно, лишился правой ноги во время перехода через Кругосветные Пиренеи, — пояснил Д'Ровосек.

Некоторое время все молчали, обдумывая услышанное.

— И всё-таки я не понимаю, — вновь подал голос Лан Портос. — Для чего одноногому герцогу один женский башмачок?

— Нам не дано понять, что творится в сердце влюблённой женщины, — мудро заметил Атос. — Наше дело — выполнить приказ. Так удачно совпало, что выполнив его, мы окажем услугу нашей королеве и одновременно испортим интригу кардиналу. (Тут бедняга галантерейщик за стеной вздрогнул столь отчётливо, что звякнули даже стоящие на столе у Д'Ровосека бутылки с отборным Марранским вином).

— Вы правы, Атос, — сказал Д'Ровосек. — Ну что, друзья, в путь?

— В путь, — согласились мушкетёры.

Затем каждый из них, протянув руку к мешку, взял себе по семьдесят пять изумрудных пистолей и занялся приготовлениями, чтобы через полчаса быть готовым к отъезду.

А галантерейщик со всех ног поспешил в резиденцию его преосвященства, стремясь как можно скорее донести до его сиятельных ушей весть о страшном заговоре.

* * *

У никогда не разжигаемого камина стоял человек роста значительно ниже среднего, гордый, надменный, весьма полный, с пронзительным взглядом и широким лбом. Тело он имел довольно рыхлое и возраст неопределённый — но едва ли больше тридцати шести лет. Однако в редких волосах его уже мелькали соломенные пряди ранней седины.

Человек этот был Анри дю Жардан, кардинал де Страшилье, один из самых замечательных и необычных людей нашего времени. Выходец из деревенских низов, сделавший невероятную карьеру благодаря природной остроте ума и во всех смыслах отточенному интеллекту. Злые языки (без коих нашу жизнь представить просто невозможно) утверждали, правда, что карьерному росту своему он обязан всего лишь редкому умению вставить где надо с умным видом какое-нибудь заковыристое на-у-ко-об-раз-но-е словечко, на которые Его Величество был крайне падок, и если бы не это пустое умение, торчал бы его несостоявшееся высокопреосвященство до сих пор на шесте посреди…  Впрочем, не будем повторять досужие сплетни придворных завистников.

Вот к этому-то человеку и прибежал с докладом крайне взволнованный господин Билансье.

— Благодарю вас, мой друг, — сказал кардинал, выслушав сбивчивый рассказ галантерейщика. — Вы оказали Его Величеству неоценимую услугу. Король вас не забудет. Служите ему столь же честно и впредь. Ему и мне. А в награду за верную службу я подписал приказ о вашем назначении на должность смотрителя дворцовых умывален.

— Кардинал назвал меня своим другом! — вскричал Билансье. — О, ваше высокопреосвященство! О, как я счастлив!

И долго ещё, провожаемый слугами к выходу, он вопил во всю мочь: «Да здравствует монсеньор!»

— Какой восторженный болван, — вздохнул кардинал. — Но отныне он даст себя убить за меня.

— Вы, ваше высокопреосвященство, умеете превращать в друзей даже таких ничтожеств, как этот галантерейщик, — сказала, выходя из соседней комнаты, высокая белокурая женщина с поразительно холодным лицом, в чертах которого было не больше жизни, чем у стоящих в королевском саду мраморных статуй.

— К сожалению, миледи, честных и порядочных людей сделать друзьями намного труднее, — вздохнул кардинал. — Итак, что вы на это скажете?

— Их надо остановить! — воскликнула миледи. — Они испортят нам всё дело!

— Если то, что я слышал об этом юном Д'Ровосеке, хотя бы на половину соответствует правде, они действительно могут нам помешать, — сказал Страшилье. Он ещё раз вздохнул. — А ведь я когда-то знавал его отца. М-да…  Мы даже дружили. Прекрасный был человек, несгибаемый, я бы сказал. Не слишком умный, но сердце его было полно любви и жалости…  А теперь его сын волею судеб встал на сторону моих противников. Вот ведь как бывает!.. Не волнуйтесь, миледи, я уже отдал приказ де Бефару. Эту четвёрку не выпустят из города. Кстати, вам известно, кто они такие?

Миледи пожала великолепными плечами:

— Д'Ровосека я видела пару раз. Он не произвёл на меня особого впечатления. Восторженный мальчишка. А остальная троица…  Понятия не имею. Какие-то мушкетёры, скрывающие свои имена и называющие себя смешными прозвищами. Фротос, Протос, Рамис…

— Атос, Лан Портос и Фарамис. Придворный художник по моей просьбе нарисовал их портреты. Получилось не слишком похоже, но…  Не желаете ли взглянуть?

— Зачем?

— Я прошу вас.

— Ну, хорошо.

— Вот это — Фарамис. Настоящее имя — шевалье де Фарамант. Умён, хитёр и скрытен. Далеко пойдёт. Постоянно носит зелёные очки, несмотря на то, что мода на них давно миновала. Это — Лан Портос. Барон дю Пирот де Палисандр де Женераль, бывший высокопоставленный дуболом, перешедший в мушкетёры по личным мотивам. Господин не великого ума, но великой силы. А вот это — Атос. Самый старший и самый опытный из них. Вам его лицо не знакомо?

— Вроде бы где-то видела. Нет, не помню. А что?

— А вот так? — Страшилье взял карандаш, двумя резкими штрихами пририсовал портрету густые брови и подчеркнул крючковатость носа. — Теперь узнали?

Миледи побледнела и схватилась за горло:

— Боже мой! Не может быть! Он же умер!

— Жив, как видите, — усмехнулся кардинал. — Жив и очень деятелен. Граф Урфин де ля Джюс собственной персоной. Ваш бывший муж, миледи, не так ли?

— Я убью его! — прорычала женщина. Ей прекрасное надменное лицо исказилось, и в нём явно проступили жестокие черты. Жители Прованс-Виолета (в просторечии — Мигунь) узнали бы сейчас в ней свою бывшую правительницу, Шарлотту Бастингтон, злобную ведьму, которая, как считалось, несколько лет тому назад утонула в чёрном пруду с небольшой помощью своего мужа. Жители Мастикасьона (Жевунь) — определили бы в ней недоброй памяти колдунью Анну де Гингейль, по всеобщему убеждению нашедшую свой конец под развалинами старого замка. Жители же далёкого Силенсьона (Молчунь) с изумлением признали бы в ней помолодевшую лет на пятьдесят старуху-прорицательницу графиню Виллинтер, даму крайне вредную, склочную и вечно жёлтую по причине хронического разлития желчи. Лишь обитатели вечноцветущего и благоухающего Фанфаронса (Болтунь) не имели к этой женщине претензий, впрочем, они даже и заподозрить не могли, что прекрасная Леди Стелла, вхожая во все лучшие дома провинциального полусвета, носит на плече выжженное палачом клеймо — распустившийся цветок розы.

— Ваше высокопреосвященство, отдайте мне этого человека, — попросила миледи. — У меня с ним давние счёты.

— Хм! — кардинал откинулся на спинку кресла и переплёл мягкие пальцы рук. — Ну что ж! Я не против. Но — жизнь за жизнь, услуга за услугу. Вы избавляете меня от моего врага, а я позволяю вам избавиться от вашего. Вы согласны?

— О, да! И я догадываюсь, как имя человека, который вам не угодил. Блекингем, не так ли?

— Вы весьма проницательны, миледи. Отправляйтесь в Канзас немедленно. И помните — сначала башмачок, и лишь затем — герцог.

* * *

В тот момент, когда наши друзья уже приближались к южным воротам, навстречу им из-за ограды монастыря гуррикапьеров выступил вооружённый отряд под командованием капрала де Бефара.

— Дуболомы кардинала! — воскликнул вполголоса Д'Ровосек. — Осторожнее, господа, они посланы, чтобы задержать нас.

— Эй! — крикнул де Бефар. — Господа мушкетёры! Вы-то мне и нужны! Немедленно слезайте с коней. По приказу его высокопреосвященства вам запрещено покидать город.

— Вы как всегда появляетесь не вовремя, господа дуболомы, — с досадой сказал Атос. — Почему бы вам не сделать вид, что вы нас не увидели?

— Милостивые государи, — сказал де Бефар, — я вынужден, к великому сожалению, объявить вам, что это невозможно. Долг для нас — прежде всего. Покиньте сёдла и следуйте за нами. Я должен доставить вас к кардиналу.

— Милостивый государь, — сказал Фарамис, передразнивая де Бефара, — мы с величайшим удовольствием согласились бы на ваше любезное предложение, если бы это зависело от нас. Но, к несчастью, это невозможно: господин де Гиор запретил нам это. Пропустите нас — это лучшее, что вам остаётся сделать.

Насмешка привела де Бефара в ярость.

— Если вы не подчинитесь, — воскликнул он, — мы вас арестуем!

— Их пятеро, — вполголоса заметил Атос, — а нас только четверо. Проиграть мы не можем ни в коем случае. Наша миссия окажется под угрозой, а вместе с ней и репутация королевы. Что скажете?

— Отступить? Никогда! — воскликнул Лан Портос. — Тем более — это дуболомы. А мы их всегда били.

— Побьём и на этот раз, — подтвердил Фарамис. — Или мы не королевские мушкетёры?

— Я пока ещё не мушкетёр, — сказал Д'Ровосек, — но отступать тоже не намерен. Вперёд, друзья! Мы прорвёмся!

— Ну как же, государи мои, — осведомился де Бефар, — соблаговолите вы решиться наконец?

— Всё решено, сударь, — ответил Атос, спешиваясь.

Д'Ровосек, Лан Портос и Фарамис последовали его примеру.

— Каково же решение? — спросил де Бефар.

— Мы будем иметь честь атаковать вас, — произнёс Фарамис, одной рукой поправляя очки, а другой — обнажая шпагу.

— Вот как…  вы сопротивляетесь! — воскликнул де Бефар.

— Тысяча чертей! Вас это удивляет?

И все девять сражающихся бросились друг на друга с яростью, не исключающей, впрочем, известной обдуманности действий.

Противником Д'Ровосека оказался сам де Бефар. Наш герой, раздосадованный задержкой, дрался с неукротимостью шестилапого, носясь вокруг своего противника, двадцать раз меняя тактику и местоположение. Бефар был боец умелый, и притом многоопытный. Ему не мешало даже то, что дуболомам кардинала всего полгода назад было приказано вместо привычных дубин взять на вооружение более изящные и благородные шпаги. Бефар переучился легко и быстро. Тем не менее сейчас он с величайшим трудом оборонялся против своего гибкого и ловкого противника. Эта борьба в конце концов вывела де Бефара из себя. Он разгорячился и начал делать ошибку за ошибкой. Д'Ровосек, не имевший большого опыта, но зато помнивший теорию, удвоил быстроту движений. Капрал, решив покончить с ним, сделал резкий выпад, но Д'Ровосек ловко отпарировал, и насквозь пронзил его своей шпагой. Бефар рухнул как подкошенный.

Освободившись от своего противника, юный гвардеец быстрым и тревожным взглядом окинул поле битвы.

Фарамис уже успел покончить с одним из дуболомов, нанеся ему серьёзную рану, но второй сильно теснил его. Всё же положение Фарамиса было благоприятно, и он мог ещё защищаться.

Лан Портос ловко орудовал шпагой. Тяжёлый и неповоротливый в обыденной жизни, во время боя это гигант преображался. Он буквально порхал вокруг своего противника, и его лёгкости позавидовал бы любой танцор, окажись он свидетелем поединка. Противник Портосу достался достойный, почти не уступающий ему в силе, и оба ожесточением продолжали изощряться в искусстве фехтования.

Атос сражался спокойно и хладнокровно. Загнав своего противника в ворота, он нанёс точный удар. Дуболом зашатался и упал. Рана была не смертельной, но очень тяжёлой. Атос был известен тем, что, принимая самое непосредственное участие во множестве поединков и стычек с людьми кардинала, он не убил ещё ни одного дуболома. И не потому, что так распорядился его величество случай, а потому, что мушкетёр сам этого весьма тщательно избегал. Объяснять свой каприз он не желал, и друзья относились к этой его слабости с пониманием. Вот и сейчас Атос наступил сапогом на расшитый созвездьями мундир противника и приставил шпагу к его горлу.

— Сдавайтесь, сударь, — произнёс он.

Дуболому не оставалось ничего иного, как признать поражение.

В то же самое время Фарамис великолепным ударом выбил шпагу из рук второго противника, завершив тем самым и второй поединок победой.

Лан Портос дурачился, спрашивая у уже порядком измотанного противника, не жалеет ли тот, что поменял дубину на шпагу и не мешает ли ему при ходьбе скрипучий деревянный мундир.

Между тем пора было кончать. В любую минуту могло появиться подкрепление. Д'Ровосек, Атос и Фарамис окружили последнего дуболома, предлагая ему прекратить сопротивление.

— Их четверо против тебя одного, — крикнул лежащий на земле Бефар. — Приказываю тебе сдаться.

— Раз ты приказываешь, дело другое, — сказал дуболом. — Вынужден повиноваться.

И, внезапно отскочив назад, он переломил пополам свою шпагу, чтобы не отдавать её противнику. Мужество всегда вызывает уважение, даже если это мужество врага. Мушкетёры отсалютовали смельчаку своими шпагами и спрятали их в ножны.

— Итак, господа, вы проиграли, — заметил Д'Ровосек. — Вам не в чем себя упрекнуть, вы сражались честно. Можем ли мы поделиться с вами живительным порошком, чтобы вы могли залечить свои раны?

— Благодарю вас, сударь, — слабым голосом ответит де Бефар. — Стараниями его высокопреосвященства мы не испытываем недостатка в порошке. Надеюсь, в следующий раз удача будет на нашей стороне.

— Мы всегда к вашим услугам, господа, — поклонился Атос. — Но сначала вам нужно залечить свои раны, а нам — вернуться из путешествия. Мы едем на сонные воды в Пеи-де-Минёр-де-Фон (страна подземных рудокопов, прим. автора) укреплять расшатанные службой нервы.

— Скажите, господин Атос, — спросил де Бефар, уже почувствовавший на себе целительное действие живительного порошка, — а не встречались ли мы с вами лет этак двадцать тому назад? Отчего-то ваше лицо кажется мне знакомым до боли.

— Вряд ли, — сказал Атос, усаживаясь в седло. — Двадцать лет назад я был далеко отсюда. Едва ли мы могли тогда с вами встречаться. Всего хорошего, сударь.

— И всё-таки я определённо где-то его видел, — задумчиво произнёс де Бефар, глядя вслед уносящейся прочь четвёрке друзей. — Надо было спросить, нет ли у него родни в Ла-Когиде.

* * *

Трудности, как и обещал Д'Ровосек, на этом не закончились. Когда друзья выехали из города через южные ворота, им повстречалось восемь или десять человек, которые не слишком убедительно делали вид. ю что чинят пострадавшую от дождей дорогу. В кустах на обочине у них были спрятаны заряженные мушкеты. Увидев подъехавших путешественников, эти люди бросились вооружаться, однако их выстрелы успеха не имели. Наша четвёрка пришпорила коней и пронеслась мимо засады столь стремительно, что, как говорил впоследствии Лан Портос, выпущенные вслед пули не смогли их догнать и в бессильной злобе попадали на землю.

Звенели по жёлтым кирпичам подковы, развевались плащи, синели вдалеке зубчатые пики Кругосветных Пиренеев, и хотя до Канзаса было ещё страшно далеко, друзья, воодушевлённые первыми успехами, свято верили в успешное выполнение ответственной миссии.

Случись эта история не в реальной жизни, а в каком-нибудь популярном через несколько столетий телесериале, режиссёр его, подчиняясь всеобщей моде на раскрученные саундтреки, непременно оживил бы эти кадры какой-нибудь легкомысленной фривольной песенкой, что-нибудь вроде: «Пора-пора-порадуемся на своём веку, красавице и кубку, тра-ля-ля-ля-ля-ля…».

Мягкий и твёрдый

(«Волшебник Изумрудного города» — А. М. Волков, «Толстый и тонкий» — А. П. Чехов)

В двух кварталах от дворцовой площади, перед колоннадой министерства сельского хозяйства, встретились два приятеля: один толстый и мягкий, другой тонкий и твёрдый. Толстому только что подновили нарисованное на холсте лицо, и губы его, не до конца просохшие, лоснились, как спелые вишни. Пахло от него свежей соломой и немного масляной краской. Тонкий же только что выбрался, гремя и бренча, из почтового дилижанса и был навьючен баулами, узлами и железными ящичками. Пахло от него перегретой машинной смазкой и полиролем. Из-за его спины выглядывала худенькая женщина с жёсткими кудряшками и остреньким носом — его жена, похожая на него, как две капли воды, и высокий подросток с прищуренным глазом — его сын, отличающийся от отца более щуплой фигурой и куцым поношенным мундирчиком цвета кровельной жести.

— Дружище Дровосек! — воскликнул толстый, увидев тонкого. — Ты ли это? Голубчик мой! Сколько зим, сколько лет!

— Батюшки! — изумился тонкий, с грохотом и лязгом роняя из рук баулы. — Страшила! Друг сердечный! Откуда ты взялся?

Приятели троекратно облобызались и устремили друг на друга глаза, полные счастья. Оба были приятно ошеломлены.

— Милый мой! — начал Дровосек после лобызания. — Вот не ожидал! Вот сюрприз! Ну, да погляди же на меня хорошенько! Я ведь всё такой же красавец, как и был! Скриплю и не ржавею! Ну, что же ты? Богат? Женат? Я уже женат, как видишь…  Это вот моя жена, Луиза…  Тоже, некоторым образом, хе-хе, железная…  А это сын мой, Нафанаил, ученик ремесленной гимназии. Это, Нафаня, друг моей юности! В Изумрудный город вместе шли по дорожке из жёлтого кирпича! С Людоедом сражались, тигров распугивали. Сейчас, пожалуй, и не поверишь, а в своё время мы были ого-го! Герои!

Нафанаил немного подумал и снял маслёнку. Его голова сверкала на солнце торжественным металлическим блеском, но сзади, на затылке, спрятавшаяся от бдительного взгляда, притаилась плохо затёртая ржавчина.

— С Великим и Ужасным запросто разговаривали! — воодушевлённо продолжал Дровосек. — Было, брат, дело! А помнишь, Страшила, как мы с тобой спорили? Ты мне всё талдычил, что важнее всего мозги, а я тебе доказывал, что самое главное в жизни — сердце. Ты мне этими своими мозгами плешь протёр, право слово…  Хо-хо…  Молодые были, глупые! А это моя жена, урожденная мигунья. Дальняя родственница, между нами, господина Фледа. Да-да, того самого…  Впрочем, тебе он, верно, не знаком, куда нам с тобой до него…  Не бойся, сын! Подойди к Страшиле поближе. Я тебе о нём, помнится, как-то рассказывал…

Нафанаил немного подумал, подходить к Страшиле не решился и спрятался за железную спину отца.

— Ну, как живешь, друг? — спросил Страшила, восторженно глядя на Дровосека. — Служишь где? Дослужился?

— Служу, милый мой! В министерстве путей сообщения уже второй год и кабинетик собственный имею. Жалованье неважное…  ну, да бог с ним! Поперву-то высоконько взлетел, чуть не в самые управляющие, да не удержался, мозгов, хе-хе, не хватило. Всё же прав ты был тогда, мозги надо было у Гудвина просить. Без мозгов, брат ты мой соломенный, наверх не взберёшься…  Да и ладно! Меньше хлопот, спокойнее сердцу. Жена уроки музыки дает, я инструмент приватно выделываю. Молотки, ножи, топоры. Отличный инструмент! По две монеты за штуку продаю. Если кто берет десять штук и более, тому, понимаешь, уступка. Пробавляемся кое-как…  Ну, а ты что? Небось, уже в секретари выбился? А?

— Нет, милый мой, поднимай повыше, — лукаво улыбнулся Страшила нарисованным ртом. — Я уже до министра дослужился…  Две изумрудные звезды имею. Причём, заметь, без протэкции, исключительно своими родными иголками и булавками. Да-с.

Дровосек вдруг застыл, мигнул испуганно, но скоро лицо его распахнулось на две половинки широчайшей улыбкой; казалось, что от лица и глаз его посыпались искры. Сам он сгорбился, сложился, потускнел…  Его чемоданы, узлы и ящички оплыли и расселись…  Длинный нос жены стал еще длиннее; Нафанаил вытянулся во фрунт и судорожно застегнул все пуговки своего мундира…

— Я, ваше превосходительство…  Очень приятно-с! Друг, можно сказать, беззаботной юности и вдруг вышли в такие вельможи-с! Хи-хи-с.

— Ну, полно! — поморщился Страшила. — Для чего этот тон? Мы с тобой давние друзья — и к чему тут это чинопочитание!

— Помилуйте…  Что вы-с…  — захихикал Дровосек, еще более складываясь. — Милостивое внимание вашего превосходительства…  вроде как бы живительный порошок…  Это вот, ваше превосходительство, сын мой Нафанаил…  жена Луиза, мигунья, некоторым образом…

— Экий ты, право, сделался угодливый, — с досадой произнёс Страшила. — А ведь прежде ты совсем иначе со мной держался.

— Виноват-с, — согнулся в поклоне Дровосек. — Прежде мы к стыду своему не знали-с…

— Ну а сердце-то твоё как? — спросил Страшила, пытаясь вернуть разговор в дружескую ноту. — Не жалуешься?

— Не извольте беспокоиться! Стучит-с, — Дровосек аккуратно ударил себя ладонью в худую гулкую грудь. — Вот не поверил в ту пору в мудрость вашего превосходительства, выпросил себе никчёмную вовсе в хозяйстве вещь…

— Что ж ты, друг милый, о сердце своём так пренебрежно отзываешься? Ведь кабы не оно, пожалуй, и семьёй бы не обзавёлся. Разве нет?

— Со всех сторон вы правы, ваше превосходительство господин министр, — умильно зачастил Дровосек, упорно не замечая страдающую гримасу на лице Страшилы. — Только ведь вы в мудрости своей силу ума преумножили, посредством чего в люди вышли, поднялись до высот, нам простым смертным недоступных…  А сердце…  Что сердце? Ни прибытка от него, ни пользы-с.

— Ну, как же?.. — слегка растерялся Страшила. — Семейное счастье, оно, брат, не последнее дело. По себе сужу. Я-то ведь всё один, половинку свою так и не нашёл. Торчит она где-то по сию пору на неведомом поле, ворон пугает.

— Экая печаль, ваше превосходительство! — вскричал Дровосек. — Зато каких сияющих высот вы достигли в служении, так сказать, отечеству на ниве, так сказать, процветания…  Две звезды опять же-с…  Мундир не чета нашему…  Позвольте к ручке приложиться, исключительно из уважения к вашей мудрости-с…

Страшила хотел было возразить что-то, но на лице у Дровосека было написано столько благоговения, почтительности и слепящей глаза подобострастности, что министра за малым едва не стошнило прелой соломой. Он отвернулся от друга и подал ему на прощанье мягкую руку в замшевой перчатке.

На деревню бабушке

(«Волшебник Изумрудного города» — А. М. Волков, «Ванька» — А. П. Чехов)

Устька Жуков, девятилетний мальчик, отданный три месяца тому назад в ученье к дворцовому столяру, в ночь под очередную годовщину Явления Великого и Ужасного не ложился спать. Дождавшись, когда хозяева и подмастерья ушли на площадь наблюдать праздничные фейерверки, он нашарил в хозяйском столе бутылёк с чернилами, ручку с заржавленным пером и, разложив перед собой измятый лист бумаги, принялся писать. Прежде чем вывести первую букву, он несколько раз пугливо оглянулся на двери и окна, покосился на тёмный портрет Гудвина, по обе стороны которого тянулись полки со столярным инструментом, и прерывисто вздохнул. Бумага лежала на скамье, а сам он стоял перед скамьей на коленях.

«Милая бабушка, Гингемия Макаровна! — выводил он. — И пишу тебе письмо. Поздравляю вас с праздником Явления и желаю тебе всего от создателя нашего Гуррикапа. Нету у меня ни отца, ни маменьки, только ты у меня одна осталася».

Устька перевел глаза на темное окно, в котором мелькали сполохи взмывающих над дворцом огненных шутих, и живо вообразил себе свою бабку Гингемию Макаровну, служащую знахаркой и травницей у господина Кокусова в далёкой деревеньке Когидовке. Это маленькая, сухонькая, но необыкновенно юркая и подвижная старушка лет восьмидесяти, с морщинистым лицом и глубоко посаженными глазами. Днем она спит в людской пещерке или сплетничает с кухарками, научая их выводить бородавки или лечить почечные колики, ночью же, завёрнутая в старую мантию, ходит вокруг деревни, собирая по канавам и лужам пиявиц с лягухами. За ней, ухая и кулдыча, перелетает с плетня на плетень филинок Гуамоко, полное прозвище которого не выговоришь и за три дня. Этот Гуамоко с виду безобиден и ласков, одинаково умильно смотрит как на своих, так и на чужих, но кредитом не пользуется. Под его почтительностью и смирением скрывается самое что ни на есть ведьминское ехидство. Никто лучше его не умеет вовремя подкрасться и цапнуть кривым клювом за ухо, забраться в чужой ледник или украсть у растяпистого хозяина курицу. Ему уж не раз отбивали крылья, дважды его топили в пруду, каждую неделю колотили палками до полусмерти, но он всегда оживал и вновь принимался за старое.

Теперь, наверно, бабка стоит у ворот, щурит глаза на яркие огни Кокусовской усадьбы и, притопывая старыми чунями, балагурит с дворней. Знахарская сума её подвязана к поясу. Бабка всплескивает руками, пожимается от ночного холода и, старчески хихикая, поглядывает то на дворника, то на конюха.

— Вялеными лягушками нешто вас угостить? — говорит она, подставляя жевунам свою знаменитую на всю округу суму.

Жевуны в ужасе отпрянывают. Бабка приходит в неописанный восторг, заливается весёлым смехом и тоненько вскрикивает:

— А вот ещё пиявочки сушёные! Ась, каково!

Она предлагает лягушек филину. Гуамоко из почтительности употребляет угощение, хотя от лягушек давно отвык и сильнее уважает куриные потрошка. А погода великолепная. Воздух тих, прозрачен и свеж. Ночь темна, но видно всю деревню с ее голубыми крышами и фруктовыми садами. Всё небо усыпано весело мигающими звездами, похожими на шарики из шерсти шестилапых, и Млечный Путь вырисовывается так ясно, как будто его перед праздником заново нарисовали серебряной краской…

Устька вздохнул, макнул в чернила перо и продолжал писать:

«А вчерась мне была выволочка. На неделе правитель наш поручил хозяину важный заказ вытесать из дерева хвост для Морской Девы. Дева эта как живая, руками всплескивать умеет и глазами лупает что твой филин. Токмо хвоста рыбьего у ней не хватает. Хозяин велел мне вымазать хвост льняным маслом, а я по неучёности своей взялся макать кисть в горшок со скипидаром. Хозяин, как увидел, начал тем хвостом мне в харю тыкать. И теперь я весь в скипидаре, а отмыться нечем. А Гудвин, правитель наш, как узнал, что заказ вовремя не выполнен, велел виновного строго наказать, чтобы неповадно было. И теперь я на лавке сидеть не могу и всё у меня болит. Подмастерья надо мной насмехаются, хозяин смотрит тигрой саблезубой, жена хозяйская шипит на меня ровно змея и спать меня гонит в сени, а когда ребятенок ихний плачет, я вовсе не сплю, а качаю люльку. Ежели ты не знаешь, бабушка, здесь теперь все ходют в зелёных очках по приказу самого правителя. Только мне очков не дают, потому как говорят не заработал ещё. И я по этому поводу не шибко печалуюсь, в очках ходить тяжко, всё вокруг зелёное и под ногами дорогу плохо видать. А еды мне от хозяев нету никакой. Утром дают хлеба, в обед каши и к вечеру тоже хлеба, а чтоб чаю или щей, то хозяева сами трескают за обе щеки. А мне даже жевать впустую запрещают, говорят, что в Изумрудном городе жевуны не живут, потому и жевать впустую нельзя. А я до того голоден иной раз, что полено сжевал бы, ей-ей…  Столярному делу меня не учат, а заставляют только полы мести да чурбаки с телеги в сарай тягать…  Милая бабушка, сделай милость, возьми меня отсюда домой, на деревню, нету никакой моей возможности…  Кланяюсь тебе в ножки, увези меня отсюда, а то помру…».

Устька покривил рот, потер своим черным кулаком глаза и всхлипнул.

«Я буду тебе пиявиц ловить и сушить, — продолжал он, — травы тебе собирать по ночам, а если что, то секи меня во все места. А ежели думаешь, должности мне нету, то я Гуррикапа ради попрошусь к приказчику сапоги чистить, али в подпаски пойду. Бабушка милая, нету никакой возможности, просто смерть одна. Хотел было пешком на деревню бежать, да сапогов нету, и тигров боюсь. А когда вырасту большой, то за это самое буду тебя кормить и в обиду никому не дам, а помрешь, стану в пещерке твоей жить и знахарство твоё продолжать в память о твоих трудах и заслугах.

А Изумрудный город большой. Дома всё господские, в два и в три этажа и всюду изумруды на крышах понатыканы, которые стоящие, а которые из простого стекла. А свиней и курей не держат, покупают мясо у торговцев. С бубенцами тут ребята на колядки не ходят и на дворцовое крыльцо петь никого не пущают. А на соседней улице лавка стоит, в которой торгуют детям маленьких кукол деревянных, в образе солдат с дубинами. Оченно мне хочется себе хоть одного заиметь, ежели обучусь на столяра, непременно такого солдата себе топором вытешу, да не маленького, а в человечий рост…

Милый дедушка, а когда к господам приедет погостить их дочь Виллина Игнатьевна и будет подарки раздавать, возьми мне золоченный орех и в мой сундучок спрячь. Попроси у барышни, скажи, для Устьки».

Устька судорожно вздохнул и опять уставился на окно. Он вспомнил, как в прошлом году на всё лето в Когидовку приехала Виллина Игнатьевна, любимица Устьки. Когда еще была жива его мать Пелагея и служила у господ в горничных, Виллина Игнатьевна кормила Устьку леденцами и от нечего делать выучила его читать, писать, считать до ста и даже танцевать кадриль. Когда же Пелагея умерла, сироту спровадили в пещерку к бабке, а из пещерки в город к дворцовому столяру…

«Приезжай, милая бабушка, — продолжал Устька, — Создателем Гуррикапом тебя молю, возьми меня отседа. Пожалей ты меня сироту несчастную, а то меня все колотят и кушать страсть хочется, а тоска такая, что и сказать нельзя, всё плачу. Пропащая моя жизнь, хуже всякой…  А еще кланяюсь всем нашим, кто меня помнит. Остаюсь твой внук Устин Жуков, милая бабушка приезжай».

Устька свернул вчетверо исписанный лист и вложил его в конверт, купленный накануне за полгроша…  Подумав немного, он макнул перо и вывел адрес: «На деревню бабушке».

Потом почесался, подумал и прибавил: «Гингемии Макаровне». Довольный тем, что ему не помешали писать, он прямо в рубахе и босиком выбежал на улицу…

Поварёнок Балуолька из дворцовой кухни, которого он расспрашивал накануне, сказал ему, что письма опускаются в почтовые ящики, а из ящиков развозятся по всей земле на почтовых тройках с пьяными ямщиками и звонкими бубенцами. Устька добежал до первого почтового ящика и сунул драгоценное письмо в щель…

Наказание за избавление

(«Волшебник Изумрудного города» — А. М. Волков, «Преступление и наказание» — Ф. М. Достоевский)

— Ну, полноте, кто ж у нас Гудвиным себя теперь не считает? — с страшной фамильярностию произнёс Гуамокий Каритофилаксиевич. Даже в интонации его на этот раз звучало что-то особенно ясное.

— А уж не Гудвин ли какой будущий и нашу Гингемию Ивановну на прошлой неделе топором приголубил? — брякнул вдруг из угла Кокусов.

Дровосечников обмер весь при этих словах, взмолившись про себя, чтобы собеседники ничего по его лицу прочесть бы не смогли, и как можно натуральнее изобразив удивление, вопросил, глядя прямо на Филинова:

— Позвольте, разве её не колымагой опрокинувшейся задавило? Я слышал, что об этом происшествии именно так-с рассуждают.

Гуамокий Каритофилаксиевич усмехнулся со значением, и промолчал, не отводя от Дровосечникова пристального взгляда.

«Знает! — мелькнуло у того молнией в голове. — Всё знает и играется, ровно кошка с мышкой. Не уйти ли мне прямо сейчас?»

Кокусов же напротив молчать не стал:

— Топором, топором, можете мне поверить. И вот, что я вам скажу, судари мои, подозреваю я наверное, что дело это рук племянничка старушки нашей. Уж больно морда у него угрюмая да бровастая. Точно говорю, этакий мизантроп убьёт и не поморщится. За пятиалтынный зарубит-с.

— Ну, как же-с? — не удержался Дровосечников. — Городовой при мне рассказывал, что старуху колымагой раздавило…  Опрокинуло на неё ветром проезжую колымагу, едва вчетвером справились тело извлечь…  Буря всему виной, внезапное природное проявление. Вот и выходит, что ничто в жизни нельзя наперёд загадывать. Строишь вот так грандиозные планы, жизнь рассчитываешь, и вдруг в миг один тебя уж и нет. Раздавит-с как клопа.

— Так, так, господин бывший студент, что ж, вы думаете, что городовой лучше нас в деле разбирается? — сказав это, Гуамокий Каритофилаксиевич прищурился, подмигнул; и вдруг залился нервным, продолжительным смехом, глядя прямо в глаза Дровосечникову. Тот засмеялся было сам, но тут же опомнился и рассердился в первую очередь на своё конфузное поведение.

— Я ничего такого не думаю, — излишне резко сказал он. — Я только одно спросить намеревался: вы меня хотите официально допрашивать, со всею обстановкой?

— Зачем же-с? Вы не так поняли. Я, видите ли, у всех показания отбираю, — ласково проговорил Гуамокий. — Вот и к вам вопросик имеется. Вы старуху прежде того дня навещали…  Вы ведь в восьмом часу к её дому подходили-с?

— В восьмом, — отвечал Дровосечников, неприятно почувствовав в ту же секунду, что мог бы этого и не говорить. И тот час добавил, сам понимая, что делает это напрасно. — Я матушкино колечко с камнем зелёным в залог оставить хотел…  Впрочем, я не помнюс-с. Я был болен…  Я и сейчас ещё себя плохо чувствую…  Слабость и в голове шум. Дня три назад попал под дождь и промок до нитки. Все суставы так и ломит, словно заржавели…

— Стало быть, в восьмом? — ещё раз спросил Филинов. — А не видали ли хоть вы, во втором этаже, двух работников или одного из них? Они красили там, не заметили ли?

— Работников? Нет, не видал, — медленно ответил Дровосечников, замирая от муки поскорее бы отгадать, в чём именно ловушка и не просмотреть бы чего. — Не было там работников.

— Да ты что же! — крикнул неожиданно Кокусов, как бы опомнившись и сообразив. — Ведь он за день до того там был, а они красили в день убийства! Ты что спрашиваешь-то?

— Фу! Перемешал! — хлопнул себя по лбу Гуамокий. — Чёрт возьми, у меня с этим делом ум за разум заходит.

Губы Дровосечникова вдруг задрожали, глаза загорелись бешенством, и он изо всей силы стукнул кулаком по столу.

— Не позволю! — вскрикнул он. — Не позволю! Какое вам дело? К чему так интересуетесь? Я всё понимаю! Вы нарочно дразните меня, чтобы я себя выдал!..

— Да уж явственнее и нельзя себя выдать, батюшка, — обрадовался Филинов. И показательно так обрадовался, словно заранее придумал вот так радость свою на всеобщее обозрение выставить, чтобы всем было ясно, что радость его по делу, а не по излишней лёгкости натуры. — Ведь вы, Дровосечников, неспроста в исступление пришли. Не кричите, ведь я людей позову-с!

В это время у самых дверей в другой комнате послышался как бы шум.

— А, идут! — вскричал Дровосечников, — Ты уже за ними послал!.. Ты их ждал! Ну, подавай сюда всех: дворников, работников, свидетелей, чего хочешь…  давай! Я готов!

Но тут случилось странное происшествие, нечто до того неожиданное, что уже, конечно, ни Дровосечников, ни Гуамокий Каритофилаксиевич на такую развязку и не могли рассчитывать.

Послышавшийся за дверью шум вдруг быстро увеличился, и дверь немного приотворилась.

— Арестанта привели, — сказал чей-то голос, и вслед за тем какой-то очень бледный человек шагнул прямо в кабинет, и сразу бухнулся на колени.

Вид его с первого взгляда был очень странный. Удивительная бледность покрывала лицо его, побелевшие губы вздрагивали, глаза смотрели, никого не видя, и отчего-то представлялось, что лицо его не живое, а как бы изображённое не очень одарённым в художественном отношении рисовальщиком. Некая в нём обнаруживалась при внимательном рассмотрении пугающая неправильность черт.

Он был еще очень молод, одет как простолюдин, роста среднего, худощавый; в растрёпанных волосах запуталась невесть откуда взявшаяся солома, словно он на сеновале провёл минувшую ночь.

— Что с тобой, Воронопугайлов? — спросил Гуамокий с весьма неприветливым выражением. — Тебе за какой надобностью расследованию мешать вздумалось?

— Виноват!.. Мой грех!.. Я убивец!.. — вдруг произнес человек, как будто несколько задыхаясь, но довольно громким голосом.

Секунд десять стояла тишина, точно столбняк нашел на всех; даже конвойный отшатнулся к дверям и стал неподвижно.

— Я…  убивец…  — повторил Воронопугайлов, помолчав капельку.

— Кого ты опять…  убил?

Гуамокий, видимо, потерялся, отчего и вопрос его форму имел несколько странную.

— Гингемию Ивановну убил…  Омрачение нашло…  — прибавил Воронопугайлов вдруг и опять замолчал. Он всё стоял на коленях.

Гуамокий несколько мгновений стоял, как бы вдумываясь, но затем крикнул почти со злобой:

— Ты мне что с своим омрачением-то вперед забегаешь? Я тебя еще не спрашивал: находило или нет на тебя омрачение! Говори: ты убил?

— Я убивец. Вяжите меня сей же час, — произнес Воронопугайлов.

— Э-эх! Чем же ты её убил?

— Руками убил. Шею ейную вот этак скрутил, как курям скручивают, она и померла.

Гуамокий мелко засмеялся, трясясь всем телом и похлопывая себя по коленям; видно было, что разговор доставляет ему нешуточное удовольствие.

— За что ты мог старуху эту безвредную убить?

— Как раз за вредность её и убил, — торопясь и как бы выговаривая заранее придуманное объяснение, сказал Воронопугайлов. — Она на меня порчу навела, и пиявиц с лягухами собирать понуждала для чёрных колдунских дел.

— Ну, так и есть! — вскрикнул Гуамокий, — Не свои слова говорит! Подучил кто-то. Нет, братец, шалишь! Я тебя насквозь вижу…  Думаешь, я не знаю, почему ты любой грех на себя взять торопишься? — он всем телом обернулся к Дровосечникову. — Сей редкостный типус от рекрутской службы увильнуть такой хитростью надеется. Мол, пока суд да дело, пока разберутся, что он в убийстве невиновен, глядишь, времечко-то и вышло-с. Не-е-ет, меня не обманешь…  Шею он ей свернул, убивец…  Уведите его…  На улицу его гоните!.. Вон! Вон!

Воронопугайлов насмерть вцепился в ножку стола, его оторвали, тогда он схватился за ковёр, и его выволокли из кабинета вместе с ковром. Однако некоторое время доносилось ещё: «Я убил! Меня вяжите! Показания сдаю!»

— Каков шельма! — чуть ли не с восторгом вскричал Гуамокий. — В пятом убийстве уже признаётся…  Нет, в рекруты его, в службу, с ружьём в охранении постоит, может, хоть мозгов наберётся. А старуху не он убивал, не он.

Опомнившийся к тому времени Дровосечников весь задрожал, как будто пронзённый.

— Так…  кто же тогда…  убил?.. — спросил он, не выдержав, задыхающимся голосом.

Филинов даже отшатнулся на спинку стула, словно был крайне изумлен вопросом.

— Как кто убил?.. — повторил он, точно не веря ушам своим, — Да вы убили, Дровосечников! Вы и убили-с…  — прибавил совершенно убежденным голосом. — А потом под колымагу и пристроили.

Кокусов страшно закашлялся и вытаращил глаза. Дровосечников вскочил со стула, постоял было несколько секунд и сел опять, не говоря ни слова. Мелкие конвульсии вдруг прошли по всему его лицу.

— Это не я убил, — прошептал он, точно испуганные маленькие дети, когда их захватывают на месте преступления. — Не мог я убить. Это вы…  к фамилии моей привязались…  Дровосечников, мол, так, значит, и убил топором…  прямо обухом в темя…

— А откуда вам известно, что её обухом в темя ударили? — тихо и очень строго прошептал Гуамокий.

Оглушительное молчание воцарилось в кабинете, и длилось даже до странности долго, минут с десять. Перепуганный Кокусов с неописуемым выражением смотрел на молчащего Дровосечникова, ожидая, видимо, что тот прямо сейчас заговорит и выскажет полное и понятное оправдание, и всё обернётся не более чем глупой шуткой. Но Дровосечников молчал.

— Это вы-с, вы-с, и некому больше-с, — убеждённо повторил Гуамокий. — Придумали себе теорийку подходящую, для оправдания мерзости своего поступка, да и преступили заповедь. Жевун, мол, вы дрожащий или право имеете?.. Необыкновенным человеком себя почитаете, коему намного больше позволено…  Нет-с, не так: который сам себе волен многое позволять. А на деле-то одна лишь жажда обогащения вышла. Вы ведь, верно, финансовые свои затруднения поправить надеялись, да? А, преступив, кровушки-то и испугались, дрогнули душой, потому как обычная у вас душа оказалась, подленькая и трусливая. Топором по темечку смелости хватило, а в старухином барахлишке подробнее поискать…  Или не побрезговали? Что вы у неё взяли?! Что-то же ведь взяли, не правда ли? Дровосечников только бессильно покачал головой, не поднимая глаз от пола.

— Вот что ещё мне покоя не даёт-с, — продолжил чуть погодя Гуамокий Каритофилаксиевич. — За каким бесом вам придумалось колымагу эту бесполезную опрокидывать? Кто же таким глупым манером следствие с следу сбивает?.. Как дитё малое, право слово.

— Я не сбивал след, — упрямо, но уже без прежнего напора произнёс Дровосечников. — Её бурей опрокинуло.

— Бурей, — повторил Гуамокий. — Не было бури-то. А вот рабочие были. Дом они красили голубой краской именно в тот день. И вы, старухино тело вытаскивая, в этой краске изволили свой сюртук измарать. От крови старухиной убереглись, а краску-то и не заметили-с. Вам не видно, а мне видно очень отчётливо, вон на левом локте как есть голубое пятнышко точно такого же колера. Вот ей же богу, лучше бы вы, Дровосечников, в своей лесной академии продолжали учиться, и вам и нам больше пользы от того произойти бы со временем могло. А теперь законопатят вас лет на десять в подземный острог руду копать, да и сгинете там от чахотки. Ну, скажите же что-нибудь, довольно молчать!

Дровосечников поднял голову, посмотрел на следователя уже другим, смирившимся взглядом, и сказал тихо, но отчётливо:

— Да, вы правы, это я убил старуху-колдунщицу топором, и ограбил.

— Не стали излишне запираться, вот и дело! — обрадовался Гуамокий. — А ведь я знал, знал!

Кокусов, бледный до синевы, поднялся неловко на ослабевших ногах, хотел было что-то произнести, но не нашёлся с нужными словами, махнул рукой и убрёл за дверь с видом человека, внезапно напрочь разочаровавшегося во всём людском роде.

— Ну и лучше-с, — довольно заметил Гуамокий. — Нам чужие уши теперь не надобны-с.

Он подошёл к двери, прикрыл её и провернул в скважине ключ.

«Для какой нужды он дверь запер? — как бы сквозь сон подумал Дровосечников. — Ведь не бить же он меня сейчас собирается…  За что же меня теперь бить, коли я уже во всём сам признался…  С колымагой-то глупо как получилось. Оставить следовало старуху в квартире, там, где смерть её настигла. Да ведь испугался я. Не за себя, видит бог, за Элечку. Как представил, что она, от обморока очнувшись, тётку свою аспидную в этаком кровавом виде обнаружит, так сразу и придумал утащить тело подальше. Тут и попалась на глаза эта колымага проклятая…  Элечка меня простит со временем, она жалостливая, она поймёт, а что остальные думают, мне не важно. Важно, что у неё теперь всё будет хорошо. Она, верно, уж далеко уехала. Ну и ладно, ну и правильно. Зато никто её, сироту, притеснять больше не станет, жизнь никто не заест. Свободна она ныне. И денег моих ей на первое время хватит, а там и в компаньонки к какой-нибудь приличной даме устроится. Она девушка работящая, не пропадёт. Какое счастье, что сумел я избавить её от кровопивицы мерзкой».

Без страха смотрел он на приближающегося следователя, навсегда для себя решив, что запираться больше не будет и расскажет всё с полной откровенностию…  Он и представить себе не мог, какое потрясение ожидает его в ближайшую же минуту, потрясение намного более сильное и ужасное, чем то, когда он бездумно, с одним лишь желанием защитить бедную девушку от злобной старухи, схватил некстати подвернувшийся топор.

Гуамокий Каритофилаксиевич воровато, совершенно по-птичьи оглянулся на запертую дверь, потом приблизил своё лицо к лицу Дровосечникова и спросил пугающим шёпотом:

— Куда туфельки мои дел, скубент? Неужто Эльке отдал? Там одного токмо серебра на тыщу рублёв будет…

Лицо Гуамокия вдруг расплылось, как обычно расплываются на плохой бумаге дешёвые чернила, если попадёт на них вода; оно потекло вниз, — и вдруг Дровосечников обнаружил перед собой старуху-колдунщицу, живую и почти невредимую. Чёрные глаза сверкали неугасимой злобой, беззубый рот жил отдельной от лица жизнью, пряди редких седых волос неопрятно свисали по обе стороны головы…  Гингемия Ивановна, воскреснув непостижимым образом, тянула к нему скрюченные подагрические руки и шипела по-змеиному:

— Куда туфельки дел? Куда дел?! Признавайся, убивец!

Спасения от ведьмы не было совершенно. Дровосечников в ужасе пошарил руками за спиной, никакого топора, разумеется, не обнаружил — да и откуда бы там взяться топору? — и провалился в спасительное беспамятство.

Находчивый маляр

(«Волшебник Изумрудного города» — А. М. Волков, «Приключения Тома Сойера» — Марк Твен)

Утро сияло. Деревья стояли в цвету и наполняли воздух ароматом. Всё вокруг радовалось, радость была на каждом лице, каждый двигался упруго и бодро.

Том вышел на улицу с ведром краски и кистью в руках. Он окинул взглядом выстроившихся перед домом деревянных солдат, и радость его померкла. Тоска воцарилась в его свободной и противящейся любому принуждению душе. Десять здоровенных дуболомов, которых нужно не только выкрасить со всех сторон с ног до головы, но ещё и сделать это аккуратно…  Титанический, невыполнимый труд! Жизнь показалась Тому каторгой, существование — адской мукой.

Со вздохом обмакнул он кисть в краску и провёл ею по груди первого дуболома. Как ничтожна была эта полоска по сравнению с огромным пространством некрашеного дерева! В отчаянии Том опустился на землю.

Дуболомы тупо таращились перед собой, и только первый тщетно пытался скосить стеклянные глаза, чтобы рассмотреть жёлтый мазок на своей полированной груди.

Том испустил горестный вздох. Если бы эту работу поручила ему тётя Гинги, он бы уже давно сбежал на берег реки — и пропади они пропадом все эти краски и кисти! Тётушка после того памятного урагана, когда она упала и крепко приложилась головой о комод, частенько жаловалась на память и забывала иногда самые простые вещи. Том бессовестно пользовался этим, и не единожды ему удавалось избегать заслуженного наказания за шалости.

Но с дядей Урфином проделать такое нечего было и думать.

— Том, — строго сказал дядя, равномерно снимая рубанком стружку с очередной заготовки. — Кроме тебя эту работу сделать некому. Я крепко рассчитываю на твоё трудолюбие.

Это значило, что отвертеться не получится. Это значило, что сегодняшний день потерян и пройдёт впустую. Это было ужасно и несправедливо.

Из ворот дома напротив выбежал Ким. В руке у него было ведро. Он что-то напевал и был в самом прекрасном расположении духа.

Ходить за водой Том всегда считал неприятным занятием, но тут он вспомнил, что у колодца всегда собирается много народу: взрослые обсуждают новости, сплетничают, болтают; мальчишки и девчонки ведут меновую торговлю, ссорятся, дерутся, балуются…  Это было всяко лучше унылой работы по покраске дуболомов.

— Слушай-ка, Ким, — сказал Том, — хочешь, покрась тут немного вот этих деревянных болванов, а я за водой сбегаю.

Дуболомы дружно повернули головы и уставились на Кима. Ким покачал головой:

— Нет, Том, я лучше пойду за водой.

— Если захочешь, я покажу тебе шрам на спине, который оставили мне ожившие рога.

Ким презрительно выпятил губу и ускакал к колодцу. Старый шрам его не заинтересовал, тем более что он уже не раз им любовался.

Никто из мальчишек не станет работать за нищенскую плату, понял Том, и это наполнило его душу печалью. И вдруг в эту чёрную минуту на него снизошло вдохновение, его посетила воистину блестящая идея. Он взял кисть, подошёл к дуболому и принялся за работу. Вот вдали показался Бен Кокус, тот самый мальчишка, насмешек которого Том боялся больше всего. Бен изображал попавшего под дождь Железного Дровосека. Бедный Дровосек припадал сразу на обе ноги, голова у него смотрела вбок, он издавал жуткие скрипы: «хр-рр, вж-жж, др-рр». Подойдя поближе, он с протяжным стоном замер с поднятой правой ногой.

Том продолжал работать, не обращая на заржавевшего Дровосека никакого внимания. Бен уставился на него и сказал:

— Ага, попался!

Том не отвечал. Он сделал последний мазок, откинулся назад, оценивая его глазами художника, полюбовался, затем ещё раз провёл кистью, устраняя ему одному видимую неточность.

— Что, брат жевун, заставляют работать? — спросил Бен, подступая с другой стороны.

Том оглянулся на него:

— А, это ты. Я и не заметил.

— Я иду купаться, — сказал Бен. — Но ты-то, конечно, со мной не пойдёшь. Тебе работать надо.

— Что ты называешь работой? — удивился Том. — Вот это? Какая же тут работа. Это…  Это, Бен, ответственное дело. Вот тебе, могу побиться об заклад, в жизни никто не позволит дуболомов раскрашивать.

Кисть продолжала вдохновенно гулять по плечам деревянного солдата.

Бен сглотнул. Дело представилось в новом свете. Он заискивающе предложил:

— Слушай, Том, дай и мне покрасить немножко. Хотя бы вот эту руку.

Том задумался, но потом тряхнул головой:

— Нет, не выйдет. Дядя Урфин сказал, что краска должна лежать ровно. А это не у каждого получится. Вряд ли ты справишься. Здесь нужно меру знать.

— Никогда бы не подумал. Слушай, Том, дай мне попробовать…  Ну, хоть немножко. Я бы на твоём месте дал бы. А, Том?

— Ну, даже и не знаю…  Попробуй…  Хотя…  Нет, даже и не проси.

— Я тебе за это светящийся шарик из шерсти шестилапого дам.

Шарик был довольно старый и уже почти не светился, но дело было, разумеется, вовсе не в шарике. Том вручил Бену кисть с видимой неохотой, однако с явным восторгом в душе. И пока бывший Дровосек трудился и потел вокруг второго дуболома, Том лежал на травке в прохладной тени и расставлял сети для других простаков. В простаках отбоя не было: мальчишки то и дело подходили к нему позубоскалить, и оставались красить. К тому времени, когда Бен Кокус уже выбился из сил, Том продал очередь Лину Бакеру за пару лягушек, а когда Лин устал, его сменил Вик Викис, внеся плату почти настоящим клыком саблезубого тигра, — и так далее, и так далее, до самого обеда.

Дядя Урфин выглянув за ворота, ничего не сказал, только удивлённо сдвинул брови и покачал головой. Дело двигалось, дуболомы сверкали свежей краской, Том распоряжался с видом заправского капрала. Придраться было не к чему.

К полудню Том из жалкого бедняка, каким он был утром, превратился в сказочного богача, утопающего в роскоши. Кроме вышеупомянутых вещей у него оказались десять стеклянных пуговиц, семь негодных серебряных бубенчиков, одна старая шляпа без полей, половинка людоедской кастрюли, обрывок змеиной шкуры, золотой ключ, с которого давно слезло всё золото, разноцветное перо попугая, старый башмак на верёвочке, чтобы его крутить, и настоящие очки из Изумрудного города с одним треснувшим стеклом. О великом множестве вкусных и съедобных вещей, вроде сладких пастилок и пирожков с фруктовой начинкой мы не будем даже и упоминать, поскольку почти все они уже благополучно уместились у Тома в желудке.

Том приятно и весело провел время в большой компании, ничего не делая, а все десять дуболомов выкрашены в жёлтый цвет уже по третьему разу! Если бы краска не кончилась, он разорил бы всех мальчишек Когиды.

Глядя на результаты своей деятельности, Том оказал себе, что, в сущности, жизнь довольно приятная штука. Сам того не ведая, он открыл великий закон, управляющий поступками людей, а именно: для того чтобы человек или мальчик страстно захотел обладать какой-нибудь вещью, пусть эта вещь достанется ему возможно труднее.

Некоторое время Том не двигался с места; он размышлял над той существенной переменой, какая произошла в его жизни, а потом приказал дуболомам оставаться на месте и направил свои стопы в главный штаб — рапортовать об окончании работы.

Он успел как раз к обеду. Тётя Гинги и дядя Урфин уже садились за стол.

— А теперь мне можно пойти поиграть? — спросил Том.

— Как, ты уже всё сделал?

— Да, все дуболомы покрашены и сохнут на солнце.

— Если бы я не видел своими глазами, как ты этого добился, я бы тебе не поверил, — усмехнулся дядя Урфин. — Ну, так и быть, ты можешь быть свободен до ужина.

— Дядя, а для чего тебе столько дуболомов? — Том решился задать давно волновавший его вопрос.

— Не приставай к дяде с глупостями, Том, — тут же прикрикнула тётя, но дядя положил руку ей на плечо:

— Это вовсе не глупости, дорогая. Ты понимаешь, Том, я ведь не собираюсь всю свою жизнь сидеть сиднем на одном месте, сколачивая столы и табуреты для соседей. У меня грандиозные планы, я хочу, чтобы у тёти Гинги была обеспеченная старость, а у тебя счастливое будущее…  Вот скажи, ты хотел бы побывать в Изумрудном городе? Хотел бы посмотреть на Страшилу Мудрого, поговорить с длиннобородым солдатом?.. Посидеть на кресле губернатора, наконец? Хотел бы?

Том даже подпрыгнул после такого вопроса. Хотел ли бы он? Ха! Да он готов был отдать все свои с таким трудом заработанные сокровища за одну только возможность взглянуть на знаменитый Изумрудный город хотя бы издали!

— Вот, — наставительно сказал дядя. — Для этого мне и нужны дуболомы. Каким образом они нам в этом помогут…  я объясню чуть позже. Тебе понравится, я обещаю. А пока…  За хороший труд полагается достойное вознаграждение. Что ты хотел бы получить?

«У меня уже всё есть» чуть было не ляпнул Том, но вовремя спохватился и сказал как можно более равнодушно:

— Ну, я даже не знаю…  Может быть немного живительного порошка.

— Для чего тебе порошок? — удивился дядя. — Он ведь пригоден только для того, чтобы оживлять дуболомов. Или ты опять хочешь просыпать его на какие-нибудь рога?

Он засмеялся, тётя Гинги поджала губы, а Том невольно дотронулся до одного места, которое не так давно крепко пострадало от внезапно взбесившихся рогов.

— Нет, — сказал Том. — Я думаю оживить парочку своих игрушечных солдатиков.

— Понятно, — сказал дядя Урфин. — Для тренировки. Ну, иди, можешь отсыпать немного. Только гляди, осторожнее. И учти, я позволяю тебе это только потому, что ты очень помог мне в борьбе с сорняками.

— Спасибо, дядя! — обрадовался Том и уже собрался выскочить на улицу, но его остановил строгий голос тёти Гинги:

— Том, а ты разве не собираешься обедать? Ты ведь с утра ничего не ел.

— Тётя, я сыт, — отмахнулся Том. После пирожков и пастилок он на еду не мог смотреть без отвращения.

На самом деле, разумеется, он вовсе не намерен был оживлять своих солдатиков. Ему вполне хватало живых дуболомов, от которых и так уже было не протолкнуться в их не слишком просторном дворе. У Тома имелся давний враг, которому он собирался отомстить страшной местью. И теперь у него такая возможность появилась. Врагом являлся директор школы Доб Бинус, от которого Тому нередко доставалось на орехи, и крепкая рука которого, вооружённая пучком упругих розг, регулярно напоминала Тому, что в мальчишеском организме есть места, сидеть на которых после наказания бывает довольно неприятно. Последняя экзекуция, случившаяся два дня назад, по твёрдому убеждению Тома была чрезмерно суровой и абсолютно незаслуженной. Ведь змею, которую Том принёс в сумке на урок, выпустил вовсе не он, а Бен Кокус. Но директор сразу решил, что виноват именно Том, и розги долго пели над бедолагой победную песнь. За обиду следовало отомстить.

Том пробрался через дыру в заборе прямо к дому, в котором жил директор. План у Тома был прост и гениален: он собирался оживить стоявшие в директорском дворе деревянные козлы для пилки дров. По его задумке здоровенные козлы должны были устроить в хозяйстве директора знатный переполох.

К несчастью, удача сегодня была не на стороне мстителя. Едва только Том успел развернуть кулёк с порошком, как дверь вдруг распахнулась, и на крыльцо вышел сам Доб Бинус. Описать выражение его лица автор — при всей его искушённости — не берётся. Если вам доводилось когда-либо видеть человека, обнаружившего вдруг в своём пудинге дохлую лягушку, то вы можете себе представить едва ли сотую долю того удивления, которое исказило директорские черты.

Попался! Сломя голову Том метнулся к забору, налетел по пути на огородное пугало, опрокинул его на землю и упал сам. Ужом проскользнув под досками забора, он скатился в лопухи и затаился, тщетно пытаясь унять бешено колотящееся сердце. Пронзительный голос разъярённого Доба Бинуса долетал до небес и возвращался на землю, словно глас божий. У Тома появилась твёрдая уверенность, что в ближайшее же время ему предстоит очередная встреча с ненавистными розгами. Жизнь вновь повернулась к нему чёрной изнанкой.

Некоторое время спустя наступила блаженная тишина. Директор исчерпал запас ругательств и вернулся в дом. Том тоже решил выбираться из лопухов.

Неожиданно кто-то тронул его за плечо. Том вскрикнул и повернулся. Он решил, что директор выследил его и теперь пытается схватить.

Рядом с ним в лопухах затаилось огородное пугало. То самое, которое он, удирая, повалил на землю. Теперь это пугало смотрело на него нарисованными углём глазами и глупо улыбалось.

— Хозяин, — сказало пугало хриплым голосом. — А что мы теперь будем делать?

— Ты кто? — спросил Том, приходя в себя.

— Не знаю, — призналось пугало. — Ты высыпал на меня о-жи-ви-тель-ный порошок, и теперь я тоже стал живым.

Том припомнил, что он действительно выронил кулёк с порошком во время своего заполошного бегства.

Пугало выглядело очень живописно. Голова его была сделана из холщового мешка, на котором кто-то — вряд ли это был сам директор — начертил углём большие глаза и ухмыляющийся кривой рот. Голову венчала изрядно попорченная мышами соломенная шляпа. Выцветший кафтан зиял дырами. Из-под широких штанов торчали два правых сапога, каждый из которых настойчиво просил каши.

Том хмыкнул. Пугало ему понравилось. Пусть шутка с козлами не удалась, но порошок всё же не пропал впустую.

— Как тебя зовут? — спросил он.

— Никак, — с готовностью откликнулось пугало.

— Нет, так не годится, — возразил Том. — У меня есть на примете одно очень хорошее имя. Я буду называть тебя Гек. Так звали одного знакомого двоюродного брата Вика Викиса, про которого думали, что он утонул в Большой реке, а потом оказалось, что его съел людоед. Это подходящее для пугала имя.

— Слишком коротко, — заупрямилось пугало, тряся головой так, что при этом во все стороны полетела солома. — Мне по душе длинные имена. Пусть отныне все называют меня Гек-ли-бер-ри-фин.

Том повторил про себя это странное имя и согласился, что оно звучит достаточно солидно.

— У тёти Гинги когда-то был филин, которого звали очень похоже, — сказал он. — Кари-то-ли-фила…  фини…  финт.

— А куда мы от-пра-вим-ся, хозяин? — поинтересовалось пугало.

Том вздохнул. Он вспомнил о неминуемом наказании. Он понял, что идти завтра в школу ему совсем не хочется.

— Как ты смотришь на то, чтобы нам вдвоём отправиться в Изумрудный город? Там в губернаторах тоже ожившее чучело. Тебе, наверное, интересно будет с ним поболтать о жизни. И ещё говорят, что там вовсе нет никаких школ. В общем, мечта любого настоящего мальчишки.

— Я согласен, — сказал Геклиберифин. — А как туда попасть?

— Очень просто, — пояснил Том. — По дороге из жёлтого кирпича.

Если бы Геклиберифин умел дышать, он бы вздохнул, но так как он был не совсем настоящим человеком, он просто покачал головой и сказал:

— Я очень хочу попасть в Изумрудный город, но боюсь, что я до него не дойду. Когда я упал с шеста, в моей голове появилась прореха, и скоро из неё высыплется вся солома. А без головы я ходить не умею.

— Это не беда, — успокоил его Том. — Прореху мы скрепим булавкой…  У меня как раз в кармане имеется подходящая булавка. А вместо выпавшей соломы мы тебе засунем в голову такие превосходные мозги, каких даже у Страшилы Мудрого отродясь не бывало.

И когда некоторое время спустя два беззаботных путника бодро шагали по жёлтым кирпичам, голова Геклиберифина самым настоящим образом распухала от переполнявших её неожиданных идей, потрясающих замыслов, и удивительнейших фантазий, поскольку она была заполнена лучшими на свете мозгами, состоящими из самых важных и самых ценных мальчишеских сокровищ. Всё то, что Том заработал утром при покраске дуболомов, прекрасным образом уместилось в голове его нового друга.

Жизнь опять была прекрасна, все неприятности и огорчения остались позади…  Хотелось верить, что навсегда. Постылая школа, зубрёжка и розги, свирепый директор, — нет, друзья, не для этого мы рождены, не для этого. Дядя Урфин абсолютно прав, надо непременно стремиться к чему-то большему.

Тем же вечером тётушка Гинги тщетно пыталась позвать племянника на ужин:

— Том!

Нет ответа.

— Том!

Нет ответа.

— Куда же он запропастился, этот мальчишка?.. Том! Ну, попадись только! Я тебя…

Старушка спустила очки на кончик носа и оглядела комнату поверх очков; потом вздернула очки на лоб и глянула из-под них. На сей раз её усилия принесли плоды: она обнаружила на столе записку. Рукой Тома там было написано:

Семнадцать граней изумруда

(«Волшебник Изумрудного города» — А. М. Волков, «Семнадцать мгновений весны» — Ю. Семёнов)

Сначала Урфин не поверил себе: в саду пел соловей. Не разговаривал, а именно пел. Воздух был тёплый, и деревья стояли тёмные, тихие. Пахло землёй, мокрым лугом, вечерним покоем. Разве соловьи поют по вечерам? Для чего им вообще петь, если можно просто поговорить?

Я совсем ничего не знаю о таких простых вещах, констатировал Урфин. Наша сволочная работа отнимает у человека самые простые, самые незамысловатые радости. Если бы я мог, я подал бы в отставку и стал бы выращивать огурцы с баклажанами. Последняя мысль заставила его улыбнуться.

Он посмотрел на часы.

«Руфус сейчас придёт, — подумал Урфин. — Он всегда точен. Я сам его просил идти от Большой реки через лес, чтобы никто не видел. Ничего. Я подожду».

Этого человека Урфин принимал всегда здесь, в Бауэрнхофе, где соседи фермеры считали его чудаковатым огородником-любителем. Приобрести ферму было не просто. Как всегда на самое нужное в управлении не хватало денег. Тогда Урфин привёз сюда своего шефа — начальника политической разведки зелёного рейха. Сорокалетний шрекенфюрер Страшилленберг сразу понял, что лучшего места для встречи с агентами найти невозможно. Через подставных лиц была произведена покупка, и ферма получила нового хозяина. Хозяином был он, дуболомфюрер ИГ Макс фон Урфин.

… Кончив сервировать стол, Урфин включил говорящий ящик. Пинк Палас передавал весёлую музыку. Оркестр Глена Мила играл композицию из фильма «Серенада розовой долины». Этот фильм понравился стальфюреру, и через посольство была закуплена одна копия. С тех пор ленту часто смотрели в подвалах на Айзен-Хольцфеллер-плац (бывшей Александр-Вольф-плац), особенно во время ночных дежурств.

* * *

«— Как вы думаете, Лестар, чего в человеке больше — человека или дуболома?

— Я думаю, что того и другого поровну.

— Такого не может быть.

— Может быть только так, иначе что-нибудь одно давно бы уже победило.

— Оно уже победило, уверяю вас.

— Так говорит Хольцфеллер, этот ваш ужасный стальфюрер с железными нервами и нержавеющей волей. И вы все тоже в это уверовали. Он хочет видеть в каждом человеке здоровенного, сильного дуболома, желающего отвоевать себе жизненное пространство. А я вижу в каждом человеке создателя.

— Неужели вы верите в эту замшелую сказку, над которой сегодня смеются даже маленькие киндермигуны?

— Я знаю это…».

Урфин щёлкнул клавишей, отошёл к окну.

Агент Руфус, довольно улыбаясь, сыпал в чашку с чаем живительный порошок. Слишком много порошка. Видимо, уже привык. А ведь не дуболом, не тупоголовый айхе зольдатен. Просто подражает великому стальфюреру. Как и все они. Скоро и топоры на поясе носить станут.

— У Лестара с порошком было туго? — спросил Урфин.

— Да, я там без него замучился. Старичок не болтун, но поговорить любит…  Представляете, он верит не только в создателя Гурикампфа, но и в то, что Фрау Эльза на самом деле не уроженка Блауленда, а перелетела через Хохгебирге на одиночном люфтбалуне. Каково? — агент засмеялся.

«Ты можешь смеяться над старым Лестаром сколько угодно, — подумал Урфин, отворачиваясь к окну. — Но ты никогда не узнаешь, что Фрау Эльза не только прилетела из-за гор на люфтбалуне, воздушном шаре по-нашему, но и с моей помощью благополучно смогла туда же вернуться. Я успел её спасти, и операция «Зилбернен Зандален» завершилась совсем не так, как планировали некоторые умные головы в управлении».

Он вспомнил, как впервые увидел её на перекрёстке Гудвин-аллее и Гелбензигель-штрассе. Стоял и смотрел через дорогу. Так хотел подойти, что даже сердце заболело. И не подошёл. Знал, что уже давно под колпаком у стражфюрера, и потому даже посмотреть лишний раз в её сторону опасался.

А потом всего две встречи, разговоры только о деле, инструкции, наставления — и так много осталось невысказанного…  Когда Эльза уходила в сторону розовеющих перевалов Шпрехии, неловко переставляя лыжи, он чуть не заплакал. Она была такая беззащитная, такая хрупкая, и совершенно не умела ходить на лыжах.

— Значит вы убеждены, что Лестар будет работать на вас? — повернулся он к агенту.

— Будет. Вообще я чувствую в себе призвание оппозиционера, вождя, трибуна…

— Ладно. Вы молодец, Руфус. Только не хвастайтесь сверх меры.

«Застрелить бы этого подлеца, — подумал Урфин. — Он же провокатор, предатель, и он искренне наслаждается процессом. А может быть, он болен? Жажда предательства тоже своеобразная болезнь. Застрелить — и труп в реку, чтобы не нашли. Нет, пока нельзя. Ещё не время. К тому же он наглотался столько порошка, что всё равно оживёт».

— Вам пора, Руфус, — сказал он. — Скоро отходит последний дизельпаром.

* * *

— А вас, Энкин, я попрошу остаться, — сказал Фарамюллер. — Слушайте, тут какая-то непонятная каша заваривается. Меня сегодня вызвал шеф. Они все выдумщики, наши шефы…

Шефом был генералфюрер Дингиорман, серый советник, пугающая многих всемогущая тень самого Стального Хольцфеллера.

— В общем, у нашего бородача вырос зуб на Урфина…

— На кого?!

— Да-да, на Урфина. Единственный человек в разведке Страшилленберга, который мне симпатичен. Не лизоблюд, спокойный мужик, без показного рвения…  Не очень-то я верю тем, кто выступает без нужды на наших митингах…  А он молчун. Я люблю молчунов.

— А я был уверен, что он болтун.

— Нет. Он молчун. По матушкиной линии. Мы проверяли очень тщательно. А отец, да — из жевунов. Крамолы в этом нет, наоборот, он в некотором роде земляк стальфюрера. И вот теперь он чем-то не угодил шефу.

— Я знаю Урфина пять лет, — сказал Энкин Флед. — Я был с ним в Блинкендорфе и видел его после выстрела той ужасной пушки. Он высечен из кремня и стали. Он не побежал даже тогда, когда, простите шеф, побежали наши доблестные панцир-дуболомы. Я не верю в его нечестность. Нужно убедить Дингиормана…

— Зачем? — после недолгой паузы спросил Фарамюллер. — А если он хочет, чтобы Урфин был нечестным? В конце концов, он ведь не из нашей конторы. Пусть Страшилленберг сам иголками шевелит…

— Я готов написать рапорт и дать за него любые ручательства.

Фарамюллер помолчал, потом подвинул к Фледу лист бумаги.

— Пишите, — сказал он. — Валяйте.

Флед долго обдумывал первую фразу, потом написал: «Начальнику четвёртого управления стражфюреру ИГ Фарамюллеру. Считая дуболомфюрера ИГ М. фон Урфина истинным патриотом, всецело преданным идеям стальфюрера, прошу разрешить мне не заниматься инспекцией по его делам».

Когда Флед ушёл, стражфюрер вызвал другого своего сотрудника, оберэмеральдфюрера Гвина.

— Послушайте, Гвин, — сказал он, не предложив ему даже сесть: Гвин по молодости мог и постоять. — Я поручаю вам задание чрезвычайной секретности и важности.

— Слушаю, стражфюрер.

«Этот, если вцепится, челюсти не разожмёт, — подумал Фарамюллер. — Этому наши игры ещё не надоели. Этот нагородит таких дел…  И хорошо».

— Вот что, — продолжал он. — Здесь работа дуболомфюрера Урфина за последний год. Курирование исследований по живительному порошку, контакты с огнепоклонниками, операция «Карфакс», проект «Сон Арахны»…  В общем, тухлые дела, но постарайтесь их покопать…

Когда несколько обескураженный Гвин уходил, Фарамюллер остановил его и добавил:

— Поднимите ещё его отчёты о службе на фиолетовом фронте, и посмотрите, не пересекались ли пути Урфина и создателя Большой Берты инженера Лестара.

* * *

«Джюстасу. По нашим сведениям в Гелбеленде появлялись высшие офицеры службы безопасности ИГ, которые искали выходы на вражескую резидентуру. В частности в Виллинбурге они пытались встретиться с людьми Фэйри Роузес. Вам необходимо выяснить, кто из руководителей зелёного рейха готов начать сепаратные переговоры с фиолетово-розовой коалицией. Гуам».

* * *

Мотора «ойхха» урчал мощно и ровно. Зелёный указатель на автостраде показывал тридцать километров до Эмерштадта.

«Семнадцать граней изумруда, — транслировали по говорящему ящику песенку Мари Рок, — отражаются в твоих глазах. Я верю, вокруг нас всегда будет музыка, и всё у нас будет хорошо, мой милый».

«Да, — подумал Урфин. — Всё у вас будет хорошо. Но не сейчас и не скоро. Как это ни горько сознавать, но стальфюреры приходят и уходят, а дуболомы остаются. И очень мешают людям нормально жить».

Урфин вдруг нажал на тормоз. Движения на шоссе не было, и он бросил автомобиль, не отогнав его на обочину. Он вошёл в лес и сел на землю. Он долго сидел и смотрел на траву, на деревья, на небо. Праздничный цвет молодой травы приятно отличался от зелёно-серой полевой раскраски дуболомов. Взгляд отдыхает, честное слово, подумал он.

Урфин знал, на что идёт, дав центру согласие вернуться в Эмерштадт. Он имел поэтому право сидеть здесь, смотреть на небо и гладить изумрудную траву руками.

* * *

Информация к размышлению:

(Ахтунг! Нижеприведённые названия — не более чем вольный авторский вариант).

Бауэрнхоф — ферма (Bauernhof)

Шрекен — ужас (Schrecken)

Айзен Хольцфеллер — Железный Дровосек (Eisen Holzfaller);

Александр-Вольф-плац — площадь А. Волкова;

Айхе зольдатен — дубовый солдат (Eiche Soldaten);

Блауленд — Голубая страна (Blau Land);

Хохгебирге — Высокие горы (Hochgebirge);

Люфтбалун — воздушный шар (Luftballon);

Зилбернен Зандален — серебряные сандалии (Silbernen Sandalen).

Гелбензигель-штрассе — дорога из жёлтого кирпича (Gelben Ziegel Stra?e);

Шпрехия — страна болтунов, от немецкого Sprech, говорить;

Блинкендорф — селение мигунов (Blinkendorf);

Гелбеленд — Жёлтая страна (Gelbe Land);

Фэйри Роузес — фея роз, англ. (Fairy Roses)

Чёрный клык

(«Волшебник Изумрудного города» — А. М. Волков, «Белый клык» — Джек Лондон)

Безмолвная пустынная равнина, усеянная камнями, изрезанная оврагами, лишённая воды и зелени тянулась до самого горизонта. Где-то далеко, за едва различимой грядой холмов начиналась та неуютная и неприветливая страна, в которую не было ни дорог, ни путей, ни тропинок. Никто туда не ходил, никто из тех краёв не возвращался, потому что там царило зло. Тёмная владычица не жаловала гостей и ревниво охраняла границы своих владений.

Но всё же что-то живое двигалось по этой равнине, двигалось вопреки всему. Ни мрачная слава этих диких мест, ни неизбежное столкновение с всевластным злом, ничто не помешало нескольким безумцам бросить вызов судьбе. Они упорно шли вперёд, день за днём, неделя за неделей. Судьба вела их трудным путём, и отступить они не могли.

Возглавлял группу огромный зверь с большой гривой. Он шёл первым, выбирая удобный маршрут. Порой он настороженно замирал, принюхивался, затем вновь, с поразительной для такого массивного зверя лёгкостью уносился вперёд. За ним шла девочка. Долгая и трудная дорога вымотала её, но она упрямо шагала по камням, не хныча, не жалуясь, подбадривая своих спутников. Иногда лев позволял ей проехаться немного верхом. Тогда девочка засыпала, ухватившись за густую гриву, и лев старался ступать так, чтобы не потревожить её сон.

Двое других путников усталости не знали. Они были не совсем люди. Невысокий, набитый соломой часто падал, спотыкался, отставал, остальные терпеливо его дожидались и заботливо помогали ему преодолевать все тяготы нелёгкого пути. Второй, высокий, худой, сделанный из железа был внимателен ко всем, он успевал следить и за идущим впереди львом, и за измученной девочкой, и за неловким соломенным другом.

Ничто и никто не мешал им на большей части трудного пути. И казалось, так будет до самого конца. Но однажды вечером, когда до владений тёмной владычицы осталось меньше трёх дневных переходов, порыв предвечернего ветра донёс до путников отголосок далёкого воя. Все насторожились. Лев привстал, и глаза его тревожно сверкнули. Звук не повторялся. Показалось, решили все. Девочка вновь зарылась в гриву. И тут вой раздался снова. Уже гораздо ближе. И это был вой не одинокого зверя, вышедшего на ночную охоту. То был вой, вырывающийся сразу из множества глоток.

Волчья стая приближалась к путникам. И полная луна, освещающая каменистую равнину, уже видела сверху вытянутые фиолетовые тени, стремительно несущиеся по бесплодной земле.

* * *

Он бежал во главе стаи, он вёл её уверенно к одному ему известной цели, и вся стая покорно принимала его главенство. Попробовали бы они не принять…  Тех, кто осмелился оспаривать его право на лидерство, он вразумил давно и безжалостно. Мгновенный выпад, удар плечом, точный укус — и всё. Второго шанса он врагу не оставлял. Жизнь из разорванного горла вытекала горячей струёй, глаза строптивца мутнели, волки, скалясь и покорно прижимая уши, отступали. Он был вожак, и доказал это. Никто не мог противостоять ему, он был самый сильный, самый быстрый, самый умный. Стая признала его, и даже то, что он не был серым с подпалинами, после его впечатляющих смертельных уроков уже не имело значения. Наоборот, его необычный окрас давал ему массу преимуществ. Стая выходила на охоту по ночам. А он, весь чёрный от носа до кончика хвоста, и был — сама ночь.

Доведись ему жить в другом месте, у подножья Кругосветных гор или в густых лесах за Большой рекой, он жил бы гордо и вольно, ни перед кем не склоняя головы. Он не признавал над собой ничьей власти…  Кроме власти Богини. Только ей он подчинялся, только её приказы согласен был выполнять, только её боялся. Да, боялся. Хотя сам себе он не признался бы в этом никогда и ни за что, даже в самом потаённом уголке своей звериной души. Он принадлежал Богине весь, и ничего не мог с этим поделать. Он смирился. Такой выпал жребий. Так надо.

Прошлая жизнь, мелькнувшее детство, глупые щенячьи радости, какие-то разговоры, хозяева…  После встречи с Богиней всё это стёрлось из памяти почти начисто. Остались запахи, голоса, воспоминание о чужих руках…  Неужели он был тогда так глуп, что позволял кому-то гладить себя? Сейчас бы вряд ли кто-нибудь осмелился погладить его. Даже Богиня. Впрочем, она о подобном даже и не помышляла.

Чёрный клык. Так она его назвала, когда он впервые показал ей свой оскал. Клыки у него были огромные и белые. Но её это не смутило. Она не любила белый цвет. Она любила фиолетовый. Цвет ночи. Чёрный — это когда фиолетовая ночь закрывает глаза. Ты весь чёрный, проскрипела она довольно, я буду звать тебя — Чёрный клык. Ему было всё равно. Своё прежнее имя он забыл. Так ему казалось.

Верных слуг следует хорошо кормить. Богиня это знала. Верные слуги до тех пор сохраняют верность, пока хозяин заботится о них. Богиня заботилась хорошо. Ей это ничего не стоило. Достаточно было только приказать. Всё остальное стая делала сама. Настигала, рвала на куски, убивала. Охотилась. Охраняла границы.

Этим вечером Богиня позвала его, как делала прежде уже много раз. Убей их всех, приказала она. Мне они не нужны. Тебе нужна добыча — они твои.

И стая вышла на охоту. Чёрных клык бежал впереди, и волкам представлялось, что сам повелитель мрака ведёт их туда, где можно найти много горячей крови и свежего мяса. Волки выли в предвкушении славной охоты. Говорить по-иному они не умели. Да им это было и не нужно. Друг друга они понимали без слов, разговаривать с добычей — чего ради? Только вой, торжествующий, громкий, жуткий, будоражащий звериную душу. Он отражался от полной луны и возвращался к земле, многократно усиленный, наводя ужас как на тех, чья жизнь уже готова была оборваться, так и на тех, кого сегодня каким-то чудом минуют смертоносные клыки.

Если не съешь ты — съедят тебя самого. Это закон добычи. Единственный закон, которому волки подчинялись с радостью. В первую очередь потому, что они всегда успевали всех съесть первыми.

Те, чья линия жизни должна была вот-вот оборваться, никуда не бежали. Словно знали, словно чувствовали, что бегство не спасёт, что убежать от Её стаи невозможно. А может быть, они решили принять бой? Это было бы прекрасно. Мало удовольствия — рвать убегающую, жалкую добычу, не помнящую себя от страха. Другое дело — опрокинуть наземь смелого, яростного врага, дать ему понять в последние мгновения его жизни, что ты сильнее, насладиться его горячей кровью, пропеть над ним победную песню…

Чёрный Клык вылетел на холм и первым увидел тех, кто посмел приблизиться к владениям Богини. Они остановились в небольшой ложбине, три человека и зверь. Наивные, они, верно, полагали, что сумеют здесь каким-то образом защититься, как-то спастись. Они ещё не знали, что от Её стаи спасения нет.

Волки выметнулись вслед за вожаком, увидели первую жертву и взвыли с удвоенной злобой. Высокий железный человек стоял, широко расставив ноги, и лунный свет сверкал на лезвии его огромного топора. Память многих поколений предков убеждала волков в том, что именно этот человек — их изначальный враг. Человек с топором, каждая встреча с которым почти всегда оканчивалась смертью недооценившего свои силы волка. Но теперь их было слишком много для одного топора. И они были слишком сильны.

Чёрный клык не понимал их ярости. Железный человек его не интересовал. Он увидел свою добычу, настоящую, достойную такого вожака, каким он себя считал и каким на самом деле являлся. Огромный жёлтый зверь с пышной гривой смотрел ему прямо в глаза, и был в том прямом взгляде вызов и обещание смерти. И зверь был велик, и сил ему было не занимать.

Самые нетерпеливые волки уже пали под ударами топора, тела самых безрассудных уже окропляли землю вытекающей кровью, когда Чёрный клык молча бросился в атаку. Он использовал свой излюбленный, сотни раз с успехом опробованный приём: внезапным ударом сбить с ног, прокусить шею и сразу отпрыгнуть, уходя от ответного удара. Но с этим зверем такой приём не сработал. Слишком густая грива не позволяла добраться до его шеи. Чёрный клык отскочил, отплёвываясь, прыгнул в сторону, ударил ещё раз. Зверь покачнулся, зарычал, и в глазах его мелькнул страх. На самый краткий миг мелькнул, однако этого было достаточно, чтобы понять: зверь не устоит. Он не боец, не охотник. Он смел и отважен, но у него совершенно нет опыта вот таких схваток, когда в живых остаётся только победитель.

Где-то за спиной свистела сталь, хрипели волки, бессильно скользили по железу зубы. Вожак и зверь прыгнули навстречу друг другу, столкнулись в воздухе, и зверь, сбитый с ног, перевернулся через голову и упал на камни. Он сразу поднялся, готовый вновь броситься вперёд, но перед Чёрным клыком встала вдруг во весь свой невысокий рост маленькая хрупкая фигурка, единственный по-настоящему живой человек во всей этой странной компании. Она без страха смотрела на приближающуюся к ней оскаленную смерть, — безжалостную, неостановимую. Последнее, что она должна была увидеть в своей жизни. Эту тоненькую шейку, подумал он, так легко перекусить. Богиня будет довольна. Мы выполним её волю. Мы её уже почти выполнили.

Он приблизился к девочке, навис над ней всем своим огромным, состоящим из сплошных мускулов и сухожилий телом, заглянул прямо в её широко распахнутые глаза и — не увидел в них ожидаемого страха. Только бесконечная ранящая жалость и ещё что-то странное, напрочь забытое, мешающее, совсем ненужное…  Кажется, это называется любовь?

— Тотошенька, — сказала девочка. — Бедненький мой, что же эта гадкая ведьма с тобой сделала?

Она подняла свою невесомую нежную руку и погладила его по голове. Отважная, маленькая, родная. И он, это кошмарное чудовище, умеющее только убивать, признающее над собой только одну хозяйку, никому не позволяющее не то что гладить — дотронуться невзначай, покорно прижал уши, закрыл пылающие злобной яростью глаза, подавил рвущийся из груди рык — и стерпел. Прижался к земле, дрожа всем телом, сломал что-то колючее и холодное внутри и позволил ей погладить себя. И ещё, и ещё. И ещё. И ничего в этом не было страшного, ничего унизительного. Всплыла в памяти пыльная степь, беззаботное детство, тепло и уют…

— Я знала, что ты меня найдёшь. Я знала, — она, кажется, заплакала.

Чёрный клык лежал у её ног, косился настороженно на отряхивающегося Льва, прислушивался к тихому голосу, и на душе у него впервые за много, много месяцев было тихо и спокойно.

Троянский лев

(«Урфин Джюс и его деревянные солдаты» — А. Волков, «Илиада» — Гомер, «Энеида» — Вергилий)

«Гнев, о Гудвин, воспой Урфин Джюса, вождя дуболомов, яростный, граду зелёному смертью грозящий…». Перо быстро скрипело по бумаге. Если бы у клоуна был язык, он высунул бы его, но, к сожалению, создатель лишил его столь важной части тела. Эот Линг задумался, погрыз гусиное перо, зачеркнул последнюю строку, исправил сверху, произнёс вслух:

— Изумрудному граду своими войсками принёсший неисчислимые беды…  Нет, лучше так: освобожденье принёсший от гнёта Страшилы…  От страшного гнёта…  М-мых…  Принёс избавленье от мягкосоломенной куклы, иголками ржавыми чья голова распухала…

Он в раздражении скомкал испорченный лист и отшвырнул его в сторону. Почему так мало подходящих слов? Почему они никак не желают укладываться в этот чудный, во сне явившийся, столь торжественный и многозвучный размер?

— Линг! Ты где, бездельник? Опять бумагу изводишь? — в походную палатку заглянул сам «яростный вождь дуболомов», успевший уже слегка остыть после очередного неудачного штурма. — Не надоело ещё ерундой заниматься?

— Великие свершения должны остаться в веках, о, повелитель, — без особого почтения отозвался клоун, даже и не подумав встать и поклониться. У него с хозяином давно уже сложились особые отношения. Правда, сам Эот Линг прекрасно чувствовал ту грань, за которую ему переходить не следовало, и при малейшем намёке на высочайший гнев мгновенно гнул деревянную спину в подобострастном поклоне. — Кто-то же должен поведать будущим поколениям правду о ваших подвигах?

— И это, разумеется, будешь ты, — хрипло захохотал Урфин, сбрасывая с плеч порванный в нескольких местах кафтан. — Великим завоевателем тебе не стать, поэтому ты решил сделаться великим брехуном.

— Поэтом, — гордо возразил Эот Линг. — Летописцем эпохи объединения.

— Откуда ты таких слов набрался, маленький негодяй? — удивился Урфин. — Кто тебя всему этому научил?

— Самоучка я, повелитель, — скромно потупился клоун. — Самородок. Своим умом до всего дошёл.

— Сдаётся мне, что я просто извёл на тебя слишком много живительного порошка. Ну-ка, полюбопытствуем…

Урфин взял со стола исписанный лист, прищурил глаза. Свет от рудокопских шариков явно не хватало для нормального освещения. Но после случая с обгоревшими дуболомами, любой открытый огонь в осадном лагере был строго настрого запрещён.

— «Ринулся в бой Лан Пирот, сильнохрабрый воитель, жезл свой разящий воздев, за собой увлекая армию стойких мужей, деревянных обличьем. Тело его палисандром под солнцем блистало, лика свирепого сам Гуррикап устрашился бы, если…».

— Это ещё не окончено, — заметил Эот Линг. — А вот здесь я про создание дуболомов написал.

Урфин усмехнулся, взял другой лист:

— «Так он трудился упрямо с утра и до ночи, стружку рубанком снимал многоострым умело, верен расчёт его был и намеренье твёрдо. Первый солдат на исходе недели явился, а через месяц десяток уже был построен». Красиво звучит, хоть и приврал ты немного. Вот что, самородок, бросай-ка ты свою мазню, поручение у меня к тебе есть.

— Я весь внимание, о, повелитель.

— Как совсем стемнеет, отправишься с Гуамом в город. И не морщись, не морщись, ничего тебе не сделается.

— Он меня опять своими когтями исцарапает.

— Переживёшь. Ты же деревянный, тебе не больно. Встретишься в городе с неким Руфом Биланом, смотрителем дворцовой умывальни. Филин уверяет, что его точно можно подкупить. Он, похоже, сам этого с нетерпением ждёт. Обещай ему всё, что угодно, но сделай так, чтобы он согласился открыть в нужный момент городские ворота. Всё ясно?

— Так точно, о хитроумный. Дозволено ли будет спросить, что у тебя с ногой, повелитель? Почему ты хромаешь?

Урфин поморщился, сел на стул и с наслаждением стянул сапоги.

— Сегодня во время штурма, какой-то идиот в зелёных очках швырнул со стены камень и ушиб мне левую пятку. Я сгоряча и внимания не обратил, но болит всё сильнее.

— Войны без жертв не бывает, — философски заметил клоун. И добавил, выходя из палатки: — Камнем в пяту поражён хмуроликий воитель.

Вылетевший следом сапог, угодил в дремлющего перед входом Топотуна.

* * *

На стенах города пылали факелы, поблескивали шлемы часовых. Упрямые горожане сдаваться не собирались. После того, как удалось отразить семь приступов, даже самые робкие из них уверились в том, что город неприступен, и врагу придётся отступить несолоно хлебавши. Страшила Мудрый, который, как известно никогда не спит, облокотившись на зубцы надвратной башни, задумчиво смотрел вдаль. О чём он размышлял, какие мысли бродили в его набитой булавками голове — кто знает. На улицах было тихо, лишь изредка перекликались сонные стражи-ополченцы.

В этот поздний час, на краткий миг заслонив яркие звёзды, над городом беззвучно пронеслась большая крылатая тень. Филин Гуамоко, сжимая в лапах маленького шпиона, возвращался в лагерь.

— Крылья раскинув, там филин парит в поднебесье, крепко когтями сжимая отважного Линга, — бормотал вполголоса клоун, вглядываясь во мрак. Где-то внизу белела палатка повелителя, темнели застывшими громадами дуболомы. — Охо-хо, тяжела ты, шпионская служба.

— Руф Билан трус и подлец, каких свет не видывал, — докладывал он Урфину спустя десять минут. — Ворота нам не откроет. Побоится. Сообщников у него верных нет, все его дружки — такие же ни на что не способные трусы. Фарамант охраняет ворота даже ночью. Билану он не по зубам. Смотритель умывальни отважен только на словах.

— Боюсь, без помощи изнутри мы город не захватим, — угрюмо признался Урфин. — Я не ожидал такого упорного сопротивления. Что-нибудь ещё?

Клоун невесело (впрочем, по-другому он и не умел) оскалился:

— Билан сообщил, что Страшила отправил к Железному Дровосеку ворону Кагги-Карр с просьбой о помощи.

— Дуболомы с дровосеком могут и не справиться, — кивнул Урфин. — Он очень силён.

— А ещё дней через пять должен подойти из дальнего леса Смелый Лев. Все в городе уверены, что он приведёт с собой большую стаю тигров и волков.

— Значит, мы должны захватить город до того, как они подойдут.

— Но как, о, повелитель? Я бы и сам открыл ворота, но у меня на это не хватит сил.

— Смелый Лев, говоришь? — Урфин сверкнул глазами из-под густых бровей. — Что ж, это нам на руку. Появилась у меня одна задумка. И если она сработает, у нас всё получится. Вот что, клоун, там дуболомы местных жителей отловили…  Поговори с ними — с жителями, разумеется, не с дуболомами, — успокой и скажи, что нам нужны доски и брёвна. Пусть везут немедленно.

— Реквизируем для нужд армии?

— Купим, — поправил Урфин. — Мы всё купим. Это ведь теперь наши подданные.

* * *

Армия коварного завоевателя уходила. Говоря точнее, бежала. Ещё вчера казалось, что Урфин Джюс готовится к очередному штурму, ещё вчера деревянные солдаты воинственно потрясали дубинами чуть ли не у самых ворот, и вдруг — такой конфуз. Побросав всё лишнее, непобедимое (и непобедившее) войско скрылось в ночи. Сначала на городских стенах никто не понимал причины столь поспешного отступления. Страшила даже заподозрил подвох, какую-то военную хитрость, на которую, как он полагал, вполне способен коварный завоеватель. Но вскоре стражники над угловой башне победно закричали, принялись размахивать факелами и копьями, затем и другие защитники подхватили торжествующий крик:

— Смелый Лев! Город спасён! Лев прогнал дуболомов! Урфин, Урфин, ты куда? Повозку свою забыл! Слава нашему правителю и его друзьям! Слава Трижды премудрому! Ура!!!

Страшила приложил мягкую руку к глазам, разглядел во мраке гордую фигуру Льва, приближающегося к городу, и произнёс с некоторым удивлением:

— Действительно, это наш Смелый Лев. А я уже и забыл, какой он огромный. Дин Гиор, дружище, прикажите, пожалуйста, открыть ворота. Кажется, мы победили.

* * *

Эот Линг сидел в полой голове деревянного зверя и, приникнув, к специально проделанному отверстию, в восторге сжимал кулаки:

— Открывают! Они открывают ворота, клянусь Гингемой! Они поверили! О, повелитель, ты воистину велик! Хитроумным манёвром упорных врагов превзошедший, трон изумрудный займёшь, несомненно, по праву.

Когда Джюс два дня и две ночи без устали собственноручно мастерил этого льва, клоун благоразумно помалкивал, не скрывая, однако, что совершенно не верит в успех сомнительной затеи. Даже после того, как Джюс с помощью всего лишь одного рубанка оснастил льва пышной гривой из золотистых стружек, Линг продолжал скептично покачивать своим колпаком, за что и заработал в итоге хорошую плюху от Топотуна.

Теперь же все его сомнения разом исчезли. Наивные горожане своими руками открывали ворота врагу. Щедрая — очень щедрая! — порция живительного порошка, которую Джюсу пришлось высыпать на огромного Льва, была, оказывается, потрачена не напрасно.

Створки ворот разошлись, и деревянный Лев, приветливо рыкнув для большего правдоподобия, важно вступил по своды надвратной башни. Клоун знал, что под защитой стен к воротам уже подкрадывается фиолетовый (чтобы не видно было в темноте) взвод капрала Дарука, а вся якобы отступившая армия, готова по первому же сигналу ринутся на штурм…  Впрочем, нет, не на штурм — на захват. Бескровный, бесшумный, внезапный и стремительный захват. В Изумрудном городе начиналась новая эпоха, но его жители об этом ещё не догадывались.

Бедняга Фарамант, с опозданием заподозрил неладное, метнулся к тревожному колоколу, но был в мгновение ока схвачен и обезврежен. Вот где пригодился трусливый, но исполнительный Руф Билан с сообщниками. Мягкого Страшилу эти подлецы скрутили ещё раньше.

«Хитростью смелой повержен правитель беспечный,

Град Изумрудный захвачен, спасенья не будет!

Вам бы услышать слова эти раньше немного:

Бойтесь друзей, горожане, на помощь спешащих!»

Это ОНО!

(почти по Кингу)

Пикап замер в нескольких метрах от заправки. Мотор в последний раз чихнул и замолк. В кузове привычно звякнули плохо закреплённые капсулы.

— Какое неуютное место! — Элейн передёрнула плечами.

— Я подозреваю, что дальше будет ещё хуже, — сказал Майкл. — Но ничего. Часика два отдохнём, и снова в путь.

Местечко и в самом деле было неуютным. Заброшенный городишко, окна без стёкол, облупившиеся стены. На засыпанных песком улицах — проржавевшие остовы древних автомобилей, покосившиеся силовые опоры с обрывками проводов. И ни единой живой души вокруг. А тишина такая, что шуршание пересыпаемого ветром песка кажется оглушающим.

Впрочем, одна живая душа всё же отыскалась. Вкрадчиво скрипнула дверь заброшенной заправки, и на улицу вышел старик. Элен сначала показалось, что это индеец. Очень старый индеец, с побелевшими космами длинных волос, скрюченный, высохший, почти мумия. Лицо настолько морщинистое и прокалённое солнцем, что кажется вырезанным из какого-то древесного корня. Длинный нос, упирающийся в сухие губы, злой взгляд из-под надбровных дуг. Серый, насквозь пропылённый балахон, состоящий в основном из дыр и прорех.

Некоторое время старик разглядывал чужаков, затем произнёс сухим дребезжащим голосом:

— Что привело вас в эти проклятые края? Кто вы?

— Мы едем в Вайоминг, — сказал Майкл, выбираясь из кабины пикапа. — Решили немного передохнуть. Я — Майкл, а это моя жена Элейн. Мы биоэкологи из Чикаго.

Старик пожевал губами, раздумывая. Нет, пожалуй, на индейца он всё-таки не слишком похож. Да и откуда бы здесь взяться индейцу, их же давно всех на северо-восток переселили, ну, тех, разумеется, кому повезло уцелеть. Так что не индеец, а просто очень старый…  э-э-э…  латиноамериканец, да, скорее всего, именно так — латиноамериканец.

— Добрый день, — сказала Элейн (пожалуй, чуть запоздало, ведь по-хорошему, с этого и следовало начинать знакомство, не так ли?). — Вы здесь один живёте?

— Почти, — непонятно ответил старик. — Если это можно назвать жизнью. Ну что же, добро пожаловать в…  — он замялся, — в это унылый и забытый всеми край, который когда-то считался прекраснейшим местом на земле.

— Да, мы знаем, — сказал Майкл. — Мы видели фильмы и фото, конечно. Чёртов Йеллоустоун с его чёртовым извержением! Превратить половину Америки в безжизненную пустыню, это…  — он покачал головой, — Это ужасно, не так ли, дорогая?

— Ты прав, милый. Канзас прежде и в самом деле был одним из красивейших штатов.

— К-к-канзас, — закхекал старик. — Разве кто-то здесь говорил про Канзас? Нет, молодые люди, в прежние годы на этом месте, — он слегка притопнул ногой, подняв облачко серой пыли, — было кое-что покруче Канзаса. Впрочем, сейчас это уже никому не интересно. Что вы забыли в этих краях, зачем вы едете на Запад? Насколько мне известно, там ничуть не лучше. Та же разруха, тот же пепел и песок. Даже ещё хуже. Намного хуже, не будь я тот, кто я есть.

— Мы…  — Элей замялась, оглянулась на мужа. Затем решительно тряхнула головой. — Не знаю, насколько вас это заинтересует…  Мы одни из тех, кто сделает так, что скоро здесь всё изменится. Всё. Жизнь вернётся в эти места. Настоящая жизнь, понимаете. Зазеленеет трава, вырастут деревья, опять пойдут дожди, потекут реки. Люди приедут строить новые…

Она замолчала, услышав хриплый, больше похожий на кашель, смех. Старик, опершись впалой грудью на покосившиеся перила, с трудом выталкивал из себя рваные звуки.

— Хе-хе-хе! Ну и насмешили же вы меня! Много за прошедшие двести лет здесь разного народу проезжало, но вы, клянусь своим склерозом, переплюнули всех! Неужели вы в самом деле верите в то, что всё это безобразие, — он обвёл вокруг себя рукой, — возможно оживить? Или, может быть, вы волшебники? Великие и Ужасные, хех?

— Мы биоэкологи, — сухо пояснил Майкл, откидывая борт пикапа, чтобы вытащить рюкзаки с припасами. — И уверяю вас, мы знаем, о чём говорим.

Элейн же заинтересовало другое.

— Двести лет, вы сказали? — улыбнулась она, стараясь, чтобы улыбка не выглядела обидной. — Вы хотите сказать, что прожили здесь двести лет?

— Я хочу сказать, милая моя, что я прожил здесь намного дольше, — сухо сказал старик. — Намного дольше. Я родился лет за сто до Катастрофы (Майкл и Элейн понимающе переглянулись, но старик сделал вид, что не заметил этого), я видел, как сюда пришли очень уверенные люди, похожие на вас, и всё здесь изменили, затем я своими глазами видел последствия Извержения…  Я устал! Боже, как я устал! Нет, вы не волшебники! Какие волшебники, их давно нет! Вы обманываете меня и, возможно, себя.

— Взгляните, — сказал Майкл, подняв в руке прозрачную капсулу. — Видите? Это то, что нам всем поможет. Это не простое растение, это последний шанс для Америки вновь стать Великой страной. Если бы вы знали!..

Элен вдруг схватила его за рукав.

— Подожди, Майкл! Ты слышишь?

— Что? О чём ты?

— Скрип какой-то непонятный. И шаги…  как будто.

— Ничего не слышу. Тебе, наверное, показалось.

— Вашей жене не показалось! — взволновался старик. — У неё отличный слух. Это он! Это опять он! Как же он мне надоел, если бы вы знали! Где моя дубина? Где?.. Я сейчас!

Он проворно развернулся и шагнул через порог в темноту помещения.

Элейн оглянулась и испуганно взвизгнула. Майкл уронил капсулу на землю и замер, глядя на приближающееся к ним нечто.

Оно было похоже на огромное грубо вытесанное из дерева чучело, много лет пролежавшее в земле, полусгнившее и рассохшееся. И оно шагало. Оно неуклюже переставляло несоразмерно тонкие деревянные ноги, теряя за собой бурую труху, которая сыпалась из всех трещин и щелей. Одна рука у чудовища была заметно короче другой, ноги гнулись в разные стороны, с трудом удерживая на себе массивное туловище, изъязвлённое многочисленными вмятинами и отщепами. Попорченная временем круглая голова сохранила некое подобие носа, а два глубоких провала на месте глаз и широкая щель рта, делали её похожим на оскалившийся череп.

В общем, это была грубая пародия на человека. Этакое деревянное чучело. Нелепое и пугающее. И оно двигалась. Оно целеустремлённо приближалось к пикапу и тянуло вперёд руки с явным намерением схватить и задушить (а для чего же ещё?). Ужасающий скрип разносился на несколько миль вокруг. Непонятно было, откуда этот монстр появился, видимо, он стоял неподвижно на той стороне улицы, и они, проезжая, просто не обратили на него внимания.

Шаг. Ещё шаг. Деревянные ноги оставляли в смеси песка и вулканического пепла отчётливые следы.

Элейн, прикусив губу, пятилась к заправке. Майкл, в ужасе глядя на приближающееся чудовище, шарил в кабине пикапа, пытаясь нащупать ружьё.

— Это что такое, Майкл? Как оно ходит? Стреляй, что же ты медлишь!

Банг! Банг! Банг!

Промахнуться Майкл, конечно, не мог. Попасть с пяти метров в столь крупную мишень сумел бы и ребёнок, впервые взявший в руки ружьё.

Первым выстрелом у чудовища вырвало приличный кусок из головы, второй и третий заряды крупной дроби безвредно увязли в массивном туловище. На монстра эти раны не произвели ни малейшего впечатления. Покачнулся, замер на миг, и вновь двинулся вперёд. Элейн показалось, что уродливое лицо исказилось в злобной усмешке.

Монстр приблизился к пикапу, ухватился целой рукой за борт и рванул его на себя. Металл заскрипел.

— Надо что-то делать, Майкл! Он нам машину сломает! Смотри, он сейчас до капсул доберётся.

— У меня патроны кончились! А запасные лежат в кузове!

Деревянный монстр стоял, покачиваясь, словно в тяжком раздумье, ещё раз дёрнул борт, заметно выгнув его, потом медленно повернул голову к людям.

Элейн вздрогнула. Это движение было таким одушевлённым, таким ЧЕЛОВЕЧЕСКИМ! Всегда обладавшая живым воображением и даже гордившаяся этим своим качеством, Элейн тут же нарисовала себе жуткую картину. Представилось ей моментально, что какой-нибудь путешественник, вроде них, остановился здесь на ночь и превратился (ОДЕРЕВЕНЕЛ!!!) вот в такого ужасного кровожадного уродца, мстящего теперь всем за свою неудачу. Может быть, здесь излучение какое-нибудь (я не верю в это, не верю, но вдруг). Или эта проклятая вулканическая пыль так действует на людей…  (А старик — почему он не превратился?) Да нет, полная чушь, конечно. Не может такого быть! Это только в позапрошлом веке любили снимать наивные фильмы ужасов, в которых картонные чудовища нападали на ничего не подозревающих путешественников. Но нам-то точно известно, что никаких чудовищ не бывает!

— Майкл! Мне страшно! Сделай что-нибудь! — голос её предательски дрогнул.

— Отойдите-ка, молодые люди, — произнёс вдруг за их спинами старик. — Сейчас я его прогоню.

Он с трудом поднял немощными руками дубину и пошёл прямо на монстра. Майкл выругался, Элейн задержала дыхание. Она потянулась, чтобы задержать старика (ведь это же опасно!), но что-то её удержало. Страх и — стыдно признаться — мимолётная надежда на то, что пока монстр будет занят стариком, они успеют уехать. А за пикапом это нелепое чудовище ни за что не угонится.

— Ты зачем пришёл? — грозно вопросил старик. — Я тебе сколько раз говорил, чтобы ты не показывался мне на глаза без приказа! Мало я тебя лупил, сейчас добавлю!

Он подступил к чудовищу почти вплотную. Элейн закрыла глаза. Может быть, сказать Майклу, чтобы уже заводил машину?

Бум! Бум! Бум!

Она не могла поверить тому, что увидела. Ссохшийся, скрюченный, немощный старик избивал огромного деревянного монстра дубиной, а тот не предпринимал даже попытки ударить в ответ или хотя бы защититься. Так и стоял, покачиваясь и жутковато таращась в пустоту. Бессмысленное избиение продолжалось недолго. Старик выдохся довольно скоро. Он опёрся на свою дубину, с трудом отдышался, а затем сердито выкрикнул, чуть ли не каркнул:

— Смирно! Кру-угом!

Майкл поперхнулся нервным смешком. Элейн пронзила острая жалость к сошедшему с ума старику, спустя несколько секунд сменившаяся удивлением.

Монстр дёрнулся, опустил руки по швам и чётко (но с ужасающим скрипом) развернулся, буквально и абсолютно правильно выполнив приказ.

— На своё место шаго-ом марш!

Поверить в такое было трудно, но это была не галлюцинация. Монстр, понимающий человеческую речь, выполняющий приказы, неужели у него в голове есть какие-то мозги? Элейн почувствовала, что её трясёт. Пережитый испуг, непонятность всего происходящего, дикость какая-то, бред полный…  Но вот же он идёт, шагает по песку, переставляя деревянные ноги, размахивая нелепыми руками, того и гляди завалится, но не валится же, не валится, идёт…  Почему он послушался старика? Как такое возможно в наше время? Может быть, мы уже сошли с ума? Или это один из тех древних японских роботов?.. Но разве их делали из дерева?

— Вот так, — сказал старик, тщетно пытаясь отдышаться. — Вот так с ним надо! А вы говорите: волшебники! Хех!

— Дьявольщина! — воскликнул Майкл, опускаясь на колени. — Я не знаю, что это такое, почему оно ходит и почему выполняет ваши приказы, но оно раздавило капсулу!

Выпавший из капсулы росток лежал в пыли, бессильно раскинув тонкие стебли с нежными листьями.

— Ерунда, Майкл, — сказала Элейн. — Мы посадим его здесь. Я уверена, что он приживётся даже на такой бесплодной почве.

А сама всё посматривала туда, где на другой стороне улицы застыл деревянный монстр. Он пугал её до дрожи.

— Зелёные листья. Они в самом деле зелёные, — старик зачарованно смотрел вниз, на распластанный в пыли росток. — Я не видел настоящей зелени с того проклятого года, когда проснулся вулкан. И вы хотите сказать, что эта беспомощная травка способна вернуть сюда жизнь?

— Если бы вы знали, — Майкл аккуратно подхватил росток и поднялся. — Если бы вы только знали! Эта травка вовсе не беспомощна. Когда она пустит корни, справиться с ней не сможет и сотня таких вот деревянных монстров. Уверяю вас.

— Мне знакомо это растение, — странным глухим голосом произнёс старик. — Я уже видел его. Много лет назад.

— Вряд ли, — сказал Майкл. — Это леонорус сенти…  — он поднял глаза на старика, смущённо кашлянул, осознав неуместность латыни, и продолжил уже другим, не университетским тоном, — Это растение называется пустырник колючий. Нам удалось вернуть к жизни несколько найденных в Чикагском раскопе семян. Они сохранились в запасниках просто чудом. Так что вы никоим образом не могли видеть его прежде…  — Майкл запнулся и уже менее уверенно договорил. — Вот если бы вы в самом деле прожили лет двести, тогда да, тогда я мог бы допустить…

— Я уже видел его, — упрямо повторил старик.

— Ну, хорошо, — согласился Майкл. — Не буду с вами спорить, — он повернулся к жене. — Милая, я думаю, ты совершенно права. Посадим росток здесь. Пусть будет ещё один центр возрождения. Незапланированный, так сказать. Смотрите сюда, мистер…  э-э-э?

— Неважно, — отмахнулся старик. — Моё имя вам ничего не скажет, тем более что я и сам его давно забыл. Можете называть меня просто сумасшедшим огородником. Я не обижусь.

Майкл шаркнул ногой по земле, сметая пыль, и поставил на расчищенное место росток. Несколько секунд ничего не происходило, затем росток дрогнул, выпрямился, вялые листочки напружинились и потянулись вверх. Майкл удовлетворённо кивнул и легонько потянул за стебель. Тот не поддался, уже успев ухватиться корешками за потрескавшийся асфальт.

— Вот, — сказал Майкл, поднимаясь. — Видите? Уже пустил корни. Даже старое дорожное покрытие для него не помеха.

Старик, как завороженный, сделал несколько шагов, не отводя взгляда от оживающего ростка. Глаза его засверкали с такой неистовой силой, что Элейн вновь испугалась.

— Это ОНО! — возвестил старик громовым голосом. — Это опять ОНО!

— Вот тут я с вами совершенно согласен, — ухмыльнулся Майкл. — Это действительно оно — наше и ваше будущее. Вам неслыханно повезло, мистер без имени. Не пройдёт и месяца, как вы сможете поваляться на настоящей зелёной траве.

— Если я называю себя сумасшедшим, это вовсе не значит, что я на самом деле лишился последних остатков разума, — сердито проговорил старик уже вполне нормальным голосом, вновь заставив Элейн засомневаться. — Этот ваш проклятый пустырник уже через день вымахает выше моей головы, а через неделю превратит всю округу в непроходимые джунгли. Не думаю, что у меня возникнет желание валяться на колючих стеблях. И неужели вы полагаете, что прорубаться сквозь заросли в моём возрасте намного приятнее, чем преодолевать песчаные заносы?

Элейн в замешательстве взглянула на мужа. Похоже, старик и в самом деле что-то знает. Но Майкла уже захватило, не замечая ничего вокруг, он с пылом продолжил лекцию для одного слушателя:

— Вот именно — непроходимые заросли! Вся округа, все улицы, площади, дома и даже крыши несколько дней будут буквально погребены под толстым слоем буйно растущей зелени. Пустырник будет везде. На некоторое время он превратится в короля окрестностей! Человека несведущего это может даже испугать…  Но известно ли вам, в чём заключается великая тайна этого растения?

— Мне эта тайна известна слишком хорошо, — вздохнул старик, но Майкл его не услышал.

— Уже через несколько дней вся эта зелень, все эти непроходимые джунгли сами собой исчезнут, превратив бесплодную дотоле почву в питательнейший слой, на котором тут же начнут расти уже обычные и привычные нам травы, кустарники и даже деревья. Поразительный феномен! Пустырник, погибая, даёт жизнь другим растениям. Чем не чудо? Чем не волшебство?

Старик, слушавший до того не слишком заинтересованно (он точно что-то знал!), вдруг дёрнулся, словно его ударила молния.

— Что вы сказали?! — прохрипел он, надвигаясь на Майкла. — Повторите, что вы сказали! Оно само исчезнет? Это правда?

— Ра…  разумеется, — Майкл на всякий случай отошёл на пару шагов. — В том-то весь и фокус. Ничего не надо делать. Пустырник всё сделает сам. Сам вырастет, сам завянет, сам удобрит собой почву. Сам вернёт к жизни семена других растений. Это настоящий природный оживитель! Уверяю вас, скоро здесь будет настоящий сад.

Старик схватился рукой за горло. Лицо его страшно исказилось, казалось, ещё мгновение — и он умрёт, задохнувшись.

— Не может быть! — наконец выдавил он. — Я не верю!

— Ха-ха! — Майкл сиял ярче солнце. — И вы не одиноки! Мы тоже не верили. Но факты налицо. И вы увидите всё это своими глазами.

Старик осел в пыль рядом с уже заметно вытянувшимся ростком, схватился обеими руками за голову и простонал:

— Боже мой! Если бы я знал! Если бы я только знал!

* * *

Они уехали почти сразу. На выезде из городка Элейн оглянулась.

Старик, сгорбившись, стоял посреди улицы. Рядом с ним застыл нелепый деревянный монстр.

Росток пустырника вытянулся уже почти на метр.

— Как ты думаешь, о каком порошке он говорил? — спросила Элейн.

— Он сумасшедший, — сказал Майкл. — Он просто старый, сумасшедший старик. Безумный огородник. Забудь о нём.

— Как скажешь, милый, — согласилась Элейн. — Как скажешь.

Она больше не оглядывалась, но ещё долго ей казалось, что она слышит взлетающий над развалинами скрипучий, полный горечи и отчаяния голос чудаковатого старика.

Ночь перед колдовством

(«Вечера на хуторе близ Диканьки», «Вий» — Н.В.Гоголь)

Знаете ли вы жевунскую ночь? О, вы не знаете жевунской ночи!.. Сияет в небе светлый месяц. Небесный свод горит и дышит. Земля вся в серебряном свете; и чуден воздух, и сладок аромат цветущих садов. Неописуемая ночь!.. Впрочем, разговор у нас теперь пойдёт вовсе не о ней.

— Зачем ты пришел ко мне? — так говорила красавица Оксана вошедшему в хату хмурому столяру Жусу. — Разве хочется, чтобы выгнала тебя за порог? Что, сундук мой готов уже?

— Будет готов, мое серденько, после праздника будет готов. Если бы ты знала, сколько возился около него: ни у одной дивчины не будет такого сундука. Досочки положил узорные, каких не клал на наместникову таратайку, когда ходил на работу в Изумрудно мисто. А как будет расписан! Хоть весь Блакитый край обойди, не найдешь такого! Не сердись же на меня! Позволь хоть поговорить, хоть сесть возле тебя! — сказал Жус.

— Садись, — разрешила Оксана, довольно улыбаясь.

— Чудная, ненаглядная Оксана, позволь поцеловать тебя! — произнес ободренный столяр и прижал ее к себе, в намерении схватить поцелуй; но Оксана отклонила свои щеки, находившиеся уже на неприметном расстоянии от губ Жуса, и оттолкнула его.

— Чего тебе еще хочется? Поди прочь, у тебя руки жёстче дубового полена. Да и сам ты пахнешь смолою. Я думаю, меня всю обмарал стружками и опилками.

В тот же миг девушки-подружки заскочили в хату и окружили Оксану. Все наперерыв спешили рассказать красавице что-нибудь новое, словно все они были не жевуньи, а самые что ни на есть разболтливые дивчины из Розовой крайны, жители которой, как всем известно трещат без умолку с утра до ночи. Оксана, казалось, была в совершенном удовольствии и радости, говорила то с той, то с другою и хохотала без умолку.

— Э, Одарка! — сказала веселая красавица, оборотившись к одной из девушек, — У тебя новые черевички! Ах, какие славные! И с бисером! Хорошо тебе, Одарка, у тебя есть такой человек, который все тебе покупает; а мне некому достать такие славные черевички.

— Не тужи, моя ненаглядная Оксана! — подхватил тотчас столяр, — Я тебе достану такие черевички, в каких не всякая чаривныця ходит.

— Ты? — надменно глянула на него Оксана. — Посмотрю я, где ты достанешь черевички, которые могла бы я надеть на свою ногу. Разве что в самом деле принесёшь те серебряные, в которых ходят чаривныци.

— Видишь, какие захотела! — закричала со смехом девичья толпа.

— Да, — продолжала гордо красавица, — будьте все вы свидетельницы: если столяр Жус принесет мне серебряные черевички, какие не зазорно носить самой чаривныце, то вот мое слово, что выйду тот же час за него замуж.

И после таких слов развеселившиеся девушки увели с собою капризную красавицу колядовать на улицах Когиды.

— Смейся, смейся! — с горечью говорил столяр, выходя вслед за ними. — Я сам смеюсь над собою! Думаю, и не могу вздумать, куда девался ум мой. Хоть и впрямь иди и у самого Гудвина его покупай, были бы гроши в гаманце. Она меня не любит, — так что ж? Будто только на всем свете одна Оксана. Видит пан Гуррикап, девчат много славных и без нее в нашей Когиде. Нет, полно, пора перестать дурачиться.

Время, однако, шло, а покоя на сердце всё не было. Маялся Жус, места себе не находил, то в одну сторону направится, то в другую, нигде покоя не было его смущённой душе. Вот что любовь творит с парубками, на беду она, видать, в нашем мире придумана. Никак не мог допреж того спокойный и рассудительный столяр изгнать из понурой головы своей невесёлые мысли; всё стояло перед ним смеющееся лицо Оксаны и звучал её задорный смех.

Черевички, черевички, ах, как же до вас добраться? У кого же вас раздобыть? Пойти, что ли, напиться с горя?

* * *

Долго ли, коротко ли, но какое-то время спустя заметил вдруг объятый смутными мыслями Жус, что он уже не сидит среди хмельных парубков в чинке, попивая горилку с перцем, а шагает уверенным шагом по тому самому шляху, выбрукованному жовтою цеглой, по которому ходил в прошлом году на заработки в Изумрудно мисто, и прошагал, надо сказать, уже довольно далеко, как бы и не с десяток вёрст, почти до самого леса.

Изрядно притомившись, он стал понемногу подумывать о ночлеге, потому как не очень ему хотелось идти ночью сквозь глухоманные дубравы. Помнил он по прошлому году, что где-то в этих как раз местах стояла придорожная корчма, называемая «Будынок дроворуба». К тому часу тихая и ясная ночь вступила в свои права; и хотя над лесом висел ясный месяц, дороги, однако ж, не было видно, и вскоре Жус вынужден был признать, что сбился с пути и что ночевать в корчме в этот раз ему не придётся.

— Вот так напасть! — говорил он сам себе. — Правду люди кажут, что дивчины до добра не доведут! Угораздило же меня влюбится в Оксану!

Ещё немного пройдя в полной темноте, он увидел вдали огонёк.

— Хутор! Ей-слово, хутор! — обрадовался Жус и из последних сил поспешил вперёд.

Предположения его не обманули: через некоторе время он подошёл к хутору, состоящему из одной большой хаты, в окнах которой светился тусклый огонёк. Хотел было наш столяр постучать кулаком в двери, просясь на ночлег, но что-то словно остановило его. Осторожно подкравшись к оконцу, он заглянул в хату и вот что предстало его удивлённому взору.

На полу посреди хаты сидела жуткого облика старуха, с крючковатым бородавчатым носом, с острым загибающимся вверх небритым подбородком, и блёклыми глазами навыкате. Облачена она была в поношенное платье, нагольных тулуп без рукавов и кое-как завязанный на затылке платок. Прямо перед ней стояли две деревянные миски: одна была наполнена сметаною, а в другой шевелились чёрные пиявицы и прыгали большие лягухи, называемые в наших краях попросту жабами.

Мысли и глаза столяра невольно устремились на эти тарелки. «Посмотрим, — говорил он сам себе, — неужто будет старуха есть такое кушанье. Это же тебе не галушки и не вареники».

Только что он успел это подумать, старуха разинула рот, поглядела на тарелки и разинула рот. В это время жаба выплеснула из миски, шлепнула в сметану, перевернулась на другую сторону, подскочила вверх и как раз попал ей в рот. Старуха съела и снова разинула рот, и теперь уже пиявица таким же порядком отправилась следом за жабой. На себя старуха только принимала за труд жевать и проглатывать.

«Вишь, какое диво! — подумал кузнец. — И как она только не подавится с такого угощения».

Боязно ему сделалось от увиденной картины и, хотя малый он был не пугливый, засомневался, стоит ли ему проситься на ночлег к подобной хозяйке. Усталость, однако, взяла своё и он, постучавшись, вошёл в хату.

— Здоровеньки булы, — сказал столяр, поклонясь, — А что, бабуся, пустишь меня переночевать?

Старуха резво подхватилась с пола и молча пошла прямо к нему с распростертыми руками.

«Эге-гм! — подумал столяр. — Только нет, голубушка! устарела». Он отодвинулся немного подальше, но старуха, без церемонии, опять прянула к нему.

— Слушай, бабуся! — сказал тогда Жус, — Ты уж, будь добра, не подходи ко мне. Обниматься мне с тобой желания нету.

Но старуха раздвигала руки и ловила его, не говоря ни слова.

Столяру сделалось страшно, особливо когда он заметил, что глаза ее сверкнули каким-то необыкновенным блеском. «Э-ге-ге! — подумал он. — Да это ж та самая ведьма, Бастя Гингеменко, о которой давеча когидовский голова в чинке рассказывал. Угораздило же меня на её хутор как раз выйти».

— Бабуся! что ты? Ступай, ступай себе, оставь меня в покое! — закричал он, отступая к выходу.

Но старуха преградила дорогу, вперила на него сверкающие глаза и снова начала подходить к нему. Тут бы столяру и погибнуть безвременно, да только угодила ему под руку стоявшая у стены кадушка с водой. Не помня себя от страха, подхватил он ту кадушку (а силой, надо заметить, он был вовсе не обделён) да и опрокинул прямо на ведьму. Ходит в наших краях упрямая молва, что супротив ведьминого колдовства ничего вернее не найти, чем чистая родниковая вода. Так оно и получилось.

— Клятый столяр! — гневно восклицала старуха, вертясь и крутясь, и стараясь стянуть с себя намокший тулуп. — Що ты зробыв, негодник! Я же растаю!

Едва пару раз успел моргнуть столяр, глядь, а старуха-то уже почти и впрямь растаяла, как последний снег на мартовском солнце.

Подхватился Жус, выскочил из хаты и ну бежать куда глаза глядят, радуясь про себя о таком чудесном спасении. Ночь едва перевалила за половину, месяц скрылся за деревьями; где жовтый шлях? где родная Когида? куда ноги направить? Не думал о том столяр, бежал и бежал, даже про черевички забыл, а ведь можно было, дождавшись ведьминой погибели, по её хате пошарить, по сундукам пошукать, вдруг бы да и отыскал желаемое. Куда там! Уноси ноги, пока цел!

Да только не такова была та ведьма, чтобы запросто позволить ему спастись, ведь на то она и называлася зла чаривныця. Вода в кадушке на столярову беду давно застоялась и не имела уже той силы, что прежде. Воспрянула ведьма, отряхнулася, скинула мокрый тулуп, переоделась во всё сухое и кинулась в погоню, так уж ей теперь жгло в бездушной груди, так уж хотелось отомстить за своё нечаянное растворение.

Очень скоро догнала она беглеца и вскочила с быстротою кошки к нему на спину, ударила его метлой по боку, и он, подпрыгивая, как верховой конь, понес ее на плечах своих. Все это случилось так быстро, что столяр, злякавшись, едва смог опомниться и схватить обеими руками себя за колени, желая удержать ноги; но они, к величайшему изумлению его, подымались против воли и производили скачки быстрее марранского прыгуна. Когда перед ними открылась ровная лощина, а в стороне потянулся черный, как уголь, лес, тогда только сказал он сам в себе: «Как бы не пропасть мне с концами от таких ведьмовых скачек».

Жус, куда ж несешься ты? дай ответ. Не дает ответа. Чудным перестуком звенят чоботы каблуками по жёлтому кирпичу; гремит и становится ветром разорванный в куски воздух; летит мимо все, что ни есть на земли; и, косясь, постораниваются редкие путники и бросаются в испуге прочь с дороги…  не то медведи, не то саблезубые тигры, не то вовсе якие-то людожеры. А он всё скачет и скачет, неся на своих широких плечах хохочущую от дикого восторга косматую Бастю Гингеменко, жуткую чаривныцу, о которой все слыхали, но никто не видал, а те, кто видал, сгинули бесследно.

И какая же ведьма, скажи на милость, не любит быстрой езды?..

Обращенный месячный серп светлел на небе. Робкое полночное сияние, как сквозное покрывало, ложилось легко и дымилось на земле. Леса, луга, небо, долины — все, казалось, как будто спало с открытыми глазами. Ветер хоть бы раз вспорхнул где-нибудь. Тени от дерев и кустов, как кометы, острыми клинами падали на отлогую равнину. Такая была ночь, когда столяр Онфим Жус несся по полям и лесам во всю прыть. Пот катился с него градом. Ему чуялось, как будто сердца уже вовсе не было у него, и он со страхом хватался за него рукою. Шаг его начинал становиться ленивее, ведьма всё слабее держалась на спине.

«Хорошо же!» — подумал про себя Жус и наконец с быстротою молнии выпрыгнул из-под старухи и вскочил, в свою очередь, к ней на спину. Старуха взвизгнула и мелким, дробным шагом побежала так быстро, что всадник едва мог переводить дух свой. Земля чуть мелькала под ним. Все было ясно при месячном, хотя и неполном свете. И только тут заметил столяр на ведьминых ногах серебряные черевички; они-то и придавали ей неописуемой прыти, так что пыль вилась позади столбом.

Двое сидящих у ворот придорожной корчмы пожилых жевунов проводили скачущего на старухиных закорках столяра задумчивыми взглядами. «Вишь ты, — сказал один другому, — вон какая резвая ведьма! Что ты думаешь, доскачет она, если б случилось, до Большой реки, или не доскачет?» «Не всякая ведьма доскачет до реки, — отвечал другой. — Но эта, я думаю, доскачет. Вишь, яка прыткая». «А до Изумрудного миста я, думаю, не доскачет?» «До Изумрудного не доскачет», — отвечал другой. Этим разговор и закончился.

Надолго, между тем, старухи не хватило. «Ох, не могу больше!» — произнесла она в изнеможении и упала на землю.

Рассвет уже загорался, и блестели вдали травяной зеленью чудесные главы городских башен. Почти до самого Гудвина доскакали они в эту ночь. Впору было идти, просить у Велыкого и Жахлывого «мозок, серце и смиливисть». Впрочем, ума и отваги у столяра и без того хватало, да и сердце в груди стучало исправно. Жус глянул на страшную старуху; она была боса, и с ног её слетели чудесные серебряные черевички. Подхватил их столяр в обе руки и бросился скорее прочь, пока ведьма не опамятовала. «А всё ж добре, что я на тот хутор заглянул, — говорил он себе. — Видать, сама судьба привела меня туда».

* * *

Был уже поздний вечер следующего дня, когда наш столяр добрался до родного села. Вся Когида гуляла, отмечая праздник, парубки и дивчины, звеня колокольчиками, шумной толпой ходили от дома к дому; жевунский народ ликовал и веселился, не зная заботы и не ведая печали.

— Ай! — вскрикнула Оксана увидев столяра, и вперила с изумлением и радостью в него ясные очи. — Ты вернулся?

— Погляди, какие я тебе принес черевички! — сказал Жус, — те самые, которые и чаривныци носить не зазорно.

— Всё-таки принёс черевички! — говорила она, махая руками и не сводя с протянутого подарка очей, — Где же ты их раздобыл, такие справные?

Кузнец подошел ближе и вложил ей в руки черевички.

— Ах! — вскрикнула вновь Оксана. — Это же!.. Мама, подь сюды! Глянь, каким подарунком меня столяр обрадовал!

Тут же из задней хаты показалась Солоха, её мать. Вид она имела усталый и нездоровый, и даже платок на голове сбился набок, чего прежде никогда не бывало. Солоха эта, надобно сказать, славилась среди когидских баб, как сильная гадалка и знахарка, а мужики её откровенно побаивались, полагая, что она может навести на них порчу и сглаз.

Увидев сначала Жуса, а затем и серебряные черевички, Солоха вскрикнула и схватилась за сердце.

— Черевички мои принёс, негодник? Прощення просить пришёл?

Трепет пробежал по жилам у Жуса: пред ним обнаружилась вдруг вовсе не Солоха, которую он прежде знал, а кто-то совсем иной. И что-то страшно знакомое показалось в лице оксаниной матери.

— Ведьма! — вскрикнул он не своим голосом.

Это была та самая ведьма, на которой он скакал прошедшей ночью, только сменившая облик на более молодой.

— Попался! — прохрипела ведьма, выставив перед собой скрюченные руки. — Теперь не уйдёшь! Женить тебя будем!

— Попался! — проговорила и Оксана, точно так же выставив свои руки и исказив лицо, в котором не осталось уже ни следа от юной красоты. — Так станешь ты отныне моим мужем!

Глядел на них бедняга Жус, и хладный страх сжимал его сердце. Ни в коем разе не желал он иметь в тёщах жуткую Бастю Гингеменко, притворяющуюся перед всем селом добродушной Солохой, и ясно видел на её примере, какой страшной ведьмой сделается со временем прекрасная Оксана. Любовь его тут же сгинула без следа, и одного он желал — поскорее убраться из этой хаты на вольную волю.

Он попятился к выходу, но вокруг него уже объявилось множество мертвецов с бледными лицами: был среди них и дроворуб Остап Зализный, коего в прошлом годе придавило насмерть упавшим дубом, был и запорожский козак Лев Боягузлывый, сгинувший от лихоманки, были и деревянные зубастые дуболомы, вытесанные его собственными руками для сельской ребятни. Все они преграждали ему путь и пытались схватить за одежду. Однако он тоже был силён и до свободы ему оставалось всего немного.

— Мама, он зараз убежит! — отчаянно вскричала Оксана.

— Помогите мне, слуги! — громовым голосом объявила Солоха. — Приведите Страшилу!

— Приведите Страшилу! Ступайте за Страшилой! — раздались возгласы мертвецов. — Страшилу, Страшилу сюда!

И вдруг настала тишина; послышалось вдали волчье завыванье, и скоро раздались тяжелые шаги; взглянув искоса, увидел Жус, что ведут какого-то приземистого, рыхлого, косолапого человека. То было городне опудало, иначе чучело. Всё оно было в рваной дерюге и пучки соломы торчали из прорех во все стороны. На большой тряпичной голове его сидела соломенная шлапа. Тяжело передвигал оно ноги, поминутно оступаясь. С ужасом заметил Жус, что лицо было у чучела совершенно безглазое. Его привели под руки и прямо поставили к тому месту, где стоял столяр.

— Нарисуйте мне глаза! Я его не вижу! — сказал шуршащим голосом Страшила — и все сонмище кинулось рисовать ему глаза углём.

«Не гляди!» — шепнул какой-то внутренний голос столяру. Не вытерпел он и глянул. Прямо в жуткие намалёванные кое-как угольные очи.

— Вижу! — закричал Страшила и уставил на него руку в рваной рукавице. — Замри на месте!

Слабость охватила все члены Жуса, он не имел больше сил сопротивляться.

— Ты мой! — торжествующе объявила Оксана, бросаясь ему на грудь. — Мой навеки!

И белый свет померк перед глазами бедного столяра.

Стара ві, стара відьма як халера,

А ще хо, а ще хоче кавалера.

Дурний сто, дурний столяр як пеньок,

А ще хо, а ще хоче до дівок.

Ой біда, ой біда, біда, біда,

Дядя Фёдор, пёс и кот. Эдуард Успенский

Некоторые задумки, что называется, не идут. Крутишь в голове и так, и этак, фантазируешь…  Потом понимаешь, что сюжет не складывается. Но заготовки остались и сидят занозой. Мешают жить. Кое-что получается довольно забавно. Поэтому терять жалко. А продолжать уже не хочется. Выход один — выложить наброски. Просто для того, чтобы поделиться несостоявшимся. Кто-нибудь поморщится, кто-то улыбнётся. Уже немало.

Перемешать в хорошем миксере ВС и Простоквашино было бы забавно. Некоторые фразочки из этого гибрида звучали бы примерно так:

* * *

У одних родителей девочка была. Звали её Тётя Элли. Потому что она очень умная была и самостоятельная. Она очень хотела побывать в Волшебной стране, а родители ей этого не позволяли.

* * *

— Неправильно ты, Тётя Элли, Гингему раздавила.

* * *

— Я почему такой злой раньше был, потому что у меня сердца не было.

* * *

— Почему обязательно польза? Вот какая польза от этого Людоеда?

— От этого Людоеда очень большая польза. Он дорогу в Изумрудный город загораживает.

* * *

Грибов сейчас в лесу нет. Ягод — тоже. Одни саблузубые тигры остались.

* * *

Бастинда подойти к телефону не может. Она очень занята. Она тает.

* * *

«Здоровье-то у меня не очень: то мыши в голове заведутся, то солома из-под кафтана вываливается. Но сейчас всё по-другому. И иголки с булавками в голове появились, и лицо мне новое нарисовали. А днём я люблю на шест вкарабкаться. И там глаза вытаращу, руки растопырю и давай ворон гонять как ненормальный.

А на днях я опять ржаветь начала. И все суставы у меня сразу заскрипели. Пришлось машинным маслом себя смазать. И всё сразу стало хорошо. Поэтому, дорогие папа и мама, вы меня теперь просто не узнаете. Грива у меня теперь густая, уши торчком, а кисточка на хвосте из каракуля».

* * *

— Это я, почтальон Гудвин, принёс мозги для вашего чучела. Только я их вам не отдам, потому что у вас зелёных очков нету.

* * *

— На дворе начало двадцатого века, а у нас одна пара серебряных туфелек на двоих. Как при волшебнице Гингеме!

* * *

— Дожили! Мы его, можно сказать, в лесу нашли, от ржавчины очистили, смазали, а он нам фигвамы рисует!

* * *

Я сегодня пойду

Я сегодня пойду в Голубую страну,

Возле старой пещеры направо сверну,

И среди красоты, где ручьи и цветы,

Позабуду невзгоды мирской суеты.

Друга встречу я там, другу руку подам.

Мы присядем вдвоём и чуть-чуть…  пожуём.

Через день я в дорогу отправлюсь опять.

Изумрудного города не миновать!

Там мой друг у ворот всем очки раздаёт,

А другой с бородой — всё такой же худой.

Я очки нацеплю, на друзей посмотрю.

Будем рядом сидеть и втроём…  зеленеть.

А затем, так и знай, в Фиолетовый край

Я отправлюсь в поход. Друг и там меня ждёт.

Он не молод, не стар, его имя — Лестар.

Он механик, кузнец, он такой молодец!

Мы правителю масло в суставы зальём,

Руки-ноги прикрутим и дружно…  мигнём.

Вот и Розовый цвет, где друзей, вроде, нет.

Но и в эту страну на денёк загляну.

Там такие цветы, там такой аромат!

Каждый встречный с тобой побеседовать рад.

Если Стелла в саду, может быть, подойду.

Будем рядом стоять…  и не будем болтать!

Мне к Марранам в страну неохота, да ну!

Я отнюдь не шучу, я туда не хочу!

Люди этой страны не на шутку странны,

И у них кулаки чересчур велики.

Даже если бы вдруг среди них был мой друг,

Вы представьте, друзья: он бы прыгал…  А я?

На обратном пути к рудокопам зайти?

Это дельный совет. Почему бы и нет?

Я там выпью воды, не предвидя беды,

И проснусь на заре с пустотой в голове.

У кого бы узнать: кто я? как меня звать?

Наконец, сам не свой, возвращаюсь домой.

Не в Канзас, а в Сибирь, где так зябко зимой.

Я везде побывал, всех друзей повидал,

Пожевал, помигал, подремал, поболтал.

Лишь до Жёлтой пока не добрался страны.

Знать бы кто там живёт. Может быть…  Желтуны?

СКАЗКИ ПАРАЛЛЕЛЬНЫХ МИРОВ

Почти такая же параллель

Под вечер меня наконец все оставили в покое, и я смог немного отдышаться и осмыслить своё положение. Мой двойник из этого мира клятвенно пообещал, что уже через два часа появится возможность отправить меня назад. Я, разумеется, был слегка разочарован, но оставаться здесь навсегда мне совсем не улыбалось, поэтому все свои возражения я благоразумно оставил при себе.

Делать было нечего, по телевизору показывали какую-то сериальную муть, ничем, на мой взгляд, не отличавшуюся от такой же мути в моём родном мире. Старший сын (совершенно не похожий на моего) увлечённо терзал компьютер в своей комнате. Папин двойник его абсолютно не интересовал. Зато семилетняя Катерюня (странноватое на мой взгляд имя, мою дочку, например, зовут Оленькой) очень непосредственно решила составить мне компанию. Она уселась на диван, раскрыла большую книгу и принялась её читать — к счастью, не вслух, — сосредоточенно водя пальчиком по строчкам.

— Что пишут? — спросил я шутливо.

— Это сказка, — очень серьёзно ответила она.

— И как называется твоя сказка?

— «Волшебник изумрудного города».

— Не может быть! Ты читаешь Волкова? — Боже, как я зачитывался в детстве этой книгой! Боже, сколько раз мне пришлось перечитывать её вслух сначала сыну, а затем и дочке! Какое счастье, что дети мои уже достаточно взрослые!

Катерюня слегка поджала губы и показала мне обложку книги. Разумеется, это была та самая книга. Волков с иллюстрациями Владимирского. Ну, слава богу, хоть что-то остаётся неизменным даже в параллельных мирах.

— Когда я был маленьким, я тоже очень любил эту сказку.

Катерюня недоверчиво оглядела меня с ног до головы и, кажется, не слишком мне поверила. Видимо, ей трудно было представить, что такой старый — на её взгляд — человек когда-то был маленьким и читал детские сказки.

— Не веришь? — спросил я.

Она помотала головой.

— Честное-пречестное, — сказал я. — Могу даже доказать. Вот про что ты сейчас читаешь?

— Про то, как ураган принёс Элли с Тотошкой в Волшебную страну.

— Так это же самое начало! — обрадовался я. — Я тебе завидую. Там впереди ещё столько интересного будет.

— Мне папа её уже сто раз читал, — снисходительно заметила Катерюня. — А теперь я сама умею.

— Это хорошо, — совершенно искренне порадовался я за своего двойника. — Ну, так вот: ураган принёс фургончик в Волшебную страну и уронил его прямо на злую волшебницу Гингему. И раздавил её в лепёшку. К огромной радости всех Жевунов.

Катерюня захихикала. Она как-то обидно так захихикала, словно уличила меня в чём-то нехорошем.

— А вот и неправда! А вот вы всё и перепутали! Совсем не так всё было!

— Ничего я не путал! Я прекрасно всё помню. Домик раздавил Гингему, а Тотошка потом принёс Элли серебряные башмачки.

— А это что? — Катерюня развернула книгу картинкой ко мне. Глаза её торжествующе сверкали.

Я уставился на иллюстрацию. Что-то в ней было не так. Из-под упавшего домика виднелось жёлтое платье и ноги в жёлтых башмаках, а стоящая перед девочкой волшебница как две капли воды была похожа на злую Гингему. И она была не раздавленная, а очень даже живая и довольная. Смешные человечки, что испуганно толпились чуть поодаль, все поголовно были одеты в жёлтые одежды. А где же тогда Жевуны?

Убедившись, что я либо ничего не знал, либо всё забыл, Катерюня принялась пересказывать мне сказку, которую она и в самом деле помнила почти дословно.

А я сидел, слушал и удивлялся. И удивляться было чему.

Нет, начало оказалось точно таким же, как в нашем мире. Степь, Канзас, фургончик, вызванный Гингемой ураган…  Однако затем всё пошло наперекосяк. Ураган принёс домик Элли в Волшебную страну, но уронил его не на злобную Гингему, а на добрейшую Виллину, которая попыталась помешать чудовищному замыслу колдуньи. И не сумела. Поразмыслив, я согласился с тем, что это, в общем-то, логично, хотя милую старушку было немного жаль. Злая Гингема совершила ответное колдовство, убивающий домик шмякнулся на Виллину, и Жёлтая страна осталась без правительницы. А Гингема воспользовалась серебряными башмачками и прилетела полюбоваться на дело рук своих. Позлорадствовать. Поплясать на костях менее удачной соперницы. Испугавшись, что Элли в самом деле может оказаться могущественной феей, она не посмела её тронуть и отправила девочку в далёкий Изумрудный город, в надежде, что Великий и Ужасный Гудвин как-нибудь сумеет от неё избавиться.

И Элли пошла по дороге из жёлтого кирпича, которая, оказывается, здесь начиналась в Жёлтой стране.

— А у нас эта дорога была в стране Жевунов, — сказал я.

Катерюня возмущённо фыркнула:

— Неправильная у вас там сказка. В Голубой стране все дороги сделаны из голубого кирпича. Это же и так понятно!

И опять мне это понравилось. Рассуждая логически, из Жёлтой страны в Изумрудный город именно и должна вести дорога, выложенная жёлтым же кирпичом. А из Голубой страны — выложенная кирпичом голубым. Из Розовой — легкомысленным розовым, а из Фиолетовой…  ну, в общем, понятно. Очень всё красиво и правильно получается. Тут я вынужден был признать, что в нашем мире Баум и Волков немного не додумали. А здесь, выходит, их озарило.

Катерюня показала мне карту, и я не удивился, увидев на ней все эти разноцветные дороги, сходящиеся в Изумрудном городе. Это было очень сказочно. В таком виде Волшебная страна выглядела абсолютно завершённой, цельной, по-настоящему волшебной.

Отличия на этом не закончились. Страшила здесь оказался не добродушным чудаком, а неприятным на вид пугалом с довольно свирепой физиономией. Это было непривычно и поначалу меня даже слегка покоробило. Уж очень я за нашего милого Страшилу обиделся.

— Почему он такой страшный? — удивился я. — Это не Страшила, это какой-то кошмарный бомж в обносках.

— Потому что он пугало, — терпеливо объясняла мне Катерюня. — Он же ворон пугает и руками махает. А у вас он какой?

— У нас он добрый и очень симпатичный. И хочет стать умным.

Катерюня подумала немного и вынесла окончательный вердикт:

— Неинтересно.

Вот тебе и на! Я хотел было поспорить, однако, подумав, признал, что и такая версия имеет право на существование. Ведь кто такой Страшила? Да обычное огородное пугало. А пугало должно быть страшным и злым, ведь оно сделано для того, чтобы отпугивать птиц. Кстати, его знакомство с Элли в этой версии началось как раз с того, что он чуть не до смерти её напугал, крикнув какую-то глупость во весь голос, когда она проходила мимо.

— Да-а, — покачал я головой. — Почему-то мне такой Страшила не очень нравится.

— Он невоспитанный, — сказала Катерюня. — А потом воспитался и стал хорошим.

Со стороны, наверное, довольно забавно выглядело то, как взрослый дядя на полном серьёзе обсуждает с малолетней пигалицей литературные достоинства сказки для детей младшего возраста. Однако здешний вариант этой истории настолько меня увлёк, да и Катерюня так эмоционально пересказывала любимую книгу, что мы оба совершенно забыли о разделяющих нас десятилетиях.

С трудом найдя общий язык, Элли и Страшила пошли вместе, причём Страшила вновь то и дело пытался испугать бедную Элли и вообще вёл себя словно заправский гопник. Катерюня с особым удовольствием рассказывала о том, как снятое с шеста пугало жутко ругалось, размахивало руками и пинало Тотошку. При этом оказалось, что самым главным желанием Страшилы было желание сделаться добрым. Потому что, как ему сказала одна умная ворона, которую здесь звали просто Кар-Кар, добрых все любят. Вот этот ужасный Страшила и возжелал любви после долгого одинокого сидения на шесте посреди поля. Тут я с местным автором тоже согласился. Как известно, от ума бывает только горе, а без любви прожить, конечно, можно, но слишком уж тоскливо.

И опять меня поставила на место несносная Катерюня.

— Без, — сказала она.

— Какой бес?

— Горе без ума, — терпеливо пояснила она. — Книжка такая скучная, которую Грибожаров написал.

Отсмеявшись, я выяснил, что она, как ни странно, совершенно права. Комедия в стихах «Горе без ума» стояла тут же, на книжной полке. Мне было страшно даже представить, что там понаписал А. С. Грибожаров. Кстати, Пушкин здесь оказался тем же Пушкиным, Толстой — тем же Толстым, но почему-то не Л. Н., а Т. Н. Неужели Тигр Николаевич?

Катерюня тем временем продолжала меня удивлять.

Железного Дровосека здесь обозвали Стальным Лесорубом. Отзывчивой Элли пришлось не только смазать его заржавевшие суставы, но и прикрутить отвалившуюся руку, в которой он слишком долго держал топор. И потом всю дорогу эта рука у него то и дело падала и терялась. Желание Дровосека…  прошу прощения, Лесоруба, однако, примирило меня с его непривычным именем. Оно было очень простое, это желание, и очень понятное. Он всего лишь хотел вновь стать обычным человеком из мяса и костей. Ни больше, ни меньше. И действительно, зачем железному человеку нужно сердце, если всё остальное у него — всего лишь искусно выкованные кузнецом протезы? На его месте любой захотел бы вернуть себе нормальный человеческий облик. Конечно, некий элемент сказочности при этом исчезает, зато появляется правда жизни. Любопытно только будет узнать, каким образом здешний Гудвин ухитрился исполнить это совсем не простое желание. Тут ведь уже не тряпичное сердце в грудь засунуть надо, тут без настоящего волшебства никак не обойтись. Впрочем, в сказке возможно всё.

Людоеда в этой версии проигнорировали. У Баума, помнится, тоже никакого Людоеда не было. С одной стороны, может быть, и лучше, а с другой немного жаль. Уж очень мрачно и красиво смотрелся его замок на фоне ночного леса.

Когда я рассказал про Людоеда Катерюне, она заявила, что людоедов не бывает, а потом взяла с меня честное слово, что когда я в следующий раз соберусь к ним в гости, то обязательно захвачу ей в подарок книгу с картинками про Людоеда.

— А почему он не съел Элли?

— Он не успел. Его Желез…  Стальной Лесоруб своим топором разрубил.

Глаза у Катерюни разгорелись. И она взяла с меня ещё одно честное слово, что я постараюсь попасть к ним в гости как можно скорее. И обязательно не забуду книгу. Почему маленькие девочки так любят всякие ужасные истории про разрубания топором?

— Потому что интересно, — сказала Катерюня. — А он его как разрубил?

— Пополам, — припомнил я.

— Это хорошо.

— Да?

— Да. Если пополам, он больше не оживёт.

И я вынужден был признать, что и в этом она совершенно права.

Трусливый Лев полностью оправдал своё имя. Встретив на дороге Тотошку, он не стал на него набрасываться, а в страхе прижался к земле и закрыл глаза лапами. И правильно — если он трусливый, то должен бояться всего, даже маленького пса. Очень трогательно было слушать о том, как Тотошка уговаривает Льва не бояться и обещает научить его лаять на белок, а Лев дрожащим голосом интересуется, не покусают ли его потом эти страшные зубастые белки.

Так они и шли. Страшила ругался, Лесоруб терял запчасти, Лев пугливо крался за их спинами, то и дело поджимая хвост. Весёлая, в общем, получилась компания.

Дорогу до Изумрудного города Катерюня проскочила быстро.

— А потом Гудвин их всех обманул и сказал, что они должны победить волшебницу Стеллу, — сказала она и зевнула, прикрыв рот ладошкой.

— Бастинду, — машинально поправил я.

— У Бастинды Прыгучие Павианы, её победить нельзя.

— А Стеллу, значит, можно? Она же добрая. Зачем её побеждать?

— Ну Гудвин же их обманул! — Катерюня уже начала терять терпение.

— Ты мне ещё скажи, что Элли облила Стеллу водой, и она растаяла. Что-то мне подсказывает, что ты меня обманываешь.

Вместо ответа Катерюня торжествующе сунула мне под нос страницу с очередной иллюстрацией. На картинке розово-зефирная Стелла таяла в луже воды, трагично заламывая руки. Крыть мне было нечем.

— Да, — сказал я. — Вижу я, что ваша сказка куда-то не туда завернула. Даже интересно, чем тут у вас всё закончилось.

— Хорошо закончилось, — сказала Катерюня, с облегчением захлопывая книжку. — Гудвина прогнали, и он улетел.

— Но обещал вернуться, — не удержался я.

Она вытаращила глаза и хотела что-то сказать, но тут в комнату вошёл её отец:

— Беседуете? — спросил он. — Разговариваете? А нам уже пора. Катерюня, сделай дяде ручкой и живо в постель.

— Людоед, — многозначительно сказала Катерюня, глядя мне в глаза. — Не забудьте, вы слово дали.

— Я помню, — сказал я.

Когда девчонка вышла из комнаты, мой двойник с усмешкой спросил:

— Не замучила она тебя?

— Нет, — честно признался я. — Было очень интересно. Забавные у вас здесь сказки.

— Это не у нас, — поправил он. — В нашем мире Баум, если я не ошибаюсь, умер в детстве от порока сердца. А эту книжку я принёс то ли из двадцатой, то ли из восьмой параллели. Сам потом покаялся. Катерюня меня каждый вечер заставляла её на ночь читать, — он поставил книгу на полку. — Она очень отличается от вашей?

— Не очень, — сказал я. — Но Гудвин у нас тоже улетел.

— Ну и тебе пора, — заторопился мой двойник. — Всего хорошего. Может, ещё увидимся.

Вторая параллель

Буквально минуты мне хватило, чтобы осознать не очень приятную истину: я попал куда-то не туда.

Во-первых, на моём столе вместо компьютера стояло нечто не поддающееся описанию: мерцающее, прозрачное и разноцветное.

Во-вторых, за окном виднелись не привычные унылые пятиэтажки, а сверкающие стеклом и сталью высотные здания.

В третьих, в комнату почти сразу влетела девчонка лет четырнадцати, одетая настолько вызывающе и с такой дикой причёской, словно она только что снималась в каком-нибудь дешёвом фильме ужасов.

— Приветикс, — сказала она, ничуть не удивившись. — Вы к папсику?

— Здравствуй, — я с трудом отвёл взгляд от её волос и опустился в кресло. — А как тебя зовут?

— Меня не зовут, я сама прихожу, — хихикнула она. — Но вообще-то для друзей я Львика.

Подойдя к уже принявшему обычный вид зеркалу, она постучала по нему кулачком:

— Опять заглючило. Но вы не волнуйтесь. Папсик скоро с арбайта подвалит и всё наладит. А вы из какой параллели?

— Сейчас из той, где Баум в детстве умер.

— А-а-а, — разочарованно протянула она. — Из Катерюниной. У них там почти все в детстве поумирали. Даже Джастин Бибер. Прикольно да?

— Как-то не очень.

— Да бросьте, — Львика беззаботно порхнула по комнате, подхватила со стола что-то похожее на мобильник и направилась к выходу. — У нас-то он живой. Ну, не скучайте. Можете в мегасети поконнектиться…  Или, если хотите, я вам теликс включу.

Я покосился на мерцающее нечто и вздохнул:

— Лучше, пожалуй, в теликс.

Львика забавно сморщила носик:

— Все предки одинаковы. Во всех параллелях. Это так скучно.

Она хлопнула дверью, а на стене засветился огромный экран. Пульта под рукой не оказалось, переключать каналы было нечем, впрочем, это мне и не потребовалось. Потому что как раз начинался мультфильм, название которого оказалось простым и незатейливым: «Властелин Изумрудного города».

Подивившись столь странному совпадению, я устроился поудобнее. Ладно, забудем о том, что я уже взрослый, вспомним, так сказать, золотое детство…  Ещё раз. Тем более, что всё равно заняться больше нечем. По опыту предыдущей параллели я уже знал, что из квартиры мне лучше не выходить, во избежание, так сказать, нежелательных эксцессов. Не слишком приятно, скажу я вам, когда все встречные таращатся на тебя, как на сбежавшего из резервации папуаса.

Местная версия знаменитой сказки тоже оказалась интересной.

Началось всё с традиционного урагана. Только не было никакого Канзаса и летающего домика. Страшный смерч, рождённый в котле Гингемы, взвился в небо и ринулся в сторону Жёлтой страны. Колдунья задумала расправиться с опасной соседкой. Но мудрая Виллина была начеку, вовремя заглянула в свою книгу и сумела отвести беду. Ослабленный ею ураган, безвредно затих, успев всё же напоследок сорвать пугало, торчащее на шесте посреди пшеничного поля.

Пугало шмякнулось на землю, ожило, отряхнуло рваный кафтан и надолго задумалось, не зная, куда идти и чем заняться. Пролетающая мимо ворона подала ему бесценный совет, и Страшила — а это был, разумеется, именно он — отправился в долгое и опасное путешествие по дороге из жёлтого кирпича.

Вот это номер! Местные сказочники решили обойтись без пришельцев из внешнего мира. Это что же, здесь не будет ни Элли, ни Тотошки, ни Чарли Блека? Неожиданный поворот, что и говорить.

Дальше всё было, как у нас, но действительно без девочки и пса. Встреча с Железным Дровосеком, нападение Людоеда, который решил, что Страшила — настоящий человек, схватил его и успел вонзить в солому зубы, но вовремя погиб от топора Дровосека. Потом была встреча с Трусливым Львом, овраги, Саблезубы, река, маковое поле, мыши…  Надо сказать, что без Элли в этой версии сказка почти ничего не потеряла, как ни печально это сознавать.

В Изумрудном городе наши герои удостоились чести побеседовать с Морской Девой, с Шестилапым Зверем и Огненным шаром. Получив задание расправиться с Бастиндой, они смело отправились в Фиолетовую страну и мужественно там погибли от лап Летучих Обезьян. А Лев угодил в клетку. Спасли всех мыши королевы Рамины, которые собрали останки растрёпанного Страшилы и детали разобранного Дровосека и принесли всё это трудолюбивым Мигунам. Возвращённые к жизни друзья решили пробраться во дворец, чтобы напоить страдающего от жажды Льва. Бастинда велела не давать ему воды, надеясь таким образом приручить свирепого и гордого зверя. Дальше всё было предсказуемо: одноглазая колдунья выскочила из-за угла в самый неподходящий момент, Дровосек споткнулся и выронил ведро с водой. Бастинда растаяла, а Дровосек заржавел, и его потом долго полировали и смазывали.

Потом было ещё интереснее. Гудвин меня удивил. Его в этой версии вообще не было. Имя было, а человек отсутствовал. В ходе памятной аудиенции вполне осмелевший Лев испугал прятавшегося за ширмой длиннобородого солдата Дина Гиора. Стремясь спасти Изумрудный город от нападения злых волшебниц, он старательно поддерживал миф о Гудвине Великом и Ужасном, выдавая его за разных удивительных и странных персонажей. Что-то мне это смутно напомнило. «Несем мы службу в городе, где очень много лет живет волшебник, может быть, а может быть, и нет».

Уставший от бесконечного обмана и двойной жизни Дин Гиор с радостью предложил Страшиле занять место правителя, на что тот после недолгих уговоров и согласился. И все страшно этому обрадовались, тут же забыв про Гудвина. Видимо, он им изрядно поднадоел своей великой и ужасной таинственностью.

А как же исполнение желаний? Да очень просто. После всех невзгод и приключений друзья осознали, что для обретения ума, сердечности и смелости им не нужны никакие волшебники, поскольку они всё это уже сумели получить сами. Вот такая ненавязчивая мораль.

Новоиспечённый правитель между тем срочно собрал совещание и предложил немедля отправиться в Голубую страну, чтобы избавить её от вредной Гингемы. На этом фильм завершился, пошли финальные титры…

— Мультяши наблюдаем? — раздался вдруг ехидный голос.

Я оглянулся.

В комнату ввалился парень лет семнадцати, одетый, казалось, в сплошные карманы, и с причёской, как у Эйнштейна на знаменитой фотографии.

— Исключительно в сравнительных целях, — признался я. — У нас эту сказку рассказывают немного иначе.

— Отстой для грудничков, — скривился парень. — Меня от неё даже в детстве тошнило. Сплошное сю-сю-му-сю-сю…  А что это у нас с зеркалом? Опять глюкнуло? Ну-ка, ну-ка, — он что-то нажал на панели, пробежался по клавишам, и зеркало знакомо затуманилось.

— Вам куда? — спросил парень.

— «Нет места лучше дома», — сказал я.

— А где ваш дом?

— Где-то за Кругосветными горами, среди параллельных миров.

— Папанский завис в пробке часа на три, так что, если не хотите его ждать, можете попробовать. Рискнёте?

— Рискну, пожалуй. Хуже всё равно не будет. Да, кстати…  Не подскажешь, что там было в конце? Как они от Гингемы избавились?

— Торчите от детских мультяшей? — понимающе улыбнулся парень.

— Что-то типа того.

— Прикольное выражение, — оценил он. — Надо засейвить. А Гингему они прогнали, и она от них улетела в серебряных башмаках.

— И не пообещала вернуться?

— Ну, она же не Карлсон, — захихикал парень. — Не тяните, а то зеркало опять тормознёт. Оно у нас нестабильное.

Я оглянулся. «Продолжение следует» уверял экран телевизора.

Третья параллель

Оглядевшись, я с облегчением вздохнул. Это была моя квартира из моей параллели. Всё стояло на своих местах, всё было родным и обычным. За окнами одетые в нормальную одежду прохожие шагали мимо ничем не примечательных, вполне обычных витрин магазинов, и это радовало несказанно. Странствовать по иным мирам, конечно, здорово, но так приятно вернуться домой!

Взгляд мой упал на полку с детскими книжками. Одна из них была выдвинута чуть ли не наполовину. «Урфин Джюс и его деревянные солдаты». Я усмехнулся. И тут Волков. Да это просто наваждение какое-то. Ну нет, на сегодня сказок довольно!

Минуту спустя я вновь повернулся к полке. Что-то было неправильно, что-то было не так. Не сразу я сообразил, в чём дело, а когда сообразил, мне стало плохо. На синем корешке книги отчётливо читалось: «Урфин Джюс и деревянные дровосеки».

Некоторое время я сидел, не в силах поверить в очевидное. Взял книгу, прочитал название ещё раз…  Ничего не изменилось.

Не мой это был мир, не моя параллель. Очень похожая, но не моя.

— Ладно, — сказал я неведомо кому. — Я подожду. Скоро придёт местный я и отправит меня домой…  Может быть. Но читать эту книгу я не буду.

Стоит ли говорить, что хватило меня ненадолго.

Книга была знакома до мелочей. Синяя обложка, оторванный уголок первой страницы, детские каракули на полях, отпечатки испачканных шоколадом маленьких пальцев…  Но содержание! Но иллюстрации! Но сюжет!

Первое, что удивило меня: Урфин здесь не был угрюмым и злым человеком. Он служил Гингеме, но тяготился этим и, узнав о гибели хозяйки, испытал нешуточное облегчение. Более того, он даже помог своим соотечественникам избавиться от вредного филина Гуамоко, который неизвестно с какого перепугу решил, что Жевуны даже и без Гингемы будут поставлять ему мышей и лягушек. Джюс отважно вошёл в пещеру и унёс филина к себе домой на перевоспитание, за что Жевуны были ему страшно благодарны. Казалось бы, ничего сказочного и интересного в таком повороте сюжета нет и быть не может. Однако это было только начало. Мирная, так сказать, преамбула.

В Изумрудном городе правил Страшила Трижды Премудрый. И в этой-то его тройной премудрости и крылась главная заковыка.

Страшила оказался слишком умным для такой высокой должности. Получив от Гудвина первоклассные мозги, а затем и единоличную, никому не подконтрольную власть (разумеется, в детской книжке об этом не было сказано ни слова, но между строк всё это читалось очень отчётливо), он развернулся вовсю. Острый ум и природная смекалка служили ему превосходным подспорьем в нелёгком, но таком захватывающем деле управления, реформирования и администрирования.

Идеи сыпались из него, словно из рога изобилия. Он планировал постройку, застройку и перестройку. Он мечтал о заселении, выселении и переселении. Он задумал прорыть большой канал и превратить город в остров, а остров — в неприступную крепость. Он много чего задумал…  Он даже попытался начать всё это претворять в жизнь, но непреодолимой преградой на пути его великих преобразований встало вдруг абсолютное нежелание горожан напрягаться ради никому не понятной цели. Никто не хотел перемен. (Тут я хмыкнул, вспомнив песню Цоя). Сонное и спокойное правление Гудвина превратило жителей Изумрудного города во флегматичных, где-то даже ленивых обывателей, которым и так было хорошо.

Какое-то время Страшила пыжился, упирался, даже рвал и метал, но сдвинуть с места эту инертную глыбу ему было не под силу. Тогда он пораскинул мозгами и попробовал решить проблему иначе. И вот до чего он додумался. Раз уж ему достался в управление плохой народ, он решил — нет, не поменять народ, — найти других исполнителей. Послушных и работящих. Как сам Страшила.

Придумано — сделано. Под его руководством слуги довольно быстро изготовили почти точную копию правителя, которая отличалась некоторыми чертами лица (чтобы не перепутали) и отсутствием эксклюзивных булавочных мозгов (потому что исполнителю мозги ни к чему). Получилось очень хорошо. Но копия почему-то не пожелала оживать. Сидела пень пнём и глупо ухмылялась. Страшила не отчаялся и вновь напряг свои булавки. Ход его размышлений был довольно прост. Поскольку сам он обрёл свою личность, сидя на шесте посреди пшеничного поля, то, видимо, и копия должна пройти тот же нелёгкий путь.

Целую неделю правитель исправно приходил на ближайшее поле и с разочарованием убеждался, что пугало на шесте не подаёт никаких признаков жизни.

И тут отличился Руф Билан. Придворный лизоблюд осторожно поинтересовался, в какое время года Трижды Премудрый изволил стать самим собой. Страшила припомнил, что тогда на поле уже густо колосилась пшеница. Ну что ж, подождём, решил он и приказал Билану неотлучно находиться рядом с пугалом, а как только пшеница заколосится, немедля сообщить во дворец.

Руф Билан примчался через два дня и принёс дурную весть. Непогодой на поле занесло неведомые сорняки, обладающие невероятной живучестью. Справиться с ними невозможно, потому что они разрастаются с непостижимой скоростью и вскоре заполонят собой всю округу. В общем, караул, урожай гибнет, изумрудное отечество в опасности!

Борьба с сорняками оказалась долгой и изнурительной. Их рубили, пололи, ломали и вырывали, но они вновь и вновь прорастали и расползались всё дальше. Даже самым ленивым горожанам пришлось взяться за топоры и тяпки. Сорняки были непобедимы. Тогда Страшила придумал высушивать срубленные стебли на железных противнях и ссыпать получившийся порошок в железные бочки.

Дин Гиор, руководивший перевозкой бочек, случайно обронил в одну из них свои ножницы. Что произошло дальше догадаться нетрудно. На картинке очень забавно был изображён длиннобородый солдат, удирающий от оживших ножниц, которые на бегу отстригали от его великолепной бороды клочок за клочком.

Так Страшила стал обладателем живительного порошка.

Я перевёл дух и посмотрел на часы. Вот это я зачитался! Миновало уже больше двух часов, как я угодил в эту параллель, а хозяев что-то не видать. Ну и ладно. Книга толстая, а я ещё даже и до половины не добрался. Сейчас утолю жажду и продолжу.

Первым делом Страшила оживил свою копию. Результат его страшно разочаровал. «И вот это я?! — в замешательстве воскликнул он. — Неужели я такой…  мягкий?»

— Вы очень твёрдый, Ваше Мудрейшество, — прошептал ему на ухо Руф Билан.

Но Страшиле хватило ума понять, что из соломенных чучел получатся никудышные работники. Припомнив сначала ожившие ножницы, (которые всё ещё носились по улицам города, норовя остричь налысо каждого встречного), а затем и своего друга Железного Дровосека, правитель воодушевился. Буду делать железных людей, решил он.

К его великому сожалению оказалось, что в Волшебной стране с железом туго. Слишком мало его и слишком оно дорогое. Поэтому было принято вполне разумное решение делать новых людей из дерева. А за образец, недолго думая, взяли правителя Фиолетовой страны.

Так у Страшилы появились великолепные, неутомимые, послушные и нерассуждающие работники. Мечта любого правителя, честное слово. Сначала их было немного, но цех по изготовлению деревянных дровосеков работал без остановки, и за достаточно короткий срок придворные столяры успели настрогать пятьдесят штук.

Вот теперь можно было начинать. Работа закипела, строительство развернулось, ров вокруг города был вырыт в рекордные сроки, но…  Но, как всегда, в самый ответственный момент обязательно появляется какое-нибудь неприятное «но». И даже не одно.

Во-первых, деревянные дровосеки никому не нравились. Мало того, что они пугали жителей своей многочисленностью и похожестью, так они ещё и трудились, совершенно не обращая внимания на мнение и желания окружающих. Приказал им Страшила проложить новую, более удобную улицу, они её и проложили, снеся все оказавшиеся на пути дома. Велел им правитель выкопать ров, они его и выкопали, обрушив при этом часть городской стены и вырубив яблочную рощу, любимое место отдыха горожан. И так во всём. Жители Изумрудного города начали роптать и вспоминать намного более спокойное правление Гудвина, который хоть и был Ужасным, но никого до ужаса не пугал и дома не разрушал. Появилась оппозиция, появились недовольные, и с этим надо было что-то делать.

Во-вторых, Страшила быстро осознал, что Изумрудный город для него маловат. Для воплощения в жизнь грандиозных планов, теснящихся в его мудрой голове, ему требовалась — что уж там мелочиться — вся Волшебная страна. Да-да, именно так, и никак иначе. Видимо, Гудвин добавил маловато отрубей в иголки и булавки, и стальная рассудочность перевесила в голове Страшилы изначальную доброту, скрытую в побочном продукте мукомольного производства.

Первой под раздачу попала Фиолетовая страна и произошло это быстро, мирно и очень легко. Страшила поговорил с Железным Дровосеком, и тот с радостью объявил, что отныне его владения переходят под руку Трижды Премудрого. Доброму Дровосеку для верного друга не жалко было ничего. Он по-прежнему бескорыстно трудился, прокладывая новые дороги и восстанавливая старые. И не замечая, что появившиеся во всех селениях деревянные дровосеки не слишком радуют Мигунов.

Дело в том, что эти дровосеки были уже не работниками, а самыми настоящими солдатами. Стараниями Руфа Билана Страшила озаботился проявлениями недовольства, и живо придумал вырезать дровосекам суровые лица, что кардинально меняло их характер. А командовали этими солдатами, опять же с подсказки Руфа Билана, некие не слишком приятные личности из числа зажиточных горожан: Энкин Флед и Кабр Гвин. Мудрый, но наивный Страшила всецело им доверял и был уверен, что они очень честные и порядочные люди. Бедные Мигуны в этом уже сильно сомневались.

Следующей целью была выбрана Голубая страна, присоединить которую, по мнению Страшилы, было довольно легко и совершенно необходимо. Для изготовления новых дровосеков требовалось всё больше древесины, а Голубая страна, как известно, славилась своими густыми лесами.

Над Жевунами нависла угроза порабощения. До них уже давно доходили тревожные слухи о творящейся в Изумрудном городе несправедливости, о разрушенных домах, о безжалостно вырубаемых лесах, о страшноватых деревянных людях, и бессовестных наместниках. Нужно было что-то делать, но что могли противопоставить надвигающейся беде робкие Жевуны? Единственное, на что они осмелились, — это обратиться за помощью к Урфину Джюсу. Бывший помощник Гингемы считался человеком редкой отваги и даже немного волшебником.

Узнав о готовящемся нашествии деревянных дровосеков, Урфин надолго задумался.

— Мы будем бороться, — заявил он наконец. — Мы не позволим Страшиле захватить Голубую страну. Я ещё не знаю, как мы это сделаем…

— Ты почему не на работе? — крикливый и слишком знакомый голос заставил меня невольно вздрогнуть.

Моя тёща, вернее, теща моего местного Я, стояла надо мной, уперев руки в бока и гневно сверля меня недобрым взглядом.

— Добрый день, Тамара Николаевна, — сказал я. — Извините, зачитался и не заметил, как вы вошли.

— Зачитался он, — язвительно сказала она, потом увидела, какую книгу я держу в руках, и яду в её голосе стало до невозможности много. — Сказки он читает. В детство вернуться решил. А семью кормить кто будет? Моя дочь? Или ты на мою зарплату рассчитываешь?

Она была точно такой же, как и в моём мире, разве что чуточку агрессивнее.

— А вас разве ещё не уволили? — не подумав, спросил я.

— Ты в своём уме? — загрохотала она. — Почему это меня должны уволить? Я сама кого угодно уволить могу!

В моём мире около года назад её с треском выгнали из администрации за превышение должностных полномочий.

— Ты слышишь, что я говорю? — не унималась тёща. — И вообще — что это у тебя с волосами? И где ты взял эту ужасную рубашку? Ты кто?

— Я это я, — сказал я, понимая, что скрывать правду бессмысленно. — Но я — другой я. Не ваш.

— Так ты из ЭТИХ? — зашипела она. — То-то я смотрю — осмелел вдруг ни с того ни с сего. Дерзить научился.

— Всё-таки не зря говорят, что власть портит человека, — не удержался я от укола.

— Наша власть из меня СДЕЛАЛА человека! — гордо провозгласила она. — А ты…  А тебя…  Вон отсюда! Чтобы духу твоего…

К счастью, в этот момент зеркало вдруг включилось.

Четвёртая параллель

То, что и на этот раз я попал не в свой мир, мне стало ясно с первого же взгляда. Не могу сказать, что меня это сильно огорчило. Удачное и весьма своевременное бегство от не слишком приятного двойника моей любимой тёщи привело меня в такое состояние духа, когда любая неприятность представляется ничего не значащей мелочью.

Подойдя к окну, я обнаружил, что за окном имеется в наличии зима, как сказала бы в подобном случае Тамара Николаевна. Так же в наличии имелись непривычного вида сильно чадящие угловатые автомобили и угрюмые полицейские фигуры на каждом углу. Ну и ладно, выходить из квартиры здесь я не планировал, поэтому настораживающая многочисленность полицейских чинов меня не испугала.

На столе лежала всего одна книга. И она притягивала меня со страшной силой. Это было словно наваждение какое-то. Поразмыслив, я решил не поддаваться и отправился на кухню. Никаких заметных отличий я там не нашёл, мысленно извинившись перед двойником, угостился чаем с бутербродом и…  вскоре вновь стоял в комнате и разглядывал ту самую книгу.

Некие смутные подозрения уже терзали меня, поэтому я ничуть не удивился, прочитав её название. Сказка эта попадалась мне на глаза с такой назойливостью, что я уже кое о чём начал догадываться.

Всё тот же А. М. Волков, всё тот же «Волшебник Изумрудного города».

Однако уже титульный лист во весь голос заявлял, что отличия имеются в наличии…  (М-м-м, кажется, общение с тёщей не прошло бесследно). «Библиотека приключений и ужасов» значилось там, и ещё было добавлено: «Для детей среднего возраста с крепкими нервами и здоровой психикой. Читать в присутствии родителей».

Хмыкнув, я устроился поудобнее и погрузился в приключения и ужасы, проигнорировав предупреждение и отважно решив обойтись без присутствия родителей, поскольку на свои нервы и психику мне пока жаловаться не приходилось.

Чтение оказалось увлекательным, хотя никаких ужасов я, откровенно говоря, не обнаружил, что, впрочем, меня не слишком огорчило.

Итак.

Элли с Тотошкой выбрались из упавшего фургончика и увидели перед собой странную, перепуганную женщину в тёмных развевающихся одеждах.

— Сработало! Сработало! — возопила женщина и, опрокинув по пути огромный котёл, бросилась обнимать девочку и целовать вырывающегося пёсика.

— Вы кто? — спросила Элли, когда бурная радость женщины слегка поутихла.

— Я несчастнейший человек в этой ужасной стране, — непонятно ответила женщина и, скинув с себя уродливую мантию и колпак с париком, оказалась мужчиной. Превращение было настолько неожиданным, что Тотошка взвизгнул и убежал в лес.

— Фамилию мою я не помню, зовут меня, кажется, Ричардом. Несколько лет назад меня занесло в эти края и с тех пор жизнь моя превратилась в сплошную муку. Мы летели на воздушном шаре, потерпели аварию, я выпал из корзины, но, к счастью, не разбился, только сильно ударился головой и частично потерял память. Отлежавшись вот в этой пещере, я выбрался наружу и…  и…  — мужчина разрыдался. — Аборигены приняли меня за колдунью, они заставляли меня колдовать, вызывать дождь, избавляться от вредителей…  Это страшные люди, они не знают жалости, они не ведают сострадания. Вы должны спасти меня от них. Я устал быть Гингемой!

— Но как же я могу вас спасти? — удивилась Элли.

— Очень просто, — заторопился Ричард. — Всё уже продумано. Мы затолкаем мою мантию и мои башмаки под домик, и проклятые Жевуны поверят, что меня раздавило. А вас они не тронут, они очень боятся собак, потому что они никогда их не видели.

— Но как же мне вернуться домой?

— Иди по дороге из жёлтого кирпича. Она ведёт прямиком в Изумрудный город, которым правит Гудвин Великий и Ужасный. Он великий волшебник, и если его попросить, он может выполнить любое желание. Дорога трудна и опасна, но ты ничего не бойся. Я очень скоро к тебе присоединюсь.

Так и случилось. Набежавшие вдруг со всех сторон маленькие страшноватые вечно жующие карлики в голубых одеждах жутко расстроились, вознамерились было назначить Элли новой колдуньей, но верный Тотошка громким лаем заставил их разбежаться.

И Элли пошла по дороге из жёлтого кирпича. Вскоре из кустов вывалился одетый в чудовищное тряпьё Ричард. Чтобы Жевуны его не узнали, он стащил одежду у торчащего посреди поля пугала и теперь щеголял в тесном рваном кафтане и обгрызенной мышами шляпе.

— Я пойду с тобой к Гудвину, — заявил он. — Волшебник выполнит моё заветное желание и восстановит мне память. А тебе поможет вернуться домой.

Затем была встреча с Людоедом. Когда Элли прочитала предупреждающую надпись, она испугалась, но Ричард уверил её, что с ним девочке не страшны никакие людоеды. Как ни странно, он оказался прав.

Увидев шагающих по дороге Ричарда и Элли с Тотошкой, облачённый в стальные доспехи Людоед выскочил из засады и бросился обнимать Ричарда, крича на весь лес:

— Дик, ты жив! Какое счастье!

Потрясение от внезапной встречи оказалось так велико, что к Ричарду сразу вернулась память.

— Знакомься, Элли, — сказал он, сияя. — Это мой старший брат Уильям. Мы вместе летели на воздушном шаре. Я о нём совершенно забыл, а теперь вспомнил. Так что одно моё желание уже исполнилось.

Уильяма выбросило из корзины в окрестностях заброшенного замка. Опасаясь, что коварные Жевуны, которыми так и кишели окрестные леса, однажды доберутся до него, он успешно притворялся страшным Людоедом. А чтобы выглядеть пострашнее, он постоянно носил старые рыцарские латы, оставшиеся от прежних хозяев. Жевуны его боялись и обходили замок стороной.

Уильям тоже намерен был идти к Гудвину. Братья, как и Элли, мечтали вернуться в Канзас.

— Гудвин нам поможет, — говорили они, многозначительно переглядываясь и улыбаясь. — Мы точно знаем.

Новоявленный Страшила и изрядно помятый Железный Рыцарь торопились поскорее убраться из страны Жевунов и шли так быстро, как только могли. Когда девочка уставала, они несли её по очереди на руках. И не напрасно. Жевунам до них дела не было, зато в погоню бросились другие карлики — жёлтые. Возглавляемые своей престарелой повелительницей, они почти настигли беглецов, но тут дорогу преградил овраг. Уильям перебросил через него срубленное дерево, и наши герои с риском для жизни перебрались на другую сторону. Затем они скинули дерево вниз и долго ещё слышали жуткие вопли карликов и визгливые вопли разъярённой старухи: «Отдай мне туфельки, проклятая девчонка! Отдай!»

В лесу за оврагом водились Саблезубые тигры. Уильям, однако, уверил друзей, что тигров бояться не стоит, поскольку они все очень трусливые. Так оно и оказалось. Первый же попавшийся им навстречу тигр поджал хвост и спрятался под ближайшим кустом, мелко дрожа и подвывая от ужаса.

Отзывчивая Элли, разумеется, тут же пожалела беднягу, с трудом его успокоила и предложила отправиться в Изумрудный город, чтобы Гудвин выделил несчастному животному немного смелости. Тигр так испугался своей ещё не приобретённой смелости, что убежал в лесную чащу и уже не вернулся.

С немалым трудом наши герои добрались до Изумрудного города. Бедняжке Элли достались очень странные спутники. У братьев при падении из шара, видимо, крепко пострадали головы, да и долгие последующие мытарства на их психическом состоянии сказались не лучшим образом. Ричард настолько вошёл в роль огородного пугала, что всерьёз называл себя Страшилой, мечтал о свежей соломе и бросался камнями во всех пролетающих мимо ворон. Билл вёл себя спокойнее, но наотрез отказывался снимать рыцарские доспехи и на каждой стоянке тщательно смазывал маслом все сочленения.

… В прихожей кто-то зазвенел ключами, затем хлопнула дверь, и в комнату заглянул мой двойник. Бросив на меня крайне неприязненный взгляд, он буркнул что-то себе под нос и скрылся на кухне. Похоже, он по какой-то причине был не в духе. Может быть, неприятности на работе?

Надо сказать, что неоднократные перемещения по параллелям весьма благотворно сказались на моей нервной системе: незаметно для себя я научился воспринимать все неприятности с поистине философским спокойствием. Вот и сейчас, поразмыслив, я решил отложить неизбежные объяснения с двойником на некоторое время и продолжил чтение.

Лицезрение Гудвина Великого и Ужасного произвела на попутчиков Элли весьма тягостное впечатление. Гудвин, понятно, тоже был пассажиром злосчастного воздушного шара, причём, в корзине он, видимо, держался до последнего и долетел до центральных районов, где не вполне благополучно совершил жёсткую посадку. И то ли он особенно сильно ударился головой, то ли уже слишком вошёл в роль великого волшебника, только он ни в какую не пожелал узнавать Уильяма и Ричарда.

— Отец, это же мы! — воззвали братья, но Гудвин, не моргнув глазом, заявил, что если они хотят вернуться домой, то они должны добыть ему серебряные туфельки Гингемы, Золотую шапку Бастинды и Волшебную книгу Виллины.

Первое желание выполнить было проще простого, поскольку Элли как раз была в этих самых туфельках.

Добрая девочка тут же с лёгким сердцем скинула чудесные туфельки, но верный Тотошка оскорбился до глубины своей собачьей души и с громким лаем бросился на Гудвина. Тот перепугался, кинулся убегать, споткнулся, снова ударился головой — и вся великость и ужасность слетела с него в тот же миг. Горячо обняв вновь обретённых сыновей, он сообщил не очень приятную весть. Их семейный воздушный шар, на котором только и можно было вернуться в Канзас, захватили Летучие Обезьяны и теперь он находился во владениях злой волшебницы Бастинды. И, следовательно, друзьям всё равно придётся отправляться в Фиолетовую страну…

Мой двойник, оказывается, уже некоторое время стоял на пороге комнаты, как-то чересчур внимательно разглядывая мою одежду.

— Ты не он! — вскричав так, он вдруг бросился ко мне и с чувством принялся жать мою руку. — Я спасён! Свершилось!

— Что свершилось?

— Спаси меня! — вцепился в меня двойник. — Я попал в эту параллель полгода назад и не могу вернуться. Здешний Я оказался самым настоящим негодяем. Я даже подумать не мог, что я могу быть таким подлецом! Он устроил меня на работу по поддельным документам, получает две зарплаты — мою и свою, денег мне не даёт, зеркало перепрограммировал, а кода я не знаю…  Я домой хочу!

— Не знаю, получится ли у меня, — засомневался я.

— Получится, получится. Видишь, оно уже затуманилось. Вытащи меня, век буду благодарен. И поспеши, он с минуты на минуту должен вернутся.

Самая правильная параллель

Вошли в зеркало мы вместе, а вышли порознь и, видимо, в разных мирах. Мне хотелось верить, что моему несчастному двойнику повезло вернуться домой.

А вот мне не повезло.

Не успел я осмотреться, как дверь распахнулась, и в комнату тихонько стали входить маленькие мальчики и девочки в одинаковой форме и с одинаковым выражением безграничной покорности на одинаково потухших лицах. Следом за ними нарисовалась строгая слабонакрашенная дама неопределённого возраста.

— Итак, дети, мы пришли, — голос у дамы был резкий и неприятный. — Для начала поздоровайтесь.

— Здравствуйте, — послушно прошелестели дети.

— Здрасьте, — сказал я и на всякий случай шагнул поближе к зеркалу. Очень уж меня эти послушные одинаковые ребятишки насторожили.

Дама слегка поморщилась и с напором продолжила:

— Приготовьтесь слушать, дети.

Дети дисциплинированно выстроились вдоль стены и дружно уставились в пол. Они были похожи на маленьких роботов.

— Перед вами главный редактор детского издательства Николай Васильев, — с интонациями уставшего от своего профессионализма музейного гида объявила дама. — Сейчас он подробно расскажет нам о полезных и поучительных книгах, которые скоро появятся на прилавках магазинов.

Я был в замешательстве. Я хотел сознаться, что я не тот Васильев, что я вообще оказался здесь случайно…  Но за спиной у дамы в дверном проёме объявился вдруг мой двойник. Он в отчаянии затряс головой, умоляюще прижал одну руку к груди, а второй провёл по горлу: выручай, мол, старик, иначе без ножа меня зарежешь.

Подводить его мне не хотелось. Прокашлявшись, я сказал:

— Ну, что ж. В нашем издательстве выходит очень много книг для детей. Рассказывать о каждой из них я не буду, это займёт слишком много времени, да и вам, думаю, это будет не слишком интересно…

— Напротив, — тут же подала голос дама. — Нам это будет ОЧЕНЬ интересно.

— А мне кажется, что дети с большим интересом послушают какую-нибудь волшебную историю с удивительными приключениями и ужасными тайнами.

Дети тут же оживились и уставились на меня так, словно только что обнаружили моё присутствие. Ага, кажется, я на верном пути.

Дама, однако, сдаваться не собиралась:

— Минобр рекомендует всячески оберегать незрелые детские души и настоятельно призывает не смущать их далёкими от реальной жизни фантазиями, которые…

— В Минобре буквально на днях произошли кардинальные кадровые перемены, — нагло заявил я, глядя ей прямо в глаза. — И теперь там совсем по-иному смотрят на детскую литературу.

Дама поджала губы, но возразить уже не посмела. Я мысленно извинился перед двойником, прокашлялся и начал:

— Недавно у нас вышла новая версия знаменитой сказки «Волшебник Изумрудного города». Это увлекательнейшая история о том, как одна маленькая девочка попала в Волшебную страну…

— Насколько я помню, эта девочка была североамериканкой из Канзаса, — не удержалась дама. Очевидно, она тоже была знакома с этой сказкой. — Минобр не рекомендует засорять детские умы заграничным бессодержательным чтивом.

— Это была русская девочка. Её звали Алиса Кузнецова, — возразил я. Настырная дама начала меня бесить. — Она была сиротой, и её удочерила американская семья. Они называли её Элли Смит, но сама она всегда называла себя Алисой. Она была очень смелая и отважная девочка. Когда налетел ураган, Алиса не испугалась и бросилась спасать своего пёсика. Ураган подхватил её вместе с домиком и понёс по воздуху.

— Этот смелый поступок учит нас любить наших меньших братьев и заботиться об их здоровье, — тут же вставилась дама. — Но и напоминает, что безрассудство непременно приведёт к большой беде…

— А так же о том, что в жизни всегда есть место чуду, — решительно вмешался я. — Наша Алиса нисколечько не испугалась. Она высунулась в открытую дверь и крикнула сверху: «Счастливо оставаться!»

Приёмные родители были не очень хорошие люди, и поэтому Алиса улетела от них с радостью. Ураган унёс её далеко-далеко, через горы, прямо в Волшебную страну. Там домик шмякнулся на землю и раздавил в лепёшку страшную колдунью Гингему. Он раздавил её так быстро, что злобная старуха даже пикнуть не успела. И все очень этому обрадовались, потому что эта вредная колдунья никому не давала спокойно жить, всюду совала свой крючковатый нос, всеми командовала и терпеть не могла, когда с ней спорят.

Дама переменилась в лице, приняв эти слова на свой счёт, хотя я, честное слово, сказал всё это без всякой задней мысли. Детишки слушали меня с распахнутыми глазами и раскрытыми ртами. Похоже, такие сказки им тут ещё никто не рассказывал.

— Это учит нас тому, что зло всегда будет наказано, и что все мы должны стремиться творить только добрые дела, — просипела наконец не своим голосом дама.

Придраться тут было не к чему. Поблагодарив её лёгким наклоном головы за столь своевременное разъяснение, я продолжил:

— В Волшебной стране всё было очень чудесно, удивительно и необычно. Там жили маленькие человечки Жевуны, там птицы и животные умели разговаривать, там всегда было лето и никогда не наступала зима.

После этих слов все невольно посмотрели в окно. За окном из провисшего ноябрьского неба безостановочно падал снег. Детишки поёжились. Дама мечтательно вздохнула и с трудом вернулась с небес на землю:

— Так не бывает, — негромко заметила она. — Это противоречит всем законам природы.

— В Волшебной стране бывает всё, — возразил я. — Поэтому Алисе там очень понравилось. Но тут неизвестно откуда появилась добрая волшебница Виллина. Она открыла свою магическую книгу и начала читать:

— Чтобы вернуться в Канзас, девочка Алиса должна идти в Изумрудный город, чтобы Гудвин…

— Но я вовсе хочу я возвращаться в Канзас, — удивилась Алиса. — Там нет ничего интересного. Степь во все стороны и очень скучно. Я здесь останусь.

Жевуны очень обрадовались. Они тоже хотели, чтобы Алиса осталась жить у них. И может быть, даже стала править Голубой страной вместо раздавленной Гингемы. И Алиса почти согласилась. Потому что быть правительницей Жевунов всяко интереснее, чем ходить в скучную школу в пыльном Канзасе и зубрить никому не нужные глаголы и таблицу умножения.

Дети пришли в величайшее возбуждение и стали переглядываться с таким видом, словно только что узнали какую-то страшную тайну. А у бедной дамы едва не случился сердечный приступ. Пока она не опомнилась, я продолжил:

— Волшебница Виллина пожалела Алису. «Бедное дитя, — сказала она. — Наверное, дома к тебе очень плохо относились. Но ты не переживай. Я заберу тебя к себе в Жёлтую страну. Там тоже очень хорошо. А к Гудвину тебе идти незачем. Дорога слишком трудна и опасна. Она не для маленькой девочки. Там на тебя может наброситься голодный Людоед. А ещё там на каждом шагу дремучие леса, глубокие пропасти и саблезубые тигры».

— Это говорит нам о том, что хороших людей на свете больше, чем плохих, — не удержалась от комментария дама. — А так же о том, что маленьким детям не рекомендуется ходить по улице без сопровождения взрослых.

Оживившиеся было детишки тут же поникли. Я усмехнулся и с наслаждением нанёс ответный удар:

— Людоед? — встрепенулась наша Алиса. — Пропасти и тигры? Ура! Я сейчас же отправляюсь в Изумрудный город! Я никогда не видела Людоедов и ужасно хочу посмотреть на тигров! А ещё я хочу потрогать настоящие изумруды.

А про себя она подумала, что надо будет обязательно выпросить у Гудвина парочку изумрудиков для своей будущей короны. Ведь она собиралась стать правительницей, а у правительницы — особенно у принцессы — обязательно должна быть корона с настоящими драгоценными камнями и много других украшений.

Все девочки тут же зарумянились, глазки у них заблестели, сразу было видно, что каждая из них мысленно представила себя принцессой в короне. Дама это моментально заметила, и это ей страшно не понравилось. Она нахмурилась и предельно выразительно посмотрела на свои наручные часики. Я, разумеется, намёка не понял.

— Алиса шла по Голубой стране, мимо чудесных маленьких домиков, а вокруг колосились пшеничные поля. И на каждом поле торчало на шесте пугало, чтобы отгонять птиц. Эти пугала махали руками, кричали, разговаривали друг с другом и вообще вели себя, как обычные люди. Они все хотели идти вместе с Алисой в Изумрудный город. Но они были такие страшные, что Алиса ничего им не отвечала и поскорее проходила мимо.

— Это говорит нам о том…  — начала дама.

— … что нельзя разговаривать с незнакомыми людьми, — закончил я её глубокую мысль. — Спасибо. Когда Алиса дошла до последнего поля, она увидела, что на шесте у дороги сидит очень печальное пугало с добрым и даже симпатичным лицом. Это был Страшила. Он мечтал стать умным. Алиса помогла ему слезть с шеста, и они пошли вдвоём.

— Это говорит нам о том, что друзей следует выбирать очень осмотрительно.

Возразить на это было нечего, но мне всё равно почему-то очень хотелось возразить. И ещё мне очень хотелось как-нибудь сделать так, чтобы дама замолчала. Хотя бы на полчаса. К сожалению, тут я был бессилен.

Из-за этого «голоса за кадром» я невольно пропустил встречу с Железным Дровосеком и сразу перешёл к Людоеду. Вспомнив Катерюню, я решил сделать его пострашнее, а кончину его поужаснее. Но едва только злодей выскочил на дорогу и схватил Алису, как вновь вмешалась дама:

— Кхе-кхе-кхе! — крайне ненатурально закашлялась она.

Я замолчал. Какое-то время мы напряжённо смотрели друг на друга. Дама готова была испепелить меня взглядом. Я в ответ готов был сделать с ней то же самое. Не знаю, чем бы всё это кончилось, но тут очень кстати в прихожей зазвенел звонок. Кто-то пришёл, и моему двойнику, естественно, пришлось «выйти из тени» и открыть дверь.

— В вашей квартире зарегистрировано несанкционированное проникновение! — сказал кто-то полицейским голосом. — Мы вынуждены провести обыск.

Дама переменилась в лице и, естественно, сразу поняла, о чьём проникновении идёт речь. А я понял, что мне пора исчезать из этого мира.

— Дети! — с нескрываемой радостью объявила дама. — Не слушайте этого человека. Это самозванец. Он прокрался к нам из неправильного мира и рассказывает неправильные сказки. Его сейчас арестуют и будут долго перевоспитывать.

— Не дождётесь, — я уже шагнул в зеркало, которое, к моему счастью, очень вовремя включилось. — Это вас надо перевоспитывать. Счастливо оставаться.

— А что было потом?!! — отчаянно и буквально в один голос воскликнули дети. — Неужели Людоед съел Алису?

— Дети, сию же минуту замолчите! — негодующе возопила дама. — Кто вам позволил задавать вопросы без разрешения? Вот оно — тлетворное влияние безудержных фантазий!

Но её никто не слушал. Два десятка верящих в чудо глаз смотрели на меня с такой надеждой, с такой пронзительной мольбой, что исчезнуть просто так я не имел ни сил, ни права.

— Страшила позвал на помощь Железного Дровосека. Друзья спасли Алису и убили Людоеда, — в комнату уже входили суровые стражи местного порядка, и мне пришлось поторопиться. — Потом у них было много приключений, но всё кончилось хорошо, и Алиса навсегда осталась в Волшебной стране. У этой сказки очень счастливый конец. Прощайте!

— Ур-ра! — донеслось до меня напоследок.

И еле слышно:

Параллель гламурно-приторная

В комнате стоял удушающий сиренево-ландышевый аромат. Стены были обклеены розовыми плакатами, на которых множились сердечки, цветочки и пухлогубые анимешные девочки в коротких юбочках. Все полки были заставлены флакончиками, пудреницами, спреями и дезодорантами, все стены украшены бантиками, рюшечками, блёстками и валентинками. Даже по забросившему меня сюда зеркалу бегали тошнотворные перламутровые сполохи. Это было ужасно.

Выглянув в окно, я увидел снаружи зимнее утро, окрашенное чуть показавшимся солнцем в те же неестественные розовые тона. Розовый снег на розовых деревьях, розовые облака в небе и розовые автомобили на перекрёстках, застывшие на запрещающий розовый свет.

Я попятился, упал на диван и, стараясь дышать через раз, прикрыл утомлённые розовой атакой глаза. Итак, я вновь не дома. Увы, и ещё раз, увы! Однако повод для радости у меня всё же имелся: если я хоть что-нибудь хоть в чём-нибудь понимаю, в этой параллели никто не примчится меня арестовывать за несанкционированное проникновение. В крайнем случае — обольёт дезодорантом. Неприятно, но не смертельно.

Всё, милые мои, больше никакого чтения, никаких сказок, довольно с меня всех этих волшебников и изумрудных городов. Надоело! Я отдохнуть хочу, разгрузить мозги, поскольку они у меня уже от всех этих перемещений слегка заржаве…  О, боже, просто устали!

Минут пять спустя я поймал себя на том, что внимательно разглядываю корешки стоящих на полке книг. Книг было не много. Я бы даже сказал, очень мало. Видимо, только те, с которыми требовала ознакомиться школьная программа.

Ладно, сказал я себе, посмотрю, но читать не буду. И посмотрел. И вот что, к своему немалому удивлению, обнаружил:

Пушкин — «О, Евгений!».

Грибоедов — «Горе без любви».

Лермонтов — «Герой моих мечтаний».

Толстой — «Любовь и нелюбовь».

Чехов — «Дама с косметичкой».

И ещё там лежали две книги, обложки которых меня добили окончательно:

Джоанна Толкиен — «Властелин обручальных колец» (!) и полное собрание сказок Аллы Волковой из серии «Розовая страна».

Удержаться было невозможно. Весьма объёмный томик притягивал к себе столь же неотвратимо, как обсыпанный сахаром ломтик рахат-лукума притягивает малолетнего любителя сладостей. Это было просто какое-то наваждение! Почему бы мне не почитать того же Толстого или Пушкина? Так нет же — принялся листать эту розовую сказку.

И как вам такие названия?

«Волшебница розовой страны».

«Урфина Де Жюсс и её деревянные подружки».

«Семь гламурных королев».

«Пылкий предводитель Марранов».

«Розовый туман».

«Тайна забытого аромата».

Воспринимать эту книгу всерьёз было невозможно. От невыносимо слащавой приторности и назойливой безмозглой гламурности всё внутри слипалось намертво, стоило прочесть всего несколько строчек. Как такое можно было написать и кто такое способен был читать?

«Из-под стоящего среди редкостной красоты цветов фургончика виднелись ноги безвременно почившей колдуньи. На ногах блестели натуральным шёлком утончённые чулки в изящную поперечную полоску и вышедшие из моды на прошлой неделе лакированные туфли со скошенным полукаблучком и пряжками в форме разбитого сердечка…».

«… элегантно примятая по краям голубая шляпа с серебряными бубенчиками, издававшими мелодичный, ласкающий слух перезвон. Кафтан, простроченный двойным рельефным швом смотрелся очень стильно и выгодно подчёркивал набитую свежайшей соломой фигуру Страшилика».

«… ведь иметь сердце — самое заветное из всех моих желаний. Я буду умолять волшебника, чтобы сердце, которое он мне, я не сомневаюсь, непременно подарит, было выполнено из алого шёлка и чтобы на нём золотыми нитями вышили нежно мною любимое имя моей несчастной возлюбленной».

«Элеонора тщательно расчесала мелким гребнем густую львиную гриву и умело вплела в неё свою любимую розовую ленточку. Слегка испуганный такой непривычной заботой лев трогательно прослезился и поклялся защищать смелую девочку со всем пылом своего грубого, но отважного звериного сердца…».

«… по дороге из палево-бежевого кирпича. Впереди грациозно ступал мягкими лапами царственный Лев, за ним весело бежал завитый в мелкую кудряшку Тотошенька. Элеонора шла, пританцовывая и кружась. Время от времени она останавливалась и Страшилик галантно смахивал шляпой пыль с её серебряных башмачков…».

«… пылко воскликнул Людоед. — Ты открыла мне глаза, милое дитя! Теперь я ясно вижу, каким бесчувственным негодяем я был и сколько горя принёс моей чудесной стране. Клянусь тебе вот на этом топоре, я исправлюсь! Веришь ли ты теперь мне так, как я поверил тебе?»

Я вдруг поймал себя на том, что с трудом удерживаюсь от смеха. Чтение оказалось гораздо более увлекательным, чем мне сначала представилось. Устроившись на розовом, очень мягком и пухлом диванчике, я с мазохистским наслаждением погрузился в розовый же мир гламурной сказки.

«Милая моя девочка, что же ты натворила? — в отчаянии заломила руки пожилая колдунья. — Разве ты не знаешь, что мне категорически не рекомендуется пользоваться туалетной водой!

— Умоляю простить меня, сударыня, — упала на колени Элеонора. — Но почему? Ведь это же J» adore от Диора!

— Мне было предсказано, что именно эта вода меня безвозвратно погубит. Ах, я таю, таю…».

«Гудвин, вы ужасный обманщик и великий лжец, — со слезами на глазах говорила Элеонора. — Вы обещали, что мы улетим домой на прекрасном воздушном шаре, что наше путешествие будет весёлым и приятным. И что же я вижу? Неужели вы думаете, что вот на ЭТОМ я полечу? Такая расцветка вышла из моды десять лет назад».

Боже, как я веселился! Я хохотал до изнеможения, лежа без сил на гламурном диване. Читать эту книгу можно было бесконечно, смакуя и наслаждаясь каждой фразой.

«Урфина благоговейно открыла пудреницу и высыпала строго отмеренную порцию живительной пудры прямо на сверкающую полировкой голову очередной деревянной куколки. Заранее приготовленный белокурый парик уже лежал перед ней на столе. Кукла открыла глаза, похлопала огромными ресницами и сказала хрустальным голоском: «Я хочу, чтобы меня называли красивым именем Розалия».

«… сдался без боя. Очарованные жители сами связали бедного Страшилика и с криками радости распахнули ворота. Стройные колонны деревянных подруг торжественно вступили в павший к ногам их повелительницы город. По такому случаю Урфина позаботилась облачить их в новые платья весьма оригинального фасона и элегантные деревянные сабо, выполненные под классику».

«Урфина Де Жюсс собирается завоевать Розовую страну? — переспросила волшебница Стелла. — Я просто не в силах поверить в такое коварство! — и она тут же посмотрела в зеркало, чтобы проверить, не изменился ли у неё цвет лица.

— К сожалению, это правда, — вздохнул Руф Билан. — Но вы не расстраивайтесь. Я привёз вам в подарок эксклюзивную шкатулку из розовых изумрудов, которая совсем недавно принадлежала Гудвину.

— Ах, какая прелесть! — восхищённо воскликнула волшебница».

Внезапно чтение моё прервалось самым бесцеремонным образом, так как в комнату вдруг без предупреждения ворвался розово-сверкающий и удушающе-благоухающий девчачий вихрь. У моего местного двойника, как оказалось, было три дочери…  Или четыре?.. Или пять?.. В общем, несколько дочерей и ни одного сына. Они влетели в комнату и заполнили её сразу всю, и все они были на одно лицо, и все они говорили одновременно, не слушая друг друга и уж тем более, не слушая меня:

— Папулечка, привет, дай я тебя поцелую!.. Да ты что, эта помада очень стойкая, от неё даже следа не останется!

— Чмоки-чмоки, папочка, а почему ты лежишь? Ты не заболел? А у нас сегодня опять вместо фитнеса косметология была, вот здорово!

— Пап, пап, а что ты читаешь? Ф-фу, какая гадость! В наше время такое читать не респектэ! На этой неделе в моде «Принц Гарри и осенняя коллекция». Улётная книжулечка! Там такие брючки!..

— Папасик, распишись в дневнике…  Да ты что — просто нарисуй вот здесь сердечко. Всё, спасибки, я побежала…  Двойки за что? Да это я ногти перекрасить не успела, а у нас по нейл-арту такая училка строгая, просто ужас!

— Конфетки просто класс! Ну-ка, шире открой ротик. Ты же не откажешь любимой дочуре.

— А мне новый пробничек подарили! Хочешь понюхать?

— Какая я тебе доченька, Никося! Ты совсем с ума сошёл, единственную жену не узнаёшь! Просто я у нашей Мариночки юбку одолжила на пару дней. Она так к моей новой сумочке подходит, закачаешься!

Двойная параллель

Мой двойник кивнул и как-то двусмысленно ухмыльнулся.

— Братишка! — крикнул он. — Ты только посмотри, кто к нам пришёл.

Увидев его брата, я в удивлении поднял брови. Это тоже был я. Почти неотличимый от первого меня. Только футболка у него была другого цвета.

— Привет, — выдавил я. — А ты из какой параллели?

— Мы близнецы, — пояснил тот. — Мы здесь живём. Нам по параллелям всяким шляться некогда, у нас работы много. А тебя за каким…  сюда принесло?

— А почему вы такие сердитые? — обозлился в ответ я.

— Мы не сердитые, мы серьёзные, — ответил первый. — Ф-фу! Чем это так от тебя благоухает…  слишком густо?

— Это я в гламурной параллели побывал только что. Сплошные духи, помады и пудры. Представляете, там у нашего двойника сразу четыре дочки…  Или пять?.. В общем, много.

— Дети — это ужасно, — согласился второй. — Особенно когда их много. А у тебя какой пропуск?

— Не понял, — озадачился я. — Это вы о чём сейчас спросили?

— Ну, как бы это объяснить…  Тут недавно тоже один двойник из зеркала вывалился, так мы его обратно смогли затолкать только после того, как он «Унесённых ураганом» перечитал.

— «Ветром», — машинально поправил я.

— А в его параллели героев сдуло сквозняком, — в один голос засмеялись близнецы.

— Мне проще, — глядя в зеркало, я ожесточённо стирал с лица помаду и пудру. — Я на детской сказке попался. «Волшебник изумрудного города». Найдётся у вас такая?

— «Колдун изумрудной страны», — сказал первый брат. — Не найдётся. И книжные магазины только в понедельник откроются. Ты влип, дружище.

— А продолжения? Урфин там, или разные жёлтые туманы? Переводы тоже можно.

Братья синхронно мотали головами.

— Тогда рассказывайте вашего «Колдуна». Можно вкратце и только сюжет.

Братья переглянулись, и по их озадаченным лицам я понял, что Волкова они в детстве точно не читали.

Я вздохнул:

— Ну, что ж, положение безвыходное. Вы сказки слушать любите?

— Нет!!!

— А придётся, — я был безжалостен. — Или будете терпеть меня до понедельника. Развлекать. Кормить и поить.

Разумеется, им пришлось капитулировать. Часы показывали уже десять вечера. За окнами стемнело, на проспекте зажглись фонари. Над чёрными крышами висели лицом друг к другу два месяца — один побольше, другой поменьше. Или это у меня в глазах двоится?

— В общем, так. Как я понял, главное, чтобы сказка чем-то отличалась от известного мне варианта, — пояснил я, усаживаясь в кресло. — Поэтому я сейчас буду страшно фантазировать и высасывать приключения из пальца. А вы слушайте и не удивляйтесь. Впрочем, можете удивляться. Мне это не помешает. Когда зеркало заработает, я сразу уйду. Ясно? Тогда поехали. Дело было в Канзасе. Страшный ураган…

— Сквозняк, — хихикнул второй брат.

Я погрозил ему кулаком и продолжил:

— Ураган подхватил фургон с девочкой и закинул его за высокие горы в Волшебную страну. Фургон упал на землю и раздавил злую волшебницу Гингему, ту самую, которая и наколдовала этот ураган. Едва только девочка, назовём её Эля, выбралась из-под развалин, на ту же самую поляну свалился ещё один фургон. И он раздавил…

— Элю, — сказал первый брат.

— Не угадал. Другую, ещё более злую колдунью Бригему, сестру-близняшку Гингемы. Из второго фургона тоже выбралась девочка, назовём её, скажем, Юля. Это была двоюродная сестра Эли, очень вредная девчонка, которая свою сестру терпеть не могла. Впрочем, Эля отвечала ей тем же. Элина собака Тотошка тут же вцепилась в Юлиного пса Кешу, девочки бросились их разнимать и тоже переругались.

— Как мы в детстве, — ухмыльнулся второй брат, за что тут же получил шутливый подзатыльник от первого.

— К счастью, до смертоубийства не дошло, потому что очень вовремя появилась добрая волшебница Виллина. Она разняла сестричек и собачек и сказала, что вернуться в любимый Канзас сможет только одна из сестёр, а именно та, которая первой доберётся до Изумрудного города и сумеет уговорить обоих правителей — Гудвина Великого и Гудвина Ужасного — отправить её домой. Ясное дело, девицы тотчас рванули по дороге из жёлтого кирпича, забыв даже сказать спасибо.

Я покосился на зеркало. Зеркало было безмятежно.

— Вскоре сестры добрались до развилки. Дорога раздвоилась. На указателе было написано, что левая чуть легче, а правая чуть короче. Недолго думая, Эля пошла по левой, а Юля свернула на правую.

Левая дорога действительно оказалась легче, потому что на ней девочка встретила Страшилу и Железного дровосека, которые ей во всём помогали. А вот вредной Юле досталось по полной. Сначала ей пришлось убегать от Льва, который притворялся Трусливым, а сам был Хищным. Потом ей вместе со Львом пришлось спасаться от Людоеда, который очень проголодался и хотел их съесть. А под конец Юле, Льву и Людоеду пришлось удирать от разъярённых Саблезубых тигров, которые тоже были голодны. Таким образом правая дорога и в самом деле оказалась короче, и Юля сумела несколько опередить свою сестру.

Зеркало слегка дрогнуло. Воодушевлённый успехом, я продолжил:

— Но это ей не слишком помогло, потому что оба Гудвина дали сёстрам совершенно невыполнимое задание. Они потребовали, чтобы Юля освободила Тёмно-фиолетовую страну от злой волшебницы Бастинды. А Эля должна была освободить Лиловую страну от её злой сестрички Милинды.

Зеркало, не выдержав, начало мутнеть. Я вскочил с кресла.

— Что-то у тебя в этой сказке сплошные близнецы, — удивился первый брат.

— Глядя на вас, — сказал я. — У вас здесь даже луна двойная. Только не говорите, что и солнца тоже два.

— А у вас одно? — вытаращили глаза оба. — Как же вы живёте?

— С трудом. Ну всё, мне пора. А не то зеркало опять выключится.

— Расскажи хоть, чем всё кончилось, — попросил второй брат.

— Да нормально всё кончилось, — отмахнулся я. — Это же сказка. Сестричкам пришлось объединиться, они ухлопали всех волшебниц, разоблачили Гудвинов, раздобыли волшебные башмачки, одели каждая по башмачку и…

— И порвались, — хором сказали братья.

— И вернулись в Канзас, балбесы. Счастливо оставаться.

Параллель не заслуживающая доверия

— В общем, ты тут посиди, отдохни, книжки вот почитать можешь, — тараторил мой двойник. — Ты ведь не торопишься?

— Уже нет, — честно ответил я. После всех моих хаотичный перемещений торопиться куда-либо было в самом деле смешно. Разве что в какую-нибудь ещё более странную параллель. А в этой, на первый взгляд, всё было в порядке. Мне просто хотелось слегка передохнуть.

— Ну и прекрасненько, — почему-то мне показалось, что двойник что-то недоговаривает, и вообще в его голосе звучали не слишком искренние нотки. Уж себя-то я хорошо знаю. Так мне тогда казалось. — Я мигом.

И он выскочил из комнаты. Не знаю, что меня заставило подойти к двери и прислушаться. Никогда не был любителем шпионских романов, но тут меня словно что-то толкнуло.

Мой двойник торопливо крутил диск телефона. Видимо, местный Мартин Купер вместо мобильника изобрёл что-то другое.

— Аллё! — таинственным шёпотом кричал двойник, — Он появился! Да-да, пять минут назад. Нет, зеркало ещё не работает…  Сбежит? Да куда он сбежит без денег и документов?! Он в комнате сидит, ждёт, когда я вернусь. Задержать на полчаса? Не вопрос! Только это…  насчёт оплаты. Надеюсь, наш договор ещё в силе? Да-да, хорошо. Я понял.

Он положил трубку, и я еле успел отскочить от двери, схватить с полки первую книгу и притвориться, что с увлечением её читаю.

— Я сейчас сбегаю кое-куда и быстренько вернусь. Полчаса, не больше. А потом мы придумаем, как тебя отправить домой, — в голосе его звучала такая неприкрытая фальшь, что меня передёрнуло. — Только ты меня дождись непременно. Впрочем, тебе же всё равно идти некуда.

Он мерзенько хихикнул и хлопнул дверью. Ну и ну! Такого я точно не ожидал. А ведь несколько минут назад я был уверен, что знаю себя, как облупленного. Вот и узнал. Но кто бы мог подумать, что я могу быть таким подлецом! Это какой же сволочью надо быть, чтобы так легко предать самого себя! Неужели и я могу вот так же? Сознавать, что в глубине моей души имеются и такие уголки, было до ужаса неприятно. Исчезнуть бы отсюда поскорее.

Зеркало не отзывалось. Равнодушно отражало мою встревоженную физиономию и притворялось обычным зеркалом. Ну, ничего, полчаса у меня, похоже, есть. За окном была уже ночь, но мне казалось, что даже звёзды смотрят на меня с подозрением. Взгляд мой упал на книгу, которую я сжимал в руке. «Предательство и разоблачение» — Ф. М. Достоевский. Как раз в тему.

Я подошёл к полке и без особого удивления обнаружил там следующие книги:

Стругацкие — «Трудно быть честным».

Булгаков — «Стукачье сердце».

Некрасов — «Кому на Руси врать хорошо».

Богомолов — «Моментальная ложь».

И то, что как раз нужно: Волков — «Фальшивый волшебник». Ну что ж, пропуск у меня в руках, полистаем, почитаем, да и вообще — любопытно взглянуть, какие изменения привнёс в сказку этот не самый приятный мир.

Изменения были кардинальные. Добром в сказке и не пахло. Это была жутковатая история всеобщего предательства. Причём предательство началось уже в Канзасе. Злая мачеха решила избавиться от нелюбимой падчерицы и перед ураганом привязала пса к ножке кровати. Добрая девочка, естественно, бросилась его спасать, но не успела развязать крепкий узел, и ураган сделал своё чёрное дело.

Дальше было не менее интересно. Гингема угодила под рухнувший фургончик с небольшой помощью филина Гуамоко. Тот, как оказалось, переметнулся на сторону Виллины и по её приказу в нужный момент выманил хозяйку из пещеры. Наблюдавшие всё это Жевуны очень обрадовались, тут же устроили бескровный переворот, быстренько связали своего старшину Према Кокуса и объявили Элли новой повелительницей.

Виллине это страшно не понравилось. Волшебница намеревалась присоединить Голубую страну к своим владениям и незапланированная Фея ей откровенно мешала. Всучив Элли башмачки из фальшивого серебра, она легко обманула доверчивую девочку с помощью своей якобы волшебной книги и уговорила её отправиться в далёкий Изумрудный город. Виллина была убеждена, что до Гудвина Элли не доберётся. И на это у неё были веские основания. Она подсунула девочке в попутчики своих верных слуг для особых поручений. Страшила, Дровосек и Лев — эта жутковатая троица получила задание во что бы то ни стало избавиться от девочки любым доступным способом, но так, чтобы подозрение ни в коем случае не пало на саму Виллину.

«Друзья» с жаром принялись за дело. Что они только не предпринимали. Сначала они чуть не скормили Элли подвернувшемуся Людоеду. Потом хотели сбросить её в пропасть, оставить на растерзание Саблезубым тиграм, утопить в реке, усыпить на маковом поле…  Однако всё их злодейские усилия не увенчались успехом. Девочка, как постепенно выяснилось, была себе на уме и без труда сумела уцелеть. Более того, у меня сложилось впечатление, что за время путешествия Элли заметно изменилась отнюдь не в лучшую сторону…

— Папуля, дай денег, — сказал вдруг кто-то у меня над ухом так внезапно, что я вздрогнул.

Подняв глаза, я обнаружил перед собой точную копию своего старшего сына, отличающуюся от моего настоящего только чрезмерной бледностью и неряшливостью в одежде.

— Прости, сынок, я сейчас на нуле, — промямлил я, не придумав ничего лучшего.

— Врёт и не краснеет, — нагло заявила сынулина копия и добавила с гадкой ухмылкой. — Гони пять тысяч или я маме расскажу, где ты от неё свои денежки прячешь.

Сказать, что я обалдел, значит ничего не сказать. Этот, мягко говоря, «юноша бледный со взором горящим» был вполне достойным наследником своего папаши. О том, что папаша являлся моим двойником, в эту минуту не хотелось даже думать.

— Ладно, — сдался я. — Немного потерпеть можешь?

— Как бы могу.

— Вот и договорились. Если не будешь мне мешать, через полчаса получишь свои пять…  нет, десять тысяч.

— Ловлю на слове. И не говори потом, что мне послышалось.

— Ты не веришь отцу?!

Сынок в ответ пренебрежительно скривился. Я его понимал.

— Ладно, — буркнул он. — Но если опять обманешь…

Когда он вышел из комнаты, я бросился к зеркалу. Сейчас я согласился бы вернуться даже в приторный гламур. Однако проклятое устройство включаться всё ещё не желало. Похоже, даже зеркала в этой параллели были себе на уме.

Читать уже совершенно не хотелось. Но деваться было некуда. Я бездумно пролистнул книгу, открыл её на последней странице и уставился на рисунок. Ухмыляющийся Урфин Джюс, накинув на себя чёрную мантию Гингемы, сыпал в большой котёл сушёных лягушек, а за его спиной, в глубине пещеры, за толстой решёткой сжалась в комочек испуганная маленькая девочка. Это была Элли. Здравствуйте пожалуйста — вот это поворот! Желая понять, каким образом сказка завершилась столь непредсказуемо, я быстро просмотрел предыдущие главы.

Великий и Ужасный обманщик был разоблачён быстро и без проблем. Я ничуть не удивился, узнав, что тайну своего правителя девочке по секрету сообщил страж ворот Фарамант, ненамного опередив длиннобородого солдата. Интересно, найдётся ли в этой версии хоть один нормальный и честный человек? Испуганный Гудвин убедил Элли, что вернуть её в Канзас могут только Летучие Обезьяны, а заполучить их можно, только избавившись от Бастинды. Он, разумеется, врал, но врал убедительно и вдохновенно.

Элли отправилась в Фиолетовую страну. Страшила, Дровосек и Лев к этому времени уже были преданы (какое точное слово!) девочке мозгами, сердцем и душой. Пока она побеждает, они на её стороне. С Бастиндой они справились на раз. Без подлости и тут не обошлось. Одноглазую волшебницу предали Летучие Обезьяны. Они вывели Бастинду «на чистую воду», устроив ей внезапное обливание с последующим растворением.

Элли вернулась в Изумрудный город, и судьба Гудвина была решена. Бедный Джеймс, крепко связанный по рукам и ногам, покорно улетел в корзине воздушного шара в неведомую даль. И что-то подсказывало, что добраться до Канзаса ему не суждено. Однако, как быстро и страшно изменилась скромная девочка!

Но почему же она сама не захотела вернуться домой? Ведь ей уже ничто и никто не мешал. Разгадка проста. Прилетев в Розовую страну на Летучих Обезьянах, Элли сбросила с себя чужую личину и — превратилась в вечно юную волшебницу Стеллу. Страшила, Дровосек и Лев страшно обрадовались тому, что вовремя переметнулись на сторону более сильной и удачливой волшебницы. Очарованный прекрасной Стеллой, Урфин вскоре объявил себя её наместником в Голубой стране, и мудрая, но недалёкая Виллина осталась с носом.

А маленькая, ничего не понимающая настоящая Элли Смит, подменённая и пленённая сразу после приземления, преданная всеми, даже собственным пёсиком, тихонько плакала от страха, сидя за решёткой в мрачной заброшенной пещере. И судьба её была незавидна.

Конец. Продолжение следует.

Я закрыл книгу. В прихожей вкрадчиво лязгнула открываемая дверь. Скрипнула половица.

Встречаться с прибывшими по мою душу товарищами мне совершенно не хотелось. Поверхность зеркала уже начала слегка затуманиваться. Неужели не успею? И кому, интересно было бы знать, продал меня подлый двойник?

Я ринулся в зеркало и тут же был за это наказан. Звон от соприкосновения моего лба со стеклом был слышен, наверное, даже на десятом этаже. У меня из глаз брызнули сначала искры, а затем слёзы. Проклятая стекляшка глумливо искажалась, радуясь удачному обману.

В комнату тут же заглянула местная копия моей жены.

— Васильев?!!! — испуганно удивилась она. — Ты же говорил, что в пятницу вернёшься. Ты почему дома?

— А ты? — спросил я, потирая лоб.

— А я это…  — она замялась. — Мне тут…  Мы…

— Ладно, с вами всё ясно, — отмахнулся я. — Мужу будешь врать. А я исчезаю.

Я подхватил со стола тяжёлую вазу, встал напротив зеркала и замахнулся. Деваться зеркалу было некуда.

Театральная параллель

— Акт второй, сцена первая! — произнёс приятный баритон. — Явление хозяина с вазой.

— Здрасьте, — промямлил я, опуская вазу. — А вы кто будете?

В комнате яблоку некуда было упасть. Человек десять обоего пола в весьма странных одеждах сидели, стояли, перемещались и что-то очень экспрессивно обсуждали с таким видом, словно имели полное право находиться в чужой квартире и делать в ней всё что угодно. Даже сходить с ума.

— Мы артисты! — патетично возгласил обладатель баритона, хмуря жгучие бутафорские брови. — Разве не видно!

Это было очень хорошо видно. Я точно таких же артистов как-то наблюдал, попав случайно на слёт любителей Изумрудного города. Мой друг называл их «гудвинутыми». Они тоже носили шляпы с бубенчиками, зелёные очки, жестяные маслёнки и длинные бороды, заплетённые в косичку.

— Вас-то нам и не хватало, — радостно пропела симпатичная брюнеточка в фиолетовых одеждах. — Вот вы-то нам сейчас и поможете.

— По-моему, вам уже никто не поможет, — пробормотал я, падая в кресло. — Я домой хочу. Я от вас от всех устал.

— А вот хамить не надо! — возмутился парень в костюме дуболома. — Хамить и мы умеем!

Надо мной навис Чарли Блек с трубкой в зубах.

— Помогите нам, и мы поможем вам, — пообещал он. — Клянусь моей второй ногой!

— Мы горим, — сказал унылый толстенький Гудвин. — Мы выдохлись. Нам нужны свежие идеи.

— Нам нужна всего одна идея! — воскликнул Страшила. И уставился на меня так, словно у меня на лбу было написано большими буквами: «генератор свежих идей».

Я вздохнул и покосился на зеркало. Я догадался уже, что мне предстоит делать. Честно говоря, это было приятнее, чем в сто первый раз перечитывать уже изрядно надоевшую сказку.

За окном вдруг гулко бабахнуло, и в тёмном небе распустились огни праздничного фейерверка. С улицы донеслись радостные крики, смех и аплодисменты.

— У нас начинается грандиозный театральный праздник, — пояснил Дровосек. — И мы готовим к нему спектакль «Возвращение Бастинды»…  Ага, и вы удивились! Хорошая пьеса, прекрасный сюжет. Но не хватает…  — он пошевелил пальцами в жестяной перчатке. — Как бы это сказать…  Неожиданной и достоверной завязки. Мы не можем придумать, каким образом колдунья сумела вернуться.

— Я вам сочувствую, — сказал я. — Она и в самом деле не может вернуться. Она же растаяла. Может, просто поставить зрителей перед фактом? Колдунья ожила, потому что она колдунья. И всё.

Все дружно поморщились.

— Тогда поставьте другую пьесу. Я могу даже подсказать вам подходящий сюжет. У меня после всех моих перемещений этих сюжетов на целый театральный сезон хватит.

— По условиям конкурса мы должны показать именно «Возвращение Бастинды», — невесело сказал Гудвин. — Иначе в финал нам не пройти.

— Боюсь, что ничем не могу вам помочь, — развёл я руками. — Я ведь не писатель. И даже не учусь.

— А ведь мы на вас так рассчитывали, — вздохнула загримированная под Виллину полненькая девушка, вырезая из фольги звёздочки. — Новую прогу в зеркало закачали…

— Скажите, а вам не стыдно? — не выдержал я. — Вы же все здесь взрослые люди, а такой ерундой занимаетесь! Шли бы лучше…

— Работать, — подсказал Страшила.

— Да, работать. Деньги зарабатывать. Семьи свои кормить. Детей воспитывать.

— А мы чем, по-твоему, занимаемся, — возмутился бровастый Урфин. — Это и есть наша работа. И детей мы воспитываем…  Своих и чужих. На добрых сказках и увлекательных историях.

— И что — вам вот за эту самодеятельность платят?

— А у вас, как я понимаю, не платят?

— Хочу жить в вашей параллели!

— Не выйдет, — вздохнула Бастиндочка. — Вы здесь чужой. Вас всё равно в зеркало утянет. Но если вы перед этим поможете нам, вас утянет намного быстрее и с приятным чувством выполненного долга.

— Расскажите хоть, что вы там придумали, — сдался я. — Может, меня тогда осенит.

Все оживились и наперебой принялись пересказывать сюжет, вспоминая при этом свои реплики и удачные моменты, большинство из которых мне, признаюсь, вовсе не казались такими уж удачными. У меня даже сложилось впечатление, что как артисты, так и зрители в этом мире были…  как бы это сказать помягче…  слегка простоваты.

— И тогда Бастинда тайком пришла в Изумрудный город, и Страшила её почти узнал? «Вы очень похожи на одну мою старую знакомую». «Да что вы, ваша премудрость, это совсем не я».

— А когда она Дровосека облила водой: «Он ржавеет! Какое счастье, он ржа-ве-е-ет!», «Глупая старуха, мне давно уже сделали нержавеющее тело!»

— А помните, как волшебный зонтик удирает от волшебницы, потому что не хочет ей больше подчиняться? А она ему кричит: «Если ты мне и второй глаз выколешь, я тебя порву на клочки!»

— А встреча с Виллиной в конце второго акта? Это же просто песня! «Что-то вы слегка пожелтели, моя милая. По-моему, вам надо показаться хорошему врачу». «Лучше пожелтеть, чем посинеть». Ха-ха-ха!

— А финальное сражение с фиолетовым злом! Представляете, Бастинда, в развевающейся мантии кричит со сцены в зал: «Все, кто любит творить зло, ко мне!» И среди зрителей вдруг встают её сторонники в фиолетовых одеждах (подсадка, сами понимаете), бросаются на сцену и вступают в бой на стороне колдуньи. Великолепная задумка!

— А потом Элли кричит: «Все, кому дорог Изумрудный город, все кто хочет, чтобы у нашей сказки был счастливый конец, на помощь!» Вот это была бы битва! Феерический финал!

Все притихли, заново переживая пока ещё не поставленный спектакль.

Я задумался. Бастиндочка умоляюще смотрела на меня (к счастью, двумя глазами), и взгляд её сдвинул что-то в моей голове. Наверное, мне просто очень хотелось вернуться домой.

— Ладно, — сказал я. — Я тут, кажется, кое-что придумал. Не знаю, понравится ли вам…  В общем, слушайте и запоминайте. Повторять не буду.

Итак. Начало спектакля. В стране Мигунов праздник. Очередная годовщина избавления от злой колдуньи. Страшила в гостях у Дровосека. Танцы, песни, фейерверки, смех и веселье. А в укромном уголке дворцового сада растёт большой такой и очень колючий куст. В саду загораются фонарики, тень от куста падает на стену, и мы видим силуэт сгорбленного человека. На кусте медленно распускается цветок розы, тень выпрямляется и поднимает голову с большим крючковатым носом. Пробегает стайка хохочущих девушек, одна случайно оглядывается, и при свете праздничных фонариков видит страшный силуэт. «Бастинда!» — испуганно вскрикивает девушка. Услышав своё имя, тень обретает плоть, отделяется от стены, и ожившая волшебница предстаёт перед нами во всей красе. Она ужасна. Она рассержена и собирается мстить.

В горле у меня пересохло и я прервался, чтобы глотнуть воды. Все молча ждали продолжения. Страшила торопливо записывал. По зеркалу мелкой рябью прошли первые волны. Я был на правильном пути.

— Всё равно не понятно, откуда она взялась и почему смогла вернуться, — пробурчал Гудвин.

— Тайна её возвращение будет раскрыта не сразу, — сказал я. — Некоторое время спустя одна из служанок вспомнит, что фиолетовая роза выросла на том месте, куда она выплеснула воду, оставшуюся от растаявшей Бастинды. И это впоследствии поможет героям сказки победить вернувшуюся колдунью. Они вырубят этот куст и лишат тем самым Бастинду волшебной силы. Ну, или как-то так. Тут ещё подумать надо.

— Я уже знаю, как всё это можно назвать! — воскликнул Страшила. — «Возвращение Бастинды или Тень фиолетовой розы». Я потрясён! Вы гений!

— Я знаю, — скромно согласился я. — Но это ещё не всё. В конце, когда спектакль закончится, и артисты выйдут на финальный поклон, за их спинами, прямо на сцене, на том месте, где вновь растаяла Бастинда, неожиданно для всех вдруг распустится огромный фиолетовый цветок. И на заднике появится огромная тень колдуньи. Все застывают. Занавес.

Некоторое время артисты молча пожирали меня глазами. И в глазах у них светилось что-то восхищённо-фиолетовое.

— Грандиозно! — наконец воскликнул Дровосек. — Финал наш! Мы порвём всех на куски! Детишки будут рыдать от восторга!

Безнадёжная параллель

Квартира выглядела так, словно хозяева покинули её много лет назад: рассохшаяся мебель, выцветшие шторы, паутина в углах, на всём толстый слой пыли, разгром и запустение. Душераздирающее зрелище, как сказал бы герой известного мультфильма.

Я подошёл к окну. Пейзаж, открывшийся моему взору, радовал ещё меньше. Слякотная зима выкрасила дома и улицы в грязно-серый цвет. Изломанные деревья угрюмо чернели вдоль проспекта. Ржавые коробки автомобилей загромождали тротуары. Ни одного прохожего я не увидел. Не было даже птиц. Складывалось впечатление, что люди покинули город навсегда…  и хорошо, если только город. И хорошо, если покинули, а не вымерли, например, от какой-нибудь эпидемии. Может, в этом мире уже состоялся пресловутый конец света?

В сквере напротив, там, где в моём мире была детская площадка, я разглядел на постаменте знакомые очертания роденовского мыслителя. Он сидел, обхватив голову руками, и его согбенная фигура выражала воистину вселенское отчаяние.

Я поёжился и поскорее отошёл от окна. Оказывается, существуют и вот такие параллели — жуткие и безжизненные. Оставаться здесь, пусть даже на короткое время, у меня не было ни малейшего желания.

Зеркало, естественно, молчало. Я знал, что надо делать, но не знал, как. Для начала я очистил зеркало от пыли. Для этого пришлось воспользоваться собственным рукавом. Потом я долго смотрел на своё отражение. У моего отражения, там, по ту сторону мутного стекла, была не слишком радостная физиономия. Зеркало не отзывалось.

Как же его включить? В квартире не обнаружилось ни единой книги, ни единого журнала. Телевизор не работал, компьютер отсутствовал, слушателей тоже не наблюдалось. Не рассказывать же сказку самому себе!

Я был порядком озадачен. Впервые мне пришло в голову, что мой легкомысленный тур по параллельным мирам может завершиться вовсе не счастливым возвращением в родные пенаты.

Ну уж нет! Сидеть сложа руки я не намерен. Я обязательно что-нибудь придумаю…

Я успел навернуть по комнате кругов, наверное, двадцать, прежде чем обратил внимание на валяющиеся под журнальным столиком листы бумаги. Стряхнув с них многолетнюю пыль, я понял, что отчаиваться рано. В моих руках были безжалостно выдранные из какой-то книги страницы с текстом, который вполне мог меня спасти.

Я встал напротив зеркала и принялся читать.

«… голова раскалывалась от боли. Я ничего не помнил. На руке у меня кровоточила ссадина, колено распухло…  Что со мной произошло? Почему-то мне казалось, что я откуда-то упал. Причём, упал с большой высоты и очень внезапно. Как такое может быть? Люди ведь не умеют летать! И вообще — где я?

В памяти моей были явные провалы, я даже имя своё припомнил с трудом.

Окружающий меня лес выглядел неприветливо. Поникшие деревья, пожелтевшая трава, ковёр бурых листьев под ногами, тишина и запустение. Ни птиц, ни зверей.

Повинуясь неясному побуждению, я пошёл на запад. Почему-то мне представлялось, что мне следует идти именно туда. Судя по солнцу, день только начался, так что времени у меня было достаточно. Я надеялся до вечера выйти к какому-нибудь городку.

Довольно быстро я обнаружил дорогу. Она вся была усыпана толстым слоем листвы, идти по ней было намного проще, чем по лесу, к тому же я не сомневался, что она выведет меня к какому-нибудь населённому пункту. И я не ошибся — так оно и случилось. Но первая же попавшаяся мне деревня оказалась заброшенной. Я не нашёл там ни одного человека. Ни единого. В деревне было не больше десятка маленьких (слишком маленьких, на мой взгляд) домиков. И крыши у домов были не совсем обычные — остроконечные и какие-то слишком игрушечные. Когда-то они были выкрашены в голубой цвет, но со временем краска облупилась, и теперь все эти дома представляли из себя весьма жалкое зрелище.

Мне почему-то казалось, что я нечто подобное уже видел, и не раз. Долго я стоял в раздумьях, пытаясь собрать разбегающиеся мысли и не зная, что предпринять. Наконец что-то подтолкнуло меня, я присел на корточки, разгрёб руками слой листьев и обнаружил под ними странные жёлтые кирпичи.

Дорога из жёлтого кирпича! Где я такое видел? Почему я её знаю? Нечто забытое шевельнулось в моей душе, какое-то светлое воспоминание из далёкого детства. Шелест страниц, голос мамы, волнующее ожидание чуда…

Почему-то я был уверен, что идти по этой дороге мне придётся долго, несколько дней или даже неделю, но уже минут через десять, когда путь мне преградило русло пересохшей реки, на противоположном берегу я увидел городские стены. Издали город выглядел даже красиво. Лишь одно меня смутило. Это был довольно старый, даже старинный город. С высокими крепостными стенами, с зубчатыми башнями, с подъёмными воротами, со шпилями дворцов. Сказочная, почти игрушечная красота. Но, приблизившись к нему, я обнаружил, что сказка давно обветшала. Изрезанные трещинами стены осели, а кое-где и вовсе обвалились. Лохмотья флагов безвольно свисали со шпилей, окна зияли провалами, никто меня не встречал, некому было встречать. Зловещую тишину нарушали только редкие крики ворон, и унылый стон проржавевших ворот.

Город меня поразил. Это был не город, это были руины. Трава прорастала сквозь мостовую, корни платанов крошили фундаменты домов, кустарники властвовали на балконах и крышах. Повсюду валялись разбитые статуи, отвалившаяся штукатурка, замшелые колонны устало кренились, — зрелище было жалкое и печальное. Под моей ногой что-то хрустнуло. Это были очки с зелёными…».

В этом месте страница обрывалась. Я покосился на зеркало. Оно слабо вибрировало. Я взялся за другую страницу:

«… по гулким залам пустого дворца. Очки я выбросил. Смотреть на зелёное запустение мне вовсе не улыбалось. Никакой праздничности в окружающую разруху они ни добавляли. Мне казалось, что я уже почти вспомнил, что ещё немного, и я смогу понять, и куда я попал и что это за место.

Там, где должен был стоять трон, из пола торчали только ржавые скобы. Я стоял, осматриваясь, и пытался оживить свою память. Некогда зал был красив. Теперь же высокие окна с витражами были разбиты, украшения из стен безжалостно вырваны, потолочная роспись частично осыпалась, частично выцвела, по нежно-зелёной плитке полов змеились трещины. Запустение царило здесь, и это меня почему-то очень больно ранило. Словно мне доводилось бывать здесь прежде, когда всё вокруг блистало, радовало, восхищало…  Жило.

Надеясь вернуть душевное спокойствие, я долго бродил по пустынным залам. В одной из комнат обнаружился большой шкаф. Сам не знаю зачем, я потянул на себя скрипучую дверцу. И когда она распахнулась — я испугался так, что волосы встали дыбом.

На меня пристально смотрело бледное мёртвое лицо. Подвешенный за шею человек, казалось, обвинял меня то ли за то, что я пришёл слишком поздно, то ли за то, что случайно потревожил его покой. На нём был голубой кафтан, побитый молью, широкополая шляпа с облупившимися бубенчиками, из бесформенной головы торчали ржавые кончики булавок.

Не сразу я сообразил, что вижу перед собой висящее на гвоздике чучело с нарисованным лицом. И лицо это мне было очень хорошо знакомо. Да, да, это печальные останки бедного Страшилы смотрели на меня выцветшими нарисованными глазами, в которых уже совсем не было жизни. Весёлый некогда рот кривился в болезненной гримасе. Это было ужасно!

Я помнил его. Я его вспомнил и вспомнил почти всё. Изумрудный город из моего детства! Чудесный сказочный город, в котором исполняются желания! Какой ураган занёс меня сюда? Почему судьбе было угодно привести меня в опустевший мир детских мечтаний? Как я желал, слушая сказку, очутиться однажды в этом дворце, нацепить зелёные очки, пожать мягкую руку соломенного правителя, встретиться с настоящим волшебством! Но разве мог я предположить, что это произойдёт вот так?!

Сам не свой, направился я к выходу, и ещё одно потрясение ожидало меня. В темнеющей у стены бесформенной груде ржавого железа я увидел вдруг изъеденную коррозией голову, медную маслёнку, топор без топорища, какие-то шестерёнки и сочленения. Нужно ли уточнять, чьи это были останки?

Страшная тоска охватила всё моё существо. Зачем, зачем, скажите, были все эти исполнения заветных желаний, все эти великие подвиги и бескорыстная дружба? Для чего нужно было идти по дороге из жёлтого кирпича, получать мозги и сердце, побеждать злых колдуний, во что-то надеяться и кому-то верить? Вот для этого?! Для того, чтобы в итоге всё завершилось таким вот жутким запустением? Чтобы никому не нужные лохмотья висели на гвоздике в рассохшемся шкафу? Чтобы от насквозь проржавевшего Дровосека осталась только позеленевшая маслёнка?

В душе моей что-то окончательно надломилось. Я готов был разрыдаться. Мне казалось, что кто-то злой и безжалостный отобрал у меня что-то самое дорогое, самую важную частичку моего сердца. Жизнь вдруг потеряла для меня всякий смысл. Пожирающая беспросветная пустота распахнулась передо мной, и я закричал в равнодушное небо:

— Зачем было всё?!..»

От последнего листа остался совсем небольшой кусочек:

«— Бедолага. Угораздило же его приземлиться в этом заброшенном парке развлечений.

— Ну, приземлиться, это мягко сказано. Он буквально рухнул. От самолёта остались одни обломки. Удивительно, что он ничего себе не сломал.

— Зато так основательно приложился головой, что почти полностью потерял память. А тут ещё эти декорации. Их давно собирались разобрать, да у городских властей всё руки не доходят. Кто бы мог подумать, что его настолько потрясёт обычное чучело?

— Как вы полагаете, у него есть шансы на исцеление?

— Случай трудный. Он совершенно не хочет жить. Он убеждён, что всё бессмыслен…».

Ленивая параллель

— На тебе лица нет, — сказал двойник. — Давай-ка я постелю прямо здесь, на диване. Тебе отдохнуть надо. А утром, на свежую голову и отправишься.

Сопротивляться у меня не было ни сил, ни желания. Уютная, абсолютно домашняя обстановка этого дома подействовала на меня столь расслабляюще, что если бы не присутствие моего двойника, я решил бы, что наконец-то вернулся в свою настоящую квартиру.

Как ни странно, сон ко мне не шёл. Я ворочался, вертелся, вздыхал, старательно закрывал глаза — ничего не помогало.

Дверь была приоткрыта, из детской комнаты доносились негромкие голоса, и я невольно прислушался.

— Ты почему платье на плечики не повесила? Тебе мама что велела?

— Не хочу!

— Почему?

— Мне лень.

— Ай-яй-яй! Такая маленькая, а уже такая ленивая. Надо что-то срочно с этим делать.

— Ничего не надо делать. Вот когда я вырасту, тогда и перестану лениться.

— Ах, вот как ты думаешь. Ну ладно, спи тогда. Ленивой тебе ночи.

— А сказку?

— Знаешь, мне что-то неохота сегодня сказку рассказывать.

— Почему?

— Да как-то лень.

— Ну, папка, ну, расскажи, ну, пожа-а-алуйста! А то я не засну! Тебе же хуже будет! Не выспишься и на работу опоздаешь.

— Вот как, значит. Угрозы пошли? Ну, хорошо. Какую рассказать?

— Про Элли.

— Опять про Элли? Не надоело?

— Ни капельки.

— Ну, смотри, сама напросилась. Пожалеешь, да поздно будет.

— Фигушки, не пожалею.

— Не ругайся. Лежи тихонько и слушай. Гхм! Как ты уже знаешь, ураган зашвырнул фургончик в Волшебную страну, а сам поскорее улетел отдыхать, потому что очень устал. Фургончик стал падать прямо на злую колдунью Гингему, которая как раз собирала лягушек себе на обед. Видит Гингема, что ей надо или убегать со всех ног, или погибать. Подумала она, подумала, да и не побежала. Поленилась. И фургончик её, конечно, раздавил. Элли проснулась, вышла на улицу, а там уже добрая волшебница Виллина стоит, радуется, что Гингемы больше нет.

— Ты молодец, — похвалила Виллина девочку. — Хорошо прицелилась. За это я подскажу тебе, как вернуться домой. Помоги кому-нибудь выполнить три заветных желания, и сразу окажешься в Канзасе.

— А как это сделать? — спросила Элли.

— Очень просто, — ответила Виллина. — Иди по дороге из жёлтого кирпича в Изумрудный город к волшебнику Гудвину.

— Пешком? — удивилась Элли. — А он далеко, этот город?

— Очень далеко и дорога до него трудна и опасна, ведь в сказках по-другому не бывает.

— Тогда я не пойду, — сказала Элли и присела на крылечко. — Больно нужно тащиться пешком в такую даль. Мне лень.

В детской приглушённо захихикали.

— Не смейся громко, а то нашего гостя разбудишь. Слушай, что было дальше.

Виллина была так поражена, что даже потеряла дар речи.

— Нет, девочка, — сказала она наконец. — Тебе всё же придётся идти к Гудвину. Иначе тебе станет скучно, и ты…  умрёшь здесь от голода.

— У меня ножки устали, — сказала Элли. — А туфельки я забыла в Канзасе. Не пойду же я босиком.

— В пещере у Гингемы хранятся чудесные серебряные башмачки. Они волшебные, тебе в них будет удобно и легко. Пусть твой удивительный зверёк принесёт их сюда.

— Вот ещё, — отозвался на это Тотошка. Он валялся на траве, подставив тёплому солнышку своё мягкое брюшко. — Не пойду я ни в какую пещеру. Мне лень.

— Папка, ну перестань! Рассказывай нормально.

— Я нормально рассказываю. Это просто сказка такая…  ленивая. В общем, не захотела Элли идти в Изумрудный город. Что тут было делать? Жевуны по приказу Виллины обули её в серебряные башмачки, посадили вместе с Тотошкой в тележку и повезли по дороге из жёлтого кирпича прямо к Гудвину. По пути им встретился сидящий на шесте Страшила. Страшиле там было очень хорошо. Он ленился с утра до вечера, болтал с воронами и ничего не делал. Мозги ему были не нужны, но Жевуны всё-таки сняли его с шеста и тоже бросили в повозку. Страшила сопротивлялся и кричал: «Фигушки вам! Никуда я не поеду! Обойдусь без мозгов, мне и так хорошо! Когда я вырасту, мозги у меня и сами появятся!..

— Так, это что такое? Ах, ты подушками драться! Войну мне объявила! Получай тогда адекватный ответ! Вот тебе так, и ещё вот так! Ой!.. Смотри, вазу разобъём, мама нас по головке не погладит!..

После яростного, но молчаливого сражения, когда в детской улеглись пыль и перья, двойник осторожно выглянул, убедился, что я сплю, и сказка продолжилась:

— Итак, на чём мы остановились? Кто там у нас следующий, Железный Дровосек? Ну что о нём можно сказать? Он сильно заржавел и потому передвигался с большим трудом. И ещё он был очень тяжёлый. Жевуны как посмотрели на него, так сразу все в один голос и сказали:

— Не-не-не, мы его не повезём, даже и не просите. Мы же надорвёмся. Пусть он лучше тут постоит.

— Да, — согласился Дровосек. — Я лучше тут ещё немного поржавею, а вы мне моё сердце потом прямо сюда привезёте. Только не потеряйте его на обратном пути.

И они поехали дальше без Дровосека. И сразу наткнулись на Ленивого Льва. Он лежал поперёк дороги и не хотел вставать. Он боялся, что если встанет, его запрягут в тележку, и тогда ему придётся тащить её в Изумрудный город. Жевуны пообещали Льву, что привезут ему от Гудвина бутылочку со средством от лени. Лев тяжело вздохнул и чуть-чуть подвинулся, чтобы они могли проехать.

Следующая остановка была в замке Людоеда. Конечно, в этот замок можно было не заезжать, но бедным Жевунам до того надоело тащить повозку, что они не удержались и заехали. Они подумали, что голодный Людоед случайно съест если не песика, то хотя бы девчонку. И тогда повозка станет намного легче. О том, что съесть могут их самих, они подумать забыли.

К их огорчению, Людоед девочку не съел. Он ущипнул Элли за руку, вот как я тебя сейчас щипаю, и недовольно сказал:

— Она же сырая. Её варить надо. А у меня вся посуда немытая. Не варить же вашу девчонку в грязном котле. А кухарки нет, она отгул взяла до следующих выходных.

— Пусть Элли посуду помоет, — обрадовались Жевуны. — Она девочка, она умеет.

— Нет, посуду я мыть не буду, — наотрез отказалась Элли. — Мне лень. Варите меня так.

— А так я не хочу, — заявил Людоед. — Я сырое мясо не ем. Я же не дикарь какой с островов Куру-Кусу. Езжайте в свой Изумрудный город и не мешайте мне лениться.

И они уехали. К огромному огорчению Жевунов. Долго ли коротко ли, но прибыли они всё-таки в Изумрудный город. Пришли к Гудвину, так, мол, и так, а он им и говорит:

— Что я вам, Пушкин, что ли, желания всякие исполнять? Я бы и сам в Канзас с удовольствием улетел, да мне воздушный шар надувать лень. Он слишком большой.

Элли, Тотошка и Страшила не очень-то и огорчились, но всё-таки спросили, потому что нужно же было что-то спросить:

— И что нам теперь делать?

— Что делать, что делать? — проворчал Гудвин. — Ничего не надо делать. Оставайтесь в Изумрудном городе навсегда. Здесь тоже неплохо кормят.

— Папка, ты всю сказку переврал. Это же совсем из другого мультика.

— Ну и пусть? Ты что, думаешь, Гудвин мультики смотреть не любит? Ого! Он же правитель самый главный. Чем ему ещё заниматься? Только мультики и смотреть с утра до вечера. Вот, значит, подумал Гудвин, и говорит:

— Может, вы тогда к Бастинде в гости сходите, водой её обольёте? Мигуны на неё жалуются уже который год. Говорят, она настолько обленилась, что даже умываться перестала. И зубы не чистит. Позор на всю Волшебную страну!

— Я умываюсь, — возразила дочка сонным голоском. — И зубы я чищу.

— Ну, конечно. Я знаю. Ты же у меня не похожа на эту противную Бастинду.

— А что там дальше было? Элли вернулась домой?

— Знаешь, у этой сказки на редкость счастливый конец. Элли домой не вернулась. И это очень хорошо. Потому что в Канзасе ленивые девочки совершенно никому не нужны.

— А как же волшебные башмачки?

— Да вот так! Элли стукнула каблучками и сказала: «Несите меня домой, к папе и маме!»

А башмачки сказали в ответ:

— Делать нам больше нечего! Канзас — это так далеко! Нам лень.

Тут и сказке конец. Ну, всё, спи, солнышко. Спокойной ночи.

Параллель с бюрократическим уклоном

— Паспорт, — скучным голосом потребовал чиновник, сидящий за столом прямо напротив зеркала. Табличка на столе гласила: «Отдел по учёту прибытия и убытия незапланированных посетителей из смежных реальностей».

— А может быть, я для начала оденусь? — спросил я не слишком вежливо. Я стоял перед ним в одних трусах, а вся моя одежда аккуратной стопкой лежала на полу.

— А документики у вас на это соответствующие имеются? — сурово вопросил чиновник.

— Какие документики?

— Удостоверяющие, что эта одежда принадлежит именно вам.

— Нет, — обозлился я. — У меня только техталон есть. На трусы.

Чиновник весело захохотал:

— Один ноль в вашу пользу. Одевайтесь, конечно. Я просто пошутил. Уж больно у вас выражение лица было…  заманчивое.

— Ну и шутки у вас, — проворчал я, торопливо натягивая джинсы. — А что, разве в вашей параллели, эта квартира отдана под офис?

— Мы предпочитаем говорить не параллель, а реальность. И не офис, а учреждение. А вообще — да. Здесь уже давно не живут. Но вы не надейтесь, что так легко отделаетесь. Анкету заполнить всё равно придётся.

— Я даже не спрашиваю, зачем, — заметил я, присаживаясь на не слишком мягкий стул.

Чиновник улыбнулся:

— Ну и напрасно. Без этой анкеты уйти отсюда вы не сможете. Приступим?

Я оглянулся. В центре зеркала красовалась большая сургучная печать с витыми шнурами.

— Валяйте, — вынужден был согласиться я.

— ФИО, год рождения, место постоянного проживания, национальность?..

В общем, вопросы были стандартные. За исключением, разве что вопроса о самоназвании нашей реальности. Признаюсь, он поставил меня в тупик. Чиновник терпеливо ждал.

— А как вы называете свою? — поинтересовался я.

— Наша реальность, — улыбнулся чиновник.

— И мы свою так же.

— Тогда прочерк.

— Безымянная реальность. Хорошо. На чём попались?

— Э-э-э…  На сказке про Изумрудный город.

— Автор?

— Баум. То есть, Волков. Сначала Баум, а потом Волков.

— Украл?

— Переписал.

— У вас это так называется?

Я пожал плечами:

— Ну-у, талантливо переписал. Читать интересно.

— У нас остаться не планируете? — он посмотрел мне в глаза.

— Вообще-то, нет. А что — разве можно?

— Нельзя, — усмехнулся он. — Но некоторые пытались.

— Если в вашей реальности все чиновники такие, как вы, я их понимаю.

— Вы мне льстите. Но всё равно, спасибо.

В комнату впорхнула хорошенькая секретарша, водрузила на стол несколько книг, мило мне улыбнулась и ушла.

Чиновник протянул мне одну из книг:

— Вот ваш пропуск. Оказывается, у нас эту сказку тоже знают.

Я опустил взгляд: «Пособие для начинающих ревизоров. Порядок учёта мёртвых душ». Александр Сергеевич Гоголь.

— Ох, прошу прощения, — спохватился чиновник. — Это не для вас. Вот эту возьмите.

«Инспектор Великий и Ужасный», — значилось на обложке. — Автор — некий Лукин А.Ю.

Рассказик был короткий. Но забавный. Главное, не было в нём ни урагана, ни жёлтых кирпичей.

«В назначенное время на площади собралось почти всё население Изумрудного города. На почётном месте стоял сам правитель — Страшила трижды премудрый, в новеньком с иголочки кафтане и великолепной тростью в руке. Справа от него сверкал бородой Дин Гиор, слева замер Фарамант. Ворона Кагги-Карр важно сидела на плече правителя, то и дело что-то накаркивая ему в ухо. Бывший генерал Лан Пирот, слегка пританцовывая, возглавлял почётный караул из сияющих свежей краской дуболомов. Дуболомы держали наготове литавры и барабаны.

Все стояли и смотрели в небо.

— Летит! Летит! — закричали с крыш вездесущие мальчишки.

Кагги-Карр, пользуясь тем, что только у неё имелись крылья, поднялась в воздух и подтвердила сверху:

— Вер-р-рно! Уже пр-риближается!

Большой воздушный шар величественно проплыл над крышами города, над шпилями дворца и стал опускаться на площадь. Грянула музыка, толпа радостно зашумела, раздались крики: «Великий Гудвин вернулся!», «Слава Гудвину!», «Ура, Великому и Ужасному!»

Но когда шар опустился, и его надёжно привязали канатами к специальным столбикам, из корзины важно выбрался никому не знакомый человечек в строгом чёрном костюме и с толстой книгой в руках.

Инспектор из внешнего мира изволил прибыть в Изумрудный город с официальным рабочим визитом.

Горожане, осознав ошибку, притихли. Страшила важно выступил вперёд:

— Господин инспектор! Мы рады приветствовать Вас в Изумрудном городе!

Инспектор скованно кивнул, затем слегка поклонился. Заметно было, что он не очень хорошо понимает, как ему следует вести себя с такой важной особой.

Фарамант уже протягивал ему зелёные очки.

— Это зачем? — удивлённо спросил инспектор.

— Таковы правила, — твёрдо заявил Фарамант. — В Изумрудном городе все должны ходить в таких очках.

— Правила — это хорошо, — кивнул инспектор. — Это я одобряю.

Он повертел очки в руках, затем неловко водрузил себе на нос, негромко заметив при этом: «А номерка-то инвентарного нет-с. Непорядок. Так и отметим». И быстренько записал что-то в своём гроссбухе.

Торжественный обед, устроенный в честь прибытия столь важного гостя, прошёл в дружественной обстановке, слегка омрачённой тем, что сам виновник торжества вёл себя весьма сдержанно, ел мало, почти ни с кем не разговаривал и вообще держался так, словно был со всех сторон окружён врагами. Лишь под конец обеда он наклонился к Фараманту и спросил его вполголоса:

— Скажите, милейший, а вы уверены, что с вашим правителем всё в порядке?

— О, не беспокойтесь, господин инспектор, — с готовностью повернулся к нему страж ворот. — Солому, которой он набит, просушили в прошедшую пятницу, а мозги заменили не далее, как вчера. Так что — да, с ним всё в порядке.

После такого обстоятельного ответа инспектор впал в непонятное оцепенение, долго что-то обдумывал, а затем сделал очередную запись в книге, с которой не расставался даже за столом.

На следующий день жизнь в Изумрудном городе покатилась по наезженной колее…  Но так представлялось только на первый взгляд. И поняли это далеко не все и далеко не сразу. Инспектор развил бурную инспекторскую деятельность. Казалось, он присутствовал одновременно сразу в нескольких местах. Его видели в тронном зале в то самое время, когда он осматривал дворцовую кухню. Он расспрашивал о чём-то длиннобородого солдата в тот же самый час, когда он обходил по периметру городские стены. Некоторым придворным даже показалось, что они наблюдали в одном месте сразу трёх инспекторов, оживлённо обменивающихся друг с другом результатами проверки.

Вскоре очень многие почувствовали надвигающуюся беду, но было уже поздно. Ознакомившись с обстановкой, так сказать, в целом, инспектор принялся за частности.

Первой пострадавшей оказалась мудрая ворона Кагги-Карр. И это было не удивительно, ведь она посчитала своим долгом сопровождать инспектора в его экскурсии по городу и дворцу. На этот раз мудрости ей явно не хватило.

Инспектор ни разу не обратился к ней за советом, долго терпел её назойливое присутствие, лишь недовольно морщился, когда она попадалась ему на глаза, и наконец спросил у первого подвернувшегося слуги:

— Почему это у вас животные во дворце находятся не в клетках, а летают, извините, где ни попадя?

Слуга остолбенел. Кагги-Карр несколько раз молча разинула клюв, затем возмущённо каркнула:

— Неслыханная бестактность! Пер-р-рвого министра — в клетку?!

— Она у вас ещё и говорящая, — хмыкнул инспектор. — Тем более запирать нужно. А то ведь улетит.

Затем пришла очередь Дина Гиора.

— Вы, уважаемый, как я понимаю, возглавляете местные вооружённые силы? — поинтересовался инспектор.

— Так точно, — отчеканил длиннобородый солдат. — Возглавляю.

— Где приказ о вашем назначении?

— Что?.. — удивился Дин Гиор, никак не ожидавший такого подвоха. — Какой приказ?

— Так и запишем, — пробормотал инспектор. — Приказа нет. Самовыдвиженец. Ладно. Если вас не затруднит, не могли бы вы предоставить мне для ознакомления все имеющиеся в наличии служебные документы?

— Э-э-э…  Документы? — побледнел Дин Гиор.

— Да-да, именно. Устав внутренней службы, устав караульной службы, дисциплинарный устав, строевой, полевой…  Что — и этого нет? Да у вас, как я посмотрю, в армии полный бардак! — Инспектор мелкими шажками повёл наступление на совершенно растерявшегося солдата. — Где охраняемая оружейная комната? Где журналы выдачи и возврата холодного оружия? Где личные дела военнообязанных граждан? Где стенд с приказами? Где секретная часть? Где список личного состава, в конце концов?

— Какой список, помилуйте? — взмолился Дин Гиор. — Вся наша армия — это я!

— Не удивительно, — сказал инспектор. — От такого главнокомандующего любая армия разбежится.

Он небрежно ткнул пальцем в висящие на груди Дина Гиора ордена:

— Эти медальки, надеюсь, вы не сами себе присвоили? Приказы о награждении имеются?

Инспектор отправился выискивать следующую жертву, а бедняга Дин Гиор, у которого после пережитого стресса вспотела даже борода, принялся срочно писать рапорт об отставке по причине полного служебного несоответствия занимаемой должности.

Очередным пострадавшим оказался повар Балуоль. Инспектор довёл его буквально до истерики требованиями предоставить медкнижки всех работников дворцовой кухни, санитарный журнал, подробное еженедельное меню, котировки на поставку продукции, отчёты о списании пищевых отходов, графики проведения дератизации, дезинфекции и дезинсекции…  Когда он потребовал журнал проведения витаминизации третьих и сладких блюд, Балуоль потерял сознание. Инспектор удовлетворённо кивнул и сделал очередную запись в книге.

Фарамант отделался, можно сказать, лёгким испугом. Не обнаружив в привратной сторожке журнала учёта посетителей и ведомости выдачи очков, инспектор мягко попенял и прочёл весьма содержательную лекцию о пользе паспортно-визового режима и необходимости скорейшего оборудования контрольно-пропускного пункта с обязательной комнатой личного досмотра посетителей.

О чём инспектор беседовал с доктором Робилем, осталось тайной, но, вырвавшись из цепких инспекторских лап, доктор единовременно употребил весь имеющийся в наличии запас касторки и на целый день впал в болезненное состояние, внешне чрезвычайно похожее на кому.

Да что доктор, после общения с инспектором даже искушённые в интригах придворные все как один теряли ориентацию в пространстве и времени, полностью выпадали из реальности, а затем лихорадочно принимались искать хоть кого-то, кто знает, как пишутся рапорты, заявления, объяснительные, налоговые декларации и прошения об отставке. Дворец гудел, словно растревоженный улей. Тихая паника постепенно начала захватывать и городские кварталы.

Инспектор, между тем, не успокаивался и неотвратимо приближался к правителю.

И вот этот день настал. Уже предупреждённый об опасности, Страшила мужественно вжимался в спинку трона, глядя на подступающего к нему инспектора. Кагги-Карр благоразумно пряталась за шторами, Дин Гиор и Фарамант, оба бледные и дрожащие, сидели в приёмной тише воды ниже травы.

— Ваше Величество, — вкрадчиво начал инспектор. — Должен сказать, что я весьма разочарован полученными результатами. Многое я в жизни повидал, но такого, мягко говоря, безобразия мне ещё наблюдать не приходилось. У вас здесь плохо абсолютно ВСЁ! — и он выразительно потряс своим гроссбухом. — У меня просто нет слов! Так быть не должно! И я задал себе следующий вопрос: почему так получилось? Молчите? Тогда я отвечу сам. Рыба гниёт с головы!

— Не могу не согласиться с таким глу-бо-ко-мыс-лен-ным высказыванием, — промямлил Страшила. — Но скажите, что именно вам у нас не понравилось? До вашего прибытия мне казалось, что у нас всё хорошо.

— Очень верное слово «казалось», — покивал инспектор. — Вот, например…  Когда предыдущий правитель, некий…  м-м-м…  Гудвин сдавал вам дела, принимали ли вы по описи и под расписку дворцовое и городское имущество?

— Нет, — признался Страшила.

— Нет, — грустно повторил инспектор. — Ставим прочерк. Подписывал ли некий Гудвин указ об отречении, и приводили ли вас после этого к присяге?

— Нет, — едва слышно прошелестел трижды премудрый.

— Опять прочерк. Имеются ли у вас диплом о высшем образовании? Диплом юриста, может быть? На худой конец, членская карточка тайного клуба президентов и королей? Нет? Ну и какой же вы после этого, извиняюсь, правитель?

Совершенно уничтоженный Страшила отрицательно мотал головой после каждого вопроса, а под конец даже попытался покинуть трон и уйти навсегда.

Но тут двери распахнулись, и в зал неожиданно ворвался слуга:

— Ваша Трижды Премудрость! Волшебный ящик заговорил!

— Не мешайте нам, милейший, — сказал, не оглядываясь, инспектор. — У нас важное совещание.

— Так я же и говорю! — воскликнул слуга. — Ящик господина инспектора требует. Срочно!

Инспектор переменился в лице и выскочил вслед за слугой.

Все присутствующие в зале молча переглянулись и, не сговариваясь, двинулись в том же направлении. Сердца у них сжимались в предчувствии ещё более грозных событий. Затаив дыхание, они замерли у закрытой двери:

— Мистер Джонсон, прошло уже целых три дня, как вы отбыли в командировку, а я всё ещё не вижу отчёта о результатах проверки!.. — недовольно выговаривал незнакомый и очень сердитый голос. — Как это прикажете понимать? Вновь принялись за старое?

— Э-э-э…  М-м-м…

— Молчать! Вы, смею вам напомнить, всего лишь инспектор по пожарному надзору, а не налоговый агент и даже не федеральный ревизор!..

Столпившиеся за дверью соратники ошалело уставились друг на друга. Всего лишь пожарный инспектор?!!

Секунду спустя дверь слетела с петель. Инспектор Джонсон в мгновение ока был схвачен, повергнут на пол и связан. Трудно сказать, чей вклад в победу был более весом. Страшила и Кагги-Карр, Фарамант и Балуоль, Дин Гиор и доктор Робиль, — все приняли участи в молниеносном свержении ненавистного инспектора. Вихрем пронеслись они по залам и лестницам дворца, и слуги с готовностью распахивали перед ними двери. Отставший Руф Билан бежал позади всех и кровожадно кричал:

— Дайте его мне! Я загрызу его собственными руками!

Спелёнутого инспектора без малейшего почтения зашвырнули в корзину, отвязали причальные канаты — и весь город, как один человек, прослезился, когда шар стремительно вознёсся в вышину.

— Ур-р-ра!!! — пронеслось над Изумрудным городом. — Ур-р-ра!

Подоспевшие дуболомы дружно ударили в литавры и барабаны.

— Боже мой! — воскликнул Дин Гиор, глядя на исчезающий вдали шар. — С каким умилением теперь вспоминаю я Урфина Джюса! Как с ним всё было просто и понятно!

— Вы правы, мой друг, — согласился Фарамант. — Редкой душевной красоты человек.

Он подобрал валяющийся инспекторский гроссбух и раскрыл его на первой странице:

— Вы только послушайте, что этот пожарник про нас написал! Изумруды фальшивые — три тысячи восемьсот сорок пять штук. Изумруды настоящие — триста двадцать штук. Ворона говорящая — одна штука. Не имеющие художественной ценности деревянные манекены — тридцать штук. Палисандровый истукан — одна штука. Псевдоживой соломоамериканец — одна штука…

— Что ещё за соломоамериканец? — недоумённо вопросил Страшила. — Это где он у нас такое чудо выискал?

Кагги-Карр хрипло закашлялась и поскорее отвернулась, чтобы не выдать себя непочтительным смешком».

— Прочитали? — спросил чиновник, заметив, что я закрыл книгу. — Распишитесь в убытии.

Я расписался. Зеркало молчало. Чиновник тоже. Я некоторое время сверлил взглядом упрямое стекло, затем в недоумении повернулся к столу:

— Ну и?..

— А волшебное слово? — развёл руки чиновник.

— Извините, — смутился я. — Большое спасибо! Приятно было познакомиться.

— Всего хорошего, — сказал он.

Киберпараллель

Когда я пришёл в себя, перед глазами у меня всё плыло и двоилось. Рук и ног я не чувствовал, в груди разливался леденящий холод. И я ничего не помнил! Как тот несчастный лётчик.

— Он перезагрузился! — раздался рядом голос с металлическим оттенком. — Мы успели!

Я присмотрелся. Мой двойник, почему-то до жути похожий на вышедшего из жестокого боя Терминатора, склонился надо мной, сверкая алыми фотоэлементами глаз.

— Что со мной случилось? — поинтересовался я.

— Маленькая неприятность по нашей вине, — признался двойник. — Просто не были готовы к твоему прибытию.

— Мы восьмиядерное зеркало поставили, а синхронизировать не успели, — пояснил девичий голос, обладательница которого была вне поля моего зрения. — А тут вдруг вы оцифровались — и черепушкой в реал. Знатно вас приложило. Мы думали, всё — накрылся ваш процессор.

— И что? Надеюсь, жить я буду?

— А куда ты денешься? — ухмыльнулся двойник. — Мы ведь тут тоже не на коленке собранные. Переписали твою личность в резервный накопитель. Так что некоторое время ты проведёшь вне своего бесценного тела.

— А где оно? — в ужасе спросил я.

— Слева от тебя лежит.

Я скосил глаза влево и отчётливо услышал, как в голове зажужжали какие-то шестерёнки. Моё тело лежало рядом и не дышало.

— Да ты не волнуйся. Наши нанохирурги — лучшие в мире. Если, конечно, верить тому, что говорят наши нанохирурги. Через полчаса будешь, как новенький.

— Понятно, — простонал я. — Это будущее?

— Для кого как, — уклончиво ответил терминатор. — Кому, может, и будущее, а для нас — отстойное настоящее. Ну, здравствуй, копия.

— И вам того же по тому же месту, — отозвался я. — А почему отстойное?

— Приличной работы в виртуале нет, — начал перечислять двойник-терминатор. — Приходится по десятому разу одни и те же серверы хакать. Надоело до троянов! Мне манипуляторы обновить бы не помешало, да рубаксов на счету меньше, чем антивирус наплакал. Где их взять, одному Гейтсу известно. Жена мультисиликоновый…  э-э-э…  интерфейс в прошлом году поставила, проценты до сих пор выплатить не можем. Дочура любимая шарнирную смазку от Диора заказала, негодница, а сколько она стоит, посмотреть забыла. Я уже не говорю про квартплату и налог на 3DDD-недвижимость. Cкрипим из последних сил.

— Всё? — спросил я. Неприятности эти меня не слишком впечатлили. Везде одно и то же.

— Если бы, — печально сказал двойник. — Самое неприятное, дружище, я напоследок оставил. Кибердума вчера Путина на второй столетний срок выбрала.

— Мама дорогая! — простонал я. — Зачем вы мне это сказали?

— Вот-вот, — похлопал меня по плечу железной дланью двойник. — Ты-то в свою параллель вернёшься, а нам здесь жить.

— Что-то меня смутные сомнения терзают насчёт того, что я вернусь, — сказал я. — А вдруг ваше восьмиядерное не захочет меня пропускать.

— Да куда оно денется! — отмахнулся двойник. — Ты давай, кулером понапрасну не скрипи и дефрагментацию на полную врубай. У меня дочура на этих зеркалах Касперского съела, она тебя живо домой вернёт. А мне, извини, на службу пора. Если опоздаю, шеф меня на пиксели порвёт. Всего!

Его глаза медленно угасли, он дёрнулся, перестал гудеть и застыл посреди комнаты, как манекен. Вот так вот они тут, значит, на службу ходят.

— Ну что, — деловито сказала киберкопия моей дочки. — Приступим?

Выглядела она потрясающе. Одни волосы, упругими металлическими пружинками торчащие во все стороны, чего стоили. Кукольная мордашка была украшена всевозможными разъёмами, в глазах то и дело пробегали разноцветные строчки рекламных объявлений.

— Так, — пропела она, распутывая пучок проводов и подключая их к тому, что двойник назвал резервным накопителем, а я ощущал, как свою голову. — Сейчас мы ваш пароль в три счёта восстановим.

— Пароль простой, — сказал я. — «Волшебник изумрудного города».

— Такой короткий? — ужаснулась она. — Да его же любой недоумок взломает!

— Вся сказка, — пояснил я. — Причём, в любых вариациях, желательно с непредсказуемым сюжетом.

— Это сильно, — признала она. — Но вы не волнуйтесь, сервак у нас мощный. Только я вот что спросить хотела: где в вашем теле вход?

— Нету, — признался я.

— Как же вы тогда инфу загружаете?

— На слух.

Она вытаращила глаза и недоверчиво позвенела ресницами:

— Глючите!

— Мамой клянусь!

— Ну, я не знаю…  Это же у вас там не жизнь, это же доисторический отстой какой-то! А я-то думаю, с какого перепугу дадди неандертальские присоски вам на лоб приклеил? Всё, процесс пошёл, счастливо оцифроваться! А мне пора, у меня лекция вот-вот начнётся.

И она тоже застыла бездушным манекеном, закатив невидящие хорошенькие глазки в потолок. Только рубиновый огонёк мигал в мочке уха, показывая, что хозяйка вышла из тела не навсегда.

В моей (или не моей?) голове что-то щёлкнуло, перед глазами замелькало, и у меня возникло такое чувство, что мой мозг кто-то пролистывает, словно книгу. Это продолжалось целую вечность. Наконец, мелькание замедлилось, неживой голос сказал: «Видеофайл доступа сгенерирован», и я увидел:

«Маленькие человечки в голубых кафтанах и широкополых шляпах с бубенчиками шумной толпой окружили пожилую приятную женщину в жёлтых одеждах.

— Мы свободны! Мы свободны! Гингемы больше нет! — кричали они наперебой и обливались слезами счастья.

— Я очень рада за вас, — воскликнула волшебница, улыбаясь. — Ну, ведите же меня! Я хочу посмотреть на упавший домик.

Фургончик стоял неподалёку от входа в пещеру колдуньи. Он упал так удачно, что не повредил ни единого цветка, не сломал ни одной ветки на окружающих поляну фруктовых деревьях…  Страшная Гингема оказалась его единственной жертвой. Её скрюченные ноги в чёрных башмаках торчали из-под фургончика мрачным напоминанием о том, что ничто в мире не вечно. Даже владычество злых волшебниц.

Жевуны испуганно притихли. Виллина тоже долго молчала, разглядывая фургончик.

— Клянусь своей волшебной книгой, я не хотела этого, — сказала она наконец. — Гингема сама уготовила себе такую страшную кончину. А я всего лишь не позволила свершиться ещё более страшной несправедливости.

— Не переживайте, Ваше волшебное величество! — выступил вперёд почтенный седой Жевун. — Вы всё сделали правильно. Мы всегда будем благодарны Вам за избавление от…

Перекосившаяся дверца фургончика вдруг скрипнула и приоткрылась. Все испуганно примолкли. Чёрный лохматый зверёк с трудом перевалился через порог и упал на траву. Мордочка его была окровавлена, сломанные лапки неловко подвернулись.

— Помогите, — чуть слышно проскулил зверёк. — Там…  Элли.

* * *

Виллина металась по пещере, заламывая в отчаянии руки:

— Это я виновата! Девочка погибает из-за меня! Старая дура, почему я не подумала о том, что в фургончике может оказаться ребёнок? Почему книга не подсказала мне?…  Почему?!!

Она с силой швырнула волшебную книгу на стол. Взметнулась пыль, летучие мыши испуганно запищали в углах, книга жалобно охнула.

— И что мне теперь делать? Как спасти девочку? Всего моего волшебства не достанет на то, чтобы срастить все её сломанные кости, чтобы избавить её от боли!.. О, как она страдает! И её отважный зверёк…  Я не в силах исцелить даже его! Я ни на что не годная волшебница! Я бездарь!

Столпившиеся на поляне Жевуны обливались слезами, оплакивая умирающую девочку. Иногда они боязливо заглядывали в пещеру и вздрагивали, замечая скачущую по стенам тень волшебницы.

— Пить…  — тихонько прошептала девочка, не открывая глаз.

Волшебница осторожно приподняла перебинтованную голову, поднесла к воспалённым губам чашу с водой. Когда девочка напилась, Виллина бросилась к столу и принялась лихорадочно листать книгу.

— Одно и то же! — вскричала она вскоре. — Всегда одно и то же! Проклятая книга, неужели ты не способна на большее? Неужели ты ещё не поняла, что девочка никогда не попадёт в Изумрудный город? Даже если она вдруг каким-то чудом выживет, она уже не сможет ходить! И всё из-за меня! Что же делать? Что делать?.. Это же невозможно оставить вот так! Если предсказание записано, оно должно исполниться, мне ли этого не знать. Но как?

И вновь волшебница принималась терзать книгу, в надежде отыскать спасительную подсказку:

— Элли вернётся в Канзас, если поможет…  Самой бы ей кто-нибудь сейчас помог!.. Если поможет трём существам…  Каким таким существам? Трусливому Льву, огородному пугалу и Железному Дровосеку? Ну надо же! Других существ в Голубой стране, разумеется, не нашлось! У всех всё хорошо, только этим чего-то не хватает! Что ж, придётся им, как видно, позабыть про свои заветные желания…  Нет, ну ладно Лев. Это я ещё как-то могу понять. Но пугало и дровосек…  Да ещё железный…  Кстати, а почему он железный? Ну-ка, ну-ка…

Когда Виллина выскочила из пещеры, Жевуны в страхе попятились. Растрёпанная волшебница выглядела так, словно она вдруг превратилась в Гингему.

— Кузнеца ко мне, — приказала Виллина. — Срочно! Сию же минуту! Речь идёт о жизни и смерти!

* * *

Людоед терпеливо сидел в кустах на обочине. Он был голоден. Время тянулось невыносимо медленно. Солнце вскарабкалось в зенит, зацепилось на короткое время за вершины сосен, затем неторопливо покатилось вниз. Людоед ждал. Он точно знал, что ждёт не напрасно. Прилетевший от Бастинды ворон пообещал ему, что именно сегодня по дороге пройдёт вкусная девчонка. А повелительнице Фиолетовой страны в таких случаях можно было верить.

— Давненько я не пробовал человечины, — бормотал себе под нос Людоед. — Даже вкус её стал забывать. Не дело это. Неправильно это, ба-гар-ра!

В лесу уже начало смеркаться, когда до его слуха донеслись некие посторонние звуки. Сначала приглушённый металлический лязг, похожий на стук подков, затем добродушный смех. Людоед насторожился, шумно втянул воздух и припал к земле. Густые кусты орешника полностью скрывали его от посторонних взглядов.

Из-за поворота показались две странные фигуры. Неуклюжее чучело в изрядно потрёпанной одежде и высокий железный человек с большим ржавым топором на плече. При виде топора Людоед поёжился, ещё сильнее вжался в землю и затаил дыхание.

— И всё-таки, уважаемый Дровосек, мозги намного важнее, ведь сердце не умеет думать, — глубокомысленно рассуждало чучело, неловко переставляя слишком мягкие ноги в больших разношенных сапогах.

— Сердце важнее, — возражал железный человек, — Ему не нужно думать. Оно должно чувствовать и переживать.

— Нашли о чём спорить, — пробурчал Людоед, когда удивительная парочка удалилась на безопасное расстояние. — Мозги, сердце…  И ещё печень с почками. Ух, как я голоден! Где же эта девчонка?

— Тотошка, не отставай! — прозвенел совсем рядом девичий голосок. — Хватит пугать этих бедных белок!

— Она! — довольно выдохнул Людоед.

Он уже раздвинул ветви орешника, он уже привстал и почти вывалился на дорогу, но вдруг замер на полпути, озадаченно вглядываясь в приближающуюся девочку.

Элли беззаботно стучала подошвами серебряных башмачков по жёлтым кирпичам, не подозревая о притаившемся в кустах злодее. Лёгкое платьице пламенело в лучах заходящего солнца, руки и ноги блестели отполированным до зеркального блеска металлом, ни пятнышка ржавчины не было на них, ни малейшей царапины. Тщательно смазанные суставы не скрипели, на умело выкованном кузнецом улыбчивом личике восторженно сияли большие изумрудные глаза.

Вслед за девочкой звенящим комочком катился на колёсиках маленький железный зверёк, похожий на заводную игрушку. Он то азартно облаивал любопытных белок, то бросался догонять перепуганного барсука, то вынюхивал что-то у обочины, забавно подрагивая пружинкой хвостика. У орехового куста он на секунду замер…  Но тут же умчался, откликаясь звонким лаем на зов хозяйки.

Людоед вздохнул и отложил в сторону приготовленную было дубину.

— Не она, — прошептал он, глядя на уходящую Железную Фею. — Не она. Ну что ж, подожду ещё немного».

— Пароль принят, портал активирован, — бездушный голос вырвал меня из сказочного мира. — Приступаю к переносу личности в исходный носитель.

Я открыл глаза (пока ещё не свои). В глубине зеркала закручивалась тугая спираль межмирового перехода. Моё тело рядом дёрнулось, застонало и схватилось за голову. Я почувствовал, что меня разрывает на части.

Гигантский палец небрежно вдавил виртуальную клавишу «Enter».

С.т.а.л.к.е.р.с.к.а.я. параллель

— Пригнись! — зашипел кто-то страшным голосом, прижимая мою голову к полу. — И ни звука!

Грязный пол был густо усыпан штукатуркой, стреляными гильзами и битым стеклом. Острый осколок больно впился мне в щёку. За стеной гулко ударил выстрел, кто-то жутко взревел, затем хлопнула дверь, и резко запахло порохом.

— Всё, можно вставать, — разрешили мне. — Но голову всё равно не высовывай.

Я осторожно поднялся, стряхнул со щеки прилипшую стекляшку. Я был, мягко говоря, слегка ошарашен. Казалось бы, уже должен ко всему привыкнуть…  Ан нет, не ко всему.

Напротив меня сидел на полу бородатый давно не мывшийся мужик в потрёпанном камуфляже. На ремне у него висел огромный нож, какой-то внушительный контейнер со множеством застёжек, на груди болтался противогаз. Мужик ловко загонял патроны в магазин. Автомат — если я не ошибаюсь, АК-74, - лежал на коленях.

У разбитого окна прильнул к прицелу здоровенной снайперской винтовки ещё один странный тип в таком же камуфляже.

— Ты кто? — спросил он, не отрываясь от прицела. — Местный Полтергейст?

По разгромленной квартире гулял ветер, стены были исклёваны пулями, расколотая взрывом дверь висела на одной петле.

Я вздохнул:

— Если я скажу, что попал сюда из другой параллели, вы мне поверите?

— Если бы ты сказал что-нибудь другое, точно не поверили бы, — буркнул первый. Приглядевшись, я к своему немалому изумлению обнаружил в его лице знакомые до боли черты. Если бы я месяца два не брился и недели три не мылся, я выглядел бы, видимо, так же.

— У вас здесь…  война? — спросил я. — Неужели америкосы напали?

— Сам ты америкос! — зло отозвался снайпер. — У нас здесь Зона, понял! Изумрудная зона! А мы — сталкеры, — он вдруг напрягся и прильнул к прицелу. — Всё, умолкни. Страшный, глянь, дуболомы опять к Урфину пошли.

Вслед за двойником (кличка Страшный, надо сказать, удивительно ему подходила) я осторожно подобрался к окну и выглянул наружу. Внизу, по засыпанному битым кирпичом проспекту медленно двигались три фигуры. Шагали они неловко, с трудом переставляя ноги и глядя в одну точку. Они в самом деле были похожи на деревянных солдат.

— А почему дуболомы? — шёпотом спросил я.

— Вот попадёшь когда-нибудь в жёлтый туман, тогда узнаешь, — прошипел снайпер. — Будешь таким же зомбаком по Зоне ковылять и помалкивать в тряпочку.

— Уймись, Шелезяка, — похлопал его по плечу двойник. — И…  не стреляй. Пусть уходят. Урфин с ними сам справится.

— А Урфин это?..

— Глава клана Прыгунов, — пояснил двойник. — Неплохой мужик, но прижимистый до ужаса. За унцию живительного порошка пять Серебряных Туфелек просит, прикинь.

— Нарвётся он когда-нибудь, — мрачно пообещал Шелезяка. — И никакой порошок ему не поможет. Свободные Жевуны его изгнали, и Прыгуны не долго терпеть будут.

Эта параллель мне активно не нравилась. И — что самое интересное — я не представлял, каким образом я смогу отсюда вырваться. Не рассказывать же этим бородатым сталкерам детскую сказочку. Ещё пристрелят, чего доброго. Я покосился на зеркало — и обомлел. Спасительного зеркала на привычном месте не обнаружилось. Только забрызганная чем-то бурым стена и сиротливый гвоздик, на котором зеркало совсем недавно висело.

Это называется влип. В голове моей, и без того не слишком хорошо соображающей, зашумело с удвоенной силой. Я закрыл глаза и сжал голову руками. Ой, как мне плохо!

— … говорю тебе, — бубнил тем временем Страшный. — Захожу как-то вечером в «Пещеру», ну, туда-сюда, с Гуамом парой слов обменялся, хабар Гудвину скинул…  У меня три Жгучих розы было, Кровь арахны, ещё кое-что по мелочи…  Ну, Гудвин мне и кивнул, взгляни, мол, кто к нам пожаловал. Я присмотрелся — Элька! Сидит в углу, с Каннибалом о чём-то перетирает. Сто лет её не видел, честное слово!

— А она разве не?.. Говорили же, что её гравиураганом унесло.

— Брехня! Живёхонькая. И в голове всё так же полно сумасшедших идей.

— С этим у неё порядок, — оживился Шелезяка. — Помню, как она в прошлом годе меня до Фиолетовой пустоши уговаривала смотаться. И ведь чуть не уговорила. Если бы я тогда ржавую лихорадку не подхватил, точно бы с ней отправился. Ну и сгинул бы там.

— Почему сразу «сгинул»? Она же вернулась.

— Она-то вернулась, а Бася где? Растаяла наша одноглазка в мокром студне, только её и видели. Нет, с Элькой лучше не связываться, себе дороже. Да ещё этот её псевдопёс…  Как уставится своими буркалами — меня аж в дрожь бросает. Он всё ещё с ней?

— А куда он денется? Даже подрос немного. Слушай, давай душу погреем, пока время есть, — Страшный оглянулся, выразительно побулькал передо мной бутылкой. — Ты как, Полтергейст, тяпнешь за знакомство?

— Водка? — покривился я. — Нет, я пас. У меня и без выпивки в голове шумит.

— Какая водка! — обиделся двойник. — Чистейшая усыпиловка. Сам у рудокопов в Бункере на Гингемовы бусы выменял.

— Ага, — засомневался я. — Выпью да и усну здесь. Мне это надо?

— С одного стакана не уснёшь, слово сталкера. Мы же не пьянства ради, а здоровья для. Заодно и излишки радионуклидов из организма выведем.

— Откуда у него нуклиды? — видимо, пожалел, выпивку Шелезяка. — К тому же он того гляди отсюда слиняет, а нам ещё жить и жить.

Услышав это волшебное «слиняет», я слегка воспрял духом. Похоже, сталкеры, не сомневаются, что я без проблем могу покинуть их неприветливую реальность. Бутылка меня заинтересовала. «Семь подземных бюреров» было написано на этикетке. И сияла радуга над знакомым силуэтом четвёртого энергоблока. Шутники, блин. На вкус усыпиловка оказалась чем-то средним между хорошей водкой и плохой минералкой. Шум в моей голове сразу утих.

— Во! — заметил это двойник. — Пошёл процесс. Теперь сиди и не дёргайся.

Усваивай. Опытных людей послушай. В жизни пригодится.

Шелезяка занюхал свою порцию рукавом, выглянул на миг в окно:

— Никого пока. Так на чём ты там остановился?..

— Короче, так. Элька карту где-то надыбала. Хорошая такая карта. Правильная. И всё, между прочим, на то указывает, что карту эту сам Кэп рисовал.

— Ха!

— Вот тебе и ха!

— Два раза ха!

— Простите, — не удержался я. — А кто такой Кэп?

— Первый сталкер. Легендарная фигура. Гурий Германович по прозвищу Кэп, — пояснил Страшный. — Так вот. О карте. Можешь мне, Шелезный, конечно, не верить, но на ней вся кирпичная дорога от самого начала до самого конца прорисована. Всё жёлтые кирпичики. А заканчивается она…

— У Изумруда, понятно, — кивнул Шелезяка. — Кэп на мелочи не разменивался. Да только что-то мне не верится. Откуда у Эльки такая карта взялась?

— От мутировавшего верблюда, — отрезал Страшный. — Ухоронку она Кэпову случайно нашла в Блуждающем Замке. В общем, отправляется она по дорожке к Изумруду…  и нас с собой зовёт. Обоих, заметь.

— Так это мы её здесь дожидаемся, — догадался Шелезяка. — А сразу не мог сказать?

— А сразу ты бы не согласился. Разве нет?

— А кто ещё пойдёт? Втроём такое не осилить.

— Чёрный Дядя точняк пойдёт. При мне подписался.

— На одной ноге? — хохотнул Шелезяка. — Или ему саблезубая химера ногу взад вернула?

— Ему Гудвин экзопротез штатовский подогнал. Так что Дядя теперь быстрее тебя бегает. Каннибал ещё будет. Но он только до Провала согласился. У него дела какие-то с Жевунами, так что он потом свалит. Через Большую Припять Клюв подрядился перевести. Ты же знаешь, у него там броды натоптаны. Длиннобородый с Фарой тоже хотели идти, но их Гудвин не отпустил, ему без охраны оставаться не с руки. Ещё Билайн подкатывался, пронюхал, что выгодное дельце затеваем. Элька, молодчага, эту гниду сразу отшила…  Да, кстати, Левон тоже идёт.

— А вот это плохо. Он же трус. При малейшей опасности свалит.

— Не свалит. Ему к Изумруду шибко надо. Желание у него заветное созрело, возмечтал от зонофобии излечиться.

— Ну, ладно, — согласился Шелезяка. — Провал мы перейдём, через Припять Клюв переправит. А что насчёт Маковой плеши? Как её перепрыгнуть?

— Легко и с песней. У Эльки, если ты ещё не забыл, Басин Золотой шлем остался. Она его в последний выброс до упора зарядила. Перелетим плешь на обезьяньих крыльях, аки ангелы.

— Заманчиво брешешь, — протянул Шелезяка. — Заманчиво. И отказываться стрёмно. Жалеть ведь потом буду до посинения, если Изумруд все ваши желания выполнит, а я ни с чем останусь. Чёрный Дядя, понятно, ногу просить будет. Левон…  С ним всё ясно. А ты что попросишь?

Двойник вздохнул:

— Смеяться будешь. Ну…  ладно. С головой у меня, понимаешь, не всё в порядке. Да не лыбься ты, не лыбься, не в том смысле. После того, как меня на Агропроме Вороньей дурью шарахнуло, память я стал терять. И чем дальше, тем хуже. Пока не сильно заметно, но Гудвин говорит, что через полгода я даже имя своё вспомнить не смогу. Вот так, брат. Сам понимаешь, отступать мне некуда, буду просить, чтобы Изумруд мозги мне обновил.

— Да-а, дела, — покряхтел Шелезяка. — Ну, а Эльку какой чёрт туда несёт? Ей-то чего не хватает?

— Тётка у неё в Канзасе. К себе зовёт, на ферму. Горы золотые обещает, у них ведь там не жизнь, а кукуруза. А сталкерам визу, сам знаешь, не дают. Заразные мы, по их понятиям. Вот Элька и хочет с хабаром сразу от Изумруда в Канзас свалить. Чтобы уж наверняка, чтобы в Зону нашу развесёлую больше ни ногой.

Лицо у Шелезяки просветлело, он задумчиво таращился в небо сквозь разбитое окно и поглаживал приклад винтовки.

— Красиво, — признал он. — А я, знаешь…  Если мы дойдём…  Я просто здоровье себе попрошу. Здоровье — это, брат, самое главное. А то у меня уже и сердчишко что-то пошаливать стало. Ночью, бывает, проснусь, прислушаюсь, а оно — вроде как и не стучит, зараза…

Я слушал их разговор буквально с отвисшей челюстью. Выпитая на пустой желудок усыпиловка слегка ударила мне в голову, но я не опьянел, напротив, стал всё воспринимать намного чётче и ярче. И мир Изумрудной зоны поразил меня несказанно. Здесь не было нужды рассказывать сказку, здесь сказка стала былью, причём былью весьма жутковатой. Кэп Гурий, Элька, дуболомы, исполнитель желаний…

Страшный вдруг дёрнулся, достал из кармана КПК, уставился в экран.

— Выброс! Чёрт, как не вовремя!

Он ловко натянул на лицо маску с тёмно-зелёным стеклом, другую такую же бросил мне:

— Маску на морду, глаза в пол, лежи и не дыши. Если повезёт, останешься жив и даже почти цел.

Я послушно выполнил все указания, и неприветливый окружающий мир сразу окрасился для меня в тревожно-зелёный цвет.

Шелезяка у окна длинно выругался, прижался к окуляру и стал выцеливать кого-то на проспекте:

— Псевдомигуны! Сюда бегут, от выброса прятаться! Ох, и жарко сейчас будет!

Рядом со мной знакомо задрожал воздух, на стене обозначились нечёткие очертания зеркала.

— Берегись! — отшатнулся в сторону Страшный. — Зеркальная аномалия прямо в комнате! Да что же это такое — всё сразу и всё на нас?!!

Тридцать седьмая параллель

Здравствуйте, Николай Андреевич. Вы не представляете, как я рад с вами встретиться.

Голос мне не понравился сразу. Было в нём что-то такое…  недоброе и угрожающее. Обладателя голоса я видеть не мог, поскольку прямо мне в глаза был направлен яркий свет настольной лампы. Я видел только лежащие на столе крупные руки.

Мои собственные руки были заведены за спину и скованы наручниками так, что подняться я мог только вместе с тяжёлым стулом, на который меня крайне невежливо усадили.

— Именно со мной?

— Да-да, именно с вами.

На стене за его спиной висел большой плакат, на котором сердитый розовощёкий рабочий прижимал палец к губам, и крупными буквами было написано: «Болтун — находка для шпиона».

— Это я что — в мрачное прошлое попал?

— В светлое настоящее вы попали, Николай Андреевич. В очень светлое. И очень настоящее.

— А год, простите, какой?

— Тысяча девятьсот тридцать седьмой.

— Не нравится мне это, — пробормотал я. — А ведь началось всё с совершенно безобидной детской сказки. Впрочем, удивляться нечему. Мы ведь для того и рождены, чтоб сказку сделать былью.

— Что вы там бормочете? Молитесь?

— Это я так, от неожиданности. А вы кто? — В горле у меня пересохло, и мне пришлось прокашляться.

— Старший следователь следственной части ГУГБ НКВД СССР старший лейтенант госбезопасности Изумрудов, — с явным удовольствием выговорил всё это сидящий передо мной…  э-э-э…  весьма недружественно настроенный товарищ.

— Изумрудов? Вот как? — почти натурально удивился я, лихорадочно пытаясь найти способ скорейшего включения зеркала. Наползающий на меня со всех сторон вязкий безвыходный ужас и скованные руки препятствовали этому изо всех сил. — А мне обещали, что моё дело будет вести сам товарищ Гингемия, ну, или в худшем случае товарищ Бастиндюк.

— Странно, — помедлив, сказал старлей Изумрудов. — По-моему, у нас следователей с такими фамилиями нет.

— Разумеется, нет, ведь их уже шлёпнули, — не совсем последовательно пояснил я. — Как врагов народа. Отправили к подземным рудокопам, говоря образно.

— Откуда у вас такие сведения? — он всё ещё не понимал, что я над ним издеваюсь.

— Откуда? Ну…  у меня были хорошие инструкторы. Насколько я помню, Гингемия, завербованный иностранной разведкой, готовил крупный теракт, но вовремя был разоблачён бдительной товарищем Виллиновой. Чтобы не порочить партию, шум поднимать не стали и устроили несчастный случай. Кажется, ему на голову совершенно случайно упал строительный фургон. А Бастиндюк — ещё та сволочь, между нами, — погорел на золотишке. Жадность его подвела. Помните, когда академика Обезьянникова разоблачили, из его квартиры золото скифское пропало. Шлем там какой-то знаменитый, ещё кое-что. Это товарищ Бастиндюк не удержался. Золото, оно даже верного коммуниста с истинного пути сбить способно. Бастиндюк, кстати, тоже до суда не дожил. Во время допроса умудрился в обычном ведре захлебнуться. Так-то. А вы говорите, следователей таких нет. Теперь, конечно, нет.

Я осторожно покосился на зеркало. Оно было грязное и унылое. И включаться пока не торопилось.

— Интере-есно, — пропел Изумрудов. — И правда, хорошие у вас инструктора были. Хорошие, да не лучше наших! — вдруг рявкнул он. — Дезу мне всучить пытаешься, сволочь параллельная? Органы порочить? Или, может быть, завербовать меня надеешься? Не выйдет! Не на такого напал! А ну, признавайся, вражина, с какой целью тебя сюда забросили? Может быть, ты покушение собирался организовать на нашего Великого Вождя товарища Гудвина?

Он сказал Гудвина?! Я натурально обалдел. Это было даже не смешно. Великий и Ужасный, друг всех физкультурников?

— Совсем даже наоборот, — мозги у меня буквально заскрипели, пытаясь осмыслить происходящее. — Никакого покушения. Что вы! Товарища Гудвина, или, как говорят в Америке, дядюшку Джеймса мы очень уважаем и ценим. А я…  А я должен был отыскать нашего агента…  агентшу. Её забросили к вам летом, и она уже полгода не выходит на связь.

— Женщина-шпионка? — оживился следователь. — Ну, ты посмотри! Никому нельзя верить! Даже бабы буржуйские — и те против нас! Правильно говорит товарищ Гудвин, что в период обострения классовой борьбы империалистические параллели готовы пойти на любую подлость, чтобы разрушить первое в мире государство освобождённых от векового гнёта трудящихся. Ну, что замолчал? Говори, говори. Кто такая, как зовут, каким способом заброшена?

— Эйлин Смит, — начал фантазировать я. — Родилась в Уичито, Канзас, Северо-Американские Соединённые Штаты. Блондинка, очень красивая. Возраст…  э-э-э…  восемнадцать лет.

— Такая молодая? — не на шутку удивился Изумрудов. Затем что-то скумекал и понимающе протянул. — Хитро-о, хитро-о. Понимаю. Молоденькая да смазливая вдвойне опасна. Дальше пой.

— Происхождение — из крестьян.

— Брешешь, гад ненашенский! — обрадовался он. — Ох и брешешь! Нету в Америке крестьян! Это я точно знаю. Нам на политзанятиях товарищ Фарамантов очень подробно про этот текущий момент разъяснял.

— Из фермеров, — поправился я.

— Кулацкое отродье, — с удовольствием заключил он. — Непримиримый классовый враг. Что ещё знаешь?

— Кодовый псевдоним — Фея. Заброшена с парашютом в глухую тайгу. Должна была выйти к дороге из жёлтого кирпича, после чего, следуя по этой дороге, добраться до Из…  до столицы…

— Погоди, погоди, — замахал он руками. — Что ещё за жёлтая дорога?.. Нет у нас…  А-а-а…  КВЖД. Ну, точно — КВЖД. Через Манчжурию просочилась. Я так и знал, что без японских милитаристов здесь не обошлось. С семёновцами, наверное, контакты налаживала?

— Насчёт семёновцев не знаю. А с представителями манчжурского императора Жи Вуна точно контактировала.

— Высшую меру социальной защиты уже заработала, — потёр руки Изумрудов. — Ну-ну…  С кем она ещё встречалась? Нам ведь известно, что ещё много притаившихся врагов народа не выведено на чистую воду. Адреса, клички, имена.

— Не знаю, никаких адресов. Я помню только имена связников, которые должны были помочь Эйлин добраться до места. Во-первых, это некий Страшилин, работающий колхозным сторожем, затем лесник Топорков и зоотехник Лев…

— Троцкий! — старлей даже подпрыгнул, отчего лампа чуть не свалилась со стола.

— Неужто сам Троцкий?

— Трусов, — вздохнул я. — Лев Трусов.

— Жаль, — опечалился Изумрудов. — Лучше бы это был Троцкий. Ну, ладно. С какой целью эта ваша Фея пробиралась в столицу?

— С целью найти подходы к товарищу Гудвину.

— Что-о-о?!!

— Она должна была встретиться лично с товарищем Гудвиным, Великим и…  Великим.

— Ты соображаешь, что говоришь? — прошипел он, выбираясь из-за стола. — Как иностранный шпион может лично встретиться с руководителем нашего государства?

— Да очень просто. Записаться на приём, как ходоки к Ленину записывались, а потом разоблачить его перед прогрессивным мировым сообществом.

Очумелую физиономию старшего лейтенанта госбезопасности я долго ещё буду вспоминать, испытывая при этом неописуемое никакими словами удовольствие.

— К-ково? — спросил он, запинаясь и не в силах поверить услышанному. — Ч-чево ты это тут…  сказал?

— Разоблачить, говорю, она должна была товарища Гудвина. Он же ведь тоже засланный казачок. Его ещё до революции сюда на запломбированном воздушном шаре отправили, чтобы он в доверие втёрся и вождём вашим стал. Рассчитывали, что он на Америку работать будет, а он, понимаешь, революцией увлёкся, мировым, понимаешь, интернационалом. Вот и послали к нему Фею, чтобы она или мозги ему вправила, или разоблачила, как обманщика трудового пролетариата.

Изумрудов наконец пришёл в себя, страшно оскалился и вдруг привычным движением выдернул из кобуры револьвер:

— Ты на что, морда белопараллельная, намекаешь? Ты на самого Вождя нашего, на кристально честного товарища Гудвина своими грязными намёками намекаешь? Да знаешь ли ты, что я с тобой за такие слова сейчас сделаю? Я тебя за такие слова лично к стенке поставлю и огромным пролетарским наслаждением шлёпну. А ну, встать, сволочь! Эй, конвойный, помоги ему!.. Да не цацкайся ты с ним, не цацкайся!

— Товарищ старший лейтенант, — попросил я. — Прикажите вашему дуболому, чтобы он наручники с меня снял. Я же всё равно никуда не убегу.

К моему удивлению Изумрудов возражать не стал. Двинул стволом револьвера и приказал:

— Верно, сними с него наручники. А то забрызгаем ещё. Отмывай их потом…

Меня поставили спиной к зеркалу. Я скосил глаза и — ура! — моя уловка сработала. Можно было уходить.

— А последнее желание? — поинтересовался я.

— Какое ещё желание? — он откинул барабан револьвера и принялся неторопливо снаряжать его патронами: щёлк, щёлк, щёлк. А мне, между прочим, вполне и одного хватило бы. Но — ему виднее.

— Обычное желание, — Моя левая нога уже чувствовала приятный холод межмировой пустоты. Ещё секунда, и я буду в безопасности. — Мне бы мозгов немного, сердце новое и грамм сто водки. Для смелости.

— Буду я ещё водку на такую сволочь тратить, — с ненавистью проговорил он. Затем поднял револьвер и прицелился. — А насчёт мозгов…  Сейчас увидим, много их у тебя или немного.

Я упал в зеркало за секунду до выстрела. И, уже проваливаясь в спасительную неизвестность, увидел, как на зеркале одно за другим стали появляться пулевые отверстия. Зеркало беззвучно лопнуло и осыпалось.

Исходная параллель

— Не мой дом, — констатировал я, отдышавшись. — Или мой? Обои, кажется, другие, и телевизор…  Разве у нас был «Samsung»? До чего дошло — уже собственную квартиру узнать не могу. Нет, пора заканчивать с этими перемещениями.

Окончательно убедившись, что действительно вернулся домой, я упал на диван и с облегчением закрыл глаза.

— Всё, — сказал я себе. — Часа три здорового спокойного сна. Иначе я просто умру. И пусть меня только кто-нибудь попробует разбудить. Распотрошу, как Обезьяны Страшилу, честное слово.

И провалился в сон.

И приснился мне кошмар из кошмаров.

Подозрительно весёлый дедок в лаптях, в полосатых штанах и расписной рубахе с петухами встал вдруг передо мной незваным гостем, ударил по струнам балалайки так, что у меня в ушах зазвенело, и объявил с назойливым энтузиазмом ведущего детского новогоднего утренника:

— А таперича, милок, сказку тебе сказывать буду. А ты слушай да не перебивай, да на ус себе мотай. Значица, так…

— Извини, дед, — перебил я. — А с чего ты взял, что я твою сказку слушать буду?

— А с того, милок, што исцелить я тебя должон от излишнего умственного напряга, — нахально заявил дед. — Клин, понимаешь, клином вышибать буду. С головой у тебя не всё в порядке опосля твоих, извиняюсь, приключениев. А хорошая сказка — она, ой, как мозги прочищат!

— Ладно, уговорил, — мне стало ясно, что избавиться от этого настырного сказителя я могу, только проснувшись. — Сказка-то хоть как называется?

Дед ещё раз с неподдельным энтузиазмом рванул струны:

— Др-р-р-рень!!! Русская народная сказка «Колобок».

— Ну, слава богу, — обрадовался я. — Хоть какое-то разнообразие. Валяй.

Рано я, как выяснилось, радовался. Уже через минуту я скрипел от досады зубами и страстно желал вырваться из объятий Морфея.

— В Кругосветном царстве, в Триволшебном государстве, — заголосил дурным голосом дедок, — жила в одной пещере злая бабка Гингема. И захотела она побаловать себя пирогами. По пещере помела, под порогом поскребла и наскребла муки горсти две. Замесила тесто, как умела, испекла Колобок, да слегка его пересушила. Получился Колобок румяный, но слишком твёрдый. Грызла его Гингема, грызла — не разгрызла. Урфин Джюс грыз, грыз — не разгрыз. Добрая Виллина тоже грызла, грызла — не разгрызла. Королева полевых мышей Рамина по столу бежала, хвостиком махнула, Колобок упал со стола на лавку, с лавки на пол, прыг через порог — только его и видели. Покатился по дороге из жёлтого кирпича в Изумрудный город. Волшебную страну посмотреть, себя показать, мозги у Гудвина попросить.

Катится Колобок, на кирпичах подпрыгивает, а навстречу ему — Жевуны. Голодные преголодные. Не успел Колобок увернуться. Схватили они его, и говорят:

— Колобок, Колобок, мы тебя сжуём.

А он им и отвечает:

— Бабка Гингема меня грызла, не разгрызла. Дед Урфин с кумой Виллиной не разгрызли. А у вас, Жевунов, и подавно разгрызть не получится.

Пообломали себе зубы Жевуны да с тем и отступились. Покатился Колобок дальше. Смотрит, стоит у дороги Железный Дровосек. В землю по колено врос, заржавел так, что топор опустить не может.

— Спаси меня, Колобок, — говорит Дровосек. — А я тебе за это песенку спою.

Колобок, добрая душа, попробовал его вытянуть — да сил не хватило. Позвал тогда он Гингему. Тянут-потянут, вытянуть не могут. Позвала Гингема Урфина Джюса. Колобок за Дровосека, Гингема за Колобка, Урфин за Гингему: тянут-потянут, вытянуть не могут. Позвал тогда Урфин дуболомов. Колобок за Дровосека, Гингема за Колобка, Урфин за Гингему, дуболомы за Урфина: тянут-потянут, вытянуть не могут. Позвали дуболомы Бастинду…

— Может, хватит издеваться? — не выдержал я. — Заканчивай, я уже вылечился.

— … вытянуть не могут, — как ни в чём не бывало продолжал рассказчик. — Позвала тогда Бастинда Летучих Обезьян. Колобок за Дровосека…

Я демонстративно зажал уши руками. Но деда это не смутило, и он распевно и обстоятельно продолжал дудеть в ту же дуду. Минут через десять я убрал руки, наивно понадеявшись, что сказка подошла к концу.

— …  и вытянули Дровосека. Покатился Колобок дальше. А навстречу ему Людоед:

— Колобок, Колобок, я тебя съем.

— Я от Гингемы ушёл, я от Урфина ушёл, от Виллины ушёл, от Жевунов ушёл, а от тебя, Людоед, и подавно…

— Всё-всё-всё, — замахал я на рассказчика руками. — Это можно пропустить! Давай сразу про Гудвина.

— Нет, — возразил он. — Так нельзя. Сказка ленивых подгоняет, а торопливых осаживает. Потому слушай дальше. Катится Колобок, а навстречу ему Лев…

Монотонное и дотошное перечисление всех желающих полакомится чёрствым колобком могло свести с ума кого угодно. Время от времени слух у меня отключался сам собой, и я видел только шевелящиеся губы.

— … на Калиновом Мосту через реку Смородину, — разливался соловьём рассказчик. — Сидит там Чудище-Саблезубище о семи клыках, о четырёх хвостах. И говорит оно человеческим голосом:

— Колобок, колобок, я тебя съем.

— Погоди хвалиться, — отвечает ему Колобок. — Как бы не осрамиться.

Сошлись они на том мосту не на жизнь, а на смерть, и бились без продыха три дня и три ночи. Срубит Колобок один зуб — на том месте два других появляются. Срубит два — четыре вырастают. Срубит четыре — сразу восемь скалятся. Рассердился Колобок…

— Я сейчас тоже рассержусь, — пообещал я и попытался проснуться. К сожалению, ничего из этой затеи не вышло.

А вредный дедок продолжал, ехидно ухмыляясь:

— Долго сказка сказывается, а ещё дольше дело делается. Прикатился Колобок в Изумрудный город, постучался в ворота стуком молодецким и спрашивает:

— Кто-кто в городе живёт, кто в Изумрудном живёт?

— Я, Гудвин Великий и Ужасный.

— Я, Дин Гиор, длиннобородый солдат.

— Я, Фарамант, страж ворот.

— Я, Элли, Фея убивающего домика.

— Я, Чарли Блек, Великан из-за гор.

— Я, Лан Пирот, учитель танцев.

— Я, Урфин Джюс, огненный бог Марранов.

— Мы, семь подземных королей.

— Я, Руф Билан, самый главный предатель. Чего тебе надобно, пряник?

Мне бы с правителем вашим потолковать, — говорит Колобок. — Просьба у меня к нему великая.

— Дашь мне отщипнуть от тебя кусочек, открою тебе тайную калитку.

Колобок дал отщипнуть кусочек, Руф Билан и впустил его в город.

Прикатился колобок к Гудвину. А там на троне — говорящая голова.

— Выполню я твоё желание, коли ты прежде выполнишь моё, — говорит ему голова. — Отправляйся к тётке Бастинде в Фиолетовую страну, выпроси у неё шапку. Да не простую, а золотую. Старая-то у меня совсем прохудилась. Принеси ту шапку мне, тогда и получишь мозги.

Делать нечего, покатился колобок в Фиолетовую страну. А навстречу ему волки:

— Колобок, Колобок, мы тебя…

Я зарычал и протянул к дедку руки. Но он очень ловко увернулся, пихнул меня в плечо своей балалайкой и сказал вдруг детским голосом:

— Папка, ну хватит спать, мне скучно.

Никогда ещё я не просыпался с таким удовольствием!

— Ты кто? — спросил я у стоящей передо мной почти точной копии моей дочери.

— Элли, — ответило растрёпанное чудо. — Я прилетела из Канзаса к тебе в гости.

— Оленька, — обрадовался я, обнимая дочь. — А где мама?

— К Бастинде в гости ушла.

Бастиндой мы с ней называли нашу соседку со второго этажа, очень вредную одноглазую бабку, которой моя жена постоянно оказывала мелкие медицинские услуги: измеряла давление и проверяла срок годности нескончаемых лекарств и таблеток.

— Чем ты здесь без меня занималась?

— Книжку читала.

— «Волшебник изумрудного города»? — с ужасом догадался я.

— Нет, — помотала головой Оленька. — Волшебник мне уже надоел. Я теперь про Карлсона читаю. Только одной скучно. Давай вместе.

Боже, какая мука воспитывать!

— Ну, давай, — согласился я, ещё не догадываясь, на что я себя обрекаю, и что меня ждёт уже в очень ближайшем будущем.

* * *

В каждой радуге семь цветов — это вечно и неизменно.

Но я знаю чудесный край, где порядок совсем иной.

За грядой Кругосветных гор там сияют попеременно

Жёлтый, розовый, изумрудный, фиолетовый, голубой.

Хочешь знать, как туда попасть? В этом нет никакого секрета:

Книгу старую с полки сняв, сказку может прочесть любой.

Для того, кто умеет мечтать, никогда не закончится лето

В Жёлтой, в Розовой, в Изумрудной, в Фиолетовой, в Голубой.

Как бы ни была жизнь трудна, гнёт суровой судьбы не страшен,

И невзгоды тебя не сломят, если будет всегда с тобой

Этот яркий кусочек детства, что волшебной рукой раскрашен

В жёлтый, в розовый, в изумрудный, в фиолетовый, в голубой.

Content

Андрей Лукин
Мы в город Изумрудный…

Гости из Фиолетовой страны

Воскресный день в Волшебной стране

Как мы ходили в «Волковленд»

Ведьмовы посиделки

Мозги бывают разные

За поворотом поворот

Как Ворчуны стали Молчунами

Часть 1 Страдания Бастинды

Часть 2 Страдания Виллины

Будни повелителя

Время пока терпит

Комплекс неполноценности

Место под радугой

Зеркала деревянной души

Изучая архивы Изумрудного города

Забавное письмо

Тайна пещерного колдуна

Заговор Виллины и Стеллы

Рапорт Уорры

Самая страшная тайна Волшебной страны

Неизлечимый недуг

Равновесие превыше всего

Поговорим о дяде

Родственник генерала

Справедливость, жалость и мудрость

ВОЛШЕБНИК ИЗУМРУДНОГО УЖАСА

Сцена первая

Сцена вторая

Сцена третья

Сцена четвёртая

Сцена пятая

Сцена шестая и последняя

Интернет Великий и Ужасный

ЧЕРЕЗ МИКСОВЕРЫ К ЗВЁЗДАМ

Д'Ровосек и три мушкетёра

Мягкий и твёрдый

На деревню бабушке

Наказание за избавление

Находчивый маляр

Семнадцать граней изумруда

Чёрный клык

Троянский лев

Это ОНО!

Ночь перед колдовством

Дядя Фёдор, пёс и кот. Эдуард Успенский

СКАЗКИ ПАРАЛЛЕЛЬНЫХ МИРОВ

Почти такая же параллель

Вторая параллель

Третья параллель

Четвёртая параллель

Самая правильная параллель

Параллель гламурно-приторная

Двойная параллель

Параллель не заслуживающая доверия

Театральная параллель

Безнадёжная параллель

Ленивая параллель

Параллель с бюрократическим уклоном

Киберпараллель

С.т.а.л.к.е.р.с.к.а.я. параллель

Тридцать седьмая параллель

Исходная параллель