Вера Колочкова

От всего сердца

© Колочкова В., текст, 2020

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2020

* * *

– Пресвятая Матерь Божия, помоги мне… Я не знаю, как правильно просить у Тебя помощи, но помоги мне, Пресвятая Матерь Божия…

Варя сглотнула подступивший к горлу комок – и без того слова с трудом выговариваются! Нет, надо постараться взять себя в руки, сосредоточиться… Вон и Пресвятая Матерь Божия Казанская смотрит на нее вполне благожелательно, словно спрашивает – чего ты хочешь от меня, говори уже наконец…

Но ведь нельзя, наверное, вот так просить сразу, наскоком? Надо для начала молитву правильную прочесть? А она, кроме «Отче наш», и не знает ничего… Но с этой молитвой следует, наверное, к Самому Господу обращаться, а проблема-то у нее чисто женская! Может быть, Пресвятая Матерь Божия лучше поймет и услышит!

А впрочем, какая разница… Тем более и проблема не совсем женская, ведь она не за себя просит, а за детей. И за мужа. За любимого мужа Гришу. Неужели Господь не видит, каково ему там – страдать ни за что…

Повернувшись к святому лику, она перекрестилась истово, проговорила дрожащим от слез голосом:

– Господи, прошу Тебя, помоги… Помоги мне, Господи… Услышь меня, пожалуйста… Отче наш, Иже еси на небесех… На небесех… Иже… Иже еси…

Ну вот! Забыла слова молитвы, как же так-то! Надо было сто раз повторить, прежде чем в церковь идти! Всего одну молитву знает – и забыла! Да и ту случайно выучила когда-то, в детдоме еще… К ним новенькая девчонка в группу попала, Танька Берестова, которая плакала все время, плакала и молилась… Все над ней смеялись, а Варя жалела ее. Потому что одно дело – с рождения в детдом попасть, а другое дело – от папы с мамой, которые взяли да погибли вместе, в один день…

Ладно. Не до Таньки Берестовой сейчас. Надо просить, если пришла. За детей просить, за мужа… И за день завтрашний… Потому что сегодняшний день еще можно пережить как-то, а вот завтра что будет, неизвестно. Завтра – хоть пропадай. Не в переносном смысле, а в самом прямом, что ни на есть. Господи, что же с ней и детьми будет завтра?..

Слезный комок так и не усидел в горле, прорвался наружу. И всхлипнула неприлично громко, и от испуга прижала ко рту ладонь, будто ладонью можно рыдание удержать! Еще и увидела краем глаза, как отворилась дверь где-то сбоку и тень мелькнула темная…

Обернулась испуганно, втянула голову в плечи. И не тень это вовсе, это священник в рясе. Батюшка. Аккурат к ней направляется. Наверное, ругать сейчас будет – чего ты, мол, вместо тихой молитвы вздумала разрыдаться?

А она и не вздумала. Само получилось. Тем более и слезы от испуга ушли…

Да и лицо у батюшки такое доброе, глаза участливые. И голос тихий, спокойный:

– У тебя что-то случилось, сестра? Что тебя привело в храм? Горе какое-то?

– Да, да… У меня случилось, да…

– Так поведай мне, легче станет. Идем присядем на скамью… Вот сюда…

Варя села рядом с батюшкой, вздохнула, отерла щеки ладонями, потом повторила тихо:

– У меня случилось, да… И не просто случилось, а… Я не знаю, как дальше жить, что делать… Не знаю, что завтра будет со мной и детьми… Понимаете, мы завтра на улице окажемся. Идти нам некуда, понимаете?

– А дети маленькие у тебя?

– Да, маленькие… Дочке восемь лет, а сыну три годика всего.

– А муж твой где, милая?

– Он… Он в колонии сейчас. Ему пять лет дали. А потом еще три года поселения…

– За что?

– Да ни за что, батюшка. Оговорили его. Не виноват он, я точно знаю. Очень корю себя, что не смогла ему помочь толком… Денег на адвоката не нашла. На мать его понадеялась, а она… Она не захотела ему помочь… Гришу когда забрали, она меня во всем обвинила и даже из квартиры выгнала… С детьми… Я сама детдомовская, идти мне некуда. Пока какие-то деньги оставались, квартиру снимала, а сейчас деньги кончились, платить нечем… И на работу не могу устроиться… У меня ж теперь прописки нет, а без прописки даже ребенка в садик – никак… И на работу мне никак… Я ж его одного дома не оставлю! Квартирная хозяйка сказала, что сегодня последний день был, чтобы завтра съехали, а куда нам съезжать? Совсем некуда… Вот я и пришла – помощи у Бога просить… Да только как Он поможет мне – в такой ситуации? Если уже завтра нас выгонят… Когда Он успеет помочь?

– Поможет, милая. Обязательно поможет. Надо только поверить в Его помощь и просить от души, от сердца. И надеяться обязательно надо. Бог пошлет тебе в помощь добрых людей…

– Вы думаете, они есть, добрые люди? Которые возьмут и помогут? Что-то не верю я… Неоткуда им взяться, батюшка. Так не бывает, чтобы… Нет, не верю…

– И зря. На самом деле добрых людей очень много. Просто они живут на свете, занимаются своими делами и даже не подозревают о том, сколько в них доброты, пока невостребованной. Всему свое время и свое обстоятельство положено, вот в чем дело.

– Нет… Нет, батюшка. Люди в основном злые, я это точно знаю. Я в детдоме росла, я видела, какие они злые кругом…

– Не надо так говорить про всех людей, милая. Надо просто верить, что люди добрые. Будешь им верить сама увидишь. Не отчаивайся, не впадай в уныние. Уныние – это грех.

– Да как же не впадать в это самое уныние, если я завтра с детьми на улице окажусь! Я ж говорю – совсем идти некуда! На вокзале нам жить, что ли?

– Ну зачем же на вокзале? Сюда приходи. При храме есть комнатка, устроишься на первое время. Поживешь. А там и Господь не оставит участием… Сердце свое открой для искренней просьбы, для надежды… Верь – и все образуется…

– А правда можно? Мне можно сюда, к вам? С детьми?

– Можно. Приходи, никто тебя не прогонит.

– Ой, спасибо вам… Даже не знаю, как благодарить… А то ведь и в самом деле – хоть пропадай…

– Господь не оставит своею милостью, если просишь от сердца. Все у тебя образуется, все будет хорошо. Обязательно встретишь добрых людей, они помогут… Ну, иди себе, милая. Поди, дети дома одни…

– Нет, что вы! Я их с подругой оставила. С Юлькой. Мы с детдома еще дружим. Она очень хорошая, она одна мне помогает как может.

Батюшка улыбнулся, кивнул головой, поднялся с места. Проговорил тихо, будто извиняясь:

– Скоро вечерняя служба начнется, мне надо идти… Если завтра придешь, спроси отца Михаила, я к тебе выйду. Договорились?

– Да, батюшка… Спасибо… А у меня сыночка тоже Михаилом зовут, надо же…

– Ну, иди с Богом. Иди…

Церковный дворик выглядел празднично от свежего снега. Когда Варя входила в церковь, он только-только пошел – валил белыми хлопьями. А теперь уже по-другому… Теперь крупкой метет, и кажется, кто-то щедрой рукой сыплет в темноту серебро. Красиво очень. Особенно красиво блестит снежное серебро в свете фонарей на улице. И на душе будто светлее становится. Хотя это не от снега, наверное… Это после беседы с батюшкой на душе светлее…

В кармане зашелся лихорадочной дрожью мобильник – ну да, она ж его на режим вибрации поставила, чтобы в церкви не трезвонил…

Ага, Юлька звонит. Устала ее ждать, наверное.

– Варь, ты скоро? Мне уже убегать надо… Да и Мишка куксится, мамку требует. Я уж так и этак перед ним гопака выплясываю, чуть не колесом хожу, а он все равно хнычет. Давай уже иди домой, а?

– Да иду, Юль, иду! Я быстро! А Даша из школы пришла?

– Пришла, пришла… Вернее, прибежала. И кто это такое придумал, чтобы второклашки во вторую смену учились? Страшно же ребенку по темным переулкам ходить…

– Да мы с Мишкой ее обычно встречать ходим… А вторая смена – это не страшно. Главное, что вообще в школу в этом районе взяли, а то бы так и пришлось Дашку на другой конец города возить… Как она там, кстати? В хорошем настроении пришла?

– Да не очень… Уже и всплакнуть успела. Кое-как я ее успокоила.

– А что такое, Юль?

– Ой, сама разберешься, когда придешь…

– Ну скажи – что?

– Да она говорит, письмо потеряла, боится тебе сказать…

– Какое письмо?

– Какое-какое… От Гриши, по всей видимости…

– От Гриши?!

– Ну да… Ты же днем с Мишкой на рынок за валенками ездила, она сама из дома в школу уходила… Закрыла дверь, спустилась на первый этаж и увидела в почтовом ящике письмо. А дверца у ящика не закрывается. Вот Дашка и решила, что так письмо сохраннее будет, если она его с собой в школу возьмет, а вечером тебе отдаст. Сунула в варежку и пошла… А когда из школы возвращалась, варежку потеряла. Сегодня же теплее обычного, вон даже снег повалил… Спохватилась, когда в квартиру зашла, хотела бежать на улицу письмо искать, да я ее не пустила… Мало ли что… На мне же ответственность будет… Ты уж сама с ней разбирайся, ладно?

– Ой, Юль… Ну как же так? Это же первое письмо от Гриши из колонии… Ну как так-то?

– Ладно, не причитай. И Дашку не ругай. Она и без того ужасно переживает. Я специально тебе рассказала, чтобы ты не обрушилась на нее с досадой.

– Нет, Юль… Ну как так можно было! Первое письмо от Гриши… С обратным адресом…

– Да ты думаешь, я не понимаю, что ли? Я все понимаю… Но что делать, случилось и случилось! Взяла и выпала варежка с письмом из кармана… Убивать теперь Дашку, что ли? Ты это давай… Смиряйся как-то, пока домой идешь… И поторопись, мне уходить надо!

– Бегу, Юль, бегу…

Телефон всхлипнул – Юлька отключилась. Варя сунула его в карман, застыла на секунду, подняв голову вверх, прошептала тихо:

– Да что же это такое, Господи? Это и есть Твоя помощь, что ли? Ну почему, почему так?

Надо было торопиться, да ноги не шли. И плакать очень хотелось. Вот возьмет сейчас и разрыдается прямо посередь улицы…

Может, и разрыдалась бы, да неловко стало. Навстречу шла женщина с собакой на поводке и хоть и не смотрела на нее вовсе, но все равно – как-то неловко при ней рыдать…

Вот женщина поравнялась с ней, и Варя услышала, как она бормочет что-то себе под нос. Наверное, сама с собой разговаривает. Так бывает от одиночества, когда больше поговорить не с кем. Особенно с пожилыми женщинами такое случается, Гришина бабушка тоже поначалу сама с собой разговаривала, когда они у нее жить начали… А потом перестала. Потому что было с кем говорить. А когда с Гришей беда случилась, бабушка умерла от горя…

Женщина прошла мимо, не обращая на нее никакого внимания. Варя услышала обрывок ее речи – оказывается, она с собакой беседует, а не сама с собой!

– Нет, Мотя, ты не прав, совсем не прав… Когда снег идет, это очень красиво, Мотя… Я понимаю, что на обочину тебе труднее шмыгнуть, когда много снега навалено, и все же, Мотя, и все же… Ты иди и не думай о том, что тебе туда шмыгнуть хочется, просто иди себе, и все… Красотой любуйся, как я…

Странно: бормотание женщины будто слегка успокоило ее. Рассмешило даже. Идет, главное, задушевный разговор с собакой ведет! Вся в себя провалилась, прохожих не замечает… И собака бежит рядом так, словно очень внимательно ее слушает, поводок не рвет…

Варя вздохнула, улыбнулась грустно. Юлька права, не надо Дашу ругать. Что случилось, то и случилось. Придется ждать следующего письма от Гриши… Оно ведь придет, обязательно придет. И вообще… Может, все как-то образуется… Может, квартирная хозяйка передумает выгонять их из квартиры, еще подождет. Может, Юльке удастся в следующем месяце заработать побольше, и она одолжит ей денег… Хотя и без того ей с Юлькой никогда не рассчитаться! Что бы она без нее делала вообще?

Да, положение у нее совсем отчаянное. И все же, и все же… Как там батюшка сказал? Надо верить, Господь не оставит участием… Сердце открыть искренней просьбой, надеждой… Надо верить, и все образуется…

Хотя как оно образуется, как?! Если завтра утром квартирная хозяйка появится на пороге? За ночь, что ли, как-то образуется? Ага…

* * *

Лидия Васильевна оглянулась вслед молодой женщине, попавшейся навстречу. Странная была женщина, да. Лицо такое… Приметное. Исполненное отчаяния. Вдобавок очень бледное, будто от голода.

Наверное, эта девушка подумала про нее: вот сумасшедшая старушка идет… То ли сама с собой разговаривает, то ли со своей собакой. Так и прошли мимо, отметив друг друга одним и тем же словом – странные.

А может, надо было остановиться и спросить у этой юной женщины, что случилось? Почему такое отчаяние у нее на лице? Хотя… Это похоже на досужее любопытство, наверное. А она терпеть не может досужего любопытства. Да мало ли что у человека случилось! Что, теперь каждому встречному душу наизнанку выворачивать? Нынче и без того много любителей развелось в чужую душу залезть – хлебом не корми…

– Или я не права, Мотя, как думаешь? – обратилась Лидия Васильевна к собаке, слегка потянув поводок.

Мотя встал, глянул на хозяйку недовольно. Вильнул хвостом. Лидия Васильевна вздохнула, проговорила тихо:

– Значит, ты считаешь, я не права… Считаешь, надо бы спросить… Но понимаешь ли, друг мой Мотя, не каждый человек может запросто рассказать о себе первому встречному. Вот я, например, не могу. Я обязательно отвечу на такой вопрос дежурной фразой: спасибо, мол, со мной все в порядке… И эта женщина мне наверняка так бы ответила: все у меня в порядке, мол… Что звучит уже само себе довольно однозначно: идите куда шли, любопытная старушка с собачкой! Ты понял меня, Мотя, надеюсь?

Мотя забежал вперед, отряхнул снег со спины, тявкнул коротко и сердито, что могло означать только одно – пошли уже, хозяйка! Ишь разговорилась! А я, между прочим, замерз! И ужинать пора, между прочим!

– Сейчас, сейчас, – с готовностью откликнулась Лидия Васильевна. – Сейчас еще через школьный скверик пройдем – и домой… Хотя надо бы еще в супермаркет заскочить, хлеба купить и колбасы… Или лучше сыра… Подождешь меня у входа, ладно? Я знаю, что ты у входа оставаться не любишь, но что делать? С собакой в магазин не пускают…

Она давно заметила за собой это несчастье, то есть бесконечные разговоры то с Мотей, то с самой собой… Заметила, но сопротивляться не стала. Быстренько нашла оправдание и успокоилась – это же старость… Да плюс одиночество… Хотя соседка по лестничной клетке, добрейшая Нина Степановна, старательно убеждала ее в том, что семьдесят – это вовсе не старость, это еще о-го-го какая жизненная возможность и что иные дамы в семьдесят еще и замуж успевают сбегать… А она смеялась в ответ: «Вот именно, что сбегать, Нина Степановна! Сбегать туда бегом и сразу прыг – и на тот свет…»

Самой-то Нине Степановне уже под восемьдесят. Живет одна, из квартиры не выходит, передвигается с трудом и вздрагивает от каждого звонка в дверь – вот они, черные риелторы, за мной пришли! Хочешь не хочешь, а приходится ей помогать – в магазин за продуктами сходить, уборку сделать, по весне окна помыть… А Нина Степановна с ней, стало быть, комплиментом рассчитывается: «Какие твои годы, милая Лидочка, ты еще любую молодуху за пояс заткнешь…»

Вот никогда не понимала этой то ли поговорки, то ли пословицы – «За пояс заткнешь». Зачем, чтобы доказать свое превосходство, надо затыкать кого-то за пояс? Как это можно себе представить вообще: идет человек, а у него на поясе висит кто-то? Чтобы другие наблюдали и проникались видимым превосходством? Глупость какая-то…

Хотя Паша, покойный муж, всегда говорил, что у нее слишком формальный взгляд на вещи, что воображения не хватает. Наверное, ему виднее было относительно воображения. Потому что хорошему адвокату всего должно хватать, и воображения тоже. А Паша был хорошим адвокатом, одним из лучших в городе… И Никитушка, сынок, был бы хорошим адвокатом со временем, если бы не отошел от этой стези и не подался в частный сыск… Ну как, как она могла отпустить его в это сомнительное дело, как? Почему материнское сердце не дрогнуло, не испугалось? Зачем отпустила сына под шальную бандитскую пулю? Почему судьба так распорядилась, что пришлось после смерти мужа еще и сына единственного хоронить?

О-о-о… Все, началось. Теперь из этих бесконечных «почему» не выберешься. Уже почти пятнадцать лет минуло, как Паши с Никитушкой в живых нет, а боль никак утихнуть не может. Да и не утихнет никогда, наверное. И что такое старость и одиночество по сравнению с этой болью? Да ничего, пустяки сущие. Подумаешь, разговаривать сама с собой начала, что такого! А с Мотей поговорить – так вообще отдельное удовольствие… Он же умный, он все понимает! Только вредничает иногда…

А где у нас Мотя, кстати? Исчез… Задумалась, поводок отпустила, он и воспользовался! Опять под кустом какой-нибудь прошлогодний сухарик разрыл! Ну что ты будешь с ним делать, а? Будто его дома не кормят!

– Мотя! Мотя! Мотя-а-а-а! – закричала на весь скверик так, что сама испугалась своего голоса.

Ах, да вот же он… Мчится к ней по дорожке. И в зубах что-то несет. Подбежал, раскрыл пасть, выронил свою добычу ей под ноги.

– Что? Что это, Мотя, что?

Наклонилась, всмотрелась… Варежка, что ли? Подняла, повертела в руках. Ну да, детская варежка. Потерял кто-то.

– И что мы с ней делать будем, Моть? Какие у тебя предложения? Давай, что ли, на скамью положим, может, тот самый мальчишка-растеряшка завтра пойдет в школу и увидит… Хотя варежка девчоночья, скорее. Красивая, с узорами. Ой, а там что-то есть, Моть… В варежке-то… Смотри-ка, письмо… Еще и нераспечатанное…

Лидия Васильевна подержала конверт в руках, потом прошла несколько шагов, встала под свет фонаря, пытаясь разглядеть адрес. И даже присвистнула тихо:

– А письмо-то из мест не столь отдаленных, Моть… Судя по адресу… Представляешь? И почему-то нераспечатанное… До адресата не добралось, что ли? Странно, странно… Не успели прочесть, а уже потеряли? Так, сейчас посмотрим, кто тут у нас получатель. Ага… Это недалеко, это на соседней улице…

Мотя заскулил тревожно, предчувствуя недоброе. Ему очень хотелось домой, на теплый коврик в прихожей, к сытному ужину, и вовсе не хотелось того, чтобы хозяйка стояла тут и рассуждала, далеко живет адресат или не очень… Да какая разница, кто где живет, если домой надо идти быстрее! Зачем он только эту варежку хозяйке притащил – себе на беду, получается!

– Мотя, надо это письмо по адресу отнести! – вынесла свой суровый вердикт Лидия Васильевна, и Мотя заскулил еще тоскливее. – Да как тебе не стыдно, Мотя! А может, там это письмо потеряли, и огорчаются, и плачут даже? Я ж тебе объясняю, откуда оно… А оттуда, знаешь, особенно писем ждут…

Мотя свесил голову набок, поднял лапу, потряс ею мелко, демонстрируя, что замерз окончательно. И снова заскулил – домой хочу, очень хочу домой…

– Ну ладно, ладно! – сдалась Лидия Васильевна, втискивая письмо в узкий карман шубы. – Сейчас пойдем домой, отогреемся, я тебя покормлю… А потом еще один моцион совершим, отнесем письмо, ладно? Тем более сейчас еще и время такое… Придем, начнем в квартиру звонить, а там взрослые с работы домой не пришли, а мы станем в дверь ломиться… Еще и детей напугаем! Ладно, идем в супермаркет, потом домой! А потом уже письмо отнесем…

Мотя взвизгнул протестующе, завертелся вокруг хозяйки юлой, и она всплеснула руками удивленно:

– Что, и в супермаркет не хочешь? А как же насчет колбаски, Моть? Ну ладно, ладно… Видать, и впрямь замерз… Ладно, идем домой… Но потом обязательно еще раз на улицу выйдем и письмо отнесем, договорились?

Мотя вильнул хвостом и быстро потрусил по дорожке. Лидия Васильевна с трудом догнала его уже на выходе из скверика, едва успев схватить поводок:

– Да куда ты бежишь, торопыга, там же проезжая часть! Хочешь под машину попасть, что ли? Беда с тобой, Мотя… Неугомонный какой…

* * *

– Ну как ты могла, Даш? Зачем ты вообще это письмо из почтового ящика вытащила? Ну ладно, испугалась, что кто-нибудь его заберет, это я понимаю… Как ты умудрилась потерять-то его?

Даша сидела на диване, потупившись, едва слышно хлюпала носом. Юлька смотрела на Варю сердито, потом не выдержала, проговорила резко:

– Ну Варь! Я же просила тебя: не наезжай на Дашку! Ну чего ты, в самом деле! Она ж как лучше хотела!

– Да, мам… Я хотела как лучше, правда… – жалобно сквозь слезы пропищала Даша. – Я испугалась, мам… Я слышала, как тетенька с верхнего этажа жаловалась, будто у нее почту воруют… А наш ящик не запирается, у него даже дверка отломана, и всем видно, что там письмо лежит!

– Да кому наше письмо нужно, Даш? Кто бы его мог взять? Зачем? И мало ли что там тетенька с верхнего этажа говорила!

– Ну, знаешь… – снова вступилась за Дашу Юлька. – Может, оно и незачем, а придурков везде хватает! Пацаны могли похулиганить, например!

– Ну да… А так лучше вышло, что ли? Взяла и потеряла письмо! – с горечью махнула рукой Варя, и сама уже понимая, что перегибает палку, выплескивая свою досаду на дочь. И добавила быстро: – Ладно, не будем больше об этом… Забыли, всё…

– Ну вот, давно бы так… – тихо проворчала Юлька. – И нечего убиваться, подумаешь… Гриша твой еще сто писем тебе напишет…

– Да, но он же будет переживать, почему я не ответила! А я адреса не знаю!

– Так ведь узнать можно, наверное…

– Где? Ты знаешь, где узнавать? Куда идти?

– Нет… Но можно пошарить в интернете… Подумаешь, проблема! Это что, государственная тайна, что ли, в какой колонии человек сидит? Ну хочешь, я все узнаю, а потом вместе с тобой туда схожу? Что, им адреса жалко? Можно же объяснить, что просто письмо потеряли…

Даша смотрела на них распахнутыми от ужаса глазами, потом опустила голову, снова заплакала.

– Дашунь, хватит… – осторожно погладила ее по плечу Юлька и требовательно глянула на подругу: – Варь, ну скажи ей!

– Даш, ну все, успокойся… Не плачь, моя хорошая… Ты и впрямь не виновата, просто я… Очень расстроилась, ты пойми…

Даша хотела что-то сказать, но вдруг заплакала еще горше и проговорила, надрывно всхлипывая:

– Мне… мне папу жалко… Он будет от нас письма ждать, а мы… Это все из-за меня, я знаю…

Сидящий на коленях у Юльки Мишка тоже заревел, глядя на сестру. Юлька проговорила нараспев, с укором глянув на Варю:

– Ну все, развели всемирный потоп… Дашка, хоть ты прекрати плакать! Вон Мишку перепугала! Слышь, ну хватит, Даш…

– Все, я больше не буду, теть Юль… – распрямила спину девочка, героически сдерживая слезы.

– Вот и правильно, вот и не надо… У нас в детдоме вообще плакальщиков не уважали, например! Знаешь, как иногда хотелось поплакать? Да и было из-за чего… Но мы никогда с твоей мамой не плакали. Правда, Варь?

Варя кивнула головой, улыбнулась грустно. Потом проговорила тихо, будто извиняясь:

– Они же не в детдоме, Юль… Зачем их пугать…

– А я пугаю, что ли? – распахнула глаза Юлька, спуская с рук успокоившегося Мишку. – Да если вспомнить, как нас с тобой пугали… Чего уж сравнивать-то…

Они замолчали, глядя, как Мишка самозабвенно катает машинку по полу, как фырчит воображаемым моторчиком, смешно вытянув пухлые губы. Варя протянула руку, ощупала ладонью лоб мальчика.

– Мне кажется, он горяченький, Юль…

– Да не выдумывай! Он же поплакал немного, вот и разогрел сам себя. Слишком уж ты мамашка мнительная, Варь. Вечно тебе что-то мерещится. Сколько раз тебе говорила: трясись над детьми поменьше! Над нами вон не тряслись, и ничего, выросли!

– Ну да… Выросли грибы-поганки вместо крепких опят…

– Ну уж, знаешь! Я себя поганкой уж никак не считаю! И ты… Какая ты поганка? Ты ж у нас просто красавица, помереть не встать! Вон твой Гриша как увидел тебя, сразу голову потерял! И не твоя это вина, что все так получилось… И что свекровь у тебя такой дурой и злыдней оказалась…

Варя сидела с отрешенным выражением лица, казалось, она вообще не слышит, что говорит Юлька. Потом подняла на нее глаза, исполненные привычного уже отчаяния, спросила тихо:

– А вдруг у меня детей заберут, Юль?

– Кто заберет?

– Опека… Я ведь завтра практически на улице окажусь… Завтра квартирная хозяйка придет и выставит меня из квартиры. Да, может, она уже сегодня придет! Она ж сказала, чтобы завтра к утру нас тут не было, что утром она будет другим жильцам квартиру показывать! Тем, которые платежеспособные!

– Да она тебя просто на понт берет, Варь! Чтобы ты денег срочно раздобыла и ей долг отдала!

– А если нет? Если она впрямь нас выгонит? Куда я пойду, Юль? Хотя мне батюшка в церкви сказал, что я могу в комнатке при храме пожить, но ведь я не могу там надолго остаться! Это уж если совсем-совсем некуда… Ну, проживем там с детьми три дня, неделю… А потом? Куда я пойду?

– Ко мне пойдешь! – решительно рубанула рукой воздух Юлька.

– К тебе? В коммуналку? Ты что, смеешься? У тебя комнатка восемь метров всего, как мы там все поместимся?

– Да поместимся как-нибудь! Я где-то читала, что раньше в коммуналках большими семьями жили, и все как-то помещались, хоть и в маленьких комнатах… И мы поместимся, ничего!

– А соседи? Что твои соседи по коммуналке скажут? Да они же сразу завопят, что мы без прописки! И жаловаться побегут! Я ж знаю, какая у тебя с ними война…

– Ну да, война… Но ведь не я эту войну затеяла, Варь. Они ведь даже не познакомились со мной толком, а сразу в позу встали. Особенно одна тетка там есть… Настоящая зверюга. Собрала всех на кухне и заявила: нам тут еще филиала детдомовского не хватало! Сейчас, мол, тут проходной двор будет, надо дополнительные замки в двери вставлять! Еще и петицию какую-то накатала, подписи со всех собрала… Сука злая…

– Не ругайся, Юль… Дашка же слышит…

– А я не ругаюсь. Между прочим, сука – это литературное слово. Вот если бы я эту стерву по-настоящему обозвала… И у тебя бы уши в трубочку свернулись, ты ж меня знаешь.

– Да уж… Знаю, конечно… И тем не менее, Юль. Что ж это получится, если мы и впрямь у тебя поселимся? Все так и получится, как соседка предсказывала? Мол, филиал детдомовский да проходной двор? Она же сразу побежит жаловаться…

– Ну да. Побежит, конечно. Даже спорить не буду. Побежит и будет вопить: «Я говорила, говорила, не надо селить к нам в квартиру детдомовку!» Я даже представляю себе это в лицах, будто киношную картинку вижу… Эх…

Юлька махнула рукой, сгорбилась, помолчала немного, потом заговорила уже другим голосом, в котором явно слышалась горькая нотка:

– Вот почему они такие злые, а, Варь? Ну что я им сделала, что? Разве человек виноват, что в детдоме вырос? Почему на нем всю жизнь это клеймо стоит, а?

– Да не все люди злые, Юль… – тихо возразила Варя, касаясь пальцами Юлькиной ладони. – Просто тебе не повезло, нарвалась вот на такую стерву…

– А! Тебе, можно подумать, повезло! – отмахнулась от нее Юлька.

– Да, мне повезло… Мне очень повезло. Мой Гриша, он такой… такой добрый… И умный… И понимающий… И бабушка его меня полюбила… Мне же у нее жили, ты знаешь. Жили душа в душу, можно сказать…

– Да? А почему же тогда эта добрая бабушка свою квартиру на Гришу не оформила? А? Что скажешь? Нечего сказать, да? И что же в конечном итоге получилось? Бабушка умерла, Гришу посадили, а его мамаша в наследство вступила и тебя тут же из квартиры выгнала? Нет, объясни мне, почему бабушка с вами так поступила, я не пойму? Если ты говоришь, так Гришу любила, тебя любила?

– Да что тут объяснять, Юль… Она просто Гришиной матери боялась, вот и все…

– Что, дочери своей родной боялась, что ли?

– Ну да… Моя свекровь Виктория Николаевна, она ж такая… Я ее тоже боялась. И сейчас боюсь.

– А Гриша? Он тоже боялся?

– Гриша – нет. Он не боялся. Он очень рано от нее ушел. Нет, он не скандалил с ней, не ругался… Просто ушел – и все. Как только паспорт получил. А она от этого еще больше злилась. А когда Гриша на мне женился, она на меня злиться начала, будто это я во всем виновата… Мол, как смела эта детдомовка ее сына захомутать? И на бабушку тоже злилась… А бабушка все время виноватой себя чувствовала – и перед нами, и перед Викторией Николаевной. Она ж ей все равно дочь! Оттого и квартиру не решилась на нас переписать, боялась и без того хрупкое равновесие нарушить… Не надо о ней плохо говорить, она хорошая была, правда!

– Да я разве что-то плохое говорю? Я просто сама с собой рассуждаю… А может, это я такая невезучая, и мне одной на пути одни стервы да стервятники попадаются? Комнату им жалко стало, смотрите-ка! Подписи собрали, стеной встали! А сколько я за эту комнату билась, никому дела нет! Сколько чиновников обошла, сколько хамства да унижения натерпелась! Это ж только на бумаге черным по белому прописано, что сироте-детдомовке жилплощадь от муниципалитета положена, а ты попробуй добудь эту площадь! Куда ни придешь, твердят одно и то же, как по заученному: вас поставили в очередь, ждите… А сколько ждать, не говорят! Может, десять лет, может, двадцать, может, все пятьдесят! А что? И впрямь будешь до пенсии ждать, если кулаком по столу стучать не начнешь или истерики в приемной закатывать!

– А ты закатывала истерики, да?

– Конечно! Еще какие! Все чиновники сбегались посмотреть, как я верещу да слюной брызгаю! Один раз даже полицию вызывали, хотели меня забрать за нарушение общественного порядка… Но полицейские дядьки более душевными оказались, ага. Когда узнали, почему я верещу. Еще и пристыдили этих чиновников – сами виноваты, мол…

– Но ведь ты ж получила комнату в конечном итоге?

– Ну да, получила. Так я ж говорю: как это мне далось, страшно вспомнить… Пока всю печень чиновникам не проела, не отступилась. Они эту комнату мне сунули, чтобы отвязаться уже наконец… А другие ж не такие настырные, как я! Вот ты, к примеру, ничего не получила! И не получишь, если будешь на одном месте сидеть!

– Что ты, Юль… Какая жилплощадь… Да меня даже на очередь ставить не стали! Посмотрели в паспорт, увидели штамп о регистрации брака и на дверь показали! Идите, мол, девушка, идите! Пусть ваш муж и обеспечивает вас жилплощадью, на то он и муж! Ты же помнишь, я за Гришу вышла, как только мне восемнадцать исполнилось…

– Да помню, помню… Как не помнить-то? Я тогда еще позавидовала тебе… Была Иванова и сразу стала Покровская! Просто украшение какое-то, а не фамилия! Как у графини какой!

– Мам… – вдруг вступила в их диалог Даша, отвернувшись от телевизора с мультиком, – а ты что, раньше Иванова была, да? Как тетя Юля?

– О! – удивленно хохотнула Юлька, глянув на Варю. – Смотри-ка, очнулась! Я думала, она мультик смотрит и не слышит ничего, а она сидит уши греет!

– Ничего я не грею, теть Юль… – обиженно протянула Даша. – Я просто спросила… Правда, что мама Иванова была? Как вы?

– Была, Дашка, была… И твоя мама Ивановой была. Там все Ивановы, которые безымянными в детдом попадают…

– А безымянными – это как?

– Ну как-как… Вот так. Да и зачем тебе знать, как? У тебя, слава богу, и мама, и папа есть. Имя есть, фамилия есть. Хотя Иванова – тоже неплохая фамилия… Не Козлова, и слава богу! И на имена приличные детдомовские тетеньки расщедрились, правда? Юлия, Варвара – звучит! А могли ведь как-нибудь стрёмно назвать… Евлампией какой-нибудь или Агафьей… Или Евдокией, к примеру!

Юлька помолчала, обдумывая сказанное, потом расхохоталась звонко:

– Представь, Варь, была бы я теперь не Юля Иванова, а Дуня Козлова, ага? Вот бы житуха была… Детдомовские бы еще на корню затравили…

Юлька вдруг перестала смеяться, повернулась испуганно к Даше:

– Эй, ты чего? Опять плачешь, что ли?

– Доченька, что случилось? – участливо потянулась к девочке Варя, видя, как та быстро утирает ладошками щеки от слез.

– Ничего, мам… – тихо всхлипнула Даша. – Просто я в детдом не хочу… Мне страшно, мам… А вдруг, если нам совсем негде жить будет, нас с Мишкой в детдом заберут?

– Не заберут, Дашенька, что ты! С чего ты взяла?

– Но ты сама только что с тетей Юлей говорила, я же слышала…

– А уши греть меньше надо, Даш, тогда и жить легче будет! – досадливо произнесла Юлька, мельком глянув на Варю.

– Правда не заберут, мам? – проигнорировав Юлькино замечание, тихо повторила девочка.

– Правда, Дашенька! Я вас не отдам, что ты! И не думай даже! Не отдам… Или… Или сама с вами туда пойду…

– Так тебя же не возьмут, ты взрослая!

– Ну и что! Я все равно рядом с вами буду, в любом случае! Хоть уборщицей, хоть нянечкой… Я же ваша мама, ты что! По-другому просто быть не может!

– А почему же тогда… Почему же твоя мама тебя бросила? Ведь она тоже мамой была?

Юлька хмыкнула и покрутила головой, с любопытством уставившись на Варю, – давай, мол, отвечай на законный вопрос… А я посмотрю, как ты будешь выкручиваться…

– Да я и сама не знаю, доченька… – очень просто ответила на сложный вопрос Варя. – Наверное, у нее так обстоятельства сложились, кто знает…

– Ей тоже негде жить было, да?

– Может, и так…

– Как нам, да?

– Я не знаю, Дашенька. Не знаю…

– А ты ее вообще-вообще никогда не видела? Ни разу в жизни?

– Нет, Даш. Не видела.

Даша снова скуксилась, собираясь заплакать, и Юлька спросила удивленно:

– Опять? А теперь-то чего, Даш?

– А мне маму жалко, теть Юль…

– Ну все, Варь, хватит мучить и себя, и ребенка! – не выдержала продолжения грустного диалога Юлька. – Слышать больше этого не могу! Развели тут… Бог знает что, даже слов приличных подобрать не могу, одни неприличные в голову просятся! Давайте лучше пойдем на кухню и поедим! Между прочим, я целую сковородку картошки нажарила…

Никто возражать не стал. Отправились на кухню, Юлька встала к плите, подняла крышку со сковороды, и запах жаренной с луком картошки моментально заполонил все пространство. Варя сглотнула голодную слюну, произнесла тихо:

– Спасибо тебе, Юль… Я со вчерашнего вечера ничего не ела…

– А чего не ела-то?

– Да не могла как-то… От всего этого… От непонимания, что делать, как жить дальше… Просто кусок в горло не лезет.

– Ну да… Если загремишь в больницу от истощения, оно, конечно, сразу все и решится наилучшим образом. Совсем с ума сошла, что ли? Есть она не может, видите ли!

– Ну не ворчи на меня, Юль…

– А кто еще будет ворчать на тебя, если не я? Пушкин, что ли? Александр Сергеевич? Вот, ешь давай! – Юлька поставила перед Варей полную тарелку картошки. – Чтобы все смела, до последней крошки, поняла?

– Да поняла, поняла…

– Погоди, я сейчас еще молока всем налью… Дашка, Мишка, будете молоко?

– Будем… – ответила и за брата Даша. – Мишка тоже любит картошку с молоком… Ой, как вкусно, теть Юль! У мамы так вкусно никогда не получается!

– А то… – хвастливо улыбнулась Юлька и тут же вздохнула: – Хотя жареная картошка – это мой единственный кулинарный конек… Больше ничего не умею.

– А зато я умею печенье с корицей печь! И с лимонными корочками! – похвастала Даша, с удовольствием уплетая картошку. – Меня бабушка Таня научила, вот!

– Она тебе прабабушкой была, Даш… – тихо поправила дочь Варя.

– Да я знаю, мам! – грустно кивнула головой девочка. – Я знаю… Если бы прабабушка Таня не умерла, то мы бы так с ней и жили, в ее квартире… И она не позволила бы нас никуда выгнать… Ну зачем она умерла, мам? Зачем?

– Хороший вопрос: зачем… – хмыкнула Юлька, глядя куда-то в сторону. – Пожалуй, и ответа на него не придумаешь – зачем…

Конец ужина прошел в молчании. Даже маленький Мишка помалкивал, попивая теплое молоко из кружки. Наконец Юлька произнесла громко:

– Ну все, ребята! Мне пора уходить! И без того засиделась у вас дольше, чем рассчитывала! Теперь придется автобуса ждать, они вечером редко ходят… А, да, забыла совсем! Я там тебе продуктов купила, Варь… Увидишь в холодильнике… Не ахти какие продукты, но все равно – жратва. Перебиться можно.

– Спасибо, Юль… Спасибо тебе… Ты… ты очень добрый человек… Мой добрый человек… Самый добрый, самый хороший, – сложив на груди ладони, проговорила Варя. Хотела еще что-то сказать, но Юлька нетерпеливо перебила ее:

– Да ну, Варька! Чего это тебя вдруг разнесло? Сроду меж нами такого высокого слога не наблюдалось! Прям высокие, высокие отношения, ага! Прекрати, слышь?

– Но ты же действительно добрая, Юль… И батюшка мне сегодня в церкви сказал: у всякого есть рядом добрые люди… А ты мне как сестра, Юль, и даже лучше!

– Да отчего ж не сестра? Сестра и есть. Я ж тоже Иванова, как и ты была в девичестве! Мы с тобой сестры по одному несчастью, Варька… И все, и молчи, и не говори ничего больше! Вон почти до слез довела меня, зараза… А нам с тобой плакать никак нельзя! Еще чего не хватало – плакать! Слезы, они ж последние силы уносят, а нам эти силы еще ой как понадобятся, чтобы свое место под солнцем отвоевать! Правильно я говорю, Варьк?

– Правильно, Юльк…

– Ну все, и на том до свидания! – решительно поднялась из-за стола Юлька. – Иначе я вообще сегодня от вас не уйду, а мне сегодня в ночную смену в моем круглосуточном супермаркете выходить, и домой еще заскочить надо! Все, я ушла…

Они все высыпали в прихожую – провожать Юльку. Уже в дверях она вдруг обернулась, хлопнула себя по лбу, выдала поспешной скороговоркой:

– Варька, я ж про самое главное забыла тебе рассказать! Мне ж тот итальянец ответил на сайте знакомств! Помнишь, я тебе говорила, что написала ему?

– Помню, Юль… И что он ответил?

– Да ничего особенного, в общем… Но таки ответил же! Это главное!

– Значит, ты не оставила мысли выйти замуж за иностранца?

– Да с какого перепугу я бы ее оставила, Варь? Нет, не дождешься! Потому что среди наших козлов уж точно ничего путного не сыщешь! По крайней мере, добрых среди них точно нет!

– Ну как же нет? А мой Гриша?

– И где он теперь, твой Гриша? Я не спорю, конечно, муж у тебя хороший и добрый… Но зато и пострадал, бедолага. У нас на добрых да хороших все шишки падают, им за плохими и злыми все подбирать приходится. И отвечать за чужие грехи тоже им – в местах не столь отдаленных… А ты тут как хочешь живи – с двумя детьми да со сволотой-свекровью, которая тебя тут же за дверь выставила…

– Это бабушка Вика сволота-свекровь, что ли? – тихо спросила Даша, и Юлька глянула на нее с досадой:

– Опять уши греешь, да?

– Нет, я не грею… Я ж тут стою, я вас провожаю… Не могу же я уши заткнуть, теть Юль! Они и без того у меня теплые, вот потрогайте!

Юлька хохотнула коротко и виновато взглянула на Варю – прости, мол, подруга, что-то разговорилась не в меру при детях… И проговорила так же виновато:

– Ладно, потом все подробности про заморского жениха выложу… Все, я ушла… Пока, пока!

Варя закрыла за Юлькой дверь, отправилась на кухню, убрала со стола, сложила посуду в раковину. Подошла к окну, чтобы открыть форточку, да так и застыла на одном месте, вглядываясь в белесые от снега сумерки. Мысли в голове тоже были словно застывшими, неповоротливыми. Вспомнилось отчего-то, как дружили в детдоме втроем – она, Юлька и Данька… То есть дружба была промеж них, девчонок, а у Даньки с Юлькой была любовь. Самая настоящая. Такая, о которой в книгах пишут. Чтобы друг без друга – ни дня, ни секунды… Даже спать расходились по палатам за полночь, сидели в коридоре на подоконнике, обнявшись. Мечтали вслух. И сердились друг на друга, потому что мечты у них были слишком разные.

Данька мечтал после детдома отыскать свою мать. Юлька не понимала и сердилась – зачем?! Зачем ее искать, если она тебя еще в младенчестве бросила, променяла свое материнство на пристрастие к алкоголю? А Данька не мог объяснить зачем. Просто хотел найти мать – и все. Чтобы была… Пусть с любыми пристрастиями, но чтобы – была.

Юлька же для себя ничего такого не хотела. Какая еще мать, зачем она, эта мать? Она ведь свой выбор уже сделала, подбросив младенца на крыльцо детской больницы, ну так и пусть катится со своим выбором куда подальше! А она, Юлька, не пропадет. Она еще устроится в жизни так, что все ей завидовать будут. И те, которые при матерях выросли, тоже завидовать будут. Подумаешь – мать…

Но разногласия в этом щекотливом нюансе не мешали им любить друг друга. И строить планы… Вот выйдут из детдома, поженятся, истребуют положенные по закону сиротские квадратные метры – и заживут… Работу денежную найдут, по заграницам будут ездить…

Не суждено было сбыться ни мечтам, ни планам. Юлька считала: Данька виноват. А Данька вовсе так не считал, потому что он-то как раз исполнил свою мечту – нашел мать. Как и ожидалось, алкоголичку. Жила Данькина мать в этом же городе, на окраине, в однокомнатной клетушке-хрущевке, была больна – ноги совсем не ходили. Нашедшего ее Даньку встретила, как и полагается, слезной истерикой с обязательным буханьем на колени и душераздирающим воплем: прости меня, сы́ночка, прости… Это не я виноватая, это жизнь моя такая, сука подколодная… И не поднимай меня с колен, не надо, не встану! Всю жизнь о тебе думаю да плачу, сынок… Это ж я от горя такая несчастная да больная, а не от выпивки вовсе…

В общем, остался Данька у матери жить. Устроился на работу, в клетушке какой-никакой ремонт организовал, отогнал подальше всех друзей-собутыльников. Заботился о матери с такой преданной сыновней страстью, что соседи только диву давались – надо же… Тут от родных деток, на чистом сливочном масле вскормленных, подобного рвения не дождешься… Вот и озадачивайся теперь на тему воспитания да того самого пресловутого стакана воды и удивляйся подобной несправедливости!

А Юлька на Даньку обиделась вусмерть. Потому что не понимала, почему все так. Даже знакомиться с Данькиной матерью не пошла, фыркнула презрительно: на фига? Данька пытался ей что-то объяснить, но и сам не мог подобрать нужных слов – на фига…

Вот и вся любовь, получается. Были не разлей вода, мечтали всю жизнь вместе прожить. Наверное, у детдомовцев даже любовь бывает не такая, как у всех. То есть любовь любовью, а табачок все равно врозь. И мечты – врозь. Хотя Данька до сих пор Юльке звонит и говорит, что любит… А Юлька после этих звонков сама не своя ходит. Злится. От злости даже решила замуж за обеспеченного иностранца выскочить, чтобы сразу – и в дамки. Мол, возись, Данечка, в своем дерьме сколько хочешь, а у меня будет другая жизнь! Красивая, обеспеченная, и все в ней будет, как мы мечтали! Будет, но не с тобой…

– Юль, но ты же все равно Даньку любишь… Зачем тебе заморские женихи? Одумайся! – пыталась привести ее в чувство Варя.

– Да не люблю я его, все! – сердилась на нее Юлька. – Он меня предал, ты понимаешь это или нет?

– Да почему сразу – предал? Он просто мать свою любит…

– Эту алкашку? Да как ее можно любить? Объясни, я не понимаю, хоть убей!

– Значит, можно, если все так… Значит, Даньке она любая нужна…

– Да на здоровье, Варь, разве я спорю? Если она ему нужна – так пусть и будет с ней счастлив. А я себе другое счастье организую. Настоящее. На вилле буду жить, сидеть в жаркий день у бассейна и попивать холодный коктейль…

– Ага. Как в кино. И пальмы на участке будут шелестеть на ветру.

– Ну да… И пальмы тоже… А что здесь такого? Думаешь, не смогу? Еще как смогу! Ты же знаешь, какая я упорная!

Однако заморские обладатели вилл и бассейнов с коктейлями не спешили звать Юльку замуж. Даже на визу невесты никто не расщедрился. Наверное, Юлька все же не вписывалась в образ покладистой русской красавицы, хоть и старались наемные фотографы сделать ее такой. И рыжину под яркий блонд ретушировали, и глаза делали синими вместо карих, и на лице просили изобразить сердечность и негу… Видимо, хищный Юлькин глаз все эти обманки собой затмевал. Слишком уж ясно в этом глазу читалась материальная подоплека желанного замужества. Но Юлька не сдавалась и все время повторяла: «Должно же и мне когда-нибудь повезти!»

Может, и впрямь когда-нибудь повезет… А может, с этим итальянцем у нее что-нибудь выгорит?

– Мам… А мы уроки сегодня будем делать? – неожиданно спросила Даша, и Варя даже вздрогнула от ее голоса.

Обернулась. Стоит в дверях, смотрит исподлобья. Улыбнулась, подошла, прижала к себе дочь:

– Нет, Дашенька, сегодня не будем… Завтра уроки сделаем. Тебе же во вторую смену, успеем…

Сказала – и мерзкий холодок пробежал по спине: да как же завтра-то, Господи! Один Бог знает, что будет с ними завтра!

Хотя Бог, может, и знает… Может, придется им в ту комнатку при церкви идти, если батюшка еще не передумал…

– Иди, Дашенька, смотри свой мультик. А мне еще посуду помыть надо. Потом будем спать укладываться, иди…

Надо же, как у нее спокойно сказать получилось. И вообще… О чем она думала только что? О Юльке с ее женихами, о Даньке… Разве об этом надо ей сейчас думать?!

Наверное, это инстинкт самосохранения так работает – перебрасывает сознание на что-то другое. На второстепенные мысли, в данный момент неважные. Чтобы с ума не сойти. Спасибо ему, конечно, да только проблема от этого сама по себе не решится.

Наверное, надо детей спать уложить да вещи собрать… А утром… О Господи, помоги! Помоги мне, Господи, Иже еси на небесех… Иже еси… Опять забыла молитву! Да что ж такое…

Наверное, опять надо переключиться на что-нибудь. Вон хотя бы посуду помыть наконец. Не оставлять же после себя грязную посуду! А потом надо детей спать уложить… И вещи собрать…

Руки делали свое дело – ополаскивали тарелки-чашки под струей горячей воды, а мысли текли хоть и в грустном, но нужном направлении. Значит, придется в ту комнатку при храме идти, куда пригласил батюшка. Надо было хоть посмотреть ее, эту комнатку, что она из себя представляет. Может, маленькая совсем. Хотя… В ее ли положении рассуждать: маленькая – не маленькая?

Выбора все равно нет! К Юльке тоже нельзя – там соседки злые, сразу жаловаться побегут, что они без прописки! Юлька бы прописала, ей не жалко, но все равно ведь откажут, потому что квадратные метры в той комнатке совсем никаковские. Нет, комнатка при храме – это спасение, конечно. Надо батюшку благодарить да в ножки кланяться… И нечего тут рассуждать… Хоть какое-то время там поживут, сколько разрешат! А там видно будет…

Ну вот, посуда вымыта. Пора идти детей спать укладывать.

Зашла в комнату, и чуть слезы из глаз не хлынули – сидят детки на диванчике, обнявшись, мультики смотрят. Мишка сопит, Дашкины пальцы перебирает. И так жалко их стало вдруг… Ну вот куда, куда она их потащит, в какую комнатку при храме? Там наверняка даже телевизора нет… И стола удобного нет – Дашке уроки делать…

– Ну что, спать будем ложиться? – произнесла почти весело, сглотнув слезный комок.

Повернули к ней головы одновременно, глянули недовольно. Мишка тут же скуксился, приготовился плакать. Даша опередила его, протянула жалобно:

– Ну мам… Пусть Мишка мультик досмотрит, не выключать же на самом интересном месте… Тут всего ничего осталось!

– Ладно, пусть… – кивнула с улыбкой Варя. – Но как закончится – сразу спать!

Обе головы тут же развернулись к экрану телевизора, как подсолнухи к солнцу. Варя присела на край дивана, тоже стала смотреть, как сражаются черепашки Леонардо и Донателло с Крысиным Королем. И почему дети так любят этот мультик? Тем более такие ужасы на ночь…

– Мам… – вытащил ее из задумчивости тихий Дашкин голосок. – А нам правда надо уходить из этой квартиры, да?

– Правда, Дашенька. Надо. Ничего не поделаешь.

– А куда мы пойдем? Где мы жить будем?

– Пока в комнатке при храме, мне батюшка обещал… Помнишь, мы с тобой и с Мишкой как-то заходили в этот храм?

– Помню… Но там ведь никто не живет, мам… Туда люди приходят, а потом уходят… Там ведь никто ночевать не остается!

– А мы будем ночевать, ничего…

– А может, мы лучше здесь останемся, а?

– Нельзя, Дашенька.

– Почему?

– У меня денег нет за квартиру платить. Я и без того задолжала за два месяца. Нас могли еще два месяца назад отсюда выгнать… Так что давай мы с тобой спорить на эту тему не будем, потому другого варианта на сегодняшний день нет.

– Да я и не спорю, мам… А еще скажи мне, я так и не поняла… Вот сегодня тетя Юля говорила, что нас бабушка Вика на улицу выгнала. Что она эта, как ее… сволота-свекровь… А что это значит, мам? Сволота – это совсем плохая тетенька, так, что ли?

– Не надо повторять за тетей Юлей, Дашенька. Это плохое слово. То есть… Не плохое, а взрослое. Дети так не говорят.

– А как надо говорить? Ведь если бабушка Вика нас на улицу выгнала, значит, она плохая?

– Я не знаю, Даш, что тебе ответить. Я и сама не понимаю, если честно, почему она с нами так обошлась… Ну ладно я, но вы-то с Мишкой ей внуки родные…

– Мам, не плачь…

– А я разве плачу?

– Лицом нет, а глазами плачешь. Я же вижу.

– Ладно, Дашенька, смотри давай свой мультик… Не отвлекайся…

Даша вздохнула и отвернулась, и Варя наконец сморгнула слезу. Вот же доченька наблюдательная какая! Увидела-таки, что она слезы с трудом сдерживает!

Нет, надо в какие-то хорошие мысли уйти, хотя бы ненадолго. Включить спасительный инстинкт самосохранения. Хотя бы на те минутки, что мультик идет… Вот-вот черепашки победят Крысиного Короля, и снова надо жить в суровой реальности…

А о чем хорошем можно вспомнить? Вернее, о ком? О Грише, конечно. Каждую минуточку своей бывшей счастливой жизни перебрать, нанизать бусинками на ниточку… Вот хотя бы тот день вспомнить, когда они познакомились!

Она тогда заболела гриппом, лежала в отдельной палате, чтобы инфекцию не распространять. То есть не лежала, а сидела с утра до вечера на подоконнике, смотрела во двор. А там все время осенний дождь лил… Ужасно скучная картинка. И состояние у нее было такое… Ничего не хотелось, в общем. Ни пить, ни есть, ни книжку читать… Даже поговорить не с кем было. Карантин. Очень уж боялась детдомовская докторша распространения эпидемии. Говорила: я одна, а вас много! Если все вдруг заболеете, что тогда? Поэтому ты уж сиди, Иванова, на карантине. Порядок такой.

Вот она и сидела… Смотрела в заплаканное окно. А однажды дверь палаты распахнулась, и зашел парень как-то… Не здешний, не детдомовский. Взрослый уже. Она растерялась, замахала руками, пролепетала испуганно:

– Сюда же нельзя, что вы…

– Почему нельзя? – вполне приветливо улыбнулся парень.

– Так ведь карантин… Я гриппом болею, ты заразиться можешь.

– Да ну! Зараза к заразе не пристанет! Давай лучше знакомиться… Тебя как зовут?

– Варвара…

– Варя, значит. Очень приятно. А я – Гриша.

– А ты кто вообще?

– Я? Я волонтер. Но вообще я в политехническом учусь, на стройфаке… А сюда с группой наших ребят пришел. Мы над вашим детдомом шефство взяли.

– Да, я слышала что-то такое… А что ваши ребята будут у нас делать?

– Ну, я не знаю… Праздники какие-то организовывать, соревнования… Да придумаем по ходу дела! А ты что, совсем здесь одна, что ли?

– Одна… Мне и еду сюда приносят. И никого ко мне не пускают, только врач приходит осматривать. Карантин. Я уже пятый день тут совсем одна…

– Ничего себе! Так ведь с ума сойти можно!

– Ну да… Вот я и схожу с ума потихоньку… Ты бы тоже шел отсюда, а? Увидят, ругаться будут…

– Не увидят. Я с тобой побуду, хорошо?

– Тебе меня жалко стало, да?

– Нет, почему… Мне интересно с тобой. Ты… Не такая, как все. На инопланетянку похожа.

– Это потому, что я худая, коротко стриженная и уши у меня оттопыренные, да?

– Уши как уши… А вообще да, ты на эльфа похожа. Глаза огромные и грустные. Ты мне актрису одну американскую напомнила…

– Ух ты! А что за актриса?

– Вайнона Райдер… Знаешь такую?

– Нет. Не знаю.

– А жаль… Но все равно знай – ты на нее очень похожа. Особенно когда вот так испуганно смотришь…

– Почему испуганно? Я вовсе тебя не боюсь!

– Ну не испуганно… Задумчиво смотришь. Будто знаешь что-то такое, чего другие не могут знать. Может, поделишься своим тайным знанием, а?

– Да ну… Нет у меня никакого тайного знания, не придумывай. А глаза грустные оттого, что веселиться не от чего… Вон даже на улице дождь никак не прекратится, будто назло. И читать не могу – не читается.

– А ты вообще любишь читать?

– Люблю.

– И что ты сейчас читаешь?

– Дэна Брауна, «Код да Винчи». В библиотеке взяла.

– Ого! И что, нравится?

– Ничего… Только я многого понять не могу… Библиотекарша так и сказала: рановато тебе такое читать, мол.

– Ну да… Рановато вроде. Но ты все равно читаешь?

– А что, нельзя?

– А сколько тебе лет, интересно?

– Пятнадцать…

– Ну так тем более библиотекарша права! Лучше Макса Фрая почитай. Тоже интересно.

– А у нас нет в библиотеке такого автора…

– Хочешь, принесу? У меня есть.

– Принеси…

– Договорились. Завтра и принесу. Где-то после обеда, ладно? У меня лекции с утра. И вообще, я каждый день приходить к тебе буду…

– Зачем?

– Чтобы ты с ума не сошла в заточении. Это ж надо такое придумать – взять и закрыть человека на карантин… Ну и порядки здесь у вас, однако!

– Да обычные порядки… Это ж детдом, а не санаторий.

– Ну да… Я так и понял, что не санаторий. А чего-нибудь вкусного принести? Что ты любишь?

– Я… Я шоколадку хочу… С орехами.

– Понял. Будет тебе шоколадка. Ну и еще чего-нибудь прихвачу, фруктов каких-нибудь… Значит, до завтра, инопланетянка Варвара?

– До завтра…

Так и началась их дружба. Хотя и не дружба, наверное. Это была любовь, скорее всего. По крайней мере, с ее стороны. Но она тогда не понимала еще, что это любовь. Просто каждый день ждала, когда придет Гриша…

Он и приходил – каждый день. Хоть на полчасика, но приходил. А ей хватало! Будто впитывала в себя то время, пока были вместе. Тем и жила. Но все равно – боялась… Боялась, что наступит тот день, когда Гриша возьмет и не придет.

Ну в самом деле – кто она ему? Для чего он приходит к ней? Просто постоять рядом на переменке в школе или посидеть на лавочке в детдомовском дворе? А по выходным сводить в кино или на прогулку в городской парк? Зачем ему это надо? Вон сколько красивых девчонок вокруг, и не детдомовских, а нормальных, у которых мама и папа есть и свой дом есть.

Однажды она так и спросила – про нормальных девчонок. Почему, мол? А он глянул удивленно, плечами пожал:

– А ты что, ненормальная?

– Ну ты же знаешь, что я имею в виду! Как все относятся к детдомовским…

– Кто это – все?

Она ничего не ответила. Как можно на такой вопрос ответить? Все – это все. Вон даже учителя в школе делят учеников по той же категории – нормальные и детдомовские. Нет, вслух этого не произносят, но по выражению лица, по настороженному взгляду сразу все видно… Хотя взгляд иногда и может приобрести жалостливый оттенок, и от этого еще хуже становится. Как говорила Юлька, не надо нам вашей жалости, сами себя жалейте! А мы и без жалости как-нибудь…

Гриша тогда, после этого дурацкого разговора, впервые обнял ее. Положил руку на плечо, притянул к себе, встряхнул слегка. И она по-своему поняла этот жест – не спрашивай, мол, меня об этом… Потому что ты есть, и все. И я есть. И никаких больше оттенков не надо. Тем более жалостливых.

Постепенно и в детдоме к нему привыкли, считали своим. Только один раз воспитательница Анна Георгиевна устроила ей обидный допрос – зачем он приходит, мол, чего от тебя хочет, не пристает ли с этим… Ну, сама понимаешь, с чем… И что она могла ей ответить? Правду сказать? Мол, я только об этом и мечтаю, чтобы Гриша ко мне с этим самым пристал? Что я бы рада была, потому что люблю его? И что было бы с бедной Анной Георгиевной, если бы она так заявила? Нет уж, лучше нервы ее поберечь… Вообще-то она добрая, но все равно не поймет. Вон даже погонялка у нее соответствующая – Нюша. Хоть и добрая, но простая и правильная до занудливости.

А вот директриса у них другого плана была. Жесткая тетка, но справедливая. Как скажет – не в бровь, а в глаз. Помнится, когда Гриша первый раз ее в кино пригласил и она просто ушла без разрешения, Нюша сразу пугливую истерику закатила, а директриса остановила ее холодно:

– Да бросьте, Анна Георгиевна, бог с вами… Неужели сами не видите, что у этого парня слово «порядочность» крупными буквами на лбу написано?

– Но ведь всякое может случиться, что вы… Даже у самого порядочного может… – пролепетала в ответ Анна Георгиевна.

– Вполне может, конечно. Не исключаю. Было бы хуже, если бы оно вообще никак не случалось. Вот тогда была бы – беда… Самая настоящая…

Сказала – и рассмеялась коротко. И подмигнула слегка, чем ввела в смущение и ее, и бедную Нюшу.

Но разговор этот короткий на пользу пошел – с тех пор Нюша отпускала ее с Гришей легко, без оглядки. И даже вопросов дурацких не задавала.

Так прошел год, потом второй, потом и третий начался… Дело шло к выпуску из детдома. И вдруг у нее страх появился – а что дальше-то? Она уже совсем взрослая, а Гриша все водит ее за ручку, как маленькую… Ну, обнимет иногда, прижмет крепко – но ведь по-дружески! Что же теперь, они так и будут жить дальше – друзьями?

Юлька слегка подсмеивалась над ней – у них-то с Данькой давно уже случилось то самое, о котором с таким испугом говорила Анна Георгиевна. Еще Юлька давала ей дурацкие советы:

– А ты, Варька, попроси его в караоке тебя сводить, а там песенку ему спой – забирай меня скорей, увози за сто морей! И целуй меня везде, я ведь взрослая уже! Может, тогда он тебя услышит, а?

– Не буду я ему ничего петь… – сердилась она на Юльку. – И вообще, это не твое дело, мы сами разберемся…

– Сами, конечно. Кто спорит? В таких делах советчиков нет, ты права… Ну, тогда хоть в любви ему первой признайся, как Татьяна Ларина! Сможешь?

– Не знаю, Юль…

– А кто будет знать? Ну чего ты амеба такая, Варька?

– Я не амеба. Я просто боюсь.

– Чего ты боишься?

– Боюсь все испортить, понимаешь?

– Ну что я могу тебе сказать? Бойся дальше. Но я бы на твоем месте…

– Я сама на своем месте, Юль. А ты на своем. И все, не будем об этом больше…

Но разговор с Юлькой озадачил ее, запал в душу. Тем же вечером, возвращаясь с прогулки в детдом, она остановила Гришу, потянув за локоть:

– Гриш, послушай меня… Что я хочу сказать…

– Что, Варь? – глянул он удивленно.

– Я хочу сказать, что… Что ты мне снишься все время… Так снишься, знаешь… Будто мы только вдвоем, и мы… И мы…

Вдохнула в себя воздух и замолчала, чувствуя, как заливает краской лицо. Ну нельзя, нельзя быть такой скромнягой, ей-богу, вот бы сейчас Юлька ее осмеяла! И Гриша ничего не говорит, только смотрит на нее, смотрит… Будто новыми глазами смотрит. Хотя нет… Теми же глазами, только слегка удивленными.

– И ты мне тоже снишься, Варь… Так же снишься, будто мы только вдвоем…

Она выдохнула с легкостью – уф, слава богу! Как же он это сказал – у нее мурашки по спине пробежали! А еще она сразу ему поверила – так и есть.

Он обнял ее, прижал к себе. Больше можно было и не говорить ничего, и без того все понятно. И без обязательных этих слов про любовь. Потому что ощущение любви и есть любовь. По крайней мере, у них так получилось…

Или все-таки надо сказать? Пусть и слова эти будут, не помешают.

– Я так люблю тебя, Гриш… Давно люблю… С тех пор как увидела…

– И я тебя – давно… – проговорил он слегка удивленно и, как ей показалось, с некоторой досадой. Вроде того – и так понятно, о чем это они?

– И мы всегда будем вместе, да, Гриш?

– Конечно… Конечно, вместе. Ты – моя половинка, я это сразу понял, как увидел тебя. Так и будем жить – единым целым… Одним счастьем. Одной семьей. Ты ведь выйдешь за меня замуж, Варь?

– Конечно… Конечно, выйду! Зачем спрашиваешь? Но мне ведь только семнадцать пока… А ты… Ты такой взрослый! Институт заканчиваешь!

– Так через год и ты будешь взрослая. Не будем никуда торопиться – зачем торопиться, если мы все друг про друга знаем, правда? Подождем еще год… Некоторые такого счастья всю жизнь ждут, ищут его и найти не могут, а я, выходит, счастливчиком оказался! На меня сразу это счастье свалилось – больное гриппом, коротко стриженное и лопоухое… Как вспомню, какой ты была, когда я тебя впервые увидел… Смешная такая… Любимая…

– Гриш, я так счастлива сейчас, если б ты знал! Я так люблю тебя, Гриш…

Они и не заметили, что пошел дождь и что оба промокли основательно. Она вдруг чихнула громко и сама на себя разозлилась: испортила все! А Гриша схватил ее за руку, потянул за собой:

– Бежим! Бежим скорее, иначе простынешь! Давай-давай, не тормози, ну!

Она потом ходила несколько дней как пьяная. Хлюпала носом – то ли от счастливых слез, то ли и впрямь подхватила простуду под тем дождем. Не видела ничего, не слышала, только Гришин голос в голове звучал: «Люблю, ты моя половинка… Ты ведь выйдешь за меня замуж, правда? Пусть через год…»

Все и случилось через год, когда ей исполнилось восемнадцать. В один день произошло два замечательных события: они с Гришей подали заявление в загс, а еще она в списках поступивших в институт себя нашла! В педагогический! Но первое событие было важнее.

– Ой, Гриш… Даже не верю, что мы через два месяца будем мужем и женой! И свадьба у нас будет, да?

– А ты хочешь свадьбу?

– Не знаю… А ты?

– А может, ну ее, эту свадьбу? Зачем нам о себе на весь мир объявлять? Да и денег у меня таких нет, не заработал еще… Я ж только что институт закончил!

– А и впрямь, ну ее, эту свадьбу! Я и без нее счастлива, Гриш! А твоя мама уже знает, что мы… Ты будешь меня с ней знакомить?

– Да, я обязательно ее с тобой познакомлю. Но только после того, как мы распишемся.

– А почему после?

– Так лучше будет, Варь. Ты просто поверь мне, и все. Да, так лучше будет…

Она по его голосу почувствовала – что-то не так. Но спрашивать не стала. И без того все было понятно, что ж… Какая мать захочет, чтобы ее единственный сын женился на детдомовке? Сын, которого она одна растила? И видела в мечтах совсем другую невестку, которая из хорошей семьи, например?

– А жить мы где будем, Гриш? – перевела она разговор на другую тему. – Квартиру снимем, да?

– Нет… Мы у моей бабушки будем жить. Она будет рада, она любит меня… И тебя полюбит, я знаю. Она сразу меня к себе звала, когда я от мамы ушел…

– Как это – от мамы ушел? А куда?

– В студенческое общежитие.

– А…

– Так надо было, Варь. Я сам так решил. Мама меня не отпускала, но я все равно ушел. И не спрашивай почему… Просто так лучше и мне, и маме.

– Хорошо, я не буду спрашивать…

– Не обижайся, ладно? Я думаю, ты сама со временем все поймешь. Я не из тех людей, которые говорят о матери плохо. Как бы ни складывались отношения, о матери все равно плохо говорить нельзя. Лучше уйти и жить так, как считаешь нужным…

– Да я не обижаюсь, что ты… Разве я умею на тебя обижаться? Я только любить умею…

– Да, я знаю. Умеешь. Мне твоя любовь очень нужна. И я тебя люблю, ты же знаешь… И поэтому все у нас будет хорошо, Варь.

– Конечно… Конечно, все у нас будет хорошо! Я так счастлива, Гриш!

Потом, ночью, она все никак не могла заснуть, раздумывала над словами Гриши о маме. Надо же, взял и ушел из дома, жил в общежитии… Как это можно вообще, имея в наличии маму, от этой мамы взять и уйти? Странно… Очень все странно и непонятно. Хотя Гриша сказал: ты все сама поймешь со временем.

Ну и ладно. Со временем так со временем. Все равно это время будет счастливым, она в этом нисколько не сомневалась. Лишь бы удалось все и сразу – и женой быть, и студенткой пединститута…

Через два месяца они расписались. Буднично, без торжества. Свидетелями в загсе были Юлька и Данька, и еще детдомовские их поздравить пришли, и ребята из Гришиной группы. Расположились в парке на полянке, устроили пикник с шампанским и бутербродами. Она была счастлива и все время смеялась и теребила Юльку.

– Ну чего ты такая грустная, ну улыбнись! И у вас с Данькой все будет, вот увидишь!

На что Юлька ей ответила вдруг довольно сердито:

– Нет уж, у меня так не будет! Я настоящую свадьбу хочу – с платьем, с куклой на машине, с гостями в дорогом ресторане! Ну что это за свадьба – в парке на полянке?

– Да не в платье же дело, Юль… И не в машине с куклой…

– Ну кому как! А мне кажется, что это неуважение к женщине, чтобы вот так, без свадьбы!

– Какое еще неуважение? Это любовь, Юль… Ты же знаешь, как мы…

– Знаю, знаю! Они были вместе в горе и радости и умерли в один день, да?

– Ну да…

– А свадьба что, вам помешала бы? И вообще, он даже матери своей не сказал, что женился… Это обстоятельство тебя не смущает?

– Так мы завтра к его маме пойдем…

– Ага, вот то-то она обрадуется! Сынок на собственную свадьбу не позвал! Она на тебе за это еще отыграется, помяни мое слово!

– Ой, Юль, перестань… Я и сама ужасно волнуюсь, как это знакомство пройдет…

– Да я-то перестану… Да и ты давай не дрейфь! В конце концов, это его мать и его решение на свадьбу ее не звать, вот пусть сам во всем этом и разбирается! А ты сиди да помалкивай. Ты законная жена, перед твоим носом дверь не захлопнешь. Ничего, Варька, не бойся… Прорвешься как-нибудь…

Она все равно боялась. Тряслась как осиновый лист. И еще больше испугалась, когда вживую увидела свою свекровь, Викторию Николаевну. И чуть не умерла во время повисшей неловкой паузы, когда Гриша произнес решительно:

– Это моя мама, Виктория Николаевна, познакомься! А это моя жена, мам, ее зовут Варя! Мы с ней расписались вчера!

Гришина мама молчала. Смотрела на нее так, будто была оскорблена до глубины души. Не тем оскорблена, что сын не позвал на свадьбу, а именно ее, Вариным, присутствием. Потом повернулась, вышла из комнаты на кухню, и вскоре оттуда послышался грохот – разбилось что-то. Гриша вздохнул, сжал ее ледяные пальцы в ладони – не бойся, мол, я с тобой.

Вскоре Виктория Николаевна вернулась в комнату. Лица на ней не было. То есть оно было, конечно, но будто все внутрь ушло: глаза стали узкими щелочками, губы подтянулись маленькой скобкой, и даже щеки будто ввалились и вмиг одрябли. Была такая видная красивая женщина, и вдруг…

– Это ты мне назло сделал, да? – резко спросила у сына Виктория Николаевна, чуть махнув ладонью в сторону Вари. – Что ты мне хочешь доказать, что? По-твоему, я плохая мать и зла тебе желаю? Надо было таким глупым способом доказывать что-то, да?

– Мам… Ну не начинай, а? – убитым голосом произнес Гриша. – Прошу тебя, пожалуйста… Варя и без того тебя боится…

– Ой, да какое мне дело до твоей Вари, господи! Если ты сам захотел испортить себе жизнь, при чем тут я? Если тебе так нравится, что я могу сделать? Каждый сам выбирает, как ему жить… Ты вон уже выбрал… – снова небрежно махнула она ладонью в сторону Вари. – А если выбрал, что мне еще остается? Я мать, я все от тебя приму… Пусть будет Варя, что ж. Тебе жить, сынок. Но только не на моих глазах, потому что мне больно все это видеть… Ты сам выбрал, сам… Назло мне…

Варя слушала свою свекровь и со страху никак не могла сообразить – о чем это она? О каком таком выборе? Потом вдруг поняла – это она о том, что ее невестка всего лишь детдомовка… Видимо, Гришина мама давно уже знала о ней… Знала и всячески протестовала против этого выбора. А может, потому и Гриша из дому ушел? Из-за нее? Но это ведь ужасно, если так…

Потом, позже Гриша развеял ее сомнения. Сказал, что вовсе не из-за нее от мамы ушел. То есть не только из-за нее. Просто у мамы характер такой – исключительно собственнический. Она и его, сына, рассматривала как свою собственность, которую нужно любить, конечно же, но и которой нужно правильно управлять. То есть образцово-показательно исполнять материнский долг. Вывести сына в люди и гордиться этим. И еще что-то он ей объяснял – она до конца так и не поняла… Да и как понять, если собственного опыта общения с родной матерью нет? Матери нет, стало быть, и опыта нет…

Зато Гришина бабушка Татьяна Викторовна приняла ее с радостью. Квартирка у нее была маленькая, двухкомнатная полуторка, но им хватало. Как говорится, в тесноте, да не в обиде.

Через год у них родилась Даша, и пришлось взять академический отпуск в институте. Татьяна Викторовна предложила было свои услуги, мол, будет возиться с правнучкой, но им с Гришей жалко ее стало – старенькая уже, тяжело ей будет.

Виктория Николаевна пришла глянуть на внучку, принесла подарки. Гриши в тот вечер дома не оказалось – халтурку взял на работе. Варя с удивлением наблюдала, как обрадовалась ее приходу Татьяна Викторовна, как засуетилась накрыть на стол, как взглядывала на дочь не то чтобы с испугом, но с некоторым извинительным подобострастием, будто виновата была в чем перед ней… А может, в том виновата, что их с Гришей у себя пригрела – родной дочери наперекор? А когда Виктория Николаевна ушла, вдруг заплакала:

– Ну в кого она у меня такая, не пойму… Ведь к сыну с невесткой пришла, к внучке родной, а будто к чужим людям… Ты уж не серчай на нее, Варенька, такая она у нас… Единственная моя доченька. Живет, будто сама себе не рада. И все равно я ее люблю, я ж мать ей…

Когда Даше исполнилось два года, Варя вернулась в институт. Проучилась до третьего курса и снова взяла академический – вторая беременность протекала тяжело, с осложнениями. Но, слава богу, Мишка родился здоровеньким. Такое было счастье смотреть на Гришу, когда принесли Мишку из роддома! И Даша радовалась братику, а бабушка Татьяна Викторовна, та вообще заплакала, запричитала тихо:

– Молодцы вы какие, ребятки… Такая любовь промеж вас, прямо сердце радуется… И еще рожайте, не останавливайтесь! Вон какие у вас деточки славные получаются! А что материально трудно, так это все образуется со временем… Как говорится, Господь ребенка дает, Господь и на ребенка дает!

Да, все было хорошо тогда… Очень хорошо. Даже института не жалко было, подумаешь, институт! Все равно когда-нибудь его окончит. Семья важнее. Вон даже Виктория Николаевна начала чаще к ним захаживать и вроде «отмякла душой», как выразилась однажды Татьяна Викторовна. Не знала она тогда, что ничего подобного с душой ее дочери не происходило, что все плохое было еще впереди…

А главное, так быстро, так страшно все обернулось! Исчезло в один миг! Не стало рядом ни Гриши, ни бабушки Татьяны Викторовны, ни крыши над головой…

– Мам… Ты чего? Я с тобой разговариваю, а ты не слышишь… – очнулась она, услышав обиженный голосок Даши.

– Прости, доченька, я задумалась! Что ты мне хотела сказать?

– Да ничего… Просто мультик давно кончился. А ты не видишь. Сидишь такая… Будто тебя нет вообще.

– Да вот же она я, что ты придумываешь! Сейчас спать будем укладываться.

– Не буду спать, не буду… – захныкал Мишка.

– Почему, сынок? Я ж тебе песенку спою, как всегда!

– Не хочу, не буду…

– Да что с тобой такое, сынок?

Ощупала его лоб, и сердце ушло в пятки: горячий, как печка! Как же она раньше этого не углядела? И глазки капризные, простудные. Что же делать теперь? Даже врача вызвать некуда… Участковый ведь не пойдет, у них прописки нет. Хотя, говорят, обязаны приходить по месту фактического проживания… Но его ж надо утром вызывать! А вдруг ночью совсем ребенку плохо будет?

И в аптеку за детским жаропонижающим уже поздно идти, разве только в дежурную… А может, «Скорую» вызвать? Только надо сначала температуру померить…

В суматоху мыслей ножом врезался дверной звонок – вот оно, началось. Квартирная хозяйка пришла. Сейчас выгонять будет. Может, и «Скорую» не позволит для Мишки вызвать. Так давеча и сказала – никаких больше отсрочек, все… Хоть земля тресни, хоть небо на голову упади…

Накаркала хозяйка, наверное. Вот земля для них и треснула. И небо на голову упало. И живи во всем этом как хочешь.

Гриша, Гриша, как же так-то? Не видишь, не знаешь… Вон даже ответить на твое письмо теперь не смогу, чтобы сообщить новый адрес… Да и где он, их новый адрес? Храм Вознесения на Троицкой улице, для проживающей в нем Варваре с двумя детьми?

– Даш, посиди с Мишей, я дверь открою…

Подошла на ватных ногах к двери, глянула в глазок. Нет, вроде там не хозяйка… Другая какая-то женщина, незнакомая. Соседка, что ли?

Не снимая цепочки, повернула рычажок замка, чуть приоткрыла дверь, спросила испуганно:

– Вам кого? Вы дверью ошиблись, наверное?

– Нет, я не ошиблась… Вы же Варвара Покровская, верно?

– Да, это я…

– Тогда это вам… Вот, письмо… Вы потеряли, наверное. В скверике около школы. Оно нераспечатанным было, вот я и подумала…

– Ой, правда? Вы письмо нашли? – сбросив цепочку, с готовностью распахнула дверь Варя.

Женщина стояла за дверью, одной рукой протягивая ей конверт и варежку, другой придерживая собаку на поводке. Варя взяла конверт, прижала его к губам, потом так же нервно прижала его к груди, с благодарностью взглянув на женщину.

– Ой, спасибо вам больше… Спасибо… Даже не знаю, как вас благодарить! Да вы заходите, заходите, пожалуйста!

– Ну что вы, я же с собакой… Да и в прихожей натопчу… Мотя, стой, куда ты?! Назад, Мотя! Как это он поводок у меня из рук вырвал… Не углядела…

Женщина перешагнула порог, а собака Мотя уже пробежала в комнату, откуда послышался восторженный визг детей. Видимо, этого визга испугавшись, Мотя притрусил обратно в прихожую, встал у ног женщины, виновато виляя хвостом.

– Как тебе не стыдно, Мотя! Смотри, какие грязные следы на линолеуме оставил! Мне стыдно за тебя, честное слово, ужасно стыдно!

Дети уже прибежали в прихожую, и Даша осведомилась вежливо:

– А можно нам ее погладить, тетенька? Ее Мотей зовут, да?

– Не ее, а его… Это мальчик, деточка. Как видишь, довольно непослушный. Хотя по возрасту уже старичок… Такой вот проказливый…

– А как вас зовут, можно спросить? – все еще прижимая к груди письмо, тихо спросила Варя.

– Лидия Васильевна.

– А я вас вспомнила, да… Я сегодня из храма выходила, и вы мимо шли… С собакой…

– Ах да… То-то я думаю, отчего мне ваше лицо знакомым показалось?

– Спасибо, спасибо вам, Лидия Васильевна! Вы даже не представляете, что значит для меня это письмо!

– Отчего же не представляю? Как раз и представляю, судя по обратному адресу. Потому мы с Мотей и решили его отнести. А теперь нам пора идти… Идем, Мотя, идем… Все вам доброго, до свидания…

Лидия Васильевна уже повернулась к двери, но та вдруг сама открылась, явив удивленное и в то же время очень суровое лицо квартирной хозяйки.

– Что здесь происходит, Варвара? – спросила она сердито, входя в прихожую и оттеснив растерявшуюся Лидию Васильевну. – Почему посторонних в квартиру пускаешь? Ты же говорила, у тебя нет ни близких знакомых, ни родственников! Да еще и с собакой! Утром новые жильцы должны прийти, а в квартире псиной будет вонять! Что это такое, Варвара?

– Даша, возьми Мишу, идите в комнату… – тихо попросила Варя, и дети послушно ушли, будто понимали, какая их матери предстоит экзекуция.

– Что это такое, Варвара, я тебя спрашиваю? – уже более грозно спросила женщина.

– Да я вам сейчас все объясню, Анна Глебовна! Моя дочка сегодня письмо от моего мужа потеряла, а эта женщина нашла его и принесла… Только и всего…

– Ну ладно, ладно… Некогда мне вникать в подробности твоей жизни… Мне надо, чтобы ты квартиру освободила. Ты вещи уже собрала? Сегодня можешь выехать?

– Как – сегодня? – опешила Варя. – Вы же говорили – завтра утром…

– Да какая разница, господи! Сегодня, завтра! Мне уже надоела вся эта канитель, как ты не понимаешь! Два месяца за квартиру не платишь, еще и торгуешься, завтра или сегодня! В общем, даю тебе час времени, и больше слушать ничего не хочу! Я не уйду из квартиры, пока ты не вынесешь свои вещи и не уйдешь, Варвара! Слышишь меня?

– Я слышу, Анна Глебовна, да… Только идти мне некуда, совсем некуда! Не в ночь же – с детьми…

– А о чем ты раньше думала? Я же давала тебе срок – уж сколько раз давала! И все у тебя какие-то отговорки!

– Да, но… У меня сын заболел, температура высокая… Надо «Скорую» вызвать… Понимаете, ему сейчас нельзя на улицу! Дайте мне хотя бы еще день! А завтра к вечеру я квартиру освобожу, обещаю…

– Нет! И слышать ничего не хочу! – помахала указательным пальцем перед Вариным лицом Анна Глебовна. – Сколько можно мне нервы мотать, уже сил никаких нет! Я требую покинуть мою квартиру немедленно! И не надо мне тут… про детские болезни… Разжалобить меня хочешь, да? Не получится, и не надейся! Ну, чего стоишь? Иди собирай вещи!

Варя всхлипнула и будто обмякла, безвольно опустив плечи. Потом повернулась медленно, чтобы уйти в комнату… И услышала, как звонко и негодующе прозвучал голос той самой женщины – Лидии Васильевны. Она все это время так и стояла в дверях, за спиной хозяйки:

– Да как вы можете? Как можете, я не понимаю! Она ж вам объясняет: ребенок болен, «Скорую» надо вызвать! У вас что, сердца нет, что ли? Да я сейчас… Я полицию вызову, вот что!

Анна Глебовна напряглась, будто ее пихнули кулаком в спину, брови ее удивленно поползли вверх. Обернувшись к Лидии Васильевне, произнесла возмущенно:

– Это у меня, что ли, сердца нет? У меня? Да я два месяца уже… Ни копейки с нее не получила… А вы сразу – полицию… Да просто у меня терпение лопнуло, вот и все… Почему это в моей квартире должен кто-то за просто так жить? Ведь ясно же, что она долг не заплатит! Я уж и не надеюсь на это, лишь бы квартиру быстрее освободить!

– Я завтра принесу сюда деньги за три месяца проживания – вас устроит? За два месяца долг и за месяц вперед. Сколько нужно? Говорите!

– Так это… Пятнадцать на два, да еще пятнадцать… Сорок пять тысяч получается, как с куста…

– Хорошо. Пусть будет сорок пять тысяч.

– И что, правда принесете? Или просто так обещаете, чтобы я ушла?

– Завтра утром деньги будут здесь. Обещаю. И оставьте девочку в покое, пожалуйста. Хотя бы до завтра… Идем, Мотя, поздно уже, нам домой пора. Идем…

Лидия Васильевна шагнула за дверь и не услышала, как Анна Глебовна обиженно проговорила ей вслед:

– Ненормальная какая-то, честное слово… Сорок пять тысяч за чужих людей выкинуть, да кто ж поверит? Врет, поди, не принесет…

Подумав немного, она развернулась и ринулась вслед за Лидией Васильевной:

– Постойте, подождите меня, я с вами… Если вы можете заплатить… Так отчего ж сегодня нельзя? Я с вами могу пойти, давайте…

– Что ж, идемте. Сегодня так сегодня, – обернулась от лестничного марша Лидия Васильевна. – Я готова, что ж. Идемте, я недалеко живу.

– Ага, ага… Идемте… – радостно кивнула головой Анна Глебовна. – А собачка ваша меня не укусит? Она не злая у вас?

Лидия Васильевна ничего не ответила, просто обратилась к Моте:

– Эта женщина пойдет с нами, Моть… Ну что ты встал как вкопанный? То поводок не удержишь, то вдруг тормозишь… И не ворчи, будь вежливым, Мотя, прошу тебя!

Анна Глебовна покосилась на собаку, потом глянула на хозяйку и снова подумала про себя: «Точно ненормальная…»

Варя, прекрасно слышавшая их диалог, долго не решалась подойти к двери и закрыть ее. Не верила, что так может все обернуться. Может, ей показалось и Анна Глебовна сейчас вернется?

* * *

Лидия Васильевна шла быстро, и Мотя повизгивал недовольно, пытаясь натянуть поводок и образумить хозяйку – ишь как шагает! Видно, что сердится. Но не на него, конечно, а на ту самую тетку, что бежит за ними, запыхавшись:

– Да постойте, я ж вам говорю… У меня астма, я не могу так быстро ходить… Постойте, поговорить надо!

Лидия Васильевна остановилась так резко, что тетка налетела на нее с разбегу, еще и Моте на лапу наступить умудрилась. Тот взвыл коротко: да что ж это такое, помилуйте! То они бегут, а то вдруг тормозят резко…

– Подождите… Пожалуйста… – по инерции повторяла Анна Глебовна, придерживая дыхание.

– Я жду, как видите. О чем вы хотите со мной поговорить? Кажется, все предельно ясно. Я сейчас отдам вам деньги. Что еще?

– А почему вы со мной так разговариваете, интересно? – вдруг взвилась Анна Глебовна, взмахнув руками.

– Как? Как я с вами разговариваю? – ответила вопросом на вопрос Лидия Васильевна.

– Как-как… Неуважительно, вот как!

– А вас еще и уважать надо после всего?

– Да после чего «после всего»? Вы же не знаете, как все было… Думаете, мне эту несчастную девчонку не жалко, что ли? Если бы не жалко было, так вообще не пустила бы… Да у нее ж на лбу написано было, что вовремя платить не сможет! Откуда у нее деньги? Одна, без мужа, двое детей на руках… Младший не в садике, значит, работать не может. А в детсад нынче сами знаете, как устроиться, да еще без прописки… Легче, наверное, в космос улететь, ага. У меня вон дочка тоже не может для внука места добиться… Ходит, ходит по всяким инстанциям, а толку – никакого! Ждите свою очередь, говорят… А как ждать-то, если на работу выходить надо? Без денег ведь не проживешь… А у этой Варвары и вообще шансов нет место в детском саду получить, без прописки-то!

– А как так получилось, что у нее прописки нет? Ведь жила же она где-то раньше…

– Жила. Замужем была. А мужа взяли да посадили. А потом как все было – я подробностей не знаю… Вроде как свекровь из квартиры ее вместе с детьми выгнала.

– Но так ведь не может быть, чтобы дети нигде не были прописаны… Это же не так просто – взять их и выписать, опека же не позволит!

– Ой, да я ж говорю – не знаю всех тонкостей, как да что! Варвара пришла ко мне по объявлению, заплатила за два месяца вперед. Ну, и жила два месяца… То есть уже три, получается… А потом все. Платить перестала. Просила в положение войти, мол, нечем пока платить. А я ж добрая, я пожалела ее. Вошла в положение. Но сколько можно в него входить-то, я ж тоже не могу до бесконечности! Мне тоже деньги нужны… Сын у меня без работы, невестка в декрете сидит… И дочь тоже не работает… А пенсия у меня – всего ничего! Сама белого света не вижу, детям помогаю, сырым да вареным несу… Уж измаялась вся… А вы говорите – сердца нет! Это у меня сердца нет, что ли? Да другая бы на моем месте в первый же неуплаченный день возиться не стала, выставила с вещами на улицу! И вся недолга!

– И куда бы она – с больным ребенком? На ночь глядя?

– Ну вот опять вы… Я ж объясняю – два месяца без своего законного дохода живу… Сколько можно-то? И без того каждую копейку считаю! А мне ведь уже много годочков-то, без малого семьдесят, самой бы пожить в покое, да не получается! А далеко нам еще до вашего дома идти? Я так устала сегодня, целый день в бегах, в бегах… И замерзла сильно… Пока бежала за вами, вся спина взмокла, а теперь так холодно, как бы не простыть…

– Да мы пришли уже, вот мой дом. Идемте, согреетесь. Я вам горячего чаю налью.

– Ой, вот за это спасибочки! А то мне болеть-то никак нельзя! Я ж мотаюсь между детьми и внуками, как… Как это, которое в проруби… Я смотрю, вы дама культурная, уж при вас не буду некрасиво выражаться.

Около двери в квартиру Мотя выказал явное недовольство нахальной гостьей, гавкнул пару раз. В конце концов, это его святая обязанность – хозяйку охранять! Пусть она слышит, и ценит, и мотает на ус, что он не зря свой хлеб ест! Да только разве она оценит?

– Мотя, прекрати! На место, Мотя. Вот так, ложись в прихожей на коврик и веди себя достойно. Не выступай. Когда тебя попросят, тогда и выступишь.

Он снова тявкнул обиженно: это он, что ли, выступает? Вот это да… Как лучше хотел, а получил такую черную неблагодарность… Ну и ладно тогда. Коврик так коврик. Сама разбирайся с этой наглой теткой. Она мне на лапу наступила, а ты даже внимания на это не обратила!

– Не обижайся, Моть. Потом с тобой разберемся, ладно…

Анна Глебовна, пока снимала шубу в прихожей, с удивлением наблюдала это странное общение. Потом вздохнула незаметно: наверное, эта женщина совсем одна живет. Поговорить совсем не с кем, так хоть с собакой…

– Ой, а как вас звать-то, я и не спросила даже! – повернулась она к хозяйке квартиры.

– Лидией Васильевной меня зовут. Да вы проходите пока в комнату, я сейчас чайник поставлю…

– Ага, ладно. А я Анна Глебовна, стало быть. Будем знакомы.

Лидия Васильевна ушла на кухню, а Анна Глебовна осторожно шагнула в гостиную. И остановилась, оглядывая пространство. Любопытно же, как люди живут…

А эта Лидия Васильевна хорошо жила, по всей видимости. Богато. Вон мебель какая… Видно, что не из дешевых. А паркет-то какой, надо же! Дубовый, наверное. А ковер на полу, ковер! Ноги сами в нем утопают! И диваны мягкие, кожаные… И телевизор во всю стену, такой большой, больше уж некуда. Теперь понятно, конечно, откуда у этой Лидии Васильевны доброта да щедрость взялась, при таком-то хорошем достатке… Еще и устыдила ее, надо же! Сама бы так пожила, как она…

– Вот деньги, возьмите! – Анна Глебовна вздрогнула, услышав за спиной голос хозяйки.

Обернулась – стоит в дверях. Протягивает ей купюры.

– Только у меня в долларах… Вы не станете возражать? Тут ровно восемьсот… Этого хватит, наверное? Я за курсом не слежу как-то…

– Хватит, хватит! – почти с нежным благоговением приняла в руки купюры Анна Глебовна. – Еще и лучше, что в долларах. Правда, лишку немного получается… Но я учту потом при расчетах… День в день…

– Да ладно, как хотите. Вы садитесь, я сейчас чай принесу.

Хозяйка ушла, а Анна Глебовна продолжила осмотр гостиной. Да, богато все, красиво. А стены сплошь в фотографиях. На одних мужик все время улыбается, представительный такой, в дорогих очках, на других парень-красавец, и тоже улыбается, и тоже в очках. А вот они вместе – мужик и парень… О! А это кто? Неуж сама хозяйка квартиры? Не узнать, совсем не узнать… Красавица какая, просто глаз оторвать нельзя. А вот она еще, обнимает одной рукой мужика, другой – парня… Видать, на курорте где-то. Вон и море видно, и пальмы.

– Садитесь, пейте чай, пока горячий.

Снова вздрогнула Анна Глебовна, услышав за спиной голос хозяйки. Почему это она не слышит, как та входит, и пугается все время? Хотя и немудрено: по такому ковру ходить – шагов не услышишь…

– А это кто на фотографиях? Ваш муж, наверное?

– Да, это муж. И сын.

– Ага, ага… То-то я смотрю, очень похожи. Прям красавцы оба. А кто ваш муж по профессии? Наверное, начальник какой-нибудь, да?

– Нет. Он адвокат. Вернее, был адвокатом…

– Почему – был? А где он сейчас?

– Он умер.

– Ой, извините, я ж не знала… Пристала к вам с расспросами…

– Ничего.

– А сын? Он с вами живет, да?

– Нет. Сын тоже умер.

– Как?! Такой молодой? Что, болел сильно?

– Нет. Он был абсолютно здоровым человеком. Его убили. Он сыщиком был… Частным сыщиком.

– Бандиты убили?

– Ну… Можно сказать и так. Садитесь, пейте чай. Вам лимон положить?

– Да, если можно… А давно это было, да?

– Что – давно?

– Ну… Давно вашего мужа и сына на свете нет?

– Давно. Пятнадцать лет уже.

– Да, давно… И вы так, стало быть, и живете – совсем одна?

– Да. Стало быть, так и живу.

Анна Глебовна вздохнула, с шумом отпила чай. Потом проговорила грустно, подняв глаза на Лидию Васильевну:

– Одной совсем, поди, плохо, понимаю… Я вот жалуюсь, что между детьми болтаюсь, как… как это самое… А оно все лучше, чем одной-то быть… Вы уж простите меня, Лидия Васильевна, если обидела вас чем. Я ж не со зла… Вообще-то я добрая, это просто жизнь наша такая. Иногда и очень хочешь быть добрым, а жизнь под ребро кулаком тычет да заставляет быть злой…

– Мне не за что вас прощать, Анна Глебовна. Я все понимаю. Тем более вопрос добра и зла мы с вами решили посредством денег, не так ли?

– Ну да, ну да… Решили, конечно. А только через месяц он ведь опять встанет, этот вопрос. Через месяц деньги у Варвары не появятся, чтобы за квартиру платить, я точно знаю. И что тогда? Опять я буду злая, да? Или вам опять придется быть доброй?

– Не знаю, что вам и сказать, Анна Глебовна… Давайте сначала проживем этот месяц, а там видно будет. Может, за это время Варя работу себе найдет?

– Да кто ж ее возьмет – с маленьким ребенком? Да и куда она этого ребенка денет, интересно? На няньку ведь тоже деньги нужны! Прямо замкнутый круг получается, правда?

– Действительно – замкнутый круг…

– Так а я о чем! Я ведь о том и толкую, что всем не поможешь! А если уж взялся кому-то помогать, то уж надо помогать до конца… Полумеры-то никого еще не спасли. Сами ж понимаете.

– Да, я понимаю… Да, надо помогать до конца…

– Ну так я тогда визиточку свою вам оставлю, ага? Вдруг вы решите еще за месяц платить, чтобы Варвара в моей квартире жила… И еще… А там уж как Бог даст…

– Да. Оставьте визитку, пожалуйста.

– Ага, ага… Сейчас принесу, они у меня в сумке, визитки-то. Это меня зять научил, чтобы все достойно-благородно было. Раз, говорит, квартиру сдаешь, так и визитки должны быть. А я что, я заказала… И правда удобно. Можно сказать, в ногу со временем…

Не допив чаю, Анна Глебовна метнулась в прихожую и вскоре вернулась обратно, положила на край стола картонный прямоугольник:

– Вот… Тут мои телефоны есть – и сотовый, и домашний… А на обороте я вам телефончик Варвары запишу, если не возражаете. Мало ли, вдруг пригодится.

– Да, запишите. Вон там, в вазочке, ручку возьмите.

– Ага… Ну вот и договорились… Это же такое благое дело – человеку помочь! Я бы на вашем месте тоже бы помогла…

Анна Глебовна вздохнула, еще раз многозначительно обежав взглядом пространство гостиной.

– Вам чаю еще налить? – вежливо спросила Лидия Васильевна.

– Да, если можно… Больно уж у вас чай вкусный. Давно такого не пила. Я уж вам говорила, что скромно живу, достатка большого не имею и на продуктах, бывает, экономлю. Что получше – детям несу, что поплоше – себе оставляю. Хотя хороший-то чай страсть как люблю… Это какой мы пьем? Цейлонский?

– Нет, это мне знакомые из Вьетнама привезли. Это артишоковый.

– А… Я и слов-то таких не знаю… Артишоковый… А вы с мужем-то, поди, часто раньше за границу ездили?

– Да. Часто. И с сыном тоже, все вместе…

– Поди, и не работали, при таком-то муже?

– Нет, не работала. Домохозяйкой была. Хотя мы вместе с ним окончили юридический, в одной группе учились. Он делал карьеру, а я ему тыл обеспечивала. Так и жили, да… Очень хорошо жили…

– Ох и завидую я вам, честное слово! А я всю жизнь работала, да на трех местах, бывало… Муж-то мой спился да сгинул, одной пришлось детей поднимать. Зато теперь внуки у меня – такая радость, знаете ли… Утешение…

– Да, это хорошо, наверное, когда есть внуки. Это большое счастье, наверное.

– Ой, простите… Вам неприятно, поди, что я сижу внуками хвастаюсь! Но я женщина простая, что на уме, то и на языке! Вы уж не сердитесь на меня, ладно?

– Да я не сержусь, что вы! Еще чаю налить?

– Ой нет, спасибо! Напилась досыта! Очень уж вкусный он… этот артишоковый… Надо хоть название запомнить, может, увижу где. Ну, спасибо вам за чай, за доброту вашу… Пошла я, однако, уж засиделась… А мне еще с деньгами по улице идти! Вдруг кто ограбит? Надо спрятать куда подальше…

– Ну, не такая уж и сумма большая для грабежа…

– Это вам небольшая, а мне – о-го-го какая большая! Да сейчас и за сто рублей могут по голове стукнуть, времена-то вон какие пошли крутые!

– Так никогда не бывает легких времен…

– Ну да, ну да. Ладно, пошла я, однако. Еще раз вам спасибо за чай, за привет… Собачка-то меня в прихожей не укусит, надеюсь?

– Нет, что вы. Она вообще не кусается. Так только, рычит иногда для острастки.

– Но все равно – вы уж меня до двери проводите…

– Конечно, конечно! Идемте…

Уже в дверях Анна Глебовна обернулась, произнесла проникновенно, глядя Лидии Васильевне в глаза:

– Все-таки хорошо быть доброй, наверное… Завидую я вам, честное слово… Была б у меня другая жизнь, я бы тоже доброй была. Надеюсь, мы с вами еще встретимся. Надеюсь, и не раз встретимся… Поэтому навсегда не прощаюсь. До свидания, Лидия Васильевна!

– До свидания, Анна Глебовна. До свидания…

* * *

Закрыв за гостьей дверь, Лидия Васильевна прошла в гостиную, принялась неторопливо составлять на поднос чайные чашки. Не закончив своего занятия, села на диван, задумалась…

Разбередила-таки ей душу эта Анна Глебовна! Разбередила своей простотой да любопытными не в меру вопросами. Но что делать, сама виновата, никто не заставлял волочь в дом такую гостью. И быть доброй, то есть проявлять чудеса материальной щедрости, тоже никто не заставлял.

В конце концов, кто она ей, эта Варвара? Да никто. Просто так получилось, что нашла письмо да отнесла по адресу. Его любой человек мог найти, это письмо. И так же мог отнести. И все. И на том спасибо, как говорится.

Но получилось все по-другому, спонтанно как-то. Получилось, что она такая вот добрая. Вон сколько комплиментов от квартирной хозяйки огребла… Конечно, у каждого плута свой расчет, и комплименты эти с дальней целью отстегивались, но все же, но все же…

А если посмотреть на ситуацию трезво, если отбросить все комплименты да сантименты, то… Разве она добрая на самом деле? Разве не было это порывом с ее стороны? У всех у нас бывают такие порывы, когда хочется себя видеть ярым борцом со злом… И чем эти порывы у нас заканчиваются? Да ничем. Вспыхнула искра и тут же погасла от ветра. И погладили себя по голове: добрый я, добрый! – и побежали дальше, собой довольные.

Вот и она тоже… Какая ж она добрая? Она вообще… никакая. Не добрая и не злая. Равнодушная. Легкий воздушный шарик, одна пустота внутри. Летит себе день за днем, летит… Встает утром, завтракает, с Мотей гуляет, потом обедает, потом в телевизор пялится, потом снова с Мотей гуляет… День прошел, и ладно. Шарик летит. Никому не нужный. Даже самой себе. И не дай бог эту пустоту чем нарушить, не дай бог! Потому что там, в этой пустоте, душа спит… И пусть спит. Уж больно горько она болит, когда разбудишь. Так горько, что лучше совсем не жить…

И ведь привыкла с этой спасительной пустотой внутри жить, привыкла за нее цепляться! Даже Паша с Никитой ей сниться перестали, будто отдалились от нее и ждут. И смотрят со стороны, как она живет с пустотой внутри. И даже радуются как будто, что все у нее хорошо. А отчего плохо-то? Летит шарик, перелетает изо дня в день… Благо, что материальными проблемами шарик не обременен, Паша был отличным адвокатом, оставил ее вдовой со средствами.

Но она-то знает, как эта пустота бывает обманчива. Только ее ковырни чуть-чуть – и полезут наружу боль, память и горе… Такое свежее горе, будто пятнадцати лет ее одиночества и не было. Будто все еще длится тот самый год, когда ушли Паша и Никита, один за другим…

Конечно, она давно уже отупела от этого ежедневного распорядка – все как по нотам. Причем нотам довольно минорным… И конца этой музыке нет. Где он, конец? Знать бы… Но, к сожалению, никто не знает, как будет звучать его последняя нота. И когда она прозвучит. А если б знали, то многие бы попросили перенести это звучание на более ранний срок. Она бы – точно попросила… Уж больно хочется Пашу с Никитой увидеть! Если и не самих увидеть, то к душам их прикоснуться… Заждались они ее там, наверное!

Подняла голову, долго глядела на их общую фотографию в рамке. Как же они похожи – отец и сын! У обоих высокие лбы и волевые подбородки, а в глазах смех лукавый застыл.

Ну что смотрите на меня, родные? Да, я будто не в себе сегодня… Вышла из привычного состояния, лететь не могу. Заполняется моя пустота будто… А чем, интересно? Слышали, наверное, как меня только что доброй назвали? Но ведь это неправда, я знаю… Это я раньше была добрая, с вами. А без вас… Без вас я никто, просто хмурая одинокая старуха, которая с собакой монологи ведет.

Она и сама не заметила, как проговорила все это вслух, и довольно громко. Будто боялась, что муж и сын не услышат ее. И очень удивилась, когда из прихожей прибежал Мотя, залаял испуганно.

– Тихо, Мотя, тихо! Прости… Я испугала тебя, да? Ты думаешь, я с ума сошла, сижу и сама с собой разговариваю? Нет, я не сама с собой, я вот с Пашей и Никитой…

Мотя заскулил того горше, присел на задние лапы, чуть склонил голову набок. Наверное, отвечал ей на своем собачьем языке. Мол, чего ты, хозяйка? Совсем уже с глузду съехала… Не надо с фотографиями разговаривать, лучше со мной поговори! Вот он я, живой, я рядом…

Протянула руку, потрепала его за загривок, проговорила тихо:

– Ладно, ладно, не ворчи… Все у нас хорошо, Мотя, все хорошо. Будем жить дальше. Это я сегодня что-то расклеилась, из формы вышла, а так… Все хорошо, Мотя, все хорошо…

Показалось на секунду, Паша улыбнулся на фотографии. Он такой был – улыбчивый. Хотя ему порой и не до улыбок было… Какие улыбки – при его-то занятии?

Он иногда дома клиентов принимал, в своем кабинете. Иногда она сама открывала клиентам дверь – ох и всяких лиц насмотрелась! Испуганных, растерянных, наглых, самодовольных, циничных… Иногда такая бандитская рожа встретится, что только вздрогнешь про себя нервно: ох… А потом оказывается, что эта бандитская рожа – милейший на самом деле человек, просто с женой разводится, которая его до трусов раздеть хочет. Жены ведь всякие бывают, между прочим…

Он потом ей рассказывал, как участвовал в том или ином процессе. Так интересно рассказывал – хоть книгу по этим рассказам пиши! А что, она могла бы, наверное… Тем более сама по диплому юрист, только практики никакой нет. Так уж получилось, что Паша сразу в гору пошел, а она ему тыл обеспечивала, домом занималась. Преданная жена, верный друг и соратник. Любимая женщина. Разве этого мало? Ей хватало…

Да, могла бы книгу написать… Что-нибудь этакое из адвокатской практики. Если бы пустоты внутри не было. А из пустоты – какая книга? Нет, лучше так вспоминать свою жизнь, без книги…

Например, как у них Никита родился – какое это было счастье! Поздний ребенок, долгожданный! Она оказалась сумасшедшей матерью, а Паша – таким же сумасшедшим отцом. Боже, как они любили Никиту, как любили! Даже договорились, что будут удерживать друг друга от слишком ярых проявлений родительских чувств, иначе можно напрочь ребенка избаловать.

И удерживали. Никита, в общем-то, в строгости рос, без лишнего сюсюканья и плясок вокруг. И сам выбрал после школы юридический – никто от него этого не требовал и не заставлял идти по стопам отца. Хотя «стопы» к тому времени были уже довольно глубокие – иди не хочу.

Сначала он по ним пошел, да. Устроился в адвокатскую контору стажером. И Паше строго-настрого наказал: «Чтобы никаких протекций, пап, ладно? Я сам хочу…» А потом вдруг охладел к адвокатской деятельности, сказал: не мое. Ушел в детективное агентство, на вольные сыщицкие хлеба. Паша тогда очень расстроился, но виду не подал… Сказал – пусть… Пусть сам свой путь ищет. А надо было тогда Никиту остановить, обязательно надо было своей родительской властью воспользоваться! Сейчас бы жив был сынок, не нашла бы его шальная пуля…

Ну да что теперь об этом? Сына уже не вернешь. И Пашу не вернешь…

Она почему-то в подробностях помнила тот день, когда Паша погиб. До утра не спал, все ходил по своему кабинету, ходил… А она и не беспокоилась – мало ли почему он не спит! Может, у него завтра процесс сложный! Так часто бывало, что он очень нервничал перед тяжелым процессом, заснуть не мог. Утром встала, вышла на кухню, а он за столом сидит – поникший какой-то, глаза тусклые. Спросила: «Не заболел?» А он ей в ответ: «Сядь, Лида… Сядь и слушай меня…»

Тот их последний разговор она тоже хорошо помнила. Такое разве забудешь?

– Смотри, Лида, вот папка… – хлопнул Паша ладонью по пластиковой папке, лежащей на столе. – Если со мной что-то случится, откроешь ее, сама все увидишь… Надеюсь, в документах разберешься, ничего сложного там нет. Просто вся информация по моим счетам, и по твоим тоже. Я на твое имя несколько счетов открыл…

– Погоди, Паш… Погоди… Что-то я не понимаю… Зачем это мне? Нужды в деньгах у меня нет, хватает тех, что ты даешь… Да мне даже неинтересно, сколько у тебя на счетах, Паш! С чего это ты вдруг?

– Во-первых, не у меня, а у нас. А во-вторых, на счетах не так уж и много. Но тебе на жизнь хватит, если вдруг со мной что-то…

– Прекрати, Паш! Ну что ты меня пугаешь с утра! Слышать ничего подобного не хочу!

– Ну не слушай… А папку эту спрячь. Я там все расписал тебе подробно, что и где… Если вдруг со мной…

– Опять, Паш! Я же просила! Ну хватит уже, а? Скажи лучше, что тебе на завтрак приготовить: глазунью или сырники? А может, я еще и блинчики успею… Ты когда из дому выходишь?

– Через двадцать минут.

– Тогда глазунью… А кофе или чай будешь?

– Кофе. И покрепче.

– Так тебе же нельзя крепкий…

– Мне все можно, Лид. Особенно сегодня – все можно.

Почему, почему она не обратила внимания на это им сказанное – «особенно сегодня»? Ведь он ясно дал понять, что сегодня может произойти что-то страшное… Почему она такой глупой клушей была?

Хотя… Что она могла тогда сделать? Из дома его не выпускать? Истерику закатить? Притвориться больной-умирающей?

Глупости, конечно. Никогда она не была ни актеркой, ни истеричкой. Она была преданной любимой женой, другом и соратником. Она была его частью, корни в него пустила и росла себе счастливым цветком…

Его убили поздним вечером, в подъезде, когда возвращался домой. Она слышала звук выстрела, но не осознала сразу, что произошло. Только потом, когда услышала крик соседки этажом ниже, поняла, что стреляли в Пашу. Как-то сразу поняла…

Убийцу Паши так и не нашли. А через месяц Никита погиб. Это уже потом выяснилось, что он сам пытался найти убийцу и даже вышел на след… А она прожила этот месяц как сомнамбула, себя не помнила. И Никиту не остановила. А могла бы… Выходит, косвенно виновата в его смерти.

Вот так и осталась совсем одна. С чувством вины, которое пытается утопить в пустоте, как алкоголик топит в вине свою тоску. Никита даже внуков не успел ей оставить. Вообще ничего не успел в этой жизни…

Полночи она ворочалась в своей постели, не могла уснуть. Все время всплывало в памяти лицо той молодой женщины, Варвары, в судьбе которой пришлось невольно принять участие. Какие у нее глаза были, когда смотрела на грозную Анну Глебовну! Умоляющие и в то же время будто слепые от безысходности.

Интересно, а если б она не заплатила Анне Глебовне? Она что, и впрямь бы выгнала эту Варвару на улицу? В ночь? С больным ребенком на руках?

И тут же ожгло изнутри – да там ведь и впрямь ребенок болен! Наверное, лекарства нужны… А у этой бедолаги наверняка и денег-то нет…

А с другой стороны – каждый своей жизнью живет, своими трудностями. Она и без того ей помогла, чего еще-то? Да и за лекарствами малышу наверняка есть кому сходить, не одна же эта Варвара живет на белом свете! Наверняка друзья есть, родственники…

Все, хватит об этом думать. Надо спать. Не хватало еще проснуться утром разбитой, потом ходить весь день маяться. Хватит, хватит…

Но тревожные мысли не оставляли ее, от них разболелась голова. Потом все же забылась полусном, в котором увиделись картины – одна другой страшнее…

Вот малыш плачет, у него температура высокая. Варвара пытается позвонить в «Скорую», та все не едет… Потом приехала, врач осматривает ребенка, выписывает рецепт… Надо бежать в дежурную аптеку, а как она побежит, на кого ребенка оставит? На маленькую дочку? Да может, и оставила бы, и сбегала, да только денег совсем нет… На что покупать лекарство?

Так себя этими картинами измучила, что напрочь всякий сон потеряла. Не зря Паша всегда говорил, что ее воображение то спит спокойно – ничем не разбудишь, то вдруг может разыграться не в меру! Хотя в последние годы оно почти и не просыпалось, конечно. Как-то не воображалось ей ничего. Откуда ему взяться – в кромешной пустоте? А сейчас-то чего вдруг? Эту пустоту ведь никак не отменишь… Откуда что взялось?

Да уж, давно с ней такого не было, чтобы вот так взять и покой потерять. Все-таки с пустотой внутри как-то легче живется. Хоть и обманный покой, и сама понимаешь, что он обманный, но этим вполне довольствуешься. Летишь себе, летишь изо дня в день, ни о чем не думаешь, ни о ком не тревожишься…

И рассвет встретила без сна, лежала, глядела в темное окно. Потом окно чуть посветлело от желтой зимней зари, холодной, неприятной. И не смогла больше лежать, встала с постели. Глянула на часы – только начало седьмого…

А дальше все пошло так, будто кто-то руководил ею, будто и не вольна была в том, что делает. Быстро умылась, оделась, растормошила сонного Мотю, и он заскулил от возмущения: куда ты в такую рань? Там холодно, не хочу… Да и мой собачий будильник еще спит, мне не приспичило…

– Не ворчи, Мотя, не ворчи! Я понимаю, что на улице еще темно, но пока дойдем, уже светлее будет…

Мотя громко тявкнул, опровергая ее предположение: где там светлее-то будет! Сейчас время такое – до десяти утра еще темным-темно… Не выдумывала бы ты ерунды всякой, а ложилась бы да спала себе дальше! А я тебя попозже сам разбужу, как обычно…

– Не ругайся давай, ну! Я бы и одна пошла, конечно, но куда я без тебя, Моть? Какая-никакая, а все ж собака… Ты же защитник мой… Не стыдно тебе от прямых обязанностей отлынивать, а?

Мотя слушал ее озадаченно, проникался потихоньку стыдом. А что, и впрямь ведь защитник… Ну как эту неугомонную одну отпустишь? Вон она еще и запретное оружие в ход пустила, на жалость бьет…

– Понимаешь, Мотя, там ведь малыш больной, с температурой… А вдруг у них денег нет, чтобы лекарство купить? Или в аптеку сходить некому? Есть у тебя совесть, в конце концов?

И Мотя сдался. Подошел к ее ногам, смиренно опустил голову. Давай надевай ошейник, пошли…

На улице был мороз. Крепенький такой, сразу за щеки схватил. Надо было теплее одеться…

Поежилась, глянула на Мотю, как он бежит рядом понуро, проговорила почти заискивающе, чтобы поднять ему настроение:

– Как думаешь, Моть, я похожа на чеховскую даму с собачкой, а? Она ведь тоже везде со шпицем гуляла… Правда, там дело в Ялте было, тепло… А я с тобой по снегам гуляю, да и на чеховскую даму совсем не тяну! Вот если бы я была в шляпке и тальмочке, тогда да… А я в шубе теплой да в сапогах…

Мотя то ли чихнул, то ли кашлянул в ответ, что Лидия Васильевна истолковала по-своему:

– Подсмеиваешься надо мной, да? Что ж, имеешь право, не спорю! Нашла время для дурацких сравнений! Ты уж прости меня, Мотя, что вытащила тебя в такую холодрыгу… Пойдем, пойдем быстрее, а то замерзнем с тобой окончательно…

Когда проходили по школьному скверу, она сообразила запоздало – да ведь у нее телефон этой Варвары есть, Анна Глебовна на обороте визитки оставила! Можно было позвонить и узнать, не нужна ли помощь… Но не возвращаться же обратно домой, правда? Тем более рановато еще было для звонков… А пока они с Мотей идут, и время к семи часам подберется! Только бы дом не перепутать, в этом районе они все одинаковые…

* * *

Варя выползла из-под одеяла, подошла на цыпочках к дивану, где спал Мишенька, положила ему руку на лоб. Ага, температуры пока нет… Лоб холодный и мокрый, и подушка под головой вся мокрая.

Вечером, перед сном, она дала ему последнюю ложку детского жаропонижающего лекарства-сиропа. Да, температуры пока нет, но скоро опять поднимется, она уж знает, как простудные дела у Мишки проходят…

Ложиться больше не стала, ушла на кухню, села за стол – думать. Где-то надо денег добыть, чтобы лекарство купить. И поймала себя на мысли – да хоть задумайся еще сорок раз, все равно нигде не добудешь! С неба они свалятся, что ли, эти деньги? И без того про них всю ночь думала… Ворочалась без сна, все думала и думала.

Наверное, все же есть какой-то выход из положения, просто она не знает. Наверное, есть какие-то фонды благотворительные для таких, как она, попавших в трудную жизненную ситуацию. Да только где эти фонды найдешь? Хотя надо попросить Юльку, чтобы в интернете пошарила. А в этой съемной квартире даже компьютера нет… И на телефоне у нее интернет отключен – пришлось перейти на самый скромный тариф… И без того на балансе копейки остались: пару раз позвонить Юльке – и все.

Юлька бы дала денег, если бы они у нее были. Можно еще Гришиным друзьям позвонить, но она им и без того кругом должна. Хотя они долгов и не требуют, но и не дадут больше – сколько можно-то? Они и сами все скромно живут, у всех семьи, дети…

А может, когда Мишка проснется, «Скорую» вызвать да попроситься с ним в больницу? А Дашу куда? Она ж одна тут не останется. Хотя можно Юльку попросить с ней пожить…

Юлька, опять Юлька. Что бы она делала без Юльки? Но ведь Юльке на работу надо ходить… Нет, это не выход. А если опять квартирная хозяйка придет и увидит вместо нее Юльку? Она ведь может в любую минуту заявиться…

Мысли ее перетекли в эту проблему – интересно, о чем договорилась Анна Глебовна с этой женщиной, которая письмо принесла и квартирный долг заплатить обещала… Наверное, ничем их диалог не закончился. Наверное, эта женщина сгоряча обещала, от нахлынувшего возмущения. Анна Глебовна ведь так грубо с ней разговаривала! Хотя что там – она ж имеет право на грубость… Сколько можно терпеть такую жиличку-неплательщицу? И все же – так хочется знать, выгонит их в ближайшее время Анна Глебовна или нет. Придется идти в комнатку при церкви или можно будет здесь остаться хоть на какое-то время, пока Мишка не поправится?

Как хочется верить, что все образуется… Пусть ненадолго, пусть на неделю всего. Неделя в ее нынешней жизни – очень большой срок. Господи, дай мне неделю, прошу Тебя… Если эта женщина ей все же поможет, она ей руки целовать будет…

Очень хотелось плакать, но она не стала. Даже мысленно прикрикнула на себя: ишь разжалобилась, несчастная сиротинушка! Тем более никакая она не сиротинушка, у нее Гриша есть…

А где письмо? Куда она его дела, господи? Вчера вечером уложила детей спать, и вместо сказки они читали Гришино письмо вслух… Раз пять читали. Или шесть. Пока Мишка не заснул. Даша тоже уснула, а письмо делось куда-то… Где оно? Надо найти. С ним как-то увереннее себя чувствуешь…

Письмо нашлось у Даши под подушкой. Припрятала, значит. Так она любит Гришу – словами не передать… И страдает не по-детски, она это видит. В свои восемь лет – как взрослая…

Снова ушла на кухню, достала письмо из конверта. Внутри ворохнулось чувство вины – это что же такое, а? Вместо того чтобы думать, чтобы действовать как-то, она пытается за Гришиным письмом спрятаться. Раньше за него самого пряталась, а теперь – за его письмо…

Но ничего, она прочитает его только один раз. Чтобы сил набраться. А потом снова будет думать… Кому звонить, как просить…

В письме Гриша расписал ей подробно, как жить. Он ведь не знает, что Виктория Николаевна их из бабушкиной квартиры выгнала. Не знает, что они теперь бездомные. Вот и пишет, как жить… Мол, бабушкино столовое серебро в ломбард отнеси, за него много не дадут, но на первое время хватит. А потом вторую комнатку в квартире можешь внаем сдать – найди по объявлению какую-нибудь приличную иногороднюю студентку. Дорого не запрашивай, только чтобы на коммуналку хватало и чтобы как-то перебиться, пока Мишеньку в сад не устроишь да работу не найдешь… Можно в тот же детсад устроиться, нянечкой. У тебя же за плечами два с половиной курса педагогического – должны взять.

В общем, все расписал в подробностях, ничего не забыл. И ничего из этого расписанного не пригодилось. Какая студентка-квартирантка, если самой квартиры нет? Какой садик для Миши, если прописки нет? И вообще ничего нет. Два чемодана с одежкой – вот и все их богатство. Виктория Николаевна самолично присутствовала, когда она вещи собирала. Зорко глядела, чтобы незадачливая невестка не прихватила чего – вдруг столовое серебро на дне чемодана припрячет? Не дала даже те вещи взять, что ей Гриша покупал… Колечко с жемчугом, сережки, бусики… Буквально выхватывала из рук с тихим и злым вопросом: «Ты это себе заработала, что ли? Ты в своей жизни хоть один день работала, скажи? Села на шею к мужу и сидела, ножки свесив… А он, дурак, тащил тебя, сам не знает зачем…»

Вспомнила эту сцену и не удержалась, заплакала. И зашептала тихо, будто вела диалог с Викторией Николаевной:

– И вовсе я не садилась ему на шею, как вы можете говорить так! Я ж училась, потом с детьми сидела, они ж маленькие были… Гриша сам так хотел, чтобы… А вы…

Тогда она ничего подобного Виктории Николаевне не сказала. Испугалась. Она вообще ее очень боялась и слова в ее присутствии сказать не могла. Да и не приходилось особо беседовать, Виктория Николаевна была у них редкой гостьей. Эту Викторию Николаевну даже родная мать боялась, что уж о ней-то говорить! Сроду за себя заступаться не умела. Если б не Юлька с Данькой, тяжко бы ей в детдоме пришлось, ой как тяжко…

Всхлипнула, ткнулась носом в Гришино письмо. Сегодня же ответ ему напишет, сегодня же и отправит! Он ведь там ждет…

А про свои печальные дела писать не будет, это она еще ночью решила. Зачем Грише знать? Ему и без того там плохо. Да и все равно он ничем ей не поможет…

Вздохнула горько, и так вдруг захотелось Гришу увидеть, просто сил нет! Хоть на минуточку, на секундочку… Просто увидеть – и все. Или вот что… Надо сейчас начать ответное письмо писать. Может, хоть таким образом какое-то решение в голову придет… От одного только, что с Гришей таким образом общается…

Поднялась со стула, пошла на цыпочках в комнату – взять на Дашином столе, где она уроки делает, листок бумаги и ручку. И остановилась на полпути…

Дверной звонок прозвучал как звонкая автоматная очередь. Даже спина напряглась так, будто ее прошило насквозь.

Первой мыслью было – Анна Глебовна пришла. Выгонять их будет. Конечно, а как же? С чего бы той женщине, что письмо от Гриши давеча принесла, долги за нее платить? И впрямь, сказала так сгоряча, а потом одумалась…

Хорошо, что дети не проснулись. Хотя какая уж разница теперь… Все равно Анна Глебовна их разбудит сейчас. А может, это не она все-таки?

Ухватившись за призрачную надежду, подошла к двери, глянула в глазок. Нет, это не Анна Глебовна… А кто тогда?

Нет, не может быть… Да, женщина за дверью похожа на ту, что письмо принесла… Но зачем ей сюда приходить, да еще в такую рань? Неужели все-таки деньги принесла для Анны Глебовны?

А вот и собачка заскулила – из-за двери слышно. Значит, все-таки она!

Открыла дверь и даже поздороваться не смогла от радостного удивления. А женщина смотрит на нее так, будто ждет чего. Будто глазами что-то спрашивает. Как же ее зовут, забыла! Неловко получается…

– Доброе утро, Варвара! Я вчера вам письмо принесла, меня Лидией Васильевной зовут…

– Да, да, я вас узнала, конечно же! Да вы проходите, проходите, пожалуйста…

Песик первым проскочил в прихожую и вознамерился было бежать в комнату, но Лидия Васильевна остановила его тихим, но строгим голосом:

– Мотя, стой! Ты куда разбежался? Нельзя, там дети еще спят, наверное!

И собачка послушалась. Села в прихожей у ног женщины, даже заскулила виновато. Лидия Васильевна наклонилась, потрепала ее за ухом, потом спросила, глянув на Варю тревожно:

– Ну что ваш малыш? Как ночь прошла? Температура держалась?

– Нет… Я ему жаропонижающее дала… Но он скоро проснется, наверное… Потому что температура опять поднимется, я знаю. У него всегда при простуде высокая температура дня три держится. А у меня… У меня никаких лекарств нет… Вот сижу и думаю, у кого еще денег занять, чтобы купить…

Варя с трудом сглотнула слезы отчаяния и выпалила на одном дыхании, глядя Лидии Васильевне в глаза:

– Может, вы займете мне немного денег, а? Мне… мне очень нужно… Если можно…

И все-таки заплакала, не удержалась. Даже голова закружилась от собственной наглости. А как это еще назовешь? Просить денег у почти незнакомого человека!

А горькая наглость уже пробила все допустимые границы…

– Вы не сердитесь на меня, что я… что я денег прошу… Вы ведь меня и не знаете совсем… Это ведь я обманываю вас, когда говорю: займите! А на самом деле… На самом деле я отдать вряд ли смогу! Выходит, прошу так… Христа ради, получается… Если бы вы знали, как мне стыдно сейчас! Но что делать… Я совсем не понимаю, что мне делать, как жить! Куда идти, не знаю! Вот сейчас придет хозяйка и выгонит нас… Можно пойти жить в комнатку при храме, батюшка обещал приютить… Но ведь Мишка болеет! Денег на лекарство все равно нет, где мне их взять-то?

Варя говорила и говорила, не могла остановиться. Получался полный сумбур, конечно, да еще и сквозь слезы… Лидия Васильевна не перебивала ее, слушала очень внимательно. Будто понимала, как необходимо ей выговориться, вылить со слезами хоть часть большого отчаяния.

– Она вчера ушла сразу, вслед за вами… Я видела, как она догнала вас на лестничной площадке, внизу! Вы же вчера ей сказали, будто хотите мой долг заплатить… Что утром придете… Я подумала: просто так сказали, сгоряча! А вы… Вы пришли… И я вас даже спросить боюсь, правда ли? Вы простите меня, что я… Я просто не знаю, что мне делать!

Из комнаты в прихожую пришлепала босая Даша в теплой пижамке, обняла Варю, ткнувшись лицом ей в живот. Изо всей силы обняла, так, что вздрагивала за тканью пижамки худенькая спина. Лидия Васильевна вздохнула решительно, скинула с плеч шубу, протянула Варе с короткой командой:

– На, убери куда-нибудь! И хватит рыдать, смотри, ребенка напугала! И про квартирную хозяйку хватит вспоминать, она у тебя не появится еще месяц! Я заплатила все твои долги и за месяц вперед ей дала… И все, и хватит об этом!

Казалось, из Вари вместе с плачем ушло и дыхание. Так и застыла столбом, прижимая ладонями голову Даши к себе и распахнув мокрые от слез глаза. Потом спросила тихо:

– Почему?

Вопрос прозвучал несуразно, конечно же. Она и сама это понимала. Вместо того чтобы рассыпаться в благодарностях этой женщине, она вдруг выдала ни с того ни с сего это дурацкое «почему»!

– Что – почему? – тоже слегка удивилась Лидия Васильевна.

– Ну… Почему вы за меня заплатили? Хотя… Наверное, я глупый вопрос задаю… Просто пока сообразить не могу, как это… То есть поверить не могу…

– Да, не надо задавать глупых вопросов, Варя, – почти с досадой ответила Лидия Васильевна. – Лучше возьми у меня шубу из рук, повесь куда-нибудь… Погоди, я из кармана кошелек достану! Сейчас денег тебе дам, быстренько в дежурную аптеку сбегаешь, купишь для ребенка лекарства. Я бы и сама сходила купила, да только мы с Мотей замерзли очень, на улице холодно… Ну что ты застыла, давай!

– А… Да… Я сейчас… – отстраняя от себя Дашу, засуетилась Варя. – Я сейчас, я быстро… Спасибо вам… Я даже не знаю, как вас за все это…

– И сама потеплей оденься, иначе замерзнешь! – не дала ей договорить Лидия Васильевна. – И в супермаркет по пути заскочи, там рядом с аптекой круглосуточный есть! Купи еще что-нибудь… Что нужно… Фруктов каких-нибудь, сок… Что у тебя дети любят, не знаю! Кошелек здесь, на тумбочке будет лежать! – проговорила она вслед убегающей в комнату Варе. – Возьмешь сколько надо! Ты слышишь меня?

– Да, слышу… – уже из комнаты, торопливо натягивая на себя джинсы и свитер, ответила Варя.

Сердце ее колотилось часто и, как ей самой казалось, удивленно. Наверное, и впрямь удивлялось, что может биться в полную силу.

А Мишка так и не проснулся, спал крепко, дышал тяжело открытым ртом. Подошла к нему, потрогала лоб…

Обернулась, увидела, как Лидия Васильевна стоит в дверях, смотрит на нее тревожно:

– Ну что?

– Похоже, температура опять поднимается… И носик не дышит…

– Так беги скорей, чего стоишь! Ну? А мы пока на завтрак что-нибудь приготовим… – улыбнулась Лидия Васильевна, обращаясь к девочке: – Тебя ведь Дашей зовут, да?

– Да… А моего братика – Мишей… А хотите, я вам яичницу сделаю? Я умею…

– Ну давай! А кофе у вас есть?

– Кофе нет, Лидия Васильевна… – виновато выглянула из прихожей уже одетая в пуховик Варя. – Только чай есть… И сахар тоже кончился…

– Ну так давай, все купи в круглосуточном! И про вкусненькое детям не забудь!

– Йогурт, мам! Мой любимый! – радостно подпрыгнула Даша, ныряя под руку Лидии Васильевне. – А Мишке киндер-сюрприз купи! Он проснется, вот обрадуется!

– Да, обязательно киндер-сюрприз, не забудь! И Даше тоже киндер-сюрприз! – уже в закрытую дверь скомандовала Лидия Васильевна и улыбнулась радостно подпрыгнувшей Даше.

От их голосов проснулся прикорнувший на коврике в прихожей Мотя, подскочил на ноги, закрутил головой, соображая, где это он оказался, что это за место такое.

– Ой, собачка! – восхищенно произнесла Даша. – А можно мне с ней поиграть, я вчера не успела? Вы так быстро ушли… И еще я испугалась, когда та тетя пришла, которая нас выгнать хочет… А вдруг она снова придет, а?

– Не придет, Дашенька. И с Мотей успеешь вдоволь наиграться.

– А ее Мотей зовут, да? Вы вчера говорили, что это не девочка, а мальчик! А почему тогда имя такое женское?

– Ну почему сразу женское? У нас в подъезде мальчик живет, Матвей, так его все Мотей зовут…

– А он не обижается?

– Нет, по-моему…

– Так он же человек, а не собака, потому и не обижается!

– Ты так считаешь, да?

– Ну да… Это же понятно!

– Хм… Странная, однако, у тебя логика…

Мотя внимательно их слушал, раскрыв пасть и вывалив наружу язык. Это значило, что он очень доволен происходящим. Нравилось ему быть в центре внимания. Давайте, мол, продолжайте в том же духе…

– А как можно с ним поиграть? Он за мячиком бегать умеет? У Мишки есть маленький мячик!

– Умеет, еще как! Но давай пока не будем в мячик играть, иначе Мишу разбудим.

– Ну ладно… Тогда я его просто по спинке поглажу…

– Хорошо, только руки потом помой. И сама умойся, и зубки почисти! А я пока завтрак приготовлю! Чем ты обычно завтракаешь?

– Мама утром всегда кашу варит, но я ее терпеть не могу… В холодильнике немного колбаски есть, нам вчера тетя Юля приносила. Она такая вкусная, солененькая!

– Копченая, что ли?

– Ну да…

– Нет уж, дорогая! Колбаску по утрам вредно есть! Желудок испортишь! Давай-ка я тоже кашу сварю, как мама! Овсянка в доме есть?

– А я овсяную всего больше и не люблю!

– А я могу вкусную сварить! Я умею! Вот увидишь, тебе понравится! Я настоящий мастер по овсянке, могу похвастаться! Сейчас изладим, только подходящую кастрюльку найду! Где тут у вас кастрюли, покажи мне…

Лидия Васильевна вдруг поймала себя на мысли, как же ей приятно командовать в чужом доме… Странное чувство. Но ужасно, ужасно приятное! Оттого, может, что ощущает себя спасительницей?

Наверное, это плохо – ощущать что-то подобное и чувствовать. Наверное, у психологов как-то это называется – не совсем хорошо. А с другой стороны – разве она лучше других? Ничем не лучше… Как говорится, ничто человеческое нам не чуждо. И вообще, это же понятно, что помогать гораздо приятнее, чем принимать помощь. Помогающий – он же всегда в тонусе, он же сам себе ужасно в этот момент нравится, как бы старательно этого ни отрицал…

Кашу она сварить не успела – проснулся Мишенька, сел на постели, захныкал. Она подошла, проговорила растерянно:

– Доброе утро, малыш! Пойдешь ко мне на ручки?

Мишенька помотал головой, произнес грустно:

– Неть… – И тут же спросил требовательно: – А мама де?

– Она скоро придет, Мишенька… Совсем скоро… А хочешь посмотреть, как Даша с собачкой играет?

Миша распахнул глазки, спросил заинтересованно:

– Баба́чка? А де бабачка?

– Там, в прихожей… Ну же, иди ко мне на ручки! Пойдем глянем… Не хочешь на ручки? Тогда давай их сюда позовем…

Мотя стремглав прибежал на зов хозяйки, вслед за ним поспешила и Даша. Увидев, что Миша проснулся, предложила с готовностью:

– А давай ему твой мячик дадим поиграть! Мы будем его бросать, а Мотя будет его обратно приносить! Его Мотей зовут, представляешь? Правда же смешное имя?

– Мотя… – эхом откликнулся Миша и вдруг откинул назад голову, рассмеялся громко: – Мотя!

И тут же спрыгнул с дивана, побежал по полу босыми ножками. Лидия Васильевна всплеснула руками беспомощно: куда по холодному полу? Но тут пришла на помощь Даша, быстренько принесла теплые шерстяные носочки:

– Вот… Надо ему на ножки надеть… Они теплые, мама всегда их на батарею кладет!

Вдвоем они кое-как уговорили Мишу надеть носочки. Заодно Лидия Васильевна быстрым движением ощупала Мишин лоб. Показалось – горячий… А может, и нет. Что она понимает в таком деле, забыла уже все эти тонкости… Да и Никитка, сынок, в детстве практически не болел. А внуков ей злодейка-судьба не дала…

Вскоре и Варя пришла. С пакетами в руках, раскрасневшаяся, дышала тяжело.

– Торопилась… – пояснила коротко, раздеваясь в прихожей. – А Мишенька спит еще?

– Нет, уже проснулся. Вон с Мотей играет… – доложила обстановку Лидия Васильевна. – Как ты быстро вернулась, я даже кашу сварить не успела!

– Так я бегом… Вон вся спина мокрая… Да еще пакеты из магазина в руках… Два раза упала – так плечо ушибла!

Варя поморщилась, трогая ладонью больное место. Лидия Васильевна спросила испуганно:

– А вдруг вывих? Или перелом, не дай бог? Надо бы в поликлинику сходить, рентген сделать!

– Да ладно, само пройдет… – отмахнулась Варя и улыбнулась через боль. – Лучше скажите: у Мишки температура есть? Капризничал, когда проснулся?

– Да не успел покапризничать, Мотя его отвлек. А про температуру не могу сказать… По-моему, лоб у него горячий был.

– Ну, понятно… Он всегда по одной схеме болеет. Сейчас я температуру померяю и лекарство дам…

– Давай мне пакеты, я пока разберу на кухне! Все купила, что нужно, ничего не забыла?

– Ой, Лидия Васильевна, мне так стыдно… Я столько ваших денег истратила… Но я все отдам, вы не думайте! Когда-нибудь все равно отдам…

– Не надо мне ничего отдавать, Варя! И стыдиться тоже не надо – вот еще придумала!

– Но как же…

– А вот так же! Будем считать, что я получила удовольствие от того, что помогла тебе. Вспомнила забытые ощущения – быть кому-то нужной… А это, знаешь ли, дорогого стоит, да…

Варя смотрела на нее озадаченно, осмысливая услышанное. Но Лидия Васильевна не дала ей до конца осмыслить, скомандовала коротко:

– Чего ты застыла, иди температуру ребенку померь! А я пока на кухню… Сейчас завтракать будем наконец… Ты кофе купила, кстати?

– Да…

– Молодец! Не забыла. А то я по утрам без кофе человеком себя не чувствую. От многого могу отказаться, но от кофе – никак… Хотя по возрасту уже не положено. Но если очень хочется, то все равно можно! Кто ж мне запретит? Некому запреты давать…

Не успела разобрать пакеты, а Варя уже появилась с градусником на кухне, проговорила испуганно:

– У Мишки тридцать девять и два… Просто ужас какой-то! Я дала ему жаропонижающее, но все равно страшновато…

– Врача вызывать будешь, да?

– Нет… Нет, наверное… Я даже не знаю, что надо делать в таких случаях…

– То есть как? – подняла на нее удивленные глаза Лидия Васильевна. – В каком смысле – не знаешь? Ты что, никогда не вызывала ребенку участкового врача из детской поликлиники?

– Ну почему… Раньше вызывала, конечно. Мы же к своей поликлинике были приписаны, по месту жительства. А теперь у нас там прописки нет… И места жительства своего тоже нет… Как я врача вызову? Он и не пойдет…

– Как это – не пойдет? Обязан пойти! Это же ребенок! Надо уметь требовать, ты же мать!

Наверное, Лидия Васильевна слишком строго все это произнесла. Почти с укором. Потому что Варя вдруг втянула голову в плечи и напряглась, и было видно, что напряжением этим едва сдерживает подступившие слезы.

– Ну ладно, ладно… – испугалась Лидия Васильевна, махнув ладонью. – Ладно, не паникуй раньше времени… Может, и без врача обойдемся. Ты ж лекарство ему дала, температура спадет, а там посмотрим, как быть! В конце концов, из любого положения есть выход… Если и впрямь участковый врач не пойдет, значит, «Скорую» вызовем! Давай успокойся, возьми себя в руки, чего это ты! Ну?

– Да, да… Со мной все в порядке, Лидия Васильевна… Если бы вы знали, как я вам благодарна… Да что там – благодарна! Просто вы – моя спасительница… Если бы не вы… Я не знаю, что бы тогда с нами было!

– Ну-ну, еще в святые меня запиши, придумала тоже! – проворчала Лидия Васильевна, подслеповато разглядывая этикетку на баночке с детским творожком. Потом проговорила удивленно: – Ишь ты, как стали делать! В наше время такого не было… Интересно, интересно… А дети такое любят, да?

– Да, очень… – удивилась Варя ее неподдельному интересу и добавила осторожно: – А ваши внуки, наверное, далеко от вас живут, да?

– У меня нет внуков, Варенька. Мой сын погиб, не успел мне внуков родить. Я одна живу.

– Ой, извините…

– Да ничего, все нормально. Как есть, так и есть, что ж.

Наступившую неловкость разрушила Даша – ворвалась на кухню с вопросами:

– А мы завтракать когда уже будем? Скоро?

– Сейчас, Дашенька, сейчас… А ты руки помыла?

– Помыла! А я сегодня в школу не пойду, да, мам?

– Это почему же? Пойдешь, конечно! Вот встанем из-за стола, и сразу будешь уроки делать! Нет, школу ты пропускать не будешь, еще чего!

Повернувшись к Лидии Васильевне, Варя пояснила быстро:

– Она во вторую смену учится… Так неудобно… Но зато школа недалеко сейчас! Мы в эту школу только-только ходить начали, она новенькая в классе. Так хорошо, что ее туда взяли! А до этого в другую школу на автобусе надо было ездить, на другой конец города…

– Вот и чайник вскипел! Все, садимся завтракать! – скомандовала Лидия Васильевна, подставляя к столу колченогие кухонные сиденья. – А где Мишенька-то? Притих чего-то… И Мотю тоже не слышно…

Варя глянула на нее испуганно, метнулась в комнату, а Даша продолжила за нее разговор, садясь к столу и подвигая к себе сразу две баночки йогурта:

– Я буду с черникой и с вишней… А творожок я тоже буду… И хлопья с молоком! И яблоко… И булочку буду…

– Молодец! Смотрю, аппетит у тебя хороший! – похвалила ее Лидия Васильевна.

– Да нет, это мне просто каша уже надоела… Все каша да каша, – пожаловалась Даша, облизывая ложку. – А еще суп с капустой – я его совсем не люблю! И морковку тертую тоже не люблю, хотя мама говорит: очень полезно… И вы знаете, я ведь понимаю, почему она так говорит… Потому что морковку она может купить, а йогурт с творожком не может! Но я все равно морковку ем, хотя и терпеть не могу… И суп с капустой тоже… Нам только тетя Юля может что-то вкусненькое купить, а мама не может, вот…

– А как ты учишься, Дашенька? Хорошо, наверное? – не выдержав, сменила тему разговора Лидия Васильевна. И вздохнула украдкой.

– Да нормально… Я ведь способная – так учительница говорит. А еще я очень самостоятельная! Я раньше сама на автобусе в школу ездила! Мама меня провожала на остановку, а потом, после школы, на этой же остановке встречала…

– Молодец, Дашенька! Это хорошо, что ты самостоятельная. И уроки сама делаешь, да?

– Ну, почти… Мама только чуть-чуть мне помогает.

– Чего это мы тут хвастаем, а? – появилась в кухонном проеме Варя с Мишенькой на руках. – А кто это у нас вчера тройку по математике получил?

– Я не хвастаю! Я же и правда сама уроки учу! А тройку я случайно получила, просто за невнимательность! – проговорила Даша с набитым ртом и тут же откусила еще от булки. – Как вкусно, мам! Особенно с творожком вприкуску… Даже вкуснее, чем яичница, правда!

Варя села за стол, погладила по голове недовольного Мишеньку, который все порывался сползти на пол с ее колен и тянул руки в сторону комнаты.

– Представляете, с трудом его нашла… Он вместе с собакой в шкаф залез!

– Как – с собакой? – удивленно уточнила Лидия Васильевна и поискала глазами Мотю.

Он был уже тут как тут, смиренно возлежал около стула Даши, угощался булкой с ее руки.

– Мотя, ты зачем в шкаф-то полез, не стыдно тебе? – строго спросила Лидия Васильевна. – Это же Мише простительно, он малыш, а ты… Ты же в солидном уже возрасте, Мотя! Можно сказать, почтенном! Да ты же пенсионер, Мотя! И вдруг – в шкаф…

– Ну и что такого? – заступилась за Мотю Даша. – Он же собака, ему все можно! Тем более это Мишка ему дорогу туда показал! Не ругайте его, пожалуйста, ладно?

– Ладно, не буду… Наверное, из тебя хороший бы адвокат получился, Дашенька… – рассмеялась Лидия Васильевна, погладив девочку по голове.

Варя тем временем уговорила Мишеньку выпить кружку теплого молока. От вкусностей он отказался.

– И то хорошо, хоть молока выпил… – вздохнула Варя. И, повернувшись к Даше, проговорила строго: – А ты давай уроки делать иди… Сама давай, ладно? Я потом проверю.

Даша ушла, и Миша сразу захныкал, стал тереть кулачками глазки. Потом положил голову матери на плечо, затих… Варя покачивала его слегка, похлопывая по спинке.

– Ты бы пошла уложила его… И сама бы рядом полежала… – шепотом предложила Лидия Васильевна. – Иди, иди… А Дашу с уроками сюда отправь, на кухню. Я ей помогу чем смогу.

– Спасибо вам, Лидия Васильевна… – тихо прошептала в ответ Варя. – Загрузили мы вас, конечно… А ведь у вас и свои какие-то дела есть, наверное!

– Нет у меня никаких дел. Я совершенно свободна. Иди, иди…

– Ой, забыла сказать… Я ваш кошелек там, на тумбочке в прихожей, оставила. Я правда старалась меньше денег тратить, брала что подешевле… И лекарства для Миши самые недорогие купила…

– А вот это ты зря! На лекарствах нельзя экономить! Тем более для ребенка!

Варя ничего не ответила, только улыбнулась жалко. Мишенька пошевелился в ее руках, всхлипнул коротко, и она встала, понесла его в комнату, нашептывая что-то на ушко.

Тут же на кухню пришла Даша с тетрадками, и Лидия Васильевна наблюдала, как лихо она решает задачки по математике – даже подсказывать не пришлось. А, наоборот, пришлось похвалить:

– А ты и впрямь сообразительная, правильно учительница говорит… Посуду поможешь мне помыть?

– Так я сама могу, я умею! А только давайте сначала еще чего-нибудь поедим… Я апельсин хочу и еще яблоко! Мама апельсины редко покупает. А тетя Юля нам иногда приносит…

– Тетя Юля – это кто?

– Это мамина подруга, они вместе в детдоме жили!

– Где?!

– В детдоме… Вы разве не знаете, что бывают детдомы? Это когда у детей ни мамы, ни папы, ни бабушки нет… И они там все вместе живут!

– Ах вот в чем дело! Значит, мама в детдоме жила…

– Ну да! И тетя Юля тоже! И знаете, что я вам по секрету скажу… Я очень боюсь, что нас с Мишкой тоже в детдом отдадут… Отберут от мамы и отдадут… Потому что нам жить негде, вот… Но только я туда не пойду! Я вцеплюсь в маму и ни за что не отцеплюсь! И Мишку тоже не отдам! Я… я даже кусаться умею, вот… Меня одна девочка в школе научила… Да, правда, умею! Не верите?

– Верю, Дашенька, верю… А только не надо никого кусать, потому что вас с Мишенькой никто не станет отнимать от мамы! Что ты такое себе придумала, еще чего!

– Ага… Вам легко говорить… А я вчера слышала, как мама с тетей Юлей разговаривала… Я даже знаю, как ту злую тетку зовут, которая может нас в детдом забрать!

– Да? И как же ее зовут?

– Опека! Мама так и сказала: Опека может отнять…

– А… Понятно. Не бойся, Дашенька, нет такой злой тетки на самом деле. Никто вас у мамы не отнимет.

– Правда?

– Правда. Тебе еще один апельсин почистить? Будешь?

– Буду, конечно! Я целую гору апельсинов могу съесть! Мама хоть и говорит, что морковка полезнее апельсинов, но я-то знаю, что она это просто так говорит! А на самом деле… Ой, только вы ей не говорите, что я вам про это рассказала… Она меня ругать будет…

– Не скажу, Дашенька.

– Честное слово?

– Зуб даю!

– Ой… А как это – зуб… Зачем мне зуб?

– Это мой сынок говорил так когда-то – зуб даю… То есть он шутил так… Понимаешь?

– Понимаю… А где ваш сынок? Он уже большой, да?

Лидия Васильевна вздохнула, отвернулась к окну, проговорила сдавленно:

– Ты ешь апельсин, Дашенька, ешь… Вот я тебе почистила… А ты ведь перед школой дома обедаешь, да? Что тебе на обед приготовить?

– Да я в школе обедаю! Там вкусно кормят! Особенно я сосиски с гречкой люблю! И компот дают, и булку… А что, скоро пора в школу собираться?

– Наверное… Я не знаю… Сейчас мама придет и скажет, наверное.

Через полчаса Лидия Васильевна уже докладывала вернувшейся в комнату Варе:

– Уроки мы сделали, я все проверила! Даша большая умница, между прочим! Быстрее меня все задачки по математике решила! Я пока соображала, что к чему, у нее уж ответ готов…

– Мам! Мне уже в школу пора, да? – спросила Даша, слегка покраснев от похвалы. И тут же хлопнула себя ладошкой по лбу, распахнула глаза и проговорила испуганно: – Ой, я же совсем забыла тебе сказать… У меня же ботинок порвался!

– То есть как порвался? Совсем? – испуганно спросила Варя.

– Ну да… Подошва пополам треснула… Я могу до школы дойти, но туда снег забивается и тает… И ноге холодно!

– Да что это такое, боже мой… – растерянно произнесла Варя, всплеснув руками. – Прямо все одно к одному: и Мишенька заболел, и ботинок твой… Ну почему все так, а?

– А оно всегда так и бывает… – грустно вздохнула Лидия Васильевна. – Именно так: все одно к одному… Но ботинки – это не беда. Ботинки и новые можно купить! У вас же обувной магазин прямо в вашем доме, с другой стороны, я видела!

– Да, но… Магазин есть, конечно… Только я пока не могу…

– А, ну да… Чего это я сижу тут, советы даю! – виновато спохватилась Лидия Васильевна. – Давай так сделаем, Варенька… Я подарю новые ботинки Даше на праздник… Какой у нас ближайший праздник, Даш? – склонилась она к девочке.

– Четырнадцатое февраля, День всех влюбленных! – радостно отрапортовала Даша. – Ура, ура! А можно я сама буду выбирать ботинки? Я хочу на толстой подошве и со шнуровкой… У нас у одной девочки в классе такие есть, очень красиво! Она их берцами называет!

– Отлично! Договорились! Покупаем тебе берцы на праздник, и пусть все влюбленные обзавидуются! Идите с мамой в магазин, пока Мишенька спит… А я его покараулю… Потом ты сразу в школу пойдешь, в новых ботинках, а мама домой вернется. Ну же, идите, не теряйте времени! Денег в кошельке должно хватить…

Варя только вздохнула и руками развела, а Даша подпрыгнула радостно. И у двери продолжала прыгать, уже одетая, с рюкзаком за спиной.

– Тихо, распрыгалась! Мишку разбудишь! – рассердилась на нее Варя. – Пойдем уже, попрыгунья… Совсем ведь хорошие ботинки были, как так получилось, что подошва треснула?

– Да не знаю я, мам… Пошли уже новые покупать…

Оставшись одна, Лидия Васильевна немного посидела в тишине, потом прошла на цыпочках в комнату – поглядеть на Мишеньку. Он спал, раскинув ручки, тяжело дышал носиком. На лбу проступили мелкие бисеринки пота – температура спала…

Постояла над ним еще какое-то время, потом вернулась на кухню, села, огляделась. Подумалось вдруг: как долго тянется день! Такой странный день, будто из другой жизни.

Но ведь и в самом деле – из другой… И она в этой жизни другая. Она в этой жизни кому-то нужна оказалась по странному стечению обстоятельств. Или оно не бывает странным? А бывает таким, каким должно быть? Говорят же, что человеческая судьба обычно меняется в один день, и совершенно неожиданно меняется…

Задумалась и не слышала, как тихо вошла в квартиру Варя. И вздрогнула, когда увидела ее в дверном проеме.

– Ну что, купили Дашеньке берцы?

– Купили, Лидия Васильевна… Она мне в магазине чуть истерику не устроила…

– Почему?

– Так эти ботинки недешевыми оказались, какие она хотела! Я решила те выбрать, что подешевле, а она в слезы… Говорит, мне бабушка обещала, и все тут! И продавщица еще меня уговаривать принялась – мол, что же вы, если бабушка ребенку обещала? Представляете? Так в одночасье по Дашкиной прихоти вы и бабушкой стали, ага…

– Ой, правда? Надо же… А ты знаешь, мне очень приятно… Даже волнительно как-то… Я ведь бабушкой никогда не была! Это… Это же знаешь… Это как солдата в генералы произвести!

– Спасибо вам, Лидия Васильевна! Огромное вам спасибо за все!

– Ну вот опять ты… Уже сотню раз успела мне спасибо сказать, право слово!

– Так я и тысячу раз могу… И все мало будет, Лидия Васильевна. Вы же… Вы нас просто спасли… Сначала письмо принесли от Гриши, а потом… Наверное, не зря его Дашка потеряла, я думаю. Иначе вы бы к нам не пришли…

– Ладно, не будем больше об этом, Варенька. Давай лучше о другом поговорим.

– О чем, Лидия Васильевна?

– О тебе… Сядем за стол, и ты мне расскажешь, как же так все получилось… Что ты совсем одна, с детьми…

– Да это долгая история, я даже не знаю, с чего начать.

– Да хоть с чего начни. Ты ведь рано замуж вышла, я правильно поняла? Ты и сама еще как ребенок, а уже двое детей…

– Да, я рано замуж вышла… А с Гришей еще в детдоме познакомилась. Я ведь детдомовская, родителей своих никогда не знала. Подкидыш. Мне даже имя и фамилию в доме малютки придумывали. Вас это как, не пугает?

– Ничуть…

– Правда?

– Ну конечно! Почему я должна этого испугаться? Странная ты…

– Ну, если не пугает, я расскажу… Я вам все расскажу, Лидия Васильевна… И про детдом, и про Гришу, и как мы с ним хорошо жили… Да, мы очень хорошо жили, пока это все не случилось…

Варя долго рассказывала ей свою историю. Лидия Васильевна слушала и удивлялась, но старалась никак не выказывать этого удивления – боялась, что Варя обидится и замолчит. Но ведь и впрямь не верится, что такое может быть…

Особенно ее поразило отношение Вариной свекрови к семье сына. Ну ладно, невестку женщина не приняла, это еще как-то можно объяснить. Но внуки? Как не принять внуков? Как не беспокоиться, что с ними сейчас происходит? И вообще… Как это ей удалось выписать их из квартиры? Странно, странно…

– Так она в наследство эту квартиру получила, когда бабушка умерла… – пояснила Варя. – Мы же вместе с Гришиной бабушкой жили, в ее квартире…

– А бабушка – это ведь мать твоей свекрови, я правильно понимаю?

– Ну да… Мы с ней очень хорошо ладили. Она и детей любила…

– А почему же бабушка не позаботилась о вас, не оформила на внука, то есть на твоего мужа, квартиру? Почему так получилось, что она свекрови по наследству досталась?

– Ну да, так получилось… Бабушка и сама переживала по этому поводу. Извинялась даже… Говорила: это ж моя дочь, какая ни есть… А еще она ее боялась. Да и я ее тоже боялась…

– А Гриша?

– Гриша нет, не боялся. Он говорил: нельзя мать осуждать. И бояться не надо, и осуждать не надо, а просто жить своей отдельной жизнью, и все. Он очень умный был, Гриша… И добрый…

Варя замолчала и будто сникла, опустив глаза, но тут же испуганно спохватилась:

– Ой, да что ж я говорю такое? Почему был-то? Он есть… Есть и будет… И он вернется, и мы снова будем жить счастливо…

– А за что его осудили, Варь? – осторожно спросила Лидия Васильевна, тяжело вздохнув.

– За то, что человека сбил… На машине… То есть в приговоре так написали, но я-то знаю, что это не так! Потому что он не мог, понимаете? Не мог! Потому что не был он за рулем… Не был… Другой человек был, я точно знаю…

Варя хотела было продолжить, да не смогла – слезы потоком хлынули из глаз. Лидия Васильевна растерялась, подскочила со стула, засуетилась по кухне в поисках салфеток, но не нашла. Еще и Мотя прибежал из комнаты, путался под ногами, скулил и требовал к себе внимания. Она набросилась на него с отчаяния:

– Мотя, ты еще тут! Видишь, не до тебя сейчас!

Но Мотя продолжал скулить, глядел на нее умоляюще, будто хотел пристыдить: ты чего, хозяйка, совсем с ума сошла? С утра тут сидим… А мне давно на улицу по своим собачьим делам выйти надо!

– Сейчас, Мотя, сейчас… Я все понимаю, да…

Варя тем временем чуть успокоилась, проговорила, продолжая тихо всхлипывать:

– Вы идите, Лидия Васильевна, если вам надо… И простите меня… Как начинаю все это вспоминать, себя сдержать не могу…

– Да я понимаю, Варенька, я прекрасно тебя понимаю… И ты меня прости, что разбередила тебе душу своими вопросами! А Мотю и впрямь пора выгуливать, иначе это дело добром не кончится.

Мотя услышал хозяйку, понял, что добился своего, и помчался в прихожую, с готовностью сел у двери.

Пока Лидия Васильевна одевалась, Варя говорила быстро, будто боялась не успеть:

– Спасибо вам, большое спасибо! Я знаю, что мне никогда не удастся отблагодарить вас по-настоящему! Вы… Вы очень хороший, очень добрый человек… Вы… Вы…

– Варенька, ты чего это? – уже от двери обернулась к ней Лидия Васильевна, с трудом удерживая рвущегося с поводка Мотю. – Перестань, ради бога… Ты так сейчас говоришь, будто прощаешься! А я ведь еще приду… Сейчас кое-какие дела сделаю и приду… Ближе к вечеру, хорошо? Нет-нет, я не прощаюсь, Варенька, что ты…

* * *

«Не прощаюсь!» Она сказала: «Не прощаюсь!» Как это звучит замечательно, как хорошо… И как тепло рядом с этой женщиной, хоть и знакомы всего ничего! А кажется, что уже очень, очень давно…

Варя стояла у окна, смотрела, как Лидия Васильевна идет по двору. Как трусит рядом собака Мотя. А навстречу мужчина идет, и тоже с собакой. Вот Мотя заволновался, завертелся на месте, чуть притормозил, приветствуя собрата, и Лидия Васильевна нетерпеливо потянула его за поводок…

Вскоре она вышла со двора, а Варя все продолжала стоять у окна, будто потеряла что-то. Тревожно как-то на душе стало… А вдруг она не вернется?

Мишенька проснется и плакать будет, что собачка от него ушла. И Даша придет из школы, расстроится… Нет, и в самом деле, как так получилось, что за короткий промежуток времени – каких-то полдня! – эта женщина стала им так дорога? Не потому же, что помогла материально? То есть… Не только в этом дело. Просто рядом с ней так спокойно, так хорошо… Как рядом с Гришей когда-то…

Мысленно произнесла это горькое «когда-то» и поежилась, как от холода. Нельзя, нельзя так думать – «когда-то». Будто уже давным-давно счастлива была. Нет, нельзя…

Быстро отошла от окна, будто убегала от плохих мыслей. И впрямь – заняться ей нечем, что ли? Надо вон кашу для Мишеньки сварить, он скоро проснется… И ужин готовить надо. Да мало ли всяких дел… Не надо о плохом думать, иначе с ума сойти можно!

Хотя не думать не получалось. Будто в продолжение разговора с Лидией Васильевной невольно прорисовался в памяти тот день, когда все это случилось… А ведь она так не хотела отпускать Гришу на этот пикник, так не хотела! Да он и сам не очень ехать хотел… И вместе у них никак не получалось – бабушка приболела, и неудобно было ее просить посидеть с Мишенькой. С собой тащить детей на пикник тоже было нельзя – погода стояла холодная, то и дело принимался лить дождь. И с чего вдруг Степке приспичило устроить пикник на даче?

Степкой они называли Гришину школьную приятельницу Наташку Степанову. Компания у них такая в школе была – три парня и девчонка. И после школы дружба осталась, хоть и все в разные институты поступили. Встречались довольно часто, если уж у кого день рождения случался, то обязательно собирались дружной четверкой. Как сами себя назвали – три мушкетера и мушкетерка. Наташка не обижалась на «мушкетерку», наоборот, ей нравилось… И дружбу эту очень ценила. И даже когда замуж вышла и сменила фамилию, для них все равно осталась Степкой.

– А может, ты все-таки не поедешь, Гриш? По телефону Степку поздравишь… – предложила она ему компромисс, но Гриша только вздохнул грустно, руками развел:

– Да она ж обидится вусмерть, понимаешь, в чем дело? Я ведь и на свадьбе у Степки не был… Я в тот день тебя с Мишкой из роддома забирал, помнишь?

– Помню, конечно… Думаешь, обидится, да?

– А то! Она ведь не зря этот пикник затеяла – очень уж ей хочется похвастаться перед нами своей новой жизнью! Оттого и на дачу зовет… У родителей ее мужа там не просто дача, там настоящий дворец. А Богдан у них единственный сын. И теперь Наташка не Степанова, а Седых. Да ты видела этого Богдана, мы как-то его встретили в торговом центре! У них там свой магазин модной одежды… Помнишь?

– Помню… Мордатый такой. Глаза наглые. Он мне нисколько не понравился!

– Ну, главное, чтобы он Степке нравился… Хотя подозреваю, что у Степки все же меркантильная составляющая оказалась определяющей… Она всегда говорила, что жизнь любой женщины определяет удачное замужество, а не карьера и успех. Мы так над ней потешались, помню… А она таки взяла свое, ухватила удачу за жабры! Уж не знаю, как ей на самом деле в этой концепции счастья живется, но продемонстрировать его очень хочется. Доказать нам что-то. Ну как человеку откажешь, если ему так нужно? Прям позарез… Вон даже машину за нами пришлет, сказала… К пяти часам… А сейчас уже четыре… Может, все же поедем, Варь? Детей потеплее оденем…

– Да боюсь я, Гриш! Вон опять дождь на улице собирается, и так холодно! А Даша только-только после простуды оправилась… Ты поезжай один, а? Ну что мы там с детьми будем делать, мешать только! Правда, езжай один, Гриш!

Если б она знала тогда, чем эта поездка закончится! Если б знала… Ни за что бы не отпустила Гришу на день рождения к Степке!

Он пришел в тот вечер поздно – лица на нем не было. Она сразу поняла: что-то случилось ужасное. Сразу спрашивать ничего не стала, дала ему в себя прийти… Потом, уже ночью, он рассказал ей, что на самом произошло.

– Богдан человека на дороге сбил… Он за рулем был и сильно пьяный. А я рядом сидел…

– Но как же… Как же он пьяный за руль сел? Почему ты ему позволил?

– Да не позволял я! Как-то все быстро так получилось… Поначалу Антоха сказал, что всех по домам развезет, он трезвый был. А Богдан настаивал, чтобы все на даче остались, чтобы утром продолжить… А я уперся: домой надо, и все! Я ж тебе обещал, что вернусь пораньше. Ну, Богдан вроде как психанул… Раз так, говорит, я сам его отвезу… Меня то есть… А остальные все оставайтесь! Антоха и говорит: «Поезжай с ним, он вроде не пьяный…» Не знаю, почему я согласился, Варь! Не знаю… Можно ведь было такси вызвать! Но он такой шебутной оказался, этот Богдан… Мол, никакого такси, еще чего! Прокатиться, говорит, хочу, голову освежить! Вот и освежил… Уже на подъезде к городу сбил человека. Темно было, не видно ни черта, как он дорогу перебегал…

– Господи Боже мой… И что теперь будет, Гриш?

– Не знаю, Варь. Там такая кутерьма была! «Скорая» приехала, полиция… Нас на освидетельствование отвезли… А чего там было освидетельствовать? И без того понятно, что наличие алкоголя в крови покажет…

– А тебя-то зачем освидетельствовали? Ты же за рулем не был!

– Не знаю. Сказали, что так надо. На всякий случай.

– Да на какой еще случай? Ой, что-то боюсь я, Гриш… А он кто был? Ну, этот… Которого сбили…

– Да немолодой такой мужик… Пенсионер, наверное. Зачем он дорогу перебегал, не пойму! Там вроде и домов-то жилых не было, сплошная промзона…

– Этого Богдана посадят, да?

– Я не знаю, Варь. Наверное. Он с превышением скорости ехал. Если бы на газ не жал, то увидел бы человека. А так…

– Ужас какой…

– Ладно, давай спать, поздно уже. Завтра все узнаем…

Лучше бы этого «завтра» и не было никогда. Вообще бы не наступало это завтра. Потому что они и предполагать не могли, с каких новостей оно начнется. Лживых новостей, несправедливых, жестоких…

Утром Грише позвонил дознаватель, срочно вызвал к себе. Он собрался быстро, ушел. А после обеда вернулся, сел на кухне за стол, молчал долго… Потом произнес тихо, будто с трудом из себя выдавил:

– Богдан показания дал, будто это я за рулем был… Будто это я сбил этого человека…

– Как это? – удивленно спросила она, все еще не понимая, о чем Гриша толкует. – Этого же не может быть… Ведь это неправда, Гриш!

– Неправда. Но тем не менее он дал такие показания, Варь.

– И… что теперь будет?

– Дознаватель сказал, что будет выяснять, кто из нас врет, а кто говорит правду. Взял с меня подписку о невыезде.

– Да как это так, они что, совсем с ума сошли, что ли? Давай я схожу к этому дознавателю, скажу, что это не ты был за рулем!

– Тебя не станут слушать Варь. Ты лицо заинтересованное. Ты моя жена. Да ты и не видела ничего… Как ты можешь давать какие-то показания?

– А кто тогда может?

– А никто не может. Свидетелей ведь не было. Ночь, дорога, даже встречных машин не было…

– Господи, Гриш… А вдруг они этому Богдану больше поверят, чем тебе? Что тогда делать? А вдруг он им… Взятку дал, а? Ой, подожди! Там же отпечатки пальцев должны на руле остаться! Его, Богдановы!

– Не было там отпечатков пальцев, Варь. Вообще никаких не было. Стерты оказались.

– А кто их стер?

– Ты у меня спрашиваешь, да?

– Ну так я ж говорю… Он им взятку дал! И они стерли все отпечатки! Надо что-то делать, Гриш… Надо срочно предпринимать что-то… Адвоката хорошего надо найти, вот что!

– Да не переживай ты так, все образуется. В конце концов, я ведь и впрямь не был за рулем… Давай подождем и посмотрим, что будет и как. Не волнуйся.

После этого их разговора все как-то затихло. Никто никуда Гришу больше не вызывал, вопросов не задавал. А потом… Потом все покатилось так быстро, так замелькали события…

Гришу снова вызвали к дознавателю, и домой он уже не вернулся. До суда определили меру пресечения в виде заключения под стражу. Как назло, еще Мишенька заболел, да так сильно, что пришлось ей с ним в больницу лечь…

Конечно, Гришины друзья пытались как-то помочь. Адвоката нашли, но толку от него мало было. А она, помнится, из больницы сбежала, оставив Мишеньку одного, пока спал… И пришла к тому самому дознавателю, который вел Гришино дело. И первым делом расплакалась, не смогла ничего сказать. Потом успокоилась немного, попыталась ему объяснить как-то…

– Понимаете, это не он… То есть мой муж не был тогда за рулем… Я это точно знаю!

– Ну откуда ж вы можете знать? – откидываясь на спинку стула, снисходительно глянул на нее дознаватель. – Вы ж там не были, уважаемая! Насколько я знаю, вы в этот момент дома находились, с детьми!

– Да, меня там не было… Но я знаю… Он мне сам сказал… Он не стал бы меня обманывать…

– Да? А вы уверены, что не стал бы?

– Уверена. Конечно же, уверена.

– Ну, дай бог, пусть ваша уверенность вас утешает…

– Но я точно знаю, что не был за рулем! Почему вы мне не верите?

– Да я бы рад вам поверить, что вы! Да только ваша свекровь дала совершенно иные показания, вот в чем дело… Вы в курсе, надеюсь? Ведь вы же общаетесь как-то с матерью своего мужа?

– Свекровь? А при чем тут свекровь? Нет, мы практически не общаемся…

– Ну, понятное дело, что ж. Невестка и свекровь редко находят общий язык. Почти классическая ситуация. И тем не менее… Показания вашей свекрови поставили меня в тупик, честно говоря…

– А что она могла показать, я не понимаю?

– Так вот и я не понимаю. Мать вашего мужа сказала, что ее сын после аварии первым делом приехал к ней… Да, да, к ней, а не к вам. И с порога начал голову пеплом посыпать – мол, я только что человека убил, мама! На машине сбил… Мол, не могу от тебя эту правду скрывать, мама, прости!

– Но… Это же неправда… Этого просто не может быть…

– Чего не может быть? Что человека сбил?

– Нет, нет! То есть… Он не мог так сказать своей матери, не мог… Они практически не общаются, зачем Гриша к ней пойдет… Он так домой торопился, у нас ребенок болел… А у матери своей он давно уже не был! Я ж вам объясняю – они практически не общаются!

– Ну, знаете… Бывают в жизни такие обстоятельства, когда человек забывает все ссоры и недомолвки и сразу к маме бежит… Мама – это, знаете ли, такой человек для каждого мужика… Святая защитница от всех бед на уровне подсознания. Вот он и бежит к ней, ищет спасения, как малый ребенок, понимаете?

– Нет, не понимаю… Гриша не мог… Он не такой, нет…

– Да я сам, честно говоря, не очень понимаю, как так! Нет, понимаю, конечно, почему он к матери побежал, а вот почему она его прикрывать не стала – не понимаю! Ведь если наоборот… Если бы защищать начала, то это выглядело бы вполне естественно, и ее показания не стали бы учитывать, поскольку она мать, лицо заинтересованное. А у нас что получается? Мать дает показания против сына? Можно сказать, с потрохами сдает? Сама, по доброй воле? Если честно, я впервые с таким сталкиваюсь… И боюсь, что в суде именно показания матери примут за основу, понимаете?

Она смотрела на него во все глаза, пыталась вслушаться в то, что он говорил, и даже кивала, но в голове никак не укладывалось, что так может все повернуться.

– Вы извините, но мне уходить надо, дела ждут… – снова услышала она голос дознавателя. – Тем более что дело уже в суд передано, и я в любом случае ничем не могу вам помочь. Могу только совет дать – поговорите со свекровью. Может, она в процессе изменит свои показания. Может, признается, что просто оговорила сына – мало ли по какой причине… Может, больна была на всю голову, не соображала ничего…

– Да, спасибо. Конечно же, я с ней поговорю, да…

Но поговорить не удалось – Виктория Николаевна просто не открыла ей дверь. И на телефонные звонки не отвечала. И с адвокатом Гриши не захотела встретиться. А на суде выступила все с тем же заявлением: да, мол, сын приходил ко мне! Да, сказал, что человека убил! Подтверждаю! Я хоть и мать, но правда мне дороже! Если виноват – пусть сидит!

Судья, строгая женщина немолодых лет, смотрела на Викторию Николаевну довольно странно: не поймешь, то ли восхищалась ее поступком, то ли осуждала. А может, она тоже сталкивалась с таким впервые…

А Гриша на мать не смотрел. Когда она выступала, сидел, опустив глаза. Потом поднял их и встретил Варин взгляд… И сказал глазами: «Не верь, Варя. Ты же знаешь, что это неправда». Она прижала ладони ко рту, закивала часто-часто: «Не верю, не верю…» И тут же Гришино лицо поплыло в пелене слез, и она уже не слышала ничего, что дальше происходило, не понимала… И как судья читала приговор, тоже почти не слышала. Только последняя фраза вошла в сознание: «…назначить наказание в виде лишения свободы сроком на пять лет с отбыванием наказания в исправительной колонии общего режима…»

Гришины друзья тоже были в суде. Но что они могли сделать? Ничего не могли… И Юлька с ней была, все время сидела рядом. И домой ее провожала, и весь вечер потом с ней провела. Все время что-то говорила, говорила… Кажется, ругала на чем свет стоит Викторию Николаевну.

– Да это ж понятно, Варь, это же все понятно! Только доказать никак нельзя, вот и все!

– Что тебе понятно, Юль? Мне вот ничего не понятно… Как она могла… Как?!

– Да так! Ее просто купили с потрохами родители этого… Ну, который на самом деле человека сбил…

– Родители Богдана?!

– Ну да… Сама ж говоришь, они люди состоятельные, сколько угодно могут бабла отвалить за сыночка. Да это ж ясно, как божий день!

– Да ну… Я не верю… Она же мать, Юль…

– И зря не веришь! Нам ли с тобой не знать, что матери бывают разные! Черные, белые, красные! Это нам с тобой еще повезло, можно сказать, что наши матерешки от нас еще при рождении отказались… А если бы нет? Тоже бы заложили при первом удобном случае за бабло…

Юлька так разошлась, что не увидела, как в проеме кухни застыла бабушка, как произнесла тихо и горько:

– Это вы про мою дочь такое сейчас говорите, девочки, я правильно поняла?

– Ой… – испуганно обернулась Юлька и зажала рот ладонями. – Ой, простите меня…

– Да не извиняйся, девочка, не надо. Я и сама это знаю, да… От моей дочери всего можно ожидать… Но чтоб такое…

Бабушка повернулась и ушла в комнату, и она бросилась было за ней, но была остановлена довольно сухо:

– Не надо, Варя, не надо… Не говори ничего. Я уж как-нибудь сама… Постараюсь пережить это…

Не пережила бабушка, сердце у нее не выдержало. Так больше с постели и не встала. Ночью пришлось ей «Скорую» вызвать, но до больницы довезти не успели…

Так и осталась Варя с детьми одна. И не знала еще, что все беды только начинаются.

Вскоре после бабушкиных похорон Виктория Николаевна заявилась к ней сама и торжественно объявила, что через полгода собирается вступать в право наследования бабушкиной квартиры и будет ее продавать. И чтобы она выметалась из нее как можно быстрее, потому что потенциальный покупатель уже нашелся и задаток она взяла. И этот покупатель собирается жить в квартире еще до того, как официальная сделка купли-продажи будет оформлена.

Юлька по объявлению в газете нашла для нее съемное жилье, Гришины друзья денег собрали на первое время. Когда деньги кончились, собрали еще. А потом реже стали звонить, интересоваться ее проблемами… Да это и понятно – у всех свои дела, свои трудности. Нельзя ведь все время жить чужой бедой, правильно? Это она для тебя всегда свеженькая, а для других стирается из памяти постепенно… Одна только Юлька осталась верной подругой. Но ведь Юлька – она как сестра…

Однажды в супермаркете ее окликнула какая-то пожилая женщина:

– Варенька, ты? Здравствуй, здравствуй… Не узнаешь меня разве?

Подошла поближе – узнала. Это была бабушкина подруга Ольга Матвеевна. Она часто захаживала к бабушке в гости, благо жила в соседнем доме.

– Здравствуйте, Ольга Матвеевна! Я и не узнала вас сразу… Иду, не вижу и не слышу ничего, задумалась!

– А что, я сильно изменилась? Совсем постарела, да?

– Нет, ну что вы…

– Да ладно, я и сама знаю, что не в обратную сторону живу. Да и тебя не узнать, Варенька… Похудела, побледнела, синяки под глазами… И взгляд совсем потерянный, будто и впрямь ничего перед собой не видишь. Что, трудно живешь, да?

– Трудно, Ольга Матвеевна. Очень трудно.

– Да, понимаю. Но ты держись как-то, не унывай. Гриша-то пишет что?

– Нет… Ни одно письма еще не было. Не знаю, что и думать.

– Да напишет еще, не переживай! У меня у соседки сын сидит, так она тоже писем оттуда подолгу ждет… Мало ли что, какие обстоятельства… Ты жди, главное. Не унывай. Нельзя унывать, у тебя деточки. А про свекровку-то свою слышала новости, нет?

– Нет… А что такое?

– Так она дом за городом купила! Шикарный, говорят! И где только денег взяла, интересно?

– Так она бабушкину квартиру продала, наверное…

– Да ничего она не продала! Как она ее продаст, если для документа на наследство срок не вышел? Не может она пока продать…

– Она говорила, что вроде задаток взяла…

– Да что там – задаток! Домище-то огромный, там и двадцатью задатками не отделаешься! Вот ведь зараза какая, а? Нет, тут что-то не так, я думаю… Тут она что-то другое спроворила, с нее станется…

Она потом долго думала о том разговоре с бабушкиной подругой. И впрямь – откуда у свекрови столько денег взялось? Хотя Юлька сразу выдала на это свою версию:

– А я тебе говорила, Варь, говорила! Она точно с родителей того парня денег состригла за свои показания против родного сына! Точно, я тебе говорю!

– Да ну, Юль… Не верю я…

– Ну не верь. Просто я удивляюсь, как можно быть такой блаженной! Ведь ясно, как божий день…

А если даже и ясно – что теперь с этим сделаешь? Ничего и не сделаешь. Надо жить как-то дальше, надо ждать Гришу… Надо выжить как-то эти пять лет…

Хотя уже и не пять. Уже меньше. Время идет… Вот и зима уже, а скоро весна будет…

Встала со стула, подошла к окну. Ого, какой снег повалил! Нет, до весны еще далеко, очень далеко…

И все равно – надо жить. Ведь получается как-то, хоть и худо-бедно. И помощь вдруг пришла такая неожиданная – в лице этой доброй женщины… И вообще, почему она зря время проводит, сиднем сидит, печальные мысли в голове перекатывает? Скоро Даша из школы придет, у них всего четыре урока! Надо еду какую-то приготовить! Борщ сварить, например! И эта женщина, Лидия Васильевна, обещала прийти… Интересно, она борщ любит? А можно еще и вареников с картошкой налепить, тоже вкусно…

* * *

Лидия Васильевна быстро шла по занесенному снегом тротуару, вела свой обычный диалог с Мотей.

То есть монолог, конечно же. То есть сама с собой беседовала, надо признать. И когда у нее эта привычка образовалась – теперь и не вспомнить… Да и надо ли? Не до того ей сейчас, не до того… А когда мысли вслух проговариваешь, они более ясными кажутся. Звучат как руководство к действию.

– Ты знаешь, Мотя, что нам с тобой надо сделать? Надо денежные дела решить, вот что. Запасы-то наши неожиданно иссякли, сам понимаешь. И ты не думай, я вовсе не жалею, что они иссякли… Наоборот… Это я к тому, Мотя, что нам с тобой надо бы в банк сходить. Прямо сегодня. Прямо сейчас. Вот придем домой, я возьму паспорт, и отправимся в банк… Там, наверное, целая тьма процентов уже набежала! Я ж не хожу, не проверяю… А на мое имя, между прочим, три счета открыто…

Мотя трусил рядом, гордо отвернув от хозяйки голову, словно давал ей понять, что финансовые проблемы его никак не интересуют. На улице вон снег валит, это же так интересно, когда кругом кутерьма такая! Белая, пушистая! Некоторые снежинки прямо в пасть залетают! А хозяйка – странная такая… Вместо того чтобы снежинки ртом ловить, она идет, рассуждает о чем-то непонятном… Причем с таким энтузиазмом рассуждает! Не узнать ее прям…

– А только знаешь, Моть… Сомнения у меня есть относительно этих денег. То есть не относительно денег, а относительно помощи этой девочке… Как-то все это неправильно, Моть, ты не находишь? Нет, я с удовольствием ей помогать буду, это без вопросов, конечно! Да только правильно ли это, как думаешь? Я ведь вижу, как ей неловко у меня деньги брать… Да и мне было бы неловко на ее месте! И меня бы ужасно это угнетало! Девочка-то хорошая, правильная, понимаешь? Тут ведь как… Тут ведь в субъекте все дело, от которого деньги берешь… Или муж родной деньги в дом приносит, или чужой человек дает… Это ж ее угнетает, я вижу… Хоть и обстоятельства так сложились, что невозможно не принять помощь, а все равно – угнетает… Или я не права, Моть? Я рассуждаю со своей колокольни, да?

Мотя громко тявкнул – из приличия, чтобы отвязалась от него наконец со своими вопросами. Лидия Васильевна вздохнула, покачала головой:

– Да, ты прав, наверное… Я опять из мухи слона делаю. Ну помогла и помогла, подумаешь! Если могу, отчего ж не помочь? Мне в этой жизни ничего не нужно, и денег мне не жалко… Мне просто хочется, чтобы все это выглядело не так, будто я какая-то спасительница, добрая фея, мать Тереза! Я вообще за последние годы стала равнодушной, ты же знаешь. Душа ровная, никакая. Пусто внутри. Ничто не трогает. А тут вдруг прорвало – отчего, почему? Так хочется помочь этой несчастной девочке… Причем так помочь, чтобы еще и самолюбия ее не ущемить! А как это сделать, Моть? Как?

Во дворе дома тоже все было заметено снегом. Дворник Рахим стоял у подъезда, подняв голову, тихо шевелил губами. Наверное, пытался договориться с высшими силами, чтобы поубавили ему работы… Это ж сколько времени надо снег с тротуаров сгребать! А скоро народ после работы во двор пойдет да поедет, и все к нему с претензией…

– Здравствуй, Рахим! – громко поздоровалась Лидия Васильевна и улыбнулась приветливо.

– Драсти… – вздрогнул Рахим, глянул на нее странно. Наверное, очень удивился, что она ему улыбается. И что поздоровалась громко и весело.

– Ничего, Рахим, ничего! Подумаешь, снегу навалило! Знаешь, как у нас говорят? Глаза боятся, а руки делают! Понимаешь меня, Рахим?

– Да, понимай… Глаз боится, да… Очень глаз боится… Рука делает…

Она еще раз улыбнулась, потянула на себя дверь подъезда. Мотя проскочил первым, сел у дверей лифта в ожидании.

– Вот мы и дома почти, Моть… Сейчас я ключ достану… Ты сильно замерз, Моть? Греться будем или сразу в банк пойдем?

И опять Мотя посмотрел на нее с укором: как это сразу, интересно? А обедать? А полежать чуток на коврике в прихожей? Что ж это такое получается – весь режим прахом пошел? Да с какой это стати?

– Ладно, ладно, не сразу пойдем… – засмеялась Лидия Васильевна, заходя в кабину лифта. – Уговорил, Моть, уговорил…

В прихожей горел свет – забыла выключить, когда уходила утром. Разделась, прошла на кухню и почему-то огляделась, будто не узнавала своего жилья. Будто изменилось здесь все. Так бывало и раньше, когда они с Пашей из отпуска возвращались – входишь в квартиру и чувствуешь себя чужой… Но ведь сейчас-то – не из отпуска вернулась! Утром из дома ушла, а время только к пополудни подходит! Что могло измениться? Да ничего… А ощущение такое, будто полгода ее здесь не было…

На кухню прибежал Мотя, сунулся мордочкой в пустую чашку на полу, глянул на нее выразительно. Чего, мол, сидишь, задумалась? Я голодный…

– Сейчас, Мотя, сейчас. Я все вижу, все понимаю. Сейчас все будет, Моть… Потерпи маленько.

Надо было вставать, заниматься обычными делами, а она все сидела, разглядывая пространство вокруг. И даже пришла неожиданно смелая мысль: давно пора ремонт делать.

Да что это с ней такое, хотелось бы знать? Какой ремонт? Еще с утра ни о каком ремонте не помышляла! Даже близко в мыслях такого не было – ремонт…

В дверь позвонили, и Мотя бросился в прихожую, забыв о пустой чашке. Кто это может быть? Ах да, это же соседка, Нина Степановна… Потеряла ее, наверное. Привыкла уже, что она ей каждое утро молоко и кефир покупает, когда с Мотей гулять выходит…

Открыла дверь, успев надеть на лицо извинительную улыбку. Нина Степановна стояла, держась одной рукой за стену, другой сильно опираясь на палку, смотрела исподлобья.

– Слава богу, жива-здорова… – произнесла соседка с явной укоризной. – Я уж три раза к тебе выходила… Забыла про меня, что ль?

– Да нет, я не забыла, Нина Степановна… Просто очень рано из дому ушла, дела были. Вот только что вернулась… Я вам вечером молоко и кефир куплю, хорошо? Извините, Нина Степановна…

– Да ладно, чего извиняешься-то! Ты ведь мне не обязана! Просто сама приучила к этому баловству – кашу по утрам варить на свежем молочке… А если дела, так что ж… Это хорошо, когда дела есть.

– Зайдете, Нина Степановна? Что ж мы через дверь…

– Ну если только на минуточку… Я в комнату проходить не буду, в прихожей постою. И садиться тоже не буду, потом вставать трудно… А что у тебя за дела такие срочные появились, из-за которых надо утром из дома бежать, а? Если не секрет, конечно?

– Ой, да в двух словах не расскажешь… Я и сама пока ничего толком не понимаю… Ни в этих делах, ни в себе…

– То-то я смотрю, ты будто другая стала! С лица изменилась будто! Глаза блестят, щеки порозовели, и смотришь совсем по-другому! Хахаля завела на старости лет, что ль?

– Да какой хахаль, что вы! – звонко рассмеялась она, откинув назад голову.

И сама вдруг испугалась этого смеха. Давно так не смеялась, очень давно. Забыла уже, каково это – взять и вот так от души рассмеяться. Забыла, забыла…

– Ну не говори, раз не хочешь, я и спрашивать больше не буду! – немного обиженно проговорила Нина Степановна. – И то, чего ж тебе секретов своих не иметь… Ты женщина молодая, тебе еще можно жизни радоваться. И хорошо, что очнулась, и слава богу. А то ходишь с пустыми глазами, страх смотреть…

Видимо, лицо у нее было очень удивленным, и потому Нина Степановна скомандовала коротко:

– Да ты подойди к зеркалу-то, подойди, погляди на себя сама! Стоишь, на меня таращишься! Что я, придумывать, что ли, буду? Это у меня в левом глазу катаракта, а правый-то хорошо видит! Можно сказать, глаз-алмаз!

Она послушно сделала шаг к зеркалу в прихожей, глянула на себя осторожно. Поначалу ничего такого, о чем толковала Нина Степановна, не увидела. Обычное лицо в мимических морщинках, короткая седая стрижка, маленький шрам, рассекающий бровь: в детстве с велосипеда упала, на всю жизнь след остался. Потом вгляделась…

Было что-то незнакомое в лице, было. Нина Степановна права. Нет, не так… Наверное, это просто забытое было. И блеск в глазах, и живость нечаянная вместо привычной пустоты, и улыбка эта… И даже щеки чуть порозовели, но это с мороза, наверное?

– Ну? Увидела? Я ж говорю – как молодуха выглядишь! – подтвердила свои наблюдения Нина Степановна. – Откуда только что и взялось!

– Да скажете тоже – молодуха… В мои-то семьдесят… – продолжая себя разглядывать, тихо проговорила она.

– А при чем тут семьдесят! Дело ведь не годах, правда? Некоторые и в пятьдесят уже старухами выглядят! Все дело в том, как душа внутри себя чувствует, живая она или нет!

– Да вы философ, Нина Степановна, как я посмотрю…

– Да какой там философ, скажешь тоже! Я как тот чукча, что вижу, о том и пою! Вот увидела тебя другую да и пропела… А ты теперь живи да радуйся, раз все так хорошо обернулось! Правда, не знаю я, что да как оно у тебя обернулось, ты ж не рассказываешь…

– Да я и сама еще ничего толком не понимаю, Нина Степановна!

– А как поймешь – расскажешь?

– Обязательно расскажу. Потом, позже…

– Ну ладно, коли так. Пойду я тогда. Ты уж не забывай меня, голуба, в новой-то своей жизни… Не бросай…

– Ну что вы такое говорите, Нина Степановна! Конечно, не брошу!

– Вот и не бросай. Ладно, пойду я к себе…

– Вам помочь до квартиры дойти?

– Не надо, я сама. А ты иди, иди по своим делам, задерживать не буду. Давай, милая, до свидания!

– До свидания, Нина Степановна…

Проводила соседку, еще постояла у зеркала в прихожей, пока Мотя не заскулил жалобно – ну сколько можно морить меня голодом, бессовестная!

– Не скули, Мотя! Я тебя слышу! Я тебе сейчас колбаски дам – много колбаски! Хотела овсянку сварить, да некогда, надо в банк идти… А ты от пуза наешься, ладно? Чтоб не скулил больше… А я пока паспорт найду… Куда ж я его задевала, надо вспомнить!

Паспорт нашелся быстро, и вскоре они с Мотей вышли из дома. Снег уже не валил хлопьями, а пролетал мелкой блескучей искоркой. И даже солнце проглядывало изредка, слепило глаза.

В банке она сняла со счета крупную сумму – чтобы лишний раз не ходить. Мотя ждал ее на крыльце, сидел, как изваяние, смотрел в стеклянную дверь. Увидел, подпрыгнул радостно…

– Ну что, Моть, идем к своим?

И сама удивилась, как легко и радостно это из нее вылетело – «к своим»! Какое ж это счастье, когда есть «свои»! Странно, что многие этого не понимают… Может, оттого и не понимают, что все время в этом счастье живут и не ценят его по-настоящему?

Интересно, а она-то сама… Она может ли стать для Вари с детьми своей? Не благодетельницей и спасительницей, а просто – своей?

Это вопрос, конечно. И еще вопрос: как не стать благодетельницей и спасительницей? То есть – в тягость не стать? Потому что постоянно испытываемое чувство благодарности со временем тяжелеет и незаметно становится почти невыносимым…

Но как тогда помогать? Чтобы ни Варе, ни ей не стать заложниками благодарности? Как?

Может, Варю надо отпустить на работу? Да, это мысль, между прочим…

А что? Можно ведь, например, в детский сад устроиться, хотя бы нянечкой… И Мишеньку тогда в сад возьмут… А можно и воспитательницей, если возьмут. Или еще на другое какое место… Надо спросить, есть ли какое у Вари образование.

Да, на работу ее отпустить! Это и впрямь хорошая мысль. А она бы с детьми сидела. Бесплатной нянькой. Как сейчас говорят – волонтером… Хотя никакого опыта у нее в этом деле нет… Откуда?

Но если честно самой себе признаться… Очень ведь хочется этого опыта! Можно сказать, душа женская требует этого опыта! А если требует – значит, и даст. И все у нее получится, отчего ж нет? Мишенька – он такой славный… И Дашенька – просто прелесть что за девонка! Смышленая, быстроглазая…

Вдруг услышала, как заскулил Мотя, натянул поводок. Оглянулась:

– Моть, ты чего? Что случилось? Я быстро иду, да?

Мотя глянул жалобно, снова заскулил, прижался к ее ноге.

– Ну, извини, Моть… Я и сама себя не узнаю, извини. Лечу как на крыльях, почти бегу! Да, сама себя не узнаю… А хочешь, давай постоим, отдохнем? Ты ж у меня не молоденький, я понимаю…

Улыбнулась, прикрыла глаза, подставила лицо пролетающим мимо снежинкам. Господи, хорошо-то как! Хорошо куда-то бежать, торопиться. И знать, что ты нужен, что тебя ждут…

Интересно, у Мишеньки после сна спала температура? Или опять поднялась? Надо бы зайти в супермаркет, фруктов купить… И соку… И чего-нибудь вкусненького… Кажется, дети йогурты любят? И творожки? И еще эти… Шоколадки в фольге, внутри с игрушками… Забыла, как называются.

Да, надо обязательно зайти и купить…

– Ну что, Моть, отдохнул? Идем? – спросила нетерпеливо.

Мотя возмущенно тявкнул в ответ: и двух минут не прошло, хозяйка! Куда бежим-то? Что это за жизнь такая пошла – все время куда-то торопимся?

– Ну что ты, Моть, ей-богу… Капризничаешь, как маленький! То тебе по собачьим делам срочно приспичит, то быстро идти не хочешь! Между прочим, я ведь из-за тебя не дослушала Варю, ты меня на улицу утащил, помнишь? Так неловко получилось – посреди разговора… Варя только начала рассказывать, что с ее мужем случилось, что оговорили его… И про свекровь свою что-то такое сказала… Будто она против сына показания дала… А может, я что-то перепутала, неправильно поняла? Не могла же родная мать его так подставить, в самом деле! Нет, быть такого не может! Надо будет снова к этому разговору вернуться, Моть. Вот сейчас придем и все спросим…

* * *

– Но этого же не может быть, Варенька! Ты хоть понимаешь, что сейчас говоришь? Понимаешь, в чем обвиняешь свою свекровь? Она же мать, она не могла… Да это же… Это же в принципе невозможно!

Лидия Васильевна прижала руки к груди, чувствуя, как сильно колотится сердце. Нет, правда… Слишком уж невероятной была ситуация, чтобы мать дала показания на своего сына! Причем добровольно! Никто не просил, сама пришла в полицию и заявила: это мой сын убил человека, я знаю!

Варя смотрела на нее отчаянно и как будто виновато. Потом всхлипнула и провела пальцем под носом, как ребенок, приготовившийся заплакать. И заговорила быстро, на высокой дрожащей ноте:

– Да разве я ее обвиняю, Лидия Васильевна? По-моему, я вообще никого обвинять не умею… В принципе… И я понимаю, конечно, как все это трудно воспринимать, как трудно этому верить, но… Это же так и было на самом деле… Хотя я и правда никого обвинять не умею!

– Как это – не умеешь?

– Да вот так! Я ведь в детском доме выросла, а там совсем другие критерии отношения к обидам! Там к ним… Как бы это сказать… Привыкаешь. Считаешь за норму. Не воспринимаешь обиду как обиду, понимаете?

– Нет, не понимаю, прости…

– Ну как вам еще объяснить? Мне кажется, это так просто… Ты привыкаешь с младенчества к тому, что ты детдомовец, что ты не такой, как все. Привыкаешь к мысли, что ты человек низшего сорта и что обязан терпеть обиду от каждого, кто вдруг захочет тебя обидеть… Это все ерунда, когда говорят, что детдомовцы злы и жестоки, вовсе нет! Они не жестоки, они просто людей по-другому воспринимают… Постоянно подвоха от них ждут, понимаете? И никогда не удивляются, если действительно его получают… Будто так и надо, и правильно…

– Значит, в детдоме тебя обижали?

– Да нет… Хотя всякое было, конечно… Я ж сейчас не про детдом говорю, а про взрослую жизнь! Что пребывание в детдоме накладывает свой отпечаток… Вот меня, например, Гришина мама, Виктория Николаевна, сразу не приняла, знать меня не хотела. Вы думаете, я сильно переживала по этому поводу? Вовсе нет… Ну не приняла и не приняла. Значит, так надо. Значит, я такая и есть, ущербная. И с этим живу. Главное, что Гриша меня любит, его бабушка меня любит, это само по себе уже много, это уже большое счастье! А свекровь… Нет, я на нее не обижалась… Нет…

– Но ведь она твоего мужа у тебя отобрала, из дому с маленькими детьми выгнала! И ты на нее не обижаешься, выходит?

– Да я ж вам говорю: не умею я обижаться! Наверное, у Виктории Николаевны свои доводы были так поступить…

– То есть… Это что же у нас получается, а? – вдруг сердито, неожиданно для самой себя, проговорила Лидия Васильевна. – Это что же получается? Бейте меня плеткой, я вовсе не возражаю? У вас, стало быть, свои доводы есть за плетку схватиться? Что ты говоришь, Варенька? Ты сама себя слышишь или нет? Ведь нельзя же так, ей-богу!

– Не сердитесь, Лидия Васильевна, пожалуйста… – снова всхлипнула Варя и опустила глаза. – Я же с вами откровенно говорю… Все как есть… Ну такая вот я, что ж поделаешь? Я понимаю, что это неправильно, что таких людей обычно все презирают… Но ведь от одного щелчка пальцев другим не станешь! Да и никто никогда не знает, в каком ужасном положении может оказаться в одночасье и как это положение на него повлияет!

– Да… Тут ты права, Варенька. Никто никогда не знает… Я ведь тоже раньше по-другому жила, другой была. А потом… Потом долго жила таким, знаешь… Прибитым гвоздиком…

– Как это – гвоздиком?

– А вот так… Жизнь взяла и прибила меня в стену по самую шляпку. Живи как хочешь. Я и жила… И нет у меня права тебя осуждать, потому что сама такая…

– Да какая, Лидия Васильевна, что вы?

– Такая… Зависимая от внешних обстоятельств.

– Так все мы от них зависимы, наверное…

– Да, зависимы… Но не каждому выпадает такое испытание – провести свое детство в казенном доме. Бедная, бедная девочка… Ты прости меня, Варенька, прости…

– Ой, не жалейте меня, не надо! Я ж не к тому все это говорю, чтобы вы меня жалели! Я… я вообще страшно стесняюсь и теряюсь, когда меня начинают жалеть, будто земля из-под ног уходит… Гриша это понимал, и он никогда меня не жалел! Он… он просто любил меня, и все. Просто любил, как нормального человека…

– Любит, Варенька. Надо говорить: любит…

– Да, да! Вы правы! Конечно, он меня любит! И мать свою тоже любит. А она его предала…

– Но почему, почему? Не могу я этого понять, хоть убей меня, Варенька!

– Я не знаю… Я вообще на эту тему не имею права рассуждать, наверное. Я ж не знаю, как это – почему одна мать любит своего ребенка, а другая не любит…

– Но ведь ты своих детей любишь?

– Я люблю, да. Но я ж за себя отвечаю. А за других не могу. Вот Юлька, подруга моя, например… Она уверена в том, что мать Гриши из-за денег так поступила. И сомнениями не мучается – уверена, и все тут!

– Как это – из-за денег? Что твоя подруга имеет в виду?

– Ну… Она считает, что родители того парня, который на самом деле наезд совершил, Виктории Николаевне денег дали за то, чтобы она показания против сына дала. И что она на эти деньги себе дом за городом купила.

– Ну это уж придумки твоей подруги – про деньги, про дом!

– Может, и придумки… А только про дом я тоже слышала – от Ольги Матвеевны. Это подруга моей бабушки, я недавно ее в супермаркете встретила, в том районе, где мы раньше жили. Мы с Мишенькой из поликлиники возвращались… Я ведь все еще в ту поликлинику хожу, по месту бывшей прописки. Это на другом конце города, но слава богу, пока не гонят. Не знают, что у меня нет больше прописки…

– А как так получилось, что свекрови удалось тебя выписать?

– Да обыкновенно, как… Я ж вам рассказывала…

– А ты еще раз расскажи, более подробно!

– Да нечего, в общем, рассказывать… Когда бабушку похоронили, она сразу ко мне пришла. И бланк заявления принесла на выписку. Ну то есть чтоб я сама его подписала, по собственному желанию… Говорит, все равно рано или поздно прописку потеряешь, потому что я вступлю в права наследства и квартиру продам. Так что давай подписывай…

– И ты подписала?!

– Ну да… А что мне оставалось делать? Я боялась ее… Вы ж не знаете, какая она… Настойчивая! Одним только взглядом умеет надавить… Лишить воли… Бабушка тоже ее боялась и всегда плакала, когда она уходила…

– Понятно. Да, я знаю, есть такие люди, которые любят пользоваться чужой слабостью. Но ведь у тебя дети, Варь… Хотя бы ради детей ты попыталась бы устоять как-то!

– Да ладно, Лидия Васильевна, что об этом сейчас говорить? Я после суда над Гришей вообще не в себе была… Собрала вещи да ушла сразу, и все. Благо Юлька помогла мне эту квартиру найти… И денег хватило, чтобы заплатить за месяц вперед, друзья Гришины помогли… А потом… Что было потом, вы и сами уже знаете.

– Знаю, знаю. Значит, говоришь, свекровь твоя дом купила…

– Да, Ольга Матвеевна так говорит. Большой красивый дом за городом. Дорогой. С усадьбой. Бабушкину квартиру еще не продала, а дом купила. Ольга Матвеевна очень уверенно об этом говорила… Она такая, знаете… Что думает, то и говорит…

– А что она еще говорит?

– Да мне даже повторять это страшно, правда!

– И все же?

– Говорит, что променяла сына на дом… За тридцать сребреников…

– А откуда она может знать такие… такие подробности?

– Так она с Гришиной бабушкой давно дружит. Всю жизнь, можно сказать. И Викторию Николаевну с детства знает…

– А ты сама как думаешь, Варь? Могла твоя свекровь пойти на такое?

– Не знаю. Я про это и думать боюсь. Гриша ведь любил Викторию Николаевну, она ж ему мать… Знаете, он так удивился там, в суде! Когда услышал, что Виктория Николаевна против него показания дает! На нем просто лица не было! Мне показалось, он даже дышать перестал… Только смотрел на нее, смотрел… Будто пытался что-то понять для себя… А потом на меня посмотрел и глазами сказал: «Не верь…»

– Так он что, про ее показания только в суде узнал? Так ведь не должно быть…

– Да нет, конечно. Раньше узнал. Только, я думаю, не поверил. Ему ведь их прочитать дали в письменном виде, верно? Но одно дело – на бумаге читать, а другое дело, когда сама мать вживую все это произносит… Знаете, по залу такой тяжкий вздох прошел, когда она… На своего сына… Вот как так может быть, а? Это ж абсурд какой-то, правда! Если бы она защищать его стала, ей бы не поверили, а если вот так… Это уже и есть истина, что ли? Истина в том, что все наоборот? Как это так, я не понимаю, не понимаю!

Варя в отчаянии стукнула кулачками по столешнице, подняла на Лидию Васильевну полные слез глаза. Та погладила ее по плечу, вздохнула, проговорила тихо:

– Ну все, Варенька, все, успокойся. Лучше повтори мне еще раз, как тебе обо всем, что случилось, рассказывал Гриша. С самого начала расскажи.

– Да зачем вам?

– Надо, если прошу…

– Ну хорошо…

Варя утерла слезы, принялась рассказывать, как прошел тот злосчастный день. Про то, как отпустила Гришу одного на день рождения Степки, как ждала его, как он пришел… И даже не смог сразу ей ничего сказать…

– Он говорил тебе, что заходил в тот вечер к матери?

– Нет, что вы… Да он вообще к ней не ходил с тех пор, как мы поженились. Насколько я знаю, ни разу.

– А она к вам?

– Она заходила иногда – как говорила, на внуков посмотреть. Подарки какие-то приносила…

– А с тобой как общалась?

– Да никак. Будто меня и вовсе не было. Смотрела на меня как на пустое место. Я ж вам говорю: она сразу была против меня настроена… И Грише сказала: если на ней женишься, то ко мне в дом на порог больше не ступишь… Вот он и не ступал. Ни разу. И в тот день он не приходил к ней… Он сразу домой пришел…

– Выходит, она придумала все? Только зачем? Не понимаю… Неужели и впрямь решила… Просто в голове не укладывается, честное слово! Бред какой-то, ей-богу!

– Вот и Ольга Матвеевна так говорит: в голове не укладывается… А она ведь Викторию Николаевну с детства знает…

– А ты знаешь, где живет Ольга Матвеевна?

– Знаю, конечно. На той же улице, где бабушка жила, в доме напротив.

– Скажи-ка мне адрес этого дома…

– А вам зачем, Лидия Васильевна? Вы что, хотите поговорить с Ольгой Матвеевной, да?

– Хочу, Варенька. Говори адрес…

– Ой, так я номер квартиры Ольги Матвеевны не знаю. Я у нее не была ни разу, обычно Ольга Матвеевна сама к нам приходила. Как же вы ее найдете?

– А фамилию знаешь?

– Ой, не помню… Смешная такая фамилия…

– Давай вспоминай!

– Сейчас, сейчас… Еще рыба такая есть…

– Окунева? Карасева? Щукина?

– Нет, нет… Я ж говорю: смешная!

– Ну не знаю, какая такая смешная рыба может быть… Минтаева? Лососева? Горбушина? Селедкина?

– Ой, вспомнила! Барабуля ее фамилия! Я ж говорю – смешная и рыбная!

– О господи, Варь…

– А что? Она и правда смешная рыбка, маленькая такая… Гришин друг угощал нас когда-то этой рыбкой… Маленькая, но очень вкусная!

– Что ж, буду искать Ольгу Матвеевну Барабулю… Завтра и пойду… – тихо, себе под нос проговорила Лидия Васильевна.

Варя ее не услышала – подскочила с места, помчалась на зов проснувшегося Мишеньки. Уже из комнаты крикнула:

– Присмотрите за борщом, Лидия Васильевна! Осталось только капусту нашинкованную добавить! Она на доске разделочной, найдете?

– Все найду, Варенька, не волнуйся… Все сделаю… А Даша скоро придет из школы?

– Да пора уже по времени…

– Может, мне пойти ее встретить?

Лидия Васильевна добавила в кипящий борщ капусту, уменьшила огонь под кастрюлей, выглянула в окно и увидела Дашу. Девочка медленно шла по двору, смотрела себе под ноги. Потом подняла ногу, повертела туда-сюда стопу, склонив голову набок… И только тут Лидия Васильевна догадалась: она ж ботинками новыми любуется, оттого и домой не торопится!

И опять ей стало ужасно приятно, будто теплый ветерок по сердцу пробежал. Даже засмеялась тихонько и вздрогнула, когда услышала за спиной голос Вари:

– Что там, Лидия Васильевна? Чему вы смеетесь?

– Да вон Даша домой идет… В новых ботинках…

– А… Понятно. А сменку, видимо, опять в школе забыла. Или вовсе не переобувалась, так и сидела на уроках в новых ботинках! Ну что ты с ней будешь делать, а? Такая воображала растет!

– А по-моему, это хорошо, пусть себе растет. Это же так по-женски – хотеть и уметь наряжаться!

Из комнаты слышалось, как повизгивает Мотя, как заливисто смеется Мишенька. Варя улыбнулась, пояснила быстро:

– Температура нормальная, слава богу… Может, повезет, и не разболеется? Вон сколько у него положительных эмоций… Я где-то читала, что детские болезни легче переносятся, когда у ребенка настрой хороший. Даже не думала, что он так собаке будет рад!

В дверь позвонили, и Варя снова улыбнулась:

– А вот и Даша наконец до дома дошла! Будет хорошо, если в прихожей ботинки снимет! Я подозреваю, что она будет нас уговаривать разрешить ей по квартире в ботинках ходить, а потом спать в них ляжет…

Через полчаса они уселись ужинать – борщ у Вари получился отменным. Как и предполагалось, речь за ужином шла о том, какими чудесными оказались новые ботинки.

– Мам, ты не представляешь, как Настька рассердилась, что я в новых ботинках! Она думала, что только у нее одной такие, а оказалось, еще и у меня! Странная она, да? Я ведь на нее не сердилась, когда в старых ботинках в школу ходила…

– Нехорошо так говорить, Даша, не надо так, – наставительно произнесла Варя, коротко глянув на Лидию Васильевну.

– А почему, мам? Что я такого сказала? Она ведь и впрямь на меня рассердилась, будто я провинилась в чем!

– Надо же… – тихо вздохнула Лидия Васильевна, покачав головой. – Такие маленькие девочки, а проблемы как у больших…

– Да уж… – рассеянно улыбнулась Варя и подскочила из-за стола: – В комнате телефон звонит, это Юлька, наверное… Я сейчас приду, извините! Даша, ешь борщ, хватит болтать!

– Тетя Юля каждый вечер маме звонит, – пояснила Даша, когда Варя убежала в комнату. – Она очень хорошая, правда! Только ей в жизни не везет, потому что никак не может себе жениха найти… Она хочет заграничного, чтобы богатый был, представляете? – смешно развела руки в стороны Даша и выпучила глаза от усердия. – Нет, вы представляете, а? Ну где, где она этого заграничного жениха найдет, интересно, если за границей ни разу не была?

Варя вернулась на кухню с телефоном, сердито погрозила Даше пальцем, чтобы та не усердствовала с комментариями. Прижимая телефон к уху, отвечала короткими фразами:

– Да, мы дома… Нет, хозяйка не выгнала… А мне помогли, Юль. Да, да, помогли… Нет, ты не знаешь… Ну, так вот получилось, да… Женщина одна помогла, говорю же, ты ее не знаешь! Потом познакомишься… Обязательно, да… Продукты у нас есть, спасибо, не надо ничего! Я поняла, не приедешь сегодня… И завтра тоже… Да, в две смены останешься… Что?! Правда, Юль? Он приедет? Уже позвонил? А когда? Скоро? Понятно, понятно… Ну, счастливо тебе, Юль! Давай, пока… Ага…

Варя нажала на кнопку отбоя, положила телефон на стол, подняла брови, хмыкнула и улыбнулась. Даша не утерпела, спросила быстро:

– Что, к тете Юле заграничный жених приехал, да?

– Нет, еще не приехал. Но скоро уже приедет, тетя Юля сказала. Со дня на день.

– И она будет с ним жениться?

– Не знаю, Даш. Посмотрим.

– А мы в гости потом к ней поедем, мам? Ну, когда она к нему уедет? Мне так хочется за границу съездить, мам… В эту, как ее… В Турцию! У нас в классе все уже в Турции были, я одна не была. Тети-Юлин жених тоже в Турции живет, да?

– Нет. Он живет в Италии, – автоматически ответила на дочкин вопрос Варя и тут же спохватилась, махнула сердито рукой: – Да ну тебя, Даш! Не задавай глупых вопросов! Ты же маленькая еще, нельзя с тобой о таких вещах говорить! И я тоже хороша, дала повод… Ешь лучше! Давай я тебе масла на хлеб намажу… Ешь!

– Очень вкусный борщ, Варенька, давно такого не ела! – отодвинула от себя пустую тарелку Лидия Васильевна. – Спасибо… И что-то Мотя с Мишенькой подозрительно притихли… Что они делают там, в комнате?

– Да ничего… Мотя ваш на полу лежит, а Мишенька его игрушками обкладывает по кругу. По-моему, оба очень довольны. Вы уж побудьте у нас подольше, Лидия Васильевна, ладно? Иначе, если Мотю уведете, он в слезы ударится!

– Побуду… Конечно, побуду. С удовольствием.

– Ну вот и хорошо! Сейчас чай будем пить…

Домой Лидия Васильевна возвращалась поздно. Проходя мимо супермаркета, вспомнила, что обещала Нине Степановне купить молоко и кефир. Войдя в подъезд и поднявшись на свою лестничную клетку, решила отдать покупки сразу. Нажала на кнопку звонка и долго ждала, пока соседка доковыляет до двери.

– Зайди! – скомандовала Нина Степановна, открыв дверь. – Что ты мне через порог передаешь, примета плохая! Давай проходи на кухню, я там чаевничаю… Сядь, поговори со мной… Чаю налить?

– Нет, спасибо… Как вы себя чувствуете, Нина Степановна?

– Да как… Согласно возрасту, как… Давление к вечеру поднялось, как обычно. Помирать пора, а я все живу да живу… Скоро, поди, совсем слягу и некому будет воды подать…

– Ну зачем же так грустно, Нина Степановна?

– Что грустно-то? Как есть, так и есть. Не я первая, не я последняя, как говорится. Законного одиночества в старости еще никто не отменял.

– Отчего же – законного? У вас ведь сын есть…

– Да, есть… Но он в другом городе нынче живет. Зовет к себе, конечно, да я не хочу…

– Отчего так?

– Да долго рассказывать…

– Боитесь, что с сыном не уживетесь?

– С сыном-то как раз я бы прекрасно ужилась, он у меня замечательный! Да что я тебе рассказываю, будто ты моего Алешу не знаешь! Такой парень был… Высокий, умный, красивый… От девчонок отбоя не было… Прекрасную семью мог создать, по себе пару найти! А он женился на этой… Фу, даже имени ее вслух произносить не хочу… И как его угораздило, не пойму? Вот чем, чем она его взяла? Да если б ты ее только видела…

– Понятно. Значит, не нравится вам невестка. А почему не нравится-то?

– А чему там нравиться? Даже и зацепиться не за что! Ни ума, ни красоты, ни кожи, ни рожи… И в быту ничего не умеет. Да и откуда чему взяться, если у нее мать алкоголичка была? Не воспитывала ее толком, росло дитя, как придорожный репей… А мой сынок взял и женился! Возьми, Боже, что нам негоже! Потому что она прицепилась к нему тем самым репьем! Так прицепилась – не отодрать… Вот за что мне такое, а? Скажи? За что?

– Ну, зачем вы так, Нина Степановна? Наверное, он просто любит ее, вот и все объяснение…

– А мне от этого легче, что ли? Нисколько не легче! Да я же… Я же всю себя в своего Алешу вложила, я все для него, только для него… Муж меня бросил, когда Алешеньке три годика было, я одна его поднимала… Думаешь, легко мне было, да? Во всем себе отказывала, работала на трех работах, только чтобы у него все было… И такие, знаешь, картины себе рисовала всегда, такие картины прекрасные! Вот он женится на хорошей порядочной девушке, из хорошей семьи… Детей родят, дом построят, будут жить красиво, как в сказке… И я в том дому тоже, как уважаемая свекровь… Не зря же я всю жизнь посвятила сыну, ведь и на моей улице должен был праздник случиться, правда? А вот не случилось, выходит… И как мне после этого ту лахудру любить, которая моей невесткой будто бы числится? Скажи, как?

– Да очень просто, Нина Степановна. Любить, да и все… Любить потому, что ваш сын ее любит…

– Да не любит он ее, не любит! Я ж говорю, она вцепилась в него, как репей! На жалость взяла! Такая вся бедная-разнесчастная, ага! Детства не видела при маме-алкоголичке! А он и повелся, дурак! Да разве обыкновенную жалость можно к любви приравнять? Да и она его тоже не любит, просто через него свою жизнь устраивает… Как он этого не понимает, вот скажи?

– Но это же его выбор, Нина Степановна… Понимать или не понимать… И с ним надо считаться.

– Да знаю я, что надо считаться, знаю! Но не могу через себя переступить, хоть убей! Ну вот такая я, что теперь, убивать меня, что ли?

– Нет, зачем убивать? Просто вам надо договориться как-то – самой с собой. Начать радоваться, что сын своей жизнью доволен. Может, ему оттого только хорошо, что он чью-то жизнь в лучшую сторону определил? Ведь можно от этого быть счастливым, правда?

– Ну, не знаю… Не знаю, как можно чужой наглости радоваться… Да он просто слепой, а я-то все вижу, вижу!

– Нина Степановна, а ведь вы тоже сейчас ведете себя, как тот репей! За удобную мысль зацепились, а другую в себя уже не допускаете. Но ведь так нельзя… Я тоже одну такую женщину знаю – не лично, а понаслышке, которая на сына своего обижалась… И уж поверьте, она совершила такое, что и сказать страшно…

– И что же она совершила, интересно?

– Да долго рассказывать… Да и поздно уже, наверное. А вы подумайте над тем, что я вам сказала, Нина Степановна, обязательно подумайте! Начать думать ведь никогда не поздно!

– Хм, надо же… – поджала губы Нина Степановна, исподлобья глядя на Лидию Васильевну. – Думать надо начать, значит… Ишь как рассуждать стала, молчунья! То слова из тебя не вытянешь, то не остановишь… И откуда что взялось, а? Совсем ожила, что ли?

– Похоже, что да… Совсем ожила… – улыбнулась Лидия Васильевна, вставая со стула. – И дальше пойду жить и дела всякие хорошие делать… Это ведь так приятно и так радостно – делать хорошие дела! А вам спокойной ночи, Нина Степановна, приятных снов… До завтра, Нина Степановна…

Только войдя домой, она поняла, как устала за день. Но какой же это был долгий, какой значительный и счастливый день! День – как целая жизнь!

И завтра еще будет день. И послезавтра. И тоже будет жизнь…

* * *

Утро было неожиданно солнечным. И празднично белым после выпавшего вчера снега. И автобус подошел сразу, как только они с Мотей подошли к остановке.

– Мотя, ты веди себя тихо в автобусе, ладно? Иначе нас высадят, пешком придется идти. А это далеко, между прочим!

Мотя послушался, залез под сиденье, лег, даже уши прижал. Кондукторша в автобусе хмыкнула неопределенно, но, поймав заискивающую улыбку Лидии Васильевны, возражать против Моти не стала. Так и поехали…

Нет, можно было дома Мотю оставить, конечно. Да только он тосковать будет. Сама же его приучила к тому, что они всегда вместе… Нет, нельзя его оставлять. Обидится. Не поймет.

Вышли на нужной остановке, Лидия Васильевна заглянула в бумажку с адресом. Ага, это недалеко должно быть… Скорее всего, вон тот дом, длинная пятиэтажка с маленькими балкончиками.

Во дворе дома было пусто, лишь на детской площадке топтались две мамаши с малышами да на лавочке у подъезда сидели почти классические для таких лавочек старушки – одна полная и одышливая, другая сухонькая, в шубе с поднятым воротником. Вот эти старушки ей и нужны! Это не просто старушки, это же кладезь информации обо всех жителях дома! Все видят, все знают, кто во сколько пришел и зачем вышел.

Подошла, присела рядом на край лавочки. Старушки косились на нее подозрительно. Даже Мотя струсил слегка, спрятался где-то сбоку.

– Извините, а можно спросить… – произнесла Лидия Васильевна с робкой улыбкой, и старушки подались вперед, ответили дружным хором:

– Чего? Чего спросить-то? Ищете кого, что ль?

– Да, ищу…

– И кого же?

– Я ищу Ольгу Матвеевну Барабулю… Вы знаете такую, наверное?

– Ой, да кто этих Барабулей не знает, ос-с-поди… – недовольно махнула рукой полная старушка и заправила седую прядь под вязаную шапку. – Плодятся и плодятся, как ненормальные, житья от них нет…

– Ну что ты говоришь-то, Валь, как тебе не стыдно! – бойко повернулась к товарке худенькая старушка. – Еще и чужому человеку такое… Пусть плодятся, тебе жалко, что ли?

– Так это тебе не жалко, Марусь, ты в соседнем подъезде живешь! – дала ей быстрый отпор собеседница. – А я с этими Барабулями на одной лестничной клетке обретаюсь! И ночами не сплю, слушаю, как их младенец пищит! Уж сколько лет слушаю! Это ж надо – одного за другим четверых родить… Совсем Наташка с ума сошла, рожает и рожает! И куда только Ольга Матвеевна смотрит? Пустила к себе внучку с мужем, ага… Теперь и не выгонишь…

– Так она и не собирается их выгонять! Наоборот, помогает всячески! Потому и на своих ногах бегает, не то что мы с тобой… Только и сил осталось, что до лавочки добрести…

– Да ну! – снова сердито отмахнулась полная старушка. – Тоже мне, счастье какое, бегом бегать на старости лет! Да они, поди, и вовсе ее скоро выживут из квартиры-то! Скажут: нам метров не хватает, иди-ка давай отсюдова! И впрямь ведь удивление берет, как они там все помещаются – в двухкомнатной?

– Ну это уже не наше дело, Валь…

– Да не наше, конечно… Я разве спорю?

Старушки замолчали, потом вдруг опомнились одновременно, повернули головы к Лидии Васильевне.

– Так вы Ольгу Матвеевну ищете, что ль? – переспросила та, которая встала на защиту многодетного семейства.

– Да, я ищу Ольгу Матвеевну… Не подскажете мне номер квартиры?

– Так на третьем этаже, квартира двенадцать… А зачем она вам понадобилась? Вы не из собеса случайно?

– Нет, я не из собеса.

– А! Вы, наверное, по поводу обмена… Я слышала, что Барабули собирались свою двушку на трехкомнатную менять…

– Да откуда у них деньги, что ты? – насмешливо глянула на свою товарку по скамейке полная старушка. – Разве с дитями хоть сколько-то подкопить можно? Если только у Ольги Матвеевны какие накопления есть…

– А что ты такая любопытная, Валь? – рассердилась худенькая старушка. – Опять чужие деньги считаешь! Прямо перед человеком неловко, ей-богу!

Любопытная Валя зашлась возмущением, но долго не могла подобрать слов для достойного ответа. Из подъезда в этот момент вышла какая-то женщина, и Лидия Васильевна воспользовалась ситуацией, придержала тяжелую железную дверь и быстро скользнула внутрь, потянув за собой Мотю. Поднялась на третий этаж, остановилась около двенадцатой квартиры и нажала на кнопку звонка.

За дверью была тишина. Еще раз нажала на кнопку… Звонок не работает, что ли?

Подождала еще немного, потом тихо постучала в дверь. Прислушалась, еще раз постучала…

– Похоже, никого дома нет, Моть… – растерянно произнесла она.

Мотя заволновался, зарычал тихо, встал на задние лапы и тоже поскреб слегка дверь. И залаял громко.

– Да тише ты! – испуганно потянула поводок Лидия Матвеевна. – Я ж не просила тебя лаять, ты что!

Однако за дверью после Мотиного выступления произошло какое-то шевеление, и вскоре она отворилась, явив им сердитое лицо пожилой женщины с приставленным к губам указательным пальцем – тихо, мол, чего расшумелись!

– Вы извините, ради бога… – шепотом проговорила Лидия Васильевна. – Я ищу Ольгу Матвеевну Барабулю… Это вы, наверное? Я правильно поняла?

– Ну я, допустим… А что вам нужно? Вы кто?

– А я знакомая Вари… Вари Покровской… Я поговорить с вами хотела, Ольга Матвеевна. Можно?

– Можно, конечно… Да только у меня там дети спят. Вон дверной звонок отключила, чтобы не разбудил кто ненароком… А потом слышу – словно в дверь кто скребется, потом еще и собака залаяла… Да вы проходите, проходите, что ж мы через порог-то! Только тихо, прошу вас…

– Да, мы очень тихо… Извините за беспокойство… – виновато произнесла Лидия Васильевна, ступая через порог.

– А собачка ваша не залает больше?

– Нет, нет… Она тут, у двери посидит… Да, Мотя? – строго глянула вниз Лидия Васильевна. – Сиди тихо, Мотя, ни звука больше… Понял меня?

– Проходите на кухню, я там обед готовлю… – позвала Ольга Матвеевна, мельком оглядывая Лидию Васильевну. – Внучка еще не скоро придет, она со старшими в поликлинику ушла. А маленьких я спать уложила…

На кухне было очень тесно, но чистенько и светло. И вкусно пахло жареными котлетами. Так вкусно, что неожиданно для себя Лидия Васильевна сглотнула голодную слюну и ругнула себя сердито: не надо было завтракать кое-как!

Видимо, и Ольга Матвеевна приметила это и потому спросила услужливо:

– Котлетку хотите? С картошечкой?

– Ой, нет, что вы… Не нужно…

– Да вы не стесняйтесь, я ж от души предлагаю! Вон полную сковороду нажарила! Семья у меня большая, уж если готовлю, то сразу много! Давайте, а?

– Ладно, уговорили… Уж очень пахнет вкусно!

– А то… Да вы садитесь за стол, садитесь… И руки здесь можно помыть, на кухне. Я дверь-то прикрою, чтобы малявок не разбудить…

Поставив перед гостьей тарелку с едой, Ольга Матвеевна отерла руки о фартук, села напротив, проговорила тихо:

– Значит, вы Варенькина знакомая… Понятно, понятно…

– Да. Меня Лидией Васильевной зовут. Мне бы с вами поговорить надо…

– А как там Варенька, здорова ли? Детки как?

– Все хорошо, только Мишенька приболел немного…

– Да это ничего, нынче все дети болеют. А Вареньку мне жалко, да… Очень хорошая девочка… И Таня, подружка моя, царствие ей небесное, очень Варю любила… Да если бы Таня знала, что так все получится! Что с Гришей такое будет, а Варя с детьми без крыши над головой останется! Если б знала… Погодила бы умирать-то, наверное…

– Да если б так можно было, Ольга Матвеевна, что вы! Мы же не можем…

– Да понятно, что не можем. Это я так, от досады да от отчаяния. Просто мне Варю жалко… И Таня к ней, помню, прикипела всем сердцем… Как родную приняла, учила всему… Они ж, детдомовские, не умеют ничего, к жизни да к быту совсем неприспособленные! Ни приготовить, ни в магазин сходить, ни деньгами правильно распорядиться… Они ж в детдоме на всем готовом живут, по распорядку – кто их там жизни научит? Потом выходят из детдома и бродят, как слепые котята. Таня это понимала, да… И всему Варю учила… И Варя ей очень благодарна была!

Ольга Матвеевна вздохнула и замолчала. В наступившей тишине было слышно, как тихо открылась в прихожей дверь, как вскинулся было звонкий детский голосок, но остановлен был сердитым взрослым шепотком.

– Ой, мои уж из поликлиники пришли… – подскочила со стула Ольга Матвеевна. – Пойду скажу им, чтоб не шумели, малые-то спят еще…

Вскоре все утихло, и Ольга Матвеевна снова вернулась на кухню.

– Я вам мешаю, наверное? – спросила Лидия Васильевна, неловко улыбаясь.

– Да сидите, сидите, время еще есть… Вот малые проснутся, тогда уж… Будет у нас обычная кутерьма… Так вот и живем: в тесноте, да не в обиде! Моя внучка с матерью в ссоре, не за того парня, видите ли, замуж вышла, что мать хотела! А они живут себе в мире, в ладу да с любовью, прямо глаз радуется, ага… Правда, внучкин муж много не зарабатывает, снимать жилье не на что… Вот я и приютила их у себя… Я бы и Варю с детьми тоже приютила, но сами ж видите – совсем некуда!

Ольга Матвеевна всхлипнула, отерла пальцами со щеки быструю слезу, проговорила жалобно:

– Таня, поди, обижается там на меня, что я Варю не приютила… Порой даже снится мне, что обижается… Да если б у меня такая возможность была, неужель бы я! Помню, мы с ней все время об этом толковали да пытались понять, как так получается, что дочери наши от своих родных деточек отвернулись, а мы, старые, их приютили? Поколение наше, что ль, более доброе да сердечное? Не знаю, не знаю… Как так получается, что мы внуков больше любим, чем родные матери – своих детей… И как так мы своих дочерей воспитали? Моя-то дочка хоть не такая категоричная, слава богу. Посердится еще немного, да простит, и зятя примет за милую душу – он парень хороший. А Вика, Танина дочь… Это уж ни в какие рамки не укладывается, честное слово!

– Да, Ольга Матвеевна, я как раз о ней хотела поговорить…

– А что тут говорить, тут и говорить не о чем! Это ж надо было такое с родным сыном вытворить – уму непостижимо! Взяла и продала его с потрохами!

– Что вы имеете в виду, Ольга Матвеевна? Что она показания против сына дала?

– Да ведь не просто так она это сделала! Понятно, что за деньги! Не знаю уж, сама она это придумала или предложили ей… Эти, которые за сыночка кучу денег отвалили. Они ж богатые, они могут. Это если с нами что-то случится, мы будем по всему миру собирать, а эти…

– А вы уверены, что все обстояло именно так? У вас какие-то доказательства есть?

– Да какие еще доказательства! Это ж ясно как божий день.

– Но мне, например, неясно…

– Ну еще бы! Вы ж ее, Вику-то, не знаете! А я знаю как облупленную… С детства знаю… И уверяю вас, она и не на такое еще способна! Уж сколько она, помню, из матери своей крови выпила Таня-то, царствие ей небесное, спокойная была женщина, покладистая, добросердечная. А Вика из нее веревки вила. Обзывала ее всяко, не уважала совсем. Разговаривала так, знаете, будто сквозь зубы… Еще малявкой была, а уже позволяла себе, да! Не нравилось ей, что мать – женщина простая, вроде как ничего в жизни не добившаяся. Презирала, одним словом. Таня ничегошеньки с ней поделать не могла… Да что там, она не только мать презирала, она и ко всем вокруг так относилась! Да с ней ни один мужик ужиться не мог, все сбегали и одного месяца не выдерживали!

– Ну что же она… прямо такой злой монстр, что ли?

– Нет, не монстр. Никого не убила, никого не ограбила. Просто она уродилась такой, что ли… Будто все кругом никчемные дураки, а она особенная. Не знаю, откуда у нее такие амбиции взялись, уж слишком болезненные, можно сказать, не по чину… Сама-то она далеко не красавица, да и умом не шибко блещет, способности в школе средние были. Но гордыни да самомнения в ней столько, что остается только удивляться: как она в себе это несет? Наверное, как наказание Божье, только она не осознает этого наказания… Она и на Грише свои амбиции тренировала, хотела сверхчеловека из него вырастить… А только сломалась она на Грише-то, оттого и психовала все время. Да вы бы знали, как она к его появлению на свет готовилась! Это ж нормальными словами не описать просто!

– И как же?

– Да вот так! Замужем ей не пожилось, развелась быстро. Хороший был парень, да сбежал… Вот она и решила, что не нужен ей никакой муж. А ребенок нужен. Главное, родить его надо от правильного мужчины. Сама-то она далеко не красавица, не шибко на нее кто из таких мужчин глядел, чтобы замуж взять… Вот она и решила, что сама себе партнера присмотрит, от кого родить можно. Чтобы по всем статьям был только первый сорт. И по красоте, и по стати, и по уму… Как Вика говорила: если уж в личной жизни счастья нет, то хоть на ребенке оторвусь… Как вам такое решение, а? Нормальное, что ли?

– Да уж… – задумчиво произнесла Лидия Васильевна, вздохнув. – Как будто ребенок – это не личное счастье, а плацдарм для материнских амбиций…

– Ага, точно! Правильно вы говорите – плацдарм! Да только ж я говорю: не получилось у нее ничего… То есть мужчину-то она нашла такого, который по всем статьям… Таня мне рассказывала, что видела его как-то – просто красавец писаный! Ну, забеременела Вика, он сразу исчез… Да и бог с ним, она и сразу на него не рассчитывала, ударилась в свое материнство со страстью. Все рассчитывала да выгадывала, чтобы из Гриши сверхчеловека вырастить.

– Бедный, бедный Гриша… – со вздохом произнесла Лидия Васильевна и улыбнулась грустно: – Что еще тут можно сказать?

– Ну да. Гриша, конечно, красавцем вырос и умницей, тут с генами она не прогадала. В школе отличником был, потом в институт поступил. Да только характером пошел не в мать, не в отца, а в бабушку! Спокойный такой, не амбициозный совсем… Такой, знаете, парень… себе на уме. С матерью никогда не спорил, но все по-своему делал, как ему надо. Ох, Вика и бесилась от этого, я вам скажу! Даже из дома его прогнала, когда он еще на первом курсе учился! А он спокойно к этому отнесся, в общежитие ушел… Слова ей обидного не сказал. Потом еще и женился на детдомовке, на Вареньке то есть. В общем, все не так пошло, как Вика хотела. Вот она и решила его наказать, я думаю… И наказать, и что-то для себя поиметь… Вон какой дом купила, настоящий дворец! И на какие же деньги, интересно мне знать? Да ясно же, на какие…

– А вы что, сами видели этот дом, да?

– Нет, откуда? Меня-то с каких радостей она туда приглашать будет? Это мне Светка, Викина приятельница, рассказывала. Вот ее Вика позвала, да… Покупкой похвастаться… Светка же очень завистливая, Вика это знает. А ей только всласть чужая зависть-то.

– А где она дом купила, в каком месте?

– Да в Знаменском… Там элитный поселок – для богатых… Знаете?

– Знаю…

– Светка говорит, дом на обрыве стоит. Глянешь с веранды – кругом красота… Пристань внизу, летом, наверное, катера по реке ходят… От пристани к этому дому можно по лесенке подняться. Только сейчас все снегом занесено, наверное… Да вы почему так интересуетесь-то? Поехать туда хотите, что ли?

– Не знаю… Может, и поеду.

– Зачем? Вы же с Викой незнакомы даже, как я понимаю? Да она с вами и разговаривать не будет! И на порог не пустит, я думаю!

– Ну, это мы еще посмотрим… А поговорить с ней мне надо, обязательно надо.

– А… Так вы разоблачить ее хотите, наверное? Узнать хотите, правда ли она за свои показания против сына деньги взяла? То-то я смотрю, все так подробно выспрашиваете… Ну что ж, дай вам бог удачи в этом деле. И впрямь ведь, никаких доказательств нет, все только наши домыслы… Только один Господь знает, как оно было на самом деле. Да прокурор может узнать, если захочет…

Ольга Матвеевна вздохнула, с уважением глянула на Лидию Васильевну. Хотела еще что-то сказать, но дверь на кухню открылась и вошла симпатичная молодая женщина с годовалым ребенком на руках – видно было, что он только-только проснулся, тер пухлыми кулачками глазки. За ручку женщина вела еще одного малыша – чуть постарше.

– А вот и мы, бабушка! Встали уже… Сейчас будем кашу варить… – ласково пропела женщина, передавая ребенка Ольге Матвеевне.

Вслед за молодой женщиной на кухню прибежали еще дети – верткие мальчик с девочкой. Мальчик был чуть постарше, спросил у Лидии Васильевны деловито:

– Там ваша собачка в прихожей, да? Как ее зовут?

– Мотя ее зовут… – с улыбкой ответила Лидия Васильевна.

– А с ней поиграть можно? А то мама нам не разрешила… Сказала, что маленькие спят… А теперь они проснулись уже! Так можно?

– Можно, конечно. Да только мне уходить пора. В другой раз поиграете, хорошо?

– А вы еще к нам придете?

– Придет, обязательно придет! – ответила за Лидию Васильевну Ольга Матвеевна. – И Дашу с собой приведет, и Мишеньку! Вы же помните, как играли с тети-Вариными детками, правда?

– Да, помним! – радостно закивал головой мальчишка. – А скоро они придут?

– Да, будем надеяться, что скоро… – ласково погладила малыша по голове Ольга Матвеевна. – И с хорошими новостями придут… Вот эта тетя постарается, чтобы новости хорошими были! Правда, тетя?

– Да. Я постараюсь. Сделаю что могу. Обещаю тебе, малыш…

Уже в прихожей, провожая Лидию Васильевну, Ольга Матвеевна вздохнула грустно:

– Привет Вареньке передавайте, что ж… Пусть простит меня, что не приютила ее с детьми. Сами видите, какая у меня тут орава…

– Я передам, обязательно передам. И спасибо вам, Ольга Матвеевна!

– Да за что спасибо-то? Ничем особенным я вам и помочь не смогла…

– Почему же? Вы мне очень помогли. До свидания, Ольга Матвеевна. Надеюсь, еще увидимся.

– Ага, ага. Вы уж не бросайте Вареньку в ее трудностях… Кто сироте помогает, тому и Бог помогает, как говорится.

– Не брошу. Теперь уже ни за что не брошу!

– Ну дай бог, дай бог… Видать, не перевелись еще на свете добрые люди. Дай бог…

У подъезда на скамье сидели все те же старушки. Увидели ее, встрепенулись. Полная старушка спросила быстро, будто боялась, что Лидия Васильевна пройдет мимо:

– Ну что, погостили у Ольги Матвеевны, да? Видели, сколько деток ей внучка нарожала? Вот же бессовестная, правда? Поселилась нахально у бабки и рожает одного за другим!

– Ну что опять мелешь своим языком, Валь, окстись! – рассердилась вторая старушка и даже топнула от досады валенком. – Что он у тебя такой злой, язык-то? Ну рожает внучка и рожает… Тебе-то что? Завидуешь, что ли?

– Ой, скажешь тоже, завидую! Мне-то как раз никакого дела нет, а вот Ольге Матвеевне, поди, ой какое дело! Успевай поворачивайся на старости лет!

– Так это же хорошо, что приходиться поворачиваться, ей же и хорошо! У нас вот с тобой едва хватает силенок до этой скамеечки добрести, а Ольга Матвеевна до сих пор бегом бегает! А она ведь постарше будет нас с тобой, горемычных… Значит, дети ей радость да счастье дают, выходит… Чем больше детей, тем больше счастья…

Лидия Васильевна стояла, невольно слушала эту перепалку и думала: уйти, не уйти… Вроде повернуться и все же уйти – не совсем вежливо получается, но и стоять и слушать тоже смысла нет, потому как старушки в пылу спора про нее наверняка забыли.

На помощь пришел Мотя – потянул за поводок, зарычал сердито: чего, мол, стоишь? Идем!

– Да, Мотя, идем… – согласно кивнула она головой. – Идем, нам долго теперь домой добираться… И не рычи на меня, пожалуйста! Я тебе хозяйка или кто? Смотри-ка, моду взял… Чуть что – сразу рычать… А меня, между прочим, только что добрым человеком назвали – слышал небось? То-то же…

Встречная женщина оглянулась на нее с насмешливым удивлением, и Лидия Васильевна замолчала стыдливо. Надо же, опять за собой не уследила – идет и беседы ведет с Мотей… Этот район такой многолюдный, здесь и за городскую сумасшедшую можно сойти! То ли дело у них, на тихой окраине… Идешь себе, идешь, нанизываешь на ниточку свои мысли, и ничего, что вслух, потому что никому этим «вслух» не мешаешь и странностью своей не оскорбляешь…

Автобуса ждали долго, и Мотя начал скулить, поджимать от холода лапы. Пришлось взять его на руки, еще и вытерпеть благодарный поцелуй в щеку и в глаз мокрым дрожащим языком. Зато кондукторша в автобусе попалась добрая, даже погладила Мотю по спине и произнесла сочувственно:

– Замерзла, собачка, бедненькая… Давай грейся, тут печка под сиденьем… Только тихо сиди, ладно? Голоса не подавай, не пугай пассажиров…

Лидия Васильевна смотрела на зимний город за окном, пыталась привести мысли в порядок, вытащить из этого вороха хотя бы одну, за которую можно зацепиться. Как-никак, у нее за плечами диплом юридического института имеется. Правда, когда это было, уж забылось все напрочь! Если только из дальних уголков памяти всплывет нужное знание…

Итак, итак! Что мы имеем, какие плюсы и минусы? А ведь если по правде, плюсов-то никаких, одни только минусы… Зацепиться-то, получается, не за что. Ну да, эта Вика плохая мать, дала показания на своего сына. Да, дом купила на какие-то деньги… А где причинная связь между показаниями и этими самыми деньгами, где? Такая связь, чтобы ее можно было руками потрогать и определить основанием для пересмотра дела по вновь открывшимся обстоятельствам?

Нет такой причинно-следственной связи. Нет. Ничего она сделать одна не сможет. Если даже Гришина мать как-то проговорится – что толку? Кто она такая, чтобы фиксировать ее показания? Да никто…

Надо привлекать кого-то, помощи просить, вот что. Но ведь еще и объяснить толком надо, в чем эта помощь заключается! И кто ей поверит, если она сама во всю эту историю до конца не верит? Не верит, что родная мать может вот так… Променять свободу родного сына на деньги?

Хотя Паша, помнится, всегда ей говорил, что не надо никогда ничему удивляться. Особенно тогда, когда речь идет о деньгах. Особенно о больших деньгах. Человек, мол, из-за денег способен на все… Вот хотя бы тот случай из Пашиной практики вспомнить, когда женщина наняла киллера для своего мужа. Приятная женщина, милая такая. Белая ромашка. Нежная хризантема. Муж решил с ней развестись, уйти к другой женщине и даже имущество согласился делить по справедливости – все пополам… Нет, имущество было не простое, это надо признать, конечно. Не плошки да ложки делились, не горшок об горшок, а недвижимость всякая-разная, машины дорогие да счета в банках. И чего этой ромашке-хризантеме еще надо было, а? Со своей законной половиной отсуженного имущества жила бы да радовалась, и мужа себе, глядишь, другого нашла бы… А она нет, она другим путем решила пойти. То есть решила: все мне одной пусть достанется, и точка. Еще и объяснение для такого решения нашла: мол, для дочки стараюсь. Мол, вторая половина имущества, которая у мужа должна остаться, пусть дочкина будет… Я ж хорошая мать все-таки, я о дочери думала! А то, что дочь своего отца очень любила, – это не в счет…

Между прочим, дочь этой женщины к Паше и обратилась, чтоб он ее мать в суде защищал. Вот каково ему было к этой защите готовиться, а? Не объяснять же суду про материнские чувства убийцы…

Правда, дочь потом снова к нему пришла и от его адвокатских услуг отказалась. Сказала: пусть мать понесет наказание, то, которого по закону заслуживает… Что отец ей очень дорог был и что ради его памяти она не может поступить по-другому…

Интересно, а если бы к Паше Гришино дело попало, смог бы он его защитить? Как бы Паша воспринял такую вот материнскую любовь, когда сына отдают на заклание?

Паша, Паша… Если бы меня слышал сейчас… Если бы смог помочь…

Так ушла в свои мысли, что чуть не проехала свою остановку! Еще и народу в автобусе набралось много, и пришлось проталкиваться к выходу с Мотей на руках!

– Ну вот мы и приехали, друг мой, – выйдя из автобуса, опустила она его на землю. – Сейчас домой пойдем, обедать будем. Хотя постой, Мотя! Мы же забыли! Мы с тобой важное дело не сделали – надо же в магазин зайти, молока и кефира купить для Нины Степановны! И хлеба еще… Идем, Мотя, идем… И вообще, надо бы у нее спросить, что еще нужно, пусть список составит. Хотя и говорит, что приходят к ней из собеса раз в неделю и с продуктами решают вопрос и с аптекой… Но спросить все равно надо…

Потом она долго звонила в дверь Нине Степановне, а та все не открывала. Понятно, что до двери ей долго идти, но тут вообще никакого движения не слышно! Может, случилось что? Надо «Скорую» вызывать, во все трубы трубить?

Но дождалась-таки – с той стороны двери лязгнул замок, и вздохнула с облегчением – жива, слава богу!

– Ну и что ты трезвонишь, покоя мне не даешь? – сердито встретила ее Нина Степановна, показавшись в дверях. – Я всю ночь не спала, только под утро задремала, а ты все звонишь и звонишь!

– Так я вот… Я вам кефир с молоком принесла… Еще хлеб и булочки свежие… – виновато протянула перед собой пакет Лидия Васильевна и добавила уже более уверенно: – А почему ночь-то не спали, Нина Степановна? Плохо себя чувствовали, да?

– Ну как сказать… Не то чтобы плохо…

– Сердце прихватило, наверное?

– Не, не сердце… Хотя и оно тоже… Душа у меня болела, Лидочка, вот что. Разбередила ты мне душу, теперь сама же и спрашиваешь, что да как!

– Я разбередила?! Да чем же?

– А тем! Что, сама разве не помнишь? Как ты мне давеча сказала-то, а?

– Как я сказала? Простите, но я правда не помню…

– А я вот помню! И всю ночь из-за твоих слов не спала, сама с собой договаривалась! Все, как ты советовала. Ох, и трудное это дело, я тебе скажу, самой-то с собой договариваться! Обижаться-то гораздо легче оказалось… Вроде с одной стороны ты сама, а с другой – твоя обида. А тут… Только ты сама и есть, и никого больше… В общем, решила я свою невестку простить, Лидочка. И начать радоваться, как ты говоришь. Радоваться тому, что мой сынок своей жизнью доволен. Ему ведь и впрямь хорошо, наверное, что он чью-то неказистую жизнь в лучшую сторону определил… Может, у него вообще такое предназначение сразу было, с рождения, кто знает… А я как мать этого не поняла, не учуяла… У каждого из нас свое предназначение есть, верно я думаю, Лида?

– Не знаю, Нина Степановна… Я так глубоко над этим вопросом никогда не задумывалась.

– А я вот задумалась! За одну ночь столько всего передумала, сколько за всю жизнь и близко не было! С твоей подачи, между прочим!

– Ну что ж, я рада… Даже не знаю, что в этом случае говорить нужно…

– А что там говорить лишнего? Надо жить да действовать! Я вот билет на поезд заказать хочу, к сыну поехать… Поможешь мне до вокзала добраться да в поезд сесть? А там уж они меня встретят…

– Конечно, помогу, Нина Степановна! О чем речь?

– Спасибо тебе, Лида, спасибо. Я ведь позвонила им вчера, невестка трубку взяла… Так обрадовалась, что я приеду! Говорит, сын все время за меня беспокоится – как я там совсем одна… А она за него переживает, что он беспокоится. Вот и выходит – замкнутый круг… Отчего ж я раньше не поумнела-то, а? Ты почему раньше со мной так не поговорила, Лида? Трудно тебе было, что ли?

– Ну, Нина Степановна, вы даете! Теперь я во всем виновата оказалась, да?

– Да ладно, не обижайся, это я так, от досады ворчу… А теперь иди, я досыпать буду. Спасибо тебе за молоко да за хлеб… И за душевное наставление спасибо… Иногда ведь надо всего пару нужных слов от кого-то услышать, чтобы мысли в голове правильным путем потекли! Спасибо тебе, Лида, спасибо! Добрый ты человек…

Уже открывая ключом свою дверь, Лидия Васильевна произнесла насмешливо и слегка растерянно:

– Ты слышал, Мотя, да? Опять меня добрым человеком назвали… Вот же чудеса какие, правда? И не собираешься быть добрым, а оно как-то само собой получается… И ничего ведь не поделаешь, приходится соответствовать! Раз медаль надели на грудь – и дальше геройствуй, ага?

Мотя никак не прореагировал на ее монолог, сразу проскочил на кухню, сел у своей чашки, громко тявкнул – есть давай! И, как показалось Лидии Васильевне, посмотрел с укором: что это, мол, такое делается в последнее время? То куда-то бежим, то едем, то я, бедный, у чужих порогов сижу… И не просто так сижу, надо заметить, а скромно помалкиваю! Вот как это называется, а? Ведь это полное нарушение нормального ритма жизни, сопряженное с подрывом устоев мироздания!

Конечно, про устои мироздания Мотя не думал. Но голодным был точно, и Лидия Васильевна испытала острый приступ вины и торопливо бросилась к холодильнику:

– Сейчас, Мотя, сейчас… Я тебе вкусненького… Все, что хочешь, милый! Рыбку будешь? А, понятно, колбаски хочешь… Но колбаска – это вредно, давай лучше рыбку? Ну ладно, ладно, я тебе и того и другого дам… А еще, когда гулять пойдем, я тебе косточку куплю… Вкусненькую… Хочешь косточку, Мотя? А может, банан будешь? Я знаю, ты любишь бананы… Вот, возьми… Ешь, Мотя, ешь… Приятного аппетита.

Пока Мотя утешался вкусностями, Лидия Васильевна прошла в гостиную, устало опустилась на диван. Подняла глаза, встретила взгляд Паши на фотографии, улыбнулась грустно. Потом проговорила тихо:

– Видишь, Паш… И я чуточку адвокатом заделалась… Вернее, попытки робкие совершаю. Хотя какой из меня адвокат? Да никакой! Просто очень уж хочется той девочке помочь… Слишком несправедливо с ней жизнь обошлась, понимаешь? Хотя я помню, ты всегда говорил, что нельзя на плохую жизнь сетовать, что это люди создают друг другу плохую жизнь…

Казалось, Паша с фотографии смотрит на нее так, будто одобряет ею сказанное. И будто улыбается даже. И вспомнился вдруг тот самый день, когда была сделана эта фотография…

Да, счастливый был день. Помнится, стоял сентябрь, сухой и теплый. И день был выходной – суббота или воскресенье… Хотя у Паши не бывало выходных дней практически, всегда был занят. А тут… Как-то подхватились, собрались быстро и махнули на природу, сообразили пикничок у небольшого озерца. Сидели рядышком на берегу, плечом к плечу, пили красное вино и вдыхали пряные запахи осени, леса, воды… И так было хорошо, господи! Сидеть и смотреть молча, как листья летят под ветром, как ложатся на водную гладь…

Потом Паше сидеть надоело, и он устроил ей фотосессию. И так заставлял позировать, и этак! И на поваленном дереве сидеть, и с березами обниматься, и венок из гроздьев рябины на голову напяливать! Она все это проделывала со смехом, потому что видела, как Паше нравится ее в кадр ловить… Тем более он так смотрел! Будто любовался ею. А она уж к тому времени не молоденькая была, уже Никитка в институте учился. Но все равно девчонкой себя чувствовала! Девчонкой, которую любят…

Потом она отняла у него фотоаппарат и «отомстила» – тоже заставила позировать с березками да с поваленным деревом. Правда, до венка из гроздьев рябины дело не дошло – Паша наотрез отказался… А фотография с березками вышла чудо как хороша – такое там лицо у Паши получилось веселое, доброе… Счастливое…

Вот теперь она и смотрит на Пашу изо дня в день – на фоне березок. Хотя поначалу не могла смотреть вовсе – очень уж больно было. Потом в привычку вошло – вместе с ощущением пустоты внутри… А сейчас вот совсем по-другому смотрит, будто Паша живой и она с ним советуется! И впрямь показалось, будто он ей отвечает: «Давай, Лидуша, давай… Если уж взялась помогать, то помогай до конца той девочке…»

– Что же предпринять, в самом деле? Может, к Артему обратиться, а, Паш? – спросила тихо, подойдя ближе к фотографии мужа.

И показалось, что услышала его голос: давай, мол, давай, думай! Не останавливайся на полдороге!

– Да я и не останавливаюсь, я просто не знаю пока, что предпринять! Ну схожу я к Артему… А вдруг он откажется мне помочь, тогда что? – громко произнесла Лидия Васильевна и сама испугалась своего голоса.

И Мотя тоже испугался, прибежал из кухни. Сел рядом, тявкнул удивленно. И впрямь, с кем еще тебе разговаривать? Только со мной…

– Все в порядке, Мотя, все хорошо! – успокоила его Лидия Васильевна и ласково провела рукой по мягкой пушистой спинке. – Сейчас отдохнем еще немного и к нашим пойдем… По дороге в супермаркет заскочим, продуктов купим, ага? У них, наверное, уже нет ничего… Ни хлеба, ни молока, ни фруктов… Да, еще надо газету купить, где объявления о работе печатают! Представляешь, в той съемной квартире даже компьютера нет… Прямо каменный век какой-то… Но ничего, можно и через газетные объявления поискать работу, правда? Надо, надо, чтобы Варя себе работу нашла… Чтобы хоть какую-то основу у себя под ногами почувствовала… А мы с тобой, друг мой Мотя, няньками заделаемся, вот что! Я смотрю, у тебя это дело неплохо получается, вон как Мишенька к тебе привязался! Уже скучает, поди… Да, да, Мотя, не смотри на меня так, придется и тебе тоже быть нянькой! Будем и гулять с Мишей, и кормить, и спать укладывать… А потом Дашу из школы встречать будем! Уроки делать! Что, не хочешь уроки, да? Ладно, ладно… Этот процесс я как-нибудь уж на себя возьму…

Так, беседуя с Мотей, она и собралась к выходу, и, уже закрывая дверь квартиры, проговорила немного удивленно:

– Представляешь, Мотя, сколько всяких забот на нас в одночасье свалилось? Жили мы с тобой, жили, и вдруг… А еще и к Артему надо идти, дело у меня к нему есть, безотлагательное… Но к Артему – это завтра! Вечером, когда домой вернемся, я ему позвоню, о встрече договорюсь… Идем, Мотя, идем! Дела ждут…

Вскоре она уже звонила в знакомую дверь, и передавала Варе пакеты с продуктами, и смотрела со смехом, с какой радостью выбежал в прихожую Мишенька и кинулся обнимать Мотю. А тот и рад был, и даже повизгивал от удовольствия, и все норовил облобызать Мишенькину румяную мордочку.

– Ну что у вас? Температура все еще держится? – быстро спросила у Вари, снимая шубу.

– Нет… Я недавно померила, температура нормальная. И горлышко чистое, и кашля нет… Не знаю, что это было такое с ним…

– Говорят, дети чувствуют материнский стресс и от этого начинают температурить… Это ведь в тот день случилось, когда квартирная хозяйка вас выгоняла, правильно?

– Ну да… Да, наверное, так и есть… – согласилась Варя, продолжая наблюдать встречу Миши и Моти. И вдруг расхохоталась так весело, что Лидия Васильевна глянула на нее удивленно.

Варя, почувствовав ее взгляд, объяснила виновато:

– Он такой забавный, ваш Мотя! Эмоции человеческие почти… Простите, я не удержалась! Так смешно, правда…

– Ну и хорошо, что не удержалась. Зачем же в себе смех удерживать?

– Да, это так… Просто я впервые смеюсь с тех пор, как… как с Гришей все это случилось… Я ведь ему письмо сегодня отправила. Вся уревелась, пока писала. Но вы не подумайте, что я ему жаловалась, нет… Наоборот, написала, что у нас все хорошо. И про вас тоже написала… Что вы наш добрый ангел…

– Ну какой из меня ангел, что ты! Хотя… Если чаем меня напоишь, то, может, крылья вместо лопаток и вырастут!

– Ой, и впрямь… Что это я вас в прихожей держу? Идемте скорее на кухню!

– Идем, идем… А ты знаешь, от кого я тебе привет принесла?

– От кого?

– От Ольги Матвеевны! Сегодня с утра мы с Мотей к ней ездили!

– Ой, правда? И как она там?

– Идем на кухню, сейчас все тебе расскажу… И о планах своих тоже. Есть у меня одна задумка, есть… Сегодня вечером позвоню одному человеку, напрошусь на встречу… Артемом его зовут…

– А кто это?

– Это друг моего сына. Они вместе работали… То есть Никита пришел к Артему в частное детективное агентство. Мой муж хотел, чтобы он стал адвокатом, и все предпосылки для этого были… Муж ведь и сам был адвокатом, не самым последним в городе… Но Никита его не послушал. Решил своим путем идти. Вот на этом пути его и убили… От шальной пули погиб…

Лидия Васильевна говорила тяжело, с трудом выталкивая из себя слова, и Варя произнесла с тихим сочувствием:

– Вам очень трудно об этом вспоминать, я понимаю…

– Да, трудно. Знаешь, я в последние годы так и живу – будто изо всех сил стараюсь не вспоминать. Все силы на это уходят, чтобы убить память. А с другой стороны – как же без памяти-то? Ты без нее и не человек вовсе, а так, воздушный шарик… Не живой и не мертвый, а будто случайно здесь задержался и ждешь, когда твой срок придет… Чтобы наконец уйти к своим любимым…

– Да. Я понимаю, Лидия Васильевна. Я и сама сейчас как тот воздушный шарик… А впрочем, что я говорю! Ведь мой-то Гриша живой, слава богу, и он вернется! Вы извините меня, Лидия Васильевна…

– Да ничего, Варенька. Все хорошо. Но мы с тобой от основной темы ушли… Значит, сегодня вечером я Артему позвоню, договорюсь о встрече. Может, на завтра уже… Попрошу его помочь мне. То есть нам, конечно, помочь… То есть тебе…

– А как он может помочь?

– Не знаю пока. Но, может, он попробует… Правда, я не уверена, что он до сих пор частным сыском занимается, может, и прикрыл давно свое агентство. Но, во всяком случае, какие-то связи у него должны были остаться! В общем, надо ему позвонить и все узнать…

– Но что он может узнать? Да и вообще… Ведь суд уже прошел, и Гриша сейчас в колонии…

– Понимаешь, если мы сможем доказать, что твоя свекровь дала ложные показания… Что за это деньги взяла… Нет, не так! Сначала нужно доказать сам факт получения денег от родителей того парня. Ведь ни с того ни с сего они ей денег давать не будут, правда? Ведь явно за что-то?

– Ну да…

– Вот! Если докажем, что деньги взяла, тогда уже можно говорить о наличии причинной связи… То есть привязать этот факт к ложным показаниям… Поняла?

– Да понять-то я поняла, конечно. Да только как ваш Артем сможет доказать, что она получила деньги? Ведь столько времени прошло… За руку уже не поймаешь!

– Да, не поймаешь. Но на то он и сыщик, чтобы искать какие-то выходы. Уж не знаю как… Я не специалист в этом деле… Должны же у него быть какие-то свои каналы, свои связи! Наверняка ведь твоя свекровь эти деньги в банк положила. Или, может, ей перечисли со счета на счет… Все равно должны какие-то следы остаться, правда? Деньги всегда оставляют следы.

– Не знаю, Лидия Васильевна, что вам и сказать на это…

– А не надо ничего говорить, Варенька. Надо просто верить – и все. Не терять надежды. Цепляться за всякую возможность надо. Под лежачий камень вода не течет – знаешь такую пословицу? Да и вообще… Артем очень умный парень, он свое дело знает. Когда Никита с ним работал, агентство Артема процветало, от клиентов отбоя не было. Так что будем надеяться, Варенька, будем надеяться…

– Но ведь… Это же тоже каких-то денег стоит, наверное… – робко произнесла Варя, поднимая глаза на Лидию Васильевну. – Не бесплатно же этот Артем будет мне помогать…

– Не тебе, а нам. Это во-первых. А во-вторых… Если потребуется, я оплачу его работу, не волнуйся.

– Да как же не волноваться, Лидия Васильевна, что вы! Я ж и так перед вами в долгу неоплатном… То есть я все отдам, конечно… Не знаю когда, но…

Губы у Вари задрожали, и она быстро прикрыла их ладонью и отвернула лицо. Лидия Васильевна проговорила быстро, пытаясь как-то упредить Варины слезы:

– Конечно, отдашь! Я разве спорю? Обязательно отдашь! Устроишься на работу, станешь зарабатывать и отдашь!

– Да как же… как же на работу? Я бы рада была, конечно… А Мишеньку куда? Он же маленький еще, одного его не оставишь…

– Конечно, одного не оставишь! С Мишенькой я буду сидеть! Думаешь, я не справлюсь, да? Еще как справлюсь! Он у тебя спокойный ребенок, посмотри, его даже не слышно совсем!

– Так он с Мотей играет, вот и не слышно…

– Значит, Мотя будет главной нянькой, а я так, на подхвате! Ничего, мы прекрасно справимся, я думаю… А ты работать пойдешь… Вот я тебе даже газетку купила с объявлениями, сейчас из сумки достану!

– Да работу мне Юлька найдет, я ее попрошу… По-моему, им в магазин продавцы-консультанты всегда требуются…

– Ну и замечательно! Будешь работать продавцом-консультантом! Только вот прописки у тебя нет… А хочешь, я тебя к себе пропишу?

– Нет, что вы, не надо… Юлька договорится – и без прописки возьмут. Я тогда вечером ей позвоню…

– Да, позвони. Узнай, что да как. А что это Дашенька так долго из школы идет, а? Сколько у нее сегодня уроков?

– Да должна уже дома быть по времени…

– Может, случилось что? Может, нам с Мотей пойти ее встретить? Или сама сходи, мы с Мишенькой побудем…

– Да, я сбегаю быстренько! Одна нога здесь, другая там!

– Давай…

Выйти из дома Варя не успела – послышался робкий звонок в дверь, и они вместе вышли в прихожую встретить Дашу. И очень испугались, когда увидели девочку: заплаканное лицо, рукав у куртки наполовину оторван, голова непокрыта, волосы растрепаны, а в пальцах зажат пушистый помпон – все, что осталось от вязаной шапочки.

– Даша, что случилось? Что? – бросилась к ней Варя, присела на корточки, убрала с лица девочки растрепанные волосы. – На тебя кто-то напал, да? Где это случилось? По дороге из школы? Скажи мне, Дашенька, что, что!

– Да никто на меня не напал… Просто я подралась…

– Как это – подралась? С кем подралась?

– С Настькой, с кем еще! Я и хотела с ней подраться и потому оделась первая, подождала ее у школы и толкнула в сугроб! И рюкзаком еще отколошматила! И она меня потом тоже… Вот куртку порвала, видишь? И шапку я в сугробе потеряла…

– Даш, ну как же так? Ты что это, Даш? Сроду никогда ни с кем не дралась, что это вдруг?

– Да я и не собиралась, мам! Она же сама, Настька… Она все перемены меня доставала… Знаешь, как она меня дразнила, мам?

– И как же?

– «Уголовница», вот как! Она говорит, мой папа уголовник, а я – уголовница! И все надо мной смеялись, вот… А еще Настькина бабушка видела, как я ее в снег у школы толкнула и что мы дрались… Сказала, что к директору школы пойдет на меня жаловаться… Да только пусть идет, вот! Потому что я… Я им скажу, что мой папа вовсе не уголовник… Что он… что он самый хороший… Самый-самый…

Дашенька не выдержала, разрыдалась. Из комнаты прибежал Мотя, следом за ним Мишенька. Увидев рыдающую сестру, Мишенька и сам стал рыдать за компанию, да так, что Мотя перетрусил, поджал хвост и убежал обратно в комнату.

Лидия Васильевна с испугом глянула на Варю… Показалось, та вот-вот упадет в обморок. Обняв Дашу, Варя шептала вмиг побелевшими губами:

– Не плачь, не плачь… И правильно, что подралась, и молодец… Наш папа самый лучший, это правда, Дашенька, ты молодец… Я тебя не буду ругать, не бойся, потому что ты правильно поступила! Я горжусь тобой, доченька!

– Но тебя же… тебя же… к директору вызовут, мам! Он же тебя ругать будет! – с трудом проговорила Даша сквозь слезы.

– Да пусть ругает, подумаешь! Я не боюсь, Даш! Зато я знаю, что ты у меня молодец! Ну все, все, не плачь больше, пожалуйста… Видишь, и Мишка вслед за тобой в рев ударился…

– Да, мама права! – решила прекратить эту слезную какофонию Лидия Васильевна. – Все, прекратили плакать, быстренько успокаиваемся! Варя, раздень Дашу, в ванной умой! Мотя, ты где? Ты почему убежал, Мотя? Иди сюда, будем с тобой Мишеньку утешать… Погоди, у меня ж в сумке эти лежат… Как эти бебехи называются, забываю все время? Яйца шоколадные с игрушкой внутри! Погоди, Мишенька, сейчас достану…

Мишенька очень быстро утешился «бебехами», засопел, сколупывая блестящую обертку. Мотя крутился рядом, совал любопытный нос Мишеньке в руки. Вскоре из ванной вышли и Варя с Дашей.

– Пока мультики посмотри́те, скоро ужинать будем… – предложила детям Варя, включая телевизор. – Там очередную серию про черепашек-ниндзя показывают…

Уже на кухне, повернувшись от плиты, Варя спросила у Лидии Васильевны тихо:

– Ну вот откуда, откуда эта Настя узнала, а? Ну как же так-то? Значит, и родители ее знают… И все знают…

– Ну знают, допустим. И пусть знают. А ты не обращай внимания, и все!

– Да ведь затравят девчонку… Дети такие жестокие в этом возрасте…

– Не затравят. Ты же видишь, Даша не даст себя в обиду. А с другой стороны – это и тебе урок… Теперь ты понимаешь, что надо обязательно что-то делать? Бороться как-то – понимаешь?

– Да… Да, понимаю. Вы правы, Лидия Васильевна. Господи, что бы я без вас делала, не знаю… До сих пор не пойму, за что мне такая помощь в вашем лице? Наверное, Бог услышал мои молитвы… Хотя я ведь ни одной молитвы так и не вспомнила, просто просила Его помочь, и все. Отчаянно просила, из последних душевных сил…

– А по-моему, это у тебя котлеты горят отчаянно. Изо всех душевных сил горят. Пора бы перевернуть.

– Ой! Ой! И правда! – спохватилась Варя, быстро отворачиваясь к плите. И засмеялась тихо: – Какая же вы, Лидия Васильевна… Даже поблагодарить вас никак у меня не получается… Вот как так, а?

– Да это я тебя должна благодарить, что ты…

– А меня-то за что?

– Ну как бы тебе это объяснить? Наверное, за то, что я снова жить начала. По-настоящему. За то, что мне есть теперь кого любить, о ком заботиться… Это ведь и есть настоящая жизнь, только многие этого не понимают. Это как обмен такой, договор… Отдаешь себя – получаешь жизнь… Всякая женщина по природе своей жертвенна. И жертва эта очень сладка, уверяю тебя, Варенька…

Варя посмотрела на нее очень внимательно, потом снова отвлеклась на котлеты. А через минуту произнесла весело:

– Зовите детей, Лидия Васильевна, ужинать будем! И про Дашино сегодняшнее приключение больше ни слова, ладно? Будто ничего и не произошло… Потому что посмотрим еще, как оно будет, повоюем еще… А вдруг ваш Артем действительно нам поможет?

– Он постарается, Варенька, я так думаю. Я позвоню ему вечером и все узнаю…

Придя домой, Лидия Васильевна спохватилась: она ж номера телефона не знает, куда звонить! Сейчас ведь все по мобильному общаются, а у нее только домашний Артема где-то записан! Может, и рабочий есть, искать надо… Но мобильного точно нет, в те времена они еще не у всех были! А вдруг у Артема уже нет домашнего номера? Вдруг он переехал? Сколько лет прошло…

Нашла старые записные книжки, принялась перелистывать пожелтевшие страницы. И впрямь, как давно это было! Никита с Артемом со школы еще дружат, только Артем на два года раньше школу окончил, в юридический поступил. А потом и Никита вслед за ним… Такие друзья были, не разлей вода. Правда, Артем главенствовал в этой дружбе, характер у него сильнее. Никита более мягким был…

Да где же этот телефон? А, вот, нашла… На букву «е» записан, по имени матери Артема Екатерины Александровны. А может, она сама и ответит…

Долго собиралась с мыслями, прежде чем набрать номер. Отчего-то страшно было. Это как в прошлое нырнуть – вниз головой… А вдруг вынырнуть не удастся?

Длинные гудки быстро оборвались, и в трубке прозвучал незнакомый тягучий женский голос:

– Да, слушаю…

Нет, это не матери Артема голос… Молодой совсем. Девчачий.

– Добрый вечер! А можно мне поговорить с Артемом Григорьевым? Он ведь по этому адресу проживает, я не ошибаюсь?

– Нет, не ошибаетесь… А только его дома нет. И не спрашивайте, когда будет, потому что я и сама не знаю!

Явная нотка обиды слышалась в голосе собеседницы, и Лидия Васильевна поторопилась с извинением:

– Нет, я не буду спрашивать… Вы просто попросите его, чтобы он мне перезвонил, когда придет. Скажите: Лидия Васильевна Родионова звонила. Он знает… А еще лучше, если вы мой номер телефона запишете, по которому можно позвонить…

– Так вы сами ему на мобильный звоните или сообщение скиньте! Хотя это бесполезно, пожалуй… Я и сама пытаюсь весь вечер, и все время абонент вне зоны доступа… Ладно, давайте запишу ваш телефон. Как придет, сразу ему передам…

– Спасибо! Спасибо вам большое! А скажите… Вы его жена, да? Как вас зовут?

– Меня зовут Оксана. И я ему не жена. А что, это какое-то имеет для вас значение?

– Нет… Нет, что вы! Всего вам доброго, Оксана. Вы уж обязательно Артему передайте…

– Ну я же сказала! Хоть в секретари к Артему не нанималась, но если сказала, то передам! До свидания!

Казалось, вместе с короткими гудками хлестнуло в ухо и недовольство Оксаны. Видимо, очень обижена чем-то девица. Что ж, Артем всегда пользовался успехом у женщин… И неужели до сих пор так и не женился? Интересно, интересно…

Артем перезвонил ей через полчаса, спросил коротко:

– Что-то случилось, Лидия Васильевна?

– У меня – нет… Ничего не случилось… Но мне нужна твоя помощь по одному делу. Скажи, когда можно к тебе прийти, по какому адресу твой офис нынче располагается?

– Да зачем? Я сам к вам подскочить могу в любое время. И вы извините, что я вот так, без предисловий спросил… Просто привык уже – если звонят, значит, случилось что-то… Тем более – если близкие звонят…

– А я близкая, значит?

– Конечно, Лидия Васильевна… Я всегда о вас помнил, вы не думайте. Просто звонить вам боялся.

– Боялся? Почему?

– Да как объяснить, не знаю… А еще я хотел к вам зайти, просто поговорить… И никак не мог решиться. Подъеду на машине к вашему дому, постою под окнами и уезжаю…

– Да почему, Артем?

– Не знаю… Я боялся, что вам… Неприятно будет меня видеть… Потому что Никита погиб, а я вот он, жив-здоров… Какое-то чувство вины во мне живет, никак с годами изжиться не может, понимаете?

– Да брось, Артем! Ни в чем ты не виноват! Ты и сам это знаешь!

– Знаю. И все же, и все же… Как тогда Никита глупо погиб – простить себе не могу…

– Ну все, перестань. Лучше скажи, когда тебе удобнее завтра ко мне подъехать.

– А утром можно? Часикам к десяти?

– Можно, конечно. Я как раз успею твой любимый кекс испечь. Надеюсь, ты все еще его любишь – с грецкими орехами и курагой?

– Ой, Лидия Васильевна… Какая же вы… А я дурак, что так и не приехал ни разу, да? Не навестил, не спросил, как дела… Может, вам помощь какая нужна…

– Да, мне нужна помощь, Артем. Вернее, не мне, а… Ладно, давай я завтра все расскажу, на твою свежую голову, хорошо?

– Да, Лидия Васильевна, договорились! До завтра! И я заранее обещаю – сделаю все, что смогу…

Распрощались, положила трубку, посидела у телефона еще немного. Потом встала, пошла на кухню. Надо проверить, есть ли в доме грецкие орехи и курага, а то наобещала сгоряча…

Да, все есть. Отлично. И кофе хороший есть. Надо будет утром пораньше встать… Стало быть, и лечь раньше надо. Вот еще бы уснуть себя как-то заставить…

Не получилось быстро уснуть. Разбередила-таки себя разговором с Артемом. Даже подумалось вдруг: а ведь и она бы, окажись на месте Артема, ощущала некое чувство вины… Ведь это он сбил Никиту с правильного пути, уговорил пойти к себе, в это проклятое детективное агентство! Всегда верховодил над ним…

Нет, нет, это глупо, конечно. Артем ни в чем не виноват. А виноваты они с Пашей – не смогли Никиту остановить. А ведь так хорошо начинал в адвокатской конторе у Паши! Недюжинные способности проявлял! Да если бы отбросил в сторону свою гордыню – мол, работаю за спиной у папы… А сам из себя ничего особенного не представляю… Хороший бы адвокат из него со временем получился, и Паша так же считал! И кто это придумал такое, что обязательно надо своей дорогой идти? Почему родительской-то нельзя, проторенной? Кто эту глупость вообще придумал?

Уж как Паша его уговаривал тогда, как с ним спорил!

– Ну что, что ты там будешь делать, в этом частном агентстве? Выслеживать неверных мужей по просьбе их жен? И получать за эту гадость деньги?

– Да, буду выслеживать, пап! Если получу такой заказ, пойду и буду выслеживать! И почему ты это гадостью называешь? Разве поймать обманщика за руку – это гадость?

– Да, гадость! Это называется – рыться в чужом грязном белье! Именно этим ты и будешь заниматься, да?

– Нет. Не только этим. Туда люди с разными проблемами приходят, и они хотят, чтобы им помогли!

– А чем тебе не нравится адвокатская деятельность? Ты тоже помогаешь людям, ты защищаешь их законные интересы!

– Ну не всегда, пап. Не всегда. Ты же сам знаешь, кого тебе порой приходится защищать… И я не вижу особой разницы в том, что…

– А я вижу! Я вижу, черт возьми! Да это ведь и сравнивать даже нельзя – кем лучше быть, адвокатом или частным ищейкой!

– Пап, я знаю, что для меня лучше… Я сам знаю… Позволь мне самому выбирать, ладно? Ну не могу же я всю жизнь за твоей спиной прятаться!

– Ах вот оно, в чем дело… За моей спиной, значит… Ну что ж, это я могу понять, да… В таком случае – и не прячься. Ты можешь в другую адвокатскую контору пойти. К Тарасевичу, например…

– И опять же по твоей протекции, да?

– Почему? Можно и без протекции… Хочешь, сам себе место найди, куда возьмут…

– Я уже нашел, пап. Я иду к Артему. Мы все решили.

– То есть это Артем решил?

– Да нет! Я так решил!

– Да ты хоть понимаешь, что это опасно, черт возьми? Ты понимаешь, какая там может быть неадекватная клиентура? Ты о матери подумал, в конце концов?

– Ну хватит, пап… Это уже удар ниже пояса. А клиентура и у тебя всякая бывает, это не аргумент…

В общем, не смог его Паша уговорить. А потом… Потом как-то все очень быстро случилось… Сначала Пашу убили, потом Никиту. И ее жизнь на этом закончилась. И долго ее не было – никакой… И Артем в это отсутствие жизни никак не вписывался. Может, и хорошо, что так ни разу и не зашел… Не вышел из машины, не поднялся в квартиру… Все правильно почувствовал – не надо.

Зато теперь большая надобность в нем образовалась. Завтра придет… Интересно, каким он стал? Много лет прошло…

Так полночи и промаялась – растревожила себя памятью. Утром встала вконец разбитая. Но зато кекс получился таким, как надо. Помнят, помнят руки-то! Красота, а не кекс! А запах какой по квартире пошел – м-м-м…

О! А вот и в дверь звонят. Надо же – ровно десять на часах… Молодец Артем, пунктуальный!

Открыла дверь… И не узнала его сначала. Совсем взрослый дядька. Мужик мужиком. И быстрая мысль в голове мелькнула: и Никитушка бы теперь таким был…

– Лидия Васильевна, здравствуйте! А вы нисколько не изменились даже, все такая же… Очень рад видеть… А чем это пахнет так вкусно, а?

– Ну что же ты… Догадайся с трех раз!

– Да, точно! Вы же мне кекс обещали! Мой любимый!

– Давай заходи уже скорее! Раздевайся пока, а я пойду на кухню кофе сварю!

В прихожую запоздало выскочил Мотя, залаял изо всех сил на Артема, демонстрируя свою преданную собачью службу. Лидия Васильевна прикрикнула на него:

– Тихо, Мотя, уймись! Это свои, Мотя! Да уймись же ты, ради бога…

– Ух какой у вас тут защитник, Лидия Васильевна! Мне страшно-страшно!

– Да, Мотя такой… Чужака в дом не пустит. Правда, больше со страху лает, но виду не подает. Ты его приласкай немного, пусть успокоится.

Мотя с удовольствием принял ласку от незнакомца, даже умудрился лизнуть Артему ладонь, когда тот погладил его по спине. Лидия Васильевна выглянула из кухни, улыбнулась:

– Ну все, дружба навек… Мотя тебя за своего принял. Он вообще у меня парень покладистый. Иди на кухню, садись за стол… Сначала кофе и кекс, а о деле потом поговорим, позже. И вообще, расскажи мне о себе…

– Да что о себе, Лидия Васильевна? Работаю там же, живу по тому же адресу. Маму вот недавно похоронил…

– Да что ты? Екатерина Александровна умерла? А я и не знала…

– Да вот так, Лидия Васильевна… До сих пор в себя прийти не могу. Я очень маму любил, вы же знаете…

– Да, знаю. Мама тоже очень тебя любила, Артем. И всегда гордилась тобой…

– Я помню. Только нечем ей особо гордиться было, плохим я сыном был. Много страданий ей принес. Я ведь три раза женат был…

– Да что ты?

– Да, представляете? Три раза! Первая жена мне троих детей родила: казалось бы – живи да радуйся! А я взял и влюбился… Так, что напрочь башку снесло. Развелся, снова женился… Детям алименты плачу… Да только что такое алименты, ими отца не заменишь! Еще и жена моя первая их против мня настроила и с бабушкой видеться запретила… Представляете, какую я жизнь своей маме устроил? Вот они, были внуки, привыкла она к ним, корнями проросла! А потом раз – и надо рвать по живому. Выдергивать из себя корешки. Мама плакала – больно ей было ужасно. А, да что там говорить…

– Ну а со второй женой что не заладилось? Ты ж говорил, что влюбился?

– Влюбился, ага. Можно сказать, ослеп. Не разглядел на ней змеиную шкурку. Все к ее ногам бросал, что бы ни попросила… Так и квартиры своей лишился, и дачи… У меня дача построена была хорошая, я ж на крыльях летал, думал, для любимой стараюсь! А она все как-то так незаметно к рукам прибрала… При разводе остался гол как сокол. Второй раз уже.

– Да как так получилось? Ты же юрист вроде…

– Да при чем тут – юрист – не юрист? Иногда все пресловутый человеческий фактор решает, сами ж понимаете. Как под свое же настроение попадешь, так и действуешь. Сначала первой жене сам все отдал, потом снова заработал и опять отдал… Просто не захотел связываться, вот и все. Противно стало. Я ж ее так любил, эту дуру меркантильную… Теперь в маминой квартире живу, и ничего мне больше не надо. Ничегошеньки…

– Ну а третья жена? Тоже развелся, что ли?

– Ага. Разочаровалась она во мне. Три года прожили, и разочаровалась. Именно потому, что мне ничего больше не надо, никаких больших любовей и заработков. Я просто жить хочу. Просто жить… С детьми отношения наладить хочу… А это не так просто, как оказалось. Столько лет врозь живем…

– А кто мне вчера по телефону отвечал? Я еще спросила: не с женой ли Артема я говорю?

– А, да это Оксанка! Случайно с ней познакомился, на машине подвозил… Телефонами обменялись, она на другой день ко мне приехала, да так и осталась. На съемное жилье денег нет, живет пока.

– Знаешь, по-моему, она очень огорчена этим «пока»…

– Да я понимаю. Она хорошая девчонка, но жениться я больше не хочу, правда… Как-то не складывается у меня. Дурак был, что с первой женой развелся… Надо было перетерпеть ту обморочную любовь… Жалко, что человек в обмороке собой не владеет. Жалко. Ну да что мы все обо мне да обо мне! Как вы живете, Лидия Васильевна, расскажите!

– Да нечего мне рассказывать, Артемушка… Можно сказать, я и не жила вовсе, когда Паша с Никитой ушли. А недавно какое-то чудо со мной произошло… Будто живой водой в лицо плеснули. Да только у чуда этого большие проблемы имеются, понимаешь? Я, собственно, для этого тебя и позвала…

– Рассказывайте! Рассказывайте про ваше чудо, про ваши проблемы, Лидия Васильевна. Чем смогу, помогу. Рассказывайте, только подробно, со всеми деталями, договорились?

И она начала рассказывать. Подробно, со всеми деталями. Варина история в ее рассказе получалась довольно грустной, но она старалась перешагнуть через эту грусть, чтобы эмоции не уводили от главного.

Артем выслушал, хлопнул по столешнице ладонью, проговорил деловито:

– Я все понял, Лидия Васильевна. Попытаюсь добыть нужную информацию. Дайте-ка мне бумажку с ручкой, я фамилии-имена запишу…

– А хочешь, я Аркадию Толмачеву позвоню? Ты помнишь его, наверное, это адвокат, Пашин друг… Он поможет тебе дело Вариного мужа поднять. Я думаю, у него масса связей во всех нужных местах.

– Да, не мешало бы… – задумчиво согласился Артем.

– Так я прямо сейчас позвоню! Только бы вспомнить, где телефон… Кажется, с вечера в сумке оставила…

Аркадий ответил ей сразу – видимо, день был такой, удачный. Она не стала ему ничего объяснять, лишь спросила коротко:

– Аркаш, в просьбе мне не откажешь? Это Лида Родионова, ты меня узнал?

– Ну конечно, Лидочка… Как я мог тебя не узнать? Для тебя все что угодно, ты же знаешь…

– Ну тогда к тебе сегодня Артем Григорьев зайдет, он все и расскажет… Помнишь Артема, надеюсь?

– Как же, как же… Наслышан… Еще Никитушка с ним дружил, я помню… Сегодня в четыре часа, удобно ему?

– Да, в четыре часа… – повторила Лидия Васильевна и посмотрела на Артема.

Тот согласно кивнул головой – в четыре так в четыре. Лидия Васильевна распрощалась с Аркадием, и Артем тут же собрался уходить, глянув на часы.

– Дела торопят, Лидия Васильевна, не обессудьте… И считайте, что я ваш заказ принял. Как будут новости, сразу позвоню!

– Хорошо, Артем, я буду ждать! Счастливо тебе…

– И вам… Очень рад был повидать, до встречи.

– До встречи, Артем…

Проводила его, села на кухне, задумалась. Как лихо она Аркадию-то позвонила, надо же! А ведь и не собиралась даже… Видимо, изнутри заставило что-то именно ему позвонить. Хотя сейчас некогда рассуждать на эту тему – надо к своим бежать. А про Аркадия она потом вспомнит. Потом… Если уж позвонила…

* * *

Варя встретила ее вопросом в глазах, но ничего не спросила. Ждала. И Лидия Васильевна поторопилась с рассказом:

– Приходил сегодня утром Артем… Как он мне сказал: принял заказ. То есть будет пытаться что-то выяснить по своим каналам… Когда будут новости, он мне позвонит. Надо ждать, Варенька. Надеяться и ждать. По крайней мере, дело сдвинулось с мертвой точки, а это уже что-то!

Из комнаты выглянула Даша, и Лидия Васильевна спросила удивленно:

– А ты почему не в школе? Опять что-то случилось, да?

– Так сегодня же суббота, мне в школу не надо! – радостно сообщила Даша и добавила быстро: – Мы с Мишкой по телевизору сказку смотрим, она такая прикольная! Про Деда Мороза и бедную девочку, которую мачеха обижала!

– Это что за сказка такая, интересно? Из старых, что ли? – с улыбкой спросила Лидия Васильевна у Вари.

– Ну да… Помните «Морозко» с Инной Чуриковой?

– Помню, конечно! Не сказка, а настоящий шедевр! Сейчас такие не снимают, да…

– Я ж говорю: прикольная! – настаивала на своем Даша.

– Ну да, ну да… – покладисто согласилась Лидия Васильевна, обнимая за плечи девочку. – Просто раньше не знали такого слова, понимаешь? Раньше другие слова были… Всякие разные…

– То есть «прикольная» – это плохое слово?

– Нет, почему? Просто про черепашек-ниндзя можно сказать – прикольные. А про гениальную актрису Чурикову… лучше не надо. Вот если ты научишься чувствовать и подбирать нужные слова и эпитеты ко всему, то будешь молодец… Поняла?

– Да, поняла… И мама так же говорит. А еще она говорит, что нужно больше книжек читать.

– Совершенно верно! А хочешь, мы завтра пойдем с тобой в книжный магазин и купим всяких детских книжек? И будем читать…

– Хочу, хочу! А жвачку тоже купим, ладно?

– Даша, – укоризненно покачала головой Ва-ря, – ну что ты, ей-богу… Как тебе не стыдно?

– Ну ладно, не ругай ее… – заступилась за Дашу Лидия Васильевна. – Это же неплохо, когда два удовольствия совместимы… – И, наклонившись к Даше, спросила весело: – А хочешь, мы сейчас вместе сказку посмотрим?

– Ага! Давайте!

Даша убежала в комнату, Мотя потрусил вслед за ней. Лидии Васильевне показалось, что он немного обиделся – отчего же Мишенька его не встречает обычной бурной радостью?

А Мишеньке было не до того. Мишенька сидел, распахнув глаза и открыв рот – смотрел сказку. Лидия Васильевна села рядом, и Мишенька тут же забрался к ней на колени, устроился поудобнее. Сбоку пристроилась Даша, ойкнула тихо – наверное, испугалась за бедную падчерицу, замерзающую в зимнем лесу под елкой…

От Мишиной макушки пахло нежным детским теплом, пухлая ладошка вцепилась в ее большой палец и крепко сжимала его, и Лидия Васильевна замерла, боясь пошевелиться… Острое счастье присутствия в этом маленьком мире будто взорвалось внутри тысячами осколков, побежало по телу сладкой изморозью. Только бы не расплакаться, ей-богу… Потому что если вздохнуть сейчас глубоко – точно ведь до слез дело дойдет.

Опустила голову, еще раз вдохнула молочный Мишенькин запах, закрыла глаза. Продлись, мгновение, продлись…

Как же мало надо для счастья, как оказалось! Просто сидеть вот так, держать на коленях ребенка… Пусть чужого внука, не своего. Такое простое занятие, а никакой пустоты уже нет внутри! Вместо нее – ощущение счастья… Ну как, как могла эта женщина, эта самая Виктория Николаевна отказаться от всего этого добровольно?

Наверное, это все объяснимо с прагматической точки зрения. И отсутствие рядом с Мишенькой родной бабушки тоже можно объяснить как-то. Даже не само по себе отсутствие, а полное отрицание. Если уж родного сына смогла за деньги продать… А еще говорят, что внуков больше любят, чем детей!

Мишенькина ладошка все сильнее сжимала ее палец, и действие в сказке разворачивалось к счастливому катарсису-апогею. Вот уже и не падчерица под елкой сидит, а старухина дочка, и вот уже Дед Мороз идет к ней со своим посохом… Сейчас, сейчас все решится. Не будет тебе никаких богатых подарков, злая старухина дочка, и не надейся. Потому что добро всегда побеждает зло. Потому что должна торжествовать справедливость. И матери должны любить своих сыновей, а бабушки – внуков… И не отрицать их всякими вероломными способами… А если все-таки это сделали, то должны получить наказание! Потому что нельзя так, нельзя! Потому что это противно самой природе человеческой…

Сказка закончилась, и Мишенька быстро спрыгнул с ее колен, и Мотя получил наконец свою порцию любви и внимания. Такая возня пошла на полу – святых угодников выноси! Они с Дашей смотрели, смеялись громко.

В комнату заглянула Варя, позвала на кухню.

– Юлька звонила… Я у нее спросила, сможет ли с работой помочь… – тихо проговорила Варя, помешивая что-то в кастрюльке.

– И что? Сможет?

– Ну да… Только со следующего месяца. У них там одна из продавщиц в декрет уходит…

– Ну вот и отлично! Со следующего месяца и выйдешь на работу!

– Но это ведь только через две недели…

– И хорошо, что через две недели. Мишенька ко мне больше привыкнет. Знаешь, он сам сейчас забрался ко мне на колени… Я хотела просто рядом посидеть, а он сам… Так что я делаю успехи в качестве няньки! Правда, потом все равно к Моте сбежал…

Варя улыбнулась, кивнула головой. Проговорила тихо:

– Да, он как проснулся, сразу спросил про Мотю.

– Ну да, конечно… – засмеялась Лидия Васильевна. – Конечно, я понимаю, что Мотя пока в приоритете! Но ведь еще не вечер… Это мы с Мотей еще поборемся, кто из нас лучше!

– Скоро Юлька придет, Лидия Васильевна… Обещала к обеду. Вы не против?

– Да отчего я должна быть против? Я с удовольствием познакомлюсь с твоей подругой!

– Да, конечно… Только, знаете… Юлька немного грубовата бывает в общении. Если скажет что-то не так, вы не обращайте внимания, пожалуйста.

– То есть вы полные противоположности, я так понимаю?

– Ну да… Правильно понимаете. Юлька, она такая… Она всегда моей защитницей была. Жалко, если она все-таки уедет… Со дня на день ее жених должен приехать.

– Что, прямо-таки жених?

– Да нет… Это Юлька его женихом называет. Нашла его в интернете, на сайте знакомств… Он итальянец. Марио зовут.

– Ух ты! Итальянец!

– Ну да… Юлька только за иностранца хочет замуж, такую себе задачу-максимум поставила. А вообще, она Даньку любит, я знаю… У них еще с детдома любовь.

– Но как же так, Варь? Любовь с Данькой, а замуж все равно за Марио?

– Ну да… В этом вся Юлька, что ж поделаешь! Лучше на горло собственной песне наступит, но задачу-максимум выполнит.

– Бедный, бедный Марио… И бедный Данька…

– Да, тут все получаются проигравшими. Но разве Юльке что-то докажешь? Да вы и сами все увидите… Скоро она уже придет.

Через полчаса Юлька заявилась, и Варя застыла в прихожей, удивленно ее разглядывая.

– Ты что это с собой сделала, Юль? Не узнать…

– Да, представь, я полностью изменила свой образ! И даже не образ, а рисунок, как мне в салоне сказали! Ой, если б ты знала, каких бешеных денег мне это стоило! Сплошная обдираловка в этих салонах! Зато какой результат, а? Посмотри!

Юлька подошла к зеркалу, тряхнула гладкими светлыми волосами, проговорила с удовлетворением:

– Сказали, что в Италии это самая модная прическа в нынешнем сезоне… Ровная прямая челка и каре до плеч. По-моему, мне идет, а?

– Даже не знаю, что сказать, Юль… А откуда они знают, что там модно, что не модно?

– Ну ты даешь! Это же дорогой салон, они все знают!

– С каких это пор ты такой доверчивой стала, а? Веришь всему, что скажут…

– Ой, не говори мне ничего, Варька! Я и без того поглупела от волнения! Тем более это еще не все… Я ведь и платье себе купила – просто полный отпад… И туфли… Ну что ты молчишь, Варька? Идет мне эта прическа или не идет?

– Не знаю, Юль… По-моему, раньше лучше было. Естественнее как-то. А с этой прической ты на куклу Барби похожа.

– Ты считаешь, что я потеряла свою индивидуальность, да? Вот и я тоже об этом думаю, если честно… Марио-то меня на фотографии и по скайпу другую видел… А может, ему, наоборот, понравится! Кто знает, а?

– Может, и так… Пойдем на кухню, Юль. Я тебя с Лидией Васильевной познакомлю.

– А… Это которая твоя спасительница, да?

– Да, да… Она самая… Только будь с ней помягче, что ли… А то знаю я тебя, ага!

– Ладно, не дрейфь, прорвемся. Буду белой и пушистой, аки ангел небесный. Ты же знаешь, я всякой могу быть, если понадобится!

Лидия Васильевна из кухни слышала весь их разговор, улыбалась чуть снисходительно. Надо же, как Варя о ней заботится! Помягче, говорит, будь…

– Здравствуйте, Лидия Васильевна! Очень приятно познакомиться! – бодро отрапортовала Юлька, входя на кухню. – Меня Юлей зовут! И сразу хочу вам выразить огромную благодарность! Спасибо, что Варьке с детьми помогли!

– Ладно, хватит выступать… – со смехом осадила ее Варя. – Развела тут официоз, надо же… Лидия Васильевна не любит всего этого!

– Ладно, поняла… – с улыбкой проговорила Юлька и плюхнулась на стул, продолжая разглядывать Лидию Васильевну. – Я и сама официоза терпеть не могу… Тем более я вся на взводе сейчас, ни о чем ни думать, ни говорить не могу, вообще ничего не соображаю! У меня ведь завтра жених приезжает! Из Италии, представляете?

– Лидия Васильевна в курсе, Юль… – тихо проговорила Варя, разливая по чашкам чай.

– Ну и тем лучше, значит!

– И про Даньку она тоже в курсе… Извини, что я про тебя все рассказала…

– А что Данька? При чем тут Данька? – взвилась Юлька, сердито сверкнув глазами.

– Да при том, что ты любишь его, Юль. А замуж хочешь выйти за Марио.

– Ну, начались старые песни о главном… Да, я хочу выйти замуж за Марио! Я знаю, чего я хочу, отлично знаю! О чем тут еще говорить?

– А как же любовь, Юль? – тихо и упорно стояла на своем Варя. – Как без любви жить будешь, хоть и в Италии?

– Если надо, то полюблю! Вернее, если Марио захочет, чтобы я его полюбила… Я сама делаю свою жизнь, Варь, и в этом я права, тысячу раз права! Кто за меня еще мою жизнь устроит, а? На кого мне надеяться? На добрых людей? Это тебе страшно повезло, нашлись для тебя такие… Может, один случай на миллион…

Юлька стрельнула глазами в сторону Лидии Васильевны, и та опустила глаза, гася на губах улыбку. Очень уж забавной была эта Юлька, и обижаться на нее было ну совершенно невозможно! Да и что говорить – была в ее рассуждениях своя правда. То есть не совсем правда, а такая… Сермяжная правда-неправда, когда очень уж хочется поймать заветную синицу и держать ее в крепких руках, а обманного журавля и не ждать вовсе. А какая женщина хоть раз в жизни не думает над этим выбором и не решает, что правильно, а что нет? Синица-то в руках все равно надежнее будет…

– Да, уповать на добрых людей не приходится… Все кругом только и норовят сожрать друг друга… Что, разве не так, скажете?

Вопрос явно предназначался Лидии Васильевне, но Варя ответила за нее торопливо:

– Нет, Юль, не так! Не надо обобщать, Юль! Надо просто уметь видеть хорошее в людях, понимаешь?

– Ага, ага… Надо хорошее видеть… А в ком надо видеть, ты уточни для начала! Неужели не понимаешь, в каком дерьме мы нынче живем? Даже парня порядочного найти невозможно, за которого можно замуж выйти, детей родить!

– Как это – нет? А мой Гриша?

– И где он теперь, твой Гриша? Что, те самые добрые люди постарались его судьбу решить, да? Да я и не имею в виду вас с Гришей, вы вообще являетесь исключением из правил…

– А какие же нынче правила, вы можете мне объяснить, Юленька? Я не понимаю… – вступила в их диалог Лидия Васильевна.

– Да что тут объяснять-то… – пожала плечами Юлька. – Стоит только кругом посмотреть, и объяснять ничего не надо! Куда ни плюнь, или в хипстера попадешь, или в чайлд-фри…

– Ой… А кто это? Я не знаю…

– Что, правда не знаете?

– Нет…

– Ну вы даете, Лидия Васильевна! Совсем от жизни отстали! Хипстеры – это такие мужики, которые от самих себя страшно тащатся, им никто больше рядом не нужен. Он больше готов за своей бородой ухаживать, чем за девушкой, понимаете? И при этом считает себя очень умным и продвинутым, ага… А уж об этих бабах, которые чайлд-фри, я вообще помолчу! У самих мозги набекрень съехали, а других поучают, как правильно жить надо! Чтобы без мужа, без детей, чтобы от всего этого свободу иметь! Вот не пойму, хоть убей меня, зачем им эта свобода, а? Хотя, наверное, и не дано мне понять, я же детдомовка… У нас, у детдомовцев, этой свободы – хоть отбавляй, мы ж и без того никому не нужны… Вот и получается, что мы хипстеры да чайлд-фри поневоле. А на самом деле нам эта свобода на фиг не нужна, нам бы лучше сладкой несвободы вдосталь хлебнуть… Чтобы замуж, чтобы детьми были руки связаны…

– Ну не знаю, Юленька… По-моему, ты рисуешь слишком мрачную картину. По-моему, сейчас очень много молодых и счастливых семей…

– Ну да, ну да… А знаете, как этих молодых и счастливых называют, которые осмеливаются семью создать?

– И как же?

– Курицы и оладухи, вот как!

– Ой… Как интересно…

– Да, да! Жена, стало быть, презренная курица, а муж – презренный оладух! Вот и получается замкнутый круг – и то плохо, и это… Никакого уважения к простому семейному счастью…

– И только поэтому ты хочешь уехать в Италию, да? Думаешь, там лучше?

– Да, лучше! Потому что я знаю: здесь у меня ничего не получится! Нет, я бы согласилась и курицей быть, конечно… Замужем за оладухом… Но для этого нужен хотя бы опыт жизни в семье. А у детдомовцев такого опыта нет, сами понимаете. По крайней мере, из наших никто не смог нормальную семью создать. А если даже и смогли, как Варька, например… Так добрые люди все на корню зарубили… Этот, который папаша… Который сына своего спасал и засадил вместо него Гришку… Он ведь тоже считает себя исключительно добрым человеком! А как же! Сына от колонии спас! Что, разве не так?

– Не знаю, Юлечка… Тут можно до бесконечности спорить, что хорошо, а что плохо. Это всего лишь жизнь…

– Вот именно – жизнь! А я свою жизнь хочу хорошо прожить! И плевать я хотела на эту любовь, понятно? Тем более эта любовь вообще меня предала!

– Ну ладно, Юль, не горячись, хватит… Ну решила и решила, и ладно. Пусть будет Марио, что ж… – примирительно произнесла Варя, погладив Юльку по плечу. – Ты хоть познакомишь меня с ним, когда он приедет?

– Конечно, познакомлю! Сама увидишь, какой он классный! Ну, давайте будем чай пить, что ли! А то своими разговорами совсем Лидию Васильевну с ума сведем!

– Да уж… – грустно улыбнулась Лидия Васильевна, переводя взгляд с Вариного лица на Юлькино, – я сегодня узнала для себя очень много интересного, да… Как говорится, век живи, век учись! Одно только могу сказать: я в свое время очень счастлива с моим мужем была… Как курица – очень счастлива… С оладухом… И тебе такого же счастья желаю, Юленька. И Варе тоже…

– Ну, Варька-то нашла свое счастье, допустим. Хоть и упекли его на долгое время…

– А это мы еще посмотрим, упекли или нет! Мы еще за это счастье повоюем! Правильно, Варенька?

– Да, Лидия Васильевна… Повоюем…

Юлька глянула на них обеих внимательно, но спрашивать ничего не стала. Слишком уж своими проблемами поглощена была. Тем более дети пришли на кухню, переключили внимание на себя…

* * *

Артем позвонил через три дня. Поздним вечером. Лидия Васильевна уже спать собиралась.

– Наверное, я поздно, да? Наверное, вы спать уже легли?

– Нет, Артем… Говори, я слушаю…

– Вообще-то я у вашего подъезда стою, на машине приехал. Можно я зайду?

– Да заходи, конечно! Я сейчас чайник поставлю!

– Лучше что-нибудь более существенное, если можно! Супчика бы, да с потрошками… Ничего не ел с утра.

– Супчика у меня нет, но яичницу с колбасой точно гарантирую!

– О, это даже еще лучше… Все, я поднимаюсь, Лидия Васильевна!

– Давай…

Она не стала ни о чем спрашивать, пока он ел. Торопливо, едва прожевывая. Казалось, даже урчал, как голодный кот. Лишь вздохнула, проговорила тихо:

– Ну нельзя же так, Артем, честное слово… Целый день голодным ходить… Что, твоя подруга тебя даже завтраком не кормит?

– Почему же? Кормит иногда, по настроению. Но настроение у нее редко бывает. Говорит, я ж тебе не жена… Женись, мол, тогда будет тебе и завтрак, и обед, и ужин, и какао с чаем…

– Понятно. Значит, курицей хочет быть. Женой то есть. А ты вот кто есть, Артемушка, – хипстер или оладух?

– Лидия Васильевна, вы что это? – Артем даже жевать перестал и уставился на нее удивленно. – Где вы нахватались этой пошлости, Лидия Васильевна?

Она только расхохоталась, откинув назад голову. И пояснила, отсмеявшись:

– Да не обращай внимания, это я так… Просто мне одна девушка лекцию недавно прочла на эту тему – кто есть кто в современных реалиях…

– Ну я, допустим, точно не хипстер. И в данный момент не оладух, потому как законной курицы у меня нет. Я сам по себе, ни вашим, ни нашим. Свободный художник, можно сказать.

– Понятно… А скажи-ка мне, свободный художник, новости какие-нибудь для меня есть?

– Есть, есть, конечно… А зачем бы я приперся за просто так?

– Да мог бы и просто так… Я тебе всегда рада…

– Ну да, понял. Извините. Тогда я буду заходить… Обязательно буду…

– Вот и заходи. А я потрошки буду наготове держать, чтобы по-быстрому для тебя супчик сварганить.

– Договорились… А теперь о новостях, Лидия Васильевна. Сразу скажу: ваши предположения действительно имеют место быть… Названная вами гражданка Покровская Виктория Николаевна оформила сделку купли-продажи дома в элитном поселке Знаменском площадью триста пятьдесят квадратных метров стоимостью десять миллионов рублей.

– Сколько?! – ахнула Лидия Васильевна, прижимая ладони ко рту. – Десять миллионов?

– Ну да, а что? Это еще нормально для такого поселка, – пожал плечами Артем. – Там же все коммуникации, там охрана, там река рядом, даже пристань есть… А площадь дома какая, а площадь участка! Да там роту солдат разместить можно при желании, и военные учения проводить!

– Да я знаю. Мне рассказывали… Дом стоит на горе, а внизу аккурат пристань. Если спуститься вниз по лесенке…

– Не знаю, может быть. Но это уже детали, они неважны… Тут другое явно прослеживается, то, о чем вы и говорили. По запрошенным данным выяснилось, что никаких счетов в банках, где бы лежали такие суммы, у гражданки Покровской не было, понимаете? А счет появился аккурат в то самое время, когда шло следствие по делу ее сына Покровского Григория Константиновича. И деньги на счет были внесены частями. Одна часть – до суда, и она была переведена продавцу в качестве задатка за дом, а вторая часть была внесена уже после суда и тоже переведена продавцу.

– Ну а с какого счета Виктории Николаевне были переведены деньги? Это ты узнал?

– А как же! Деньги были переведены со счета некоего Седых Юрия Яковлевича, владельца сети супермаркетов «Лабиринт». В вашем районе есть супермаркет «Лабиринт», Лидия Васильевна?

– Есть… Я туда часто хожу… Погоди, Артем, не сбивай меня с толку! Ведь этот Седых… Он же отец того парня, Богдана Седых, я помню, мне Варя рассказывала! У Гриши, Вариного мужа, есть школьная приятельница, и она вышла замуж за Богдана Седых… И пригласила друзей к нему на дачу! Варя не поехала, потому что Мишенька болел, а Гриша поехал! Не хотел эту самую приятельницу огорчать! А потом они возвращались в город, и за рулем был Богдан… И это он сбил человека… А дознавателю сказал, что за рулем был Гриша! И мать Гриши, Виктория Николаевна, показания дала, якобы Гриша во всем ей признался… Значит, она все же за деньги своего сына оговорила! Неужели все так просто, Артем? Вот так взять и договориться с родителями этого Богдана? Неужели все так просто, а?

– Да, меня это обстоятельство тоже возмущает, Лидия Васильевна! До самых печенок возмущает! Ведь они даже прикрываться не стали, придумывать что-то, чтобы следов не оставить! Уверены были в себе, сволочи! Тупо перечислили деньги со счета на счет, и все… Ничего не боялись, гады… Представляете, Лидия Васильевна, а?

– Нет, Артем… Очень плохо себе представляю, как так…

– А так! Чего им бояться-то, право слово? Кто их за руку схватит? Девчонка-детдомовка, у которой дети малые на руках и за спиной никто не стоит? Они ведь прекрасно понимали, что у нее даже на адвоката толкового денег нет… Потому и морочиться насчет каких-то там следов нечего, и так сойдет… Вот же сволочи, а? И следаки тоже хороши, сбросили дело в суд, и ладно… И в суде все красиво прошло – мать такая патологически честная оказалась, что против сына дала показания… Одна кругом красота, блин! Зашибись просто! Сиди себе, заполняй протоколы и голову себе не морочь!

– А что теперь можно сделать, Артем? Ведь можно что-то сделать, да?

– Попробуем, Лидия Васильевна. То есть не я попробую… Толмачев сказал, что сам теперь возьмется за это дело.

– Аркаша? Так и сказал?

– Ну да… Вы ж сами меня к нему направили! Сказал, что ради вас все остальные дела в сторону отодвинет… Вот мы тут с вами сидим, чайком балуемся, а он уж, поди, ходатайство настрочил, чтобы дело вернули на доследование по вновь открывшимся обстоятельствам! И что денег с вас не возьмет…

Артем отпил чаю, хитро глянул на Лидию Васильевну и отвел глаза. А она вдруг почувствовала, что краснеет. Как девчонка, право слово! Будто и впрямь есть причина, чтобы залиться краской!

– Ну ладно, пойду я, Лидия Васильевна, поздно уже… – поднялся из-за стола Артем. – Спасибо вам за ужин, за чай…

– Это тебе спасибо, Артемушка. Ты молодец, так быстро получил всю эту подлую информацию…

– Так это моя работа – информацию получать. И почти всегда подлую. Насобачился уже за столько лет… Да и для вас расстарался со сроками, не без этого.

– Я поняла, Артемушка, поняла. Спасибо тебе. Может, я тебя материально отблагодарю, а?

– Ну здрасьте-нате, приехали… – обиженно произнес Артем и развел руки в стороны. – За кого вы меня держите-то, Лидия Васильевна? Это уж вы Толмачеву материальное вознаграждение посулите, может, он и возьмет… Хотя, я думаю, вряд ли…

И опять он посмотрел на нее хитро, и опять она покраснела. Да что такое, в самом деле, ведь никакого повода нет!

Или все-таки есть повод?

Пока Артем одевался в прихожей, она раздумывала над этим обстоятельством. То есть над поводом. То есть над отсутствием повода… А когда закрыла за Артемом дверь, вдруг поняла, что не стоит себя обманывать.

Конечно, он есть, этот самый повод. Да только лет-то ему сколько – это же сосчитать страшно! Дела давно минувших дней, преданья старины глубокой! Да и сам Аркаша наверняка ничего не помнит…

Не помнит, потому что всегда был другом семьи. То есть они дружили семьями – они с Пашей и Аркаша с женой Лилечкой. Так и говорили про своих жен – наши Лидочка с Лилечкой. И ни Паша, ни Аркадий никогда не вспоминали о том, что когда-то Паша отбил у Аркадия Лидочку…

Хотя отбил – это неправильно. Скорее, она сама от Аркаши отбилась. Еще в институте это было. На первом курсе. Она встречалась с Аркашей, и даже с родителями он ее познакомил, и она им понравилась… А понравиться его родителям было ох как непросто! Потому что семья была не простая, можно сказать, голубых кровей… Потому и требования к потенциальной невесте тоже были высокими. Конечно, ответных голубых кровей она предъявить не могла, но зато родители радовались ужасно – так хорошо судьба у дочери складывается!

А потом у них в группе появился Паша. Восстановился после академки, в армии отслужил. И все как-то перевернулось с ног на голову… Понравился он ей сразу, он вообще такой был – всем нравился. Как про него говорили – человек-магнит. Хотя на первый взгляд ничего магнетического в нем не было – обыкновенный парень, коренастый, невысокий… До принца на белом коне точно не дотягивал.

По сути, это Аркаша был принцем. Высоким. Голубоглазым. Белокурым. Одевался с иголочки. Учился хорошо, большие надежды подавал. Она и сама не понимала, что произошло, почему ее так потянуло к Паше… Вот потянуло, и все! Просто химия какая-то произошла вместе с физикой! И Паша на эту химию с физикой сразу откликнулся… А что ему еще оставалось делать? Не зря же говорят: чего хочет женщина, того хочет Бог…

Правда, она не знала тогда этого выражения. Просто старалась всегда оказаться рядом с Пашей – как бы случайно. Ловила его взгляд, улыбалась, кокетничала, как умела. Девчонки в группе над ней посмеивались, всякие советы давали – мол, сама ему признайся в любви, чего ходить вокруг да около…

Первой признаваться не пришлось, Паша ее опередил. Как же она была счастлива в тот вечер, про все на свете забыла! И про недовольных ее выбором родителей, и про страдающего Аркашу…

Аркаша ей долго простить не мог. И даже на их с Пашей свадьбу не пошел – единственный из всей группы. Так до конца учебы и не общались… А потом встретились на вечере выпускников, Аркаша уже с Лилечкой был. И как-то так получилось, что семьями подружились… Лилечка такая милая была, легкая, смешливая, умненькая! Это она ей позвонила после того вечера встречи, пригласила в гости… А почему не пойти, если приглашают? Тем более Паша и Аркадий одним делом занимаются – оба адвокаты, им есть о чем поговорить…

Когда Паша погиб, Аркадий и Лилечка, по всей видимости, решили окружить ее заботой и вниманием. Не оставлять одну. Лилечка звонила почти каждый вечер.

Странно, почему ее это так тяготило… Ведь они ж от души старались. Из самых лучших побуждений. А ей не надо было ни внимания, ни звонков… Почему? Другие в ее ситуации, наоборот, цепляются за тех, кто хочет быть рядом… А может, и не хочет. Может, их долг заставляет. А когда возникает какой-то долг, там и дружбе конец…

В общем, расстроилось их общение, сошло на нет. А через два года после Пашиной гибели умерла Лилечка. В это невозможно было поверить, и тем не менее. Не стало милого смешливого солнышка. Она даже в гробу лежала с улыбкой, и казалось, будто вот-вот рассмеется и скажет: простите, это я так пошутила неудачно…

Через полгода Аркадий ей позвонил и пригласил на обед в ресторан. Сказал, у него срочное дело. Очень деловито сказал. Она и поверила… Подумала: может, ему помощь какая-то нужна! Все-таки недавно жену потерял…

Она до сих пор этот диалог помнит. И помнит, как ужасно себя чувствовала. И злилась ужасно. Потом, придя домой, плакала горько…

– Лида, ты только не сердись на меня, пожалуйста, ладно? Обещаешь, что до конца выслушаешь?

– Обещаю, Аркаша. Говори. Что у тебя случилось?

– Ну, что случилось, ты знаешь… Я теперь один…

– Аркаш… Мы все теряем своих близких, это очень тяжело, я понимаю… Но все равно надо как-то держаться, Аркаш…

– Спасибо, Лидочка. Спасибо тебе за поддержку. А только я не об этом хотел с тобой поговорить… Вернее, неправильно начал…

– А о чем ты хотел поговорить?

– Погоди… Сейчас я соберусь с мыслями. Погоди…

– Хорошо, я подожду. Не волнуйся.

– Лида… Понимаешь, Лида… Ты тоже сейчас одна… Вот я и подумал: почему бы нам… Почему бы нам не…

– Что? Что ты хочешь этим сказать, Аркадий?

– Боже, ну какая же ты непонятливая…

– Да, я не понимаю! Я совершенно ничего не понимаю! Объясни мне более внятно!

– Хорошо. Я скажу внятно и четко. Я хочу, чтобы мы были вместе. Я хочу, чтобы ты стала моей женой! Я хочу жить рядом с тобой, Лида! Я до сих пор люблю тебя, черт возьми, понимаешь ты это или нет?!

Она ничего не могла ему ответить – вот так, сразу. Такое негодование было внутри, такое возмущение, почти ненависть… Да как, как он посмел? Как даже подумать такое мог? Чтобы она… Вот так просто… Взяла и предала Пашу, предала память о нем? Да как он посмел, как?

Видимо, у нее на лице было все написано, и потому Аркаша произнес тихо:

– Лида, пойми, Паши больше нет… Ты одна, Лида, и я один. Поверь, он был бы совсем не против… Ему только хуже от того, что ты страшно мучаешься своим одиночеством, Лид…

– А я не мучаюсь, Аркаш. А просто в нем живу, в одиночестве. И ничего, получается, знаешь…

– Но ведь плохо получается, Лид? Одиночество – это холодная пустота, правда? Неужели ты не испытываешь пустоты внутри?

– Испытываю. Еще как. Но это уже не твое дело, Аркаша. Прости, но ты… Ты сейчас оскорбил память Паши, понимаешь? И меня тоже оскорбил… Да как ты мог, Аркаша, как ты мог…

– Лида, ну что ты говоришь, ей-богу! Разве признаться через годы в том, что всегда тебя любил, – это оскорбление? Любовью оскорбить нельзя, Лид… Прошу тебя, подумай над моим предложением, пожалуйста. Нам хорошо будет вместе. Я постараюсь, чтобы ты… Чтобы ты…

– Чтобы забыла Пашу, да?

– Нет, что ты… Нет, не то…

– Чтобы я счастлива была, да?

– Ну… Это уже близко к истине…

– Я не буду счастлива, Аркаш. Я никогда уже не буду счастлива, потому что это невозможно – априори… Я потеряла самых дорогих мне людей, и я не знаю, зачем живу… Не чувствую ничего, не ощущаю… Я мертвая, Аркаш, понимаешь? Вот я сижу здесь, за столом, разговариваю с тобой, а на самом деле меня нет, вообще нет… О каком счастье может идти речь, Аркаш?

– Лида, Лида… Ты всегда была максималисткой, я помню. Или все, или ничего… Но ведь из ничего тоже можно сделать что-то! Давай просто попробуем, Лид!

– Хм… Ты так говоришь, будто предлагаешь мне попробовать новую марку мороженого… Это смешно, ей-богу… Нет, Аркаш, нет и еще раз нет. И давай на этом закончим наш разговор… Не звони мне больше, ладно? Вообще никогда не звони. Ты был очень хорошим другом, но ты все испортил, Аркаш…

С тех пор он больше не звонил. Действительно – зачем звонить, если тебя так просили не делать этого?

Но вот ведь что странно… Почему-то она именно про Аркашу вспомнила, когда говорила с Артемом. Именно ему позвонила. Хотя у Паши и другие знакомые были, которые тоже не отказались бы ей помочь… Почему, почему она именно про Аркашу вспомнила?

А он будто и не удивился даже, когда услышал ее голос. Будто и не прошло столько лет после того разговора в ресторане. Еще и взялся вести Гришино дело, хотя его нужно было просто поднять и дать прочитать Артему!

Теперь понятно, почему она так взволновалась. Ей просто неловко стало, что он сам проявил инициативу. Или тут что-то другое, а? Может, ей просто страшно в саму себя заглянуть и увидеть правду? И признать то обстоятельство, что ей ужасно приятна эта инициатива Аркадия?

Господи боже мой, что за каша у нее в голове! Еще пару недель назад она и думать в таком ключе не могла! Нет, нет, надо выкинуть из головы всю эту глупость! А самое лучшее, что можно сделать, это открыть свой паспорт и посмотреть на дату рождения. Ушат холодной воды себе на голову вылить. Да и у самого Аркаши примерно та же дата рождения, и о чем вообще может идти речь? Нет-нет, все поезда давно ушли, и рельсы разобрали, и не надо саму себя смешить… А лучше надо лечь спать, потому что время уже за полночь! Выпить рюмочку корвалолу – и спать…

Всю ночь ей снились странные сны. Цветные, яркие. Вот Варина подруга Юля бежит по полю в белой фате, и она красиво вьется по ветру… Потом почему-то Юля снимает фату и передает ее Варе. И она тут же, вроде как наблюдает за этой сценой. И хочет закричать: нельзя, Варя, не надевай чужую фату, это плохая примета! Тем более у тебя муж есть, Гриша…

А с другого конца поля к ним идет незнакомая женщина. И вдруг она понимает: это же Гришина мать, Виктория Николаевна… И это хорошо, что она тоже здесь… Потому что очень хочется с ней поговорить, очень хочется узнать, зачем она это сделала, хочется понять причину ее поступка!

Да, надо бы с ней поговорить… Но почему она убегает? Надо догнать, догнать ее обязательно, да только ноги почему-то не идут… Руки тянутся, а ноги не идут, просто невозможно их оторвать от земли! Погодите, Виктория Николаевна, погодите… Мне очень надо с вами поговорить!

Оттого и проснулась, что промычала эти слова вслух: «Погодите, погодите!» Вон даже Мотю разбудила, сидит у кровати, свесив язык. И первой мыслью после пробуждения было: если так надо поговорить, значит, действительно надо… Вставать надо, выходить из дому и ехать на автовокзал. Наверное, до Знаменского должны часто ходить автобусы. Элитный поселок все-таки…

– Доброе утро, Мотя! Ты уже проснулся, да? – проговорила громко, садясь на постели и потягиваясь. – Сегодня у нас будет еще одно путешествие, давай морально готовься… Нас ждут великие дела, Мотя! Вперед!

* * *

Автовокзал располагался совсем недалеко от дома Лидии Васильевны, и потому она решила пойти пешком. Тем более и Моте утренняя прогулка нужна для того, чтобы совершить свои собачьи дела. И поговорить с Мотей по пути можно…

– Ой, не знаю, зачем я это затеяла, Моть… Наверное, не надо. Но, понимаешь, очень уж мне хочется взглянуть на эту женщину! Глаза ее хочется увидеть! Да и понять хочется… Может, я чего-то не знаю? Может, Варя чего-то не знает, почему она так поступила? Или просто недоговаривает? Меня ужасное любопытство разъедает, Мотя, понимаешь? Обыкновенное сермяжное любопытство… Думаю, наш визит этой даме не пойдет во вред нашему делу, потому как все банковские переводы уже зафиксированы и уничтожить следы не представляется возможным… Да мы с тобой вообще эту тему стороной обойдем, правда? Просто поговорим с ней, и все…

Мотя ее стремлений не одобрял, по всей видимости. Тормозил у каждого куста, фыркал, скулил, вертел головой.

– Да мы же ненадолго, Моть, что ты! Только туда и обратно! Подумаешь, на автобусе полчаса проехаться! Пошли, Моть, не скули…

Наверное, Мотя был прав, когда проявил сопротивление. Потому что в рейсовый автобус ее с собакой не пустили. Сказали, надо в клетке специальной животных перевозить. Как ни уговаривала водителя автобуса – ни в какую… Он лишь махнул рукой куда-то в сторону, проговорил сердито:

– Там вон такси полно и частников тоже… Недорого берут, вполне по карману. А я с собакой не пущу, не… В прошлый раз такая же вот шмакодявка мне пассажира покусала, он такой скандал устроил, жалобу моему начальству накатал! Не, не возьму…

Мотя обиделся на «шмакодявку», облаял водителя со всей собачьей страстью, на которую был способен. Водитель глянул на него удивленно, пожал плечами:

– Ну так я ж говорю… Такая точно хватануть может, ишь какая злая, и зубы острые… Хотя видно, конечно, что благородных кровей, а злая!

Пришлось им с Мотей идти на стоянку такси. Быстро нашелся желающий везти их в Знаменское – юркий паренек с веселыми глазами, с яркими веснушками, рассыпанными по носу. Надо сказать, что цену паренек зарядил очень милостивую – вполне себе по карману. Да и ладно – насчет цены… Если такая охота приспичила на эту женщину глянуть, разве станешь денег жалеть? Тем более аккурат до нужного места и довезет, и разговор паренек сам начал:

– Вы к кому-то в гости едете, что ль? Вроде лицо незнакомое…

– Ну, допустим, в гости… А вы что, всех в Знаменском знаете? Местный, наверное?

– Ну да, местный… Сегодня у меня выходной, потому подхалтурить решил. Вы к кому едете-то, не подскажете?

– Да я точно не знаю… Дом должен быть на горе. Большой такой дом, основательный. А от дома лесенка спускается вниз, к пристани… Больше примет никаких не знаю, уж извините.

– А, знаю я этот дом… Только его продали недавно.

– Вот-вот! Точно, недавно продали! А новой владелицей женщина должна быть…

– Да-да! Черненькая такая! Видел как-то, мне Танька показывала! Танька – это моя жена, она в магазине работает, про всех все знает… Ее так у нас местные и называют – Танька-интернет… Про кого ни спроси, всю подноготную выложит, начиная с рождения! Я еще думаю иногда: почему «интернет»? По-моему, Танька-википедия лучше звучит, красивей как-то…

Лидия Васильевна тихо засмеялась, что очень понравилось ее веснушчатому собеседнику, и он продолжил в том же духе:

– А вот про ту новенькую, что дом купила, Танька ничего не успела узнать, и оттого расстраивается просто страшно! Я ей говорю: погоди, Таньк, еще не вечер! Вот обживется маленько, с людьми познакомится, тогда все и узнаешь! А она на меня скалкой замахивается, прямо беда с ней… Может, вы мне про эту новенькую что расскажете, если к ней в гости едете? Кто она, что она, чем занимается… Поди, бизнесом каким, если такую домину купила?

– Да я и сама ничего о ней не знаю… – пожала плечами Лидия Васильевна.

Сказала – и задумалась вдруг. А ведь правда – ничего не знает, кроме имени и фамилии… Ну, и того еще, что рассказала Ольга Матвеевна.

– Как это – ничего не знаете? – не унимался в своем любопытстве паренек. – Вы же вроде как в гости едете! Или не в гости? По делу какому-то, да?

– Ну да… Скорее по делу… А кто в том доме раньше жил, который она купила?

– Да жил один… Весь из себя крутой, на драной козе не подъедешь. С местными ни с кем не знался, на порог не пускал. Катерок у него свой был, любил летом по реке рассекать…

– А почему он дом продал, не знаете?

– Так, говорят, бизнес у него прогорел. Совсем прогорел. Был богатым, стал бедным. Да, в общем, так ему и надо, и не жалко нисколько… Пусть теперь поживет как все, неча было от народа морду-то воротить… А эта баба-то, говорят, дом у него со всем содержимым купила, представляете? Все в один день оформила… Соседи слышали, как она у ворот ему говорила: давай ключи, и чтоб духу твоего больше здесь не было. Теперь, мол, я тут хозяйка. Он просил какие-то вещи забрать, а она ему: пошел вон!

– Погодите… Выходит, они раньше знакомы были?

– Выходит, что так… Странное это дело, мне кажется. И Танька тоже хочет все узнать, да спросить не у кого… К этой, которая дом купила, тоже на драной козе не подъедешь, вот и получается, что хрен редьки не слаще!

Лидия Васильевна жадно ловила неожиданно свалившуюся информацию, пыталась как-то уложить ее в голове. Но информация не укладывалась, непонятно было, куда ее приспособить… Кто этот мужчина, который так спешно продавал дом? Почему Виктория Николаевна не разрешила ему вещи забрать, почему разговаривала так грубо? Есть, есть тут какая-то тайна… Надо было попросить Артема, чтобы и про этого мужчину узнал, кто он и каким боком соотносится со всей ситуацией! Может, этот мужчина и является главной причиной такого поведения Виктории Николаевны?

– Сейчас приедем уже, вон за тем леском наше Знаменское начинается… – прервал ее мысли паренек. – Места тут у нас красивые, видите, какой лес, какие сосны огромные?

– Да, красиво… – согласилась Лидия Васильевна, глядя в окно.

– А то! Не зря наше Знаменское богатые дачники облюбовали, такие дворцы тут отгрохали, будь здоров! Опять же река рядом, и до города недалеко… Многие круглый год живут, на работу в город ездят…

– А эта женщина, к которой я еду… она постоянно в доме живет?

– Да вроде живет… По крайней мере, в магазин за продуктами через день ходит, мне Танька говорила.

– Понятно…

– Я вас до самого дома довезу, если хотите. Прямо до ворот.

– Да, если можно… А может, и обратно меня отвезете?

– Да отчего ж не отвезти? Я подработать завсегда рад… А вы там долго гостевать будете или как?

– Не знаю. Как получится.

– Это я к тому – может, еще домой заскочить успею… Давайте так договоримся: если вы из дома выйдете и меня не будет, то подождите немного, лады? Я приеду, точно приеду.

– Хорошо. Договорились. Я подожду.

– Ну вот и хорошо. Сейчас по мосту проедем, и будет наше Знаменское. А вон и дом, куда едем, отсюда видно… Вон там, на горе, высокая хоромина с бетонным забором! И зачем одной бабе такая хоромина, что она в ней делает, на метле меж этажами летает, что ли…

Машина поднялась в гору, остановилась у внушительных кованых ворот.

– Все, приехали! – объявил паренек и тут же проговорил быстро: – Так договорились, да? Я сейчас уеду, а вы меня ждете?

– Да, договорились… – неуверенно произнесла Лидия Васильевна, выбираясь из машины и выгоняя с заднего сиденья Мотю, так сладко прикорнувшего, пока ехали.

Водитель уехал, а она робко подошла к воротам, поискала глазами кнопку звонка. Нашла ее с трудом, нажала дважды. И услышала откуда-то сверху искаженный динамиком голос:

– Вам кого, женщина? Что вы хотели?

– Я… Я из города приехала… К вам, Виктория Николаевна…

– Зачем? Кто вы? Я вас не знаю!

– Я… Я по поводу ваших внуков! – произнесла Лидия Васильевна первое, что пришло в голову. – Откройте, пожалуйста! Мне очень надо с вами поговорить!

Динамик пробурчал еще что-то невразумительное – как ей показалось, ругательство, и в следующую секунду что-то щелкнуло, тяжелая дверь чуть приоткрылась. Она толкнула ее рукой – дверь открылась пошире. Так, что можно войти.

От ворот к дому вела дорожка, недавно чищенная от снега. Даже следы лопаты были видны. Дверь дома открылась, на высокое крыльцо вышла женщина в накинутой на плечи теплой куртке, смотрела цепко и настороженно, как Лидия Васильевна идет по дорожке.

Лидия Васильевна глянула на нее с интересом. Да уж, действительно, красавицей Викторию Николаевну не назовешь… Фигура плотная, будто небрежно сбитая, большая голова держится на короткой шее, образуя сзади некрасивый загорбок, лицо широкое, а на лице все мелкое, несуразное какое-то – вздернутый небольшой носик, маленький рот, глаза-щелочки. Причем из этих щелочек такой злобной настороженностью плещет, что даже и подходить не хочется, и разговора заводить не хочется…

– Так что там по поводу моих внуков? – нетерпеливо спросила Виктория Николаевна. – Вы из полиции, что ли? Или из собеса? Где-то моя подпись нужна, наверное?

– Нет, я не из полиции… И не из собеса. И ваша подпись мне не нужна. Я просто поговорить с вами хочу, Виктория Николаевна.

– О чем? О внуках?

– И о них тоже, в общем. Разговор будет долгий, если позволите… Может, в дом пригласите? На улице холодно…

– Что ж, проходите… Только собаку в дом не пущу, у меня ковры дорогие. Пусть в прихожей сидит.

Мотя было зарычал тихо и сердито – мол, не претендую я на ковры, на черта они мне сдались, ваши ковры, но Лидия Васильевна наклонилась быстро, погладила его по спине, шепнула на ухо:

– Тихо, Моть, что ты… Посиди тихо, ладно? Пожалуйста, Моть…

Виктория Николаевна усмехнулась, глядя на эту сцену. Наверняка подумала: вот сумасшедшая старуха, как договаривается с собакой… Хотя бог с ней, что она там подумала. Главное, поговорить согласилась, а это уже хлеб.

– Раздевайтесь, проходите в гостиную… – бросила через плечо Виктория Николаевна, входя в дом. И добавила на ходу: – Чаю не предлагаю, я вас в гости не приглашала, сами пришли!

Гостиная в доме была большой, уютной. Мягкие диваны с обилием подушек, камин с изразцами, огромный телевизор на стене. И ковер, да… Нежно-кремовый, пушистый, с бирюзовым орнаментом. Наверняка ручной работы. Конечно, Моте никак нельзя было позволить осквернить его. Да и ей, наверное, надо было пристроиться так, чтобы не наступить, не дай бог…

– Садитесь вот сюда, на диван, – строго указала ладонью место Виктория Николаевна. – Слушаю вас очень внимательно. Хотя предупреждаю, что времени у меня мало. И… для начала представьтесь, пожалуйста. Вы кто вообще?

– Меня зовут Лидия Васильевна. Я… я соседка вашей невестки Вари…

Мысль представиться соседкой была первой, которая пришла в голову. В самом деле, не рассказывать же этой женщине историю их знакомства с Варей! Про то, как Мотя нашел варежку, а в варежке было письмо, и они это письмо отнесли по адресу… Пожалуй, она и слушать не будет это длинное предисловие, рассердится и укажет на дверь. Вон как смотрит нетерпеливо. Мол, излагай скорее, зачем пришла, да проваливай…

– Соседка? Какая соседка? А, понятно… Значит, она квартиру сняла… И дети с ней проживают, значит?

– Ну да, с ней… А с кем же еще им проживать?

– Ну не знаю… Может, она их сдала куда-нибудь.

– Куда она их могла сдать, что вы?! Как можно?

Наверное, в ее вопросах слышалась возмущенная нотка, и потому Виктория Николаевна дернула плечом и отвернулась, не желая отвечать. А Лидии Васильевне вдруг страшно захотелось встать и уйти… Зачем, зачем она приехала? Что хочет вообще от этой женщины, если она такие ужасные вопросы задает? Зачем…

– Стал быть, вы соседка… Понятно… Это она вас ко мне послала, да? Моя бывшая невестка?

– Отчего же бывшая… Она и сейчас формально является вашей невесткой. Ваш сын – ее законный муж…

– А вот это уже не ваше дело – рассуждать на эту тему! Вы кто вообще такая? Кто вас уполномочил на это?

– Да никто не уполномочил… Я сама…

– А, понятно… Вы из тех, кто любит копаться в чужой жизни, решать чужие проблемы, да? Вы зачем приехали? Разжалобить меня решили? Пожалели бедную, несчастную девочку, да?

– Да. Пожалела. И не вижу тут повода для насмешки. И не понимаю, отчего вы так злобно на меня нападаете.

– Да не собираюсь я ни на кого нападать… Мне вообще никакого нет дела до вас, вот и все. Просто я в принципе таких людей не люблю. Таких вот… Лживых, неискренних.

– Не поняла… Это я, значит, лживая и неискренняя?

– Вы. А кто же еще? Такие, как вы, только и делают, что любуются своей жалостью, носятся со своим лживым человеколюбием, как дурень с писаной торбой. Не знаю только зачем… Наверное, им так жить легче. Они ведь хорошими людьми себя считают, у них жалость есть! А на самом деле, если присмотреться… Никакой такой жалостью и не пахнет, просто надо какие-то свои внутренние проблемы решить, самому себе доказать что-то… И даже не доказать, а полюбоваться собой – вот он я какой замечательный! Во мне жалости – целый вагон, на всех хватит!

– А вы считаете, что жалости совсем не должно быть?

– Да. Я так считаю. По крайней мере, это будет честнее. Вместо жалости должны быть сила и обыкновенный здравый смысл! Это как в жестком биологическом отборе – если человек становится жалок, значит, ему не место среди нормальных людей. Жалость должна не притягивать, а отталкивать, понимаете?

– Нет, не понимаю. И никогда не смогу понять, уж извините.

– Ну это уже ваше дело, понимать или не понимать… Надеюсь, я четко дала вам понять, что от меня жалости вы не дождетесь. То есть моя бывшая невестка жалости от меня не дождется.

– Но ведь по вашей вине она оказалась в таком положении! Неужели вы этого не понимаете? Сначала выбили у человека почву под ногами, а потом рассуждаете про силу и здравый смысл вместо жалости! Просто абсурд какой-то! Вы сами-то себя слышите, Виктория Николаевна?

– Слышу. И могу повторить еще раз: в человеке не должно быть места для жалости. Вместо нее – только сила и здравый смысл. Я все в жизни только так и делаю – сообразуясь со здравым смыслом.

– И сына в колонию отправили, сообразуясь со здравым смыслом, да?

Виктория Николаевна чуть дрогнула – или этой ей показалось просто? Сидела, смотрела на нее очень внимательно, будто раздумывала, продолжать разговор или нет. Потом улыбнулась, подняла голову чуть вверх, спросила насмешливо:

– А вы какой реакции сейчас от меня ждете, а? Что я возмущаться буду или оправдываться? Нет, мол, я сына туда не отправляла? Так вот что я вам скажу, добрая и жалостливая соседушка… Я скажу вам – да! Все именно так! Это я отправила своего сына в колонию, все именно так, как вы говорите! Я это сделала для сына, потому что он сам в этом нуждался, как бы парадоксально для вас это ни звучало! Ну что вы на меня так смотрите? Дара речи лишились, да?

Виктория Николаевна рассмеялась негромко, откинув назад голову. Видимо, и впрямь выражение ужаса на лице Лидии Васильевны рассмешило ее так, что не могла удержаться. Видя, что собеседница так и не пришла в себя, продолжила тем же менторским тоном:

– Да, да, я это сделала! Для его же блага, между прочим! Потому что он должен понять… И должен быть благодарным… Пусть, пусть посидит и подумает над свой жизнью! И над моей жизнью тоже! Пусть поймет, что надо уважать и ценить мать! Что нельзя вот так… Взять и отвергнуть в одночасье… То, что в него матерью вложено, – взять и отвергнуть… Да и вообще, что я перед вами тут распинаюсь, бисер мечу? Вы все равно меня никогда не поймете!

– Да отчего же? По-моему, здесь все очень понятно… Ваша материнская обида на сына – весьма распространенное явление, только она у вас до крайности гипертрофированной оказалась, вот и все!

– Да что вы можете знать! Гипертрофированной! Слово-то какое несуразное нашли!

– Абсолютно нормально слово. Вы ведь считаете, что посвятили сыну всю свою жизнь, правильно? Что отдали ему всю себя, до последней капельки? Что во всем себе отказывали, лишь бы он вырос достойным человеком? И вот он вырос, и вы начали ждать от него оплаты по векселям… Один вексель ему предъявили, второй, третий… А он взял и отказался платить, все верно? И не только платить отказался, а вообще от вас ушел, стал жить своей собственной жизнью… И это вам так не понравилось, что вы решили ему доказать… И наказать, и вразумить… Скажите, а вы вообще любили когда-нибудь своего сына, Виктория Николаевна? Или он был для вас проектом, в который можно вложить свои собственные желания?

Виктория Николаевна слушала ее молча, смотрела исподлобья. Улыбчивого сарказма на ее лице больше не наблюдалось. И вдруг она вздохнула тихо и проговорила с искренней горечью:

– Да что вы можете знать обо мне? Вы, абсолютно посторонний человек… Все, что вы говорите, – просто-напросто избитые фразы, их можно найти в любой статье по психологии, стоит лишь забить нужный вопрос в строке «Яндекса»… На самом деле вы же ничего, ничего не знаете! Не знаете того, как я мечтала его родить… Да я даже от замужества вполне благополучного отказалась, потому что претендент на руку и сердце был недостаточно хорош, чтобы от него зачать ребенка! Вы не знаете, как долго и тщательно я искала того, кто может передать моему сыну отличные гены! Как я унижалась, как просила, почти умоляла… Да, мне пришлось просить и умолять того, кто полностью подходил на роль биологического отца. Выпрашивать пришлось, на коленях валяться. Я очень хотела родить сына… Такого, которому могу посвятить жизнь… Мне не хотелось родить люмпена, не хотелось никчемного материнства, не хотелось, и все тут! Неужели меня можно судить за это, как вы думаете?

– А сыну вы тоже все это рассказывали, да? Через что вам пришлось пройти?

– Да. Рассказывала. И про биологического отца рассказывала, и он даже видел его как-то по телевизору… Да, этот человек всегда представлял из себя что-то и до недавнего времени был достаточно известным в городе бизнесменом. Но как же я его ненавидела, господи! Всегда отслеживала все, что с ним происходит, и страшно ненавидела… Женщина ведь всегда помнит, как ее унижали. Мне всегда хотелось ему отомстить – хотелось до дрожи зубовной!

– И что? Отомстили?

– А как же! Не зря говорят: бойся своих желаний! Потому что они сбываются самым причудливым образом! Таким, каким и предположить нельзя! Ведь этот дом, в котором я сейчас живу, он принадлежал раньше этому человеку! И он разорился и дом выставил на продажу! Да, это все, что у него осталось от прежней жизни, – только этот дом! И каково же было его удивление, когда он узнал, кто его покупает! Кто займет его место во всей этой роскоши!

– И это были вы, стало быть…

– Да, это была я! И не я придумала всю эту цепочку, она сама так сложилась! И не спрашивайте меня, что за цепочка такая, потому что… Потому что это уже не ваше дело!

– Да отчего же – не мое? Может, как раз и мое… Да и цепочка эта мне тоже известна. Хотите, всю ее по каждому звену выложу?

– И? – настороженно спросила Виктория Николаевна, чуть подавшись вперед. – Давайте, давайте, я с интересом послушаю.

– А дело было так, Виктория Николаевна. Вы узнаете вдруг, что сын ваш попал в сложную ситуацию, что ему приходиться объяснять, что не он был в ту ночь за рулем, не он совершил наезд на человека. И в то же время вы узнаете, что ненавистный вам человек, обладатель прекрасных генов, от которого вы терпели когда-то унижение ради этих самых генов, вдруг разорился и продает дом в Знаменском, свой последний оплот… И в голове у вас тут же сложился этот ужасный пазл, и вы начали действовать! Вы сами пришли к родителям того парня, который совершил наезд, и предложили им купить у вас показания против сына… Представляю себе лица этих родителей…

– Да уж, лица у них были те еще! – вдруг перебила ее Виктория Николаевна, усмехнувшись. – Мне же и уговаривать их пришлось, что это вовсе не бред… Что я действительно могу дать показания против сына. Правда, они хотели малой кровью отделаться, предложили всего два миллиона… Но я четко им сказала: нет, дорогие мои! Или десять миллионов, или ваш сын будет сидеть в тюрьме!

Лидия Васильевна с удивлением наблюдала, какой жест рукой сделала при этом ее собеседница. То самое неповторимое движение рукой капитана Жеглова: будет сидеть, я сказал! И не удержалась, проговорила тихо:

– Да вы настоящее чудовище, Виктория Николаевна… Просто чудовище, и все…

– Да бросьте… Что за пошлые ярлыки? Чудовище – не чудовище… Я просто мать, я сделала это для своего сына. Да, иногда бывает больно, и приходится резать по живому, и терпеть боль… Зато потом в голове проясняется и наступает нормальная здоровая жизнь. Та жизнь, которой ты достоин. Да он еще спасибо мне должен сказать…

– Спасибо? За что спасибо? За то, что вы его посадили? За то, что любимая жена сейчас мыкается одна с детьми?

– Да какая жена, о чем вы вообще говорите! Все равно когда-нибудь надо было его от этой маргиналки оторвать! Я хоть и обижена сыном, но я все равно о нем забочусь – хоть как-то!

– Вы? Заботитесь?

– Конечно, забочусь! Ничего, ничего! Посидит, подумает, гордость свою пообтешет… Вернется, женится на нормальной женщине, новых детей родит… Всей семьей станем жить в этом доме, в хороших условиях… Да он еще спасибо мне скажет, что я все так отлично придумала, что вытащила из этих толстосумов денежки! Ну что вы на меня так смотрите, будто лягушку только что проглотили? Опять меня чудовищем сейчас назовете?

– Да нет… Я думаю, тут все гораздо хуже, Виктория Николаевна. Я думаю, по вам психиатрическая клиника плачет, вот что.

– Ну да, ну да… Что вам еще говорить остается? Вы же все живете стереотипами… Если мать трясется над ребенком, сюсюкает с ним, то это значит хорошая мать. А если берет его за ухо и выводит на правильную дорогу, то это плохая мать, да! Она же делает ребенку больно!

– А вы, стало быть, точно знаете, какая дорога правильная, а какая неправильная?

– А вы меня сейчас будете убеждать, что жить всю жизнь в убогой квартире на окраине города гораздо лучше, чем в большом и уютном доме на берегу реки?

– Нет. В доме, понятно, лучше. Но какой ценой…

– Так я на то и мать, чтобы за ценой не стоять! В борьбе за приличную жизнь все средства хороши… Мой сын поймет это со временем, я надеюсь.

– А как же ваши внуки, Виктория Николаевна? Вы их из этой приличной жизни совсем выбросили?

– А у меня еще будут внуки. Другие. Не этой маргиналки. А в этих… В них же никакой породы нет… Ничего ни от меня, ни от Гриши…

– Понятно, что ж… Еще раз убеждаюсь в том, что вам срочная психиатрическая помощь нужна…

– А вы лучше себе ее окажите, эту помощь. Может, излечитесь от необходимости самоутверждаться на жалости. А меня лечить не надо, я совершенно здорова.

– Послушайте, Виктория Николаевна… А вы не боитесь, что я…

– Что вы сообщите о нашем разговоре прокурору? Да кто ж вам поверит, милая? Вы кто есть вообще? Соседка моей бывшей невестки? Какой у вас статус? Пенсионерский? Да вас и на порог прокуратуры не пустят… Разве только в собесе могут выслушать из жалости, вот и все. А потом накапать корвалолу и домой отпустить…

– Ну что ж… Спасибо и на том, что мой статус обозначили.

– Да пожалуйста, на здоровье. Будем считать, что наш разговор закончен? Так можете Варваре и передать: пусть забудет и думать о моем сыне! И никого ко мне больше не присылает! А кстати… Как вы узнали, что я теперь в этом доме живу? Кто вам адрес мой дал?

– Никто не давал, я сама узнала. Вы меня недооцениваете, Виктория Николаевна.

– Хм, как вы это сейчас сказали смешно – «недооцениваете»… Прямо как мисс Марпл! И давайте уже прощаться, что-то устала я от вас… Хотя вы забавная, этого отрицать не буду…

– Что ж, давайте будем прощаться. Надеюсь, больше никогда не увидимся.

– И я тоже на это надеюсь… Идемте, я вас до крыльца провожу. Ворота сами открыть сумеете?

– Постараюсь.

Мотя в прихожей бросился ей под ноги, заскулил радостно. Переживал, наверное, бедолага, слушая их с Викторией Николаевной голоса из гостиной. Он вообще очень восприимчив к тональности, а у них в разговоре та еще тональность была, не слабая.

– Все, Мотя, идем, идем… На свежий воздух идем…

– Последний вопрос, не в тему! – вдруг резко спросила за ее спиной Виктория Николаевна. – Вы где собачку брали, из какого помета? Я тоже такую хочу… Телефон заводчика не дадите?

– Нет, не дам, и не просите, что вы…

– Это еще почему?

– Да собачку жалко. Вдруг у вас в голове какая-нибудь цепочка образуется и вы сдадите ее на живодерню…

Виктория Николаевна даже не нашлась что ответить. Пока она пребывала в недоумении, Лидия Васильевна быстро вышла на крыльцо, на ходу застегивая шубу, быстро спустилась по высоким ступеням. И до ворот почти бежала, то есть трусила мелкой рысью, подтягивая за поводок Мотю:

– Пошли… Пошли отсюда быстрее…

Веснушчатый веселый водитель послушно поджидал их у ворот. Лидия Васильевна открыла заднюю дверь, подтолкнула Мотю, сама же уселась рядом с водителем, попросила его жалобно:

– У вас водички нет, хотя бы один глоток сделать?

Он молча достал непочатую бутылку минералки, отвернул пробку, протянул ей:

– Только стаканчика нет, простите… Придется из горла…

– Не страшно. Я и так могу. Спасибо большое…

После нескольких глотков воды стало полегче. Водитель тронулся с места, замелькали за окном чьи-то заборы и дачи. Лидия Васильевна смотрела в окно, жадно ловила картинку, вдыхала полной грудью свежий воздух из приоткрытого окна. Почему-то казалось, что она только что вырвалась на свободу… Что можно дышать, смотреть, разговаривать… Жить можно, в общем. Какое же это счастье – жить. Никогда этого до конца не понимала…

А еще ей ужасно было жалко этого парня, Вариного мужа. Как он-то во всем этом существовал? Хотя Варя рассказывала, что он давно с матерью не живет. Что ушел от нее жить в студенческое общежитие еще на первом курсе. Как жаль, что совсем уйти она ему не дала…

– Я смотрю, не шибко хорошо вы погостевали, ага? – спросил водитель, выруливая с горки на прямую дорогу.

– Да. Не шибко. Если не сказать хуже.

– А кто она, эта баба, которая дом купила? Что за характер-то? Неприветливый, что ль?

– Ой, вам лучше не знать… И меня лучше не спрашивайте. Пожалуйста.

– Ладно, не буду… Только Танька расстроится, наверное. Ей так охота обо всех и все знать!

– Иногда незнание бывает лучше, чем знание… Давайте лучше помолчим, ладно? Не обижайтесь, просто у меня что-то голова жутко разболелась…

– Ладно, как скажете. Куда вас везти-то, опять на автовокзал?

– Нет, лучше по адресу… Я покажу, как проехать…

Доехали быстро, и через час Лидия Васильевна вышла из машины у Вариного подъезда.

– Ой… Что это с вами? Заболели? – испуганно спросила Варя, открыв ей дверь.

– Нет, все в порядке… Чаю мне нальешь?

– Да, конечно…

– Сейчас посижу чуть-чуть и все новости тебе расскажу… Новостей очень много, Варюша. Во-первых, Артем все про эту сделку узнал. Деньги на счет твоей свекрови действительно поступили от некоего Седых Юрия Яковлевича…

– Так это же отец Богдана! С которым Гриша в машине ехал! И который…

– Знаю, Варя, знаю. Так оно и есть. Отец Богдана купил показания Виктории Николаевны против сына. Вернее, она сама ему предложила такую сделку.

– Сама?!

– Да, именно так, Варенька.

– А… откуда вы знаете, что сама?

– Да я съездила к ней… В то самое Знаменское, где она дом купила. Сначала Виктория Николаевна вообще говорить со мной не хотела, едва на порог пустила, а потом… Потом так разговорилась, что я не рада была! Лучше бы я вообще не знала того, что услышала… До сих пор в себя прийти не могу.

– А что она вам сказала, Лидия Васильевна? Что-то про меня, да? Очень плохое?

– Да не то чтобы про тебя… Хотя и про тебя тоже. А в общем, свое толкование всей этой истории выложила, собственное. Вот тут-то я в ужас и пришла. Оказывается, она действовала вполне целенаправленно и даже философскую подоплеку подвела под свой поступок. Мне показалось, какой-то жуткой достоевщиной от ее высказываний веяло, вроде того – тварь я дрожащая или право имею… Если я мать, то, значит, мне все позволено в отношении своего сына… Что-то в этом духе, да. Только герой у Достоевского потом ужасно раскаялся, а Викторию Николаевну никакое раскаяние не пробьет, на это и надеяться не приходится. Бедный, бедный Гриша! Какое же он детство ужасное провел с такой матерью! Он тебе никогда не рассказывал, кстати?

– Нет, не рассказывал… У нас вообще эта тема была – табу. Я у бабушки пыталась выспрашивать хоть что-то, а она сразу плакать начинала. Да если бы он мне сразу сказал, какие у них отношения, я бы и знакомиться с ней не пошла! Так настаивала, помню, так его просила: познакомь с мамой да познакомь… Очень ей понравиться хотела… Мечтала, что когда-нибудь мамой назову. А оно вон как вышло! Хочешь маму, а получаешь… Получаешь…

Варя заплакала тихо – не смогла удержаться. Лидия Васильевна протянула руки, ласково огладила ее по плечам, чувствуя, что и сама вот-вот расплачется. И потому заговорила отрывисто:

– Если… Если так хочешь… Если тебе так важно… Так нужно…

Хотела сказать, мол, меня можешь мамой назвать, да язык отчего-то не повернулся. И в самом деле – кто она этой девочке-сироте? Даже отдаленного родства нет. Просто знакомая женщина, которая помогла в трудную минуту. Что теперь, всех мамами называть, кто руку протягивает?

Варя, видимо, почувствовала ее смятение, быстро отерла со щек слезы, улыбнулась и проговорила тихо:

– Вы для меня больше сделали, чем сделала бы родная мать, наверное… Вы просто помогли, даже не зная меня. Помните тот вечер, когда варежку с письмом принесли? И хозяйка квартирная тоже здесь была и требовала, чтобы я ушла с детьми… А вы ее осадили как, помните? Сказали, что долг мой заплатите… А ведь вы даже не знали, как меня зовут! Можно сказать, первый раз видели! Я этого никогда не забуду, Лидия Васильевна, никогда… Это же все… Это же все гораздо дороже, чем… Кого-то как-то назвать…

Лидия Васильевна не успела ей ничего ответить – у Вари зазвонил телефон. И хорошо, что он зазвонил. По крайней мере, есть время отдышаться, справиться с комком в горле, который засел там – ни туда ни сюда…

Звонила, по всей видимости, Юля, сообщала что-то сногсшибательное. Потому что лицо у Вари стало растерянным, глаза округлились и моментально высохли ресницы от слез.

– Погоди, Юль… Как это – сюда едешь? К нам? Вместе с Марио? Да ты что, Юль… Чем я его угощать буду, с ума сошла? Борщом да макаронами с мясом? Да при чем тут, что они макароны любят, Юль? Ну да, я знаю про итальянцев и макароны… Но… Как это все, Юль? Погоди…

Видимо, Юля «годить» не стала, оборвала разговор. Сообщила самое главное, и хватит. Варя положила телефон на стол, растерянно посмотрела на Лидию Васильевну:

– Юлька с Марио сюда едут… Совсем с ума сошла… Что ей, больше повести его некуда?

– Так ты же ее лучшая подруга, самая близкая… Вот она и хочет тебя с ним познакомить! По-моему, все правильно делает…

– Ага! А чем я его угощать буду? Он же итальянец!

– Ну и что? Ты так говоришь, будто он марсианин и чем-то особенным питается! Да они там, в Италии, вообще одни макароны да пиццу едят, и ничего страшного с ними не происходит!

– Ну не борщом же мне его угощать, правда?

– А почему не борщом? А может, ему понравится? Если русские мужики борщ любят, почему ты думаешь, что итальянские из другого теста сделаны?

– Ну не знаю, не знаю…

– Зато я знаю! Давай доставай кастрюлю с борщом из холодильника, ставь на плиту, разогревай! Я знаю, что борщ у тебя отменный, сама пробовала. Погоди, мы еще за уши этого Марио от стола не оторвем!

– Боже мой, у меня и в комнате не прибрано, Мишкины игрушки везде, Дашины книжки…

– Да разве это считается беспорядком, когда детские игрушки разбросаны? Это ж вполне нормальная домашняя атмосфера! И вообще, что ты так испугалась? Подумаешь, пришел Марио в гости, ушел Марио из гостей… Не вижу причин для волнений и суматохи! Давай-ка лучше на стол красиво накроем, скатерть постелем… Есть тут в хозяйстве какая-то скатерть?

– Есть… Вон там, в кухонном шкафчике… А вдруг мы ее запачкаем?

– Ничего, отстираем! В крайнем случае, новую купим! Давай, давай, действуй… Гости на пороге, а она стоит, растерялась…

Гости не заставили себя ждать, уже через полчаса раздался звонок дверь.

Марио оказался вполне себе приятным молодым мужчиной, улыбался широко, дружелюбно и борща отведал с большим удовольствием. А вот Юлька, то есть Джулия, как называл ее Марио, наоборот, была весьма скованной оттого, что очень хотела произвести на жениха приятное впечатление. Впрочем, женихом Марио трудно было назвать, как-то не вписывался он в жениховские рамки. То есть всем присутствующим дамам улыбался почти одинаково, а Лидии Васильевне даже больше. И называл ее не как-нибудь, а сеньорой Лидией. По-русски говорил плохо, общались в основном при помощи автоматического переводчика в его телефоне.

Но однажды его взгляд вдруг остановился на Варином лице… И показалось, он удивился чему-то. Будто силился вспомнить, видел он это лицо еще когда-нибудь или нет…

Смотрел долго, не отрываясь. Варя не знала, куда себя деть от смущения, потом выскочила из-за стола, умчалась в комнату, на ходу пробормотав что-то про Мотю и Мишеньку – чем они занимаются, мол… Юлька проводила ее глазами, поджала слегка губы, но тут же весело заговорила о чем-то, показывая Марио ладошкой на телефон – включи, мол, переводчик, если не понимаешь!

А когда Варя вернулась, все повторилось вновь – то есть опять взгляд Марио завис на ее лице. Даже Лидии Васильевне стало за него немного неловко – ну что это, в самом деле? Забыл, что ли, чей он жених? Или он вообще не в курсе, что его здесь за жениха держат? Юлька же говорила вроде, что он по делам каким-то приехал… Может, решил совместить дела и просто знакомство с русской девушкой Джулией – почему бы и нет? А девушка уже намечтала себе…

Как бы то ни было, но Юлька приступила к решительным действиям. То есть быстренько увела Марио из гостей, буквально за рукав утащила. Бормотала ему что-то про русский обычай, который проговаривается как пословица «Пора бы и честь знать». Марио явно не понял, о чем речь, но против обычая вместе с пословицей перечить не стал. Но уже в дверях оглянулся, еще раз глянул на Варю. С таким отчаянием глянул, что у Лидии Васильевны вдруг сердце зашлось.

– По-моему, он в тебя влюбился, Варь, с первого взгляда! – со смехом произнесла она, когда за гостями закрылась дверь. – Уж не знаю, как теперь будешь перед Юлькой оправдываться…

– Да ну! – сердито отмахнулась Варя. – Скажете тоже… С чего бы ему вдруг взять и влюбиться? Может, я просто ему кого-то напомнила, вот он и смотрел… Может, я на маму его похожа…

– Ну на маму ты точно не тянешь, допустим. Этому Марио лет сорок, наверное, или больше даже. А вообще он ничего такой, да… Мне очень понравился…

– Да, вот бы у Юльки все с ним сложилось! Она же так хочет уехать…

– А ты? Хотела бы себе заморского жениха? Уехать бы к нему хотела?

– Да вы что, Лидия Васильевна! У меня же Гриша есть! Да если бы у меня была возможность, я бы лучше к нему поехала… Хоть на минуту его увидеть, хоть на секунду…

– Ну, будем надеяться, что ехать тебе не придется. Что все у нас получится. Вернее, у Аркаши все получится…

Они вздохнули в унисон, помолчали немного. Потом Варя спросила тихо:

– Вам чаю еще налить, Лидия Васильевна?

– Нет, спасибо… Пожалуй, я домой пойду, устала что-то. Такой день был насыщенный…

Поздним уже вечером позвонил Аркадий, отчитался деловито:

– Артему удалось документально зафиксировать факт перечисления денег со счета на счет. Сама понимаешь, надо было это очень быстро сделать… Мало ли какие связи у этого Седых есть! Сунешься через какое-то время в банк, а уж и следов нет…

– Да. Молодец Артем…

– Знаешь, Лидочка, я вот все время думаю: как этот Седых мог так проколоться, а? Он ведь не простофиля, у него вон какой бизнес…

– Артем считает, что он слишком уверен в себе был. Кто, мол, что-то проверять кинется? Напуганная вусмерть девчонка, у которой за спиной никто не стоит?

– Ну что ж… Ему хуже, значит. Никогда нельзя быть ни в чем до конца уверенным. Вернее, нельзя быть таким самоуверенным. Потому что на каждого самоуверенного всегда найдется своя мисс Марпл…

– Это я, что ли, мисс Марпл, по-твоему?

– А ты что, не согласна? По-моему, это комплимент…

– Да? Ну ладно тогда. Мне показалось, ты слегка иронизируешь надо мной.

– Да какая ирония, что ты! Ведь и ситуация и в самом деле – из ряда вон… Представляю, каково этой бедной девочке все это переживать!

– Да. Она чуть на улице не оказалась с двумя детьми. Еще бы немного, и… Даже боюсь представить…

– А ты, значит, аккурат и пресекла это самое «еще бы немного»?

– Ну да… Так уж получилось. Хотя честно тебе признаюсь – сама от себя такого не ожидала.

– Почему?

– Ну… Долго это объяснять. Когда человек очень много лет живет в пустоте, у него все эмоции атрофируются, в том числе и сочувствие к чужой беде.

– Да, знаю. Сам в такой пустоте живу. Вроде и жизнь кругом кипит, а пустота изнутри не уходит. Одиночество в старости – то еще испытание… Хотя я и пытался с ним бороться, и тебе предлагал…

– Не надо, Аркаша. Ну пожалуйста.

– Хорошо, хорошо, не буду. Давай лучше о деле тогда… Я уже подал ходатайство, чтобы дело вернули на доследование, знаешь?

– Да, знаю. Мне Артем сказал.

– Надеюсь, ты не против, чтобы я занимался этим делом?

– Ну что ты, Аркаша! Я очень тебе благодарна, правда… И еще я тебе признаться должна… Я ведь съездила к той женщине… К Виктории Николаевне Покровской… Поговорила с ней…

– Зачем?! Зачем, Лида? Не надо было…

– Ну прости меня, Аркаш! Я и сама не знаю зачем… Просто меня очень мучил этот вопрос: ну как, как же она могла? Просто покоя не давал! Мне нужно было это знать, и все тут! Слишком уж невероятной казалась ситуация, просто абсурдной!

– Ну и что? Ты нашла ответы на свои вопросы?

– Да как тебе сказать… Нет, наверное. Но мы с ней очень долго говорили, да…

– Странно… Как она тебя вообще в дом пустила?

– А я соседкой Вари представилась. Доброй самаритянкой, которая о судьбе ее внуков беспокоится. Вот она и разговаривала со мной как с дурочкой добросердечной и даже не заподозрила ни на минуту, что я вовсе никакая не соседка… Да если бы даже и заподозрила что-то, неважно! Дело в том, что она ничего не боится, Аркаш. Она бесконечно уверена в правильности своих действий, понимаешь? Я думаю, у нее что-то с психикой не в порядке, сбой какой-то идет, что-то вроде мании величия… Иначе она не смогла бы так поступить с родным сыном!

– Да все это эмоции, Лида, не забивай себе голову. Могла – не могла… Для меня факт остается фактом: человек представил ложные показания следствию и суду в обмен на деньги. Все, точка. Дело вернут на доследование, и пусть тогда уже следствие разбирается, что у нее там с психикой. Да и вообще, меня эта Виктория Николаевна Покровская не интересует совершенно… Ты же догадываешься, кто меня больше всего интересует…

– Аркаш, ты опять?

– Не сердись. Ответь лучше: можно я к тебе в гости зайду?

– Зачем?

– Ну как это – зачем? Я ж говорю – в гости… Зачем вообще люди в гости друг к другу ходят? Пригласи меня на обед, допустим! Давно я домашней еды не ел! Побалуй престарелого холостяка борщом с котлетками!

Лидия Васильевна молчала, не зная, что ему ответить. Врасплох застал. И впрямь ведь – ничего особенного, если она его пригласит на обед как старого знакомого! Тем более он ей так помогает! А с другой стороны… Ясно же, какая у этого обеда подоплека. И ясно, что Аркашу вовсе не устраивает роль старого знакомого… Но все равно ведь что-то отвечать нужно!

– Я разучилась готовить вкусные обеды, Аркаш. Совсем разучилась, уж извини.

– Да я могу и просто чаю попить… Чай с печеньками у тебя в доме найдется?

– Боже, какой ты настырный, честное слово! Прямо с ножом к горлу! Ну не знаю я, что тебе ответить, не знаю! Может, потом, позже… А пока я правда не знаю. Я и сама себя еще не понимаю, Аркаш…

– Ладно. Понял. Я подожду, Лида. Я буду ждать столько, сколько надо.

– Спасибо… Спасибо тебе, Аркаш…

– Да ладно… Спокойной ночи тебе, Лида. Приятных снов.

– И тебе тоже… Спокойной ночи…

* * *

Утром Лидия Васильевна проснулась в отличном настроении. Лежала в постели, улыбалась и думала: отчего ей так хорошо-то? Будто радость какая изнутри распирает… Такое с ней в той еще жизни было, когда вот так просыпалась. А в этой жизни – забытое ощущение…

Непонятная радость шевельнулась где-то в районе солнечного сплетения, толкнула под ребра – ну хватит, мол, хватит! Что это за разделение сама себе придумала: в этой да в той жизни! Она ведь одна всего, другой не будет, и нечего ее разделять, хватит уже!

Да, Паши нет рядом. Никитушки нет. Но ведь им тоже оттуда не шибко приятно наблюдать, как она барахтается в пустоте, отрицая ту жизнь, которую ей прожить без них надобно?

С этими хорошими мыслями поднялась, умылась, вышла на кухню, первым делом заглянула в холодильник. И вздохнула озабоченно, констатируя факт, что совсем запустила хозяйство. Пусто в холодильнике-то. Мышь повесилась.

И снова радость внутри толкнула ее, и показалось, заговорила с ней чуть насмешливо: а чего это, мол, тебя так взволновало, что в холодильнике пусто? Подсознательная мыслишка дала о себе знать, да? Мол, чем же я буду Аркашу кормить, если вдруг он опять напрашиваться на обед станет?

Хорошо, что вовремя услышала призывную мелодию мобильника, бросилась к нему, будто убегала от коварной мыслишки. Увидела, что на дисплее высветилось Варино имя, испугалась вдруг… Они ж вроде друг другу не звонят, и без того часто видятся… И потому спросила сразу, без предисловий:

– Что-то случилось, Варь, да? Что-то с детьми?

– Нет… Нет, что вы… С детьми все в порядке, Лидия Васильевна… Просто я хотела вас попросить… Вы можете ко мне прийти? Прямо сейчас, а?

Голос у Вари был тихим, но напряженным. И в то же время очень растерянным.

– Да что случилось, Варь? Ты можешь сказать?

– Понимаете, тут Марио… Пришел и сидит… Я не знаю, что делать! Зачем он пришел? Не знаю… Я в ванную ушла, чтобы вам позвонить… Приходите поскорее, Лидия Васильевна, а? Надо ведь как-то сказать ему…

– А что ты хочешь ему сказать, Варь?

– Ну, чтобы ушел… Я растерялась как-то… Я совсем не умею вот так, чтобы взять и выставить человека за дверь… Ну, чтобы он не обиделся…

– Ты думаешь, я это умею?

– Лидия Васильевна, прошу вас…

– Ладно, сейчас приду. Вместе что-нибудь сообразим по ходу развития ситуации. Ведь не просто так он к тебе пришел, наверное! А может, ты Юльке позвонишь, а? Пусть она приходит и забирает своего жениха!

– Да нет, что вы! Ну как я ей это скажу? Представьте, как ей это неприятно будет!

– Ну да… Ладно, сейчас прибегу. Жди!

Нажала на кнопку отбоя, крикнула весело:

– Мотя! Мотя, ты где? У нас аврал, Мотя! Срочно собираемся, выходим из дома! Сейчас, я только оденусь… Хорошо, хоть умыться успела да причесаться…

Уже быстро идя по улице, снова спросила Мотю, послушно трусившего рядом:

– И что ты об этом думаешь, а? Что этому итальянцу от нашей Вари понадобилось? Нет, я видела, конечно, как он смотрел на нее… Будто глазами прилип… Может, у него что-то дурное на уме, а? Вдруг обидит нашу девочку, начнет к ней приставать с пошлостями? Давай-ка шагу прибавим, Моть… Ну куда тебя понесло, куда, что ты?

Моте не было никакого дела до всяких там итальянцев. Мотя просто увидел знакомый кустик, около которого обычно справлял свои физиологические собачьи надобности. Пришлось Лидии Васильевне остановиться, пережидать… И поневоле продолжить свои рассуждения на стихийно возникшую тему:

– Нет, ну ты представь, Моть… Взял и заявился подарком – как это так? Даже не подумал о том, что Варя с Юлькой подружки вообще-то! Или у них, у итальянцев, так принято – не считаться с чужими чувствами? Ой, что-то сдается мне, Моть, что не светит бедной Юльке солнечная Италия… А может, и поделом ей, что не светит! Потому что неправильно это – стремиться замуж по материальному расчету! Ну же, Мотя, давай быстрее, что ты так долго? Идем уже, идем! Вот же какая суета с утра началась… И как теперь быть с этим Марио, интересно?

Варя открыла дверь, и Лидия Васильевна ввалилась в прихожую, все еще тяжело дыша после быстрой ходьбы. Спросила торопливым шепотом:

– Ну что? Где он? Не ушел еще?

– Не ушел… – тоже шепотом сообщила Варя. – В гостиной на диване сидит, с Мишкой играет…

Тут же в прихожую прибежал Мишенька, и Мотя зашелся тихим счастливым визгом, кидаясь ему навстречу. Лидия Васильевна скинула с себя шубу, глянула в зеркало, пригладила волосы, попыталась быстренько отдышаться. Не являться же на глаза этому Марио такой взмыленной! Сразу поймет, что она прибежала сюда Варю спасать!

А с другой стороны – черт с ним, пусть понимает как хочет. Наверняка ведь Юлька ему рассказала Варину историю, и что она замужем, тоже рассказала. И какого лешего тогда приперся сюда, если все знает?

– Я даже в глазок не посмотрела, Лидия Васильевна, когда в дверь позвонили… Я думала, это вы пришли… – быстро шептала Варя, широко распахнув глаза и прижав руки к груди. – Я бы ему и не открыла даже…

– Ничего, Варенька, не переживай. Сейчас разберемся, что к чему. Он сейчас в комнате, говоришь?

– Да, на диване сидит… Сидит, и молчит, и улыбается все время. Мне кажется, он жутко стесняется…

– А без приглашения прийти в гости к замужней даме не постеснялся, значит?

– Ну да… Дашка, как его увидела, фыркнула и на кухню ушла. Теперь сидит там… Она же большая уже, все понимает. Это Мишка маленький еще…

– Ну ладно, не делай пока из мухи слона, Варь! Может, он просто мимо проходил, замерз и зашел погреться!

– Да нет… Он мне все время пытается в телефонный переводчик что-то сказать… А потом его мне протягивает, чтобы я прочитала. А я не смотрю, что там. Говорю ему: нет, не надо, даже руки вперед выставляю… А он тогда начинает твердить одно свое: «аморе», мол, «ти амо»…

– Да уж! «Аморе» и «ти амо» нам переводить не надо. И без того понятно, что он хочет сказать. В свое время итальянцы своими песнями научили нас понимать эти слова! Всей страной повторяли за Тото Кутуньо – «аморе, аморе, аморе но…». Помнишь? Хотя не помнишь, конечно, маленькая еще была… Ладно, пойдем разбираться с этой самой «аморе», черт бы ее побрал! Вот ведь нагрянула нечаянно, когда ее совсем не ждешь…

Марио пружиной подскочил с дивана, когда она вошла, произнес по слогам радостно:

– Здрав-ствуй-тье, синьора Лидия! Бонджорно!

– Здравствуйте, Марио, здравствуйте… – сдержанно улыбнулась Лидия Васильевна, подходя ближе.

Ладонь она на всякий случай убрала за спину. Опять ведь кинется лобызать, как в прошлый раз. Лучше без лобызаний обойтись, а сразу приступить к делу… Узнать, зачем пожаловал, сразу определиться как-то.

Марио тем временем торопливо выудил телефон из кармана джинсов, принялся быстро наговаривать что-то в микрофон. Потом замер на какое-то время, ожидая, пока электронный переводчик справится с потоком слов, и вскоре протянул ей телефон. Она поднесла дисплей ближе к глазам – жаль, очки не взяла! Принялась читать…

Читала долго. Медленно. А точнее сказать, время тянула. Потому что надо же было и отвечать что-то… И с Варей посоветоваться не мешало бы, как нужно ему ответить, чтоб не обидеть…

Повернувшись к Варе, она заговорила немного торжественно – именно так, чтобы сама по себе торжественность поглотила всяческие эмоции – и обидные в том числе. И для Вари как для замужней дамы обидные, и для Марио, который, получалось, ждал положительного ответа, даже надеялся на него, тем самым отвергая ее замужнее положение. Словом, не готов был принять резкий и бесповоротный отказ.

– Марио делает тебе предложение, Варя. Он любит тебя. Он хочет, чтобы ты стала его женой. Также он хочет, чтобы ты вместе с детьми уехала с ним в Италию. Он живет во Флоренции, в большом доме. Он хочет сделать тебя счастливой. Ты ему очень понравилась. Сразу, как он тебя увидел, он понял… Да… А дальше тут про любовь… Я это читать не буду, ладно? Это слишком личное, да…

Лидия Васильевна говорила короткими фразами, делая паузы между ними. Говорила громко и, как ей казалось, не впустила в свой голос ни одной эмоции. Просто донесла информацию, и все.

Пока она говорила, Марио смотрел на Варю, улыбался и быстро кивал. И даже пытался шагнуть к ней поближе, но Варя так резво отскочила в сторону, что он замер на одном месте, по-прежнему улыбаясь. А когда Лидия Васильевна закончила читать, он буквально выхватил у нее из рук телефон, быстро пробежал по дисплею пальцами и снова вложил телефон ей в руки, лопоча что-то на итальянском. И при этом указывая ладонями в сторону Вари – мол, покажите ей, покажите…

Лидия Васильевна глянула на дисплей… По всей видимости, это была фотография дома Марио во Флоренции. Очень красивого дома, надо сказать. Не дом, а сказочный замок из белого камня. С башенками. Со стрельчатыми высокими окнами. С яркими шикарными бугенвиллеями, расползающимися по всем стенам. И газон вокруг дома ровный и сочно зеленый, такой, что даже глазам больно…

– Что там, Лидия Васильевна? – тихо спросила Варя, не решаясь подойти ближе и глянуть самой.

– Я думаю, это фотография его дома… Очень красивый дом, Варенька. Твоя Юлька именно о таком и мечтала, наверное. Кстати, о ней мы и поговорим сейчас! Как это мы про Юльку забыли?

Она показала Марио жестами, что хочет что-то сказать, протянула телефон. Он кивнул головой, снова пробежал по дисплею пальцами, вернул телефон, и Лидия Васильевна спросила в микрофон чуть обиженным тоном:

– А как же Юлия, Марио? Ведь вы приехали к ней? Вы не думаете, что сейчас очень ее обижаете?

Марио долго изучал ее ответ с озадаченным видом. Даже бровями пошевелил от натуги – видимо, не знал, что ответить. Потом произнес несколько фраз по-итальянски, и Лидия Васильевна прочла вслух перевод:

– Простите, синьора, это недоразумение. Юлия есть мой друг. Всего лишь друг. Мы переписывались на сайте знакомств, и я решил познакомиться лично, когда поеду в Россию по делам. Юлия мой друг. Я люблю Варю. Я хочу делать предложение Варе стать моей женой и уехать в Италию. Скажите это Варе, синьора. Я думаю, Варя меня не понимает.

Лидия Васильевна покачала головой, давая понять, что Варя прекрасно его поняла. И тут же развела руки в стороны, подняла вверх плечи: я очень, мол, сожалею… Но нет… Потом и в микрофон проговорила тихо, с извинительными нотками в голосе:

– Варя не может принять ваше предложение, Марио. Извините.

Марио прочитал, и брови его снова взметнулись вверх. Он даже слегка потряс головой, будто не понял прочитанного. Потом вдруг хлопнул себя ладонью по лбу и быстро умчался в прихожую. Варя проговорила вслед ему испуганно:

– Что это он, Лидия Васильевна, а? Обиделся, что ли? Решил сам уйти?

– Да нет… Сейчас вернется, я думаю. Может, забыл что-то в прихожей.

– Тогда вы еще раз ему четко скажите, ладно? Чтобы он сразу понял!

– Да видишь, он мне будто не верит! Слишком уж реакция странная… Лучше ты сама скажи ему, Варь! Произнеси хоть слово. А то стоишь молчишь, а я за тебя отвечаю… Сама скажи, так лучше будет!

– Ой, а я боюсь… Я никогда в такой ситуации не была, ни разу в жизни!

– Ну, все когда-нибудь бывает впервые… Давай, наберись смелости! В конце концов, по голове он тебя не стукнет, правда?

– Ну да, вы правы… Не стукнет, конечно… – нервно улыбнулась Варя, потирая ладошки. – Вы хорошо сказали сейчас… А главное – смешно! Представляете себе картинку, ага? Я ему говорю «нет», а он мне с размаху – бац! – кулаком по голове…

Они зашлись тихим и нервным смехом, что было абсолютно некстати, потому что Марио уже показался в проеме комнаты, держа перед собой на весу большой пакет. За ним бежал Мишенька, забыв про Мотю. Обняв мать за колени, спросил радостно:

– Мам… А что такое пле… Пр-р-ре… Плезе… Дядя сказал…

– А, – догадалась Лидия Васильевна, – я поняла… Видимо, он хочет спросить, что такое презент… От Марио только что услышал незнакомое слово. Наверное, в пакете подарки детям…

Марио и впрямь торопливо потрошил свой пакет, доставая какие-то коробки и раскладывая их на полу перед Мишенькой. Потом вытащил красивую дорогую куклу, поискал глазами Дашу. Не нашел, положил коробку с куклой на диван, сел перед Мишей на корточки, лопоча что-то по-итальянски.

– Мам… Это все мне? Дядя принес много подарков, да? – со счастливым придыханием спросил Мишенька, отталкивая от коробок Мотю, который везде норовил сунуть свой нос.

Мотя обиделся, ушел на кухню. Вскоре в дверях комнаты появилась сердитая Даша, скомандовала коротко:

– Мишка, не смей ничего брать, слышишь? – И, обращаясь к Варе, потребовала так же сердито: – Скажи ему, мам…

Варя вздохнула, развела руками в растерянности. Потом шагнула к полке с книгами, перебрала их быстрыми пальцами… Проговорила про себя тихо:

– Ага, вот… Нашла…

Лидия Васильевна увидела, что она держит в руках. Это был небольшой альбом в красном сафьяновом переплете с двумя обручальными кольцами на обложке. Свадебный, стало быть.

– Марио! – громко позвала она, протягивая альбом. – Посмотрите сюда, Марио!

Не дожидаясь, когда он подойдет ближе, открыла альбом на первой странице и выставила перед собой, как щит.

Марио молча смотрел на фотографию, которую ему показывала Варя. Жених в строгом костюме, невеста в белом платье, белой фате. Лидия Васильевна тоже присмотрелась… Боже, какое лицо у Вари счастливое там, на фотографии! А Гриша, Гриша каков! Настоящий красавец! Статный, породистый, с ямочкой на волевом подбородке! И глаза очень умные…

И тут же пробежала у нее в голове досадная мысль: что же ты, парень, такой умный и сильный, защитить себя не смог? Почему так подставился глупо? Не ожидал подвоха от родной матери, потому и не смог? Да, так и есть, наверное… Не зря говорят, что легче пережить нож в спину от чужого, чем плевок в душу от родного…

А Варя тем временем пыталась объясниться с Марио. Указывая пальцем на Гришу на фотографии, говорила очень громко, почти выкрикивала:

– Это! Мой! Муж! Я люблю его! Люблю! Италия – нет! Флоренция – нет! Вот мой муж!

Марио слушал ее испуганно, часто кивал головой. В какой-то момент Лидии Васильевне даже жалко его стало… Подошла, взяла из его рук телефон, пошевелила пальцами: надо включить переводчик… И заговорила в микрофон тихо, с трудом подбирая слова:

– Варя хочет сказать, что весьма благодарна вам… Вы очень хороший человек, Марио, Варя желает вам счастья. Она не может принять вашего предложения, потому что у нее есть муж, которого она очень любит. Да, его нет с нами сейчас, так получилось… Но мы надеемся, что он скоро вернется и все будет хорошо. Варя еще раз просит простить ее за возникшую странную ситуацию. Надеюсь, вы все правильно поняли, Марио. Не обижайтесь.

Потом они стояли, смотрели на него, ждали, когда он прочтет переведенный автоматически текст.

Он прочел, неловко кивнул головой. И улыбнулся так, что Лидии Васильевне ужасно захотелось подойти и погладить его по голове. Конечно же, она этого не сделала… Марио повернулся, тихо вышел из комнаты.

– Проводите его, Лидия Васильевна, ладно? – грустно попросила Варя. – Я как-то не могу…

В прихожей Марио рассеянно натянул на себя куртку, обмотал вокруг шеи теплый шарф. Казалось, не замечал ни ее присутствия, ни Мотиной суеты под ногами. Потом спохватился, обернулся с улыбкой, кивнул головой запоздало: всего хорошего, мол…

Как только за ним закрылась дверь, из кухни выскочила Даша, запрыгала вокруг Лидии Васильевны, зло сощурив глаза:

– А так ему и надо, так и надо! Жених итальянский! Папа бы его быстренько с лестницы спустил! Подарками нас решил купить, как же! Думал, из-за подарков мама с ним жениться станет, ага!

– Подслушивать разговоры взрослых нехорошо, Даш… – попыталась ее урезонить Лидия Васильевна, но тут же получила достойный отпор:

– А жениться на тех, которые уже замужем, это хорошо, по-вашему, да? Хорошо?

– Ну он же не знал, Дашенька… Он думал, что…

– Да какая разница, что он там думал! Вот я папе все расскажу, когда он вернется… Папа ему в Италию письмо напишет, вот! Или возьмет и съездит к нему и на дуэль вызовет… И я с ним поеду и тоже на дуэль вызову! Я в кино видела, как шпагами на дуэли дерутся!

– Эй, дуэлянтка, тебе в школу не пора собираться? – услышали они насмешливый Варин голос. – Давай-ка идем на кухню, я тебе поесть разогрею…

– Не хочу я есть! Не буду я есть! Вот! – в пылу сопротивления проговорила Даша и встала столбом, обхватив себя руками.

– Что, голодовку объявила, да? – спросила Лидия Васильевна, быстро переглянувшись с Варей. – А требования у тебя какие, можно узнать?

Даша смотрела на нее удивленно, моргала длинными ресницами. Лидия Васильевна улыбнулась, развела руки в стороны:

– Нет, а как ты хотела, моя дорогая? Если объявляешь голодовку, то обязательно надо сформулировать свои требования… во имя чего ты собралась собой жертвовать?

– Во имя… Во имя моего папы, вот! Понятно вам?

Они не успели ей ничего возразить – в дверь позвонили, да так требовательно, что вздрогнули все, начиная с Моти! Он даже залаял не сразу, а лишь через пару-тройку секунд.

– Кто это? – с испугом спросила Варя. – Может, Марио вернулся, забыл что-то?

Лидия Васильевна первой шагнула к двери, открыла… В прихожую влетела красная, запыхавшаяся Юлька, спросила, не успев перевести дыхания:

– Где он? Марио где? У вас?

– Нет… Ушел недавно… – растерянно ответила Лидия Васильевна, отступая в глубь прихожей.

– Но он ведь был здесь, да?

– Был, Юлька, был… – тихо подтвердила Варя, подхватывая на руки прибежавшего Мишеньку.

– А зачем он приходил? Я, главное, потеряла его… С самого утра звоню, звоню, а телефон занят все время… Столько всяких фраз итальянских выучила, чтобы спросить, что с ним такое случилось! Волнуюсь, аж волосы на голове трещат! И вот, недавно только дозвонилась… Когда к дому вашему подходила… Значит, мы с ним всего на пару минут разошлись! А я думаю: что он бормочет в трубку – Варя да Варя, мол… Ми скузи, Джулия, ми скузи…

– А что это – ми скузи, теть Юль? – перебила ее Даша, распахнув от любопытства глаза.

– Да извинения просит, что… – махнула рукой Юлька. – Расскажите хоть, что тут было такое, а?

Лидия Васильевна с Варей переглянулись, и Варя вздохнула грустно, уходя в комнату. Юлька последовала за ней. А Лидия Васильевна обняла Дашу за плечи, повела на кухню, на ходу приговаривая:

– Давай-ка ты свою голодовку на потом отложишь, договорились? Поверь, что маме сейчас не до этого… Ей очень непростой разговор предстоит сейчас…

– Конечно, непростой, я ж понимаю! – рассудительно ответила девочка. – Тетя Юля сама хотела в Италию с этим женихом уехать, а он взял и в маму влюбился! Кому будет необидно такое, правда? Мне бы очень было обидно… Ладно, давайте съедим что-нибудь, я даже проголодалась от волнения. Я сосиски с гречкой буду… А рюкзак я уже сложила, в прихожей стоит. Хорошо, что уроков на сегодня не задавали, когда я бы их делать стала из-за этого жениха!

Накормив и собрав Дашу, Лидия Васильевна отправила ее в школу. Потом вернулась на кухню, сварила себе кофе. Держа на весу чашку, заглянула в комнату…

Юля и Варя сидели на диване рядышком. Юля плакала тихо, Варя гладила ее по плечам, говорила что-то на ухо. Мишенька сидел на полу, с упоением вскрывал коробки с презентами. Мотя суетился тут же, обнюхивал каждый новый презент, а зеленую стаю пластиковых черепашек-ниндзя даже облаял сердито.

Варя увидела Лидию Васильевну, махнула рукой – идите к нам… И проговорила тихо:

– Не бойтесь, мы ничего не выясняем такого… Мы вообще никогда не ссоримся, правда, Юль?

– Правда… – хлюпнула слезным носом Юлька. – Еще чего, из-за мужиков мы ссориться будем… Тем более не виноватая ты, он сам пришел!

И они рассмеялись все втроем дружно – как нельзя кстати пришлась эта летучая фраза из легендарной комедии!

– А что, могла бы и согласиться на Италию-то! – произнесла Юлька, задорно улыбнувшись. – Хоть бы тебе повезло красивой жизни хлебнуть, если мне такой крутой облом прилетел! Ходила бы по той Флоренции в красном платье…

– Почему же в красном, Юль? – тихо спросила Лидия Васильевна, улыбаясь.

– Да знаете, у нас воспитательница была одна в детдоме – такая красивая вся… И платье у нее было красное – просто отпад! Дорогое очень. Наверное, итальянское или французское. Вот я и представляла себе, как гуляю там в красном платье…

У Лидии Васильевны вдруг горло перехватило – чуть не расплакалась… А Варя ответила Юльке вполне серьезно, хоть и понимала, что она шутит и про Флоренцию, и про ее предполагаемые прогулки в красном платье:

– Нет, Юль, я никогда и ни с кем никуда не поеду. Потому что мне уже повезло, понимаешь? Просто страшно повезло – я Гришу люблю… И всегда его любить буду. И ждать его буду столько, сколько надо… Ведь он вернется, правда, Лидия Васильевна?

– Правда, Варенька. Я знаю, Аркадий не подведет. Он очень хороший адвокат, очень… Будем ждать и надеяться, Варенька, слышишь?

* * *

– Даша, давай быстрее, опаздываешь… Ну что ты вилкой котлету ковыряешь? Ее есть надо, а не ковырять!

Даша сделала брови домиком, потом тихонько отодвинула от себя тарелку:

– Я не хочу больше, я наелась…

– Может, тебе котлеты не понравились, Даш?

– Там лук есть. А я не люблю с луком. Мама никогда в котлеты лук не кладет. Я вам говорила, а вы…

– Да, точно… И впрямь говорила… Ах ты голова моя забывчивая!

Лидия Васильевна всплеснула руками, и так у нее это искренне получилось, что Даша рассмеялась и притянула тарелку обратно.

– Ладно, не огорчайтесь! Я съем! Видите, уже ем?

– Молодец… Я рада. Молока выпьешь?

– Нет, лучше чай с лимоном. А молоко пусть Мишка пьет, он же маленький.

Будто услышав, что говорят о нем, на кухню притопал Мишенька, встал около стола на цыпочки, скомандовал капризно:

– Няня Нида! Пепесин! Дай пепесин!

Даша рассмеялась, отправляя в рот последний кусок котлеты:

– Слышите, Лидия Васильевна? Опять он вас няней Нидой назвал! Никак не может научиться правильно выговаривать! А вместо апельсина говорит «пепесин»! Смешно, правда?

– Ну что ты, Дашенька! Он же научится еще, он же маленький… А ты иди одевайся, пора выходить! Иначе на уроки опоздаешь! И проверь, все ли в рюкзак положила!

Мишенька, зажав в кулачке дольку апельсина, убежал в комнату, где ждал его верный друг Мотя. Даша тоже ушла вслед за ним. Значит, можно передохнуть немного…

Лидия Васильевна опустилась на кухонный стул, улыбнулась задумчиво, сощурилась на солнце, бьющее из окна прямо в глаза. Надо же, какими яркими эти мартовские дни выдались – на удивление! Обычно март хмурым бывает, нависает над головой серым промозглым небом, а тут…

Да, уже март на дворе. Получается, она почти месяц в няньках да на хозяйстве трудится? Надо же, как быстро время идет, и не заметишь… И сколько всего произошло за этот месяц, если вспомнить…

Конечно, у нее не сразу все получилось, что там говорить. Первые дни, когда Варя уходила на работу, Мишенька плакал, и приходилось немало сил прикладывать, чтобы его отвлечь как-то. Спасибо Моте, такое в этом вопросе участие проявил! А потом все наладилось, Мишенька к ней привык… Только никак не может имя ее правильно выговорить, ну да ладно. Она и на «няню Ниду» согласна. Варя заикнулась было о том, чтобы попытаться Мишеньку в детский сад пристроить, но она ее отговорила. Пусть еще немного дома побудет. Весна грядет, а весной дети простужаются, болеют часто… Да и не в тягость ей с Мишей сидеть, наоборот! Потому что уже привязаться к нему успела, сердцем прикипеть! Сердце-то жадным оказалось до любви.

И вообще, все произошедшее с ней за последнее время можно назвать не иначе как чудом. Иногда человек и сам не ожидает, как его может вывернуть наизнанку, как выползут из тайников души такие чувства и ощущения, о которых он и не подозревал раньше…

Вот третьего дня, например, взяла и расплакалась навзрыд. Шла по улице и плакала, люди на нее оборачивались. Даже неловко было, ей-богу…

А дело было так. Вечером к ним зашла Юлька, сидели за столом, чай пили, болтали о том о сем. И вдруг у Юльки телефон зазвонил. Она глянула на дисплей, даже в лице изменилась. Подняла глаза на Варю, прошептала тихо:

– Это Данька, Варь… Смотри…

– Ну что ты застыла, ответь! – вдруг решительно приказала Варя.

– А зачем он звонит? Обиделся же на меня… Сам же сказал, что никогда больше…

– Юль, ты что-то перепутала, наверное! Это ж ты на него обиделась! Ты ему сказала, что никогда больше! Давай ответь, ну!

– Да, я сейчас… Я отвечу, конечно, да…

Потом она долго сидела, прижав телефон к уху и тараща на них глаза. Правда, казалось, что она ими ничего и не видела, просто слушала, что говорит ей Данька. Они сидели рядом и тоже будто слышали Данькин голос – нервный и даже слегка истеричный, как показалось. А потом Юлька произнесла тихо в трубку:

– Дань, ты не плачь… Ты лучше приезжай сюда, к Варьке. Нет-нет, не туда… Она теперь квартиру снимает… Возьми такси и приезжай. Тебе нельзя сейчас одному, Дань…

Когда Юлька закончила разговор, они с Варей спросили хором:

– Что случилось-то, Юль? Что у него произошло?

– Да мать умерла… Он за ней так ухаживал, вытащил почти из того дерьма, в котором она пребывала, а она все равно умерла! И тут его предала, выходит… Ну вот за что ему это все, за что? На фига такая любовь нужна вообще, скажите мне, если она столько боли приносит?

– Ну, Юль… Не говори так… – осторожно проговорила Варя и задумалась, сведя брови к переносью. – Какая бы она ни была, это же все равно любовь… Тем более это любовь сына к матери. Говорят же: кровь не вода…

– Ну да. Правильно. Не вода. Особенно у твоей свекрови такая «не вода» оказалась! И у Данькиной матери – такая же «не вода»! Она о нем и не вспоминала никогда, а он…

– Знаешь, Юль… А мне кажется, что по-настоящему счастливым бывает тот, кто любит. Пусть его любовь отвергают, но он-то знает, что она есть! И потому живет как человек и жизни радуется! Нет, Юль, что ты! Без любви никак нельзя жить… Правда ведь, Лидия Васильевна? Правильно я говорю?

– Правильно, Варенька. Без любви внутри очень плохо бывает. Я знаю, да…

Помолчали немного, потом Юлька подскочила, умчалась в ванную, крикнула оттуда:

– Варь, у тебя шампунь где? И фена я не вижу… Неси уже быстрее, а то я голову вымою, а высушить не успею!

Она таки не успела – Данька приехал очень быстро. Так и выскочила в прихожую с тюрбаном полотенца на голове, кинулась к Даньке, обхватила его руками, прижалась крепко. И заплакала. И Данька плакал. Губы у него дрожали, как у маленького.

Они с Варей быстро повернулись, ушли на кухню, не стали им мешать. Варя прошептала тихо:

– Никогда не видела Даньку таким… Вообще-то он сильный, он даже в детдоме никогда не плакал, когда совсем пацаном был. Да там и нельзя было плакать… А тут вдруг… Ой, хоть бы они окончательно помирились, ведь оба любят друг друга, я знаю!

– Наверное, его накормить надо, Варь? Он бледный такой… И денег надо предложить, наверное. Нынче похороны – дело недешевое. Как думаешь, он возьмет?

– Не знаю… Вообще-то он гордый. Если только взаймы…

– Но на похороны не дают взаймы! Давай я сейчас быстренько схожу в банк и денег сниму… Лишними не будут, наверное.

– Ой, Лидия Васильевна…

– Ладно, ладно, молчи! Я ж от души, от сердца. От любви… Мы же только что о любви говорили, что без нее человек себя человеком не ощущает. Я побегу, а ты давай обедом его накорми…

Вот тогда-то она и шла по улице и плакала. И люди на нее оборачивались.

Даже сейчас, сидя на кухне и вспоминая тот день, она почувствовала, что еще чуть-чуть, и…

Слава богу, никакого «чуть-чуть» не случилось, потому что позвонил Аркадий. И сразу огорошил ее вопросом:

– А что там с обедом, Лидочка? Помнишь, ты меня грозилась на обед пригласить?

– Я грозилась? По-моему, ты преувеличиваешь мои способности!

– Ну ладно, если без шуток… Пригласи меня на обед, а?

– Хорошо, я приглашаю. Приходи.

Она и сама не поняла, как легко у нее это получилось – с ходу! Даже Аркаша растерялся будто, замолчал. Потом спросил осторожно:

– Я не ослышался, нет?

– Да ну тебя, Аркаш! Приходи завтра, слышишь? Только не на обед, а на ужин. Днем я занята. Утром выхожу из дома и только вечером возвращаюсь.

– Да? И где же ты пропадаешь весь день?

– Ну почему сразу – пропадаю? Я работаю, Аркаш… Нянькой работаю…

– В смысле – нянькой? Не понял…

– А что тут понимать? Все очень просто. Я с Вариными детьми сижу, а она на работу вышла.

Аркадий помолчал немного, переваривая информацию, и спросил так же осторожно:

– Может, тебе с деньгами помочь, Лид?

– Да ты что, Аркаш? – весело возмутилась она. – Ты думаешь, я из-за денег, что ли? Нет, что ты… Никто мне никаких денег не платит. Я Варю на работу отпустила, понимаешь? Ну, чтобы она сама для себя хоть что-то заработала, чтобы человеком себя почувствовала, а не жалкой просительницей… Я сама ей такой вариант предложила и ничуть не жалею об этом.

– Хм… Так это ж получается бульон из-под яиц, Лидочка! Вот если бы она платила тебе как няньке, тогда… А ты бесплатно, стало быть…

– Да, Аркаша, бесплатно! Я так решила!

– Ну так я ж говорю: бульон из-под яиц…

– Да нет же, нет! Ну как ты не понимаешь-то? Я же из любви это делаю, а не за деньги! Из любви, оно гораздо приятнее, знаешь… А твое адвокатское мышление таких нюансов просто не воспринимает, вот и все!

– Может, ты и права… Ладно, поговорим об этом за ужином. Значит, завтра вечером, правильно?

– Да. Приходи часов в семь. И скажи… Что тебе приготовить? Я же не знаю, что ты любишь…

– Я хочу овсянку, Лид. Сто лет не ел хорошую овсянку.

– Ты смеешься, что ли? Овсянку же утром обычно едят…

Сказала – и ужаснулась. Вот что Аркаша сейчас подумал, а? Будто она на совместный завтрак намекает, что ли?

А он вдруг рассмеялся довольно. Видимо, почувствовал ее замешательство. И проговорил быстро:

– Ладно, до завтра, Лид!

– Да, до завтра, Аркаш…

Весь следующий день она думала о предстоящем свидании. Потому что как этот ужин еще можно назвать? Только свиданием. Хоть и с овсянкой на столе вместо романтического блюда. А что – вполне согласуется с их возрастом… Или он все-таки пошутил про овсянку?

На всякий случай запекла в духовке телятину с овощами. Ну и овсянку, конечно же, сварила! И бутылку вина на стол поставила. Еще и свечи хотела зажечь, да спохватилась вовремя – это уж совсем лишнее!

Аркаша пришел ровно в семь. Принес шикарный букет белых роз и шампанское. Она отметила про себя: как он выглядит хорошо! Седой, сухопарый, одет с иголочки… Только глаза очень грустные, плещется в них одиночество неприютное, не скроешь его внешним благополучием, никак, видно, не скроешь… Интересно, а у нее самой – такое же одиночество в глазах плещется?

– А ты по-прежнему красивая, Лидочка… Из той породы женщин, которым, как говорят, старость к лицу. Ой, а это что за чудо такое? – Аркадию пришлось переключиться на Мотю, прибежавшего в прихожую с отчаянным лаем.

– А это мой дружок Мотя! Прошу любить и жаловать, так вот!

– Да я-то согласен и жаловать, и любить… Только он, по-моему, не очень согласен…

– Мотя, все, успокойся! Это свои, Мотя! Все, иди отсюда, не путайся под ногами, слышишь?

Мотя перестал лаять и будто замер от обиды. Нет, а чего? С такой страстью кинулся хозяйку от чужака защищать, а она… Иди, говорит, отсюда… Ну как тут не обидеться, а?

Пришлось ей наклониться, взять его на руки, приласкать наспех. Аркадий смотрел на эту сцену задумчиво, потом проговорил грустно:

– А у меня тоже собака была, да… Такса, добрая очень. Мы во дворе гуляли, и она под колеса машины попала. Я так переживал эту потерю… Но она неповоротливая стала с возрастом, а твой, я смотрю, шустрый пацан!

– Да, шустрый… Хоть и по возрасту почти старичок. Ну все, идем за стол, что я тебя в прихожей держу? – проговорила она деловито, опуская Мотю на пол.

Аркаша рассмеялся, увидев овсянку на столе. Но как-то очень хорошо рассмеялся, потому что сразу ушло напряжение некой неловкости. Тем более он сразу заговорил о том, зачем пришел, не стал ходить вокруг да около. Поднял бокал с вином и объявил:

– Значит, так! Я делаю тебе предложение, Лида. И слышать больше не хочу твоего ужасного «нет», сколько можно! Годы уходят, а ты все твердишь свое: нет да нет!

– Все, Аркаш… Больше не буду, честное слово.

– Это как понимать? Это значит… Ты согласна?

– Да, Аркаш, я согласна.

– Что, вот так просто? Согласна, и все?

– Да, да! И если ты еще что-нибудь сейчас спросишь, я передумаю!

– Да это я от радости, Лид… Как-то не верится даже… Ну давай выпьем, что ли? За нас… За то, что мы с этой минуты вместе…

Аркаша осушил свой бокал до дна, прикрыл глаза и сидел какое-то время, будто прислушивался к самому себе. Потом вздохнул легко, так, как вздыхает человек, когда у него гора с плеч сваливается. И проговорил тихо:

– Спасибо тебе, Лид… Теперь, значит, еще можно жить, да… А то я за последнее время как-то сник, знаешь. Утром встаю и думаю: зачем я живу, для кого? Пустота такая внутри – даже словами не описать, как это страшно.

– А не надо описывать, Аркаш. Мне хорошо знакомы эти ощущения, да… Со мной это тоже было. А теперь я очень легко живу, с радостью!

– Да, я уже понял все про твои радости, Лидочка. А я выбираю радостью – тебя! Ты согласна быть моей радостью, Лид?

– Ой, тоже мне нашел радость…

– Да, нашел. И не кокетничай, пожалуйста. Ты же знаешь, я всегда тебя любил. Наконец-то нашел и счастлив.

– Наверное, мы смешно сейчас выглядим со стороны, Аркаш…

– С какой стороны? С чьей стороны? Какое нам с тобой дело, как мы выглядим с какой-то там стороны? Да плевать! Мы будем жить и будем счастливыми, и пусть нам еще позавидуют те, кто захочет смотреть с той стороны! Или… Ты своего Пашу имеешь в виду, наверное?

Она ничего не ответила, просто невольно перевела взгляд на фотографию на стене, откуда смотрел на нее Паша…

Он смотрел по-прежнему, будто любил ее одним только взглядом. А еще говорил этим взглядом: «Я рад за тебя, живи!»

– Я думаю, что Паша на нас не обидится, Лид… – тихо проговорил Аркаша, проследив за ее взглядом. – Разве можно обидеть любовью? Да, он тебя очень любил, но ведь и я тоже…

Она ничего не ответила – что тут ответишь? Отпила из своего бокала, улыбнулась, проговорила насмешливо:

– А почему ты овсянку не ешь, а? Я что, зря старалась, что ли?

– Да с удовольствием! – легко произнес Аркаша, накладывая себе полную тарелку. – Овсянка с красным вином – разве есть что-то вкуснее на свете? Ой, да я ж совсем забыл тебе сказать… Наверное, сразу надо было, но я забыл, как эгоист распоследний! А тебе это важно, я думаю!

– Что, Аркаша, что? Есть новости про Вариного мужа, да?

– Есть новости, и хорошие! Дело сдвинулось с мертвой точки, скоро решение по нему вынесут… Ну, там долго рассказывать про все процессуальные тонкости… В общем, твоя протеже может в ближайшее время ожидать мужа домой!

– Ой, Аркаш… Как же я рада, спасибо тебе! Да что же я… Я Варе сейчас позвоню, обрадую!

– Да не звони, поздно уже, она спит, наверное. Завтра все скажешь…

– Да, я завтра утром к ней сразу пойду… Завтра выходной, она дома будет! Ой, какая же это хорошая новость, Аркаш!

На звук ее восклицаний прибежал в комнату Мотя, сел рядом, на всякий случай зарычал на Аркашу.

– Ты чего это, друг ситный? – весело обратился к нему Аркаша. – Не надо на меня рычать, не надо… Привыкай, теперь я тоже здесь буду жить, рядом с твоей хозяйкой… И тебе хозяином буду, да! А что теперь делать, привыкай к новым обстоятельствам жизни, друг мой Мотя! Привыкай…

Утром она поднялась рано, Аркаша еще спал. Не стала его будить, вышла на цыпочках из спальни. Наверное, надо было записку оставить, но он поймет, куда она с утра унеслась… Тем более она быстро вернется – ей ведь только Варе надо сказать, увидеть ее глаза счастливые надо!

На улице вовсю хозяйничала весна. Город просыпался вместе с солнцем и звонкой капелью, начинался обычный день, суетливый и разный – для кого-то счастливый, для кого-то – не очень… Мотя отвлекся на свои дела у любимого кустика, как обычно, и она заторопила его, заворчала – тоже как обычно. Все то же, что и каждое утро… Да не совсем то же! Потому что это утро было особенным! Потому что этим утром начиналась другая жизнь – и у нее, и у Вари. Так получилось, а что делать?

Варя выслушала ее молча, опустила лицо в ладони, заплакала. Она ее не останавливала – пусть, пусть поплачет… Счастливые слезы не так уж и часто проливаются, им не надо мешать.

На кухню пришлепал заспанный Мишенька, тут же скривил губы скобкой:

– Мама пачет? Няня Нида, почему мама пачет?

Взяла его на руки, прижала к себе, сунулась носом в теплую макушку, проговорила тихо:

– Нет, нет, что ты… Мама не плачет. Это она так радуется, Мишенька. Поверь мне, маленький, она вовсе не плачет…

Варя вдруг отняла руки от лица, совсем по-детски провела указательным пальцем под носом, заговорила быстро:

– А я ведь тогда, в церкви, не очень поверила батюшке, Лидия Васильевна… Когда он сказал, что обязательно найдется добрый человек, который мне поможет… И как поверишь, когда… когда видишь, что и родные матери не любят, а те, кто и не матери вовсе, а просто незнакомые тебе люди… Я даже не знаю, как это, почему так получается? Как объяснить?

– Да не надо ничего объяснять, Варенька, что ты… В жизни так часто бывает, когда все вопреки… Но ведь не зря все бывает, правда?

– Да… Да, все не зря… Ой, я так счастлива, что Гриша скоро вернется! Что все в моей жизни так изменилось – благодаря вам, Лидия Васильевна! Вы очень добрый человек, не отрицайте этого, пожалуйста!

– А я и не отрицаю… Я тоже недавно поняла, какое это увлекательное занятие – быть доброй!

– Увлекательное? – удивленно переспросила Варя, смахивая ладошкой слезы со щек.

– Конечно, увлекательное, я вовсе не оговорилась! Так оно меня увлекло, что теперь я и остановиться не могу… Как выяснилось, я еще одному человеку могу помочь изменить жизнь в лучшую сторону. А может, я в его помощи больше нуждаюсь, а? Вопрос интересный, конечно, но мы-то с тобой давно уже все ответы на него знаем, правда?

Content

Вера Колочкова
От всего сердца