Наталия Миронина

Не могу тебя забыть

© Миронина Н., 2020

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2020

* * *

Она надвинула платок на лоб и подергала толстые чулки – они тотчас опустились складками на щиколотках. Затем она надела очки с толстыми линзами и достала трость. Трость была телескопической – из короткой она превратилась в обычную, с какими ходят старики и хромающие люди. Теперь можно было войти в метро. Она неуверенно толкнула тяжелую дверь и засеменила к турникетам. Ее тронули за локоть.

– Вы плохо видите? Вам помочь? – раздался женский голос.

– Сама, сама… – пробормотала она еле слышно.

– Осторожней, – посоветовали ей, и силуэт исчез из поля зрения.

Она осторожно шагнула на двигающуюся лестницу. Мутные изображения светящихся плафонов поплыли мимо.

Где-то на середине пути она сняла очки и спрятала их в сумку. Потом стянула платок и сложила трость. На эскалатор станции метро «Краснопресненская» зашла подслеповатая старуха, вниз, на перрон, вышла молодая женщина с зорким взглядом. Она решительно потолкалась среди садящихся в поезд людей и в вагоне успела занять удобное место. «Что ж, вот и еще сэкономили полтинник!» – подумала она с удовлетворением и переложила смятую купюру из одного кошелька в другой. За всеми манипуляциями, которые она проделывала в метро, она не заметила мужчину, который с интересом за ней наблюдал – сначала, когда она спускалась на эскалаторе, потом на перроне и, наконец, в вагоне. На следующей остановке мужчина вышел, а она поехала дальше, даже не догадываясь, что ее уловка разгадана другим человеком.

Глава первая

Олег Федотов утром прилетел из Кедровки. Кедровка – это поселок на краю таежных лесов. Зимой занесенный снегом, коротким летом согретый неярким солнцем. В остальные месяцы года, по выражению самого Федотова, там было «стабильно холодно и стабильно неприветливо». Кедровка, еще недавно состоящая всего из нескольких домов, переживала строительный бум. Месторождение газа, открытое недавно, привело сюда специалистов отрасли, строителей, трубоукладчиков и всех тех, кто помогал наладить здесь быт. Дальше Кедровки на многие километры уже не было населенных пунктов, там начиналась тундра с ее ледяными ветрами. Этот полярный воздух иногда достигал поселка, и тогда никакая одежда не спасала от пронизывающего ветра. Зимой температура могла доходить до минус шестидесяти. Олег Федотов, впервые прилетевший сюда, вез в чемодане ватник и тулуп. И если тулуп он надел пару раз, то ватник, пахнущий почему-то хозяйственным мылом, так и остался лежать в чемодане.

– Современные ткани обладают удивительными свойствами, – снисходительно пояснил Семен Александрович Шпаликов, который сопровождал Олега в первой поездке, – они непродуваемые, теплые и легкие. Здесь носят современную одежду.

Шпаликов, который был лицом номер один в строительном управлении, уходил на пенсию. На свое место он рекомендовал Олега Федотова. Федотов, имеющий за плечами неплохой опыт, с такими масштабами сталкивался впервые. К тому же так получилось, что последние годы он вообще проработал в школе учителем математики.

Там, где утверждали его кандидатуру, удивились предложению Шпаликова:

– Странный факт биографии – человек бросает высокооплачиваемую работу в родном городе, переезжает в Москву, чтобы стать учителем в школе?!

Семен Александрович не моргнув глазом пояснил:

– Так получилось. Человек изменил свою жизнь из-за любви! И профессию свою поменял тоже из-за любви.

Высокое начальство подняло брови, но Шпаликов был человеком авторитетным, и к нему прислушались. Так Олег Федотов, еще вчера преподававший алгебру десятиклассникам, пришел начальником в строительное управление нефтегазовой отрасли.

Что же касается любви, то Шпаликов не врал – Олег Федотов оказался в Москве ради той, в которую был влюблен с семнадцати лет и с которой смог соединить жизнь только в двадцать восемь лет. С ней он расстался два года назад без всяких объяснений. И еще у Олега был сын Степан, которому исполнилось пять лет. Все эти обстоятельства Шпаликову были известны. В близких дружеских отношениях они с Олегом не были, но, по натуре резкий, Семен Александрович как-то сказал:

– Ничего хорошего в разводах нет. Поверь. Я не раз жалел, что со своей Ириной развелся.

Олег тогда промолчал. Его история любви с Инной Соломатиной была действительно необычна – не каждая любовь выдержит испытание десятилетием. Но оригинальные люди оригинальны во всем – разрыв их был тоже неординарным. Однажды Олег приехал домой и увидел в прихожей чемоданы. В них были его вещи. Он, не говоря ни слова, взял их и ушел из дома. Его жена Инна так и не объяснила ему причину своего поступка. Конечно, в их совместной жизни были проблемы, но не того свойства и порядка, чтобы расставаться, да еще так.

Но они расстались. Официального развода не было – никто из них в суд не обращался. Федотов исправно и щедро переводил деньги, чтобы Инна и Степан ни в чем не нуждались. Инна эти деньги старалась не трогать. Она всегда была щепетильна в финансовых вопросах и к тому же всегда работала.

За все время с минуты расставания они ни разу не виделись. С сыном Федотов встречался при каждом удобном случае, но забирал его у бабушки с дедом – родителей Инны. Те зятя любили, дочь побаивались, а потому ни слова не спрашивали, только бабушка безмолвно сокрушалась, вздыхая и покачивая головой, когда Степан радовался отцу. Так получилось, что в этой немаленькой семье – Инна Соломатина, Олег Федотов и сын их Степан и родители Инны – люди все оказались воспитанными, вежливыми, а потому дрязг и выяснений не было. Внешне все было очень пристойно, но от этого ситуация не становилась легче – расставание Инны и Олега было похоже на то, как ломают ветку. Ломают резко, с хрустом, и остается потом слом неровный, с занозистыми краями, о которые так легко поранить руки.

Наверняка каждый из них думал, что надо бы поговорить, объясниться, но время шло, и никто первого шага не делал. Люди вообще порой проявляют неуемную энергию, когда надо бы действовать спокойно, и пассивны, когда надо быть решительными.

Самое удивительное во всем этом, что пятилетний Степан не задавал никаких вопросов, словно приходящий папа, недельные пребывания у бабушки и выходные с мамой – это абсолютно привычная и нормальная ситуация. Инна Соломатина часто наблюдала за мальчиком, стараясь разгадать, что стоит за этой детской невозмутимостью.

Этот перелет был сложным. Из Кедровки вылетели поздно – вертолету не разрешали взлет из-за погодных условий. Когда же они добрались до районного центра, выяснилось, что циклон сместился в ту же сторону, что и они. Олег, еще несколько человек из управления и бригада укладчиков застряли там. Районный центр уже был занесен снегом, кое-где еще стояли нарядные елки – отголоски Нового года. Федотов здесь никогда не задерживался больше чем на пару часов, но сегодня захотелось побродить по темным и вьюжным улицам. Всплывали какие-то детские воспоминания – возвращение поздними вечерами из школы, предвкушение праздника и острый интерес к чужим окнам. Этот интерес не был постыдным. Просто было желание подсмотреть Новый год в семье, в доме, где есть и дети и родители. Федотов иногда специально шел мимо одной пятиэтажки – там на втором этаже сквозь тонкие шторы можно было видеть ковер на стене, полки с книгами и верхушку нарядной елки. Олег останавливался перед окном и скорее представлял, чем видел, обитателей этой квартиры – родителей и сына. Еще он придумывал, какие подарки взрослые подарят мальчику. С течением времени детали тех дней стерлись, а вот воспоминание о темной снежной улице осталось. И вот сейчас Федотов, жмурясь от летящих колких снежинок, обошел пару улиц районного центра и вернулся в гостиницу. На душе был покой. Уже поздно ночью самолет компании доставил их до областного центра, а оттуда они уже вылетели в Москву регулярным рейсом Аэрофлота.

Смена часовых поясов всем испытание для организма – Олег, не спавший уже более суток, чувствовал себя бодрым, но это была иллюзия. Он знал, что как только войдет в дом и увидит диван, то рухнет и провалится в сон. Так уже было не раз. Он засыпал часов на двенадцать, а проснувшись, пытался понять, где он и какое время суток сейчас. Эта вот чехарда со временем была, пожалуй, единственной проблемой в его работе. Остальное – трудности управления людьми, климатические катаклизмы региона, начальство и проверяющие – все это было тоже нелегко. Но это было частью работы, которую он любил и с которой хорошо справлялся.

Ему лично этот его неожиданный переход из школы, где он работал учителем математики в старших классах, в строительное управление газового ведомства до сих пор казался чем-то волшебным. Но кто мог знать, что Семен Александрович Шпаликов, бывший начальник этого управления, который оказался еще и отцом его ученика, на свое место порекомендует именно его, Олега? Первое впечатление от Шпаликова у Олега было крайне неприятное – крикливый и вздорный человек. Но, уходя на пенсию, он, как лев, боролся за Олега. И за это Федотов был благодарен Шпаликову. А еще за то, что первое время был всегда рядом, летал с ним на объекты, знакомил с людьми и вводил в курс дела. Хотя возраст уже и давал себя знать.

С переходом на новую должность жизнь Олега резко поменялась. И эти перемены носили как внешний, так и внутренний характер. Первое время он сам себе не верил. И дело было не в персональной машине, прекрасной квартире, которую он купил очень скоро, и не в загородном доме, которые оплачивало управление. Дело было в том драйве, которым наполнилась его жизнь. Федотов не просиживал в кабинете и не проводил многочасовые совещания. Большую часть времени он был на объектах, там, где тянули трубопровод, где работали вахтовым методом, строили дома для рабочих и осваивали новые пространства. От масштаба задачи, от величия окружающей его природы перехватывало дыхание. Федотов хорошо учился в школе и географию страны знал неплохо. Но одно дело фотография в учебнике и документальное кино, а другое дело – видеть это все своими глазами. А картина представала настолько грандиозная, что казалось, попадаешь на другую планету. Именно в один из своих перелетов Федотов вспомнил высокомерные и модные в Москве слова: «За МКАД жизни нет!» «Есть. И еще какая!» – сказал сам себе Олег. Он невольно сравнивал родной маленький Озерск, огромную Москву и все то, что видел сейчас. И это сравнение повергало его в восторг: земля – с лесами, озерами и реками – казалась ему грозной. Грозной и в то же время очень надежной, поскольку это была его земля, родная. Пафос никогда не был свойственен Олегу, но, глядя в иллюминатор на расстилающуюся тайгу, он не мог справиться с чувствами.

Было бы ошибкой сказать, что на новом месте отношения с людьми складывались просто. Скорее наоборот. Некоторые считали его карьеристом со связями и относились враждебно, даже не успев толком узнать. Другие на всякий случай были чересчур дружелюбны. Третьи не торопились с выводами – им надо было посмотреть на поступки нового руководителя. На месте, в Кедровке, куда он в первый раз прилетел со Шпаликовым, его приняли настороженно-насмешливо, и только рекомендация Семена Александровича смягчила эту реакцию. По-видимому, никто из местных не верил, что новый начальник будет сам все лично проверять, пропадать в Кедровке неделями и прилетать сюда при каждом спорном случае. Так делал Шпаликов, но таких руководителей мало. И каково же было удивление, когда московский начальник практически поселился в поселке. Когда же люди поняли, что Федотов еще и специалист, не ворюга и не рубит сплеча, справедлив в гневе, отношение к нему изменилось.

– Молодец, завоевал людей! – похвалил его как-то Шпаликов.

Впрочем, недоброжелатели были, враги и завистники тоже. Ну а с другой стороны, где их нет. Шпаликов долго не отпускал Олега в «свободное плавание», и помимо полезных практических вопросов он обсуждал с ним вопросы «политические». Управление было большим, и страсти кипели там нешуточные. Группировки, расстановка сил, разведка, атака – весь этот почти военный лексикон вызывал у Олега настороженность. Шпаликов, заметив это, сказал:

– Не верю, что ты чистоплюй. Ты же работал, у тебя же опыт. Люди всегда дерутся за власть и деньги. Поэтому надо точно знать, кто тебя окружает.

– Я старался не вмешиваться в такие дела, – отвечал Олег.

– Если хочешь работать, то есть управлять людьми и делать дело, тебе придется быть в курсе всех интриг. Информация – это рычаг управления.

Олег потом вспомнил Шпаликова. В интриги он не ввязывался, но за обстановкой следил зорко.

В этот раз в Москву Олег приехал ненадолго. Надо было отчитаться, отобрать нужных людей и встретиться с поставщиками оборудования. На это Олег отвел себе дней семь, а затем снова собирался вернуться в Кедровку. Дома он, не разбирая чемодан, принял душ, наглухо задвинул шторы и лег спать. Усталость сковала его, но, к его удивлению, сон куда-то пропал. Он взял в руку мобильник и пролистал телефонные номера. Нашел нужный. Он уже было собрался нажать кнопку «вызов», как мобильник ожил – раздался звонок, экран замигал. Федотов замешкался – ему показалось, что звонит та, чей номер он только что рассматривал. Но звонили с работы – водитель интересовался, когда завтра заехать за ним. Федотов коротко ответил и опять отыскал телефон Соломатиной.

«Вот я сейчас просто возьму наберу ее телефон. Просто так. Поздороваюсь, спрошу, как Степан! Это так легко – позвонить. Без особой цели, без подготовки, не повторяя про себя слова приветствия, которые должен сказать!» – думал Олег. Впрочем, он знал, что не позвонит, не спросит. О сыне он все узнает от бабушки с дедушкой. А этого разговора, который запросто мог бы состояться, никогда не будет. За окном темнело, скоро наступит вечер, а Федотов лежал, не двигаясь, не зажигая огонь, не раздвигая шторы. Возвращение в Москву было для него всегда событием. Интересно, просто удивительно, как интересно! И что это значит?! – подумал он.

Москва для него всегда обозначала не столько дом, сколько город, в котором живут его сын и Инна. От этой мысли ему всегда становилось теплей, и он пытался представить, что будет, если он сейчас возьмет и просто наберет их телефон. Но дальше мыслей дело не шло. Он не знал, как отреагирует на звонок Инна. И чем дальше шло время, тем больше вопросов и тем больше страхов появлялось. Это были не нервические страхи, которые свойственны и мужчинам, и женщинам. Это были реальные опасения, что возврата в прошлое не будет. И только от этой мысли ему становилось не по себе. Казалось, он придерживался точки зрения «только бы хуже не сделать!».

А куда уж хуже?! Инна Соломатина переложила толстую папку в дальний ящик. Это была ее диссертация. Она ведь все-таки защитилась. В конце концов, теперь Олег Федотов не упрекнет ее, что она пошла в стюардессы, увлекалась такой сложной, но интересной работой, а науку забросила. Вот теперь он не сможет ей ничего сказать. Из авиакомпании она тоже ушла. Причин на то было несколько. Во-первых, сын. Степан у бабушки прекрасно себя чувствовал, бабушка с дедушкой в нем души не чаяли, и однажды он отказался ехать с ней домой. Соломатина вернулась из Индии, привезла диковинные игрушки, но все было напрасно. Дед (отец Инны) обещал внуку историю про строительство Останкинской башни, а потому ехать никуда нельзя.

Инна поуговаривала Степана, да и бросила. В конце концов, ребенок не виноват, что родители его такие бестолковые, не смогли ни свою жизнь организовать, ни его.

Соломатина вернулась на предыдущее место работы. В школе переподготовки пилотов и стюардесс ее встретили радостно – она когда-то там работала врачом-психологом, сюда она уже намеревалась вернуться, имея степень кандидата медицинских наук.

– Да, вопросов нет, мы вас ждем, – сказали ей в кадрах.

И действительно, такой врач-психолог, как Инна Соломатина, был находкой. Инна имела высшее медицинское образование, опыт лечебной работы, сертификат пилота-любителя, профессиональный опыт стюардессы на внутренних и международных линиях. На этих курсах она работала до того, как пошла в стюардессы. Тогда, несколько лет назад, понаблюдав за людьми, которые бо́льшую часть времени проводят в воздухе, она решила выяснить, как экстремальные условия влияют на характер и поведение людей. Но, показалось Соломатиной, наблюдений было недостаточно. Надо было на себе испытать этот тяжелый график перелетов, смену климатических и часовых поясов, пребывание в замкнутом пространстве и взаимодействие с людьми, которые, как правило, боятся перелетов. Именно контакт с пассажирами и обратная связь очень интересовали Инну. После некоторых раздумий она устроилась стюардессой. И неожиданно «романтика неба», дальние страны на время отодвинули и диссертацию, и работу врача. Ее муж Олег Федотов несколько раз напоминал ей о диссертации, но она тянула время, придумывая различные причины.

И вот теперь, расставшись с мужем, имея на руках подрастающего сына, она вернулась туда, где так неожиданно начинала меняться ее жизнь. Придя в свой врачебный кабинет, она вдруг поняла, как был прав муж. «Надо было давно это сделать – мое место здесь. А работа стюардессой – это так, ради интереса. Просто еще один навык!» – подумала она.

Люди расстаются по-разному. Инна и Олег расстались молча, не проронив ни единого слова, не задав друг другу ни одного вопроса. Увидев в прихожей собранные вещи, Олег понял, что его выставляют из дома. И хотя, скорее всего, он не понял, почему и за что, он молча покинул дом. Инна в это время была в своей комнате. Она не вышла в прихожую. Соломатина дождалась, пока за Олегом захлопнется дверь. Он ушел. Она осталась. Так их семья прекратила существовать.

Теперь, по прошествии нескольких лет, расставшись с Олегом, она его не забыла и все чаще и чаще мысленно советовалась с ним. Она вспоминала мужа, их споры, задушевные разговоры за чаем, как он возился с сыном, как читал ему книжки и уговаривал съесть кашу. Инна представляла их близость, поцелуи, их долгий путь друг к другу, она не вспоминала только тот день, когда выставила его из дома. Ей казалось, что этот вечер просто стерт из ее памяти. И эта выборочная амнезия имела свою причину. И причина была некрасивая. Инна старалась не думать, как ее муж справился со всеми своими вещами – ведь в одной руке он должен был держать трость. Ее муж был инвалидом. Человеком, получившим сложнейшую травму, но сумевшим справиться с этим обстоятельством. Недаром все, кто знал и благоволил к Федотову, за его спиной качали головой: «Он просто молодец! Герой! С такой ногой и так уметь работать!» Инна это все знала и вместе с тем прекрасно понимала, что невозможно удержать две сумки, портфель и трость. А оставить что-то он не мог. И это Инна понимала – Олег Федотов никогда бы не воспользовался сомнительным поводом для возвращения в дом, из которого его так выставили.

Варя Мезенцева, стюардесса, с которой когда-то работала и подружилась Инна, по этому поводу сказала:

– Сколько бы ты ни мучилась, забыть это не сможешь. Тебе ли, психологу, это рассказывать! Ты не забудешь, пока не позвонишь ему и не объяснишься.

– Я – не могу! – твердила Инна.

Она понимала, что эти воспоминания сродни тем воспоминаниям о постыдных проступках, которые обычно не идут из головы и вызывают приступ жгучего стыда. И как человек, разбирающийся в тонкостях психологии, она понимала, что есть одно лекарство от этих разъедающих воспоминаний – разговор, объяснение. Но в силу своего характера не могла сделать первый шаг.

Варя Мезенцева, из добрых побуждений, желая восстановить семью подруги, нарочно подливала масла в огонь:

– Он сам не позвонит. По двум причинам. Первая – он очень самолюбив, и на это есть веские основания. И второе – он может быть оскорблен…

В этом месте Соломатина взвивалась:

– Он?! Оскорблен?! Он мне изменял, и он еще оскорблен?!

Здесь они подходили к главному – к причине расставания. И разумная Варя Мезенцева мягко укоряла подруг:

– Ну ты же ни в чем не уверена. Ты не поговорила с ним. В глаза ему не посмотрела. У тебя нет доказательств!

– Есть! – упрямилась Инна Соломатина.

Ей не хотелось быть абсолютно виноватой в этой истории. Ей не хотелось верить, что просто так, сгоряча она поступила нехорошо по отношению к мужу. Ей не хотелось думать, что именно она виновата в распаде семьи. К тому же чем больше времени проходило, тем больше сомнений ее одолевало – ведь ее подозрения о неверности мужа основывались, в сущности, на словах одного лишь человека – Ани Кулько. А что такое Аня Кулько, Соломатина очень хорошо знала. Не было, наверное, такой меркантильной, хитрой и предприимчивой дамы, как эта самая Аня.

Они были знакомы со студенческой скамьи и прошли через многое. Они были влюблены в одного человека, они работали бок о бок в одном учреждении, они считались близкими подругами. И не было большего врага у Инны Соломатиной, чем ее подруга Аня Кулько. Тогда почему именно ей поверила Инна? Не выслушала мужа, не попыталась разобраться в ситуации, а поверила на слово и одним действием разорвала отношения с мужем. Варя Мезенцева только вздыхала по этому поводу:

– Ты импульсивна. Ты просто не подумала. Но это можно исправить. Постарайся это сделать. Ты же знаешь, как Олег относится к вам, как о вас заботится.

Соломатина знала. Благодаря решительности и трудоспособности мужа у них была своя квартира, долг по ипотеке был погашен. Благодаря деньгам мужа ни Степан, ни Инна ни в чем не нуждались. На карточку Инны ежемесячно поступала хорошая сумма. Но Инна про себя злилась на все это – ей иногда казалось, что Олег Федотов так откупается, пытается загладить свою вину.

– Так почему ты не подашь на развод?! – поднимала брови подруга Варя. – Подай на развод, оборви все. Откажись от помощи.

– Я его деньгами не пользуюсь. Ни копейки не взяла. Ты же отлично об этом знаешь! Эти деньги не тронуты. Только если что-то очень срочное, для Степки. И потом, я сама очень неплохо зарабатывала и зарабатываю.

Это было правдой, Варя Мезенцева знала. Она с болью смотрела на подругу. Инна Соломатина и Олег Федотов, дорогие ей люди, совершили ошибку, которая терзает их обоих и делает уязвимым их сына. Как им помочь, она не знала.

Однажды она набралась храбрости, позвонила Олегу Федотову и попросила о встрече.

Варе Мезенцевой было двадцать пять лет, она была моложе Соломатиной, но здравого смысла в ней было предостаточно. Правда, он куда-то пропадал, когда речь заходила о командире воздушного судна, с которым она летала. Все дело в том, что Варя была в него фатально влюблена и уже несколько лет ждала, когда тот уйдет из семьи и женится на ней.

Периодически Варя принимала «окончательные» решения, рвала отношения, но через какое-то время эти отношения опять возобновлялись. Одним словом, как человек душевно измученный и как хороший друг, Варя решилась на поступок. Она за спиной Инны поехала на встречу к Олегу Федотову.

Варя знала о необычайном карьерном взлете Олега, но все же не ожидала увидеть то, что увидела. А увидела она огромную приемную, двух секретарей, охрану, персонального водителя и кабинет, похожий на зал. Олег Федотов встретил ее у дверей, проводил к мягким креслам, усадил, предложил чай и кофе.

– Спасибо, я ничего не хочу, – пробормотала Варя.

Она очень стеснялась своей миссии. Она боялась обидеть Олега и боялась подвести Инну.

– Тогда давай есть конфеты. – Олег рассмеялся и подвинул к ней вазочку с пастилой.

– Да, я вспомнила, ты всегда любил зефир и пастилу, – улыбнулась Варя.

– Да, у нас был всегда дома запас, – ответил Олег.

«Дома – запас! – подумала Варя. – Дом у него только один. С Инной и Степкой».

– Олег, я приехала поговорить о вас, – решительно начала Варя, – понимаешь, Инна очень переживает. Степка растет и очень скоро начнет задавать вопросы об устройстве его семьи. Думаю, тебе тоже не просто. Может, ты сделаешь первый шаг? Может, ты позвонишь Инне?

Федотов слушал Варю и улыбался. Он был рад видеть ее. В Мезенцевой было то, что он так ценил в людях, – прямота и честность. Даже ее история с женатым КВС была какой-то наивно честной. Иначе бы она не рвала с этим человеком отношения каждые полгода, пытаясь жить правильно, никого не обманывая. Федотов любил Варю, как любят хорошего друга или родного человека. Только сейчас Мезенцева не понимала, что на самом деле произошло между ним и Соломатиной.

– Варя, я очень люблю Степана и постараюсь ему все объяснить…

– Очень нужны ему твои объяснения! – в запальчивости воскликнула Варя. – Ему папа нужен. А Инне… Инне нужен ты. Она любит тебя. Поверь мне.

– Я тебе верю. Я тебе верю, как никому не верил раньше. Ты очень хорошая. Но видишь ли… Все намного хуже, чем кажется со стороны…

– У тебя появились отношения? Или были? Инна права? Ах, это не мое дело! И я не должна была приезжать… Но так же нельзя! Вы же даже не разговариваете друг с другом!

– Это плохо, но, видишь ли, иногда не хочется разговаривать…

– А ей хочется. Я точно знаю. Она все время о тебе думает.

Олег вздохнул.

– Варя, я всегда буду о них заботиться. Поверь мне. Ни Инна, ни Степан ни в чем не будут нуждаться. Это касается не только денег. Это касается вещей и нематериальных. Но это все, что я пока могу Инне дать. На большее я не способен. Между нами всегда были сложные отношения. Ты же знаешь…

– Я знаю…

– Варя, и ты тоже… Если нужна помощь, обязательно звони… Я тебя очень прошу… На свете не очень много родных и близких мне людей. А те, которые есть, должны быть счастливы.

Варя Мезенцева смотрела на Олега и чуть не плакала. Что-то такое правильное и такое доброе было в этом человеке. И был он так красив, и никакая сломанная нога его не портила, и трость его не делала ущербным или неловким. Он был сильным, внимательным и каким-то совершенно из другого времени. Когда мужчины были рыцарями, способными на все ради любви и друзей. Варя Мезенцева о таких читала в книжках. Но не видела в жизни. Олег Федотов был первым.

– Извини, я не должна была приезжать сюда. – Варя поднялась. – Вы сами как-нибудь разберетесь.

– Хорошо, что приехала. Я рад был тебя видеть. – Олег не стал ее удерживать. По его глазам было заметно, что он хочет еще о чем-то спросить. Варя догадалась.

– Все по-прежнему. Она тебя ждет, – пробормотала Мезенцева и вышла из кабинета.

Варя чувствовала себя предательницей. «Если Инна узнает, она меня убьет! И Олегу было сегодня неприятно видеть меня», – думала она, входя в метро. Еще она думала о том, что компромисс – это не самая плохая штука. Вот она, например, любит человека несвободного, и он ее любит, но есть третий человек между ними. И все они в мучительном компромиссе. Варя усмехнулась и ужаснулась своим мыслям. Но, вспоминая лицо Олега Федотова и тоску в его глазах, подумала, что разлуку с любимым бы не вынесла. Мезенцева понимала, что должна уговорить Инну сделать первый шаг – в конце концов, именно она сделала первый шаг на пути к расставанию.

Олег из окна кабинета видел, как Варя идет по улице. Он хотел, чтобы она задержалась у него, ему хотелось поговорить с ней подольше – Варя была связующим звеном между им и Инной. Да, забирая почти каждую неделю сына от бабушки, он мог бы сколько угодно расспрашивать о том, как живет его бывшая жена. Но по обоюдному молчаливому уговору ни он, ни мать Инны ничего не обсуждали. Только Степана, его здоровье, его успехи, его проделки. Олег Федотов провожал взглядом Варю Мезенцеву и со страхом думал, что время неумолимо разводит его и его бывшую семью все дальше и дальше. Еще он понимал, что бы Инна о нем ни думала, в чем бы его ни подозревала, он не имеет права оправдываться. Он не виноват. И убежденность в своей невиновности, обида на поступок жены не позволяли ему предпринять попытку помириться. Федотов еще немного постоял у окна. Потом позвонил секретарю – через три часа он вылетал в Кедровку. Там он пробудет всего пару дней и вылетит в Питер, а после опять в Москву. С некоторых пор география его перелетов стала обширнее – к его обязанностям прибавились представительские функции и обязательное участие в международных встречах. Нельзя сказать, что это разнообразие его радовало. Но суета перелетов, многообразие лиц и огромное количество обязанностей не позволяли замыкаться на собственных переживаниях. Вот и теперь Олег смотрел вслед Варе и думал о том, что ему совершенно не хочется лететь на следующей неделе в Прибалтику – там и без него бы все решили, но высокопоставленный представитель управления придал бы вес всей делегации. А потому руководство проекта посылает Федотова. А еще Шпаликов напомнил ему, что его работа заключается не только в полетах в Кедровку. Он должен быть везде, где есть интересы компании и куда ездят сотрудники управления.

– Понимаю, романтично – тайга, месторождения, первые метры трубопровода… Вся эта телевизионно-киношная трескотня имеет место быть, но дел по горло и в Питере, и в Москве, и в Калининграде, – по обыкновению резко говорил Семен Александрович. И Федотов молча соглашался.

Теперь Олег смотрел в окно и уже не помнил, о чем они говорили с Варей, только привычное тянущее душу чувство сейчас усилилось. «Да, надо захватить копии проектов, почему их до сих пор не принесли?» – подумал Олег и набрал номер секретаря. Тот вбежал в кабинет с ворохом папок, стал раскладывать на столе стопки листов. Федотов внимательно читал заполненные убористым шрифтом страницы. Так повседневные служебные дела на какое-то время заслонили горечь обиды и тоску по семье.

Глава вторая

Инна Соломатина была психологом. По образованию, по профессии и, как всем казалось, по призванию. Да, она умела найти подход к людям. И могла без нажима узнать все, что ей надо было узнать. Учитывая место ее работы – курсы переподготовки пилотов и стюардесс, навык этот был очень ценным. Летные профессии, вне зависимости от специализации, были в группе риска. История знает случаи, когда психологическое состояние кого-то из членов экипажа ставило под угрозу полет. Но и просто напряженная атмосфера в салоне, конфликт между стюардессами ни к чему хорошему привести не могут. Инна все это знала не только из теории психологической совместимости, но и из личного опыта – все же она в качестве стюардессы налетала много часов. На защите диссертации все каверзные вопросы были отметены, как только Соломатина сослалась на собственный опыт. Вообще Инна была хорошим специалистом, из разряда тех, кто учится ежедневно и с интересом следит за новейшими достижениями психологической науки. И только к своей собственной жизни она не могла применить профессиональные знания.

Как известно, поводов для развода много, а причин всего две. И причины эти просты – либо не хватило терпения и любви преодолеть тяжелый момент, либо вообще не стоило идти в загс. Как специалист Инна это отлично сознавала. Но как женщина она совершенно запуталась в том, что произошло в их жизни. И какая все-таки причина лежала в корне их расставания, она не знала. Соломатина была психологом, но разложить на составляющие их собственную историю у нее не получалось.

А история была длинной. Познакомились школьниками. Она – девочка-отличница, выросшая в строгости. Он – детдомовец, одаренный мальчик, математик, которому пророчили ученую славу. Они влюбились рано, расстались, не забывали друг друга и, наконец, встретившись через десять лет, решили порвать все старые связи и быть вместе. Надо было обладать большим запасом прочности, действительно любить, чтобы решиться на подобный шаг. Они решились, пожертвовав тем, к чему уже привыкли. Они стали семьей с замечательным сыном Степаном. И они расстались. Так решила Инна. Это она собрала вещи Олега и выставила их в прихожую. Он же молча, не задав ни одного вопроса, ушел.

Когда Варя Мезенцева, руководимая жалостью и любовью к своим близким людям, приехала к Олегу в надежде помирить их, она не подумала, что у Олега Федотова, человека сложной судьбы, человека, в детстве ставшего инвалидом, взгляды на людские отношения несколько иные. И требования к отношениям иные. Планка Олега Федотова была высокой. Он был добрым и снисходительным – эти качества делают сильного мужчину еще более сильным. Но психология «одиночки», человека, привыкшего полагаться только на себя и ни в коем случае не быть обузой другим, наверное, заставляла его остро реагировать на несправедливость. И Варя Мезенцева это понимала, и сама Соломатина понимала, что Олег заслуживал иного отношения. Но…

Но время шло, а Инна даже не пыталась наладить контакт с Олегом. Когда Варя Мезенцева заговаривала с ней, Соломатина отвечала:

– Я не понимаю примирения ради ребенка. Рано или поздно старые конфликты выползут наружу.

– А что, ничего, кроме ребенка, вас больше не связывает? – интересовалась Варя.

– Я не знаю, – пожимала плечами Инна.

Варя понимала, что та загадочная история с изменой, которая послужила причиной расставания для самой Соломатиной, была чем-то мучительным и теперь неочевидным. Но еще Варя знала, что к компромиссам Соломатина относится плохо. Слишком уж много их было в ее жизни. И одним из примеров такого компромисса могут служить ее отношения с Аней Кулько, некогда подругой, теперь же человеком, которого Соломатина вычеркнула из своих списков навсегда.

Вот так и получилось, что, решив свои карьерные задачи, Инна мучилась сомнениями, а правильно ли она поступила, когда выгнала мужа. Выгнала решительно, не объяснив причин своего решения, не поговорив с ним. И еще она понимала, что этот вопрос станет вопросом всей ее жизни – не бывает так, чтобы можно было уйти от неразрешенного. И не важно, касается это только тебя, другого человека или вас обоих.

Теперь, когда Инна сменила форму стюардессы на белый медицинский халат, ее рабочий день начинался рано. Ехать ей было далеко, но дорога была привычной и пролетала в мыслях о сыне и предстоящем дне. В своем кабинете, а Инна вернулась туда же, где работала до ухода в авиацию, она теперь сидела одна. На курсы переподготовки пилотов Соломатина вернулась с повышением – она была уже кандидатом наук, опытным врачом, к тому же еще пилотом-любителем. Последнее на медицинскую карьеру не влияло, но добавляло пиетета в заведении, где каждый второй имел отношение к авиации.

Тут же она встретила своего давнего знакомого Сергея Петровича Колесника, того самого, который когда-то затащил ее на аэродром и буквально впихнул в маленький любительский самолетик. Сергей Петрович знал, что Соломатиной летать понравится, только ее надо «сдвинуть» с мертвой точки. Он и сделал все так, что вскоре Инна Соломатина летала с инструктором, а потом, пройдя все необходимые комиссии, получила удостоверение пилота-любителя с правом управления легкомоторными самолетами нескольких типов. Став пилотом, Соломатина страшно загордилась, но Колеснику с признательностью сказала:

– Спасибо тебе, Сергей Петрович! Без тебя этого бы не случилось!

Колесник довольно улыбнулся, но про себя подумал, что Соломатина и сама по себе человек с амбициями и не боится ничего нового. А еще она очень выносливая, дисциплинированная и храбрая. А с таким набором качеств человек не только взлететь может, человек горы свернет!

Родители Инны, которые опекали внука, отнеслись к переменам хорошо.

– Вот будет все как у людей. Степан в садике, ты на работе, вечера вдвоем будете проводить, – говорила бабушка, мать Инны. Но тут же добавляла: – Хотя на неделе он запросто с нами может побыть.

Соломатина в этом вопросе была непреклонна – она и так переживала, что некоторое время, пока работала стюардессой, Степка проводил у бабушки с дедушкой.

– Нет, мама, у людей как у людей. После работы я его буду забирать сама из садика, и вечера мы будем проводить вместе, – отрезала Инна.

Мать вздыхала и осторожно заговаривала об Олеге:

– Отца бы хорошо ребенку вернуть. Вот это тоже будет «как у людей».

– Ну, это вопрос спорный, – иронизировала Инна. В ее окружении как раз неполных семей было большинство.

Так или иначе, но жизнь приняла несколько другую форму, и на какое-то время новизна распорядка отвлекла всех от сомнений и тяжелых размышлений.

Степану нравилось быть в детском саду, нравилось, что маму он теперь видит каждый день. Ему были приятны ее рассказы о новой работе – теперь она уже не рассказывала о новых странах и городах, она говорила, как тяжело быть пилотом, как важно уметь дружить и что ссоры тоже иногда нужны. Но только обязательно с примирением. Степан попытался новые знания применить в саду, но заработал замечание от воспитательницы, к тому же на него пожаловались маме. Дома мама с улыбкой объяснила Степану, что ссора – это такая игра. Для выявления конфликта, для того, чтобы понять, что же может не устраивать людей друг в друге.

– Понимаешь, как только люди вслух назовут обиды, так сразу можно будет исправить их отношения. Ну, например, твоему другу Антону не нравится, что ты забираешь все машинки себе. Из-за этого у вас ссоры. А вот он тебе скажет об этом, и ты часть машинок отдашь ему. И вы уже опять друзья.

Степан долго молчал после этого объяснения, а потом спросил:

– А вы с папой тоже когда-нибудь назовете друг другу обиды?

Инна хмыкнула и подумала, что для пятилетнего ребенка Степан задает уж больно сложные вопросы. Вслух же она ответила:

– Да, обязательно. Когда-нибудь.

– Это будет здорово. А то надоело к бабушке ездить и там слушать, как она вздыхает.

Соломатина охнула про себя – Олег по-прежнему часто виделся с сыном и по-прежнему забирал его из дома бабушки. И пока взрослые играют в свои игры, ребенок все видит, понимает, только вслух не говорит. Остается понять, почему? Может, боится всех обидеть?

Да, Степану новая жизнь с мамой и ежедневным садиком нравилась – мама не обращала внимания на его насморк, мороз на улице или потерянную рукавицу. В садик они шли при любых условиях, кроме высокой температуры. Но, к счастью, Степка рос крепким мальчиком. Степке нравилось, что мама завтракала с ним и не заставляла есть в саду. Еще мама с утра была веселая – что-то напевала, суетилась около зеркала. Степан в это время играл в своей комнате, терпеливо, по-мужски дожидаясь, пока мама будет довольна своим видом. Однажды он сказал:

– Мама, ты же на работе все равно в белом халате. Твое красивое платье будет не видно.

Соломатина расхохоталась – сын повторял слова бабушки. Но, поняв, что опаздывать в сад сын не хочет, стала вставать на полчаса раньше. Между ними сложились прекрасные отношения, теперь больше похожие на дружеские – Инна старалась разговаривать с сыном серьезно, без скидки на возраст, не позволяла себе кричать, по возможности советовалась с ним и никогда не обманывала. Поэтому, когда Степан спросил, хочет ли она увидеть папу, Инна честно сказала:

– Хочу, но нам надо договориться… О встрече…

Степан пожал плечами:

– Давай я с папой договорюсь. Я могу…

Соломатина посмотрела на сына и поняла, что как бы она ни пряталась, а объясняться с Олегом придется. И придется наводить в своей жизни порядок. Только вот шло время, и мысль о том, что сейчас думает о случившемся Олег, тревожила Соломатину. Она понимала, что их история относилась к тем, на которую время не работает, а, наоборот, становится врагом. И так было всегда – и тогда, когда они ждали встречи, и сейчас, когда между ними случилась эта ссора.

Будни немного отвлекали. Инна, не халтуря, старалась помочь людям. Она, имея опыт работы в летном отряде, уже знала «болевые точки», а потому ее советы были действенны.

Сергей Петрович Колесник, ее коллега, тот самый, который уговорил ее получить летные права, наверное, больше всех обрадовался ее возвращению.

– Стюардесса – это хорошо, но ты можешь заниматься и более серьезными делами.

– А стюардесса – это несерьезно, – сердилась Инна.

– Серьезно. Но это… как бы это сказать… Понимаешь, у нас же точка отсчета не такая, как у всех остальных. Вот для обычного человека стюардесса – это ах, романтика и опасность. Не умаляю этого… Но ты – крутая! Инна, у тебя потенциал…

Соломатина щурилась от удовольствия – Колесник говорил то, что ей очень хотелось сейчас слышать. Приятно было и то, что мужчина, опытный пилот, видит в ней что-то, что ей самой пока неведомо. Соломатина помнила это чувство – неуверенностью это не назовешь. Это скорее растерянность. Так в жизни бывает – и вроде успехи, и движение вперед, но что-то гложет, не дает себя похвалить. Впрочем, сразу после возвращения Инна заметила и другое – Сергей Петрович Колесник стал за ней ухаживать. И теперь это он делал открыто, не таясь и не стесняясь посторонних. Инна поделилась с подругой Варей:

– Понимаешь, он – хороший. Но почему вдруг сейчас? И как мне себя вести с ним? И надо ли мне это?

Варя Мезенцева рассмеялась:

– Если ты задаешь вопрос «Надо ли мне это?», значит, точно не надо! Но Сергей Петрович – человек хороший.

Мезенцева несколько раз видела Колесника и составила о нем довольно точное мнение. «Он немного прямодушный, слегка грубоватый, честный и очень внимательный. Неплохие качества для мужчины», – поделилась она с Инной. «А еще он – пилот. А это совершенно особая каста!» – добавила она. Соломатина тогда только улыбнулась, а сейчас, вспомнив слова подруги, решала для себя, как далеко можно зайти, отвечая благосклонностью на внимание Сергея Петровича.

Людей приводят друг к другу проблемы, горести и потери. Так уж устроена жизнь. Счастливые люди не ищут, они все уже нашли. Несчастливые люди более внимательны. Они пытаются заполнить ту брешь, которую создали обстоятельства.

Сергей Петрович Колесник, бывший пилот, человек нестарый, подтянутый и очень энергичный, был холостяком. Когда-то давно он был женат, но семейная жизнь не сложилась по банальным причинам. Супругу, крепкую выносливую блондинку, раздражало неумение Сергея Петровича вписаться в гражданскую жизнь. Сама она, перепробовав несколько занятий, остановила свой выбор на финансовой сфере. Она пошла на курсы бухгалтеров, потом поступила служить в банк, и очень скоро в семье пошли скандалы. Скандалы возникали ниоткуда. Слово, жест, намек – всего этого хватало, чтобы стороны через мгновение разразились обидными упреками и обвинениями. Скандалы сами по себе вещь неприятная, а супруга Сергея Петровича умела ввернуть обидное словечко, да так это сделать, что спокойный Колесник терял голову от гнева. Наступил момент, когда он сказал:

– Давай разведемся. Иначе поубиваем друг друга.

Да, именно он, чувствуя свою вину, первым предложил разъехаться. Жена на удивление легко и бодро согласилась. Казалось, она только и ждала этого момента. Вопрос о квартире был решен путем недолгих разговоров – жена понимала, что на улице мужа оставить нельзя.

– Размениваем на однокомнатную и двухкомнатную. Тебе двухкомнатная.

– Что это вдруг? – удивился Колесник. Он был даже потрясен щедростью, а главное, отсутствием изнуряющих споров. – Может, тебе двухкомнатную? Ты подумай. Почему мне?

– Так надо, – махнула рукой жена. Она давно «начертила» схему сложных обменов-разменов. Деньги у нее были, а однокомнатная квартира была необходимым довеском. К тому же на горизонте маячили свадебные события – роман, которой давно завязался у жены Сергея Петровича, входил в завершающую стадию. И вид разгневанного или сутяжничающего мужа был совершенно ни к месту. Но самое главное, жене Сергея Петровича хотелось начать совсем новую жизнь, и чтобы совесть не мучила.

– Ты подумай еще раз, – на всякий случай сказал Колесник, когда подписывал нужные бумаги.

– Подумала уже, подумала, – отрезала супруга.

С момента, когда он въехал в хорошую двухкомнатную квартиру в районе Речного вокзала, они с женой и не виделись. И надо же, удивительное дело, вместе с разводом, разменом и новосельем в жизни Сергея Петровича наступила новая, светлая, полоса. Недаром говорят, что перемены как ветер – бьют по лицу, но приносят спасительный дождь. Вот так и с Колесником случилось. Может быть, он сам стал смелее, перестал бояться возможных насмешек или осуждения. Или ответственность сузилась до своей собственной жизни, но неожиданно Сергей Петрович нашел работу с неплохим заработком, а потом, когда появилась уверенность в собственных силах, он стал разыскивать бывших сослуживцев и, почерпнув нужную информацию, пришел наниматься на курсы переподготовки летного состава.

Его взяли сразу, без разговоров. И там он встретил Инну Соломатину, которая пришла туда врачом-психологом.

Эта женщина с приятным спокойным лицом и уверенными манерами сразу приглянулась ему. К тому же в Инне было что-то, что заставляло приглядываться, присматриваться. Если бы Колесник был романтической натурой, он определил бы это как тайна. Но Сергей Петрович ограничился тем, что взял ее под свое шефство и, боясь спугнуть, беседовал с ней на околопрофессиональные темы. Ключевым стал полет на аэродроме.

– Вы должны летать! Вам понравится. Это другой мир, и он вам нужен! – убеждал ее Сергей Петрович, а Соломатина, не очень понимая, что имеет в виду Колесник, действительно прочувствовала эту свободу стихии.

Тогда их отношения так и закончились – дружбой. Но сейчас, когда Соломатина появилась, Сергей Петрович посмотрел на нее и про себя решил: «Все! Или сейчас, или никогда!» Он даже не испугался этого своего внутреннего монолога, он точно знал, что больше не выпустит Инну из поля зрения и никакие обстоятельства – ее сын, распадающийся брак (сплетни распространялись быстро) – не помешают ему добиваться своего.

В жизни Инны Соломатиной наступил относительный покой. Смена места работы, заботы о сыне поглощали все ее внимание, и мысли о муже превратились во что-то постоянное, но уже не так отвлекали. «Наверное, так живут люди с хромотой – неудобство и недостаток превратились в норму», – подумала как-то Инна и тут же спохватилась. Ее муж Олег Федотов был таким хромым – недостаток видели все, а он его не замечал. Или привык не замечать. Удивительно, но даже общие размышления приводили к ее частному случаю. Внимание Сергея Петровича было приятно Инне, но и раньше он был любезен с ней и по-дружески оказывал мелкие услуги. То, что Колесник настроен решительно и серьезно и их взаимоотношения могут перейти на другой уровень, она поняла после одного случая. В тот день что-то произошло с электричеством, а следовательно, и с тренажерами. Отработка действий экипажа в условиях аварийной посадки была отменена. Слушателей распустили по домам, персонал маялся на своих местах.

– Погода хорошая, – сказал Колесник, глядя в окно. Там шумел пожелтевший лес, сияло солнце, и воздух был почти летний.

– Да уж, – буркнула Соломатина. Она не любила, когда ломался график.

– Инночка, а не сбежать ли нам отсюда? Начальство уже уехало. Не думаю, что подстанцию отремонтируют в ближайшие три часа. А там уже и вечер.

– Я хотела документы посмотреть… – Инна кивнула на монитор.

– Так электричества же нет. И не будет, – рассмеялся Колесник, – давайте собирайтесь, поедем к нашим друзьям.

– Куда? – Инна вскинула голову.

– На аэродром. Туда, где вы учились летать. Давайте, давайте… – заторопил ее Сергей Петрович.

Соломатина задумалась: «Еще нет и двенадцати, работы сегодня не будет, начальства нет. Можно Степку забрать раньше из сада, погулять с ним. Он обрадуется». Она уже было решила отказаться, но тут вспомнила, что сегодня среда, а следовательно, сегодня рисование и лепка. Сын любил эти занятия, на которые водил его исключительно дед. Оба обожали эти походы – у них были свои ритуалы, которые они свято соблюдали. По дороге следовал очередной рассказ из «многосерийной» истории про собак Гошу и Дибура. Собаки были реальными – когда-то в юности у деда они жили, а вот истории сплошь были вымыслами. После занятий, когда Степан выходил по уши вымазанный в глине и красках, они отправлялись пить чай с сочниками. Они выбирали не короткую дорогу, а огибали двор близлежащей школы, шли переулком и выходили на бульвар. Там и располагалось это кафе. Дед пил кофе с молоком и иногда разрешал Степану сделать глоток. Степан пил чай из большой белой чашки и ел сочники. Дед пользовался моментом и учил внука хорошим манерам – не класть локти на стол, не причмокивать, не греметь стулом. В кафе всегда были люди, и Степану нравилось их разглядывать и задавать деду вопросы. Вопросы были самыми неожиданными. Однажды, разглядывая исподлобья какую-то парочку, он поинтересовался у деда:

– Ты с бабушкой тоже целовался?

Дед поперхнулся:

– Ну, конечно… да, наверное…

– Целовался, – утвердительно заметил Степан, – иначе бы мама не родилась.

Дед предпочел завести разговор о собаках.

Соломатина понимала, что лишать такого удовольствия обоих нельзя. Впрочем, в глубине души она укоряла себя – ей казалось, что это просто отговорка, что перспектива устроить себе маленький выходной, встретиться со старыми знакомыми гораздо приятнее, чем мчаться сейчас в сад и неизбежно заниматься домашними делами. Помаявшись, она позвонила родителям. Трубку взяла мать.

– Мам, у нас тут проблемы с электричеством, работы нет, как думаешь, если я сейчас Степана из садика возьму?

– Нет, у него сегодня рисование. И дед уже собрался почти. Ни в коем случае. У ребенка должен быть режим и понимание важности занятий.

– Хорошо, мама, – послушно ответила Инна, – тогда я заберу его вечером.

– Договорились, – ответила мать.

Получив индульгенцию, Соломатина весело посмотрела на Колесника:

– Ну, Сергей Петрович, будем считать, у меня выходной.

Тот засуетился:

– Так, я к машине, а вы собирайтесь, закрывайте кабинет, и поехали. У нас с вами целый день впереди. Прекрасный теплый день!

Соломатина улыбнулась. Ей вдруг стало хорошо от того, что кто-то обрадовался её компании, что кто-то старается понравиться и сделать ей приятное. Она тут же в мыслях одернула себя – больше, чем заботится о них Олег, никто не может позаботиться. «Но это же совсем другое», – Соломатина отогнала все мысли. Ей хотелось настоящего выходного – без сожалений, грустных мыслей и ставшего уже привычным чувства вины. Тем более вокруг был не город, который не отпускает, а, как правило, держит в тонусе, подгоняет, понукает. Вокруг были леса, много неба и голоса птиц. И река, на которую Инна никогда не обращала внимания, темнела в высоких берегах. День и впрямь подходил для отдыха на природе. Осень была в самом разгаре, почти не было ветра, и на солнце было почти жарко. Вдоль шоссе темнел еловый лес, и только редкие прогалины желтели полями.

– Смотрите, осень, а все цветет! – сказала Инна Колеснику.

– Так это же рапс, его сажают и косят, сажают и косят. На корм. Вот сейчас скосят, и будут коричневая земля полей.

– Странно, мы тоже работаем за городом, но я никогда не обращала внимания на то, что нас окружает, – вздохнула Соломатина.

– А зря, за нашим взлетным полем речка с крутыми берегами и еще роща с березами и грибами.

– Откуда знаете? – рассмеялась Инна.

Колесник ответил не сразу. Он покашлял, а потом попросил:

– Можно на «ты»? Вроде когда-то уже переходили, но вот сейчас опять так официально…

– Конечно, – с радостью согласилась Инна.

– Так вот, я на речку эту часто ходил и грибы там неподалеку собирал. Отличное место. Почти тихое. Только наши самолетики взлетают.

– У нас здорово. И, если честно, я скучала. Хоть и посмотрела я мир стюардессой, но все же здесь мое место.

– Никто не знает, где его место, человек даже не подозревает, на что он способен. У меня же были сложные времена, и я сейчас понимаю, что я про себя ничего толком не знал. Нужен толчок – событие какое-то. Или нужен человек, который поможет поверить в себя.

– Между прочим, летать я стала исключительно благодаря тебе, Сергей. Не ты – я бы не решилась. Мне бы даже в голову не пришло, что я смогу этим заниматься.

– Это хорошо. Ты годишься для полетов. Характер у тебя правильный, – серьезно ответил Колесник.

– Ну вот откуда ты это взял? Откуда ты знаешь, что я гожусь и что это – мое?!

– Я много летал, видел людей в небе. Видел, как они себя ведут. Потом, я работал здесь – профпригодность штука сложная, но и она определяется на глаз. Во всяком случае, иногда.

– Спасибо тебе, – улыбнулась Соломатина.

Колесник не ответил. Он вел машину не быстро, так, чтобы можно было получить удовольствие от езды. И Соломатина получала его. Ей заботливо дали плед, достали воду, поинтересовались, не холодно ли в машине, не мешает ли музыка. Соломатина горячо заверила его, что все отлично. А разглядывая окрестности, она вдруг поняла, что действительно все отлично. И еще приятно, что рядом сильный мужчина, который верит в нее, который поддержит ее. В этом сейчас у нее не было сомнений. И на этой осенней дороге ее отпустило – она перестала терзаться воспоминаниями и сомнениями. Вдруг почувствовала себя женщиной, за которой ухаживает мужчина. И от этой мысли ей стало легко.

В авиаклубе их встретили с радостью – так встречают друзей. Пусть даже давно не появлявшихся. Соломатину забросали вопросами о работе. Она отвечала подробно, понимая, что интерес искренний.

– Ну, а сегодня? Сегодня полетишь? – спросил кто-то.

Соломатина прищурилась, глядя на солнце, – небо было чистым.

– А пожалуй! – рассмеялась она. – Выдавай наушники!

– Пассажира возьмете? – Колесник серьезно посмотрел на Инну.

– Пассажира? – Соломатина смутилась. – А не боишься со мной лететь?

– Ни капельки. – Колесник был так же серьезен.

Видимо, какая-то особенная интонация была в этом диалоге, что все окружающие вдруг занялись своими делами, оставив этих двоих.

Самолетик был знакомым – Инна училась летать на нем и потом, уже после получения прав, отрабатывала взлет и посадку в плохих метеоусловиях. Соломатина надела наушники, прокричала «От винта» – главные слова до того, как завести мотор, вырулила на взлетную полосу и попросила разрешения на взлет. Густой бас диспетчера прогрохотал: «Двадцать четвертый – разрешаю!» – и добавил: «Хорошего неба, Инночка!» Соломатина растрогалась – так приятно было это отношение людей, которые считали ее ровней. Она вспомнила то самое первое ощущение от высоты, неба и собственной решимости.

Самолетик оторвался легко, Инна набрала высоту и сделала круг над полем, потом выровняла самолет и взяла курс на Верею.

– Старым маршрутом? – спросил ее Колесник.

– Да, хочу вспомнить, как все начиналось, и потом, там очень красиво!

Да, это были красивые места – маленький город с центром в правильной окружности, квадраты земельных наделов, прямоугольники крыш, извив реки и хвойный лес своеобразной челкой по высокому берегу. Инна поглядывала вниз и смеялась над собой – она готова была придумывать нелепые сравнения, но отсюда, сверху, привычное и банальное выглядело именно так – неожиданно.

Какое-то время они летели молча, а потом Инна сказала:

– Сережа, я все хотела тебе сказать спасибо. Не так, на бегу, на лету, а спокойно, обдуманно, что ли. Понимаешь, если бы не ты – моя жизнь была бы иной. Нет, не скучной. Но другой. Не было бы во мне уверенности такой, не было бы убежденности, что я все могу. Ты тогда первый заставил меня иначе посмотреть на мою жизнь.

– Мне очень приятно это слышать, но я почти ни при чем. Ты очень сильный человек. И ты умная. И в тебе столько всего заложено. Я уже это не раз тебе говорил.

– Говорил, но мне так странно это слышать. Понимаешь, я всегда чувствовала, что не догоняю, не справляюсь, ошибаюсь… Понимаешь, я всегда себе казалась неудачницей. То меня с работы увольняли, то я была жертвой интриг, то личная жизнь была ни к черту…

Инне было легко сейчас говорить – ей казалось, что она ни скажи, останется все здесь, наверху, на земле об этом не вспомнится. Колесник слушал внимательно, только в какой-то момент указал на наушники. Соломатина охнула, их мог слышать диспетчер.

– Ты все понял, – рассмеялась она.

– Я все понял, – кивнул Колесник.

Они еще пролетели до Московского водохранилища, сделали круг над Бородино и повернули назад. Самолет Инна посадила ладно, без малейших заминок. Словно и не было этого перерыва.

– Здорово! – кивнул головой Сергей Петрович. – Просто очень здорово!

Соломатина улыбнулась:

– Да, очень хорошо. Я, пожалуй, буду ездить сюда иногда и Степку возьму. Он даже не знает, что его мама умеет управлять самолетом.

– Да ты что?! Ты ему не сказала?!

– Нет, все не было повода. Он знает, что врач и стюардесса. Вот такое странное сочетание.

– Его обязательно надо сюда взять! И я ему расскажу, какая у него замечательная мама, – Колесник посмотрел ей в глаза, – ты – очень хорошая. И я хочу, чтобы ты была счастлива.

Они стояли у кромки взлетной полосы, никого не было рядом, и Соломатина вдруг подумала, что Колесник поцелует ее.

– Сережа, послушай… – начала она.

– Нет, ты послушай, я и так время упустил. Мне надо было раньше быть решительным. Но и сейчас еще не поздно. Ты меня понимаешь?

– Я – понимаю. Но у меня так сейчас запутана жизнь… Я даже не знаю, чем все кончится…

– А жизнь вообще не бывает простой. Поверь мне.

– Сережа, сегодня очень хороший день. И опять спасибо тебе за это. Давай пока ничего не будем обсуждать. Не будем ничего говорить и обещать. Я даже планировать боюсь. Давай просто…

– Давай просто жить, – закончил фразу Колесник, – я согласен, поэтому в ближайшие выходные мы приедем сюда. Но сына пока не надо брать. Он попросится полетать, а ему рановато.

– Я тоже так думаю. Но он же может посмотреть, как я летаю?

– Хвастунишка, – рассмеялся Колесник, – делай как знаешь.

Они пообедали на аэродроме, Колесник что-то обсуждал со знакомыми летчиками, которые подъехали позже, Инна устроилась на широком диване и наблюдала. Она сегодня разглядела человека, с которым проработала достаточно долго. Он был симпатичен, она ему нравилась. Соломатина подумала, что ей везло с мужчинами, но что-то не везло с отношениями. Инна опять вспомнила Олега. «Господи, да что это я?! Жизнь так и уйдет, я не успею пожить! Я буду жить, решать, сомневаться… Я же не виновата, что Федотов связался с Анечкой Кулько!» Она поискала взглядом Сергея и окликнула его:

– Поздно будет, поехали!

Он посмотрел на нее и вдруг все понял – понял, что она что-то решила для себя. Еще он понял, что не надо спешить, не надо настаивать, надо дать ей время. И еще он подумал, что сделал все правильно – он вовремя ей все сказал.

– Устала? – спросил он, и в голосе было родное тепло. И Соломатина с готовностью откликнулась на эту интонацию:

– Ужасно.

В тот вечер он на прощанье поцеловал ее в щеку. Она не отстранилась.

Через три месяца, когда Инна заехала к родителям в гости, мать на нее внимательно посмотрела и спросила:

– А как же Олег? Он все же отец ребенка.

Соломатина какой раз подивилась проницательности родителей. «Это, наверное, обостряется с течением времени. Чем дети старше, тем проще нам заметить в них перемены», – подумала она.

– Мама, а при чем тут Олег? У него своя жизнь теперь, у меня – своя.

Да, теперь у Инны была своя жизнь. В тот случайный выходной они с Сергеем Петровичем разрешили друг другу забыть о прошлом.

«Забыть прошлое» – фраза банальная, но она как нельзя лучше характеризует состояние, в котором находится человек на пороге новых отношений. Именно «забыть», отодвинуть в дальний угол все то, что не позволяет рассмотреть и прочувствовать настоящее. Инна находилась в плену прошлого всегда. Она не относилась к тем, кто легко прощается с людьми, собственными чувствами и переживаниями. Она рефлексировала и из-за пустяков, и по серьезным причинам. Все это делало ее жизнь эмоционально богатой и беспокойной. Не было события, о котором Соломатина бы не думала с легким сожалением или досадой. Почти все в жизни ей хотелось задним числом подправить. Неприкрытое внимание Колесника придало Инне решимости. К тому же одиночество – само по себе испытание. Одиночество и обида – испытание вдвойне. В тот вечер, вернувшись домой, Соломатина вполуха слушала сына. Она прокручивала в голове события прошедшего дня и приходила к выводу, что вот сегодня она была почти счастлива. Сначала она устыдилась этого чувства – надо было закончить одну историю, а потом уже… Но, наверное, что-то поменялось в ней… Или она просто устала быть виноватой и неотступно думать о сделанной ошибке. «Так, надо забыть, надо оставить прошлое и быть внимательной к тому, что есть сейчас!» – сказала она сама себе. И уже поздно вечером сама позвонила Сергею Петровичу. Ей была важна его интонация. К тому же боязнь, что у того есть какие-то отношения, заставляла ее осторожничать. Несмотря на поздний вечер, Колесник не спал и ужасно обрадовался ее звонку:

– Привет, а я сам хотел позвонить, но думал, что это неудобно…

– Удобно, – ответила Инна, – удобно. Ты звони. Обязательно.

– Хорошо, я обязательно буду звонить, – клятвенно заверил ее Колесник, и они еще проговорили часа полтора. Это была одна из тех осторожно-приятных бесед, которые тоже бывают в начале отношений. Каждый выяснял вкусы и предпочтения. Оценки были деликатными, выводы расплывчатыми и оставляли пространство для маневра. Одним словом, все условности были соблюдены.

– В выходные поедем на аэродром! – сказал на прощание Колесник. – Обязательно бери сына. Ну, мы еще все обсудим. На работе.

Последняя фраза была многозначительной.

– Да, обсудим, – сказала Инна и попрощалась. Она еще некоторое время сидела в кресле и наблюдала за спящим Степкой. На душе было легко.

Степку она на аэродром, конечно, не взяла. Для Колесника она придумала уважительную отговорку, но для себя решила, что сына никогда не будет знакомить ни с кем, кто бы вызвал у него вопросы. «Есть отец. Он отца любит. Нечего голову морочить ребенку, он и так замечает все, что не нужно!» – подумала Соломатина, вспомнив, что Степка удивился ее отсутствию в воскресенье и новым обтягивающим джинсам.

– Мама, ты как наша Оксана Ивановна. Она такая классная, – сказал сын. Оксане Ивановне было двадцать два года, и она была воспитательницей в группе сына.

Мать, ухватившая перемены в дочери, как-то поинтересовалась:

– Он хоть разведен? Или холост? Не хватало семейных скандалов еще!

– Мама, я разберусь, – спокойно сказала Инна, но внутри все клокотало. Почему до сих пор родители пытаются контролировать ее поступки? Соломатина вдруг припомнила, что еще несколько лет назад она даже и представить не могла, что кто-то задаст ей подобный вопрос. После расставания с Олегом на Инну обрушилась не только критика. Теперь ее пытались контролировать. Соломатина, как человек, знакомый с психологией, понимала, откуда это идет и почему теперь так происходит. После их расставания с Федотовым родители занимались внуком. Особенно в период, когда Инна еще была стюардессой. Это была неоценимая помощь, Инна была им благодарна. Но помощь иногда предполагает зависимость. Так случилось и на этот раз. Фраза о Колеснике Соломатиной не понравилась, и через некоторое время она решила поговорить с родителями.

– Мама, как ты понимаешь, я человек взрослый, самостоятельный. Во всем, что происходит в моей жизни, я буду разбираться сама. И очень прошу больше не задавать мне вопросов о моих отношениях с кем бы то ни было. Мне не нужен комплекс вины. Я вполне успешный человек, который в состоянии отвечать за свои поступки.

– Но у тебя сын… – проговорила мать.

– Ты правильно заметила – это у меня сын, – улыбнулась Инна, – и мой сын не дает права вам меня контролировать.

Мать молчала, поджав губы, отец в другой комнате сделал тише телевизор. Он прислушивался к разговору на кухне.

– Мам, я очень благодарна вам за помощь. Но я хочу вам объяснить, что они никак не связаны – ваша помощь и моя жизнь. Помощь человеку никак не связана с правами на этого человека. Поверь мне как психологу.

На кухне появился отец:

– Мы волнуемся. Степан без отца.

– Неправда. У Степана отличный отец. Которого он видит почти каждую неделю.

– Отца надо видеть каждый день.

– Так не бывает. Нормальные отцы работают.

– Ты что, выходишь замуж? – спросила мать. Лицо ее было мрачным.

Соломатина поперхнулась. Она даже и представления не имела, что родители такое себе насочиняли. «Значит, если я стала красить глаза, купила себе три новых платья и стала ходить на высоких каблуках, я – выхожу замуж?!» – Соломатина чуть не расхохоталась. Они с Колесником целовались всего три раза, а родители ее выдали замуж.

– Мама, папа, вы узнаете первыми, если я надумаю выйти замуж… – сказала она примирительным тоном, но тут ее перебил отец:

– Знаешь, а ты нам тут не устраивай разборки. Мы помним все твои истории – то без работы сидела, то с этим Антоном связалась, никчемный поэтишка-алкоголик, то самолеты эти… Ну вот скажи, кому нужна была эта самая лицензия? Какой из тебя пилот? В твоем возрасте? Только здоровья нам попортила, ночами не спали и как на иголках сидели, пока ты перед мужиками выпендривалась… У тебя сын. И главнее этого нет ничего! Ты сейчас должна быть с ним! А не бегать… Не удержала мужа, сама виновата. А коль виновата – старайся, веди себя по-человечески. Объясняй, рассказывай, чтобы мы знали и не волновались…

Соломатина во все глаза смотрела на родителей. Она, которая учит пациенток избавляться от давления и зависимости семьи. Она, которая вдалбливает женщинам, что они не должны ничего и никому, кроме себя, ибо безграничные обязательства рождают огромные неврозы, она сейчас слушает о том, где ее место.

Соломатина посмотрела на мать, ожидая с ее стороны хотя бы формального протеста. Но мать молчала. И было понятно, что отца она поддерживает. Инна вдруг поняла, что здесь вся психологическая наука бессильна. Здесь бессильны новые идеи, здесь не сработают доводы, и все ее, Соломатиной, успехи, по сути, ничтожны по сравнению с теперешним статусом – статусом матери-одиночки. А этот статус подразумевает покорность и зависимость от близких людей.

– Значит, так, – Соломатина попыталась взять себя в руки, чтобы не расплакаться от обиды, – по-вашему не будет. Я буду заботиться о вас и о сыне, но за свои поступки и за свою жизнь я буду отвечать только перед собой. И, надеюсь, никаких вопросов вы мне задавать больше не будете. Мне очень жаль, что все мои достижения вы цените так низко. Летать я училась, потому что нравилось это дело. И я горжусь, что я, женщина, освоила такую профессию. А что касается мужиков, папа, я давно совершеннолетняя, и у меня нет необходимости интересоваться твоим мнением. И очень жаль, что мы не можем обсуждать такие вопросы в другой тональности.

– А ты условия тут нам не ставь! – запальчиво проговорил отец. – Не ставь нам условия. Мы тебя вырастили, твоего сына растим. А может, у нас другие планы. А может, мы хотим поспать днем, вечером телевизор посмотреть, поехать куда-нибудь. А мы няньками работаем.

При этих словах мать дернулась, словно бы хотела остановить отца. Но тот не заметил этого движения и продолжил:

– Ты отлично устроилась – мол, жизнь моя, живу, как хочу, но вы мне помогайте.

– Я думала, что не очень напрягаю вас. Я думала, что вы его любите и вам нравится возиться с ним. И я думала, что вы мне спокойно скажете, если вам будет тяжело. Очень жаль, что вы терпели так долго и теперь упрекаете.

– А кто говорит, что мы не любим Степу? – вступила в разговор мать. Она, видимо, испугалась, что отец перегнул палку. И еще она вспомнила, что характер у дочери сильный и независимый. И что, скорее всего, теперь отношения между ними опять станут такими, как были прежде – дочь будет заботиться о них, но дистанция между ними увеличится.

– Мама, я совершенно ничего не поняла. Кроме одного: договориться нам не удастся.

– Пока ты будешь так себя вести – не удастся, – подтвердил отец и вышел из кухни.

Соломатина прошла в прихожую, быстро оделась и выскочила из квартиры родителей. Ее душили слезы, сдержать она их не могла. Инна чувствовала себя совершенно несчастной – она вдруг получила удар оттуда, откуда не ждала. И что самое главное, ее бронь, ее защита, которую она так тщательно выстраивала, не выдержала, и в ней образовалась брешь. Инна совершенно не понимала, что теперь надо сделать, чтобы помириться с родителями. С одной стороны, ее обвинили в том, что она эгоистична, легкомысленна и тратит свою жизнь на ерунду, в то время как старые родители за нее выполняют ее обязанности по воспитанию ребенка. С другой стороны, эта была полуправда – Инна сама обеспечивала семью, она работала, содержала свой дом, не тратя деньги, которые отправлял ей Федотов. Она занималась сыном. Да, родители забирали Степана из сада, водили на некоторые занятия, и иногда он оставался ночевать у них. Это была существенная помощь Соломатиной и облегчение ребенку – времени на дорогу уходило меньше, и сил, соответственно, ребенок тратил меньше. Теперь это все было невозможно. Инна не относилась к непоследовательным женщинам. И результатом сегодняшней ссоры с родителями может быть только одно – отныне Степан проводит все семь дней в неделю у себя дома. И Инна должна так перекроить свое и его расписание, чтобы это не отразилось на занятиях и чтобы они оба не свалились от усталости.

Домой она добрела уже без сил. Забрав Степана из сада, покормив его ужином, почитав книжку и уложив спать, она позвонила Варе Мезенцевой.

– Да что тут непонятного? – сказала Варя выслушав историю. – Тебя хотят заставить жить так, как они считают нужным. Понимаешь, для поколения наших родителей личная жизнь – это что-то вроде неприлично-недостойно-излишне. Особенно когда есть ребенок. Вот они видят, что у тебя отношения с Колесником. Им это не нравится – и об отце Степана ты уже не думаешь, и легкомысленно-веселой вдруг стала, глаза красишь. Непорядок.

– А разве родителям не важно счастье детей? – Инна специально задала провокационный вопрос.

– Важно. Очень. Только в их картине мира нет твоей формулы. Есть – их. Они не совпадают. Вот если бы ты с Олегом опять стала встречаться – тогда другое дело. А ты с каким-то Сергеем Петровичем. Непонятно, откуда взялся, почему-то одинокий. А потому – подозрительный. Да и к сыну как будет относиться? А потом, вдруг ты Степана забросишь! Забудешь о своих материнских обязанностях в пользу сомнительного знакомства. Понимаешь, формально они правы. Такое же тоже случается. И тогда ребенок остается на руках бабушки и дедушки. Они растят его, выводят в люди. Их понять тоже можно. Но я и тебя понимаю. Сергей Петрович человек приятный, ты не должна оставаться одна.

– Колесник – хороший, – вздохнула Инна.

– Знаю. Хороший он. Кстати, как у тебя с ним?

Соломатина вздохнула:

– Было хорошо. А теперь уже не знаю…

После разрыва с Федотовым Инна даже думать не могла о каких-либо других отношениях. Сергей Петрович появился на ее горизонте в момент, когда обида на мужа, ревность и угрызения совести превратились в однообразный тяжелый груз, тянущий ее назад. Человек бесконечно переживать не может. Острота притупляется, остается усталость от непродуктивных эмоций, и психика ищет выхода. И тогда вдруг мир, который как бы не существовал вокруг, обретает очертания. История с Колесником была именно такой. Если для самого Сергея Петровича это был шанс совершить решительный шаг, для Соломатиной это был «глоток воздуха» и возможность объективно посмотреть на произошедшее. После погружения в собственные тягостные проблемы чье-то внимание подействовало ободряюще.

Колесник ухаживал тактично. Соломатина понимала, что нравится Сергею Петровичу, видела, что его намерения серьезны. Насколько могут быть серьезными намерения сорокапятилетнего разведенного мужчины. Инна не обманывалась – под венец Колесник может ее и не позвать, но то, что он хочет отношений прочных, это было заметно и по разговорам, и по поведению.

Внешне он ей нравился, манеры его она знала, и они были симпатичны. Еще она чувствовала некую ответственность и прочность этого человека. И, что было тоже важно, она была благодарна ему за помощь и поддержку. И эта благодарность ее не тяготила, не сковывала, не делала зависимой. Он так деликатно всегда опекал ее, что она этого даже не замечала. И только сейчас, уже войдя в эти отношения, она оценила его. Ко всему этому примешивалось чувство новизны – романтические отношения настолько казались чем-то невозможным, что первые знаки внимания со стороны Колесника и настораживали, и отпугивали, и смущали. Все это происходит тогда, когда человек сталкивается с чем-то новым. «Э, матушка, да ты забыла, что ты – женщина!» – сказала как-то вечером себе Соломатина, внимательно посмотрев на себя в зеркало. В отражении были осунувшееся лицо и волосы, собранные в высокий хвост. «Бррр! Какая противная тетка!» – сказала сама себе Инна и показала отражению язык. Отражение ответило тем же. На следующий день Соломатина подрезала волосы, немного высветлила пряди, придала бровям иную форму и наведалась к знакомому косметологу. Та, шестидесятилетняя дама с застывшим лицом испуганной первоклассницы, спросила:

– Совсем хочешь возраст поменять? Или чуть-чуть?

Соломатина посмотрела на косметолога, на ее губки бантиком, которые плохо подчинялись хозяйке.

– Пожалуй, только чистку и массаж.

Губки-бантики совсем съежились.

После всех этих мер Соломатина опять посмотрела на себя в зеркало и теперь уже осталась довольна – затравленности в глазах и облике не стало. Колесник все эти метаморфозы оценил – его глаза стали круглыми, как у изумленного кота.

– Инночка! – только и вымолвил он. Соломатина довольно повела плечом. В душе она даже удивилась этой своей реакции.

После сурового разговора с родителями Соломатина села за стол и составила график. Она подробно расписала каждый день недели – занятия Степана в художественном кружке и в футбольной секции, свои дежурства, покупку продуктов (Инна это всегда делала в один и тот же день), уборку, стирку и прочее. Она всегда была человеком достаточно упорядоченным, а потому ей не составило труда построить график своей теперешней жизни. Когда все было закончено, выяснилось, что и для личной жизни остается время. Это время попадало на среду – относительно свободный день, когда на работе не требовалось ее присутствия. В этот день не приходили слушатели, а сотрудники занимались документацией и организационными вопросами. Впрочем, неофициально этот день считался почти выходным. Соломатина в среду на работу приезжала обязательно и, отсидев два-три часа, уезжала. Теперь они проводили его вместе с Колесником. Сначала уезжала она, потом, выждав для приличия минут двадцать, выезжал он. Сергей Петрович «подбирал» ее на второй остановке по направлению к городу. Эта конспирация веселила обоих, а Соломатину еще и умиляла.

Именно в одну из таких сред Инна оказалась в доме Сергея Петровича.

В тот день они, как условлено, встретились на остановке, а когда Соломатина села в машину, Колесник сказал:

– Давай позавтракаем, я ничего не ел с утра.

– Давай, – согласилась Инна и предложила: – Давай нарушим все правила и налопаемся какой-нибудь гадости?!

– Фастфуд?! – рассмеялся Сергей Петрович.

– Он самый, – виновато посмотрела на него Инна.

– Как вам не стыдно!? Вы же врач! – притворно нахмурился Колесник.

– Не стыдно! – рассмеялась Соломатина.

Они наелись до отвала неполезной, но аппетитной пищи. Запив все это кофе, Соломатина откинулась на спинку стула, оглядела зал, набитый школьниками и студентами, и произнесла:

– Слушай, по-моему, не только мы сбежали с работы. Тут полно прогульщиков.

– Это хорошо, я чувствую себя моложе в такой компании, – ответил Колесник, – знаешь, меня никогда не тяготит возраст.

– А почему он должен тебя тяготить? – рассмеялась Инна. – Твой возраст – это не возраст. Ни по меркам прошлого, ни по меркам сегодняшних дней.

– Да, но все же иногда… – Колесник замялся.

– Что?

– Понимаешь, я все думаю, у нас с тобой разница в возрасте. Может, это для тебя что-то значит, но ты не говоришь, боишься меня обидеть.

– Я не замечаю этой разницы, – серьезно ответила Инна, – для меня ее не существует.

– Ты правду говоришь? – Колесник протянул руку через стол и сжал ее ладонь.

– Абсолютно, – улыбнулась Соломатина. Она на секунду подумала, не выглядит ли это смешно со стороны. Эти молодые ребята и девушки остры на глаз и на язык. Соломатиной совсем не хотелось стать объектом ехидных улыбок. К тому же она понимала, что Колесника такая реакция незнакомых окружающих людей может сильно задеть. Но в кафе все шумели и занимались своими делами. Руку она не убрала.

– Инна, я понимаю, что у тебя своя жизнь, она хлопотная. Сын, родители… наверное, что-то еще есть… И все же… ты должна знать, ты для меня много значишь. Если бы я не боялся тебя спугнуть, я бы признался тебе в любви. Ты же мне тогда еще понравилась, когда впервые пришла к нам.

– Я догадывалась. Хотя думала, что это так, несерьезно совсем. Знаешь, служебный флирт. Он – как перчик в пресном блюде.

– Пресное блюдо – это обычная жизнь.

– Да нет, просто выражение.

– Инна, давай сегодня не пойдем в музей, в парк или в кино. Давай сегодня поедем ко мне в гости? – Сергей Петрович произнес это с таким выражением лица, с каким некоторые коты воруют сметану. Что-то вроде: «А что, ничего особенного…» Но в фигуре чувствуется напряженность и готовность отразить возможное нападение. Соломатина посмотрела на него сурово:

– Вот ты считаешь, что так запросто, после всего нескольких лет знакомства, можешь мне это предложить?!

Колесник окаменел, потом покраснел, потом выдавил:

– Ну, вообще, мне казалось… мы же…

Соломатина не выдержала и расхохоталась:

– Сережа, извини, но я просто не знала, как отреагировать. Понимаешь, я почувствовала себя такой старой на мгновение. И в этом виновато окружение. Они все, – Инна кивнула на группу ярких девушек, – такие бойкие. Имеют на это право. А мне иногда кажется, что…

– Тебе ерунда кажется, – сказал решительно Колесник, поднимаясь из-за стола, – поехали. Мы сегодня с тобой будет делать все вредное и неприличное.

– Например? – последовала за ним Инна.

– Ну, холестерина мы уже поели, теперь мы займемся любовью.

– Что же неприличного в занятиях любовью? – улыбнулась Соломатина.

– И то верно, – улыбнулся Сергей Петрович.

На улице он, не стесняясь, обнял Инну. Она положила голову ему на плечо, так они подошли к машине.

– Ехать будем долго – пробки сплошные, – взглянул в телефон Колесник.

Соломатина поняла, что сейчас он страшно смущен.

По правде говоря, она и сама ехала с большой опаской. В том, что они когда-нибудь станут близки, сомневаться не приходилось. Их роман развивался неторопливо, но с какой-то определенностью. Каждый из них словно принял решение не сворачивать с этой дороги.

Соломатина знала, что рано или поздно это случится, иногда пыталась представить, как это будет. В ее воображении рисовались не очень аппетитные картины холостяцкого быта. Особенно отчетливо она представляла себе кухню со следами спешной уборки на мужской манер – грязное кухонное полотенце, заткнутое подальше с глаз, крошки и тонкие жирные ободки вокруг конфорок плиты. Откуда взялась эта картинка, Инна не знала, но, внутренне сжимаясь, готовилась к ней.

Каково было ее удивление, когда она обнаружила чистую квартиру и кухню, даже не без изящества украшенную клетчатой скатертью на круглом столе. На подоконнике были цветы, и даже разводов земли, этих свидетелей полива, не было рядом с горшками. В доме был приятный запах табака и чего-то мыльного. «Пена для бритья так пахнет! Такая в сине-серебристом баллоне», – вспомнила Соломатина. И от всего увиденного ей так стало хорошо. Тревога и волнение куда-то улетучились. Она обрадовалась, что не увидела ничего, что бы оттолкнуло, отвратило, от чего бы она брезгливо поморщилась. Ей стало спокойно от сознания, что Сергей Петрович в быту так же чистоплотен, как и в отношениях. Ей было приятно, что их первая близость пройдет в декорациях чистых и пристойных, где нет места сомнительным деталям. Все это Соломатина отметила наметанным женским глазом и повернулась к Колеснику. Тот понимал, что Инна принимает последнее решение и что все еще может пойти не так, как они планировали.

– У тебя хорошо, уютно, – тихо проговорила Соломатина и первая поцеловала Сергея Петровича. Дальнейшее походило на немое кино – звука не было, а движения были быстры и отрывисты.

За всем этим Соломатина даже не подумала, что пристальное внимание к месту встречи – вещь хорошая, но не свидетельствующая о любви. И она даже не подумала, что было бы, если бы она обнаружила в квартире Колесника непорядок. Ушла бы она? Осталась, но вскоре бы отношения прекратились? Как бы она ни воспринимала Колесника, Соломатину удовлетворило увиденное. Ее представления о нем, об их отношениях и условиях, в которых будет протекать роман, не изменились – все было в рамках нормы и приличия, не будило сильных эмоций и не заставляло переживать. Одним словом, это были «отношения», но не любовь.

Глава третья

Аня Кулько разводилась с Антоном Пьяных. Потому что собиралась стать нищей. Звучало невероятно, но если знать Кулько, то можно было не удивляться.

Жизни этих людей – Инны Соломатиной, Ани Кулько и Антона Пьяных – тесно переплелись. Можно даже сказать, историю каждого из них невозможно рассказать, не упомянув двух других. Аня Кулько и Инна Соломатина когда-то были подругами. И когда-то Инна и Антон были одной семьей. Это были те времена, когда поэтическая слава только пригревала Антона, когда Инна была безумно влюблена в этого красивого молодого человека и когда порок в виде алкогольного пристрастия отравлял их отношения. В те времена было все сложно и просто одновременно. Соломатина боролась и даже одержала победу. Но вот незадача – вместе с победой пришли усталость, раздражение и несогласие строить свою жизнь по расписанию талантливого спутника. Для решительного объяснения с Антоном Инна выбрала город Озерск, где проходил слет поэтов и куда они поехали вместе. Теперь, спустя годы, Инна знала, что все было неслучайным – и эта совместная поездка, и решающий разговор, и разрыв именно в этом маленьком городке. Были обстоятельства, которые помогли ей стать решительной именно здесь, в Озерске. Впрочем, речь сейчас не о той истории, речь о том, что Аня Кулько, дама завистливая и склонная к интригам, быстро прибрала к рукам поэта Пьяных.

Жизнь с Антоном была не очень спокойной, но зато обеспеченной. Это на долю Соломатиной выпал «худой кошелек», как говорят немцы о бедности. Аня Кулько пришла на почти готовое – Антон издавался хорошими тиражами, имел успех и выступал в различных телевизионных ток-шоу. Кулько приложила все свои старания, и посыпались предложения выступать в провинциальных городах в составе актерских групп. Антон с выражением читал свои стихи, потом перешел на классиков. Их слушали лучше, и напрягаться с сочинительством не надо было. Человек критического склада ума заметил бы, что к чему Аня Кулько ни прикоснется, то вянет и осыпается. Так было с дружбой, так стало с творчеством, так стало с семьей Инны и Олега.

И вот наступил момент, когда Кулько прикинула шансы на ближайшие пять лет и решила, что с Антоном ей не по пути. Она подала на развод.

Антон Пьяных был красив, талантлив и в меру порочен. Когда-то он крепко пил, и это тяжелое время пришлось тоже на его жизнь с Инной Соломатиной. Но потом как-то все выправилось. «Как-то», впрочем, слово не очень точное. Инна испортила немало себе нервов, пока поэт взялся за ум. Результатом этих ее усилий был не только его трезвый образ жизни, но и ее прозрение. Однажды Инна вдруг поняла, что подчинила всю свою жизнь этому человеку, его проблемам и его достижениям. За всем этим сама она была позабыта. Антон Пьяных очень переживал, но был подхвачен умелой и практичной рукой Ани Кулько. И вот сейчас вдруг эта самая Аня решила развестись.

Разговор произошел за завтраком. Кулько стояла у стола с кофейником в руках.

– Тебе налить еще? – спросила она Антона.

– Нет, спасибо, – вежливо ответил он.

– Я сейчас ухожу, буду поздно, дел много, – сказала Аня.

– Угу, – кивнул Антон.

– Я хочу заехать в загс и подать на развод.

– Что подать? – Антон уронил каплю варенья на скатерть.

– Я хочу развестись. Для этого надо поехать в загс, – терпеливо объяснила Аня.

– С кем развестись? – не понял Антон.

Кулько посмотрела на мужа.

– С тобой. Муж же – ты!

– Ааа, – протянул Пьяных и вдруг воскликнул: – Что ты за человек?! Ты же не можешь по-человечески! Тебе надо так, хитро, с гадостью… С чем-то подленьким подать блюдо!

– Метафора, однако, – покачала головой Аня. Она все для себя решила, Антона ей было не жалко, и она откровенно издевалась.

Пьяных вскочил со стула:

– Ты можешь объяснить, в чем дело?

– Нет перспектив, – лаконично ответила Кулько.

– Ты же сама детей не хочешь! – воскликнул муж.

Вот так обстояли дела в этой семье – красивый и популярный Антон оказался неплохим семьянином, хотел детей и прочного устроенного быта. Аня Кулько детей не хотела. И все разговоры на эту тему у них заканчивались ссорами. В понимании Ани Кулько перспективами считались коттеджи, путешествия, жизнь за границей и вообще возможности в самом материальном смысле этого слова.

– Я не о детях. Мы уже это обсуждали, и не раз.

Аня любила такие ситуации, ей казалось, что она одерживает еще одну победу. Во-первых, она успела первой, во-вторых, ей удалось донельзя огорчить противника, в-третьих, судя по реакции Антона, можно будет себе что-нибудь выторговать. Аня Кулько пыталась быть практичной, только она не понимала, что выгоднее всего быть порядочным человеком. Она намазала хлеб маслом и с интересом посмотрела на мужа. «Ага, а если сейчас сделать вид, что я отступаю, что взамен имеет смысл попросить? Ну, москвичкой и так уже стала, на квартиру мы не заработали. Есть его старая в Подмосковье – тоже пригодится… Можно попросить его отдать машину», – размышляла Аня и расстроилась – с Антона брать было нечего. Получалось, что лучше остаться с ним. «Черт, сбой в системе», – усмехнулась про себя Аня. Вдруг стало очевидно, что оставаться с мужем было выгодно – поэт известный, круг знакомых – приличный, заработок неплохой. И всем этим она, Аня Кулько, может пользоваться. «А когда его перестанут печатать? Что тогда? Он же ничего не умеет делать!» – подумала Аня. То, что у Антона Пьяных было немало хороших человеческих качеств и что муж и жена вполне могут решить вместе некоторые спорные вопросы, ей в голову не приходило. Аня Кулько шла напролом к своей цели. А сейчас цель была – стать очень богатой. Антон, с его щепетильностью, точно мог быть серьезным препятствием на пути. Поэтому она взяла себя в руки и твердо сказал:

– Решено. И давай не будем об этом больше говорить.

На лице Антона была растерянность. Он бросил завтрак, и, когда Аня пошла одеваться, он последовала за ней.

– Слушай, ты объясни? Что не так? Может, это можно все исправить, устранить, я не знаю… Можно же все обсудить…

Кулько, поправляя у зеркала волосы, обронила:

– Поздно. Надо было раньше… Ты даже не представляешь. как мне не хочется сейчас что-либо выяснять… Вот если бы раньше… Если бы ты был внимателен. Но тебе дела нет до живых людей… Ты весь в себе…

Пьяных слушал и пытался что-то сказать, но Аня властно поднимала руку, останавливая его. Ей были приятны его смятение, растерянность, почти паника. Она сейчас все врала – Антон давно ни в чем не был виноват, их жизнь давно не устраивала ее, но теперь, когда она для себя все решила, надо было его сделать виноватым. Это была своего рода победа в ситуации, когда инициатором расставания была она.

– Одним словом, я теперь буду спать в маленькой комнате, – произнесла она многозначительно. Антон помолчал и вдруг совершенно спокойно произнес:

– Ты все-таки страшная дура!

Аня поспешила выскочить из квартиры. Выражение лица Антона ей не понравилось – оно стало привычно насмешливым, с него исчезло удивление. Ане хотелось полноценного триумфа.

В загс она заскочила с видом порученца высокопоставленной особы. Вроде бы не она пришла сюда по серьезному и невеселому поводу, а ее сюда прислали по делам службы. В загсе была очередь.

– Так, скажите, можно я без очереди, у меня совсем другое дело… – начала было Кулько, но ее оборвал грузный мужик, который делал вид, что не замечает своей спутницы – пухлой блондинки.

– Слушай, давай в очередь, не умничай тут, – неожиданно грубо оборвал он Аню.

Аня оторопела, потом смерила взглядом мужика со спутницей и откровенно ухмыльнулась.

– Ах, простите… причина развода – измена одной из сторон, – хмыкнула Аня.

Мужик подскочил на стуле:

– Поговори еще тут…

Кулько поняла, что попала в цель. «Так тебе и надо, дурак, не будешь хамить! И то сказать, мужлан, а тетка та еще “красавица”», – думала про себя Аня. Усмешка не сходила с ее лица.

– Так все же кто во второй кабинет? – она подчеркнуто устало повторила свой вопрос.

– Я, – откликнулся парень с ворохом документов.

В очереди она сидела долго, во втором кабинете пробыла считаные минуты.

– У нас все решено, по ободному согласию расторгаем брак. Детей нет, нельзя ли дату пораньше?

Сотрудница загса бегло просмотрела заявление:

– Торопитесь?

– Нет, но и затягивать не хотим.

– Хорошо, через три недели.

– Отлично, спасибо! – пробормотала Аня и выскочила из кабинета. Она уже опаздывала. Сегодня была та самая важная встреча, от которой зависело ее обеспеченное будущее.

Последние несколько лет Аня Кулько нигде не работала. Ее основным занятием было ведение домашнего хозяйства, сопровождение мужа на различные мероприятия, переписка с издательствами и агентами. Поначалу Ане казалось, что поэт – тот же актер, его надо раскрутить и поддерживать интерес если не к его творчеству, то к его частной жизни. В какой-то мере Аня была права – в современной литературе появилось огромное количество писателей и поэтов, практически исчезла цензура, а издательства ориентировались на степень медийности автора. Конечно, приятно было, когда критики, читатели и просто собеседники отмечали слог, метафоры и эмоции, но чаще всего анализ творчества был уделом тихих критиков и литературных журналов. Это играло некоторую роль в продвижении произведений, но это не приносило славы и популярности в широких массах. Аня же хотела быть замужем за очень известным человеком. А потому прилагала все усилия, чтобы подробности их с Антоном жизни были широко известны. Она преуспела на этом поприще. Антон порой морщился от ее инициатив, но признавал, что она вполне могла профессионально заниматься пиаром. Кулько действительно иногда заносило. Например, однажды она обмолвилась, что Антону врачи не позволяют принять участие в экспедиции к Северному полюсу. Этот факт она сообщила как бы мимоходом, но экспедиция была у всех на слуху, и в ней должны были принять участие несколько известных политических лидеров. На следующий день газеты, специализирующиеся на сплетнях, вышли с фотографиями Антона. Одни писали, что он болен, а потому не поедет на Север. Другие «кричали», что его участие держалось в тайне и только случайно стал известен этот факт.

Антон по этому поводу сказал:

– Ловко. Кому интересно участие в экспедиции?! О ней трубят уже полгода, а вот сообщить, что меня не пускают, – совсем другое дело! Тут простора для домыслов гораздо больше!

Аня тогда довольно улыбалась. Вслед за этими публикациями Антона позвали сразу в три ток-шоу: в медицинскую программу – обсуждать последствия переохлаждения, в литературную передачу – поговорить о близости творческой натуры к событиям эпохи и, наконец, в передачу о звездах – рассказать о вмешательстве массмедиа в личную жизнь публичного человека. Везде за участие предлагали хорошие деньги. Но Аня большего эффекта ждала от последней передачи – тема журналистского преследования была поистине неисчерпаема. Антон знал, откуда «растут ноги», и возражал против третьего выступления, Аня убедила его не упрямиться.

– Ты не капризничай. Ты сам говорил, что хочешь заниматься только творчеством. Для этого нужны деньги. Вот и считай, что на телевидении ты зарабатываешь себе на стихи.

Антон вздохнул – доля правды в словах жены была.

Впрочем, Аня Кулько сама раздавала интервью. Для этого она обхаживала журналисток из всяких женских журналов и интернет-каналов. Аня здраво размышляла, что на телевидение ее вряд ли позовут. Впрочем, ее пригласили на один из центральных каналов накануне Международного женского дня. Ане это стоило нескольких десятков тысяч рублей и флакона селективных духов. Во время передачи она вела себя бойко и даже вызывающе – ей надо было, чтобы ее запомнили.

На этом ее деятельность заканчивалась. Оставшееся время она посвящала уходу за домом. Аня делала попытки нанять помощницу, но окончилось это плачевно – люди уходили, не сумев найти общий язык с заносчивой Аней. Еще она страстно следила за собой, понимая, что очень важно быть всегда в форме – папарацци не дремлют. Впрочем, она специально устраивала утечку информации, пользуясь сомнительными методами.

– Мы сегодня приглашены в ресторан. Очень узкий круг будет, но вы же знаете, Антон еще недавно очень зависел от алкоголя!

Когда за полночь вышли на крыльцо заведения, их уже ждали фотографы. Антон был почти трезв и очень удивлен. Аня загадочно улыбалась.

К сожалению, вся эта деятельность приносила известность Антону, но ничего не давала Ане Кулько. Она оставалась женой поэта, и только. К тому же периодически наступал финансовый кризис. Для нормальных людей это явление обыденное, которое требует терпения, обуздания желаний и внимательного отношения к расходам. Для Ани это была трагедия. Вообще Антон Пьяных, иногда наблюдая за женой, удивлялся – простая, неизбалованная девушка из маленького городка имела привычки и манеры наследницы какой-нибудь промышленной или торговой империи. Антон, человек совершенно непритязательный, с неохотой ел пшенную кашу с салом. Но материальная сторона жизни для него была вторична. Его голова была занята творчеством, взаимодействиями с другими людьми, наконец, идеями. Материальное для него было все же вторично. И вот это было их с Аней Кулько самым главным отличием. Иногда Антон вспоминал Инну Соломатину – та с полуслова могла понять не только настроение, особенности характера и образ жизни, но и то раздраженно-отстраненное состояние, которое предшествовало работе. Кулько же безумно раздражалась, когда вдруг Антон отвечал невпопад, исчезал на день или переставал вообще разговаривать.

– Странный ты. Вот на работе ты же не будешь изображать такого монстра, ты сдержишься, будешь вежливо отвечать. Что же ты дома так себя ведешь?! Я же принимаю все на свой счет.

Антон попытался объяснить, что дело не в ней, а в особом настрое, что поэзия – это состояние души, но, взглянув на упрямое выражение лица Ани, ничего не стал говорить.

Решение о разводе Аня принимала исходя из материальных соображений. Будучи женой поэта Антона Пьяных, она не разбогатела, много времени тратила на мужа, а о своих делах совершенно позабыла. Теперь же она должна была предпринять важный шаг, который, как она считала, в корне поменяет ее жизнь.

После загса она отправилась на собеседование. Изучив адрес, который ей прислали, она поняла, что офис работодателя находится на краю Москвы, если у этого города вообще есть край. Проехав на трех транспортах, Аня очутилась на пустыре, где не было ни одного дома, кроме потемневшего бревенчатого барака. Из четырех окон светилось одно. Аня в нерешительности остановилась, потом потянула ручку входной двери и оказалась на темной лестнице. Стены были выкрашены синей краской, ступени были в щелях. «Ой, я, пожалуй, вернусь и разводиться с Антоном не буду!» – подумала она, но тут кто-то загородил свет на верхней площадке.

– Вы ко мне? – спросил мужской голос. Лица Аня не видела.

– Я даже не знаю, – зло ответила Аня, – не думаю, что блестящие перспективы берут начало в подобных местах.

– Ошибаетесь, – спокойно сказал мужской голос, – «когда б вы знали, из какого сора растут стихи, не ведая стыда, как желтый одуванчик у забора, как лопухи и лебеда».

– Так то – стихи, – немало удивленная, произнесла Аня. Ситуация была фантасмагоричная – окраина, барак, занюханная лестница, мужик без лица и стихи Ахматовой.

– А наша жизнь – те же стихи…

«Что-то многовато поэзии на мою бедную голову!» – подумала Аня. Она поднялась по лестнице и прошла вслед за мужчиной в большую комнату.

В комнате пахло дачей. У семьи Ани дачи никогда не было, но она еще в студенчестве приезжала к Соломатиным в Малиновку. У тех там был огромный дом. Дом был старым, но удивительно обжитым – с множеством книжек, безделушек, давно вышедших из моды одежд и такой же кухонной утвари. Неподъемные мясорубки, приспособления для удаления косточек из ягод, огромные сита и еще множество всего, что так было в ходу полвека назад, а теперь все это лежало, вызывая любопытство. На даче у Соломатиных всегда что-то варили, солили, пекли. Казалось, что там родни целая армия и всех надо накормить. Но семья Соломатиных была небольшая, всего три человека. Стол всегда накрывали щедро и приглашали соседей. Там было хорошо, Аня это помнила. И еще она помнила, что в том соломатинском доме пахло точно так же.

– Да, дерево. Да, старое. А пахнет прошлой жизнью, – заметил ее реакцию мужчина. Кулько наконец рассмотрела его. Это был высокий, достаточно грузный человек средних лет. Одет он был хорошо – дорогой черный свитер под горло и джинсы. Джинсы были тоже дорогими – у Ани был глаз наметан. Еще она заметила, что хозяин комнаты имел сильные, но ухоженные руки. «Да и загар тоже неплохой… Или это освещение такое?» – хмыкнула про себя Аня. Ситуация по-прежнему была загадочной.

– А вы точно Воеводин? – догадалась наконец спросить Аня.

– Да, я точно Воеводин. И меня точно зовут Игорь. Отчество – Леонидович. Паспорт показать?

– Показать.

– Вот. – Мужчина протянул документ. Кулько долго его изучала, пытаясь запомнить серию и номер.

– Понятно, спасибо, – наконец сказала она.

– Вы – Анна Кулько. Я так и понял, вы сегодня на собеседовании.

– Конечно, это не мое дело, но почему здесь? В таком месте, в таком доме? Неужели у вас здесь офис?

– Мне так удобно. Но, если вам что-то не нравится, вы можете не проходить собеседование. – Воеводин посмотрел Ане прямо в глаза.

И она поняла, что здесь не стоит вести себя развязно, свободно. Здесь лучше помалкивать, больше слушать, больше запоминать и наблюдать. А заодно делать вид, что ты наивная и простодушная.

– Что вы! Мне важна сама работа, не обстановка, – горячо заверила Анна.

– Вот и отлично, тем более что условия работы далеки от идеальных, – усмехнулся Воеводин.

– Я повторюсь: мне очень нужны деньги. Со всеми вытекающими отсюда последствиями.

Про себя Аня подумала, что отказаться от предложения она всегда успеет, а в первую встречу надо себя показать с лучшей стороны.

– Итак, расскажите о себе, – попросил Воеводин.

Аня откашлялась и очень коротко изложила свою биографию. Эту часть собеседования она даже дома отрепетировала. Аня понимала, что от волнения или сбитая с толку вопросами она вдруг упустит главное, выгодное для себя обстоятельство или проговорится о том, что выставит ее в дурном свете. Поэтому сейчас она спокойно, с паузами, словно размышляла, а не заученно, излагала то, что репетировала дома. Воеводин слушал внимательно, а когда она закончила, вдруг сказал:

– Вы отличная актриса. Умеете держать ту самую известную паузу.

Аня только вежливо улыбнулась, поскольку комплимент был сомнителен. В устах Воеводина слово «актриса» как-то сильно напоминало слово «лицемерка». Что ответить, она не знала. Впрочем, Воеводин стал задавать вопросы, и вскоре потекла оживленная беседа. Кулько пыталась внимательно следить за интонациями и словами собеседника, но очень скоро оставила эту попытку. Воеводин сыпал вопросами, если она не успевала ответить, задавал следующий. Через какое-то время он спросил:

– Таким образом, ваша вторая половина не будет возражать против вашей работы по одной простой причине – вы мужу ничего не расскажете? А не расскажете, поскольку собираетесь разводиться? Я верно понял?

Аня пыталась припомнить, в какой момент она рассказывала об Антоне и упоминала ли намерение разойтись с ним. Ей показалось, что такого не было. Поскольку она уже устала от этого словесного марафона, то слегка раздраженно поинтересовалась:

– Про развод я вам говорила? По-моему, нет.

Воеводин рассмеялся:

– Нет, впрямую не говорили. Но это легко было понять по некоторым вашим фразам. Стоило только внимательно слушать, следить за лицом и интонацией.

«Господи! Почти доктор Лайтман! «Обмани меня»! Стало быть, тут не только поэзия, но еще и психология». Аня порядком устала от такого непростого собеседования. Она никогда не любила напрягаться, терпеть не могла разгадывать чужие шарады. Она любила сама расставлять ловушки. Тут же был человек, явно способный на каверзы. И он был опытнее самой Ани.

– Я пыталась следить, но у меня не получалось, – призналась Кулько. И невольно самим этим признанием расположила к себе Воеводина.

– Не переживайте, здесь нужна сноровка. Опыт. Все придет с практикой. Что же касается вас, думаю, вы нам подойдете. У вас есть это качество… – тут он пошевелил пальцами, – эээ… ну, одним словом, подойдете.

Аня Кулько хотела уточнить, что же имеет в виду Игорь Воеводин, но не стала. Почему-то ей казалось, что опять прозвучит двусмысленное определение.

– Я рада. Мне нужна хорошая работа. И мне нужны деньги. Вы угадали, я начинаю самостоятельную жизнь.

Воеводин с интересом поглядел на нее. Аня даже удивилась – они разговаривали уже минут сорок, но она могла поклясться, что до этой минуты она для него не имела пола. А вот сейчас он посмотрел на нее, как мужчины смотрят на женщин.

Аня Кулько всегда смеялась над фразами типа «он посмотрел на нее оценивающим взглядом».

– Фигура речи, не имеющая смысла, – говорила она, – ни у одного мужчины не хватит денег, чтобы купить женщину. А что не можешь купить, не придет в голову оценивать. А эти все «красивые глаза, хорошие ноги и высокая грудь» – это дело вкуса. Примерно как – «я люблю кислое», «люблю сладкое».

Но сейчас, поймав взгляд Воеводина, Аня впервые подумала, что женщина и калькулятор – вещи совместимые. «Интересно, он меня в евро оценивает или в национальной валюте?» – зло подумала Аня, поскольку взгляд Воеводина и льстил ей, и бесил.

– Простите, со мной что-то не так? – осведомилась Кулько, доставая из сумочки зеркальце. – Вы так смотрите на меня…

– С вами все хорошо, – спокойно ответил Воеводин. Он даже не смутился, хотя совершенно правильно понял вопрос Ани.

– Тогда, может, мы вернемся к делу? Подхожу ли я вам, когда выходить на работу, ну и остальные детали…

– Да, остальные детали… – проговорил Воеводин, – во-первых, спецодежда. Мы можем вам ее выдать, а можете что-то сами из своих вещей подобрать. Вот приблизительный список, что вам может понадобиться. – Воеводин протянул ей лист бумаги.

– Я лучше сама… сама подберу, – поспешила сказать Аня.

– Отлично. Теперь аксессуары… Вот перечень, просмотрите и подберите. Вы же понимаете, что одежда и аксессуары должны сочетаться. Они должны быть единым ансамблем. Только не перебарщивайте. Чувство меры должно быть всегда и во всем.

– И это я понимаю, – кивнула Кулько.

– Ну, это пока все. Детали я вам сообщу в первый рабочий день. Не волнуйтесь, вам поначалу будут помогать.

– Спасибо. Скажите, можно считать, что меня приняли на работу?

– Ну, думаю, да. Да, – сказал Воеводин, – мне кажется, что у вас получится.

– Я очень буду стараться. – Аня улыбнулась самой чарующей из всех своих улыбок.

Воеводин отреагировал на это:

– Не сомневаюсь. Вы производите впечатление разумной и энергичной женщины. Кстати, вы должны будете отдавать сначала тридцать процентов. Мы гарантируем нормальные условия работы.

– Гм, не так уж мало…

– Ну, бизнес. Ничего иного.

Аня Кулько поднялась со стула:

– Я могу идти? Собеседование закончилось?

– Да, конечно. – Воеводин вежливо привстал в знак прощания, но надо знать Аню. Она замешкалась, что-то поискала в сумке и вдруг спросила:

– Скажите, а вы еще не собираетесь в Москву?

– Куда? – не понял Воеводин.

– Ну, ближе к метро или в центр? Просто уже так темно, здесь такой пустырь, что даже вызвать такси сложно. Я еле-еле нашла вас.

Было видно, что Воеводин растерялся.

– В принципе, я уже все сделал, и у меня еще встреча на Пушкинской. Могу уже и выдвинуться.

– Тогда разрешите мне с вами поехать? Я действительно здесь потеряюсь.

Игорь пожал плечами:

– Конечно, я не возражаю… темно, и вообще.

Аня Кулько с удовлетворением заметила, что она застала Воеводина врасплох. Тем временем Игорь Леонидович накинул куртку, дождался, пока Аня спустится по старой лестнице, и погасил везде свет.

– Ждите меня здесь, у дверей, – скомандовал он Ане, а сам побежал куда-то за дом. Через мгновение послышался шум мотора, и перед Кулько остановился огромный автомобиль. «Ого! – подумала Аня, – а он человек не бедный!»

Усевшись на переднее сиденье, пристегнувшись и вдохнув запах хорошего одеколона, Аня сказала:

– Хотите конфетку? Батончик? «Рот-Фронт». Самые вкусные конфеты в Москве.

Глава четвертая

В тот год зима была ранней и пушистой. То ли влажность, то ли еще какие климатические особенности сыграли роль, но все деревья в городе последнюю неделю ноября были в инее. Кристаллы воды были огромными, словно ветки окунули в густой соляной раствор. Федотов «возвращал» сына бабушке. По-прежнему он забирал Степку из дома тещи и тестя. По-прежнему те тяжело вздыхали, расспрашивая его о жизни и работе. По-прежнему они обходили стороной новости в жизни дочери. И по-прежнему все страдали от этой ситуации. Федотов безумно любил сына— ему казалось, что нет на свете ничего, что бы он не совершил ради сына. И еще у Федотова сжималось сердце – мальчик становился похож на Инну. Светлые пушистые волосы, слегка вздернутый нос – в мальчиковом облике Олег видел жену. Хотя справедливости ради надо признать, на самого Олега парень был похож больше. Но Федотов был пристрастен.

– Папа, ты когда следующий раз приедешь? – спросил Степан уже у порога дома.

– Наверное, недели через две, не раньше.

– Так долго тебя не будет? А как же динозавры?!

Олег обещал Степану экскурсию в музей палеонтологии.

– Не переживай, они никуда не денутся. Они же в музее. И все остальные экспонаты в музее. Они нас дождутся.

Олегу страшно не хотелось расставаться с сыном. Он почему-то представлял, как они сейчас возвращаются с прогулки, обедают. И щеки у них горят от мороза и тепла. И суп горячий Степан ест охотно – они немного замерзли, и даже в машине не удалось окончательно согреться. А потом Степан бодрится, пытается во что-то поиграть, но глаза слипаются. И он засыпает, а Олег ложится рядом с книжкой, прислушиваясь к сопению сына. В этих мечтах было главное – их дом. Их общий с Инной дом. Но сейчас он позвонит в дверь тещи, коротко расскажет о прогулке со Степаном и поедет к себе. Ему очень хочется расспросить про Инну, но он не станет этого делать, чтобы не смущать стариков. В дверях он обнял сына.

– Олежка, зайди, пообедай. Вы проголодались! – пригласила теща, но внук тут же «сдал» их.

– Бабушка, мы и хот-дог съели, и мороженое! И еще с папой в японский ресторан зашли.

– Господи! И деньги тратите, и ерундой питаетесь! – Бабушка была верна себе.

– Мы же иногда, – примирительно улыбнулся Олег.

– Ну, уж и иногда!

– Все, я поехал, – сказал Федотов, – буду в Москве через две недели.

– А куда ты теперь?

– Сначала в Кедровку, потом Питер, потом в Нижний.

– Ты устаешь? – Теща искренне переживала за Федотова.

– Иногда устаю. Но это же нормально, – рассмеялся Олег.

– Нет, это плохо. Ты старайся отдыхать. И давай все же пообедай с нами.

– Нет, спасибо, я поеду. Мне еще собраться надо.

– Ну, как знаешь… – вздохнула теща, глядя на Олега.

Этим двоим ужасно хотелось поговорить. Поговорить обо всем, на что был наложен негласный запрет. Ей хотелось рассказать о дочери, о ее странном романе, о том, что она все реже и реже привозит Степана, что стала замкнутой. Теще хотелось поделиться тревогами за Степана – и в школе большая нагрузка, и с мальчиками дерется, и вообще… И вообще теще хотелось поговорить с зятем. Так запросто, как это бывало раньше. А Федотову хотелось посидеть на их маленькой кухне, погордиться сыном. Он знал, что его похвальбу здесь воспримут правильно и с пониманием. Еще хотелось поговорить об Инне, о том, какая она молодец, какая смелая, выбрала такую профессию и еще умеет летать. Федотов искренне гордился ею. И это понимала его теща. Но вот надо же приключилась эта история, и связь родных, близких людей нарушилась, казалось, безвозвратно.

Накануне долгих поездок Федотова охватывала тоска. Он очень любил свою работу, отдавался ей на все сто процентов, но вот отъезд из Москвы им воспринимался как разлука с близкими. И в первую очередь с сыном. Было даже что-то очень странное в этих эмоциях для такого мужественного и стойкого человека, как Олег. Впрочем, если помнить его детдомовскую историю, то очень легко понять, что им движет.

Водитель заехал за ним в шесть утра, попробовал помочь Федотову сложить багаж, но тот отстранил его и сам забросил свои сумки.

– У нас еще есть время, можно не спешить, – сказал Олег, устраиваясь на заднем сиденье.

– Пробки уже приличные, Олег Игоревич, – покачал головой водитель.

– Успеем, – улыбнулся Олег.

Утром он уже был в своем обычном деловом и спокойном состоянии, которое безошибочно подсказывало ему, стоит ли волноваться. Федотов умел концентрироваться на главном и редко когда нервничал по пустякам. Они поехали. Олег просматривал бумаги, изредка отвлекаясь на пейзаж за окном. Москва в ранний час была оживленной, и это оживление добавило спокойствия Федотову. «Все хорошо – Степка растет хорошим мальчишкой. Настоящим. И растет так быстро», – подумал он, разглядывая школьников, переходящих улицу.

Федотов оказался прав: город был свободным.

– Ну, успеваем, Володя? – посмеиваясь, спросил он водителя.

– Успеваем, – мотнул головой тот и тормознул на очередном светофоре. Федотов рассматривал толпу.

– Слушай, тормозни за пешеходным переходом! – вдруг окликнул он водителя.

– Нельзя, – буркнул тот, но все же подкатил к бордюру. Федотов вылез из машины, дождался, пока толпа достигнет их стороны, и закричал:

– Аня! Аня!

На него оглянулась молодая, очень худенькая женщина. Она замедлила шаг. По ее лицу Федотов понял, она узнала его, но решает, откликнуться или нет.

– Аня, – повторил Федотов и, хромая, заспешил к ней. – Аня, вот такая случайность… Я увидел вас… Сразу узнал. Давайте подвезу! Я в Домодедово, но время есть еще…

Аня Кулько (а это была именно она) прищурилась:

– Олег! Господи… Да я… я не спешу и на метро доеду…

Но тут она еле заметно заглянула за спину Федотова, увидела персональную машину, водителя в костюме и галстуке. В ее глазах появилось какое-то торжество, и она проговорила:

– Да, спасибо. Мне, кстати, по пути, так что не опоздаете.

Олег галантно помог Ане и, когда машина тронулась, сказал:

– Я даже не поверил своим глазам.! Показалось, что ошибся, но вот потом вы как-то обернулись, и я понял, что это вы…

– Я, – рассмеялась Кулько.

– Здорово! – воскликнул Федотов и тут же смутился: – Очень здорово, что так внезапно, да еще в такой час можно встретить знакомого человека.

– В Москве это сплошь и рядом, – заметила Аня, – в моем родном и очень маленьком городе такое гораздо реже случается. Как это ни удивительно.

– А вы знаете, точно! Совершенно точно! Вот у нас, в Озерске, такая ситуация! – обрадовался Олег и поинтересовался: – А вы на работу?

– Нет, по делам. Хозяйственным, – рассмеялась Аня.

– Так рано! И не лень же вставать! А я вот улетаю. В командировку. Почти на две недели. Сначала Сибирь, потом Питер, потом Нижний. Без заездов в Москву.

Кулько явно не знала, как реагировать, она только высоко подняла брови.

– И знаете, Аня, что-то в этот раз мне совсем не хочется уезжать из Москвы.

– Так бывает, – серьезно ответила Кулько, – это – усталость. Вам надо передохнуть.

– Что вы! Отдых – это вовсе не мое! Думаю, просто настроение, – рассмеялся Федотов.

В машине повисла неловкая тишина. Водитель Володя, опытный дипломат, осведомился:

– Олег Игоревич, как поедем? По Кольцу или напрямую?

Федотов замешкался с ответом, а Кулько поняла все правильно.

– Простите, можно я выйду на следующем перекрестке? Мне так удобнее всего будет. Ближе.

– Точно, удобно? – заволновался Олег.

– Да, да, точно!

Они остановились, Федотов помог Ане.

– Знаете, я вам позвоню, как прилечу. Не возражаете?

Аня Кулько, до сих пор пребывавшая в недоумении, тут и вовсе растерялась. По ее мнению, поведение Федотова граничило с ненормальностью. «Боже, с чего такое внимание и даже забота?! И узнал, и не поленился остановиться, и довез. А разговаривает так, словно сто лет и близко знакомы!» – думала Аня. Она пыталась встроить этот эпизод в привычную жизненную схему, но не могла. Все это было крайне удивительно.

– Так телефон не дадите? – Федотов нетерпеливо повторил вопрос, и Аня, все такая же ошалевшая, продиктовала номер мобильного.

– Спасибо, я вернусь, позвоню обязательно! – пообещал Олег.

Он сел в машину, и Володя сердито сказал:

– Как хотите, Олег Игоревич, я поеду быстро и по своему маршруту. Иначе точно опоздаете на самолет!

– Делай, как считаешь нужным! – добродушно и уважительно отозвался Федотов. Володя бросил взгляд на него в зеркало – шеф улыбался. «И что он в ней нашел?! Противная какая-то!» – подумал водитель, по-своему поняв случившееся.

А Федотов действительно был рад видеть Аню Кулько. Он даже попытался напеть какую-то мелодию, но спохватился и, напустив на себя важный вид, принялся листать бумаги.

Олег точно знал, что, как только вернется, сразу же позвонит. И от этой мысли становилось теплее.

* * *

Варя Мезенцева прощалась с Инной Соломатиной.

– Следующий раз приеду уже в феврале. И у меня будет больше времени. И мы с тобой куда-нибудь сходим.

– Хорошо, хорошо, – повторяла Соломатина.

Варя Мезенцева теперь работала в иностранной авиакомпании и жила в другой стране. Был какой-то совместный проект, и Варя очень подходила по своим данным и опыту. Она, не задумываясь, дала согласие на работу – отношения с КВС в очередной раз зашли в тупик, что совершенно выматывало. В Москве Варя была нечасто, а как приезжала, сразу же встречалась с Инной. Варя была надежным и искренним другом, а потому роман Инны с Колесником, Степка, Федотов – все это волновало ее.

– Тебе же можно звонить и писать. Я обязательно дам знать, если что, – приговаривала Соломатина.

Но обе они знали, что такое большое расстояние делает свое дело – и часовые пояса разные, и графики работы. Соломатина жалела, что Варя выпала из ее жизни. Мезенцева была своеобразным ориентиром, и, когда совсем становилось тяжело, Инна бежала к Варе. Впрочем, это была взаимная зависимость. Все свои тайны, горести и радости Варя поверяла Соломатиной.

Прощаясь сейчас с подругой, Варя мучилась от чувства вины. И как всегда это бывает перед дальней дорогой и долгим расставанием, у Мезенцевой было желание все рассказать, чуть ли не покаяться. Она помнила свой визит к Олегу, а совсем недавно Федотов звонил сам. Но Варя уже была в другой стране, разговаривать было сложно и страшно неудобно. Мезенцевой хотелось сказать все это Инне, но она побоялась. Соломатина не терпела вмешательства в личную жизнь, и теперешние ее отношения с родителями были тому ярким примером.

– Ты все же звони и пиши, – сказала наконец Варя и чмокнула подругу в щеку. Соломатина вдруг чуть не расплакалась. Отсутствие Вари она ощущала очень сильно.

– Знаешь, Колесник – очень хороший. И он заботится обо мне. И, думаю, он любит меня, – произнесла Инна.

– Мне тоже так показалось, – улыбнулась Варя, – но ты же знаешь…

– Я знаю, что ты на стороне Олега. Но понимаешь, чем больше проходит времени, тем сложнее вернуть прошлое.

– Тебе ли это говорить! Вы с Федотовым десять лет ждали, чтобы быть вместе.

– Это было другое. Это было что-то сильное и незавершенное. Понимаешь, иначе не могло случиться. А сейчас…

– Сейчас – несчастный случай. В семьях такое бывает.

– Ты же сама понимаешь, что шансов нет.

– Да, – неожиданно жестко произнесла Варя, – шансов нет. Если только не случится что-то экстраординарное. Ты, как психолог, должна знать это. Шок – вот что иногда помогает.

«Она права, – подумала Соломатина и тут же про себя добавила: – Только это и вовсе невероятно!»

Действительно, глядя со стороны на их отношения (вернее, на их отсутствие), на то, с каким удивительным упорством они избегали встреч, трудно было описать ситуацию, в которой эти двое могли бы встретиться. Варя Мезенцева, будучи натурой романтичной и душой болевшая за Инну, в воображении рисовала исключительно сказочные декорации.

Федотов вернулся из командировки не через две недели, а через три. Так получилось. После Нижнего ему пришлось опять лететь в Кедровку. Там случился конфликт с поставщиком. Трубы привезли не те, к тому же не торопились исправлять ошибку. Федотов терпеть не мог все эти конференц-связи, решение вопросов по телефону, он предпочитал сам узнавать суть конфликта и сам разрешал проблемы. На месте он выяснил, что проблемы были личностного характера – со стороны поставщика действовал человек склочный и мелочный. Федотов по опыту знал, что такие люди не будут смотреть на конечную цель. Они, не признавая свои ошибки, будут препираться по каждому пункту договора, пытаясь заболтать проблему. Прибыв в Кедровку, Олег еще раз изучил детали, убедился в полной виновности поставщика и позвонил ему. Разговаривал он резко и коротко:

– Если вы не исправите свою ошибку и трубы не будут у нас на объекте через неделю, мы обращаемся в суд. Только так. Все свои доводы вы изложите там. Именно в суде наши юристы будут разговаривать. А нам здесь, в Кедровке, разговаривать некогда. Мы делом занимаемся и подводить из-за вас своих смежников не собираемся.

Федотов повесил трубку, не дожидаясь ответа. Он точно знал, что трубы нужного диаметра будут не через неделю, а через три дня. Заодно он в Кедровке решил кучу мелких вопросов, поздравил с юбилеем двух сотрудников, проследил, чтобы подарки были выбраны толковые, нужные, а не «дежурные» в такой ситуации «седло и телевизор». В подобных делах Олег тоже любил во все вникать, понимая, что это затраченное время с лихвой окупится. Люди обычно благодарны за внимание и память. Но это теперешнее посещение Кедровки было еще наполнено каким-то особым смыслом. Федотов на этот раз делал все так, словно бы кто-то наблюдал за ним со стороны. А от этого ощущения все выходило особенно ловко, споро, как-то даже по-гусарски. И когда он наконец сел в московский самолет, сообразил, что встреча с Аней Кулько не шла из головы. А предстоящий звонок ей придавал всему особенный смысл.

И Олег позвонил ей, как только получил свой багаж.

На первый его звонок Аня не ответила. Федотов остановился – он уже заметил своего водителя, который спешил навстречу, и ему хотелось переговорить с Аней без свидетелей. Поэтому Олег раз за разом набирал ее телефон. Наконец раздался ее голос.

– Слушаю, но мне не очень удобно… Я перезвоню! – сказала она скороговоркой.

– Да, конечно, – заторопился с ответом Олег.

Он испугался, что Кулько не ответит вовсе. В машине он был весел. Володя, привыкший к сдержанности шефа, удивился. Только уже в конце поездки осторожно спросил:

– Удачно съездили, Олег Игоревич?

– Удачно возвратился, – рассмеялся Федотов.

Володя ничего не понял, но на всякий случай кивнул головой.

Дома Федотов разобрал чемодан, написал сообщение помощнице по хозяйству и набрал номер тещи.

– Как там наш герой? Хочу вот с ним поговорить, а на выходные забрать сразу на два дня. Пусть у меня побудет – мы с ним и в кино сходим, и книжек я ему самых разных привез.

Федотов, сам продвинутый пользователь всех гаджетов, придерживался абсолютно консервативной точки зрения, если речь заходила о чтении. Он был приверженцем традиционных бумажных книг. Он и сам читал запоем, и сына Степана приучал к этому. Как-то Федотов прочитал про глубокое восприятие реальности, то есть про «соматическую память». И про то, что обычная книга, с ее бумажными страницами, красочной картонной обложкой, является неким физическим пространством. А расположение знаков-букв, шероховатость бумаги, запах краски – все эти реальные ощущения, оказывается, влияют на восприятие информации. Они превращают ее в объективную реальность. В то время как экранное изображение является подобием имитации книжной страницы. А имитацию всегда воспринимают недоверчиво, хуже. Федотов же давно, еще не зная обо всем этом, отдавал предпочтение бумажным книгам и получал удовольствие при их чтении. Сына он приучал к тому же. Федотов мог гордиться своими достижениями – сначала книжки с картинками, потом с картинками и текстом, теперь и без картинок – это было любимое увлечение сына. Степан рос подвижным, спортивным и любознательным ребенком. Вот сейчас Федотов предвкушал реакцию сына при виде большого пакета с новыми книжками. Но то, что он услышал от тещи, обескуражило и расстроило его.

– А Степочка улетел. Они с Инной улетели. Отдохнуть. На десять дней. Они вот как-то внезапно собрались… – несколько смущенно сказала бабушка.

Федотов растерянно замолчал, потом вдруг вспомнил, что недавно подписывал какую-то бумажку. В ней говорилось, что он не имеет ничего против, если сын поедет с матерью за границу. Тогда он и вовсе не придал этому значения. А оказалось, что Инна планировала поездку. Федотов еще немного поговорил с тещей, рассказал ей про свою командировку, поинтересовался ее здоровьем и здоровьем тестя, а потом попрощался. Настроение у него испортилось. Ему и в голову не приходило, что вот такая, казалось бы, незначительная (и хорошая) деталь, как отъезд сына на отдых, так на него повлияет. Степан никогда еще никуда не уезжал из Москвы. Только если за город, на дачу. И у Олега было ощущение, что ребенок его вот он рядом, здесь, в любую минуту он может его увидеть. А сейчас было полное ощущение одиночества. И который раз можно было удивиться эмоциональности и восприимчивости такого мужественного, сильного и выдержанного человека, как Олег Федотов. Чуть позже, когда он, чтобы занять себя, стал разбирать папки на книжном стеллаже, он вдруг вспомнил, что голос тещи был не такой, как обычно. Говорила она скомканно, без обычных подробностей и разговор закончила быстро, не расспросив как следует Олега о поездке. Федотов догадывался, что за словами «поехать отдохнуть» стояло что-то еще и оно было связано с третьим лицом. Скорее всего, с мужчиной. Нет, Федотов не был наивным, он и сам имел незатейливые отношения с девушкой из дружественного управлению банка. Но мысль, что Инна могла с кем-то встречаться, что она могла даже поехать отдохнуть с этим человеком и их отношения зашли так далеко, что позволяли с собой взять сына, была невыносима ему. Федотов чертыхнулся про себя, бросил свое занятие и сам набрал телефон Ани Кулько. На этот раз она ответила сразу.

– Здравствуйте, Олег! – голос ее звучал надтреснуто.

– Добрый вечер! – Федотов на миг растерялся, а потом спросил: – Вы не простудились?

Аня рассмеялась:

– Нет, если только самую малость…

– Так, значит, вы не сможете со мной встретиться?

– Встретиться? Сегодня? – растерялась Аня.

– Да, я же сегодня прилетел, завтра уже работа…

– Даже не знаю…

– Давайте попьем кофе или чай… Можно где-нибудь рядом с вами…

– Хорошо, – наконец согласилась Аня, – только через часа полтора. Мне надо собраться.

– Конечно! Как вам удобно! – обрадовался Федотов. – Куда заехать за вами?

– Можно встретиться на Маяковке, около памятника, там и кофейня есть.

Федотову было все равно. Он должен был увидеться с ней.

На сборы у Олега ушло двадцать минут – душ, свежее белье, джинсы, джемпер, куртка, ключи от машины – и вот он уже заводил свой внедорожник. На свои личные встречи он никогда не ездил с персональным шофером. Если случалось выпить лишнего, он вызывал такси. Впрочем, выпить лишнего и Федотов – вообще вещи несовместимые. Пьяным никто и никогда его не видел. То ли организм был крепок, то ли остановиться всегда умел – это было известно одному ему.

Втиснув машину в маленькое парковочное местечко, Федотов поспешил к месту встречи. Уже по дороге он вдруг почувствовал, что очень волнуется. «Черт, что это со мной?!» – мысленно спросил он себя. Олег не представлял, о чем он будет разговаривать с этой Аней Кулько, которую он видел всего один раз и которая произвела на него очень странное впечатление. Но он точно знал, что встретиться они должны.

Аня Кулько приехала раньше Олега и заняла удобную для наблюдения позицию. Она зашла в кафе рядом с метро, села за столик у окна. Откуда бы ни появился Федотов, она бы его увидела и успела бы собраться с мыслями. Она в любой момент могла набрать его номер и сказать, что сожалеет, но не придет. Действительно, в глубине души она не знала, готова ли разговаривать с ним. Очень странное впечатление произвела на нее та встреча на улице. И то, как Федотов окликнул ее, предложил подвезти, и тот его разговор в машине. Внимание, которое он тогда оказал ей, было слегка агрессивным. Их прошлая встреча, которая состоялась давно, не предполагала такого поведения. Аня Кулько привыкла сомневаться и видеть во всем подтекст. Сейчас она сидела у окна и решала, как ей поступить. Последнее время ее жизнь сильно изменилась, но Аня сознательно пошла на эти перемены. И появление кого-то из недавнего прошлого могло сбить ее с намеченной цели. Тем более что впервые в жизни Аня Кулько сомневалась в собственном решении.

– Добрый вечер! – раздалось рядом. Она подняла голову и увидела Олега Федотова.

– А как? Как вы меня нашли? Я думала, вы позвоните, и я вам скажу, где меня искать! – растерялась Аня.

– Я в окно вас увидел. Очень красиво вы сидели. Задумчиво так. И вообще…

– Понятно, – кивнула Кулько, – как ваши дела, как командировка?

– Как всегда – много проблем, но все они, как правило, разрешимы. Только надо себя убедить в этом.

Кулько рассмеялась. Глядя на элегантного, дорого одетого Федотова, она вдруг почувствовала себя лучше. Куда-то исчезли сомнения – в конце концов, лучше попить кофе в приятной компании. Кулько знала, что Соломатина и Федотов расстались. Она не была в курсе деталей, но было очевидно, что они больше не вместе. Более того, она помнила, как «приложила руку» к этому событию. Глядя на Федотова, Аня гадала, знает ли тот о том, что именно она оклеветала его. Что именно она в красках расписала, как Федотов одолевал ее телефонными звонками и приставаниями. «Нет, они развелись, но о том нашем с Инной разговоре он ничего не знает», – решила она.

– Я буду кофе и булочку с корицей. Это мое любимое, – улыбнулась она Олегу, когда тот передал ей меню.

– И все? Может, все же что-то посущественнее?

– Нет, спасибо.

Когда официантка удалилась, Федотов откашлялся и спросил:

– Вас не удивляет моя настойчивость, ну, и вообще, эта вот встреча?

Аня спокойно посмотрела на него:

– Я достаточно интересная женщина, чтобы не удивляться подобным приглашениям.

Федотов растерялся, а потом расхохотался:

– Вы правы, вас не должно это удивлять. Вы очень интересная женщина, а я просто дурак, что задаю такие вопросы.

– Вы не дурак. Вам же надо как-то объяснить ваше поведение. Оно действительно странное.

– Но дело в том, что я не могу его объяснить, – развел руками Федотов, – понимаете, я тогда увидел вас на улице и просто решил остановиться. Ну, знакомое лицо, кто-то, кого я когда-то видел.

– Вы всех подвозите, с кем когда-то виделись? – лукаво спросила Аня.

– Что вы. Например, я видел хозяина своего автосервиса, поверьте, я его не подвозил.

Федотов сказал это все с таким серьезным видом, что Аня расхохоталась.

– Если серьезно, я удивился, когда увидел вас, а решение остановиться и окликнуть, оно было непроизвольным. Но совершенно не жалею о нем.

Принесли кофе и булочки. Федотов наблюдал за Аней. Ела она с аппетитом, но не торопилась. Было видно, что получает удовольствие от ароматной булочки.

– Что это вы смотрите так меня? – спросила она вдруг.

– Господи, да что же вы за человек?! – рассмеялся Олег. – Вы же все время начеку, словно засланный агент.

– Да, я все время начеку, вы правы, – серьезно ответила Аня, – у меня так всегда складывалась жизнь, что я обязана была быть внимательной.

Прозвучало это несколько трагически. Федотов сделал сочувственное лицо. Он не догадывался, что в случае с Аней Кулько речь идет не об опасностях, коими полна иная жизнь, а о тех обстоятельствах, которые Аня предпочитала использовать для своего блага, совершенно не заботясь о том, что использует других людей.

– Наверное, у каждого человека есть что-то, что заставляет его обороняться, – произнес Федотов.

– Да, но у мужчин это лучше получается, – заметила Аня, – мужчинам легче.

Федотов терпеть не мог подобных разговоров. Он искренне считал, что такие разговоры принижают женщин, а мужчин делают безоговорочными победителями, легко шагающими по жизни. Что совершенно не соответствовало действительности. И вообще Олег предпочитал беседы на темы отвлеченные, не касающиеся личного опыта. Поэтому он задал вопрос, совершенно не относящийся к теме:

– Вы часто здесь бываете? Это очень приятное место.

– Я здесь впервые, – огляделась Кулько, – согласна, здесь хорошо. Я вообще не часто бываю где-либо.

– Почему же?

– Работа. Работа. Работа.

– Вы такой занятой человек?

– Да, – кивнула головой Аня Кулько, – только поверьте, мне совершенно не хочется об этом говорить.

– Я вас понимаю, иногда кажется, что дела тебя сожрали.

– Вот-вот, – кивнула головой Аня, – лучше поговорим о театре. Или кино.

Федотов задумался – последний раз он был в театре месяц назад и смотрел со Степаном «Синюю птицу» Метерлинка. Спектакль был слегка не по возрасту – надо бы раньше повести сына. Но Степан был увлечен зрелищем, да и Федотов словно попал в детство – путешествие за счастьем захватило его точно так же, как и сына. До этого они ходили в кукольный театр. А так Федотов больше в театре не был. О чем он честно доложил Ане Кулько.

– Да? А мне казалось, вы театрал, – улыбнулась она, – и еще любитель книг. И вообще, такой интеллектуал.

– Интеллектуал? Не знаю, я никогда не думал так о себе.

– А мне вот так казалось, что вы не только много знаете, но и любите рассуждать, анализировать.

– А все математики любят анализировать, – рассмеялся Федотов.

– Ах, точно! Вы же математик, – воскликнула Аня.

Она хотела что-то еще добавить, но осеклась. Федотов же продолжал как ни в чем не бывало:

– Когда я учился в интернате, я любил фантастику. Но этот жанр любят все подростки. Потом я читал классику, русскую и зарубежную. Это была очень смешная затея.

– Почему?

– Видите ли, я решил, что должен стать по-настоящему образованным человеком. А образованный человек – это не только учеба, это еще и определенный багаж навыков. Например, умение читать книги. Еще я узнал про память соматического ума. Это удивительная штука. Я, конечно, не силен в таких вещах, но даже на меня эта теория произвела впечатление. Понимаете, существует механизм сохранения информации в виде таких центров. Центры – это ячейки памяти. Это так называемый нервный след. А нервный след неуничтожим. Понимаете, все, что мы видели, чувствовали, пережили, – в нас навеки… Это тоже имеет отношение к чтению…

– Извините, – перебила Федотова Аня, – так что же про ваши книги? Про ваше чтение?

Кулько терпеть не могла все разговоры о психологии, свойствах человеческой памяти и психики. Казалось бы, она была дипломированным психологом, работала по специальности, она должна была интересоваться всеми этими вопросами. Но было все наоборот, и объяснялось это только одним – свою специальность Аня никогда не любила. Сейчас она смутно припоминала что-то, о чем говорили на лекциях, с чем она сталкивалась. Но из этого прошлого веяло тоской. Поэтому она и перебила Олега.

– Так что же было с вашим чтением? – повторила она вопрос. Что сложного было в чтении книг?

Федотов не стал углубляться в теорию памяти соматического ума, о которой он когда-то узнал и которая его немало удивила – ведь способность человека носить в себе бесчисленное количество информации превращала его в уникальное устройство. Как математик, Федотов не мог не представлять грандиозность масштабов. Но было видно, что собеседница не увлеклась, поэтому Олег вернулся к первоначальной теме:

– Да, безусловно. Книги надо уметь читать. Я тоже думал, что это очень просто. Что-то вроде гигиенической процедуры. Я составил список книг и каждый день читал определенное количество страниц. У меня была норма в день. Как на заводе.

– Вы делали это механически? Ничего не запоминали? Или как?

– Я читал не для удовольствия, а ради выполнения плана. Меня не захватывала книга. Хотя я, конечно, не мог не реагировать на события, которые в них происходили. И если вдруг я чувствовал, что увлекаюсь, я останавливал себя. Ведь у меня было жесткое расписание – учеба, факультативы математические, спорт. И чтение было одним из таких каждодневных дел. Не более.

Аня задумалась – она сама не любила читать. Журналы и все, что предлагает интернет, – это можно было. Но обычную бумажную книжку последний раз она держала в институте. И эта любовь к спокойному сосредоточенному времени была ей не очень понятна. Но разговор надо было поддерживать, к тому же она не знала, не могла понять, что же за человек Олег Федотов. Интеллектуалом она его назвала, желая польстить. В душе же она сомневалась – такая карьера, по ее мнению, была под силу людям жестким, энергичным и полностью зацикленным на продвижении по служебной лестнице. Интеллектуалы, по ее мнению, должны быть исключительно погружены в размышления об устройстве мира и прочей чепухе. В глазах Ани Кулько, дамы по своему неглупой, интеллект не был достоинством, лишь солидным добавлением к способностям работать локтями. Но Федотов как-то уж очень отличался от многих ее знакомых, он сломал стереотипы, а потому Аня была осторожна в высказываниях. Тем временем Олег продолжал рассказывать о своих опытах.

– Так бы это и продолжалось – я бы по пятьдесят страниц в день прочитывал, закрывал книгу, словно по сигналу, если бы не Джек Лондон. «Белый Клык» – эта история потрясла меня так, что я забыл обо всем на свете и закрыл книжку под утро.

Аня Кулько Джека Лондона не читала, считая его исключительно мужским писателем, но понимающе поддакнула:

– О, еще бы! Такая история!

Вышло у нее неубедительно, и Олег рассмеялся.

– Не читали, верно?

– Не читала, – не моргнув глазом, ответила Аня.

Она вдруг обнаружила, что с Федотовым очень легко. Он понятлив, не напыщен и при этом хорош собой и достаточно состоятелен. И она очередной раз убедилась, что его совершенно не портит хромота. Со своей тросточкой он выглядел солидно. Его хромота, бросающаяся в глаза, добавляла шарма. «А еще он довольно бесхитростный, на интригу не способен. Все делает простодушно», – с удовольствием подумала она, и вдруг до нее дошло, что и тогда, при встрече на перекрестке, и сейчас он заигрывает с ней. «Он ухаживает, недвусмысленно ухаживает! Какой ему прок так себя вести?» – спросила она себя и тут же ответила: «Никакого. Он меня запомнил почему-то. Я ему понравилась. Но тогда была Соломатина, эта их идиотская, вымученная история любви!» Аня Кулько всегда с большой насмешкой относилась к сложным, требующим эмоциональных сил отношениям.

– Да, я не читала Джека Лондона, – поддержала тему Аня и спросила: – «Белый Клык» – это же про собаку?

И пока Федотов обстоятельно пересказывал сюжет, она продолжала размышлять над сложившейся ситуацией. По ее мнению, получалось так, что возвращаться к Соломатиной Федотов не собирался. «Он находится в поиске, – решила про себя Аня, – а поскольку человек он не простой, он выбирает. Как удачно, что в тот день я поехала рано и именно тем маршрутом. И встретила его». Аня вполуха слушала про приключения полусобаки-полуволка, а сама, вспоминая бывшую подругу Соломатину, радовалась, что той достался характер сильный до упрямства, гордость, граничащая с гордыней, и способность железно держать слово. «Было бы иначе, этот благополучный и красивый человек не сидел бы передо мной», – удовлетворенно подумала Кулько.

– А какой спорт предпочитаете? – вдруг спросила она.

– Спорт? – удивился сбитый с толку Федотов. Он только-только перешел к описанию злоключений героев на фоне суровой природы.

– Ну, да, каким спортом увлекаетесь… – кивнула Аня и тут же сообразила, что тросточка, стоящая в углу, должна была предостеречь от этого вопроса.

Федотов рассмеялся:

– Не беспокойтесь, ваш вопрос – это отличный комплимент. Я иногда хожу в спортзал, а там – всего понемножку. И «железо», и растяжка, и, конечно, бассейн.

– Здорово! – кивнула Аня. – Я ленивая такая, что только даю себе обещания с понедельника делать зарядку.

– Это нормально, – Федотов улыбнулся, – все такие на самом деле. И должен сказать, что с вашей фигурой вам совершенно нечего беспокоиться о нагрузках.

Аня Кулько хмыкнула:

– Мне многие это говорят. Наследственность. У меня мама очень стройная, и отец в отличной форме.

– Это же прекрасно, – проговорил Олег, но по тону было ясно, что фраза не относится к теме здорового образа жизни. – Это прекрасно, что можно так сказать. Мне не повезло. Я из детдома.

– И ничего не знаете о родителях? Вообще?

– Ничего.

– И не пытались их искать?

– У меня нет никакой информации.

– Но если хоть что-то узнать… Самую малость, можно же попытаться найти. Сейчас и архивы есть, и Интернет.

Федотов покачал головой.

– Нет, я даже не хочу. Мне интересно, конечно, почему меня отдали в детский дом. Но, по правде говоря, мне нечего сказать этим людям. И думаю, им мне – тоже. Зачем создавать проблемы друг другу?

Аня пожала плечами и подумала, что, если у них с Федотовым будут какие-нибудь отношения, лишние родственники ей совершенно ни к чему. Вполне достаточно Соломатиной с сыном. Понятно, что Федотов сумасшедший отец. И если бывшую жену он позабыть сможет, то сына никогда. Поэтому Аня сочувственно вздохнула и произнесла:

– Вы правы. Это очень сложно. И могут быть непредвиденные ситуации.

– Вот именно, ситуации… – подтвердил Федотов, – у меня и так сейчас все непросто.

– Что такое? – Аня сделала большие глаза.

– Ну, вы же знаете, мы с Инной расстались, – сказал он, внимательно наблюдая за ней.

– Ну, так, в общих чертах…

– Женщины такие конспираторы, – рассмеялся Олег.

– В каком это смысле?

– Вы все отлично знаете, просто не признаетесь.

– Я – совершенно не такая, – поджала губы Аня, – я, конечно, предположила, что вы расстались. Но деталей не знаю и не обсуждала их с Инной. Мы вообще сейчас…

– Что? – вырвалось у Олега. – Что – вы?

– Ну, мы мало общаемся.

Аня врала – они с Соломатиной не общались вовсе. Все новости Аня узнавала окольными путями, руководствуясь соображениями «полезности» и в силу своего характера. Ей было интересно, к чему приводят ее козни.

– Я так просто спросил, – пожал плечами Олег и спросил: – Может, вы еще кофе хотите? Или чай? А может, поужинать?

– Нет, спасибо! Мне пора домой. – Аня взялась за сумочку.

На самом деле она никуда не спешила. Ей необходимо было время, чтобы понять, как действовать. Поведение Федотова было не очень понятным. С одной стороны, он проявлял к ней явное внимание, с другой – спрашивал про Соломатину. Аня хотела сохранить напряжение и понять, как следует вести себя дальше. Одним словом, ей требовался тайм-аут.

– Вы меня не провожайте, я сама доберусь. К тому же у меня завтра очень сложный день.

Кулько попрощалась и ушла, оставив Федотова за столиком. Олегу не хотелось никуда спешить. Он проводил взглядом Аню и подумал о странностях дружбы. Олег даже не мог представить, что такие разные люди могут быть близки. В Инне всегда была прямота, ясность, сдержанность. С ней было легко не потому, что она покладистая или предсказуемая. С ней было легко потому, что не чувствовалось второго дна. Ни намеков, иносказаний, ни чего-то сумрачно-неясного. Сегодняшняя его собеседница казалась скрытной. Вроде простая с виду, но было в ней что-то темное и тревожное. Олег, человек вовсе не романтический, подумал про омут, потому что разговор с Аней ему напоминает старый пруд за территорией интерната. Туда запрещали бегать ученикам, а ослушавшихся всегда ждало наказание. Олег сидел за столом, помешивал ложечкой кофейную гущу и думал об Ане. Что-то еще странное было в ней, только что, он понять не мог. Она была симпатичной, с хорошей фигурой – делая ей комплимент, он не кривил душой. Но было какое-то несоответствие в ее внешности, какая-то странность. «Ладно, что-то я все усложняю!» – подумал Олег. Он не спешил домой – было приятно находиться в этой суете, среди людей. Дома было пусто. Конечно, он мог позвонить Шпаликову. Старик всегда был рад поговорить о делах и вообще про жизнь. Можно было позвонить паре приятелей, но не было настроения для мужской болтовни. И та его знакомая из банка наверняка ждала его, встречи с ним. Были люди, которые обрадовались бы ему. Но сын Степка уехал, и он по нему очень скучал. Наверное, поэтому Федотов сейчас никого не хотел видеть. Странное оцепенение охватило его, гул кафе, тепло, приглушенный свет и мелькание фигур за окном – все превратилось в кокон, который удерживал его. Очнулся он, когда вдруг стало тихо. Он оглядел зал и понял, что поздно, что людей осталось мало. Тогда он подозвал официантку, расплатился и поехал домой. Из машины он отправил эсэмэс Ане Кулько. «Давайте сходим в театр? Может, вы мне поможете стать театралом? О билетах не беспокойтесь». Прежде чем отправить сообщение, он немного помедлил, сомневаясь, не торопится ли он с этим предложением. «Нет, не тороплюсь», – решил он.

«С удовольствием», – получил он незамедлительный ответ.

Дома, уже засыпая, он вдруг сообразил, что так необычно было во внешности сегодняшней спутницы. Руки и лицо Ани были загорелыми и даже обветренными, в то время как шея и область ключиц, верхняя часть груди, видневшиеся в распахнутом вороте блузки, поражали своей белизной. «Да, точно, этот загар!» – пробормотал про себя Федотов и заснул глубоким сном.

Глава пятая

К удивлению подчиненных, личного помощника и водителя Володи, Федотов взял короткий отпуск. С самого начала его работы в управлении такого не случалось ни разу. Да, он мог взять отгул, но все знали, что к вечеру шеф появится на работе – не выдержит «ничегонеделания». В положенный ему по КЗОТу отпуск он тоже не ездил. Почему он так поступает, никто не знал. Олег же, хоть и уставал порой, без работы не мог, как не мог себе представить безделья на пляже. «Если я поеду, то с сыном. Но пока с ним не получается», – объяснил он как-то Шпаликову.

– Это ты зря. Зря не отдыхаешь, вымотаешься, перегоришь, будет казаться, что недостаточно энергичен, а на самом деле это будет усталость, которую надо будет только лечить.

Было понятно, что сам Шпаликов прошел через это состояние. Федотов слушал, но по-прежнему исправно ездил на работу и летал в командировки. Он ждал, пока ему разрешат куда-нибудь поехать с сыном. Конечно, он отлично знал свои отцовские права, но он ни за что не хотел делать Степана заложником ситуации. Однажды он попросил тещу:

– Поговорите с Инной, я хочу взять Степку на море.

Теща посмотрела на Олега:

– А сам не хочешь ей позвонить и поговорить? Глядишь, и все остальные вопросы обсудите.

Федотов спокойно посмотрел на нее:

– Не хочу сам звонить. Меня могут не так понять.

– Какие вы дурные оба! – в сердцах воскликнула теща. – Как понять? Что понять?! Семья была замечательная, сын такой растет! А они…

– Знаете, если бы не это… – Федотов указал на свою трость, стоящую в углу, – я бы уже раз двадцать позвонил. А так… Нет… Я не имею права навязываться. Но вы попробуйте поговорить с ней.

Мать Инны только всплеснула руками. Она-то все понимала – жизнь Федотова была очень непростой, и гордостью и болезненным самолюбием он защищался от мира.

Так они никуда не поехали, хотя Олег часто представлял это их возможное путешествие.

На следующее утро после встречи с Аней Кулько Федотов проснулся поздно. Он вскочил, тут же набрал водителя:

– Володя, чуть позже подъезжай, проспал…

Потом, уже в душе, Олег вдруг представил, что никуда сегодня не поедет. Он останется дома, сделает себе свежий чай, который заварит так, как когда-то его научил доктор – щепотка черного, щепотка смородинового листа, веточка сухой мяты и ломтик лимона. Такой чай бодрил и был очень вкусен. Пока он будет завариваться, Федотов решил спуститься в магазин – небольшой супермаркет был буквально в двух шагах от дома. И купит там сыр, свежий хлеб и масло. Еще хорошо бы купить яиц, и тогда он сделает себе яичницу. Вытираясь после душа, Федотов почувствовал лютый голод. Он вдруг понял, что отвык завтракать. Чашка кофе на работе и булка – чаще всего были его единственной едой почти до вечера. Каждодневная круговерть убивала голод, а вечером накатывала усталость, за которой следовал мгновенный сон. Обстоятельнее всего он ел во время перелетов, и то, если был один. Если он летел в компании коллег, то отвлекали на разговоры. «Ну, нет! Так не годится! – вдруг подумал он. – Я же просто зомби стал!»

Федотову расхотелось влезать в свой костюм, бриться, спешить, а самое главное, он не хотел никого видеть. «Я имею право на несколько свободных дней. И я воспользуюсь этим правом!» – решил он и тут же сделал несколько звонков. Сначала он удивил водителя, потом помощника, потом двух своих замов. Затем наступила очередь Шпаликова.

– Правильно. А то от тебя остались одни кости! – отреагировал тот.

Вообще-то Олег мог не звонить Шпаликову. Тот был почетным пенсионером, в управлении появлялся нередко, но частным образом. Но Олег, человек ответственный и трудоголик, вдруг решил проверить правильность своего поступка. Это было немного странно, но у взрослого и очень самостоятельного Федотова были авторитеты. Это были Шпаликов и доктор Владимир Анатольевич, врач преклонного возраста, который когда-то сделал Олегу операцию и фактически спас ему ногу. Эти двое – Шпаликов и доктор – были своего рода советчиками, которые иногда требуются всем, включая людей очень правильных и дисциплинированных.

Олег сделал так, как планировал, – заварил чай и пошел в магазин, где купил сыр, молоко для кофе и три глазированных сырка. Сырки – это лакомство с детских лет. В интернате кто-то любил эскимо, кто-то шоколад, Федотов обожал сырки.

Дома он обстоятельно накрыл стол и принялся завтракать. Он нарезал бутерброды кусочками, пил чай и смотрел в окно. За окном шумели воробьи, люди и машины. Федотов наслаждался одиночеством и собственным домом. Сквозь это блаженство проникала мелкая досада – ему не хватало сына. Об Инне он старался не думать – одна мысль, что она с кем-то в отпуске, могла отравить ему весь этот неожиданно спокойный день. Позавтракав, Федотов загрузил тарелку, блюдце и чашку в посудомоечную машину. От этого нехитрого занятия он тоже получил удовольствие, отчего сам над собой посмеялся. «Глупцом себя чувствую, но мне нравится все это – свои стены, покой, домашние дела и особенно то, что мне никуда не надо спешить!» – подумал он и стал неторопливо изучать афишу московских театров. Через полчаса тщательных поисков он отправил Ане Кулько эсэмэс: «Как вы относитесь к опере? Что, если “Евгений Онегин”? Новая постановка?»

Ответ пришел через несколько минут. «А как вы к ней относитесь? Мне важно, чтобы человек рядом тоже получал удовольствие». Прочитав это, Федотов усмехнулся – ответ он разгадал. Между срок читалось, что Аня к опере никак не относится, про новую постановку ничего не знает, но признаваться не хочет.

«Я – с удовольствием схожу!» – написал он. «Значит, решено!» – написала она. Места он забронировал самые лучшие. Покончив с билетами, Федотов отыскал на полке Джека Лондона и, удобно устроившись на диване, принялся читать.

Это было приятное занятие – читать книгу, которую ты когда-то знал наизусть. И герои которой были тебе близки, и ты словно бы жил среди них в предлагаемых автором ситуациях. Федотов не читал все подряд. Он пролистывал пару страниц, потом вдруг открывал книгу на новом месте и с ходу погружался в новую ситуацию. Он вспоминал все сразу – детали, слова, реплики героев. И от этого получал огромное удовольствие. Тихий уютный дом, тепло пледа, отсутствие спешки и звонков с работы – все это были непривычные, но очень приятные ощущения. На секунду Федотов блаженно прикрыл глаза и тут же почувствовал укол совести. «Странно, я ни разу не взял отпуск, чтобы чаще видеться со Степкой. А ведь как бы здорово было оставить сына ночевать, никуда не спешить вечером, самому отвезти его на занятия. Самому приготовить что-то на ужин, а не вести ребенка куда-то в кафе!» От этих мыслей он заворочался, книга сползла на пол, и в конце концов глаза сами закрылись. Во сне все было по-другому – не было квартиры, не было книжки. Была Инна, которая что-то ему говорила, был сын, который куда-то бежал, был сам Олег – он видел себя со стороны, опять же во сне он поморщился – ему показалось, что ужасно неуклюж с этой своей тросточкой и хромота его страшно портит. Ему захотелось стать незаметным, но Инна перестала что-то объяснять и, схватив его за руку, потянула в сторону каких-то деревьев – за ними скрылся их сын. И Федотов вдруг побежал. Это получилось неожиданно легко, только вот на какой-то кочке он потерял равновесие и упал.

Открыв глаза, Олег понял, что сам лежит на диване, а вот плед и подушка упали на пол. Федотов полежал с открытыми глазами, потом посмотрел на мобильный телефон – оказалось, что он проспал часа три. «С ума сойти, я ночью столько времени подряд не сплю», – подумал он и пошел жарить себе яичницу. Но по дороге на кухню набрал телефон тещи.

– Я теперь Степку буду забирать к себе на несколько дней, – известил он ее строгим голосом, – у меня полно отгулов, и нечего ребенка тащить через весь город.

– Как скажешь, Олежка, – пролепетала теща, испугавшаяся строгости в его голосе, – я тоже думаю, что Степочке у тебя хорошо будет и отвлечется…

– Да, вот именно, отвлечется, – сказал серьезно Федотов и, отключив телефон, принялся готовить себе яичницу.

К походу в театр он подготовился основательно. Федотов выбрал самый лучший костюм, распечатал новую рубашку и долго размышлял над галстуками. В конце концов галстук он не стал надевать, чтобы не выглядеть совсем уж официально. Федотов к одежде относился совершенно спокойно и предпочитал демократичный стиль, но сейчас вдруг захотелось парадности. Музыку Федотов любил, но не так хорошо в ней разбирался. Сведения о постановках, успешных, провальных и скандальных, он черпал из интернета. Спектакль, на который он пригласил Аню Кулько, разгромили одни критики и превознесли другие. Федотов-математик любил статистику и еще больше любил все проверять практикой. Если бы сейчас его спросили, чего он ожидает от предстоящего вечера, он ответил бы, что хотел бы узнать, кто из критиков прав. Впрочем, подумав, добавил бы, что рад пойти в театр не один.

Аня Кулько собиралась примерно с такой же тщательностью, как Федотов. Она никак не могла понять причины такого внимания со стороны бывшего мужа Соломатиной. Перебрав очередной раз в уме все возможные причины такого поведения, Кулько сказала себе: «Какая, собственно, разница?! Он явно заинтересован в моем обществе. Так надо сделать, чтобы это было полезно для меня!» Аня была немного неточна – ей понравился Федотов еще в первую встречу, и внутри уже было к нему то самое чувство ожидания чуда и любви. Но Аня оставалась самой собой – выигрыш и интрига были на первом месте. Она уже предвкушала, как отыщет Соломатину и объявит ей, что у нее отношения с Олегом. Торжество будет особенно ярким – ведь именно по ее вине Соломатина рассталась с мужем. От этого неожиданные встречи с Федотовым становились все интереснее, как бы прянее, более острыми. Полуправда, полуложь, сплетня, домысел, вывернутый наизнанку, дешевая подтасовка фактов – смотришь, а у людей неприятности. К тому же Кулько пыталась играть в эту извечную женскую игру – завлечь, отпугнуть, запутать. Вообще сейчас Аня находилась в приподнятом, но все же озадаченном состоянии – она понимала, что судьба дает ей шанс. Главное, нельзя было сделать ошибку. «И чем я хуже Соломатиной?!» – спросила она, разглядывая себя в зеркало. На нее смотрела молодая, приятной наружности женщина в очень модном костюме. Обращал на себя внимание загар – он не старил, но придавал какую-то спортивность облику. Аня поправила юбку, еще раз придирчиво себя оглядела и осталась довольна – все очень скромно, но стильно. И никаких намеков на желание понравиться спутнику любой ценой.

Встретились они у театра – Аня сказала Федотову, что доберется самостоятельно. Федотов не настаивал – он знал, что у женщин бывают «принципы». Кулько приехала первая и терпеливо ждала Олега. Того приятно удивила пунктуальность спутницы.

Театральный вечер был выдержан в классическом стиле. Сначала Федотов и Аня посетили буфет – они выпили по бокалу шампанского, съели шоколадные пирожные с кофе. Затем сделали круг по фойе – изучили исторические снимки и обменялись театральными воспоминаниями. Причем Аня старательно подбирала слова – в театр ходила во времена дружбы с Соломатиной и преимущественно с ней. А упоминание бывшей подруги и бывшей жены было неуместным.

Сама атмосфера – нарядные люди, люстра, бархат занавеса – производила впечатление, и Аня вдруг почувствовала нетерпение и любопытство. Ей показалось, что что-то упустила в жизни – музыка, опера могли оказаться чем-то приятным и завораживающим. Тем более все происходило в таком красивом антураже.

– Мы сидим в центре в первом ряду, – негромко сказал Федотов, и Аня вдруг покраснела. Ей стало приятно, что Олег не только потратил приличные деньги, но и позаботился об удобстве.

– Спасибо, – шепнула она ему, когда уже заиграла увертюра.

– Не за что, – так же тихо ответил он ей и тут же забыл обо всем на свете. Федотов не был музыкален, но ему было любопытно. Поэтому он внимал известному сюжету и музыке, отключившись от всего.

А тем временем на сцене под музыку Петра Ильича Чайковского разворачивалось странное действие. Актеры, одетые в современные костюмы, среди очень минималистических декораций то пытались бороться рукопашным боем, то обнимались, то рукоятками дуэльных пистолетов кололи орехи. Все это выглядело странно, но зал внимал, и Федотов на минуту усомнился в названии спектакля. Он украдкой заглянул в программку: все верно – «Евгений Онегин». Впрочем, женские голоса ему понравились, и певицы были симпатичны и артистичны. Когда дело дошло до дуэли – оказалось, что Онегин не стреляет в Ленского, а заворачивает его в большой ковер. Олег удивленно поднял брови.

В антракте он поинтересовался у Ани:

– И как вам?

Та честно ответила:

– Странное впечатление, но музыка хорошая.

Про себя Федотов хмыкнул: «Еще бы – Чайковский!»

Вслух же сказал:

– Новаторский спектакль. Сплошные находки режиссера. Мне совершенно не нравится, но думаю, надо досидеть до конца. Может, потом лучше будет.

– Это вряд ли, – заметила Аня, – стилистика сохранится.

– Тоже верно, – удивился замечанию Олег. Аню он воспринимал как человека не очень образованного в широком смысле слова и не тонкого. Это была симпатичная молодая женщина, в которой трудно было заподозрить натуру одухотворенную. В воспоминаниях Олега Инна была другой – в ней как-то удивительно уживались очень разные вещи: азарт, умение и желание работать, интерес к незнакомому и любовь к искусству. Инна была тоньше душой. Так думалось Олегу. Сторонний наблюдатель просто заметил бы, что Инну Федотов любил, а Аня сейчас была просто спутницей, которую он и не очень-то стремился узнать.

Они досидели до конца, с удивлением взирая на сцену бала, в которой певец, одетый чиновником, пытается приударять за девицами в коротких платьях. Знаменитый малиновый берет Татьяны был похож на шляпку сыроежки. С большим облегчением они покинули театр.

– Мы просто обязаны заесть это произведение искусства! – воскликнул Федотов.

– Спасибо, но я не составлю вам компанию, – развела руками Аня, – мне завтра очень рано на работу.

– Ну, это всего каких-то полчаса, – удивился Олег. – И сейчас еще не поздно.

– Нет, проводите меня до метро.

Федотов молчал.

– Понимаете, мне надо домой, – повторила Аня.

– Я вас отвезу. Я в отпуске. Мне рано не вставать, – буркнул Федотов. Он был недоволен вечером. И спектакль не понравился, и разговора с Аней, на который он рассчитывал, не будет.

– Меня не надо отвозить, я сама доеду, – очень твердо сказала Кулько, – не огорчайтесь. Может, мы с вами как-нибудь еще сходим, и это мероприятие будет удачнее.

– Обязательно, – как-то вяло произнес Олег, – вы точно не можете задержаться?

– Точно. Но мы можем пройти до следующей станции метро. Это же моя ветка. Это будет ровно на пятнадцать минут больше.

– Какая точность, – удивился Олег.

– Я стараюсь не опаздывать, поэтому всегда засекаю время. Чтобы знать.

– Это удобно, – одобрительно кивнул Федотов. Все, что касалось цифр, замеров, точных показателей, он приветствовал. – Я виноват, что так получилось, – сказал он, когда они двинулись к метро.

– Перестаньте. Это виноват режиссер спектакля, – махнула рукой Аня.

Федотов рассмеялся.

– Тоже верно, но я же предложил…

– Откуда же вы могли знать, – Аня была великодушна.

– И все же. Я привык нести ответственность…

– А, – как-то странно сказала Аня.

Федотов помолчал, а потом спросил:

– Вы, когда были студенткой, часто в театры ходили? На концерты?

– Ну да. Чаще, чем сейчас. И времени было больше, и компания была подходящая.

– А сейчас такой компании нет?

– Сейчас вообще нет компании. Сейчас люди сами по себе. Так легче. И чем меньше знаешь о других, тем проще с ними общаться.

– Вы так считаете? – удивился Федотов такой точке зрения.

– Я уверена в этом. Не заморачиваешься, что сказать, как сказать. Такие легкие, приятельские отношения.

– Я так не могу. Я не очень хорошо схожусь с людьми, но поверхностные отношения не для меня. Конечно, есть полузнакомые. Но это же совсем другое дело.

– Да, другое дело, согласна.

– А что вы еще помните из той поры? Знаете, я ведь все время работал… Я и студентом не был практически. Представляю, как весело жилось тем, кто мог себе позволить только учебу!

– По-разному было… – улыбнулась Аня.

Ей было что рассказать, но вся ее студенческая жизнь была связана с Инной Соломатиной. Ни одно мало-мальски веселое, серьезное или важное событие не обходилось тогда без подруги. Более того, Аня вдруг поняла, что именно благодаря Соломатиной в ее жизни случались удачи. Но говорить Олегу об этом не хотелось.

– А с кем из студенческих времен вы поддерживаете отношения, – не унимался Федотов, – вот мы с интернатскими часто встречаемся. Например, год назад…

Олег стал обстоятельно рассказывать о встрече с однокашниками. Он упоминал имена и смешно характеризовал бывших друзей, скрывая, что очень немногие добились в жизни того успеха, которого заслуживали. Многие занимались совсем не тем, чему их обучали в известном на всю страну физико-математическом интернате.

Аня слушала и томилась. Загадок становилось все больше – и темы разговоров, и само это свидание были для нее очень напряженными из-за отсутствия ответов. Она с облегчением вздохнула, когда они оказались у дверей метро.

– Значит, до пятницы? – спросил Федотов.

До своих воспоминаний об интернате он успел предложить Ане сходить в кино. Благо выбор картин был большой. Они решили сходить на комедию.

– До пятницы. Я вам позвоню, как вернусь из поездки, – отвечала Аня.

Про поездку она соврала, ей на работе говорить было практически невозможно, а после работы она страшно хотела спать.

В кино они сходили – Олег посмотрел рецензии на фильмы и выбрал самое нейтральное – комедию. Комедия оказалась бездарной, пошлой, с привычным набором артистов. Эти лица можно было встретить в сериалах не самого высокого качества. Федотов был сконфужен. Аня еле сдерживалась, чтобы не зевать.

– Давайте уйдем, – прошептала она, – мне завтра очень рано вставать надо, да и сегодня день был тяжелый.

– Да, конечно, – согласился Олег.

И опять они расстались у метро.

– Все же мне не очень удобно. Мало того, что я промахнулся теперь с кино, вы еще тратите силы на дорогу. Давайте я подвезу вас?

– Нет, – твердо ответила Аня.

Федотов подождал, пока она скроется в вестибюле метро, и пошел к машине. Он ехал домой не торопясь. Улицы были пустыми, и спать хотелось, но было что-то приятное в этой поездке. Олег не мог понять – кино было дурацким, Аня не согласилась поехать с ним, разговор был напряженным, а настроение вдруг поднялось. «Интересно, они общаются или нет? Никак не пойму. Столько лет вместе, такими подругами были. Сама же Аня призналась в этом, – вспомнил Федотов их первую встречу, – не может быть, чтобы не общались. Инна бережно относилась к связям». Решив сделать круг по Садовому, Олег стал вспоминать все разговоры с Кулько. Память у него была хорошей, и вскоре он понял, что Аня ни разу не упомянула подругу. Взглянув на часы, он решительно набрал телефон Кулько.

– Как вы доехали? Надо было мне все же отвезти вас, – сказал он.

– Что вы! Я прекрасно доехала.

– Следующий раз не буду вас слушаться, доставлю прямо к подъезду, – засмеялся Федотов.

– Следующий раз я не буду с вами спорить, – ответила Аня.

– А я вот еще не дома. Я – в отпуске, поэтому решил, что могу покататься на машине.

– Вам мало езды в будни? Нет чтобы с книжкой на диване поваляться!

– Это я успею. Но, знаете, я проголодался. Если я напрошусь к вам на чай с бутербродом? Это будет очень бесцеремонно?

– Очень! – сухо и быстро ответила Аня.

– Вы не одна?

– Одна. Но не готова принимать гостей.

– Понимаю. Тогда, может, я подъеду к вам, и мы куда-нибудь заглянем. Одному есть совсем тоскливо.

Кулько молчала, потом произнесла:

– Только ненадолго. И я подойду к метро.

– Договорились. Куда мне ехать?

Аня Кулько назвала адрес. И через пятнадцать минут Федотов был на месте. Он понимал свою навязчивость и даже невежливость. Он понимал, что еще немного и Кулько, испугавшись такого напора, может перестать отвечать на телефонные звонки, может исчезнуть. Но справиться с собой Олег не мог. Он хотел ее видеть, разговаривать с ней.

Аня подошла с опозданием.

– Простите ради бога, но что-то на меня нашло. Вот не могу ехать домой, и все.

– Бывает. Но мне рано вставать. И вообще…

– Я все понял, мы немного только посидим, поболтаем. – Федотов улыбнулся как можно обаятельнее. – Так где вы работаете?

– Знаете, вот меньше всего хочется о делах говорить. Давайте уж просто о чем-то легком.

– Отлично, – кивнул головой Олег, – о театре говорили, об опере и музыке – тоже. И книги обсуждали. Давайте о кино?

– Неужели после того, что мы видели, можно еще что-то обсуждать?! – притворно ахнула она.

– Наоборот, это отличный инфоповод, как принято сейчас говорить! – рассмеялся Олег.

– Ну, давайте, – согласилась Аня и вздохнула. Она сейчас изображала усталого человека, который, поддерживая разговор, делает собеседнику большое одолжение.

Если Федотов и заметил это, виду не подавал. Он разлил чай по чашкам и сказал:

– Я в кино ходил редко. И предпочитал боевики или фантастику. Но с последним было плохо.

– Я фантастику не люблю. Я люблю про убийства.

– Что? – Федотов звякнул ложечкой.

– Про убийства. Особенно если еще и любовь.

– Ого! – Федотов рассмеялся. – Вы кровожадный человек!

– Ничего подобного. Я терпеть не могу все пресное. Я даже в еде предпочитаю специи и остроту.

– Здорово, но по вашему внешнему виду не скажешь… Вы такая…

– Какая?

– Ну, тихая, скромная.

– Я и есть скромная, – заметила Аня.

– Знаете, у меня сложилось совсем другое впечатление после нашей первой встречи. Ну тогда, когда я поливал цветы в квартире Инны.

Аня смутилась:

– И что же вам показалось?

– Вы достаточно настойчивы, я бы тогда сказал, настырны. И очень любите быть в курсе чужих дел.

– Мягко говоря, ужасное впечатление я произвела на вас тогда. Можно, я добавлю ужасных впечатлений?

– Попробуйте, – пожал плечами Олег.

– Скажите, у вас проблемы с ногой, но вы водите машину. Это же очень сложно. Зачем вы рискуете?

– Нормальный вопрос, с учетом того, что я вас подвозил на машине, вам надо знать степень риска.

– Я совсем не поэтому…

– Все нормально. Во-первых, на эту тему мы уже говорили. Когда обсуждали спорт. Во-вторых, я недавно сел за руль. И потом, у меня левая нога пострадала тогда. А при управлении автомобилем задействована правая. Так что…

– Извините, но я честно предупредила, что добавлю отрицательных впечатлений о себе.

– Повторяю, ваш вопрос был уместным.

– Тогда я попрошу прощения за ту нашу первую встречу.

– О, вы тогда просто меня обескуражили. Но потом я подумал, что люди бывают разными, что иногда от смущения мы поступаем не очень правильно.

– А тогда я поступила неправильно. Напросилась в гости и потом еще вас провожала до метро.

– Да, это было слишком навязчиво.

– Но сейчас вы отплатили мне той же монетой, – с усмешкой заметила Аня.

Федотов от неожиданности замер.

– Я настолько назойлив сегодня?

– Ну, – Аня закатила глаза, а потом рассмеялась, – я шучу. Меня задели ваши слова, и я не хотела производить такое впечатление. Так тогда получилось.

– А я так потом и понял. И потом я же узнал, что вы лучшая подруга Инны Соломатиной. Это как-то смягчало ситуацию…

– Почему?

– Что-то вроде рекомендации.

– Понятно, – осторожно сказала Аня Кулько. Впервые открыто прозвучало имя подруги, и она насторожилась.

– Наверное, это очень здорово – дружить так долго. Обстоятельства же разными бывают, люди расходятся во взглядах, меняются, переезжают. А отношения все равно сохраняются, – произнес Федотов и ждал реакции Кулько. Та молчала. Тогда Федотов спросил: – Кстати, в институте вы на одном курсе учились? Вы же тоже психолог? Мне всегда было интересно, как люди учатся таким профессиям. В голову же не заглянуть…

– Сложная штука – психология. И достаточно абстрактная. Как мне кажется. Она построена на совокупности наблюдений…

– Вы тоже были отличницей? Инна как-то мне говорила, что у нее была идея фикс – оценки в зачетке. Но Соломатина всегда была такой.

– Какой?

– Знаете, есть такие люди – перфекционисты. У них все должно быть идеально. Она такая. Это очень сложно – держать верхнюю планку. К тому же однажды покажется, что она недостаточно высока, и потребуются новые усилия для преодоления новых вершин. Это изматывает человека.

– Может быть, – согласилась Кулько и заметила: – Вы тоже почти психолог. Это неудивительно. Я же Инну очень хорошо знаю. Жизнь с психологом – это своеобразная школа.

– Я иногда думаю, что мой путь был бы иным, совсем иным, не повстречай я тогда Инну.

– Так можно сказать про любую встречу.

– Возможно. А как вы думаете, Инна – она способна менять решения? Вы же ее давно знаете.

– Вы – тоже. Сами мне рассказывали.

– Я – не так хорошо, как вы. Подруги всегда внимательнее, более открыты.

– Когда люди любят друг друга, они тоже замечают все.

– Или – ничего. Любовь делает человека слепым. Идиотская фраза, но она же верная.

– Я редко встречала мужчин, которые так обстоятельно рассуждали о любви и об отношениях. – Аня внимательно посмотрела на Федотова. Тот, казалось, был в своих мыслях и совершенно забыл, с кем он разговаривает.

– Она всегда была загадкой. Вроде бы все ясно, все понятно и следующий шаг этого человека почти предсказуем, но не в случае с Инной, – проговорил Олег.

– Поведение, как и внешность, обманчиво, – уклончиво отвечала Кулько.

– Вы сталкивались с подобным? Вас тоже Соломатина удивляла?

– Меня многие люди удивляют… – Аня хмыкнула.

– Это другое, – сказал Федотов, – вроде бы знаешь человека, но получается, не знаешь…

– Значит, и не надо знать. Вам так не кажется?..

– Вы когда с ней разговаривали последний раз? – вдруг спросил Федотов Аню.

Та растерялась.

– Я не помню.

– Я тоже. Понимаете, я тоже не помню.

– Ну так позвоните, у дома подкараульте, соврите что-нибудь.

– Не могу. Я так не могу.

– Значит, можете. И более того, вам так почему-то удобно.

– Вы ничего не понимаете. Я хотел, чтобы вы мне рассказали об Инне. Может, я действительно не понимаю ее.

– Нормально вы решаете свои проблемы! Вытаскиваете меня из дома, чтобы поговорить о своей жене!

– А что в этом такого? – удивился Федотов. – Вы же ее подруга!

– Что такого?! Время, обстоятельства, моя жизнь, мои дела. Вы морочите мне голову, звоните, пытаетесь ухаживать только для того, чтобы поговорить о жене. И вам не кажется это странным?

– Нет. Потому что я бы понял человека, который оказался бы на моем месте.

– А я не понимаю. Я считаю, что человек должен сам решать подобные проблемы и не втягивать в них других людей. – Аня Кулько это произнесла достаточно пафосно. Если бы ее слышал кто-нибудь из ее знакомых, он бы очень удивился. Аня старалась решать проблемы только при помощи окружающих. Это для нее и образ жизни, и спорт, и игра.

– Мне интересно, если бы вы не увидели меня тогда на улице, вы бы искали меня? И нашли? Чтобы вот так поговорить об Инне? Вот просто поговорить.

– Нет, – честно признался Олег, – наверное, бы не искал. Так просто получилось.

– Отлично! – Аня вдруг сказала громко, и тут же люди в кафе повернулись в ее сторону. – Нормально! Человек вот просто так влезает в чужую жизнь ради того, чтобы поговорить о жене! Сколько раз мы встречались?

– Не помню. Я не считал. Это странно как-то – подсчитывать встречи.

– Странно, что в данном случае вы не любите математику! Так вот, мы виделись раз десять. Театры, кино, гуляли, кафе, просто вечером после работы… А, у нас еще были разговоры по телефону. Долгие. Очень долгие. И, знаете, я не сейчас только заметила, что о чем бы мы ни говорили, все сводится к Соломатиной. Так или иначе. Не так явственно, как сегодня. Но все равно не заметить это невозможно.

– Вы так говорите об этом, словно бы это страшное преступление, – растерянно произнес Федотов.

– О, что вы! Это так мило и так… – Аня Кулько пыталась подобрать слово, но не смогла, – замечательно, взять человека и завертеть его в своих интересах.

И опять Федотов не смог ничего сказать. Это была правда. Он виделся с этой женщиной, потому что она была близка к Инне. Потому что она могла рассказать о ней, потому что, как ему казалось, она могла ей позвонить и напомнить о нем, о Федотове, если уж совсем Соломатина забыла о нем. Аня Кулько была и напоминанием, и проводником многого, что было связано с женой. Федотов все это понимал. Он вспомнил ту самую встречу на светофоре в тот день, когда улетал в командировку. И он помнил то ожидание, которое преследовало его всю поездку – он предвкушал встречу с Аней. Не потому, что она понравилась ему, а потому, что она была частью жизни Соломатиной. А к этой жизни хотелось прикоснуться, стать хотя бы сторонним наблюдателем.

Федотов все это понимал и, будучи человеком добрым, сейчас расстроился.

– Простите меня ради бога. Я не хотел причинить вреда или неприятностей. Я без умысла. Вернее, с умыслом, но он не злой…

– Ах, не злой! – голос Ани Кулько задрожал. – Конечно. Только вы думали о себе. А обо мне не думали…

– Я не обещал вам ничего, – вдруг тихо сказал Федотов.

До него дошло, что происходит. Он понравился этой женщине, которую окружил вниманием и даже заботой.

– Вы не обещали. Но вы были … Вы были неосторожны… – В голосе Ани послышались слезы.

– Господи, да простите меня! Я не хотел. Мне так тяжело все это время. А с вами… с вами я чувствовал себя спокойно. Мне было хорошо с вами.

– Вы с ума сошли такое сейчас говорить! – Аня уже просто плакала.

Федотов смотрел на нее и сам не верил своим глазам. Эта женщина сейчас была так мила, так хороша в своей неподдельной обиде! И ее было очень жаль. И эти слезы делали ее беззащитной, просто ребенком, которого обидели. «Какой же я идиот!» – думал Федотов и погладил руку Ани.

– Прости меня! Пожалуйста, – он как-то легко перешел на «ты», – я не хотел. Это правда. Так получилось.

– И что же теперь делать! – воскликнула Аня.

– Допивать чай и ехать домой. А завтра встретиться опять. И все покажется не таким ужасным.

Аня Кулько заплакала сильнее. Теперь на них обращали внимание все, включая официантов.

– Пошли в машину. Там договорим. – Федотов положил деньги на стол, помог Ане подняться и, обняв ее за плечи, вывел из кафе.

В машине он включил радио. Играла какая-то музыка, которую он когда-то слышал, но никак не мог вспомнить, когда. Мелодия была грустная, и поздний вечер тоже совсем невеселым. Федотов подумал, что в его жизни все складывается не так, как хотелось. Он понимал, что так происходит у всех людей. И трудности, разочарования и даже горе – должны быть. Не должно быть этой ревности, разрывов, провалов, темных пятен, событий, которые порой невозможно объяснить. И отсутствие ответов – это испытание гораздо сложнее, чем одиночество или безденежье. Когда-то был детский дом. Та жизнь не имела объяснений. Кто его родители? Почему они оставили его? Он так этого и не узнал. В этой жизни Федотов готов был бороться с реальными трудностями, но страдал от невозможности объяснить поступок жены. Их разрыв. «Может, позвонить ей?!» – мелькнула мысль. Но сама вероятность этого разговора, где он выступает просителем, а она будет мучиться от неловкости и жалости к нему, калеке, заставила его вздрогнуть. Он не мог себе представить, что заставит его выяснить причину ее поступка. Ему всегда будет казаться, что его разговор будет истолкован как прошение о милосердии. «Если бы не нога!» – какой раз подумал он.

– Отвези меня домой, – всхлипнула рядом Аня Кулько.

У нее перейти на «ты» получилось так же легко. Она съежилась на сиденье и вытирала бумажной салфеткой глаза. Федотов посмотрел на нее и вдруг почувствовал, что история с Инной заканчивается. Невозможно вечно биться над загадками, невозможно ломиться в закрытую дверь. У него есть сын. Он всегда будет его любить. За него он будет бороться. Будет его воспитывать, заботиться. А жить он будет сам по себе, своей жизнью. Отпустив прошлое и перестав мучиться сомнениями. В его жизни были и есть достижения. Он должен гордиться собой, он должен помнить тех, кто ему помог. Среди этих людей Инна Соломатина. Но жить отныне он будет сам по себе.

– Да, я тебя отвезу, – сказал Олег и поцеловал Аню. – Ты простишь меня?

Глава шестая

Колесник не только умел хорошо летать, но он отлично плавал и нырял. Прыжки в воду были тоже его сильной стороной. Соломатина, он и сын Инны, Степан, отдыхали на море уже пятый день. Инна получала удовольствие от тех открытий, которые каждый день делал Степка. Эта родительская радость – дарить своему ребенку мир – оказалась самым большим подарком в поездке. Все остальное – великолепное море, прекрасный климат, хороший отель, вкусная еда и приятные люди вокруг – было омрачено одной-единственной догадкой, которая появилась только здесь, на Средиземноморском побережье. Догадка эта была банальна – ее давний друг, порядочный и честный мужчина, ее теперешний любовник Сергей Петрович Колесник никогда не заменит ее сыну отца. Соломатина была психологом, она понимала, что заменить родителя вообще очень сложно. Но она также знала, что распространены случаи, когда дети от первого брака прекрасно ладят со вторыми мужьями и женами. И те, в свою очередь, становились близкими им людьми. Но в случае Степана и Сергея Петровича этого ждать не приходилось. Глядя на то, как эти двое пытаются приноровиться друг к другу, Инна понимала, что надежды почти нет. Справедливости ради надо было сказать, что больше приноравливался Колесник, но делал он это так неумело, что Соломатина только скрипела зубами, а потом не выдержала и тихо сказала:

– Сережа, он же ребенок. Он же чувствует все. У тебя две крайности – ты или очень строг, или заискиваешь перед ним.

Колесник обиделся и полдня отмалчивался. Инна постаралась не обращать на это внимания. Она пошла с сыном к дальнему бассейну и учила его там плавать брассом. Она сама любила этот стиль и могла преодолеть приличное расстояние. К ее радости, Степан очень быстро освоил все движения. Инна отметила, что ребенок не капризничал, если что-то не получалось, не обижался на замечания и вообще с ним было легко.

– Почему ты обиделся на дядю Сережу, когда он тебя учил плавать? – не удержалась от вопроса она.

– А почему он меня должен учить? Меня папа может научить! – вполне резонно ответил мальчик.

– И папа тоже тебя научит. Но просто сейчас мы все на море, отчего же не поучиться!

– Надо было папу на море взять, а не его, – буркнул Степан, но вышло это у него не зло, а с обидой.

Соломатина растерялась, а потом сказала:

– Ну, с папой ты обязательно поедешь.

– И с тобой?

– Я постараюсь с вами поехать, если на работе меня отпустят.

У Инны сжалось сердце – разговор сына был попыткой понять, что же все-таки произошло между родителями, и попыткой их помирить. Соломатина помнила, как она в детстве старалась сблизить руки родителей. Они обычно шли втроем – отец, мать, между ними маленькая Инна. По молчанию родителей было ясно, что в семье разлад, а эта прогулка втроем – не больше чем дань воскресной оздоровительной традиции. И что родители объединились на этот час ради нее. Инна мучилась от всеобщего тяжелого молчания, ее терзали отрешенные лица родителей, и она от отчаяния пыталась соединить руки матери и отца. Но руки не поддавались. Мать с нарочито независимым видом высвобождала ладонь и поправляла и без того идеальную прическу. Отец просто смотрел в сторону. Сейчас, слушая сына, Соломатина с ужасом поняла, что уготовила Степану ту же муку. Что вот сейчас он бьется над этой странностью в поступках любимых людей и своим поведением пытается вызвать ее на откровение, на разговор. Соломатина посмотрела на беззаботных людей вокруг, подошла, взяла стакан сока для сына и усадила его в шезлонг.

– Степа, папа тебя очень любит! Он любит тебя даже больше, чем меня. Или наших бабушку с дедушкой…

– Лучше бы он тебя так любил, а не меня. Тогда бы вы вместе были. И мне было хорошо. А этот дядька…

– Он – не дядька. Он – дядя Сергей.

– Хорошо – дядя Сергей. Он – чужой. Давай следующий раз папу возьмем с собой?

Соломатина не любила врать, а ребенку врать она считала вообще преступлением.

– Мы постараемся. Пока я ничего не могу обещать – я же не знаю, когда у него отпуск.

– Ты вообще ничего про него не знаешь, – буркнул сын.

– Это почему же? – растерялась Инна.

– Так ты же с ним не разговариваешь. И он не приезжает к нам. Он только к бабушке приезжает.

– Взрослые могут не встречаться, но это не значит, что они ничего друг о друге не знают.

Степан уже ничего не отвечал, он допил сок и прыгнул с бортика в бассейн. Инна подумала, что он захочет просто бултыхаться, но тот крикнул:

– Смотри, я буду плыть брассом! Правильно?

«Копия Федотова – упрям!» – улыбнулась про себя Инна, но настроение было у нее плохое. Она так ждала этой поездки – новые места, наконец-то полноценный отдых с бездельем, солнцем, пляжем, с людьми близкими и любимыми. Соломатина именно так и думала – «любимыми». Ей казалось, что Колесник тоже попадал под это определение. Но когда обнаружилось противостояние характеров, Инна безоговорочно стала на сторону сына, и Сергей Петрович вдруг начал ее раздражать.

Все детали поездки были тщательно продуманы. Было очевидно, что втроем поселиться в один номер было нельзя. Поэтому Инна со Степаном жила в двухместном люксе, Колесник занимал одноместный номер рядом. Когда сын засыпал, Инна приходила в номер Сергея Петровича, но среди ночи обязательно возвращалась к себе. И каждый раз, когда они были вместе с Колесником, она не находила себе места – ей казалось, что сын проснулся и ищет ее. Инна так себя взвинтила, что Сергей Петрович не выдержал:

– Слушай, я так не могу. Мне грозит импотенция. Я как на вулкане.

Соломатина сконфуженно рассмеялась, а потом разозлилась:

– Знаешь, все же главное в этой поездке – то, что втроем и Степан впервые на море. Поэтому давай немного «холостыми» побудем.

Колесник это воспринял спокойно и вроде бы с пониманием. Но в общении со Степаном вдруг появилась строгость, нетерпение, которая сменялась неумеренной веселостью и потаканием его шалостям. Соломатина не знала, как себя вести, – одергивать ей не хотелось, чтобы уж совсем не испортить себе и другим отпуск. Но тут случилась история, из-за которой она повысила голос на Сергея Петровича и совершенно точно поняла, что из затеи отдохнуть и познакомить сына и любовника ничего не вышло.

В жаркий полдень все собирались под зонтами вокруг бассейна. Инна следила, чтобы сын не перегрелся на солнце и не обгорел. Соломатина и Колесник были рядом – читали, смотрели кино, просто дремали. Однажды, наплававшись с утра, Инна задремала под зонтом. Она видела, что Степан возится с планшетом, а Колесник, сдвинув брови, силится перевести какую-то статью из местной газеты. Соломатина улыбнулась и подумала, что не так все плохо, просто нужно время, и все само как-то образуется. А проснулась она от голосов. Прислушавшись, она поняла, что разговаривают Колесник и Степан. И что они не под зонтами, а неподалеку, в бассейне. Инна сначала хотела встать и подойти к ним, но замешкалась и стала свидетельницей разговора.

– Ты просто трусишь, а для мальчика это стыдно, – говорил Колесник.

– Я не боюсь, – с обидой говорил Степан, – но мама мне не разрешала этого делать.

– Я же с тобой пойду, я буду рядом. Мама не будет ругаться. Я ей все объясню.

– Нет, я не могу. Я должен сказать маме.

– Трусишка, ты же знаешь, что будить маму нельзя. А в море ты просто боишься заходить. На море – волны, а это же бассейн! – проговорил Колесник с какой-то почти злорадной интонацией.

Соломатина открыла глаза и ждала, что будет дальше. Она понимала, что Сергей Петрович пользуется запрещенным приемом – он подначивает Степана, вынуждая его пренебречь главным правилом семьи. А главное правило гласило: «Обо всем предупреди родителей!» Соломатина слушала, как Степан поначалу твердо, а потом все тише и тише упрямо повторял: «Я должен сказать маме!» С места он не сдвинулся, только опускал голову. Инна не понимала, зачем настаивает Колесник, но она чувствовала, как мучается Степан. Слово взрослого, с которым у мамы хорошие отношения и который бывает добр к нему, – не достаточно ли этого, чтобы пренебречь правилами?

– Ну, как знаешь! Я – плавать! Маменькиным сынком тоже быть нельзя! – пренебрежительно сказал Колесник и двинулся в сторону моря.

Соломатина приподнялась на локте и подозвала сына.

Тот бросился к ней, в глазах стояли слезы. Инна сделала вид, что не заметила их.

– Как хорошо, что ты рядом был, я потеряла свои очки, помоги найти мне их, – сказала Соломатина.

Мальчик бросился ворошить полотенца, газеты, одежду, разбросанную по шезлонгам.

– Вот, – протянул он очки матери, – нашел!

– Что бы я без тебя делала? – улыбнулась Инна и добавила: – В море правильно не пошел. Ты ведь еще не совсем взрослый, и слова папы, мамы, бабушки и дедушки – для тебя закон.

– Сразу всех? – отвлекся от конфликта с Колесником Степан.

– Да, по ситуации. Все зависит от того, кто рядом с тобой и у кого ты спрашиваешь разрешения поступить так или иначе.

– Понятно, – вздохнул мальчик, – все начальники.

– Нет, друзья, – рассмеялась Инна. – А просто знакомые могут не знать об этих наших договоренностях.

– И пусть не знают! – Степан вдруг приосанился: – Это же наши дела!

– Конечно, – вынужденно согласилась Инна.

А вечером, когда Степан, ожидая ужина, носился по холлу с остальными детьми, она спросила Колесника:

– Сережа, зачем ты настаивал, чтобы Степан нарушил свое слово и без моего разрешения пошел купаться в море?

– Наябедничал? – как-то неприятно оттопырил губу тот.

– Ни в коем случае. Я все слышала – не спала уже. И очень удивилась, зачем ты его подначивал? Он же и с тобой хотел пойти, и меня боялся ослушаться. Зачем так издеваться над ребенком?

– Да будет тебе. Ты просто ненормальная мать! И приучила сынка к послушанию в ущерб его самостоятельности. Он же за юбку будет держаться!

От этой реплики Соломатина завелась, словно ее оса ужалила.

– Сережа, – сказала она вкрадчиво, – ты позволишь мне воспитывать сына так, как считаю нужным и как я воспитывала его до твоего появления?

– Да пожалуйста! – пожал плечами Колесник.

– Спасибо, – так же вкрадчиво ответила Инна, а затем повысила голос: – Да, я совершенно ненормальная, сумасшедшая мать. И ты на это повлиять не можешь! Не с тебя это началось – не тебе это заканчивать!

– Да я и не претендую на отцовство, – разозлился Сергей Петрович, – что ты пристала ко мне! Делай что хочешь! Раздула историю из ничего!

– Нет, это некрасивая история, когда взрослый манипулирует ребенком. Бессовестно, не заботясь, что испытывает при этом ребенок.

– Знаешь, у тебя профессиональная деформация. Ты свою психологию переносишь на всякую ерунду. Обычную житейскую, бытовую.

– То есть, по-твоему, твой сегодняшний разговор со Степаном – ерунда житейская?!

– Да, не более. Знал бы, не подошел. Пусть себе слоняется, пока его мама-психолог спит.

Соломатина постаралась сдержать себя, хотя все клокотало внутри.

– Ок, давай на этом закончим. Сейчас ужин, и совершенно не стоит при ребенке спорить и дуться.

За столом все старались вести себя непринужденно. Только у Сергея Петровича это плохо получалось – он отмалчивался, буркал в ответ, в конце концов, отставив тарелку, сказал, что поднимется к себе и весь вечер проведет в номере. Соломатина жалела, что спокойно не объяснила Колеснику ситуацию. Она знала, что мужчины прямолинейны, но она не ожидала этого от Сергея: все же он не был замечен в упрямстве и всегда подчеркивал, что интересы Инны и ее сына для него самое важное.

– Я загляну к тебе, – игриво и одновременно серьезно проговорила Инна и улыбнулась какой-то особенно дурацкой улыбкой. Ей не хотелось продолжения ссоры, ей хотелось надеяться, что между ними все по-прежнему.

– Нет, не стоит, вы тут развлекайтесь. Я рано спать лягу, – нахмурился Колесник.

– А… – растерялась Инна. Она хотела и побыть наедине с ним, и пояснить свое дневное недовольство, и окончательно помириться. И как всякая женщина, надеялась, что лучше всего это получится в постели.

Сергей Петрович отошел от стола и, раскланиваясь и улыбаясь соседям по отелю, проследовал к себе к комнату. Инна сделала вид, что увлечена книгой.

– Это из-за того, что я не пошел с ним в море, – вдруг произнес Степан.

– Господи, да нет же! – с досадой отмахнулась Соломатина. Ей не понравилась такая догадливость сына.

– Да, да. Я же говорил, что папу с собой надо было взять! – упрямо повторил Степан. Инна хотела было оборвать его, но, взглянув, поняла, что на этом свете у нее есть только один родной человек. И это ее сын.

– Знаешь, все это такая ерунда, – сказала она и погладила Степана по голове, – вот мы с тобой сейчас поужинаем, вызовем такси и поедем в город есть мороженое. Наберем много разного, устроимся где-нибудь за столиком, будем глазеть на прохожих, болтать и есть мороженое!

– Мама, ты точно не обижаешься на меня?

– Я точно горжусь сыном, который умеет держать слово! Ты дал мне слово советоваться со мной. И ты его сдержал. Как бы тебе ни хотелось в море.

– А мне и не хотелось с ним в море. Просто он же думает, что я трус!

– Он так не думает. Особенно теперь. И еще самое главное, что твой папа так не думает.

По дороге в город Соломатина размышляла о том, что ссора с Колесником – это мелочи жизни. Главное, что рядом Степан, хороший умный мальчик. И что у Степана есть отец, который его безумно любит. Инне вдруг ужасно захотелось услышать голос Олега.

В тот день из города они вернулись поздно – на обратном пути Степан уснул, в номер его помог отнести один из сотрудников отеля. Колесник не мог не слышать шума их возвращения. Но Сергей Петрович не показался и вообще никак себя не обнаружил. Соломатина подумала, что он обижается: «Ничего страшного, завтра все будет по-прежнему, а о Степке мы поговорим в Москве». Она раздела сына, укрыла его, сама приняла душ и уже ложилась, когда послышались шаги в коридоре, потом повернулся ключ соседней двери, последовал хлопок, и рядом включили телевизор. Соломатина посмотрела на часы – было около часа ночи. За окном шумело море и слышались голоса отдыхающих. Инна лежала уже без сна и думала о том, как это сложно – примирить мальчика с совершенно посторонним ему человеком. И как сложно будет объяснить, почему этот мужчина занял место отца. Соломатина уже не думала о себе – она понимала, что не сможет по-прежнему общаться с Колесником. Преграда в виде сына оказалась непреодолимой. Она старалась убедить себя, что тысячи женщин разводятся и тысячи детей воспитаны не отцами. Она думала, сравнивала чужие истории, вспоминала, как трепетно и искренне относится Олег к отцовству и как любит сына. Уже солнце взошло, послышался шум на пляже, а Соломатина все вертелась без сна.

Остаток дней прошел тихо, словно все уже было решено. Колесник был вежлив и весел, Степан послушен, Соломатина одинаково любезна с любовником и с сыном. Она ничем не выделяла свое отношение к Степану и была подчеркнуто уважительна с Сергеем Петровичем.

В Москве Соломатина сразу поехала к родителям. Она выходила на работу и хотела иметь несколько дней для необходимых домашних дел. Это так она сама себе говорила. Но в глубине души она ждала встречи и разговора с Колесником. Ей казалось, что ужин без свидетелей, вечер дома, ленивое валяние на диване (все как было раньше) – вот что необходимо для восстановления отношений. Там, в присутствии сына, она не могла простить Сергею его манеру общения с ребенком. В Москве она вдруг испугалась, что отношения прервутся и она останется совсем одна. В аэропорту она долго говорила Колеснику, что на работе куча проблем и она просит его помочь разобраться, что с некоторыми без него не справится. Колесник кивал головой и обещал все сделать, но у Инны остался неприятный осадок и недоверие к этим обещаниям.

Бабушка и дедушка Степана встретили их радостно и еще больше оживились, узнав, что строгая и суровая дочь разрешила внуку пожить у них.

– Вот и хорошо, – сказала бабушка, – мы соскучились, да и тебе с дороги отдохнуть надо. Не спеши, делай все свои дела – где три дня, там и неделя.

Соломатина ничего не сказала – она боялась неожиданных осложнений с Сергеем Петровичем. Когда Инна раздала подарки и уже собралась уходить, мать отозвала ее в сторонку.

– Олег звонил. Он очень расстроился, что Степу увезли, его не предупредили. И вообще он очень скучает. Поверь, я же вижу, не просто скучает. Он тоскует. Он же Степана любит безумно. Он жить без него не может. Ты бы хоть для приличия позвонила ему, поговорила, о сыне рассказала.

– Мама, я разберусь.

– Как бы поздно не было, дочка. Он же мужчина. Он и так столько пережил. И вряд ли он виноват настолько, что и разговора не заслуживает. Ты подумай, пожалуйста!

В голосе матери Инна услышала мольбу. И это было непривычно. И еще свежи были воспоминания о неудачном отпуске, и неожиданная тоска о прошлой, такой простой и ясной жизни, в которой все были «свои», накрыла ее.

– Хорошо, мама, я поняла, – сказала Соломатина.

Дома она сделала уборку, приготовила обед – в меру праздничный, так, чтобы не было впечатления, что она специально готовилась, и позвонила Колеснику.

– Сережа, ты приедешь завтра ко мне? – спросила она после пары ничего не значащих фраз.

– Могу и сегодня приехать, – весело сказал Колесник.

– Отлично! – воскликнула Инна, и у нее екнуло в груди. «Господи, как хорошо, что все-таки мы не поссорились! Как хорошо, что можно кого-то ждать, кому-то желать нравиться», – подумала она. Еще она подумала, что он славный и все же любит ее. Глядя на себя в зеркало, загоревшую, подтянутую, похорошевшую после отпуска, Инна подумала, что и в постели он хорош, и на улице на него заглядываются женщины. Соломатина подмигнула сама себе и понеслась готовиться к встрече гостя.

Сергей Петрович приехал «по-купечески» – с шампанским, балыком, каким-то морским гадом и конфетами. Нацепив фартук, он резал, заправлял, открывал. Соломатина нежилась в лучах заботы и внимания.

– Вот, за нас, за то, чтобы мы не ссорились! – произнес тост Колесник.

Инна растрогалась:

– Да, за это!

Шампанское она выпила залпом.

Потом были ужин, и комплименты, и многозначительные улыбки, потом Сергей Петрович прошептал, что очень соскучился, и увлек Инну на диван. Что было потом, она вспоминала, несколько смущаясь, потому что страсти разбушевались нешуточные.

– Как же хорошо с тобой, – сказала Соломатина, обнимая Колесника за шею.

– Мне с собой тоже хорошо. Потому что я люблю тебя, – ответил Сергей Петрович, – и, знаешь, давай жить вместе. Потом распишемся. Все же нужен порядок в этой жизни.

Соломатина потеряла дар речи, а потом уткнулась в шею Колеснику.

– Ты всерьез? Ты хорошо подумал? Сережа, ты подумал обо всем?

– Да, – сказал Колесник, – я обо всем подумал. Мы будем нормальной семьей. Кстати, твой Степка отличный, крепкий парень, с норовом и с характером. Думаю, что ему подойдет кадетское училище. Там здорово. Характер закаляется. Под присмотром. Полный пансион. На выходные домой. Можно, конечно, и каждый день домой. Но это неправильно, надо прожить эту сложную жизнь в коллективе. Там он закалится.

Соломатина слушала и не верила своим ушам.

– А зачем ему в кадетское училище? Ему и дома хорошо. У него другие наклонности. Я даже не знаю, как он там будет жить!

– Вот то-то и оно. Выпусти его из-под юбки. Пусть поживет, как многие живут. Вот, прости, ты сама рассказывала, твой Федотов вообще детдомовский и из интерната. А из него какой человек вырос.

– Федотов – сирота. У него выхода не было, – машинально сказала Инна.

– Ну, а тут – воспитательный элемент.

– Олег – сирота, – повторила Соломатина, – именно поэтому он никогда не согласится отдать сына в интернат. Какой бы престижный и хороший ни был.

– Так поговорить надо… В конце концов, Степан и у отца пожить может. Я так понимаю, что он там тоже ни в чем нуждаться не будет. И любит его отец – сама говоришь.

Колесник перевернулся на бок и обнял Инну.

– А мы с тобой поживем вдвоем. Мы же любим друг друга. Ну разве я виноват, что я не умею с детьми обращаться?!

– Не виноват, – сказала Соломатина.

Колесник уехал рано утром. Соломатина проводила его. Завтрак прошел в его веселых шутках и ее молчании.

– Притомилась, голубушка, – по-своему все понял Колесник.

– Есть немного, – вкладывая свой смысл, ответила Инна.

– Тогда до вечера.

– Нет, Сережа. Вечером я к родителям еду. Там Степка, его домой надо привезти.

– Что? Вот так срочно? Сегодня? Мы же только прилетели? Ты уже соскучилась?

– Да, я уже соскучилась, – ответила Инна и закрыла за ним дверь.

Через два дня после этого Инна вышла на работу. Встретив в коридоре Колесника, она растерялась. На душе было пасмурно из-за прошлой встречи. Так она готовилась к ней, так ждала примирения. И вот что из этого получилось! Теперь в Колеснике она обнаружила второго человека – достаточно эгоистичного и холодного. Как он не мог понимать, что предлагает ей предать сына?! Как он не понимал, что «отселить», отправить куда-то ребенка она никогда не сможет? И самое главное, как он не понимал, что отношение к нему у нее будет совсем другим, если все же она, не дай бог, последует советам.

– Привет! – Колесник был весел, словно не было разговора о Степане и вообще все было уже решено.

– Привет, – кивнула Инна.

– Ты опять кислая?! – протянул он, и Соломатина услышала в голосе досаду.

– Да нет, после отпуска столько всего навалилось…

– Голубушка, ты меньше обращай внимания на ерунду! – весело посоветовал ей Сергей Петрович.

Это был его обычный совет, он часто так говорил, но сейчас Соломатина восприняла это в штыки.

– Сережа, ну почему же работа – это ерунда? Это так же важно, как и семья, – сказала Инна.

– Да кто ж спорит, – пожал плечами Колесник, – только не надо из-за этого психовать.

– А кто психует? – с каким-то упрямством настаивала на конфликте Соломатина.

Ей хотелось, чтобы Сергей Петрович поинтересовался, почему у нее все же такое настроение. Ей хотелось «нарваться» на объяснение, на резкий разговор. И тогда она бы ему сказала, что для нее важны не только отношения с мужчиной, но и отношения с сыном. Более того, она бы сказала, что, если мужчина хочет счастья своей женщине, он будет думать о ее спокойствии и о ее ребенке.

Но Колесник разговор не поддержал. Он дежурно улыбнулся и завернул в соседний отдел. Соломатина, совершенно расстроенная, вошла к себе и включила компьютер. Внутри ее все клокотало. Она жалела, что не высказала все Колеснику. Инна понимала, что обида будет разъедать ее, их отношения. И даже если они расстанутся, все равно надо поставить все точки над «i». Потому что даже ее молчание будет выглядеть трусостью и малодушием. Зло она перебирала анкеты слушателей, потом стала с ожесточением стучать клавишами. «Странно, он же для меня так много сделал! Он понимал меня с полуслова, он и к Степану хорошо относился. Во всяком случае, до этой поездки на море! – думала она, машинально перенося данные из медицинских карт в таблицу. – Он же и общался со Степаном, они даже в футбол играли, какую-то борьбу устроили! Как мальчишки!»

Ее можно было понять – как всякой женщине, ей хотелось гармонии. Хотелось уюта, покоя, любви для всех, кто был ей близок. И в ее представлении счастье выглядело так, каким оно было в их самые лучшие времена с Федотовым. Наивной она не была, но это извечное женское стремление спроецировать прошлое на настоящее подводило ее. К тому же для нее было неожиданностью такая острая реакция сына. Инне казалось, что она приложила максимум усилий и постепенное знакомство Степана и Сергея Петровича избавляло от неприятностей. «Но что-то пошло не так!» – вздохнула про себя Инна, вспоминая последние дни отпуска и разговор с Колесником.

– Простите, а к вам можно? – дверь кабинета приоткрылась, и показалось лицо женщины.

– Если вы за справкой – придется немного подождать. У меня нет еще всех данных, – подняла голову Инна.

– Нет, я не за справкой, я – поставить печать…

– Тогда вам к секретарю, это…

– Знаю, но я еще поблагодарить вас хотела, – женщина улыбнулась. Она все так же стояла в дверях.

– Вы все же войдите… – пригласила ее Инна.

– Ох, извините! – Женщина вошла, и Соломатина сразу вспомнила историю двухгодичной давности. Эта женщина, пилот легкомоторного самолета, имеющая диплом спортивной летной школы и участвовавшая в соревнованиях легкомоторных самолетов, проходила медицинскую комиссию. Соломатина сначала решила, что это обычное плановое мероприятие, но потом оказалось, что женщина хочет работать в малой авиации.

– А ваше образование вам это позволяет? – спросила Инна, полистав ее личное дело.

– Да, – лаконично ответила та.

– Почему решили пойти на такую работу? Это же тяжело.

– Вовсе нет, – улыбнулась та, – расстояния небольшие.

– И все же… Это не спортивные соревнования, а постоянное напряжение. У нас стюардессы жалуются на боль в ногах, бессонницу и утомляемость. А они ведь не управляют машиной.

– Я понимаю, – улыбнулась посетительница.

Соломатина посмотрела на нее.

– Это понимание – абстрактно. Вы сейчас вот так резко поменяете работу, а потом будете жалеть. Я уже такое видела.

– Простите, в ваши задачи не входит отговорить меня. В ваши задачи входит определить мою профпригодность в смысле психологического состояния. Поэтому, пожалуйста, осмотрите меня и дайте заключение.

Соломатина вздохнула:

– Ну что ж! Как вас зовут?

– Ирина Жукова. Карта моя должна быть у вас.

Соломатина покопалась в файлах и выудила тоненькую карту. Несмотря на всеобщую компьютеризацию медицинского обслуживания, белые бумажные папочки исправно хранились в больших коробках.

– Садитесь, давайте тесты заполнять! – Инна выдала таблицы, схемы, диаграммы. Посетительница стала все аккуратно отмечать.

Инна внимательно следила за ней и понимала, что никаких сюрпризов не будет. Эта женщина спокойна, обладает выдержанным и целеустремленным характером. Судя по ее фигуре, она физически сильная, скорее всего, в прошлом занималась спортом. Соломатина посмотрела в графу «семейное положение». Там значилось «разведена». «Ага, вот объяснение ее нынешним поступкам, – ехидно подумала Соломатина. – Психология решений и действий у людей одиноких обычно была проста». Во всяком случае, так иногда казалось Инне. Она задала все положенные вопросы, просмотрела тесты и заключения остальных врачей.

– Вроде все нормально. Никаких отклонений, никаких заболеваний, которые мешали бы вам работать в этой области. Но все же я бы хотела вам сказать, что спорт – это одно, а профессия – это другое.

– Я догадываюсь, – произнесла посетительница с улыбкой. Она понимала, что ее вопрос фактически решен. Что никаких принципиальных возражений психолог иметь не может.

– Я знаю, что будет сложно, но мне сейчас такая работа и нужна. Знаете, иногда жизнь так припрет к стенке, что, кажется, выхода нет. Но он есть. И это работа. Или новая. Или сложная. Или где-нибудь далеко. Одним словом, что-то, что вышибает из вас все мысли, кроме одной – надо выстоять!

Соломатину покоробило от слова «вышибает», и ей не понравился пафос слова «выстоять». «Небрежность в одежде, все мешковатое, серое, неопределенное. На голове страшный кукиш, и сами волосы цвета грязного веника. Будь у меня хоть одна зацепка, я бы не подписала ей документы! За этой выдержкой я чувствую истеричность! За небрежностью в облике – депрессию. Но как докажешь, если все нормально по тестам и другим показателям. За собственные подозрения другого человека профессии не лишают. Да и подозрения в карту не запишешь», – подумала Соломатина, но вслух только пожелала удачи.

Теперь, спустя два года, вошедшую женщину можно было узнать только по глазам. В остальном это был совершенно другой человек. Плотная, коренастая фигура преобразилась – стала тоненькой, подтянутой, отчего казалась даже выше. Стиль одежды тоже поменялся – вместо бесформенной одежды была узкая юбка, приталенный пиджак и каблуки. И волосы лежали аккуратной, уложенной волной. Словом, на пороге стоял тот человек, да не тот.

– Простите, я вас не сразу узнала, – призналась Соломатина.

– Я изменилась. Сама знаю. И благодаря вашей поддержке. Благодаря той самой подписи, которую вы могли тогда и не поставить. Я же видела, вас не смогло обмануть то, что я выполнила все тесты, ответила на все вопросы, то, что мое давление и пульс как у космонавта. Я же видела это.

– О, да вы еще проницательнее, чем я, – рассмеялась Инна.

– Нет, вы не потрудились скрыть сомнения. И это тоже было полезно для меня.

– Так вы работаете в малой авиации? Вы все же решились?

– Да, вот уже два года, сейчас вот комиссия опять.

– Судя по всему, вы ее пройдете. И уже без всяких сомнений со стороны психолога.

– Но я обязательно заполню все опросные листы, анкеты и тесты.

– Ну, Ирина, это уж как водится, – Инна с удовольствием оглядела Жукову, – а где вы работаете, куда летаете?

– На Севере. И летаю там же. Работаю в холдинге. Деревообработка, производство целлюлозы. Вожу людей. Сотрудников, их семьи, Расстояния небольшие. Не так уж и сложно.

– Или – привыкли, – улыбнулась Инна.

– Или – привыкла. Знаете ли, там, в малой авиации, процветает мужской шовинизм. Это так удивительно. Мужчины – они такие неуступчивые и такие высокомерные, что поначалу было очень тяжело. А потом… А потом я влюбилась…

– Что – вы? – изумилась Инна.

– Влюбилась, представьте. Он тоже пилот. Только самолет у него побольше. И возит он мелкие грузы.

– Это же здорово. Когда вы впервые были у меня, мне показалось, что вы очень одиноки. Так одиноки, что махнули на себя рукой.

– Так оно и было. Вы – профессионал и все очень правильно поняли. Даже то, что я на грани отчаяния.

– Такие вещи не может доказать самый хороший психолог. Особенно если произошла только одна встреча с пациентом.

– Но вы-то поняли все. Можно, я спрошу, как, по каким признакам?

Соломатина улыбнулась:

– Вы были слишком собранны. Слишком закрыты. Слишком спокойны. Все было слишком. И только ваш внешний вид говорил о полном наплевательском отношении к себе. И это сочетание внутренней мобилизации и полного наплевательства на то, какое впечатление производит ваш облик, подсказало мне, что вам плохо. Но формально придраться было не к чему.

– Только поэтому вы дали свое добро?

Соломатина задумалась – она хорошо помнила ту ситуацию и сейчас уже могла точно определить причину своего поступка.

– Риск был. Но, по моим наблюдениям, риск для человека в сложной ситуации – самое отличное лекарство. С вами так и было.

– Вы оказались правы, о чем я и хотела вам сказать и за что вас сегодня поблагодарить.

Соломатина улыбнулась:

– Я очень рада, что у вас так все замечательно вышло.

– Я и сама рада. Вот, замуж собираюсь.

– А… – Инна вдруг растерялась. – Замуж – это хорошо. А я вот мужа выгнала.

– Как это? – Жукова, которая уже собралась покинуть кабинет, вернулась от двери и села напротив Инны.

– Так. Взяла, собрала его вещи, выставила в прихожую. Он пришел с работы, все это увидел. все понял. Ну, или почти все. и… И уехал.

– С ума сойти! Какая вы решительная женщина!

– Похоже, я идиотка, а не решительная женщина, – улыбнулась Соломатина. Она откинулась на спинку кресла и вдруг почувствовала, что этой женщине она может сказать все. Рассказать обо всем, что произошло в ее семье. Инна была уверена, что Ирина Жукова из тех людей, которые не раскрывают чужие секреты.

– Понимаете, я даже не поговорила с ним. Мне казалось, что он должен догадаться сам и объяснить мне свое поведение.

– А, обычная женская ошибка – примерить на мужчину женские одежды. Мне даже странно это слышать от психолога! – Жукова улыбнулась. – Вы же понимаете, что они иначе устроены?!

– Понимаю, но наша с ним история очень необычная. Мы познакомились почти детьми, мы влюбились друг в друга, и прошло очень много времени, пока мы стали семьей. Понимаете, мне казалось, что после этого наши отношения должны быть особенными.

– С какой стати? – пожала плечами Жукова. – Что именно вас подвело к такой мысли? В романе да – это прошлое наложило отпечаток на все дальнейшие события. А так… Знаете, я бы не рискнула выгнать человека, не поговорив с ним. Это, в конце концов, просто невежливо. А я человек воспитанный. И потом, даже интересно, что он ответит! А вы взяли и просто выставили на улицу…

– Да, а у него к тому же нога больная. Он хромает, с тростью, он сильно разбился. Еще в школе.

– Господи.

– А еще он – детдомовский.

– Так…

– И очень талантливый математик. Он учился потом в специальном физико-математическом интернате.

Ирина Жукова внимательно посмотрела на Соломатину:

– У вас просто какой-то набор для романтического произведения. Нет только тетушки в Америке, которая оставит вам наследство.

Соломатина улыбнулась:

– А тетушка не нужна. Это удивительно, мой муж очень богатый человек. Он занимает большой пост в известной компании.

– У вас есть дети?

– Есть. Сын. И муж его очень любит. Всячески заботится. Проводит с ним выходные, помогает деньгами и всем, чем только можно.

– У него кто-то сейчас есть, как вы думаете?

– Я боюсь об этом думать, – криво усмехнулась Инна.

– Вы любите его, но простить не можете. Хотя, как я поняла, сами не знаете, не уверены, что есть что прощать?

Соломатина вздохнула. В это время открылась дверь, показалась мужская голова, но Жукова гаркнула:

– Позже! У нас прием!

Соломатина вздрогнула от неожиданности, потом они с Ириной посмотрели друг на друга и расхохотались.

– Извините, пожалуйста, я не хотела, но мешают ведь!

– Мешают, – смеялась Инна, всхлипывая от смеха.

– Итак, мы имеем мужа, которого выгнали, сына, которого все безумно любят, загадку в образе соперницы – я же правильно поняла причину? – спросила Жукова.

– Правильно, – кивнула Соломатина.

– А любовник имеет место быть, стесняюсь спросить?

– Есть, – неожиданно покраснела Соломатина.

– Отлично. И что любовник? Он – просто любовник? Или – перспективы?

– Нет, перспектив нет. Он сына моего хотел отдать в кадетское училище, чтобы мы жили тихо и спокойно.

– Пусть сам идет в кадеты. Там его научат и родину любить, и думать о других, – резко произнесла Жукова.

Соломатина смотрела на собеседницу – та была резка, решительна и страшно обаятельна.

– Слушайте, я вот совсем не удивляюсь, что у вас так жизнь поменялась! – сказала вдруг Инна. – В вас столько энергии.

– Энергия разной бывает. Иногда она приводит к саморазрушению. И если бы вы тогда не подписали мне бумаги, и если бы я не поменяла работу, направив все свою кипучую натуру на преодоление реальных трудностей, не знаю, что со мной было бы.

– Это верно. А я вот не знаю, что мне сейчас делать, – развела руками Инна, – мне сложно даже позвонить мужу. Прошло достаточно времени, и боюсь услышать что-то неприятное, и не знаю, что сказать. Понимаете, он же очень самолюбивый, а эта его травма… У него, по сути, должна быть инвалидность, но он работал всегда как вол. И всегда достигал и положения, и добивался успехов в деле, которым занимался. Он даже документы не оформлял на инвалидность. Словно ее и не было… Но все же нога покалечена, и вся его жизнь – это борьба.

– А вы ему добавили проблем, – жестко сказала Жукова, – зря вы так. Кстати, а официально развелись?

– Нет.

– О, ни он не подал на развод, ни вы. Это как-то скрашивает неприглядную картину, – хмыкнула Ирина, – я не могу вам ничего посоветовать, но, по моим ощущениям, вы в полной заднице.

Соломатина вспыхнула. В конце концов, Жукова в ее кабинете, и никто не просил ее давать характеристику ситуации, да еще в такой форме.

– Знаете, я могу, конечно, развести тут кисель сладкий и утешать вас. Но я не буду этого делать. Очевидно, что мужчина, который хочет убрать с глаз долой сына любимой, как он утверждает, женщины, не годится ни в любовники, ни в мужья. Таких надо отправлять в отставку. Как вы будете разговаривать с вашим мужем, я не знаю. И когда это случится – тоже сложно сказать. Понимаете, такое ощущение, что вы в подводных лодках. Каждый – в своей. Для того чтобы пообщаться, надо всплыть. Решитесь вы уже, в конце концов!

– Почему – я?

– Потому что вы – виноваты. Люди так не расстаются. Тем более что сами говорите: ваша история особенная.

– Я не знаю, как это сделать.

– Тогда ничего не меняйте. Живите как живется. А там куда-нибудь вырулите… – Жукова поднялась и пошла к двери, остановилась, оглянулась. – Мне жаль, я пришла вам сказать теплые слова, а наговорила ерунды. Но я действительно так думаю.

– Вы правы, и очень хорошо, что вы заглянули. Я действительно просто отчаялась – очень страшно совершить еще большую ошибку!

– Я вас понимаю, – улыбнулась Жукова и исчезла за дверью.

Вместо нее показался Колесник.

– Ну, ты даешь, прием длился почти сорок минут. Что это за стюардесса и откуда она?

– Это пилот малой авиации. Людей возит.

– Да ладно, – присвистнул Сергей Петрович. Потом он воровато оглянулся на дверь, подошел к Инне и поцеловал ее в макушку.

– Брось таиться, все знают, что мы встречаемся.

– Но надо соблюдать приличия.

Соломатиной захотелось сказать, что отправлять чужого ребенка в школу-интернат более неприлично. Но она промолчала.

– Инна, сегодня вечером – у меня? Как обычно? – поинтересовался Колесник.

– Нет, я сегодня хочу со Степкой побыть. Поэтому вечер у меня занят.

– Да? Ну ладно…

Соломатина по тону не поняла, расстроен ли Колесник или, наоборот, воспринял информацию радостно.

– Сережа, – Соломатина нервно переложила бумажки с одного угла на другой, – я сейчас вообще буду занята какое-то время. Мне надо, чтобы Степан успокоился. На море он как-то нервничал. А это важно, чтобы у ребенка была почва под ногами и крепкая семья.

– Но у тебя же нет семьи, – делано удивился Колесник, – муж ушел, а меня ты услышать не хочешь, только требуешь, чтобы я вечно помнил о твоих интересах.

– А какие такие мои интересы?! – вскинулась Соломатина.

– Я не так выразился. Я хотел сказать, что мне надо привыкнуть к мысли, что Степан будет в нашей жизни. Одно дело встречаться с женщиной, у которой сын. Другое дело – воспитывать этого мальчика. Ты же должна понимать такие вещи!

– Я – понимаю, – кивнула Инна.

– Но ты же обижаешься. Обижаешься на все подряд. И потом, я хочу со Степаном наладить свои отношения. Мужские. Я не могу идти на поводу у тебя. И баловать я его не должен.

– Не балуй. И я его не балую… Ой, – взмахнула руками Соломатина, – давай прекратим этот разговор, мы опять поссоримся.

– Давай, – пожал плечами Колесник.

– Вот и отлично, тогда договорились. Мы берем перерыв в отношениях. Так лучше будет. Каждый подумает, насколько ему все это нужно.

– Соломатина, ты все же упертая дурында! К тебе мужик нормальный со всем терпением и пониманием, а ты…

– Мне не нужно такое терпение и понимание. Не напрягайся больше, не терпи и не старайся понять. Тем более это у тебя плохо получается!

Колесник молча смотрел на нее. Инна щелкала «мышкой», пялила глаза на монитор и ничего не видела. Колесник откашлялся и ровным, громким голосом произнес:

– Инна, я люблю тебя. Очень люблю. И хочу, чтобы ты стала моей женой.

– Что? – Инна уставилась на Сергея Петровича.

– Я делаю тебе предложение.

Соломатина продолжала смотреть на Колесника.

– Господи, я люблю тебя. И хочу жить с тобой. Понимаешь, как муж и жена.

– Ааа, – протянула она и спросила: – А как же Степан?

– А что – Степан? – удивился Колесник.

– Ну, Степан же тебе мешает. Вы не нашли с ним общего языка. Он дуется, ты злишься…

– Брось. Найдем. Что я не понимаю – мужик чужой, с мамой вечно рядом. И отца он любит. Это хорошо. Знаешь, время только нужно, а так все уладится у нас.

– Ты это серьезно?

– Абсолютно.

– Но ты же утром так себя вел странно…

– А как ты хотела? Я же не мальчик, не автомат, не машина… Я не могу так с ходу, как у детей это иногда получается, перестроиться…

– А сейчас – перестроился?

– Сейчас посмотрел на тебя, представил, что мы с тобой не будем видеться, и как-то хреново стало. Ради чего все это – работа, деньги, свободное время, вообще все…

Соломатина смотрела на Колесника и не знала, что сказать. Она только чувствовала, что комок в горле появился.

Сергей Петрович все понял:

– Давай так. Все же у нас работа, и у тебя там очередь даже. Мы разговор перенесем на завтра. А завтра после работы мы с тобой сбежим от всех, куда-нибудь спрячемся. Будем есть, пить и обсуждать наше будущее. Вот завтра ты мне и ответишь, хорошо?

Колесник, улыбаясь, смотрел на Соломатину.

– Хорошо, – выдавила она, – позови, кто там в этой очереди! И когда только закончится этот день!

Сергей Петрович рассмеялся:

– Скоро. А завтра будет совсем все по-другому, вот увидишь.

Он вышел из кабинета, а вместо него появился пилот, которого Инна давно призывала сбросить вес. Мельком взглянув на вошедшего, она поняла, что совету тот не внял.

– Ну, что делать будем? – произнесла она.

И было не очень ясно, кому адресован вопрос – вошедшему или самой себе.

С работы она вышла поздно. Ей не хотелось встречаться с коллегами, ей не хотелось видеть Колесника. Ей не хотелось ни с кем разговаривать. Было ощущение пустоты и усталости. Как психолог, она знала, что такие состояния не всегда связаны с реальным переутомлением. Такое состояние – это защитная реакция. Она появляется, когда человек вынужден сделать решающий шаг или преодолеть что-то. Соломатина это знала, но от знаний и опыта сейчас было мало проку. Одной из самых последних она вышла из здания, на автобус не пошла, а медленным шагом двигалась по направлению к метро. Инна прекрасно понимала, что так она будет до ночи добираться домой. Но от одной мысли, что ей предстоит с кем-то заговорить, встретиться глазами, сидеть с кем-то рядом – от этой одной мысли ей становилось плохо. Окажись она сейчас на необитаемом острове – это было бы счастье. Она бы смогла разобраться с тем, что творится в ее жизни, в ее душе. Но большой город не предполагает одиночества. Прошагав приличное расстояние, Соломатина опомнилась и поспешила к автобусной остановке. Как она доехала до метро, она не помнила. Так же машинально она проехала положенное число станций, сделала пересадку и наконец оказалась дома. Только открывая ключом дверь, она подумала, что это полный идиотизм – иметь машину и добираться на двух видах транспорта. Хотя последнее время она редко садилась за руль, потому что с работы обычно уезжала с Колесником. И были дни, когда он заезжал за ней и на работу они ехали вместе.

Соломатина зажгла в доме свет, прошла на кухню, налила себе воды, сделала глоток и расплакалась. Она почувствовала, что не в силах больше сдерживаться, и зарыдала в голос. Этот бабий плач сама Инна не выносила – так плакали некоторые подруги в минуты отчаяния. Она смотрела на них и давала себе слово никогда так не делать. Не опускаться до этого отчаяния, чтобы не презирать себя потом, не стыдиться назавтра своей несдержанности. Но сейчас она позабыла обо всех своих обещаниях и ревела громко и горько. Она плакала обо всем – о Федотове, о своей жесткости. Она плакала о сыне, которому уготовила выбор. А иногда выбор – это наказание, а не роскошь. Она жалела родителей, которые любили ее, внука и даже Федотова. Она скулила от отчаяния и страха – она понимала, что Колесник тоже любит ее. Любит по-своему, как может, и ради нее пойдет на многое – поменяет жизненный уклад, привычки. И он понимает, как дорог может быть сын. Колесник попытается все сделать для ее счастья. Но Инна все равно плакала, потому что знала, у них ничего не получится. Уже состоялся тот самый разговор про кадетский корпус. И ничем, никакими обещаниями уже не перечеркнуть те его слова. Еще она рыдала от страха – страшно было остаться без человека, который будет любить ее и станет опорой, поддержкой, частью жизни. Много было причин для этих слез. Соломатина на ощупь нашла бумажные салфетки, перепачкала их тушью и потом побрела умываться. Она заснула на диване, не успев раздеться. Сон был крепким, словно со слезами ушло все, что так мучило ее.

А утром Соломатина встала ни свет ни заря. Привела себя в порядок, завела машину и примчалась на работу. В своем кабинете она навела порядок, составила график приема на следующие три дня и пошла к руководству.

– Я ухожу, – сказала она изумленному начальнику, – вот мое заявление.

– Что, опять в стюардессы? – попробовал пошутить он.

– Нет, в пилоты, – совершенно серьезно ответила она.

– Соломатина, ты даешь! – крякнул тот.

– Да, у меня всегда так. Все не так, как у людей.

– Знаешь, черт тебя разберет, но мне жаль, что ты уходишь.

– Мне тоже, но так надо.

– Может, и правильно. У тебя уже сертификат пилота-любителя, ты летала бортпроводником, и вообще, в нашей «системе» ты давно. Получишь сертификат коммерческих перелетов, и, собственно, все. На здоровье ты не жалуешься.

– Не жалуюсь, – подтвердила Соломатина.

– Тогда счастливо. Ты заслуживаешь счастья, – неожиданно улыбнулся начальник.

– Спасибо! – ответила Инна и, помахивая подписанным заявлением, отправилась в отдел кадров. Она шла по коридорам не таясь, но почему-то была уверена, что Колесник ей не встретится. Он и не встретился.

«Вот и отлично! Я ему позвоню вечером и все объясню. Он все же хороший. Но – не мой», – подумала она, выглянув в окно. Там она увидела свою маленькую машинку, и ее захлестнула волна счастья. Очевидно, того самого, которое сулило ей начальство. Инна взяла сумку, заперла кабинет и стала спускаться по лестнице.

В ее жизни закончился еще один путь. Этих путей у людей всегда много, и каждому отведено свое время. Когда оно истекает, человек меняет курс. Как, например, это делает, подчиняясь внешним обстоятельствам и воле пилота, воздушное судно.

Соломатина имела отличную память. Она запоминала даты, лица, улицы и события во всех подробностях. Она только не запоминала обид, которые иногда причиняли знакомые ей люди. На следующий день после увольнения, выйдя из дома и садясь в машину, Инна совершенно неожиданно подумала об Ане Кулько. «Интересно, как она поживает?» – спросила себя Соломатина, и ей захотелось увидеться с бывшей подругой. Сейчас, когда были приняты такие важные решения, она почувствовала себя совершенно свободной, в том числе и от прошлого. «Странная она, конечно, злая и завистливая, но мы столько времени были дружны! Отчего бы не поболтать. Даже интересно, что с таким человеком делает жизнь», – думала Соломатина. А сама представляла, как небрежно расскажет о предложении руки и сердца, которое получила от Колесника. Инна не была человеком хвастливым и суетным, более того, ей было заранее неловко перед Сергеем Петровичем за свой отказ, но женское тщеславие на минуточку взяло верх. Впрочем, бывшая подруга вылетела из головы, как только показалось кафе, в котором ее ждал Колесник. Инна припарковала машину, долго возилась с платежным автоматом, потом что-то искала в сумочке, но наконец взяла себя в руки – тянуть время смысла не имело. Разговор был неизбежен.

Сергей Петрович был умен, и жизненный опыт был у него богатый. К тому же, как у каждого пилота, у него прекрасно была развита интуиция. Он сидел за столиком, пил воду и понимал, что ответ Соломатиной может быть самым непредсказуемым. И хотя Сергей Петрович видел, что Инна к нему прекрасно относится (может, даже любит его), конфликты в отпуске и разговор про кадетский корпус могли ситуацию поменять. Колесник вздохнул: «Зачем я это ляпнул?! Ведь не всерьез же. А так…» Сергей Петрович понимал, что это была и провокация, и месть за напряженный отпуск, и, самое главное, ревность. Никогда женщина не будет любить мужчину больше, чем собственного ребенка. Эту банальность знают все, но никто не принимает ее во внимание. Колесник делал предложение Соломатиной, будучи давно и серьезно в нее влюбленным. Он ждал ее все это время, наблюдая за ней и понимая, что Инна переживает сложный период. Он готов был ждать еще, добиваться и терпеть, но одна мысль не покидала его. «А что, если этого своего Федотова она будет любить вечно? Такое, говорят, бывает. И в книжках об этом пишут». Колесник вздохнул и посмотрел в окно. По улице почти бежала Инна.

– Привет, – Соломатина опустилась на стул и поставила сумочку на колени.

– Ты бы разделась и выпустила сумку из рук. Ничего с ней не случится, – улыбнулся Колесник, но настроение у него испортилось. Он знал это выражение ее лица – брови к переносице и сердитый взгляд.

– Да, конечно, я разденусь, – сказала Соломатина и не двинулась с места.

– Может, кофе?

– Нет, спасибо. – Инна вздохнула и посмотрела Сергею Петровичу в глаза. Затем она отчетливо произнесла: – Я не смогу быть твоей женой. Не потому, что все еще замужем за Федотовым…

– А вот это ты врешь! – вдруг резко сказал Колесник. – Дело именно в этом. Если бы ты хотела, ты бы давно развелась. Но ты не делаешь этого, ты выжидаешь… Только чего ты ждешь? Когда он первый придет к тебе? Он не придет.

– Откуда ты знаешь? – спросила Соломатина. Она даже не обратила внимания на остальные слова.

– Знаю. Этот тип такой.

– Откуда ты знаешь, к какому типу он относится?

– От тебя и знаю. Ты просто даже не замечаешь, насколько вы еще связаны друг с другом. Во всяком случае, ты. Про него не могу ничего сказать.

– Почему ты так решил?!

– Ты же все время рассказываешь про то, как было раньше. При нем.

– Люди часто вспоминают прошлое.

– Конечно, – саркастически хмыкнул Колесник.

– Сережа, не сердись. Пожалуйста. Я не хочу ссориться. Ты очень много для меня сделал. И без тебя я бы не смогла сейчас опять поменять жизнь.

– Это ты о чем?

– Я уволилась. Я больше не буду работать в нашем центре.

– И куда же ты пойдешь?

– Сначала учиться. Потом… Потом – я хочу летать. Конечно, меня возьмут только в малую авиацию.

Колесник откинулся на спинку стула и расхохотался.

– Господи, вот же привел я тебя на свою голову на летное поле!

– И я тебе очень благодарна, – серьезно ответила Инна, – а теперь я хочу идти дальше.

– Соломатина! – Колесник теперь наклонился и заглянул ей в глаза. – Ты понимаешь, о чем ты говоришь? Ты вообще отдаешь себе отчет? Знаешь ли ты, что ты делаешь?

– Отлично знаю. И отдаю. И понимаю.

– По-моему, нет! Ты должна проучиться несколько лет. И отдать кучу денег. Твой каприз стоит безумно дорого!

– Почему ты думаешь, что это каприз?

– Потому что это каприз и есть. То ты психолог. То ты стюардесса. То ты пилот-любитель. Теперь ты собралась получать лицензию коммерческого пилота, которая стоит больше, чем миллион рублей!

– Сережа, поверь мне, я в курсе того, что я делаю.

– Да ты авантюристка!

– Нет, я люблю летать. Я умею это делать. И мне нравится это.

– О, этого вполне достаточно, чтобы влезть в кабалу. Не зная, чем это закончится.

– Знаешь, я думаю, что я сама себя могу напугать. Мне нужна была поддержка, а не это вот все, что ты сейчас кричишь. Давай закончим этот разговор. Останемся друзьями.

Соломатина встала. Колесник молча смотрел на нее.

– Инна, прости, но ты делаешь глупость. Даже две. Ты отказываешься стать моей женой и ввязываешься в авантюру с получением лицензии.

– Сережа, до свидания. Давай как-нибудь встретимся. Но позже. Когда мы оба успокоимся.

– Хорошо, – Колесник вдруг улыбнулся, – но обещай мне, что, как только у тебя будут проблемы с банком, ты мне позвонишь. Я постараюсь помочь.

– Откуда ты знаешь про банк?

– А где же ты собираешься взять деньги на обучение? В банке. Кредит. Чтобы догадаться, много ума не надо. Обещай, что позвонишь мне, если будут проблемы.

– Обещаю, – ответила Инна и пошла к выходу.

Соломатина шла к машине и думала, что тот миллион рублей, который она собиралась взять в кредит, – это огромная цена за желание что-то поменять в жизни. Но она также знала, что теперь не отступит ни на шаг. Она возьмет кредит, получит лицензию и будет работать пилотом. А кредит она отдаст – во-первых, у нее есть сбережения, во-вторых, она постарается устроиться туда, где выше зарплата. То, что она найдет работу, она не сомневалась – не зря она проработала в системе воздушных перевозок столько лет. И среди ее знакомых были люди, которые могли бы ей помочь с трудоустройством. «Это взаймы просить не очень прилично, а попросить работу потяжелее – это вполне прилично!» – сказала она сама себе, усаживаясь в машину.

Глава седьмая

Аня переехала к Федотову через четыре месяца после того памятного разговора в машине. В тот вечер Олег довез Кулько до метро – она упрямо отказывалась от предложения подвезти ее до дома. Федотов не стал настаивать – он не знал всех обстоятельств ее жизни и боялся поставить ее в неловкое положение. Ему и так было неудобно перед ней – он действительно использовал ее, чтобы хоть что-то узнать об Инне или просто о ней поговорить. Человеку, знакомому с психологией, это не показалось бы странным, как не показались бы странными завязавшиеся в дальнейшем отношения между Олегом и Аней. Со стороны Федотова в основе этих отношений было чувство вины по отношению к Ане, усталость от невозможности понять случившееся между ним и Соломатиной, необходимость иметь хоть какую-то ниточку между ним и Инной. (Был еще сын Степан, но Федотов не мог себе позволить даже самого невинного вопроса о жизни его мамы. Он считал невозможным втягивать сына в эти игры.) Одним словом, сложившаяся ситуация была отличным казусом, изучение которого легло бы в основу многочисленных научных трудов. Но сам Федотов решил жить проще и больше не мучить себя вопросами. Более того, иногда ему казалось, что Инна уходит в прошлое. Постепенно, очень деликатно ее вытесняет другая женщина, которая внешне напоминала ему бывшую жену, но своим поведением и манерами являла резкий контраст.

Как-то вечером, когда они закончили ужинать, Олег сказал:

– Ты не хочешь переехать ко мне?

Он это произнес и замер. Фраза вырвалась неожиданно. Но в его доме сейчас было хорошо – тепло, уютно. Рядом был человек, который принимал его таким, какой он есть. И этот человек давно казался ему близким. Словно они были знакомы, долго дружили, а вот теперь и полюбили друг друга. Впрочем, даже про себя слово «любовь» Федотов не произносил. Когда-то давно он это слово намертво «прицепил» к Соломатиной. Так оно и осталось с ней. Другие люди, другие женщины могли быть приятны, симпатичны ему, близки, но только не любимы. И Федотов был рад, что Аня Кулько оказалась глуха к нюансам. Она была «конкретным» человеком и сложности (даром, что психолог) отметала с порога. И ее жизнь, как показалось Федотову, была построена из простых предложений. Таких, как «Я сказала», «Он пошел», «Мы встретились».

Это обстоятельство облегчало их взаимоотношения. За месяцы общения возник баланс, который оба оберегали. Словно каждому было что терять.

На предложение переехать к Федотову Аня сначала ничего не ответила. Через недели три Олег сказал:

– Ты не хочешь жить у меня?

Кулько отметила, что поступило предложение пожить, но не предложение пожениться. «Рано еще», – сказала она себе, а вслух нехотя согласилась:

– Хорошо. Только я смогу переехать не раньше выходных. Собраться надо, а на работе полно дел.

– Я могу помочь. Или Володю попрошу.

– Не нужен мне этот Володя.

Аня невзлюбила водителя. Тот был еще лучшим психологом, чем Аня, и его понимающий взгляд портил ей настроение. Ане казалось, что Володя догадывается обо всем на свете – о ее тайнах, о ее лукавстве, о ее злорадстве и чувстве превосходства над Соломатиной. Хотя водитель в глаза не видел бывшую жену Олега. Володя мешал ей. Он сидел с отсутствующим видом на своем водительском месте, но ей казалось, что он слышит и запоминает каждое их слово. В его бесстрастном взгляде она читала что-то вроде: «Меня не проведешь». И Аня была уверена, что это ей не кажется. Такая подозрительность была не свойственна Кулько. Но сейчас события складывались так, что испортить возникшую игру казалось безрассудством. К тому же, пожалуй, впервые в жизни не Аня была инициатором, но стремилась использовать ситуацию с максимальной пользой для себя.

Кулько догадывалась, что водитель Федотова знает о «шефе» все или почти все. Однажды, стараясь наладить контакт и одновременно получить интересующую ее информацию, Аня завела разговор с Володей.

– Я впервые встречаю таких водителей – у вас фантастическое знание Москвы!

Володя посмотрел на нее в зеркало заднего вида и ничего не ответил. Кулько продолжила:

– Обычно везут какими-то окольными путями, и это так долго..

– Часто приходилось ездить с персональными водителями? – осведомился Володя.

Аня прикусила язык. Ей хотелось ответить что-будь резкое, но, как назло, на ум ничего такого не приходило. Тогда она сменила тему:

– Я знаю, что в выходные Олег Игоревич к Степе поедет. Вот, думаю, может, мы сейчас заедем куда-нибудь и я ему книг куплю или игрушек?

Аня ждала, что на это водитель ответит: «Да вроде он собирается…» или «Нет, пока ничего мне не говорил, но давайте заедем». Володя промолчал. Так, теперь уже в полном молчании, они доехали до банка, где Аня хотела открыть счет. Собственно, банк находился недалеко, но Кулько попросила у Федотова разрешения съездить на машине. В банке она пробыла долго, даже закончив все свои дела, задержалась, расспрашивая сотрудника о новых программах. «Пусть стоит и ждет! Умник!» – думала она про водителя. Когда она вышла, то машины не было. Аня обежала квартал, углубилась в переулки, но той и след простыл. Наконец она решилась позвонить Федотову.

– Олег, я уже освободилась, вот вышла из банка…

– Извини, не могу говорить, у меня люди. Спасибо, что Володю быстро отпустила. Мне сейчас в министерство мчаться надо… До вечера.

– До вечера, – ответила Аня, а про себя подумала: «Как только ты, дорогой, разведешься и сделаешь мне предложение, этот Володя вылетит с треском! Вы меня еще не знаете!»

Тема развода Федотовых очень волновала Кулько, но разговор она не заводила – понимала, что надо пустить корни, а потом уже выдвигать требования. А то, что развод будет не просьбой, а ее требованием, она решила уже давно.

В конце концов Аня Кулько переехала в квартиру Федотова. Случилось это в тот день, когда Олег улетал в очередную командировку.

– Извини, что я не смогу помочь тебе обустроиться. Но тянуть с поездкой нельзя. В Кедровке полно проблем. Ты уж сама! И будь хозяйкой, – сказал Олег, хотя последняя фраза далась ему с трудом и была скорее данью правилам гостеприимства.

– Не волнуйся, я постараюсь. Но у меня работы полно, так что… Одним словом, возвращайся скорее из этой самой Кедровки. – Аня специально ушла от разговора о переезде. Мол, это совершенно не главное в их жизни. А главное – быть рядом, неважно на каких условиях. Ей хотелось выглядеть в глазах Олега бессребреницей.

Как только Федотов позвонил из аэропорта, Аня отправилась за своими вещами. Их у нее было немного. Из съемной квартиры – с Антоном она жила теперь в разных комнатах – она взять ничего не могла. И не очень хотела. Причин для такой скромности было несколько. Что-то принадлежало владельцам квартиры. Потом она не хотела пугать Федотова натиском и стремлением заполнить собой пространство. И самое главное, у нее не было ничего, что бы она купила в дом на собственные деньги. Аня Кулько тратила деньги только на себя. В самом начале своей жизни с Антоном Аня рассуждала так: «Ну, хорошо, вот сейчас он зарабатывает, у нас есть деньги. Мы накупим всякого барахла – мебель, лампы, постельное белье красивое, или что там еще нужно человеку. А потом я решу уйти, и что же, я всю эту рухлядь с собой потащу?! Да кому она нужна! Я лучше часть денег буду тратить на себя, а часть – откладывать. Это Антон москвич, это у него тут мамина квартира и квартира в ближнем Подмосковье, а я – птичка залетная, мне на свою родину возвращаться надо будет. Или оставаться в Москве. Для того и другого нужны деньги». Как Аня рассудила, так и жила потом. Все заработки Антона она постаралась прибрать к рукам, экономя на хозяйстве, покупая себе хорошую одежду и откладывая небольшую сумму каждый месяц. Вопрос денег для Ани был самым важным. Она поняла, что с работы могут уволить, собственный бизнес может прогореть, друзья могут отвернуться, муж может уйти к другой, родственникам самим нужна помощь. И так выходило, что, кроме как на себя саму, ни на кого рассчитывать было нельзя. В самых смелых мечтах ей рисовался свой банковский счет, на котором лежал миллион рублей. «Если у меня будет столько денег, я людей полюблю и гадостей никому делать не буду», – улыбалась она про себя.

Переезжая к Федотову и бродя по квартире, которую они снимали с Антоном, она рассматривала безделушки и понимала, что ничего не сможет взять с собой. Не было ни одной вещи, по ее мнению, которая подходила бы к шикарной и благоустроенной квартире Федотова. Ане не хотелось тащить за собой всякую ерунду и подчеркивать тем самым, что переезд к Олегу – это ступенька вверх. Хотя сам Федотов берег вещи недорогие, но памятные и вообще был очень невнимателен к подобным нюансам. Желая Олегу удачной командировки, Аня сказала:

– Знаешь, я привезу совсем немного вещей. Ты же понимаешь… – многозначительно произнесла она.

Федотов понял все по-своему. Он понял, что Аня сомневается в долговременности отношений, в своих чувствах и пр. Одним словом, Олег понял все так, как понимают подобную ситуацию люди деликатные. Поэтому он ответил:

– Да, конечно. Ты поступай как знаешь. И потом, мы же все можем купить. Так что, если…

– В этом нет необходимости! – гордо произнесла Аня, но в душе было ликование. «Все купить» – это ее порадовало, а слова Олега еще раз убедили, что с Федотовым напролом, грубо действовать нельзя.

Вещи она собирала вечером, закрывшись в своей комнате. Конечно, пришлось сновать по всей квартире, возбуждая мрачное любопытство Антона. Они уже были в разводе, но Антон порой пробовал выяснять отношения. И часто вслух сравнивал Соломатину и Аню. Сравнение было не в пользу последней.

– Вот мои ключи, вот счета за свет и газ, вот квитанции об оплате квартиры. Дальше – сам, без меня, – обратилась она к Антону, уже стоя в прихожей.

– Удачи, дорогая, адью, гуд бай и прочее, – насмешливо ответил тот из глубины квартиры, – я искренне желаю тебе удачи. Но запомни, ты всегда будешь номером два! Понимаешь, у тебя судьба «секонд-хенд».

Аня хмыкнула – ей показалось, что он выпил. Но она ошибалась. Антон был трезв. Развод с Аней повлиял на него неожиданно – он стал злым и собранным. Кулько этого не поняла, да ее и не интересовало, что там будет после нее. Антона Пьяных она позабыла, как забывают события ничтожные, проходящие. В благоустроенную, дорогую квартиру Федотова она привезла только свои платья, обувь, пару безделушек.

До этого она никогда не была в этой квартире одна. То есть она иногда приходила до того, как Федотов вернется из управления. Аня в охотку готовила, что-то убирала, а вскоре появлялся Олег, и большая, отлично обставленная квартира становилась уютной.

– Неужели ты сам все это покупал и подбирал? – спросила она его как-то. Как женщину, ее удивил вкус и стиль жилища одинокого мужчины.

– Нет, что ты. Я так бы не смог. Я купил все готовое – квартира, ремонт, отделка, техника, мебель, ковры и занавески. Это было дорого, но удобно, – ответил Федотов.

Ответ понравился Ане. Значит, не было этих новомодных дам-дизайнеров с безупречным вкусом и не было сторонней женской руки, которая заботливо создавала этот уют. Впрочем, однажды раздался телефонный звонок, и в трубке прозвучал вопрос:

– Олег во сколько будет дома? Мне надо кое-что ему передать.

Аня растерялась – голос принадлежал молодой женщине.

– Не могу сказать, – ответила Кулько.

– Хорошо, я позвоню ему на мобильный.

Вечером Аня рассказала Федотову о звонке. Тот не смутился, пояснил:

– Я встречался с этой женщиной. Но как-то не получилось у нас отношений.

– Почему?

– Не знаю. Просто если у меня был выбор встретиться с ней или просто сходить в лес, я шел в лес. А уж почему – я не могу отвечать на такие вопросы.

Аня Кулько «намотала на ус» информацию и слегка порадовалась. С ней Федотов хотел встречаться. Она предпочла забыть, что все это было из-за расставания с Соломатиной.

Сейчас, когда все ее вещи были уже в этой квартире, Аня испытала восторг. Вот! Вот оно случилось – богатый интересный мужчина заинтересован в отношениях с ней. Он даже, может, ее любит. Впрочем, если не любит, полюбит потом. Аня прошлась по комнатам, зашла в огромную ванную, заглянула в гардеробную – та была почти пуста. Несколько костюмов, мужские сорочки на тонких плечиках из химчистки, пальто и куртки. Все это занимало совсем мало места. Обуви было больше – удобные прозрачные пластиковые коробки высились пирамидами. «С обувью все ясно – она у Олега нестандартная, он покупает или заказывает сразу несколько пар», – Аня вспомнила, как они забирали такие коробки из ЦУМа. Продавщицы так суетились вокруг него, что Аня даже разозлилась.

Еще в гардеробной были детские вещи и игрушки. Она их тоже уже видела и понимала, что это на тот случай, если сын Олега, Степан, останется ночевать. За время их знакомства Аня виделась с мальчиком всего один раз. «Что ж, теперь мальчик расскажет маме, что у папы в доме новая тетя!» – усмехнулась тогда Кулько. Ей совершенно неинтересно было это знакомство, но ей важно было утереть нос Соломатиной. Вспомнив озадаченное лицо ребенка и какое-то заискивающее выражение лица Олега, она удовлетворенно хмыкнула. Ее целью была возможность управлять Олегом, всей его жизнью, включая взаимоотношения с сыном. «Ну, торопиться не будем, будем действовать с умом», – сказала она себе и принялась развешивать свою одежду.

Она долго возилась в гардеробной, даже погладила то, что помялось в чемоданах, потом в ванной комнате она тщательно расставляла свои флакончики и баночки. Очень скоро квартира приобрела отчетливо дамский характер. Аня Кулько удивилась – вроде всего два чемодана, а как преобразилась обстановка. Она не сразу поняла, что в этой квартире, модной и стильной, почти не было вещей. Федотов жил здесь так, как живут иногда в отеле – не распаковывая багажа. Когда все было сделано, она приняла ванну и, надев белый махровый халат, улеглась на диван. Ей хотелось обо всем подумать. Итак, она любовница Олега Федотова. Любовниками они стали недавно, и, вспоминая о той ночи, Аня немного морщилась. Не было страсти, не было нетерпения, не было чувственных открытий или потрясений. «Любовник он хороший, несмотря на ногу», – подумала она тогда. Вообще она ни на минуту не забывала об увечье Федотова. Ей казалось, что, если уж она обратила внимание на ТАКОГО человека, он должен быть ей по гроб обязан.

«Это у Соломатиной свои требования к жизни. А я человек практичный», – говорила она себе. Лежа в халате на диване, она наслаждалась комфортом – ни разу она не жила в таких условиях, но в мечтах всегда было что-то очень похожее. «Что ж, я почти своего достигла!» – самодовольно сказала она вслух, и тут же ей вспомнились слова Антона, сказанные на прощанье. «Ты всегда будешь номером два! Судьба «секонд-хенд» – так он выразился? Они, оказывается, задели ее. Аня Кулько рывком поднялась и почувствовала, как ее бросило в жар. Гнев, злость охватили ее и не дали насладиться сегодняшним минутным триумфом. И ведь прав Антон Пьяных – она всегда пользовалась чужим, тем, что уже побывало в чьих-то руках. Началось все с тех самых конспектов Соломатиной, которые они нахально «заиграла» перед экзаменами. Так было с работой – она подставляла Инну и приходила на ее рабочее место. Наконец, так было с мужчинами. Антон Пьяных, Олег Федотов.

Кулько вскочила на ноги, запуталась в полах халата и рухнула на пол. Перед глазами оказались ворс мягкого дорогого покрытия и пыль, которую не берет никакая уборка. В нос ударил запах моющего вещества. Аня заплакала от обиды и злости. Она злилась на халат, на Антона, на Олега, на водителя Володю и больше всего на бывшую подругу Инну Соломатину. Ане казалось, что все происходящее с ней – это вина Инны. «Выскочка, чистоплюйка, дура!» – шипела сквозь слезы Аня и колотила рукой по полу. Успокоилась она так же быстро, как и расплакалась. Туже подвязав пояс, она принялась открывать ящики и шкафы, шарить на книжных полках, перебирать бумаги, разложенные на столе. Она точно знала, что ищет, – она искала следы Соломатиной. Она понимала, что для такого человека, как Федотов, прошлое не уходит, особенно если это касалось женщины, которую он любил с шестнадцати лет. Через полчаса аккуратную комнату было не узнать. Окончательно вымотанная и взлохмаченная, Кулько присела на стул. Перед глазами была стопка книг, верхним в этой стопке был альбом для фотографий. Аня протянула руку к нему, раскрыла его и увидела Инну Соломатину. Это были фотографии ее подруги – со снимков смотрела красивая счастливая женщина. Она была любимой – это читалось в ее глазах. «Ну, хорошо! – подумала Кулько. – Но сейчас я в этой квартире. А не она. И я жду Федотова. И ко мне он вернется через несколько дней. А потому я все сделаю, чтобы этих фотографий здесь никогда больше не было!» Она аккуратно закрыла альбом и запихнула его под диван. «Вряд ли в ближайшее время там будут убирать! Я об этом позабочусь!» – пробормотала она.

Пока Аня Кулько обживалась в квартире Федотова, тот летел в Кедровку. Против обыкновения его мысли не были заняты работой. Он знал, проблемы не так сложны, как их расписывали докладывающие обстановку. Олег сталкивался уже с этим – на местах краски всегда сгущались. И иногда причина была в том, что ответственность за решения люди брать не хотели, ждали начальство. Федотов никогда не сердился на это – ему важно было самому увидеть ситуацию. К тому же сейчас он был рад уехать из дома – почему-то не хотелось присутствовать при переезде Ани. Федотов до сих пор так и не понял, почему он вдруг предложил ей жить вместе. Он даже не понимал, как у него получилось – произнести эту фразу. И потом еще повторить ее. Что он чувствовал по отношению к этой женщине? Прежде всего вину. Неясную и похожую на стыд. Его стремление узнать что-то про Инну, иметь возможность поговорить о ней, как-то приблизиться заставило его искать сближения с Аней. Она быстро все поняла и тем застала его врасплох. Спроси кто-нибудь Федотова, жалеет ли он о сделанном, он не смог бы ответить. В какой-то момент ему показалось, что его отпустила эта обида, боль, непонимание и любовь к Инне. На месте Соломатиной сидела женщина, с которой было просто и вполне уютно. Даже как-то азарт ухаживания почувствовал Олег в первые их встречи. Нет, ответа, зачем он предложил переехать к нему, у него не было. Только опять на ум приходила вина. Он обратил внимание на то, как Аня отреагировала на его предложение – она не торопилась, словно взвешивала «за» и «против». А время шло, и Олег уже надеялся, что его предложение будет безответным. Но какая-то порядочность и честность заставили его повторить приглашение. По лицу Ани он понял, что она согласна. Федотов помнил то чувство досады, которое охватило его, но было поздно – он запутался в этих отношениях, он винил себя в своей неосторожности. «Я – идиот. Вместо того чтобы встретиться и поговорить с Инной, я пошел каким-то безумным путем. И сам теперь связан по рукам и ногам, и человека в идиотское положение поставил», – думал он, ожидая очередной пересадки. Он догадывался, что одиночество, неприкаянность и неразрешенный конфликт с Соломатиной толкнули его на эти отношения. «Может, как-то образуется, она же неплохая, – подумал он и с раздражением вспомнил, что сейчас кто-то хозяйничает в его квартире. – Ладно, я приеду, она уже все разложит и расставит, как будто так все и было!» – мелькнуло в голове. Из-за смены часовых поясов Федотов хотел спать. Ему оставалось лететь немного, и там надо было сразу же приступать к работе, а глаза слипались. Чтобы отвлечься, он стал думать о том, как поедет с сыном на море. Но на этот раз никакого удовольствия от привычных мечтаний он не получил. Фоном была Аня Кулько. «Мы же со Степаном можем поехать только вдвоем», – подумал Федотов, но тут же представил, как Аня насупится, отвернется, замолчит. Он уже знал эту ее реакцию. «О господи!» – в который раз вздохнул Федотов.

Удивительно, но за время отношений с Аней Кулько Олег встретился со Степаном всего лишь раз. И это не была самая хорошая их прогулка. К общению с сыном и к его воспитательно-образовательному процессу Олег подходил очень серьезно. Когда они с Инной только еще ждали ребенка, ему и в бреду не могло привидеться, что сын будет жить отдельно от него, а встречи будут ограничены парой дней. Детдомовский парень, он меньше всего хотел одиночества для сына. Но коли так сложилось, Олег делал все, чтобы их встречи были и полезными, и интересными, и душевными. Поэтому он каждую встречу тщательно планировал. Во-первых, была образовательная часть. Например, поход в зоопарк или музей. Конечно, выбиралось что-то, что подходило по возрасту, но иногда Федотов завышал планку и показывал Степану какие-нибудь новые компьютеры, технику для бурения скважин или новые вездеходы. Там было много технических характеристик, которые мало интересовали мальчика, но зато воображение потрясала реальность экспонатов. Федотов внимательно следил за расписанием экспозиций в павильонах ВВЦ, где было множество отраслевых мероприятий. Однажды, желая потрясти сына, он привел его на выставку животноводства. Запахи там были тяжелые, но зато можно было потрогать хрюшку, лошадь и козу.

Вторая часть отцовской программы условно называлась «Вкусно и полезно поедим». Олег со Степаном обязательно ходили в кафе и обедали. Это было время отдыха. Мальчик все больше молчал, но ел с аппетитом. Федотов следил за тем, чтобы еда была качественная, заведение приятным и спокойным. Ему нравилось, что мальчик умело держит столовые приборы. «Инна обращает на это внимание!» – одобрительно думал Олег.

А вот третья часть носила название «Душевная» и была самой значимой. После прогулки, после еды и небольшого отдыха Федотов и Степан устраивались дома или в том же кафе с книжками или планшетами. Они достаточно устали, поэтому чтение шло вяло, но зато хорошо разговаривалось. Начиналось все с какого-нибудь детского вопроса и плавно перетекало в неторопливую болтовню по душам. Именно во время таких бесед Федотов узнавал, что больше всего на свете любит сын, как он объясняет раздельное проживание с отцом («Тебе из твоей квартиры в Кедровку удобней улетать! – деловито сказал Степан. – Когда ты станешь пенсионером, как бабушка и дедушка, ты опять домой вернешься»). Федотов не стал спорить, только вздохнул. Именно в таких беседах они выясняли, кто главнее в семье. «Дед!» – безапелляционно сказал Степан и тем самым немного расстроил Федотова. Тот надеялся быть в глазах сына непререкаемым авторитетом.

– Почему же дедушка? – ревниво спросил Олег. – Почему дедушка – самый главный?

– Он самый спокойный, – объяснил сын, – и говорит мало.

Федотову тут же захотелось сказать, что он тоже немногословен. Олег вовремя одернул себя: «Зачем с ребенком спорить. Дед – это же отличный авторитет!»

– Но ты, папа, не волнуйся, я знаю, что ты тоже главный.

– Сразу два главных человека? И дедушка, и я?

– Да, в государстве так же бывает? Вот и у нас будет.

Федотов чуть не расхохотался – объяснение было в духе семьи тестя и тещи. Там политику обожали и были в курсе всех новостей.

Этот разговор он не забыл и в присутствии сына старался держать солидные паузы. И настолько вошел в роль, что Степан однажды его спросил:

– Пап, ты лягушку в рот взял? И боишься, что она выпрыгнет?

– Отчего же лягушку?

– Молчишь все время.

После этого Федотов перестал соревноваться с дедом и без устали болтал с сыном. Вот эти минуты – минуты откровений и полного доверия – и были у них самые хорошие.

Как-то на работу Федотову позвонила теща:

– Олег, возьми на пару дней Степку. Инна не может, у нее учеба в другом городе. И именно на этой неделе. Вернется она только к выходным. А нам уехать надо – моя сестра внучку замуж выдает. Я не хотела тебя беспокоить…

– Что вы?! Конечно, я сегодня же его заберу!

– Давай завтра, я должна его собрать…

На том они и порешили. Олег обрадовался. Во-первых, он узнал новости про Инну, во-вторых, побудет с сыном, и не надо его, усталого, возвращать бабушке с дедушкой. Это значит – целый вечер для долгих игр, возни и болтовни. А утром будут зарядка с гантелями, прохладный душ и завтрак без уговоров.

Федотов умчался с работы, они объехали с водителем уйму магазинов, заехали на рынок.

– Олег Игоревич, вы скупили весь базар, а у вас всего один человек будет. Да и то маленький, – на правах доверенного лица сказал Володя.

Как только Володя произнес эти слова, так Федотов вспомнил про Аню Кулько. Она должна была приехать к нему. И они договаривались провести целый день вместе – Аня работала по какому-то странному графику, впрочем, Федотов не вникал в это, видя, как неохотно она делится служебными новостями. «Надо позвонить и предупредить! – подумал он, и, пока в трубке слышались гудки, он надеялся, что Аня перенесет встречу. – Ну, право, ей же совсем неинтересно будет с нами!» – думал он. Кулько ответила не сразу.

– Я занята, – почти шепотом сказала она, – давай позже созвонимся.

– Да. Нет, – сказал Федотов, – у меня будет гостить Степан. Я подумал, что…

– Отлично! – возрадовалась Аня. – Я с удовольствием проведу с вами целый день!

Федотов и сказать ничего не успел, как в трубке послышались гудки.

– Гм, – пробормотал он, чувствуя, что водитель молча принимает живейшее участие в происходящем.

– Олег Игоревич, может, еще чего купим? Пока от магазина не отъехали, – вопрос прозвучал вполне невинно, но Федотова было сложно обмануть. То, что Володя не выносит Аню, Олег понял очень быстро.

Увы, тот день был совершенно испорчен. Рано утром Федотов забрал у стариков сына. Степан был говорлив и оживлен, предчувствуя два дня интересных дел и полного педагогического попустительства со стороны отца.

– Папа, мне вполне можно купить… – далее шло название гаджета, который, по словам сына, был уже у всех его приятелей.

– Ты думаешь? – улыбнулся отец.

– Да, штука полезная. Очень. Для занятий.

– Не знаю, – серьезно, с сомнением произнес Олег, – все же книжки гораздо лучше.

– Папа, ты подумай! У всех же есть уже! Значит, это полезно! – стал уговаривать его Степан.

Водитель улыбался, Олег готов был утопить ребенка в своих объятьях. «Я его очень редко вижу!» – оправдал про себя он свою чувствительность. Так, в разговорах, они доехали до дома.

– Ты же не пойдешь на работу? – спросил Степан.

– Нет, конечно. Мы с тобой по нашим делам пойдем.

– И в магазин зайдем. Посмотрим мне что-нибудь?

– Нет, в магазин мы не зайдем. Мы время с пользой проведем.

Федотов ожидал капризов, но сын спокойно перестроился на отцовскую волну:

– Хорошо, давай пользой займемся!

Федотов хотел поправить мальчика, но не стал. Он помыл яблоки, бананы, взял бутылку воды, и они отправились пешком в сторону Парка культуры.

– Что мы смотреть будем? – спросил сын.

И тут Федотов оробел. Ему надо было как-то сказать, что здесь они встретятся с одной тетей, которая тоже решила с ними провести день.

– Пап, чего молчишь?

– Степа, у нас с тобой будет еще одна встреча. Моя знакомая узнала, что будем смотреть этот парк, просила разрешения пойти с нами. Как ты думаешь, ей же отказать неудобно?

– Удобно, – не моргнув глазом ответил Степан, – это же наш с тобой день.

– Верно, но она об этом не знала.

– Так скажи ей!

Олег откашлялся:

– Степа, понимаешь, иногда надо пойти человеку навстречу.

– Какому человеку? Мне? Хорошо, – согласился мальчик.

– Нет, ей. Она же… Понимаешь, мы же с тобой родные люди, а она…

– Чужая?

– Не совсем, но можно и так выразиться.

– Зачем чужие нам?

– Ну, давай будем считать, что сегодня у нас такое упражнение – мы знакомимся с новым человеком.

– Папа, я – не маленький.

– Я это знаю и поэтому хочу, чтобы мы сегодня втроем провели день.

Аня Кулько подготовилась к встрече с ребенком. Она была с пакетом, в котором лежали книжка и игрушка. Степан вежливо принял подарок и с этого момента словно отключился. Он был тих, спокоен и словно бы не замечал отца и его спутницу. Федотов попытался завести общую беседу, но сначала наткнулся на молчание сына, потом перестала подавать реплики Аня. Вскоре выдохся сам Федотов. Каждый испытывал чувство неловкости и отчужденности.

Федотов очень быстро устал от напряжения, которое сквозило во всем – даже в переходе через дорогу. Степан нарочно не заметил руки Ани и демонстративно подбежал к отцу. Но ему он тоже руки не подал, а просто шагал рядом.

– Это ты зря, – сурово заметил Олег, – есть правила, которые не отменяются ни при каких обстоятельствах.

– С чужими за руку не ходят, сам же говорил, – проговорил мальчик.

– Хорошо. Но через дорогу ты должен был перейти со мной за руку.

Степан промолчал.

Одним словом, прогулка в парке была ужасна. Олег, которому сначала было неудобно из-за поведения сына, в какой-то момент обратил свое недовольство в сторону Ани. «Господи, ну неужели она не понимает, что лишняя? Что это наш семейный день! Она же взрослый человек, он – ребенок. Я говорил, что к нему нужен особый подход», – думал про себя Олег, наблюдая, как Аня Кулько, нацепив темные очки на нос, расслабленной походкой идет по аллее. Аня уже поняла, что причиной всему она, но сдаваться не собиралась. Ее уход и облегчение, которое они ощутят, доказали бы ее чужеродность. А ей надо было стать неизбежностью вне зависимости от настроения, которое она привнесла в это тесное общество.

Наконец где-то в середине пути Степан произнес:

– Папа, а можно с тобой пошептаться?

Олег сконфузился – как бы его ни раздражала сейчас Аня, надо было сохранять приличия.

– Если ты в туалет хочешь, то тебе туда, в левую аллею, – насмешливо сказала Аня и добавила: – Я могу тебя проводить.

– Там же туалет для мальчиков, – озадаченно сказал Степан.

– Ты – маленький, с тобой можно и в женский. Я у кабинки посторожу тебя.

Олег увидел, как сын покрывается румянцем. Большей глупости Аня сказать не могла. Олег воспитывал сына мужчиной – почти никаких скидок на возраст он не делал. Даже в таком деликатном деле, как туалет.

– Сами идите в женский. А мы с папой в мужской.

– Да, точно, нам надо руки помыть, – серьезно сказал Федотов и повел мальчика в сторону маленького домика.

– Папа, а когда она уйдет? – спросил Степан.

– Вечером, похоже, – виновато ответил Олег.

– Она тебе тоже не нравится? Понимаю, – вздохнул сын.

Аня никуда не ушла. Она изображала заинтересованность, пыталась разговаривать на детские темы, безбожно ломая язык.

– Ой, какая лошадка! – сюсюкала она, проходя мимо кибитки для катания по Нескучному саду. Затем послышалось «божечки мой», «лапочки-лапулечки», «девчуля» и «вкусняшка». На этом слове Федотов сломался:

– Аня, думаю, что нет такого слова – «вкусняшка».

– А как сказать, «ой, как вкусно!»? – сделала круглые глаза Аня.

– Можно сказать – «очень вкусный торт».

– «Потрясающе вкусный торт!» Мама так всегда говорит, – неожиданно вступил в разговор Степан.

Федотов про себя ухмыльнулся – все же интуиция детей и зверей потрясает. И кстати, это тоже как-то сказала Инна.

– Да, это правильная характеристика. И ясно, что речь идет об исключительно вкусном лакомстве.

– А лакомство – это тоже вкусняшка? – продолжил вполне невинно Степан.

– Да, это, можно сказать, одно и то же.

– Ну, как знаете, вы говорите так, где-то говорят иначе, – насмешливо заметила Аня, тем самым прекращая разговор.

Она действительно пробыла с ними до самого вчера и ужинала в ресторане, и осталась, когда наступило время их душевных разговоров.

Наконец Федотов произнес:

– Ну, Степа, давай укладываться спать. Завтра у нас день тяжелый! Нам нужны силенки…

Степан молча посмотрел на отца – интонации были непривычными. Папа всегда говорил просто, без всяких таких «Нам нужны силенки».

Аня, которая тут же молча листала журнал, тоже встрепенулась:

– Куда? Куда вы собрались?! Мне тоже интересно!

Федотов посмотрел на нее суровым взглядом:

– Мы должны быть у бабушки с дедушкой.

– Как! Папа, я же у тебя на два дня! Ты же сам говорил! И бабушка! Она же уехала…

– Вот мы должны их забрать и на машине привезти в Москву. А это почти целый день займет!

– Ладно, зайчики, я, пожалуй, пойду! – Аня легонько швырнула журнал на диван.

– Хорошо, завтра вечером созвонимся, – встал Олег, – давай я тебя провожу.

Они вышли в прихожую, оставив Степана в комнате.

– Слушай, я завтра хочу тещу привезти. Они поехали к родственникам. Добираться будут на перекладных. Старые уже. А мы со Степаном привезем, и для него приключения, и старикам жизнь облегчим.

– Идеальный зять, – скривилась Аня Кулько.

– Наверное, – бесстрастно ответил Федотов. Он не допускал подобных разговоров, хотя Аня порой и провоцировала их.

– И отец тоже идеальный, – продолжила Аня.

Она понимала, что заходит на запрещенную территорию, но не могла удержаться – отец и сын были одним целым, за ними где-то маячила Инна. Это бесило Аню. Та самая фраза, которую при расставании бросил Антон Пьяных, не шла у нее из головы. «Ты – номер два. Жизнь – секонд-хенд!» – сказал он тогда. Сегодня Аня это ощутила, как никогда. И винила сейчас во всем Федотова. Хотя будь она не такой эгоистичной и жадной, она бы оставила этих двоих в покое. Она бы дала им провести день вместе, и дивиденды были бы огромными. Федотов оценил бы это, почувствовал благодарность за понимание. Сейчас он только разозлился. Глядя, как Аня кривит губы, Федотов удивлялся сам себе – что его заставило иметь эти отношения? Были дни и особенно вечера, когда ему казалось, что вот это совместное проживание почти идеальная форма сосуществования. Нет страстей, нет зависимости от человека, нет изнурительного старания соответствовать. Все ровно, спокойно, и никто не лезет в дела другого, не требует отчета и не ревнует. Вечерами, когда они вместе ужинали, обменивались новостями или просто сидели, утонув в мобильниках, Федотов даже был благодарен Ане. Она спасла его от одиночества, окружила женской заботой и почти ничего не требовала взамен. Их интимные отношения были столь же ровными. И вот за это отсутствие страсти и требований ее Федотов был благодарен. Любовь, ту, которую он испытывал к Инне, взять было неоткуда, притворяться он не мог. И видимо, Аня чувствовала это, а поэтому вела себя чуть отстраненно.

Сейчас, слушая язвительные реплики Ани, Федотов был готов закончить эту историю. «Хватит, все! Надоело», – подумал он, и в лице появилась жесткость. Кулько молниеносно уловила перемену и, обняв Олега за шею, крепко поцеловала.

– Вот. Прости, но я люблю тебя, – сказала она, отпустив его.

– Я знаю, но не надо язвить. Ведь тут уже ничего не изменишь.

– Конечно, любимый, – прошептала Аня, выскальзывая на площадку. Там она хмыкнула и проговорила: «Это мы еще посмотрим!»

Второй их день Олег и Степан провели в путешествии. Они выехали рано, добрались до Звенигорода, там погуляли по монастырю, посидели на холме, понаблюдали за поездами, которые бегут через поля вдоль реки. Федотов выдумывал истории про осаду монастырских стен, рыцарей и смелых монахов. Перекусили они черным хлебом, ряженкой и двумя эскимо.

– Мы с тобой на диете, – сказал Степан.

– Хороша диета – буханку хлеба съели.

– Это ничего, главное, мяса не ели. Так мама говорит, – заметил сын.

– Мама не ест мяса? А ты? – вдруг заволновался Федотов. Он был сторонником нормального питания – белки, жиры и углеводы должны быть в количестве. Особенно в меню растущего мальчика.

– Мама не ест, – подтвердил Степан.

– А ты?

– Я – ем. Бабушка сказала, что только через ее труп. Папа, понимаешь, как через труп? Кто же деду готовить будет? Дед даже чай не умеет делать.

«Ну, слава богу, глава семьи хоть что-то не умеет делать!» – рассмеялся Федотов. Он хотел еще о чем-нибудь расспросить сына, да постеснялся. И так много информации – Инна, оказывается, вегетарианка. Она всегда питалась правильно, но чтобы не есть мяса?! Федотов вспомнил, как они с Володей покупали продукты на рынке, и представил, как он покупает и привозит фрукты для Инны. Была у них давно такая традиция – Федотов уезжал рано утром, а к одиннадцати часам, когда в доме все еще бродили в пижамах, он являлся с пакетами, полными всяких изысков. Семья быстро умывалась и садилась завтракать. Вспомнив это, он попытался представить ту же картину, только с Аней Кулько. Картины почему-то не получилось.

Федотов работал много и тяжело. Командировки, частые, дальние и с пересадками, были неотъемлемой частью. Олег уставал, но если бы не было этой усталости, он, наверное, не получал бы удовольствия. Достичь цели – это было главным в его жизни. Надо сказать, протеже Шпаликова вызывал у коллег разные чувства. Если его зауважали в Кедровке и на других объектах, то в управлении, где группировки и коалиции меняли формы и очертания, словно пленка бензина на воде, под него пробовали «копать». Это делали осторожно – у Федотова был в союзниках не только Семен Александрович Шпаликов, но у него появились соратники и на высоком уровне в министерстве. По общему мнению, Федотов был работящим, не склочным и всегда мог решить проблему. Мало кто так умел договариваться с теми, от кого зависели сроки, то есть с людьми на местах. Федотов никогда не выглядел чиновником, он был «своим» среди укладчиков – вахтовиков, строителей и наладчиков. И присутствие такого, как Олег, гарантировало порядок и разумный компромисс. Федотов был нужным и полезным человеком для всех уровней, а потому имел поддержку. Люди, которым он мешал, – это были те, кто занимался интригами из любви к искусству, ибо занять место Федотова – охотников было мало. «Начальник такого управления – это боец передовой, – сказал ему как-то Шпаликов. – А спроси хоть кого, кто ходил в атаку, легко ли принять огонь на себя?!»

Он был прав. Во-первых, это был реально сложный участок, а во-вторых, убрать Федотова – одно дело. А вот работать после Федотова, как Федотов или не хуже, – это совсем другое дело. И тут уже охотников было мало.

Старков Евгений Михайлович, руководитель одного из отделов управления, имел связи в министерстве. Они не помогли ему сделать карьеру, но помогли поиграть в «дворцовые игры». Сам Евгений Михайлович был специалистом узкого профиля – он обеспечивал техническое обеспечение отделов. Работа компьютеров, интернет-телефонов, ксероксов, принтеров, трекинговая связь и прочее – вот за что отвечал его отдел. Техническая направленность и локальность стоящих перед отделом задач не были преградой – Старков вмешивался во все интриги, которые возникали вокруг. Без его закулисного участия не обошлось ни одно увольнение или перемещение внутри управления. Слово, намек, пересказ сплетни – все это оружие Евгения Михайловича. Оно не могло быть решающим, но оно было тем маленьким камешком, который определяет вес.

Появление Федотова в кабинете Шпаликова поначалу вызвало у Старкова ухмылку. Старков не любил Шпаликова. Тот платил ему той же монетой. Для Шпаликова, умеющего и любящего работать, Старков был «блестящими штанами». Так Семен Александрович называл лентяев. В отношении Старкова это было справедливо – работали у него в отделе какие-то юноши, которые менялись часто, толком не успев вникнуть в проблемы.

– Ничего удивительного, не умеет он с людьми разговаривать. Боится молодых и умных, вечно цепляется. Заметь, как только какая-нибудь проблема по вине его отдела – Старков исключительно лично бежит выяснять отношения. А как у кого-то промах, он на планерках и совещаниях обязательно выступит. Подленько так выступит. Многих он так завалил. И у нас в управлении, и даже в министерстве.

– Ого! Зачем вы его терпели? – как-то спросил Федотов Шпаликова.

– Да лень было этим заниматься. Мы же работаем здесь!

И это был правдивый ответ – Семен Александрович никогда не ввязывался в подковерные игры. Некогда ему было.

Попытки испортить жизнь Федотову Старков предпринял пару раз. Первый случай был связан с количеством переговорных устройств, которые заказал Федотов в Кедровку для вахтовиков. Старков сначала долго подбирал нужную фирму, потом затянул подписание документов и поставку. Федотов терпеть это не стал, а на очередном собрании поднял этот вопрос. Вместо внятных объяснений Старков пошел в атаку. На совещании в управлении он промолчал, но написал в министерство, обвинив Федотова, то есть, по сути, свое начальство, в превышении сметы и нарушении правил пользования устройствами. Представитель министерства вызвал Федотова к себе и попросил объяснений.

– Да там все просто – переговорные устройства того типа, что мы сейчас используем, можно внедрить в госучреждения. Например, там поликлиника есть, детский сад. Представляете, какие там бывают метели и ветры? И связь нужна всегда.

– Да, но там все это есть. И с мест не жалуются.

– Боятся. Такие, как Старков, сидят и боятся. А люди туда приезжают не только работать, но и жить.

Вопрос был решен положительно, переговорные устройства отправили в Кедровку. Старков затаил злобу.

Второй случай был из разряда кадровых. Один из сотрудников отдела, которого Старков собрался увольнять из-за какого-то пустяка, пришел на прием к Федотову. Олег выслушал его и понял, что конфликт разгорелся не из-за низкой квалификации подчиненного, а как раз наоборот. Старков побоялся держать в своем отделе возможного конкурента. По правилам чиновничьей этики Олег не должен был оставить уволенного. Но перевести его в другой филиал, да еще с повышением оклада, – это было вполне возможно. Это Федотов и сделал. Старков потерял дар речи и страшно разозлился, когда его бывший подчиненный позвонил ему и попросил прислать отчет о поставках оборудования за прошлый месяц. Формально уволенный имел на это полное право. После этого случая Старков возненавидел Федотова и внимательно следил за каждым его шагом, ожидая малейшей ошибки или компрометирующего шага. Но сам Олег вспоминал о Евгении Михайловиче лишь в связи с работой его отдела.

Перед Новым годом в управлении устроили корпоратив. Было решено, что для этой цели снимут загородный ресторан, при котором была гостиница. Желающие могли там остаться на ночь. Федотов не любил подобные мероприятия, но он был руководителем, а потому вынужден был не только принять участие, но и вникнуть в процесс подготовки.

– Мне все равно, кто будет выступать. Пригласите популярных артистов, может, какие-то пожелания у коллектива будут… в разумных финансовых границах, – сказал он комитету по организации мероприятия.

Пожелания были, а потому вскоре стало известно, что в концерте примут участие две популярные группы и певец, прославившийся своими романами с возрастными дамами. Кто пожелал видеть этого исполнителя, так и осталось загадкой. Говорили потом, что это финансовый отдел.

За три дня до корпоратива дома за ужином Аня Кулько произнесла:

– Это наш первый с тобой Новый год.

– Да, – рассеянно ответил Федотов. Он ел и старался решить проблему с новогодними каникулами сына. Теща уже успела сказать, что Инна будет только три дня на новогодние праздники – у нее важные дела в другом городе. Федотов помнил, как ему захотелось спросить, какие дела в новогодние праздники и в каком городе, собственно, она теперь бывает. Он вовремя взял себя в руки – вряд ли он получил бы ответ, а даже если бы получил, то проку в нем было бы мало.

– Я постараюсь что-нибудь придумать. Может, мы куда-нибудь с ним съездим… – пообещал Федотов.

– Я же понимаю, у тебя свои дела… Да и Инночка не думала, что ее попросят заменить человека…

– Скажите, как она? Ведь я ничего не знаю. Она не звонит. Я – тоже. У нее, наверное, телефон поменялся…

Тещу всплеснула руками:

– Все хорошо у нее. Работает. Она же как ты. Помешана на работе.

– Да, она удивительная, – улыбнулся Федотов и вдруг увидел, как сморщилось лицо тещи.

– Я не хотел ничего такого сказать… – начал он, но понял, что женщина плачет.

– Что же вы наделали?! Столько лет… И сын… Степочка… – плакала та.

Федотов стоял растерянно и гладил ее по плечу.

– Я обязательно с ним куда-нибудь поеду. Обещаю, – наконец произнес он и стал спускаться по лестнице.

Сейчас за ужином он думал о том, как организовать поездку и договориться с Аней. Брать ее с собой он не хотел.

– Ты что-то очень задумчивый? Ты слышишь, что я сказала?

– Извини. Сегодня разговаривал с бабушкой Степы. Его надо куда-нибудь свозить на эти праздники.

– Давай свозим, – согласилась Аня. Голос ее прозвучал ровно, но Федотов уже понял, что она обиделась. Какое-то упрямство заставило его повторить.

– Да, мальчишке нужен отдых. Ты не будешь возражать, если мы вдвоем дней на пять куда-нибудь слетаем? Понимаешь…

– Я все понимаю, – язвительно произнесла Аня, – все понимаю, что не ко двору. У вас своя жизнь.

– Ты глупости говоришь. Дело же не в этом. Просто он не знает, как себя вести, и замыкается. А у меня это единственный шанс пообщаться с ним не спеша. Ты же видишь, сколько у меня командировок сейчас.

– Это потому, что ты соглашаешься на заведомые авантюры, – сразу же переключилась Кулько.

– Что ты имеешь в виду? – удивился этой прыти Олег. Аня очень редко вмешивалась в его служебные дела.

– Кедровка твоя – понятно. Но зачем ты согласился заниматься этой Фирсановкой? Абсолютно снежная пустыня. Пусть кто-нибудь другой занимается.

– Аня, Фирсановка – это та же Кедровка. Только через пару лет там тоже будет наш объект. Должен же кто-то этим заниматься. Но я признателен, что ты беспокоишься обо мне.

– А кто еще о тебе беспокоиться будет? Нет, ну ты скажи? Кто?

– Верно. Некому. – Федотов отодвинул тарелку и сказал: – Готовь вечернее платье. У нас корпоратив через три дня.

– Да ты что?! – подскочила Аня. – Что, будет все управление?!

– И гости из министерства, – улыбнулся Олег. Его позабавила такая реакция Ани. «В сущности, она неплохой человек. Только злая иногда. И только…» Федотов не стал додумывать. Иначе ему пришлось бы признаться себе в том, что нынешняя жизнь для него какая-то полумера.

– А в чем мне идти?

– Я тебе сейчас деньги на карту брошу. Покупай что хочешь. Только нарядное, очень нарядное. Это Новый год все же.

– Здорово! Спасибо! – Аня подскочила, затормошила его и тут же умчалась за телефоном.

«Ей хочется посмотреть сумму», – снисходительно хмыкнул Олег.

Аня Кулько действительно хотела узнать, насколько щедр Федотов. И еще она хотела скрыть торжество: быть с Федотовым на таком празднике – это означало признание ее статуса.

Аня постаралась на славу – она была ослепительно хороша в черном бархатном платье с небольшими ажурными вставками на рукавах. На шее у нее было несколько рядов бус. Бусы были простыми – круглые, золотистого цвета. Под цвет волос Ани. На ногах были бархатные черные лодочки.

– Очень красиво, – одобрил Федотов. Он был тоже хорош в темном костюме и белой рубашке. На ногах у него были великолепные черные слиперы.

– Это же домашняя обувь, – возразила Аня, указывая на ноги Олега.

– Ошибаешься, такое носят и на улице. И как обувь под выходной костюм.

– Да ладно, – покачала головой Аня.

– Поверь мне, – рассмеялся Олег.

– Прости, но откуда ты это знаешь? Ты же…

– Детдомовский? – насмешливо хмыкнул Федотов.

– Ну, я не так хотела сказать, – попыталась увильнуть Аня.

– Я многого достиг. И теперь люблю хорошую обувь, – рассмеялся Федотов.

Аня так и не поняла, шутит он или нет.

Вечер в ресторане был великолепен. Во всяком случае, так показалось Ане, которая под руку с Федотовым обходила огромный зал. Олег здоровался с подчиненными и представлял Аню. Та улыбалась мягко, немного застенчиво и произносила поздравления. Олег удивился, как ловко у нее получается эта светская игра. Еще он обратил внимание на то, как она двигается – в ее походке была какая-то грация кошки, всего этого Олег раньше не замечал. Еще он был доволен, что, прежде чем они вошли в ресторан, он ей сказал:

– Аня, я не танцую, как ты понимаешь. Но это ровным счетом ничего не значит. Мне будет приятно, если ты будешь веселиться. И, думаю, людям, гостям, тоже будет приятно, что начальство не сидит на стуле.

– Так, начальство – это ты.

– Сегодня и ты – тоже.

– Хорошо, я буду твоим полномочным представителем на танцполе! – Аня расправила плечи.

– Договорились! – рассмеялся Олег.

И вот теперь Федотов понимал, что правильно все сказал – Аня отлично справится с возложенной на нее задачей. Конечно, это была всего лишь игра, она ее подхватила и забыла на какое-то время о его поездке со Степаном. Федотов сокрушенно вздохнул – что-то неправильное было в этих уловках. Сын – то, что обсуждать и объяснять не надо. Жаль, что Аня этого не понимает.

Тем временем все ждали приезда артистов и поглядывали на накрытый стол. Федотов познакомил Аню со всеми коллегами, среди которых был и Старков Евгений Михайлович. Тот сразу заметил, что Аня желает произвести впечатление светской львицы, и принялся изо всех сил подыгрывать ей. Он ухаживал за ней за столом, комментировал выступление артистов, занимал ее, пока Федотов встречал опоздавших министерских гостей. Концерт, ужин, викторины и конкурсы, без которых не случается ни один корпоратив, – все это пронеслось быстро, и наступило время танцев. Народ, выпивший, закусивший и полностью освоившийся, плясал до упаду. Федотов и еще несколько человек сидели за столом и о чем-то беседовали.

В разгар веселья Аня нашла Олега и шепнула:

– Какой приятный этот ваш Евгений Михайлович. Все время приглашает меня потанцевать.

– Да, – Олег рассеянно взглянул по сторонам, – конечно, веселись, но он так себе человек. Имей это в виду.

– Брось, Олег! Ты же не на работе. Это праздник!

– Конечно, – кивнул Олег и продолжил разговор с кем-то из управления.

Аня и Старков успели и потанцевать, и выпить шампанского, и погулять вокруг елей по скрипучему снежку.

– Вы потрясающе танцуете! И у вас такие глаза! – ворковал Старков.

– Да? – смеялась Аня. – Какие же у меня глаза?!

Она придвинула свое лицо к лицу Старкова.

Тот внимательно ее разглядывал, а потом сказал:

– У вас глаза кошки! Красивой, грациозной кошки!

Кулько довольно захохотала.

– Вы невнимательны! Какая же я кошка?!

– О, я очень внимателен! Очень! Вы даже не представляете, как я внимателен! – улыбнулся Старков.

Аня Кулько не поверила ему.

И совершенно зря. Когда через три месяца она вошла в метро полуслепой нищенкой, а спустившись на перрон, оказалась молодой женщиной, именно Евгений Михайлович обратил на нее внимание. И именно Евгений Михайлович ее узнал. Он был очень внимательным человеком. Тут он не соврал.

Поездка с сыном удалась. Федотов решил показать Степану горы и повез его в Альпы. Маленький городок у подножия заснеженной гряды был тих и ухожен. Кроме того, здесь находился хорошо сохранившийся замок. Степану понравилось все – и горы, менявшие свой цвет на солнце, и улочки, вдоль которых текла горная речка, и огромная терраса, на которую папа разрешил выходить без куртки. Солнце припекало порой так сильно, что щеки у Степана подрумянились. Но самое большое впечатление на него произвел замок. Круглые башни, остроконечные колокольни, стены в два ряда и въезд с опускающейся решеткой. Внутри замка был устроен музей и работала пара кафе. Степан тянул туда Олега каждый день, и к концу отпуска они уже знали каждую выбоину в старой кирпичной кладке.

– Папа, мы сюда еще приедем? – спрашивал Степан, когда местная электричка увозила их в аэропорт.

– Да, обязательно. И в следующий раз ты будешь учиться кататься на лыжах. Съехать с горы – это здорово! Жаль, что я не могу, – улыбнулся Федотов.

Мальчик посмотрел на него, а потом обнял.

– Папа, ты и так герой. Самый настоящий.

– Брось, – смущенный Олег потрепал сына по плечу.

– Нет, герой, – повторил тот упрямо, – мама всегда так говорит. А она знает, она тоже герой. Только по-другому.

Федотов растроганно улыбнулся, но удивлен он не был. Он знал, что Инна никогда ничего плохого о нем не скажет.

Начало того года было теплым. Для января какие-то три градуса ниже нуля – это почти смешная температура. И в феврале тоже не было морозов, и снег почти сошел с газонов. В начале марта пригрело солнце и началась оттепель. И уже появились почки на деревьях, запахло мокрой землей, как вдруг в конце марта откуда-то налетели ветры, принеся с собой метели. Снег шел несколько дней кряду, потом, по сообщениям синоптиков, все переместилось на восток. Федотов переживал из-за погоды – им предстояло много работы и в Кедровке, и в новой Фирсановке. Особенно он волновался из-за жилья. Туда уже уезжали на вахту, но квартиры для семейных и общежития для вахтовиков не были полностью готовы. Федотов быстренько слетал в Фирсановку, изучил обстановку на месте и вернулся в Москву, чтобы надавить на нужные кнопки и потребовать скорейшего выполнения обязательств. Впрочем, в день возвращения из Фирсановки поработать ему не удалось, поскольку в его кабинете ждал Семен Александрович Шпаликов. Федотов не удивился – старик часто наведывался к нему.

– Здравствуй, из Фирсановки вернулся? – Шпаликов сразу перешел к делу. – Как там? Снега много? Дело – швах. Я-то понял сразу. Не надо было соглашаться на отправку людей. Теперь тяжело будет добиться выполнения условий. А хозяйственники, они те еще жуки, знают, что людям деться некуда. У людей контракты, они должны работать.

– Снега много. До вторых этажей в некоторых местах. Фирсановка чуть южнее Кедровки, но ветры сильнее, и осадков больше. Нет, если в ближайшее время не будет жилья, я всех эвакуирую оттуда, – ответил Федотов.

– Что сделаешь?

– Эвакуирую. Именно так и будет называться отъезд людей. Всех разом вывезу. И причину укажу. Пусть потом сами все разгребают. А работать и жить в дерьме люди мои не будут! – Олег был зол. Он чувствовал, что «прошляпил» момент, когда надо было проявить внимание и характер. Но он также знал, что пойдет на все, чтобы заставить противоположную сторону довести работы до конца.

– Ну что ж, эвакуация – это идея. Срочная отправка людей с объекта в связи с чрезвычайными обстоятельствами. А ЧП – это следствие недоработки контрагентов. Нормально будет. Голова варит, – одобрительно кивнул Шпаликов, но лицо его оставалось озабоченным.

– Что-то случилось? – внимательно посмотрел на него Олег.

– Не знаю. Но решил тебе рассказать.

– Что еще? – Олегу не понравился тон старика.

– Это касается тебя. И твоей Анны.

– Кого? – не понял Федотов.

– Анны.

– Анны? Ах, Ани!

– Господи, да какая, к черту, разница, – поморщился Семен Александрович, – ты скажи, где она у тебя работает?

– Она? – Вопрос поставил Олега в тупик. Он не знал точно, где работает Аня Кулько. Он напряг память. – Что-то связанное с маркетинговыми исследованиями. Ну, она-то с точки зрения своей психологии этими вопросами занимается… Я так думаю.

– Ты так думаешь… – произнес с сомнением в голосе Шпаликов, – а вот господин Старков утверждает, что она промышляет нищенством!

Олег посмотрел на старика, словно сомневался в его уме.

– Ты так не смотри. Я в уме. Я настолько в уме, что провел тут небольшое расследование. Своими методами. Почти все в курсе теории Старкова. И более того, в министерстве пошли разговоры.

– О чем? – Олег почувствовал, что у него покраснели уши. Словно его застали за неприличным занятием.

– О том, что твоя жена, любовница, подруга, я не знаю, как вы это сейчас называете, просит милостыню.

– Зачем? Зачем ей просить милостыню? Я получаю большие деньги, у нас все есть. И она работает… – тут Олег растерянно замолчал.

– То-то и оно, – Шпаликов покачал головой, – ты же о ней ничего не знаешь, верно?

– Знаю. Знал. Она же подруга Инны. Они еще в институте познакомились. Мне казалось, что она вполне адекватна. Да, с хитрецой, и ведет себя странно немного. Но чтобы так врать?! Зачем, главное… Семен Александрович, вы вообще уверены, что это не дешевый розыгрыш?

– Уверен. Сам слышал, и самому говорили, и сам я отрицал услышанное. На правах, так сказать, лучшего друга и наставника. Да не обидишься ли ты на это?

– Господи, да что вы, – машинально ответил Олег.

Он сейчас плохо соображал. И главное, впервые в жизни ему было стыдно и страшно. Стыдно, потому что близкий ему человек обманывал его и пользовался его доверием. А страшно, потому что он не хотел потерять работу. Ему нравилось то, что он делал. Он дорожил этой работой. У него рос сын, а это значит, нужны были деньги. На воспитание, образование, на здоровье. И он, отец, должен был это все обеспечить. Конечно, если все будет совсем плохо, он найдет себе место. В ту же Фирсановку уедет на вахту. Но все же…

– Что же делать? – Он растерянно посмотрел на Шпаликова.

– Значит, так, – ответил тот, и у Олега отлегло от сердца. Значит, старик уже что-то придумал. Значит, он не просто выволочку ему пришел сделать – ведь и на Семена Александровича падала тень, Олег же его протеже.

– Вы меня, ради бога, извините! Я во всем разберусь. И, если надо, я уйду. Давайте я напишу заявление об уходе. Я не могу вас позорить, – сказал вдруг Олег.

И в этом был весь он. Только что он думал, что любой ценой надо зацепиться за это место ради семьи, но как только понял, что подвел человека, так сразу же принял правильное решение.

– Нет, ничего писать не надо. И ты глупости не городи. Только хуже сделаешь. Мы выкинем наконец этого Старкова. Другого случая просто не будет.

– Как?

– За клевету. Понимаешь, ты ему в лицо должен сказать, что он клевещет на человека, который близок тебе. Думаю, что Старков приврал. Вряд ли все так, как он тут живописал.

– А что он видел? – догадался наконец спросить Олег.

– Ну, – замялся Шпаликов.

– Рассказывайте, что уж тут.

– Он увидел, как она вошла в метро – старуха, в толстых очках и платке. А пока спускалась по эскалатору, преобразилась. Все с себя сняла, стала обычной молодой женщиной.

– И что это доказывает? – недоуменно спросил Олег.

– Это – ничего. Но Старков хитер. Он на следующий день опять был на этой станции…

– Чокнутый! В Москве невозможно повстречать одного и того же человека.

– А он и не старался. Он поразмыслил и проехал одну остановку на метро. До станции «1905 года».

– И что?

– А то, что там кладбище. А на кладбище всегда нищие. Его интуиция не подвела. Он увидел ее там.

– Он должен все это доказать.

– Фотографии сделал. На мобильный телефон.

– Вы видели их?

– Нет. Отказался смотреть под предлогом, что все это бред.

– Семен Александрович, я вечером поговорю с ней.

– Не надо. Вообще ничего пока не делай. Посмотрим, как дальше будут события развиваться. И главное, работай. У побежденных руки опускаются. Не давай им насладиться триумфом. У тебя враги есть. Есть и друзья. Но о врагах надо помнить, – сказал старик и, попрощавшись, вышел из кабинета.

– Хорошо. – Федотов посидел две минуты, потом попросил секретаря собрать совещание.

По дороге домой Федотов тщательно анализировал все, что видел сегодня. Его внимание, слух, интуиция обострились. Он вел совещание, говорил о положении в Фирсановке, но следил он за лицами людей и пытался понять, что они думают. Насколько они в курсе его проблемы. В конце рабочего дня он вызвал водителя Володю. Одного взгляда было достаточно, чтобы понять – водитель в курсе. И что он – торжествует.

– Держи себя в руках, – усмехнулся Федотов, а Володя вспыхнул и стал оправдываться:

– Извините. Мне она была… Ну…

– Я все понял. Что ты думаешь о сплетне? – запросто спросил его Олег.

– Верю, – коротко, пощадив шефа, ответил тот.

– Завтра постарайся покрутиться у кладбища. Сам знаешь какого, – насмешливо сказал Олег.

– Знаю. Все знают, – с нажимом произнес водитель.

– Вот и отлично. Надо теперь в этом убедиться. Сфотографируй, если будет что фотографировать. За мной не заезжай. Я доеду до работы сам. Увидимся вечером в офисе.

Дома он сослался на усталость и прилег в кабинете. Аня состроила лицо – ей, судя по всему, хотелось что-то обсудить.

– Я тебя ужинать позову, – сказала она.

– Позже, только позже. Устал, после.

Но он не спал. Он вспоминал. Он вспоминал все, что так или иначе настораживало его. И вдруг выяснилось, что Олег давно заметил обветренное лицо Ани, ее руки – летом очень загорелые, зимой – шершавые, с ними не справлялся ни один крем. Аня все объясняла аллергией. Еще он вспомнил, что не знал адреса ее работы. И связывались они только по мобильному телефону. Последнее было нормой – давно уже никто не пользовался городскими телефонами. Но в свете всех событий сейчас это настораживало. И еще Олег подумал, что Аня ничего не рассказывала о работе, но однажды он взял в руки ее сумочку и удивился тяжести. Он тогда потряс ее и услышал звон монет.

– Господи, это мне сегодня выдали на офисные нужды, – рассмеялась Аня, заметив его недоумение.

– Это как? На нужды?

– Ну, – завертелась волчком Аня, – на чай, кофе, печенье. Понимаешь, мы мелочь в баночку кидаем, а потом вот это все покупаем.

– А, понятно, – сказал Федотов, возвращая сумочку на место, – ты тяжести не таскай, давай я тебе обычными рублями эту сумму дам.

– В следующий раз обязательно, – охотно согласилась Аня.

Потом это забылось – таким убедительным было объяснение. Федотов ворочался на диване и пытался понять, что же делать. Вернее, вопросов было намного больше. Он спрашивал себя, почему они остались вместе. Почему он был так невнимателен к жизни с ней. И что теперь делать. Все это его измучило вконец, к тому же многоступенчатый и тяжелый перелет из Фирсановки сморил его. Олег заснул прямо в одежде.

Проснулся он ночью. Судя по приоткрытой двери, Аня пыталась его разбудить, но не смогла. Олег немного полежал с открытыми глазами. Потом переоделся в домашнюю одежду и сел работать.

Следующий день тянулся бесконечно. Олег провел два совещания, съездил в министерство, где, пытаясь не обращать внимания на любопытные взгляды, пробивал дополнительные ресурсы для строительства в Фирсановке. Потом он разбирал документы у себя в кабинете, поглядывая на часы и дожидаясь Володю – водителя. За целый день Аня ему ни разу не позвонила. Федотов в какой-то момент рассмеялся: в такую снежную и морозную погоду сидеть на улице и просить милостыню – это просто адский труд. «Может, все-таки врут. Это совершенно не похоже на Аню. Она девушка нежная. Во всяком случае, так себя позиционирует», – подумал он, глядя в окно.

Водитель приехал, когда уже стало смеркаться.

– Ну? – не выдержал Олег. Он вышел из-за стола и пошел навстречу Володе.

– Вот. Полный отчет. Я сейчас вам перешлю все.

Через мгновение Федотов уже рассматривал фотографии в своем телефоне. Совершенно невозможно было разобрать, чье лицо скрывается под темным платком, к тому же мешали очки. И эта поза – на коленках, на картонке, которая лежит прямо на снегу. Руки в обрезанных шерстяных перчатках. Согбенная спина.

Федотова передернуло. Водитель Володя деликатно кашлянул:

– Я в машине буду вас ждать.

– Да, иди. Я скоро.

– Вы не спешите, я сегодня задержусь сколько потребуется.

Олег поднял глаза на водителя:

– Спасибо. Извини, что попросил о таком одолжении, – Федотов кивнул в сторону фотографий.

Водитель махнул рукой и вышел из кабинета.

Фотографий было много – вот фигура стоит на коленях, вот сидит на скамеечке, вот прохаживается вдоль кладбищенской стены. Тяжелая юбка до пят, куртка неопределенного цвета, на ногах что вроде валеных сапог. Федотов зачем-то их долго разглядывал. Но это были не валенки, а неопрятные сапоги. На некоторых кадрах присутствовали другие люди – прохожие, такие же попрошайки, только еще более неопрятные. Володя ответственно выполнял свою работу – он даже снял маленькое видео. Женщина в какой-то момент оглянулась, встала с колен, приподняла юбку, под ней оказались теплые лыжные брюки. В таких катаются горнолыжники. Из кармана брюк она достала айфон, быстро набрала номер, с кем-то поговорила и уже через пару минут приняла свою обычную позу на картонке. И как раз в этот момент Олег узнал Аню Кулько.

После видео были фотографии, но Олег больше их не смотрел. И так все было ясно. Он сложил все бумаги, запер их в сейф, спустился на улицу и сел в машину.

– Володя, спасибо, что подождал. Домой, пожалуйста.

Всю дорогу они ехали молча. Водитель Володя был преданным Олегу человеком. К тому же добрым. Он сейчас ехал и мучился, что не отказался от этой миссии. Да, он терпеть не мог эту самую Анну, но и видеть шефа в таком состоянии было тяжело. «Идиотка, чего ей не хватало!» – подумал Володя и притормозил у подъезда.

– Олег Игоревич, если что – звоните в любое время. Я не буду спать, – сказал он Федотову.

Аня Кулько была довольна. Сегодня она в очередной раз проверила свой банковский счет. Cчет ее порадовал – еще немного, и она сможет купить маленький домик в пригороде своего родного города. Да, у них в провинции жилье не такое дорогое, но, будучи врачом, она бы не скоро смогла это сделать. А тут… Тут еще год-другой, глядишь, что и в Москве прикупить можно будет. Ну понятно, не в центре и не новое жилье. Но – в Москве. Аня разглядывала цифры и гордилась собой – не у каждой хватит на такое сил. И не каждая обладает такой степенью авантюризма. Ну, и конечно, для такой затеи нужно здоровье. Аня вдруг вспомнила, как неделю назад у нее свело ногу. Она еле дождалась сумерек, чтобы покинуть свое место и отогреться в ближайшем кафе. Их там всех уже знали – забегаловка за цветочным киоском была прибежищем профессиональных нищих этого угла. Туда же иногда приезжал Воеводин. Тот самый Игорь Леонидович, который когда-то проводил собеседование и который принял ее на работу. «Профессиональный союз лицедеев» – так он сам отзывался о той группе, которую возглавлял. Аня догадывалась, что город поделен на участки и что дела творятся здесь не самые благовидные, но ей было важно заработать свой миллион. Именно такая планка была поставлена ею. И, к ее удивлению, эта планка оказывалась не такой уже недосягаемой, несмотря на то что большую часть выручки забирали работодатели. Во-первых, Аня умела экономить. Переодевшись бабкой, она ездила бесплатно в метро и наземном транспорте ездила бесплатно. У нее всегда с собой была старческая трость. Трость была телескопической, собиралась до размеров зонтика, и эту трость Аня прятала за радиаторами на лестничной клетке. Понимая, что в элитном жилье Федотова везде стоят камеры, она делала это очень осторожно. О своем совершенно авантюрном, близком к безумию решении Аня пожалела только один раз – когда на них напали. Потасовка была спровоцирована конкурентами с ближайшего рынка. Аня успела быстро позвонить Воеводину, тот примчался и «разрулил» проблему. К этому времени уже прибыла и полиция. Еще немного, Аню задержали бы вместе с остальными.

Второй причиной хороших доходов было решение перебазироваться на сторону армянского кладбища. Туда съезжались люди состоятельные, денег они не жалели ни на содержание памятников, ни на цветы, ни нищим. Одна беда – Аня не была похожа на армянку. Поразмыслив, она нашла выход из положения. Она сильно гримировалась и приобрела черный парик. Одежды теперь у нее были тоже только черные, и со стороны она выглядела очень достоверно. Воеводин, который должен был обеспечить ей безопасность среди конкурентов, сказал:

– Ну, теперь ты будешь платить нам больше. Тут доходы намного выше.

Аня про себя чертыхнулась, но согласилась. Время показало, что она не ошиблась. Мужчины здесь подавали милостыню очень хорошо – кому она говорила «тхэт», что значит «сынок», с кем-то просто здоровалась по-армянски и кланялась. Ей подавали хорошо. Как-то ее подловили на неправильном произношении слов, но она залопотала, что русская, но жила в Армении, но вот пришлось уехать в Москву, тут родственники. Но они не приняли, не помогли деньгами. И вот она сейчас здесь зарабатывает на обратную дорогу, и вообще с пустыми руками домой ехать негоже. Потому что стыдно. Люди закачали головами, зацокали и отвалили ей почти трехдневную норму.

После этого дело пошло споро. И весь свой бюджет она поделила на две части. Заработок у кладбища и то, что ей давал Федотов. Олег был щедрым – он думал, что заработок Анны небольшой, и раз в месяц он переводил ей на карту деньги для личных нужд и два раза в месяц – на продукты. Если Анна заговаривала о какой-то вещи и Олег понимал, что ей хочется ее приобрести, он безоговорочно финансировал покупку. Быть может, он в этой жизни с Аней Кулько и был не самым внимательным, но жадным и придирчивым он точно не был. И если у него и были сомнения по поводу их связи, он никогда эти сомнения не обнаруживал. В быту он был неприхотлив, капризами не докучал, и вообще он был занят работой. Взаимоотношения с сыном были одним из главных приоритетов, что в конце концов он озвучил Ане. Та для вида подулась, а потом театрально пошла на уступку в этом вопросе:

– Я понимаю тебя. Хотя… Но почему ты не хочешь, чтобы я принимала участие в этой части твоей жизни?

– Дело в том, что Степан не готов к этому. А тут надо учитывать его интересы.

– Что ж, я постараюсь понять тебя.

Аня считала, что Федотов проникнется чувством благодарности, но Олег даже не обратил внимания на ее пассажи. Аня Кулько отметила это обстоятельство и до поры до времени замолчала. Она рассчитывала, что, укрепив позиции, возьмет под контроль связи с прошлой жизнью. Впрочем, это было дело будущего, а в настоящем Аня почти всем была довольна. И, что было важным, она сумела сохранить в тайне свое «место работы». Во всяком случае, так ей казалось.

Домой она приехала чуть позже обычного – еще заглянула в кондитерский и купила торт. Почему-то ей захотелось вечером накрыть стол, поставить круглый большой торт в центр и достать хорошие чашки. В шкафу на кухне у Федотова стояли такие – большие, тонкие, с одной золотой полосой. И сидеть спокойно, в тепле, понимать, что твоя работа – это просто такая игра, которую ты выбрала сама, добровольно. Аня часто ловила себя на мысли, что вот эта затея с попрошайничеством не «бизнес-проект», а сущая необходимость. И от этих мыслей ей становилось нехорошо и появлялось желание утвердиться в нормальной, обеспеченной жизни. Вот сегодня был такой день.

Она купила огромный бисквитный торт с кучей розочек и зелеными листиками. Торт был «классикой жанра» – такие рисуют на вывесках. Аня понимала, что два килограмма углеводов для такой семьи, как их с Федотовым, очень много, но удержаться не могла. Домой она приехала первой, приняла душ, сделала прическу и быстро накрыла стол. Олег приехал позже. Аня заваривала чай, когда он вошел в столовую и увидел накрытый стол.

– По какому случаю? – спросил Олег.

– По случаю зимы, уюта, и вообще… Иди переодевайся, я сейчас разогрею обед, и будем пить чай.

– А, – произнес Олег и не двинулся с места.

– Что с тобой, – рассмеялась Аня, – устал? Смотри не засни на диване опять. Может, надо в отпуск поехать? Ты что-то сегодня совсем плохо выглядишь, – сказала она.

Федотов уловил нотки озабоченности в ее голосе. Взгляд ее тоже был встревоженным. «Нет, надо прямо сейчас. Потом будет поздно. Да и не хочу тянуть», – подумал Олег и протянул ей свой телефон.

– Смотри, никого не напоминает тебе эта тетка с протянутой рукой?

Аню бросило в жар – она узнала себя. Фотографии были сделаны недавно, чуть ли не вчера. И ее можно было узнать безошибочно. Врать не имело смысла. Но имело смысл перейти в наступление.

– Ты следишь за мной? Как давно? – Она подбоченилась.

– Со вчерашнего дня. Но другие тебя видели раньше, о чем стало известно очень многим. Я не хочу знать, почему ты пошла на это, я хочу знать, почему ты не сказала мне ничего. Зачем скрывала и врала?

– Потому что работа – это личное дело каждого.

– Допустим. Почему ты не занялась проституцией, наркотиками и торговлей оружием тогда? Там заработки выше.

– Но не так безопасны, – усмехнулась Аня.

– Но и там, и там есть «крыша». Защитили бы.

– Вот это сомнительно. Видишь ли, Олег, я никогда не полагаюсь на других. Я рассчитываю только на себя.

– Это похвально, но…

– Что – но? – набросилась на него Аня. – Чем тебе не нравится это занятие? Тем более я занимаюсь этим, не ты.

– Это мошенничество в чистом виде. Ты обманываешь людей, прикидываясь нищей и немощной, неспособной заработать себе на кусок хлеба. А между тем ты молодая, здоровая, с прекрасной специальностью. И ты вполне можешь найти себе нормальную работу, без обмана. Без этих всех ухищрений.

Федотов вдруг замолк – он понял, что даже не в состоянии объяснить ей, почему ее занятие постыдно. Он видел, что Аня его не понимает. То есть она понимает, что этот заработок надо скрывать, но порочность занятия для нее неочевидна.

– Знаешь, я даже не могу представить никого из своего окружения, кто бы пошел на это! А среди моих знакомых люди с несчастливыми судьбами. Без дома, родных, без помощи. Но они карабкались, они не стояли на картонке и не тянули ладошки за копейкой.

– А знаешь, это не так просто – зимой и летом стоять на картонке и выпрашивать копейку.

– Зачем, зачем ты это делаешь тогда? Ты же не голодаешь! У тебя есть возможности. Тебе осталось только приделать живот беременной и по вагоном с табличкой ходить!

– И пойду. Если это мне принесет миллион – пойду. – Аня вдруг со злостью бросилась за ножом, отхватила огромный кусок торта, положила себе на тарелку и стала есть. Она ела с аппетитом, жадно, вкусно. Олег даже загляделся на нее.

– Ты же нормальная. Зачем ты все это затеяла? Это не дело для приличного человека!

– А кто говорит, что я приличный человек? Это ты так считаешь?

– Я считаю так. Я пытаюсь понять, зачем и почему?

– Деньги. Мне нужны деньги. Много. Мне нужна своя квартира. Мне нужна хорошая жизнь. Без кредитов, ипотеки, без мужика, который выкинет меня на улицу, и без работы, на которой платят копейки и которая не обеспечивает меня.

– То, что ты сейчас перечислила, – это жизнь нормальных людей.

– Эта жизнь мне не годится. Понимаешь? Она мне никогда не нравилась, и никогда я не старалась жить жизнью нормальных людей.

– Почему?

– Да потому что времени у меня на это нет. Я не старухой хочу жить, я хочу жить молодой, сильной. – Аня доела торт и поставила блюдце на стол. – Очень вкусный торт. Свежий. И крем настоящий.

Федотов в растерянности сел за стол. Он чувствовал себя обескураженным. Нет, он не ждал, что она будет извиняться, будет раскаиваться. Он понимал, что это ее выбор. И он честно хотел понять две вещи – почему именно этот заработок. И почему она ему ничего не сказала.

– Почему ты мне ничего не сказала?

– А какое тебе дело? Ты же тоже мне не все рассказываешь. Что я знаю про твою Фирсановку? Ну, кроме того, что ее сейчас завалило снегом. Ровным счетом ничего. Почему ты должен знать больше?

– Ты бы спросила, я бы рассказал. Но я-то не мог спросить тебя ни о чем. Ты же врала про работу в области маркетинга.

– Потому что знала – не поймешь.

– Не пойму – ты права. Но я хоть бы отговорил тебя.

– Лучше бы ты дал мне миллион, – усмехнулась Кулько, – это было бы по-деловому.

– Может, и дал бы. У меня есть миллион, – ровно сказал Олег, – да в нем ли дело.

Аня оторопела – оказывается, миллион можно было получить очень просто. Достаточно попросить этого странного мужика. Мужика, который вкалывает день и ночь, безумно любит своего сына и, похоже, не разлюбил свою бывшую жену. Но он ей, Ане Кулько, виноватой в его разводе, мог дать миллион! И ей не надо было сидеть на снегу и мерзнуть, не надо было сидеть на солнцепеке и потеть. Ползать на коленях, притворяться, изображать старуху. Мог дать. Но не даст. Это уже очевидно. Ох как поздно мы узнаем полезные вещи! Кулько чуть не завизжала от злости!

Федотов тем временем встал.

– Знаешь, я не пойму тебя. Живи как хочешь. Мне ты уже испортила жизнь.

Кулько рассмеялась:

– Так ты знаешь все! И почему же ты терпел меня? Не только терпел, ты жил со мной. Спал в одной постели. Что здесь не так? Ну-ка, ответь? В чем же дело?

– Но только сегодня… – начал было Федотов.

– А, – рассмеялась Аня, – ты об этом! О моей работе! Господи, да вы с твоей женой просто юродивые! Блаженные! Вы чокнутые с этой своей историей любви! Со своими этими представлениями о жизни.

Она перевела дух. Налила себе воды, сделала глоток и продолжила:

– Знаешь, вы играете в святых – ты со своим упорством и непогрешимостью. Она со своими принципами и маниакальным стремлением быть правильной и честной. Знаешь, грех такими дураками не пользоваться. Мне это вполне удалось.

– То-то я вижу, что ты безумно счастлива, – съязвил Олег.

– А ты? А Соломатина твоя? Вы – дураки. Развела я вас. Ты знаешь, почему она тебя выгнала?

– Почему же?

– Я ей сказала, что ты доставал меня своими звонками.

– Она не могла поверить этой глупости.

– Поверила. Видимо, у тебя было рыло в пуху. Моя инфа легла в хорошую почву. Видать, ты тоже не без червоточинки.

– Какая информация?

– Я искала телефон. Просила тебя набрать мне. Ты набрал несколько раз, я сохранила эти неотвеченные звонки. Я всегда сохраняю то, что может мне сослужить службу.

Федотов молча слушал и вспоминал: Соломатина – в рейсе, она еще стюардесса. Он поливает цветы в ее квартире. Туда является Кулько. Они выходят вместе, и она говорит, что забыла телефон. Начинает искать его в сумке и просит набрать ее номер, чтобы быстрее отыскать мобильник. Все так и было. «Да она просто чокнутая, чтобы сделать скрин неотвеченного звонка и потом воспользоваться им! – Федотов посмотрел на Кулько как на сумасшедшую. – И стать побирушкой, чтобы заработать денег! Она точно чокнутая. И подлая».

– Знаешь, я завтра должен улететь. Вернусь через дня четыре. Я очень надеюсь, что тебя здесь не будет. Ключи от дома отдашь водителю. – Федотов уже приготовился выйти из столовой, как Аня спросила:

– Не боишься, что я тебя ограблю? Обчищу всю твою шикарную квартиру?

– Грабь, – пожал плечами Олег.

Больше им говорить было не о чем. Он скрылся в кабинете – надо было подготовиться к командировке. Но прежде он позвонил Шпаликову.

– Семен Александрович, – сказал он, – я не буду разбираться со Старковым. В конце концов, он прав. Он не врал. А что до того, что разнес это по управлению и по министерству, – это его дело. Если вздумают официально задавать вопросы – я отвечу.

– Смотри, как знаешь. Старков – мужик поганый. Но с другой стороны, никто никого не убил. Не ограбил. Твое дело, как ты будешь разбираться с этим. Дело-то домашнее.

– Я уже разобрался.

– Ты бы Инну свою нашел. Хватит уже. Считай, что я тебе приказываю.

– А если поздно?

– Если поздно, будешь локти кусать. Но сначала – позвони ей.

– Хорошо, вернусь из Фирсановки – позвоню.

– До командировки не хочешь?

– Нет, я должен все закрыть.

– Делай как знаешь. Но слушай меня, старика.

Федотов положил трубку. Посидел за столом, потом занялся бумагами. Была уже почти ночь. Завтра он вылетал в Фирсановку. А после этого у него начнется совсем новая жизнь.

Глава восьмая

По правде говоря, затея Инны Соломатиной сменить работу на первый взгляд была безумной. Главной проблемой, конечно же, были деньги. Стоимость обучения была действительно огромной. Поступить в профильное среднее учебное заведение можно было. Но на обучение ушло бы три-четыре года. Соломатина не хотела ждать. Возраст имел значение. И еще она боялась растерять кураж. Конечно, со стороны это все выглядело авантюрой. И прав был Колесник, который ее отругал. Но Соломатина не была бы собой, если свернула с намеченного пути. «Кредит? Да, это опасно. Но пилот коммерческой авиации будет получать неплохие деньги. И я постепенно рассчитаюсь». Соломатина была разумной и понимала опасность своего решения, но отступать не хотела. Сейчас у нее был небольшой отпуск, который она собиралась потратить на подготовку документов, оформление кредита и общение с сыном. Родителям она ничего говорить не собиралась.

Через несколько дней Инна принесла документы во врачебно-летную экспертную комиссию. До этого она побегала по поликлиникам, получила заключения специалистов, сдала анализы и сделала флюорографию. Она знала, что комиссия заставит пройти все заново, но ей хотелось убедиться, что не обнаружится никаких неожиданных препятствий на пути в виде какого-нибудь застарелого гайморита, о котором она думать забыла и который напоминает о себе раз в год хлюпаньем носа. Соломатина знала, что все болезни уха, горла и носа находятся под пристальным вниманием медиков и степень заболевания оценивается по индивидуальной шкале. Такая житейская вещь, как хронический тонзиллит компенсированного вида, дает право на обучение летной профессии. Но в случае если тонзиллит декомпенсированный, то есть миндалины не справляются со своими функциями, профессиональную пригодность не подтвердят. Еще Инна знала, что давние переломы, небольшие отклонения в показаниях артериального давления – все это тоже может повлиять на решение врачей. Прочитав свою карту, Соломатина порадовалась своему здоровью, но до конца не успокоилась – медики были придирчивы. Она сама это знала, работая психологом.

Документы у нее приняли, сказав, что вся проверка займет недели полторы-две.

Соломатина выдохнула и отправилась в банк. Здесь ей предстояло обсудить возможность получения кредита.

Взяв талончик и дождавшись своей очереди, она вытащила документы из летной школы и произнесла:

– Мне нужен миллион рублей. На обучение.

– Очень хорошо! – оживился молодой человек из отдела кредитования физических лиц.

– Но я хочу понять, на каких условиях вы даете такие кредиты. Сами понимаете, сейчас предложений много. Я могу обратиться и в другой банк.

– В этом не будет необходимости, – расплылся в улыбке молодой человек и запел соловьем.

Минут через десять его непрерывного монолога Соломатина изловчилась и все же вставила слово:

– А залог? Залог обязателен? И что может быть залогом? У вас так мелко все напечатано! – Соломатина твердо решила не уходить без подписанного договора. Ей казалось, что выйди она из банка, и все – пиши пропало! Настигнет испуг, сомнения возьмут верх.

Молодой банковский клерк боялся спугнуть такую клиентку. Миллион рублей – отличный кредит для физического лица. Банку такие истории выгодны.

– Я вам все объясню! – уверял молодой человек. – Да, залог. Да, справка с места работы.

– Я не работаю, я уволилась… – пробормотала Инна.

– Как же вы собираетесь выплачивать кредит? – удивился менеджер.

– Ну, у меня…

– А, понимаю, у вас накопления? Ваш счет в нашем банке? Если это так, вопрос решится намного быстрее. Потому что… – далее последовало сравнительное описание процедур выдачи кредита. Соломатина вконец вмешалась:

– Так, я беру два дня для изучения договора и остальных бумаг, которые положено подписать. Через два дня я приеду. – Инна собрала в стопку все листы, которые были разложены на столе.

– Да, конечно, вот вам список необходимых документов, которые вы должны представить. Если вы не работаете, вы можете дать нам справку о состоянии счета или о том, что находитесь на обеспечении другого лица.

– Я сама себе обеспечение, – буркнула Соломатина и выскочила из банка.

«Похоже, я потерпела крах!» – сказала она сама себе. Настроение было испорчено – давно Инна не поступала так глупо. Вернее, она вообще никогда не поступала глупо. Она сначала семь раз отмеряла, потом лишь отрезала. На этот раз все было иначе. С работы она уволилась. Учиться не пошла. Денег на учебу не нашла. Соломатина в глубине души знала, что обратно ее примут с радостью – она хороший специалист, который не ленится работать. И в стюардессы путь не заказан – возраст позволял устроиться в некоторые внутренние авиакомпании. Да и крупные перевозчики порой предпочитали сотрудниц со стажем. Эти все соображения ее успокаивали, но расстраивало то, что на пути к новой цели была серьезная преграда, а она, Соломатина, ее недооценила. Это была неожиданная и неприятная промашка.

Дома Инна изучила бумаги, потом села за стол и прикинула свои возможности. У нее была квартира, в которой она жила с сыном и которая была оформлена на ее имя. У нее была машина. У нее был небольшой счет в банке – это были деньги, которые она откладывала, когда работала стюардессой. И был солидный счет, на который поступали приличные суммы от Федотова. Эти деньги Инна не трогала – они, по ее мнению, полностью принадлежали Федотову и сыну. Формально она могла взять кредит – залогом могли быть и деньги на счетах, и машина, и квартира. «Но я не могу так поступить. Я могу только рискнуть машиной и своим счетом. Все остальное принадлежит сыну. И Федотову», – подумала Инна и поняла, что давно так часто не вспоминала мужа, которого выгнала, но с которым не развелась. В результате подсчетов и размышлений настроение улучшилось – шанс получить кредит у нее был, а значит, и сменить профессию – тоже. Соломатина успокоилась и отправилась со Степаном в кино. Пока она была в отпуске, ей хотелось побаловать сына.

Через два дня ей позвонили из летной комиссии и попросили донести пару справок. Инна быстро съездила в поликлинику и взяла все необходимое. На обратном пути она дала себе слово сегодня же решить вопрос с кредитом. Надо сказать, нерешительность и сомнения мучили ее и не давали спать – сумма была большая, отдавать ее было бы тяжело. И потом, Инна вдруг испугалась, что физически не потянет учебу. Откуда появились эти опасения, она не понимала. «Тянуть больше нельзя! Раз уж решила, значит, надо довести все до конца. Поэтому сегодня же заеду в банк!» – пообещала она сама себе.

В канцелярии Инна долго расспрашивала сотрудницу комиссии о правилах прохождения врачей. Соломатина хотела быть подготовленной внутренне – она знала, что результат порой зависит от малейшей детали. Например, от сна накануне, от того, что съел или выпил вечером. Как специалист, Соломатина знала, что организм – это экран, на который проецируется вся жизнь человека. Получив подробные пояснения, Инна поблагодарила сотрудницу и уже собралась уходить, как ее кто-то окликнул. Соломатина оглянулась и увидела Иру Жукову – ту самую Жукову, которой она подписала положительную характеристику, хотя и были сомнения.

– Вы здесь по делам службы? К коллегам приехали? – спросила Жукова, улыбаясь.

– Да нет, – смутилась Соломатина. Ей как-то неудобно было говорить, что она пришла за тем, за чем когда-то к ней приходила Ирина.

– Так вы пришли пройти летную комиссию? – догадалась Жукова. – Вы решились сменить профессию.

– Видимо, ваш пример произвел на меня большое впечатление, – отшутилась Инна, не отвечая прямо на вопрос.

Жукова внимательно посмотрела на нее.

– Это же отлично! Вы даже не представляете, как это здорово!

– Глядя на вас, я охотно в это верю. – Соломатину обрадовала такая реакция, и свои слова она произнесла совершенно искренне.

– Да, ничего нет лучше, чем самодовольство. Когда доволен собой, – улыбнулась Жукова, – но я даже не подозревала, что вы…

– Что я – могу хотеть летать? – тут уже рассмеялась Соломатина. – Я пилот-любитель. У меня есть сертификат. У меня приличный опыт работы стюардессы на международных линиях. Поэтому…

– Поэтому вы обязательно должны попробовать себя в профессиональной авиации!

– Да, я вот решилась, но… – Инна не хотела говорить о деньгах.

– Летная комиссия? Врачи?

– Нет, платное обучение. Я собралась кредит брать. Даже есть некоторый ресурс для первоначальных погашений, но как-то боязно…

Соломатина надеялась услышать что-то успокаивающее. Что-то вроде: «Оно того стоит! Не волнуйтесь, рассчитаетесь, пилотам платят хорошо!» Но Ирина Жукова нахмурилась и покачала головой:

– Рискованный шаг. Понимаю, вы все продумали, может, у вас есть некоторые возможности, Но кредит – это и проценты, и риск неожиданных перемен. Вы замужем?

– Формально.

– Дети?

– Да, сын.

– Я бы на вашем месте этого бы не делала! – Жукова серьезно посмотрела на Инну. – Я понимаю – цель. Но деньги!

– А как же вы? Как вы отучились? Я же помню, что вы не окончили летное учебное заведение. У вас была тоже летная школа.

– Да, летная школа, – подтвердила Жукова, – я пошла немного другим путем. Знаете, давайте обменяемся телефонами. Я постараюсь вам помочь.

– Что вы?! Деньги? Никогда. Я вообще частным образом не занимаю. Мне проще с организацией дело иметь!

– А у меня и нет денег, – спокойно возразила Жукова, – я вам позвоню в понедельник. Завтра пятница, потом выходные, а вот в понедельник, я думаю, кое-что уже узнаю.

– Спасибо, но если очень сложно или неудобно – не надо! – попросила Инна.

– Хорошо, я вас поняла. До связи! – Жукова заторопилась. – У меня сегодня визит к стоматологу. А с понедельника я опять на работе.

Она пошла быстрым шагом, и Соломатина ей позавидовала – у этой женщины было все просто и понятно. Работа, семья, стоматолог. Все банально, но в этой банальности, в этой простоте были основательность и прочность. «Ладно, в конце концов, вернусь на работу. Или найду себе новую. С моей специальностью и в современных условиях я всегда себе найду пациентов!» – последнее соображение ее успокоило.

В выходные она навестила родителей, погуляла с сыном, разобрала одежду, выкинув половину гардероба. Все эти занятия отвлекали ее от тревожного ожидания. Как она себя ни уговаривала, а учиться хотелось и летать тоже хотелось. В этой цели для нее был и героизм, и отвага, и основание для гордости собой.

Ира Жукова была человеком обязательным. Она позвонила в понедельник вечером и сказала:

– Никакой кредит не нужен. Наша авиакомпания может оплатить ваше обучение, но вы подписываете бумаги, что после окончания курсов работаете у них. Пилоты нужны. Завтра приезжайте в наш московский офис, я вас встречу и познакомлю с нужными людьми. Остальное – уже сами. Единственное, хочу предупредить, летать будете не из Рязани во Владимир. На Севере, на Востоке, там, где нужна малая авиация. Где надо возить людей и небольшие грузы. В Москве будете наездами. Так что думайте.

Соломатина на миг представила, что расстанется на какое-то время с сыном, родителями, и даже Колесник ей вдруг показался родным и близким. Но это было только мгновение. Уже в следующую минуту она воскликнула:

– Как вас отблагодарить?

– Это я вас отблагодарила. Вы тогда реально спасли меня.

– Господи, да о чем вы!!!

– Знаете, о чем! – рассмеялась Жукова.

На следующий день, во вторник, Инна Соломатина прошла собеседование в авиакомпании.

– Богатый опыт. И врач. И стюардессой работали. И научная работа. Да такие кадры днем со огнем не сыщешь.

– Спасибо, – улыбнулась Инна.

– Вы замужем? Муж возражать не будет? Работа практически вахтами.

– Думаю, не будет, – со значением ответила Инна. А сама подумала, что скажет Федотов, узнав о таком ее решении. Соломатиной на миг показалось, что все это она делает, чтобы удивить его, что-то доказать ему. Или даже заслужить его одобрение. «Какие глупости в голову лезут!» – одернула она себя.

– Проблемы в семье? – заметили ее задумчивость собеседники.

– Нет, как раз никаких проблем, – ответила она и не соврала. Действительно, никаких проблем не было, поскольку и семьи не было. Той самой, которой так когда-то они с Федотовым гордились.

– Смотрите, иногда бывает, что человек проходит все – обучение, комиссию, начинает летать, а потом все бросает и срывается домой.

– Почему? Не рассчитал силы? Испугался?

– Нет, просто он все это задумал ради внутреннего спора. Ради самоутверждения.

– Как психолог, могу сказать, что это, в общем-то, нормально. Если человек достиг цели – это уже успех.

– Работа страдает, – пояснили ей.

– Это понятно. Но вы не волнуйтесь. У меня мотивация сложная и долговременная.

– Вот и отлично. Проходите врачей, и сразу к нам. Мы оформим договор. Все детали уже при следующей встрече. Если вы получите одобрение летной комиссии, мы только рады будем оплатить вашу учебу. У вас отличное резюме.

Домой Соломатина летела на крыльях. Она теперь торопила события – ей хотелось, чтобы время, отпущенное на летную комиссию, прошло как можно быстрее. Соломатина любила небо.

Было два аэродрома, где Инна училась летать. Оба они находились в Подмосковье, и до каждого ей надо было ехать довольно долго. Родители, как всегда поохав, взяли к себе Степку.

– Знаешь, я тебя переубедить не смогу, ты все сама решаешь, но хотя бы не рискуй без особой нужды, – сказала как-то мать. И Соломатина была рада услышать ее спокойный совет. Она понимала, что страсти улеглись, родители свыклись с ее решением и что теперь предстоит наладить график, чтобы на все хватало времени. О ее решении узнала Варя Мезенцева.

– Ну, я что-то не удивлена, – сказала она, когда подруги встретились.

– Ты хочешь сказать, что мне не надо было этого делать? – рассмеялась Инна.

– Почему же? – Варя внимательно оглядела Соломатину. – Кстати, ты отлично выглядишь. Ты еще больше похудела. В отличие от меня.

Действительно, Варя из стройной девушки превратилась к этакую пышечку. «Еще немного, и она не пройдет комиссию», – подумала Инна, когда увидела подругу после длительного перерыва.

– Ну, ты легко похудеешь, – рассмеялась Соломатина и поведала теорию о «шестнадцатичасовом перерыве».

– Понимаешь, ты питаешься как обычно, но, конечно, ограничиваешь себя в углеводах. Но раз в неделю ты фактически голодаешь. То есть ужинаешь в восемь вечера, а следующий раз ешь только через шестнадцать часов.

– То есть в двенадцать часов на следующий день?

– Верно. Но ты так делаешь только один день в неделю. Это не моя выдумка, это мне посоветовали врачи.

Варя с сомнением поджала губы. Она придерживалась теории «трех мнений». Услышав о таком методе, она собиралась проконсультироваться как минимум у двух специалистов.

Соломатина засмеялась. Она по лицу Вари все поняла.

– Ладно, ты еще с кем-нибудь поговори на эту тему. Но я действительно здорово сбросила вес. Для полетов это очень важно – чувствуешь себя легко.

Варя уже поняла, что Соломатина получает удовольствие от своих занятий. И еще она заметила, что Инна похорошела.

– Как Сергей Петрович поживает? – спросила она лукаво.

– Думаю, хорошо. Но вот, к сожалению, подробностей не знаю, – так же лукаво ответила Соломатина.

– Вы расстались. Не жалеешь?

– Нет. Ты знаешь, я очень занята сейчас, чтобы много думать на такие темы.

Варя промолчала.

– Колесник сделал мне предложение. Я отказала.

– Тебе виднее. Но он хороший человек.

– Видишь ли, у меня растет Степан. И я думаю, что это самое главное.

– У вас растет Степан, – поправила ее Варя.

– Федотов был и остается прекрасным отцом, – Соломатина была серьезна, – и я очень благодарна ему за сына.

– Инна, когда закончишь учебу, ты где работать собираешься? – Варя перевела разговор на другую тему.

– Куда пошлют. Но за мою учебу платят, поэтому я, считай, уже трудоустроена.

– Ясно. Я к тому, что Степан теперь надолго у бабушки и дедушки?

– Будет видно, но я должна закончить начатое.

– Я тебя не отговариваю. Я даже горжусь тобой. Но ты бы позвонила Федотову, сообщила о своих решениях. Он имеет право знать – у тебя теперь не самая простая профессия.

– Наверное, я ему позвоню. Когда получу первое назначение. Понимаешь, сейчас как-то глупо будет выглядеть мой звонок.

Мезенцева рассмеялась:

– Ты не меняешься. Упрямство, упрямство, упрямство.

– Нет. Это не упрямство. Я просто не люблю, когда меня предают.

Варя с сожалением посмотрела на подругу и вздохнула.

Уже осенью Инна Соломатина успешно сдала экзамены, получила лицензию и совершила свой первый рабочий вылет.

* * *

Когда Олег открыл глаза, было почти одиннадцать часов. Первым делом он схватился за телефон. Полтора десятка сообщений и оповещений отражалось на экране. Федотова прошиб пот. Он даже не мог понять, как он умудрился не услышать звонков.

Читая сообщения, он понимал, что сегодняшний день может стать последним в его карьере. И дело было не в сплетнях вокруг Ани, а в том, что в Фирсановке, куда он собирался вылететь, случилось ЧП. Федотов позвонил помощнику.

– Мы вам звонили, – тот даже не поздоровался, – мы даже послали водителя. Он поднимался к вам, потревожил охрану вашего комплекса и поднял на ноги консьержа. Но разбудить вас не представлялось возможным.

– Господи, да я же ничего не слышал! Что произошло – только коротко!

– В Фирсановке из-за морозов и снегопадов нарушилось снабжение горячей водой. Авария, лопнули трубы. Встало все – от строительства до разработок и производства. А добраться туда сами знаете как…

– Там производства почти нет, но люди? Как люди? Что-нибудь предприняли на месте?

– Мы так и не поняли. Там работает МЧС, они, конечно, поддержат людей, но что будет дальше и как там будет складываться ситуация потом – никто не знает.

– Я вас понял, – Федотов уже был в ванной и чистил зубы, – я буду в управлении через час, даже раньше. Пусть Володя меня дожидается!

– Он у подъезда. Так и стоит, вас ждет.

– Отлично. Через час мне нужны все, кто имеет отношение к проекту в Фирсановке, со всей документацией. И еще покупайте билеты на ближайшие рейсы, так, чтобы я как можно быстрее добрался туда.

– Но, Олег Игоревич, в Фирсановку могут вылететь инженеры! Тем более они на полпути. Два часа назад они приземлились в Семигорье.

Федотов молчал и взвешивал. Районный центр Семигорье, Кедровка и вот теперь Фирсановка образовывали равнобедренный треугольник. Но если в Кедровке все уже было налажено и практически не давало сбоев, Фирсановка была объектом новым, не подготовленным к жизни, строительству и работе. В Фирсановке все только начиналось.

– Нет, инженеры пусть летят в Кедровку и занимаются там делами. Я же сейчас в управление, а потом в аэропорт. Обеспечьте билеты на все рейсы по маршруту.

– Хорошо, я вас понял. – Было слышно, как помощник уже набирает телефон нужных служб.

Федотов пренебрег дресс-кодом, выхватил из шкафа первые попавшиеся джинсы, свитер, быстро все это нацепил на себя и заспешил вниз. В руках у него была небольшая сумка, она всегда стояла наготове – там смена белья, свежая сорочка и тонкий пуховик. В тех местах, где ему приходилось работать, «вторая» верхняя одежда спасала от ветров. Олег уже не раз срочно вылетал на объекты и взял за правило держать в готовности нужный багаж.

– Доброе утро, мы уже тут волновались, – сказал Володя-водитель, и Федотов безошибочно почувствовал, что сказано это было искренне.

– Устал. Заснул. Вырубил телефон, – отвечал Олег.

– Главное, выспались, – успокаивающе отвечал водитель.

Тем временем Олег звонил Шпаликову. Иногда Федотов сам удивлялся этой своей привязанности и этой внутренней зависимости от старика. Еще только доктор Владимир Анатольевич был таким же близким и нужным советчиком. Доктор стал уже совсем немощным, и Олег навещал его обязательно раз в неделю. Но не беспокоил разговорами, не волновал, а все больше рассказывал околоэкономические байки и сплетни. Шпаликов тоже был старым, но характер у него был другим. Семен Александрович обожал проблемы, чрезвычайные происшествия и неразрешимые вопросы. Он молодел, голос у него становился звонким, когда он начинал давать советы Федотову. Олег внимательно слушал и даже задавал уточняющие вопросы. Впрочем, он и без этих советов знал, как поступить, но он также знал, что старику будут приятны и внимание, и уважение, и обращение как к авторитету.

– Знаю, знаю, – сказал Шпаликов, только заслышав голос Олега, – ты уже билеты взял? Тебе надо быть там. Я, кстати, звонил тебе все утро. Мне из Фирсановки позвонили, когда еще темно у нас было.

Федотов не мог не улыбнуться – Шпаликов оставался верным себе. Везде у него свои люди.

– Я проспал. Тупо проспал.

– Ничего. Это нормально. Что в управлении будешь делать?

– Соберу всю информацию по строительству, возьму подписанную документацию на объекты и вылетаю.

– Это правильно. Твое место сейчас там. Готовься, всех собак местные спустят на тебя.

– Ничего страшного. Главное, чтобы люди туда все-таки приезжали.

– Будут человеческие условия, буду приезжать. В Кедровку же ездят. Отбоя нет.

– Да, это верно, – вздохнул Олег и попрощался со Шпаликовым.

Совещание прошло бурно, но быстро. Федотов уже позабыл, что происходило вчера. Все свои проблемы, связанные с Аней Кулько, перестали для него существовать. Теперь самой главной задачей было восстановление нормальной жизни на еще немногочисленных объектах в Фирсановке. «Мало того, что почти негде жить рабочим, так еще и готовое жилье теперь будет в аварийном состоянии», – думал Федотов, слушая подчиненных. Отдав распоряжения и наказав всем быть в готовности «номер один», Федотов выехал в аэропорт.

Посмотрев на толпу у стойки регистрации, Федотов чертыхнулся. Он хотел только одного – быстрее добраться до Фирсановки. Ему нужно было своими глазами увидеть последствия аварии и масштаб проблем. Еще ему надо было поговорить с людьми. Дело в том, что в Фирсановку ехали неохотно по причине плохих бытовых условий. Это обычная история – попытка увязать выполнение производственных задач и одновременно решать социальные проблемы. За все время работы Олега он ни разу не видел, чтобы сначала выстроили дома, а потом запустили производство, прокладку труб, добычу нефти. На первоначальном этапе все приходилось делать одновременно. Понятно, что это ограничивало приток рабочих рук.

К Федотову подошла стюардесса компании.

– Добрый день, позвольте я вас провожу.

Олег давно летал бизнес-классом, и все удобства этой категории пассажиров были ему доступны. Впрочем, старенькими, переполненными и очень неудобными самолетами он летал тоже. Еще он ночевал в аэропортах, пережидая непогоду, добирался на перекладных и однажды до Кедровки часть пути проделал на вездеходе. Федотова сложно было напугать неудобствами. Он всегда думал только о том, как добраться побыстрее. Сейчас он был рад комфорту – покой гарантировал возможность сосредоточиться на задачах и изучить документацию, подготовленную сотрудниками. Папок было много, к ним были приложены схемы и планы. Работы хватало на весь долгий путь. Федотов все тщательно просматривал и делал пометки в блокноте. Он знал, что времени на раскачку у него нет. Он должен прилететь, быстро вникнуть в проблемы, и у него должно быть несколько готовых решений. Первая часть пути прошла быстро.

Областной центр встретил их солнцем. Это было удивительно, потому что вокруг, по соседству, бушевали метели. Но на стыковочный рейс он опоздал. Или что-то помощник проглядел, бронируя билеты, или из-за часовых поясов ошибка вышла, но самолет в районный центр Синегорье вылетел в то время, когда его самолет из Москвы только шел на посадку.

– Что мне делать, я не могу задерживаться здесь. – Федотов редко когда что-либо требовал, но сейчас готов был стучать кулаком по столу.

– Вы не волнуйтесь, мы поможем, мы постараемся, – суетились за стойкой девушки в форме.

Олег, расстроенный всеми событиями, которые случились в последние двое суток, чувствовал злость. Он понимал, что накладки могут быть и что, если он появится в Фирсановке не в три часа, а в шесть, мало что изменится. Но дело в том, что он ОБЕЩАЛ появиться в три. А он привык свое слово держать. К тому же там были реальные люди, и у людей были реальные проблемы. Федотов помнил, как кто-то ему сказал: «Я впервые вижу начальника управления, который лично вылетает решать ТАКИЕ вопросы! Может, это обязанности подчиненных?» Подразумевалось, что бытовые вопросы мелочь и что в управлении Федотова плохо организована работа, раз сам начальник занимается батареями и трубами. Федотов сначала обозлился, а потом успокоился. Он-то знал, как важна тем, кто работает в тяжелейших условиях, личная встреча с начальством. Он знал, что люди должны понимать – руководители не просиживают штаны и не боятся сорокаградусных морозов. Он-то знал, что, отчитываясь лично перед этими рабочими и их семьями, он имеет потом моральное право обратиться к ним с просьбой совершить подвиг. В этом мире все устроено достаточно просто – будь сам человеком и будешь жить среди людей.

До Синегорья он добрался на несколько часов позже, чем планировал. Эту часть пути Федотов проспал. Сказывалось напряжение. Самолет, в котором он летел, был набит до отказа. Среди пассажиров были вахтовики. Олег слышал их разговоры и потихоньку успокаивался – люди в таких местах работают стойкие. У них и терпение есть, и понимание. Олег вдруг вспомнил, как еще вчера собирался уехать работать в эти места, если его попросят уйти из управления. Сегодня вся история с Аней Кулько казалась ему идиотской – нелепые поступки, извращенный женский ум и удивительная злоба по отношению к окружающим. Федотов повидал людей на своем веку, но то ли ему везло, то ли действительно Аня Кулько была редким экземпляром.

Когда объявили посадку, он спал. Он сидел у окна и никому не мешал. Разбудила его стюардесса:

– Олег Игоревич, вас там ждут встречающие. Волнуются, что вы не выходите.

Девушка улыбалась. Федотов спросонья посмотрел на нее и рассмеялся.

– Пусть не волнуются, я сейчас выхожу.

– Я вам помогу. – Девушка подождала, пока он оденется, и повела к выходу. Они вышли на трап и чуть не были сбиты ветром.

– Ого! – воскликнул Федотов. – Ну и ветер у вас.

– Здесь не только ветер, но и страшная метель. Смотрите, техника не справляется! – бортпроводница указала на летное поле. Олег оглянулся и увидел, как по бескрайнему белому пространству двигаются машины. Но их старания были тщетными. Только на совсем короткое время из-под мощных щеток машин показывалось бетонное покрытие, потом опять покрывалось снежной пылью. Пыль эта была легкой, но она неслась со всех сторон с бешеной скоростью и укрывала собой землю.

– Я такого, пожалуй, не видел ни разу, – охнул Федотов.

– Здесь так часто бывает, – махнула рукой девушка.

– А как тут с вылетами? Мне срочно в Фирсановку надо. Я уже целый день лечу.

– Сейчас все узнаем, но, должна сказать, несколько бортов уже отменили.

– Этого только не хватало, – пробормотал Федотов.

В здании маленького аэровокзала толпились люди. Их было немного, но они шумели и пчелиным роем носились от окошка к окошку. В окошках сидели сотрудники и терпеливо разъясняли обстановку.

– Да, улетел.

– Пока все вылеты задерживаются.

– Мы ждем сводки синоптиков.

– Нет, надо подождать, будет специальное объявление.

Из каждого окошка слышались голоса. Сотрудники были терпеливы, пассажиры выходили из себя.

Федотова провели в комнату для гостей. Там его ждал худой человек с виноватым взглядом. Не здороваясь, он развел руками и сказал Олегу:

– Я не знаю, что делать, но лететь реально не на чем. Мы не выпускаем, к нам тоже не пускают.

– Я должен быть в Фирсановкке. Меня люди ждут. Там авария. Там замерзают наши рабочие. – Федотову показалось, что за последние сутки он это повторил раз сто.

– Понимаю, но мы до последнего надеялись, что откроют аэропорт, – человек опять развел руками.

– И что мне делать? Что мне делать? Оставаться здесь, опять спать ложиться? Вот вы понимаете, что там у людей проблемы? Там без жилья остались люди! А погода какая? – Федотов махнул рукой в сторону окна.

– Вот в том-то и дело! Погода! – воскликнул встречающий. – Давайте я вас в гостиницу отвезу. Вы отдохнете, а как откроют аэропорт, я вас разбужу.

Федотов понимал, что надо соглашаться, что погоду не изменить, что надо внять здравому смыслу и отпустить ситуацию. Ну да, прилетит он еще позже. Умом Федотов все понимал, но сдержаться не мог.

– Вы очень подвели меня! – произнес он, словно встречающий был виноват в метелях, снегопаде и ветре.

– Да, извините, – заторопился тот признать свою вину. Только так, по его мнению, можно было успокоить высокого гостя.

– Ладно, давайте в гостиницу. – Федотов подхватил свои вещи и двинулся к выходу.

Гостиница находилась рядом. Даже не пришлось ехать. Федотов посмотрел на часы, злорадно подумал, что хорошо бы потребовать сейчас какой-нибудь ужин. «Пусть побегают!» – думал он, развешивая вещи в шкафу. Он не успел помыть руки, как в дверь номера постучались.

– Войдите, – буркнул он.

Дверь открылась, и официант вкатил тележку.

– Что это? – оторопел Олег.

– Ужин, – ответил официант, – разрешите?

– Валяйте, – махнул рукой Федотов, – но я не заказывал.

– За счет отеля, – важно произнес вошедший.

Только сейчас Олег разглядел, что униформа парня «с иголочки», тележка уставлена тарелками, и все накрыто белоснежной салфеткой. «Прогресс», – подумал про себя Олег. Официант тем временем выставил на стол всю снедь. Федотов протянул чаевые парню.

– Спасибо, – чуть поклонился тот и покинул номер. Олег с любопытством заглянул под салфетку и тут же почувствовал, как от голода свело живот. «Э, да я голоден как волк, а тут такое…» – Федотов подцепил вилкой кусок холодного мяса. Потом взял серый свежий хлеб и щедро намазал его маслом, на масло он положил кусочек селедочки, которая была в маленькой плошечке. Дожевав хлеб, Федотов снял большую крышку с тарелки и обнаружил там горячий суп. После куска холодного мяса он слегка остыл, после селедки и хлеба с маслом он успокоился, а суп настроил его на философский лад. «Ну, значит, так тому и быть! Полечу завтра, или когда там утихнет эта буря!» – подумал Олег и набрал номер дежурного администратора.

– Слушаю, Олег Игоревич! – отозвался милый голос.

– Разбудите меня, как только аэропорт откроют. Обязательно разбудите! – сказал Олег.

– Конечно, конечно! Мы помним, что вы спешите, при первой возможности мы вас посадим на борт. Не волнуйтесь, все сделаем, – заверил милый голос.

– Тогда спокойной ночи, – пожелал Федотов, невзирая на то, что сейчас было всего пять часов по местному времени.

– Спокойной ночи, – невозмутимо пожелала ему дежурный администратор.

Федотов доел горячий суп, отбивную с салатом, потом выпил чай, который подали в чайнике-термосе. На закуску он съел маленький эклерчик, который был подан на блюдечке. «Видимо, бизнес-ланч местный», – сказал себе Олег и рухнул на кровать. Последнее, что он подумал, это было: «Что-то это я все время хочу спать?!» Федотов, привыкший к активному образу жизни, забыл, что спал он урывками, рваным беспокойным сном. Такой отдых не приносит облегчения, он, как забытье, исключает из активной жизни, но восстанавливает силы. А еще он сменил часовой пояс. И день-ночь в сутках перемешались. Поэтому, как только он устроился на подушке, ему показалось, что нечто мягкое и теплое окутало его, обняло и унесло куда-то далеко от этого заснеженного и продуваемого всеми ветрами места.

Федотов не сопротивлялся сну. А сон баюкал, укачивал, и только временами эта качка становилась все сильнее и сильнее. И вот Федотова уже подбрасывало, отрывало от перин, крутило мягким ветром, швыряло в сторону, и Олегу хотелось ухватиться за что-то, удержаться, но под руками ничего не было, кроме облаков, таких нежных и непрочных. В какой-то момент турбулентность этого сна становилась совершенно невыносимой. Казалось, что Олег упадет, ударится, разобьется. И он падал, но не разбивался, потому что нечто мягкое опять принимало его в свои объятия. Страх уходил, Олегу становилось легко, но опасение, что все повторится вновь, что его опять поднимет, закружит, не исчезало, и Олег старался вырваться из объятий перин и плена сна. Проснуться не удавалось, и тогда Федотов попытался закричать. Он открыл рот, но вместо крика вырвалось: «Алло, Алло!»

– Олег Игоревич, Олег Игоревич, – почти закричал милый женский голос, – это дежурный администратор. Вставайте! Собирайтесь! Временное затишье, разрешили один вылет. Мы решили отправить вас этим бортом. Вас ждут. Вы не возражаете?! Только… – тут говорящий замешкался, – только быстрее, до вылета остались минуты. Решение о вылете было внезапным, и надо успеть до непогоды.

Федотов скатился с постели и кинулся в душ, потом он наскоро почистил зубы, оделся и выскочил из номера с мокрыми волосами. Он почему-то не стал ждать лифта, а, хромая и помогая себе тростью, стал спускаться по лестнице. На первом этаже его ждал сотрудник аэропорта.

– Пожалуйста, быстрее. Машина на улице, мы вас прямо к самолету подвезем. Ждут только вас.

На улице была ночь. Снега стало больше, только в воздухе уже не носились миллиарды белых снежинок. Все легло на землю и, казалось, успокоилось. Федотов почувствовал, что ему очень холодно.

– Что ж вы с мокрой головой, – охнула девушка, которая провожала его к машине.

– Ничего, мы же быстро, – рассмеялся Олег.

Сотрудник аэропорта ничего не сказал, он только открыл дверцу машины, помог Федотову сесть и уложил его небольшой багаж на переднее сиденье.

– Доброй ночи, – поздоровался водитель.

– Доброй, только вот смотрю, никто, кроме меня, не спал, – отвечал Олег.

– Ну, потом поспим, – вздохнул водитель, потом связался с кем-то по рации: – Через пять минут будет. Да спешим, спешим!

– Проблемы? – осведомился Олег, когда тот отключил рацию.

– Никаких, кроме погоды. Опять циклон наступает. Но ваш самолет уже на полосе, мы вас доставим прямо туда. Остальные пассажиры уже там. Ваш билет зарегистрирован. Так что не волнуйтесь, скоро будете в воздухе.

Действительно, весь путь занял минут пять – гостиница входила в комплекс аэровокзала. Машину Федотова уже ждали. Вернее, ждали только его. Когда они подъезжали к самолету, Олег увидел открытый трап.

– Этот самолет?

– Да, этот, трап еще они не подняли, быстрее давайте. Как бы опять не закрыли небо.

Федотову два раза повторять не надо было, он схватил вещи и поспешил к самолету. Бортпроводник сделал несколько шагов навстречу, помог войти. Федотов оказался в небольшом салоне, где уже сидели остальные пассажиры.

– Пожалуйста, вот здесь удобно, – пригласил его бортпроводник, – командир экипажа уже поприветствовал всех и теперь готовится к взлету. Пристегнитесь, пожалуйста.

Федотов щелкнул ремнями безопасности и обратился к человеку, сидящему напротив:

– Я всех задержал?

– Ну немного, – ответил тот, – хотя я не спешу. Я бы предпочел все же переждать непогоду.

– Да вон луна на небе, – рассмеялся Олег, – что до меня, то я счастлив, никак не надеялся улететь сегодня. А мне никак нельзя опаздывать в Фирсановку.

– Понимаю, – кивнул попутчик.

Федотов оглядел маленький салон – немногочисленные пассажиры, дожидаясь его, успели уткнуться в телефоны или планшеты. «Вот и славно! – подумал Федотов. – Еще немного, и я займусь делом». Он устроился в кресле поудобней, зажег над головой маленькую лампочку и достал папку с бумагами. Олег понимал, что на решение проблем у него ровно столько времени, сколько будет продолжаться полет до Фирсановки. Самолет тем временем пробежался по короткой взлетной полосе, качнул крыльями, как бы прощаясь с Синегорьем, и стал набирать высоту.

Документы, которые читал Олег, были своего рода зашифрованными письменами. Только посвященный человек в этих цифрах, графах и схемах обнаружит глубокий смысл. Федотов был тем самым посвященным, а потому с головой ушел в бумаги. Он как раз пытался проверить итог прошлой проверки в Фирсановке, как самолет сильно тряхнуло. Потом тряхнуло еще раз, и самолет накренился набок. Федотов выглянул в иллюминатор – на снежном поле стояли редкие домики, а заборы чернели иероглифами. Чуть выправив крен, самолет натужно загудел и как бы прибавил скорости. Одновременно с этим появилась мелкая тряска. Олег поднял голову и посмотрел на попутчиков. У всех были серьезные, напряженные лица.

– Да-а, погода, – неожиданно произнес сосед Олега.

– Здорово трясет, – заметил Федотов.

– Мы пересекли границу циклона. Вон облака какие. Но пойдем под ними. Для нас эта высота нормальная.

– Вы думаете? – спросил Федотов, чтобы лишь что-то спросить. Ощущения сейчас были неприятные. Самолет трясло, кидало из стороны в сторону, иногда он задирал нос, и, казалось, огромных усилий требовалось, чтобы вернуть машину в нормальное положение. Внизу чернела земля.

– Да, уверен, – сосед продолжал листать какой-то журнал. В этот момент показалась бортпроводница и попросила пристегнуть ремни.

– Все нормально, – сказала она с официальной улыбкой, – просто правила полета подразумевают соблюдать безопасность. – Пока она говорила, самолет основательно тряхнуло. За окном полетели обрывки то ли облаков, то ли снежные вихри. Олег так и не понял.

– Ну вот, область циклона, сейчас нам мало не покажется, – лениво произнес попутчик.

Остальные прислушивались к его невозмутимому голосу. Словно в нем была опора и надежда. Самолет опять мелко затрясло, и нос задрался. Олег сложил бумаги и спрятал их в портфель.

– Вы не бойтесь. Все будет хорошо, – тихо произнес его сосед и впервые за весь полет посмотрел Федотову в глаза.

– А я боюсь, – неожиданно признался Олег.

Попутчик ничего не ответил, а Федотов перевел взгляд на темный иллюминатор. Он впервые в жизни испытывал такой страх. Безотчетный и неподвластный ему. Убедить себя не чувствовать его. Вся его жизнь, весь он были во власти этого небольшого самолета и во власти страха. Фирсановка с холодными домами, люди, которые его ждали, Шпаликов, доктор Владимир Анатольевич, полоумная Аня Кулько и многое другое стало чем-то незначительным, не стоящим внимания. То, чем жил все это время Олег, чем гордился, что считал достижением, превратилось в мелочовку и пыль. «Так не может быть и так не должно быть!» – сопротивлялся Олег. Но страх, отрицавший все, что было жизнью, оказывался сильнее. «Да какая разница! Будет в этой Фирсановке горячая вода. Все как-нибудь решается и обустраивается! А вот я сейчас есть, а через мгновение меня не будет, – подумал Олег с тоской, – и что останется после меня?» Его руки крепко сжали подлокотники кресла. Он представил себе не то, как он может погибнуть в эту метель на этом самолете. Он представил, что будет потом, после его жизни. «А потом будет Степан, – подумал он, – Степка вырастет, станет большим и красивым. У него будут семья и дети. – От этой мысли стало легче, словно невидимая спасительная нить оказалась протянута к нему. – А еще будет Инна. Она будет жить долго-долго. Я это точно знаю. Меня не станет, а она будет рядом со Степаном. А потом, повзрослев, он будет рядом с ней. Они будут помнить обо мне. Я это точно знаю».

Самолет по-прежнему отчаянно трясло и мотало. Пассажиры, все такие же напряженные, молчали, стараясь не выдать свои страхи. Федотов смотрел на молочно-синее небо и думал о том, что человек остается несмышленышем до самого зрелого возраста, а иногда и до старости. Что зря человек утратил свое первобытное чутье и интуицию. И что рассудок – это то, что иногда дается ему взамен, но совсем не помогает в жизни. Ибо интуиция иногда оказывается важнее.

Федотов думал о том, что он должен был давно найти Инну. И прощения ему за это промедление не будет. Нельзя простить себе пренебрежение любовью и памятью. А еще нельзя простить себе одиночество сына. Федотов даже заскрипел зубами – он представил состояние маленького мальчика, у которого одна жизнь поделилась на две. На жизнь с папой и на жизнь с мамой. «Я во всем виноват!» – сказал себе Федотов, и в это время самолет ухнул вниз. Олег прикрыл глаза. Он был спокоен. А состояние его очень напомнило сон про те самые облака и перины, которые снились ему в Синегорье.

– Ну вот, пошли на посадку, – произнес сосед и с громким хрустом сложил газету.

– Как? – Федотов открыл глаза. – Уже?

– Вам мало? Мы чуть не грохнулись. Я уж вам говорить не стал. Попали в сильнейший снегопад! Такого перелета я просто не помню. Жаль, что на подобных рейсах не принято аплодировать пилоту.

Пассажиры потянулись к выходу. Федотов вышел последним. Стюардесса была бледной.

– Всего хорошего, – попрощалась она, но даже не улыбнулась.

– Спасибо вам! – сказал Олег.

– Это не нам спасибо, это ей спасибо, – бортпроводница указала на фигуру, которая шла по летному полю.

– Кто это? – спросил Федотов.

– Командир нашего корабля. Инна Соломатина.

Федотов что-то выкрикнул и, как мог, быстро сбежал с трапа. Он стремительно зашагал по летному полю. Шел неловко, помогая себе тростью. Ему казалось, что ему не догнать ее, а если не догнать, то и не вернуть. Поэтому он отбросил трость и побежал. Наверное, со стороны он казался смешным и особенно неуклюжим, но ему было наплевать на это. Он должен был догнать Инну. Любой ценой.

Она была уже у конца поля, когда он окликнул ее. Она обернулась, капюшон форменной куртки упал с головы, и показались растрепанные пушистые волосы.

– Ты?! – воскликнула Соломатина первая. – Представляешь, мы сели! И все хорошо, и все живы! И я жива. Я так боялась!

– Как боялся я! Ты даже себе не представляешь!

– Чего боялся ты? – Соломатина вдруг уткнулась ему в грудь. – Ты же никогда ничего не боишься. Ты же такой… такой… я не знаю, какой ты, но ты не боишься ничего.

Федотов обнял ее и сказал:

– Я боюсь, что ты отморозишь себе уши. А зачем мне жена без ушей? Ну, сама посуди.

Content

Наталия Миронина
Не могу тебя забыть

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Глава восьмая