Владимир Пекальчук

Свинцом и фосфором. Страж империи

Открылась дверь, и в комнате для допросов появилось новое лицо.

Высокий худощавый человек лет сорока пяти, с высоким лбом, глубоко посаженными глазами и тонкими чертами лица. Неброский пиджак, приличный галстук, недорогие часы – типичный наряд агента службы безопасности. В нем все настолько сбалансировано, что он не бросается в глаза ни богатством, ни бедностью. У агентов всех служб безопасности всех стран мира, судя по всему, единый дресс-код: одеваться и выглядеть так, чтобы не запомниться никакой деталью и не привлечь ничем внимания.

Правда, я пока что воочию видел эсбэшников только двух стран, но думаю, они такие везде.

– Здравствуйте, Александер, – сказал худой, садясь напротив меня.

– И вам не хворать, агент как-вас-там.

Худой улыбнулся в ответ:

– Меня зовут Зарецки. Матфей Зарецки. И я не агент. Работаю в службе безопасности Сиберии, но аналитиком.

– Видимо, вы решили, что двадцати двух проверок «рамкой» достаточно? – ухмыльнулся я.

Зарецки развел руками:

– Понимаю вашу иронию. Но и вы поймите. Когда из Зоны приходит некто, кому по ту сторону Зоны, в Аркадии, уже неделю как памятник поставлен – как тут не заподозрить одержимость?

Я кивнул:

– Конечно, понимаю. Сам бы проверил такого гостя несколькими разными «рамками» – вдруг одна отказала. Но двадцать две проверки? Серьезно?

– Увы. Вы у себя на родине уже давно в списке погибших – а теперь оказывается, что в одиночку пересекли Зону. По сути, это еще никому не удавалось.

– Угу, – кивнул я. – А что, действительно памятник поставили?

– Ну еще бы. Правда, тонкий нюанс: памятник похож на вас, но поставлен графу Александеру Арклайту. Не хотите это прокомментировать?

Я вздохнул:

– Вам не надоело крутить эту пластинку? Я – не Арклайт. Я – Терновский.

Зарецки улыбнулся.

– А я – аналитик. Люблю, чтобы все данные были упорядочены, проверены и подтверждены. Это профессиональный пунктик, скажем так. Мы несколько дней ломали головы: спасать принца из Зоны Сопряжения ушел Терновский, восходящая звезда аркадианского телевидения, а памятник в итоге поставили Арклайту – тому самому, который утонул пять лет назад в одиннадцатилетнем возрасте. Терновский куда делся и как воскрес Арклайт? Наконец, почему канцлер Арклайт, который вместе с принцем крушение потерпел, напрочь исчез? Весь экипаж дирижабля – посмертно к наградам представлен, вся гвардия принца – и погибшие, и двое спасенных – перечислены поименно и награждены. Длинный список награжденных и погибших корпуса, который отвлекал внимание Порчи и одержимых во время спасательной операции. Поименно перечислен взвод Терновского. И только про канцлера Арклайта – а он был чуть ли не третьим человеком в Аркадии – ни слова. Просто ни слова. Ни некролога, ни упоминания в лоялистских СМИ – ни-че-го. Канцлером теперь стал маркграф Зэйн – даже указ о назначении Зэйна не обнародован. Словно Зэйн всегда был канцлером. Но вот сегодня утром приходит информация от наших людей в Аркадии: оказывается, газетчикам секретным указом запретили муссировать тему пропавшего канцлера. Ну а час назад курьером через диппочту передали интереснейшую статью.

Он положил передо мною столичную газету «Вечерний обозревать» – по сути, главный рупор Императорского Дома Аркадии.

И на первой же полосе – моя фотография и весьма обширный некролог, полностью занимающий всю передовицу.

Я поднял взгляд на Зарецки.

– Ну и? Я и не сомневался, что меня объявят героем посмертно.

– Ага. Собственно, вот вы и подтвердили, что являетесь графом Арклайтом… ваша светлость.

Я тяжело вздохнул.

– Ладно, Зарецки. Вы можете думать, что хотите, а я просто повторю в последний раз: Александер Арклайт умер более пяти лет назад. В буквальном смысле слова «умер». А я – Терновский.

Зарецки положил руки на стол и наклонился чуть вперед.

– Понимаете, Александер, я не хочу думать. Я хочу знать. Вы не поверите, какую кропотливую роботу мы провели, пока вы сидели в карантине. Мы накопали кучу всего. Например, что в «специальных тактических отрядах» Аркадии уже был человек с фамилией Терновский. Интересная деталь его биографии: он принимал участие в зачистке города Темерин после того, как там открылась локальная нестабильная Зона, и нашел на чердаке дома маленького мальчика, который пережил тот ад… Парни из вашего взвода дали несколько интервью о своем командире и упоминали то, что слышали от вас. Якобы, вы пережили Темерин, были спасены бойцом СТО и впоследствии пошли в СТО. «Только эстэошники – чего-то стоящие ребята. Все остальные вояки – дармоеды». Ваши слова?

– Мои. Вы полагаете, что я взял себе имя своего спасителя?

– А разве нет?

– Нет. Я родом из Темерина, там полно Терновских. А еще там есть городок областного значения – Терноград. Не поверите – там Терновский каждый третий.

– Ладно же. Еще мы узнали, что Дом Арклайт прекратил свое существование. Все его члены – родственники исчезнувшего канцлера – были лишены дворянства, привилегий и имени Арклайт. Имущество Дома и счета в банках были использованы, чтобы выкупить контракты всех парней из вашего взвода, а также появился «фонд Арклайта», который занимается помощью сиротским приютам. Характерно, что управляющие фонда – некие Рюиджи Кибагами и Кай Зеркин, бывшие бойцы и ближайшие друзья исчезнувшего Терновского. И наконец – газета, что лежит перед вами. Там прямым текстом на нормальном болгарском языке написано, что Арклайт – это и есть Терновский. Александер Арклайт инкогнито поступил в СТО под именем Терновского. И знаете, что я предполагаю?

– И что же?

Зарецки улыбнулся:

– В статье ни слова о том, как и почему утонувший Александер, наследник Дома Арклайт, внезапно оказался в СТО. В статье ни слова о том, что он еще в раннем детстве показал потенциально шестой уровень магического дара. И у меня возник вопрос: для чего магу шестого уровня просрать, простите, свой талант в СТО? Вы стали «притупленным», утратив дар к магии в обмен на стойкость к ней. Но в СТО берут только людей с первым и вторым уровнем, то есть с рудиментарным даром. Мага шестого уровня ни за что не пустили бы в смертники. Хотите послушать мою версию?

– Куда ж деваться, – вздохнул я.

– Абрахам Арклайт убивает своего брата, графа Арклайта, подстроив автокатастрофу, а затем топит его одиннадцатилетнего сына, Александера, и становится графом Арклайтом, а впоследствии и канцлером. Александер спасается каким-то образом, скрывается под видом беспризорника, опасаясь убийц своего дяди, выживает во время катастрофы в Темерине и в конечном итоге поступает в СТО, взяв себе имя своего спасителя и скрыв свой шестой уровень. Его расчет – отличиться, стать гвардейцем императора, и тогда однажды он, будучи вооруженным, окажется в одной комнате со своим дядей… Но возможность отомстить подвернулась раньше. Месяц назад вы спасли принца и отомстили своему дяде, видимо, заставив его признаться во всем.

Я несколько раз хлопнул в ладоши.

– Мои аплодисменты, специалист Зарецки. Вы явно не зря получаете зарплату. Браво, браво от души. Аналитика действительно впечатляющая… только все равно неверная, так как она основана на неполных данных. Верны практически все умозаключения, но вот чего вы никак не могли узнать, так это того, что малыш Сашик, он же Александер Арклайт, действительно мертв уже более пяти лет. Он выжил после покушения, но погиб в Темерине.

– Допустим, это правда, – сказал Зарецки. – Но тогда кто такой вы?

– А я, как уже было сказано много раз – Терновский.

Он приподнял брови:

– Отлично. Вы – Терновский. Арклайт давно погиб. Сразу же новый вопрос – почему памятник – Арклайту?

Я ухмыльнулся в ответ:

– Это же довольно очевидно. Арклайтом назвался я.

– Зачем?

– И это тоже довольно очевидно. Чтобы вынудить канцлера признаться в двойном убийстве. Чтобы он получил по заслугам.

На лице Зарецки появилось задумчивое выражение.

– Допустим. Вы выдали себя за Арклайта, чтобы таким образом отомстить за него?

– Именно.

– Следующий вопрос. По официальной версии, вы остались в одиночку прикрывать отход всей группы.

– Так и было.

– Раз вы при этом не погибли – почему не вернулись? Где вы были весь этот месяц?

Я ухмыльнулся:

– И снова все очевидно – в Зоне я был.

– Месяц?!!

– Да, а что? – невинно спросил я.

– И что вы там делали?

– То, что должен был. Вел зачистку.

Слово «безумец» не было сказано вслух, но я четко прочитал его в глазах Зарецки.

– Ладно. Допустим. Вы месяц вели зачистку. Почему не вернулись к своим? Почему пришли к нам? Почему, присвоив себе личность графа Арклайта, отомстив за него и присвоив все то, что принадлежало ему по праву, вы остаетесь в Зоне вместо того, чтобы вернуться вместе со всеми и наслаждаться лаврами героя и прочими преференциями? Мы внимательно анализировали поступающую информацию: в интервью, которые давали ваши бойцы, были нестыковки. Мы пришли к выводу, что официальная версия о прикрытии группы лжет, и фактической необходимости остаться и прикрывать группу ценой своей жизни там не было. Вы живы, что подтверждает эту гипотезу.

Я положил руки на стол и подался вперед, копируя позу собеседника.

– Скажу вам то, что сказал принцу в ответ на этот же вопрос. Все дворяне Аркадии, включая и самого принца, делятся на две группы. На тех, которые не имеют понятия, насколько плохо живется внизу, на самом дне, и тех, у кого совершенно нет совести. Я полгода провел в роли уличного оборванца, жил в приюте, сбегал оттуда: там было еще хуже, чем на улице. Я знаю, какая нищета скрывается за блеском дворцов аристократических Домов. Я прочувствовал это на себе. И при этом моя совесть осталась при мне, таким образом, я не могу быть дворянином Аркадии. – Я чуть помолчал и продолжил: – Разумеется, все это я говорил как бы от лица Арклайта – на самом деле я провел на улице все детство. А вообще причины, вынудившие меня остаться в Зоне, несколько глубже. Более личные. Начнем с того, что я не хочу жить под чужим именем – и не только из страха разоблачения. Это раз. Моя совесть действительно осталась при мне – я не счел возможным присвоить то, что принадлежало малышу Саше, потому распорядился имуществом Дома Арклайт так, как, может быть, распорядился бы он, если б мог написать завещание. Это два. Третье… я пошел в СТО только ради того, чтобы отомстить за него. Месть свершилась – у меня пропала цель, заставлявшая меня делать то, что я делал. Ну как бы добежал к финишу, ленточку разорвал – а дальше куда, если я только этой финишной чертой и жил? А вот ненависть к эфириалам, одержимым и Порче – она никуда не делась. И я остался, чтобы продолжать зачистку… Как-то не хотелось мне обратно, в опостылевшую Аркадию. Понимаете, я люблю свою родину, но ненавижу государство. Ненавижу его социальный строй, обрекший меня на нищету с раннего детства.

– Забавно, – пробормотал Зарецки, – у вас еще до похода за принцем была репутация патриота…

– Вы про ту передачу, где я уделал Ирму фон Бунстер? Так там я лицемерил, как никогда до этого и как больше никогда не буду. Мною двигало только желание однажды добраться до канцлера – и когда я до него добрался, все остальное стало уже неважным. Потому я написал завещание от лица малыша Сашика, выкупил своих парней из СТО, ликвидировал Дом Арклайт и создал фонд Арклайта. А сам остался в Зоне – делать то, что умею и что должен. Делать то, что мне нравится. Полагаю, специалист Зарецки, теперь вы знаете все, что хотели знать.

Он некоторое время смотрел на меня молча, потом сказал:

– Догадываетесь, что мне кажется самым невероятным в вашей истории?

Я спокойно ждал, давая ему ответить на свой риторический вопрос.

– Мне кажется странным, что вы, сирота-беспризорник, пошли в СТО, потратили пять лет жизни, рисковали. И все это – только чтобы отомстить за мальчика, с которым были знакомы небольшой промежуток времени?

– Именно так. Увы, но месть за него – это все, чем я смог отплатить ему.

– Вы перед ним в долгу за что-то значительное?

В точку попал, ничего не скажешь. Да, я в долгу перед малышом Сашиком за все человеческое, что есть во мне. Но признаться в этом не могу, разумеется.

– Да, – сказал я вслух. – Очень значительное.

– Понятно.

Тут дверь открылась и в комнате появилась новая персона: жизнерадостная девица лет двадцати пяти в строгом костюме и с бейджем на довольно выпуклой груди. Точнее, новая только в этой комнате: последние два допроса она наблюдала из соседней комнаты, закрытой стеклом с односторонней прозрачностью.

– Приветствую! Вы не поверите, Александер, как я поспешила сюда, как только мой шеф узнал, что странный человек, пришедший из Зоны – это вы. Двадцать четыре часа тряслась в автомобиле, несущемся на всех парах на Край. Я, можно сказать, ваша фанатка с того самого момента, когда увидела вашу «дуэль» с фон Бунстер!

– Неужто? – флегматично ответил я. – Как минимум одно ваше утверждение лживо – значит, лживо и все остальное.

– Простите? – растерялась она.

– Вы уже два дня тут находитесь и наблюдаете за допросами из соседней комнаты.

– Э-э… Как вы узнали?

– У меня свои методы. Я не только стрелять умею.

– Ладно, признаю, приврала немножко для красного словца и установления дружелюбной атмосферы, – повинилась она. – В общем, меня зовут Скарлетт Ковач, я работаю в министерстве обороны. И насчет фанатки – это правда. Не настолько, чтобы вешать ваш портрет в своем кабинете, но ваш первый телеэфир привел меня в неописуемый восторг. Честно говоря, даже как-то обидно, что ваше выступление было не от чистого сердца.

– Жизнь полна разочарований, – философски заметил я. – Так что вам от меня надо?

– Ну, не совсем мне – министру обороны. Я работаю в его команде.

– Интересная у министра кадровая политика…

Скарлетт улыбнулась:

– Вы про мой возраст? Обычно, когда меня спрашивают, как я так быстро заняла такую высокую должность, я иронично отвечаю «насосала». Людям, которые не обладают выдающимися способностями и не в состоянии оценить чужой талант, энергичность и способности, иные ответы кажутся неправдоподобными. Но человек, что в семнадцать лет зашел в Зону на двадцать километров и вывел оттуда свой отряд, не потеряв ни единого бойца, а затем вообще пересек Зону в одиночку, наверняка понимает, чего стоят способности.

Хм. А она не глупа.

– Вы не сказали, что вам от меня нужно. Ну или министру.

– О, ну это же совсем просто. Мы хотим предложить вам, Александер, основать в Сиберии центр подготовки специальных тактических отрядов и возглавить его.

– Зачем?

– Ну как это «зачем»?! Все хотят иметь таких бойцов, как эстэошники! Про аркадианских эстэошников по всему Старому Свету ходят легенды, и иногда эти легенды даже правдивы! Александер, вы за месяц в Зоне сколько одержимых «зачистили»?

– Около двадцати.

– Сколько?! – хором изумились Ковач и Зарецки.

– Около двадцати. Вначале было проще – они сами на меня перли. После того, как я убил с десяток, остальные поумнели и начали прятаться. Каждого приходилось сутками выслеживать и преследовать. Я даже заставил одержимых совершить невозможное ранее: четверо из них объединились в одну группу, чтобы защититься от меня, хотя одержимые и по двое действуют неохотно, что уж о четырех говорить.

– Ну и ну! И чем это кончилось?

– Троих я убил. Четвертый сбежал, но я как раз готовился праздновать семнадцатилетие и потому не стал за ним гоняться. Да и в отдыхе нуждался.

– Ну вот, и вы еще спрашиваете, «зачем»?! Вообще-то, мы уже пытались организовать свое аналогичное подразделение по аркадианскому образцу. Набрали добровольцев с рудиментарным даром, купили у свартальвов ту установку, которая превращает магов в притупленных…

– «Кошмарилка».

– Вот-вот. Провели подготовку с ее помощью, поднатаскали, обучили… Но в итоге это окончилось позорным фиаско: на первой же зачистке часть группы погибла, остальные разбежались. Один даже сошел с ума.

Я рассмеялся.

– Как же вы наивны… Вы что, серьезно думали, что если пропустить солдата с рудиментарным даром через «кошмарилку», то на выходе получится эстэошник? На выходе получится обычный солдат, разменявший свой рудиментарный дар на устойчивость к магии и вероятные нарушения психики. СТО – это отдельный род войск. Это даже не армейский спецназ, понимаете? Отдельно взятый эстэошник – самая дорогая боевая единица после магов и танков, он обходится казне в шесть с половиной миллионов империалов – для сравнения, «Гоплит», основной боевой танк Аркадии, стоит около восьми миллионов, а весь мой отряд обошелся казне дороже танкового взвода. Вы этого не знали?

– Знали, но…

– Эстэошники готовятся четыре года, на нашем жаргоне это зовется «пройти пять кругов ада». Туда идут только самые отчаянные и самые стоящие люди на свете, а не кто попало. Когда рекрут пишет заявление – он вначале проходит так называемый «нулевой месяц», который даже не первый шаг на пяти кругах ада, а просто взгляд издали на то, что его ждет. Девяносто процентов кандидатов отсеиваются на протяжении этого месяца – дают задний ход, не проходят тесты или гибнут от запредельных нагрузок. И только сильнейшие поступают в учебку. Они подписывают «купчий документ», становятся на время собственностью государства и в первый же день пишут завещание. Это смертники, которые знают, что восемьдесят процентов их погибнут в первые же два года… Но перед тем их четыре года готовят по очень жесткой и эффективной программе, в которой нет места ничему лишнему. Эстэошники не ходят строем, не убираются в казарме, не стирают свои вещи, не дежурят по кухне. Все делает обслуживающий персонал. Эти четыре года эстэошника обучают лишь тому, что поможет ему стать сильнейшим бойцом на планете – и ничему больше. У тех, кто не выдерживает, всего два пути: урановые рудники или петля. Мне, прошедшему все это, ваша попытка превратить обычных солдат в эстэошников кажется в высшей степени смехотворной.

– Да мы это уже осознали, – пробормотал Зарецки.

Мы? Какие еще «мы», если Зарецки – аналитик СБ, а Ковач работает в министерстве обороны? Видимо, они на самом деле более сплоченная команда, чем хотят показать.

– …Но желание создать аналог СТО у нас никуда не делось, – закончила Ковач. – Довольно очевидно, не так ли?

Я пожал плечами:

– Вообще-то, я и не спрашивал, зачем вам основывать СТО, тут и правда все совершенно очевидно. Я спросил, зачем это нужно мне.

– О, ну это же еще очевидней! – улыбнулась Скарлетт. – По сути, вы будете стоять у истоков нового вида войск Сиберии. Начнете отнюдь не снизу, а с хорошего трамплина, вроде начальника спецшколы. Насколько высоко вы со временем сумеете забраться – зависит только от вас и ваших способностей, а они у вас есть! И вообще, вам выпадает возможность, которая сама по себе крайне удачна. Заполучить спецназ сродни эстэошникам мы хотели очень давно, но никак не могли добраться до секретов и методик подготовки, потому что все попытки заполучить перебежчика-эстэошника, подкупить или переманить, до этого момента успеха не имели…

Я тоже улыбнулся:

– Ну, в таком случае не понимаю, зачем вы тратите свое время на меня. Бегите бегом к этому вашему перебежчику.

И вот тут улыбка сошла с ее лица, да и сам жизнерадостный облик Скарлетт как-то слегка потускнел.

– Вообще-то, она имела в виду вас, – сказал Зарецки.

– Догадываюсь. Господа, а вы читали рапорты своих офицеров с Рубежа? Разве я, подойдя к стене, просил политического убежища? Нет, не просил. Я не просил впустить меня. Я не просил открыть ворота. Я не просил приютить меня на денек. Я попросил сбросить мне еды и патронов, только и всего. Чисто между прочим – попросил, стоя за вашим Рубежом. То есть, на территории Зоны, которая, согласно международным договорам, является нейтральной территорией. А еще напомню, что был вынужден войти в ворота, находясь под прицелом полусотни стволов. Так что я не перебежчик. Я боец СТО Аркадии, захваченный на нейтральной территории без объявления войны и в нарушение кучи международных договоров. Внезапно, да? На случай, если вы сейчас пытаетесь понять, почему я пересек Зону, только лишь чтобы попросить патронов – я заблудился. В Зоне не работает ни электроника, ни компас, там нет ни звезд, ни солнца. Я был уверен, что вышел к рубежу венгрочехов. Оказалось – сиберийцы. Ну и наконец… Скарлетт, вы предложили должность какого-то там начальника и возможность карьеры человеку, который добровольно отказался от графского титула, богатства и статуса первого героя Аркадии и лучшего эстэошника в истории, а заодно и от прилагающихся почестей и карьеры. Да, на то у меня были веские причины – но если б мне очень хотелось жить в роскоши и богатстве – я бы вернулся обратно в Аркадию. Риск, что меня как-то разоблачат, был минимален.

Скарлетт откровенно растерялась, Зарецки вообще напрочь растерял весь свой апломб все знающего и понимающего человека.

– Ну, понимаете, вы же говорили о неприятии социума Аркадии, и все это выглядело, как дезертирство, – промямлила Скарлетт, – вот это и натолкнуло меня на мысль о том, что вы ищете для себя другое место жительства… Ну а иммигранты обычно не отказываются упрочить свое социальное и материальное положение, ну и… Вот я и подумала, что вы будете рады возродить самый лучший род войск на новом месте…

Я фыркнул.

– Дезертирство? Другое место жительства? А что, где-то общество устроено иначе, нежели в Аркадии? Покажите мне место, где граждане не разделены на первый сорт и второй, где знатные Дома магов не правят бал? Если и найдете такое – то у альвов. У них неравенства нет, потому что они маги все поголовно и при этом сила дара не играет роли, альвы только мастерство уважают, а не врожденный талант. А у нас, людей, последние пятнадцать веков без изменений: магократия повсеместно, кто не маг – тот второй сорт. Разница только в общем благосостоянии от страны к стране, те же яйца, только в профиль.

Скарлетт задумчиво откинулась на спинку стула и скрестила руки на груди.

– Александер, а вы много стран видели, кроме Аркадии?

– Только ее, родимую, – признался я. – Но не начинайте впаривать мне о том, что у вас все иначе: каждая жаба свое болото хвалит, это естественно.

– Насчет жабы было немножко обидно.

– Это не я, это присказка такая. Я не пытался ни на что намекнуть.

Она чуть наклонила голову набок:

– Знаете, Александер, сегодня вы мне открыли глаза кое на что, всего лишь рассказав об одном периоде своего детства. А я расскажу вам о своем. Я – круглая сирота, и тоже жила в детдоме. Сызмальства и до совершеннолетия. И вспоминать об этом не люблю. Я ненавидела свой детдом, когда жила там, но… Все познается в сравнении. Выслушав вас, я поняла, что мне еще повезло. Да, нас там не баловали особо. Все приходилось делать самим – уборка, стирка, готовка. У нас не было поваров – только «шеф»-повар, который ничего сам не делал, а руководил дежурными по кухне. Мы ели то, что готовили сами, и я и по сей день не могу смотреть на овсянку и перловку. Однако свои шестьсот граммов мяса, два литра молока и четыре яйца в неделю, согласно госстандарту, я получала всегда. За всю жизнь в детдоме я не узнала, что такое голод: никого не заботило, любим ли мы перловку, но мы получали здоровое и достаточное питание. У нас никто никогда не сбегал, как вы, и я даже не могу себе представить, насколько худо было вам, если вы предпочли быть беспризорником… Нам приходилось, помимо учебы, делать все по хозяйству – но мы научились заботиться о себе и трудиться. Наконец, в детдоме я получила основы двух дисциплин – управленческого дела и психологии – и благодаря своим способностям поступила в университет без вступительных экзаменов. Вы не поверите – я только два года назад получила диплом. И вот где я сейчас. Шутки шутками – но я никогда не спала со своим шефом. Иными словами, Александер, у вас в Аркадии сироты никого не заботят. Лишь бы с голоду не околели – а помрут так помрут, велика беда. А в Сиберии государство из сирот вроде меня готовит себе кадры. Никаких сантиментов, никаких нежностей – моя страна дала мне ровно то и ровно столько, чтобы я выросла здоровой, самостоятельной и полезной обществу. И такие условия я считала жестковатыми, скажем так, но, узнав вашу историю, взглянула на свое прошлое иначе… В общем, я вот к чему клоню: мы можем поехать в любой угол страны и зайти в любой, самый захудалый детдом. Просто для того, чтобы вы убедились: на этот раз я не вру. И тогда, когда вы воочию убедитесь, что разница есть и она огромна – поймете, что Сиберия и Аркадия – отнюдь не одно и то же. По крайней мере, в отношении к сиротам.

Я пожал плечами:

– А мне не нужно убеждаться: это ничего не меняет. СТО как военная организация может существовать только в стране типа Аркадии. Если у вас, фигурально выражаясь, все очень хорошо, прямо рай на земле – то это банально лишает СТО фундамента.

– Что вы имеете в виду? – спросил Зарецки.

– Открою вам секрет. Я уважаю эстэошников и горжусь, что принадлежу к их числу, но при этом ненавижу СТО как организацию. Сам факт существования СТО – это своего рода манифест наиболее ненавидимых мною аспектов Аркадии как империи.

– Простите, а можно немного попроще?

– Можно, – кивнул я. – Понимаете, СТО в том виде, в каком о нем слагают легенды, существует исключительно благодаря чудовищному неравенству в Аркадии. Благодаря нищете низов и блеску аристократии. В СТО идут только очень отчаянные и отчаявшиеся люди. И только потому, что иных перспектив у них нет, кроме как поставить на кон свою жизнь. Ну а что до вас – если у вас все остальное под стать детским домам, как тот, что вы описали… Вам неоткуда будет взять смертников, потому что обилие людей, готовых играть на свою жизнь, характерно для неблагополучных обществ.

Скарлетт незамедлительно бросилась ковать, пока горячо.

– А мы не заинтересованы в смертниках. Шесть с половиной миллионов ваших империалов – это порядка двадцати миллионов наших талеров. Одно дело вложить деньги в бойца высочайшего класса – но вбухивать столько в подготовку смертника как-то больно расточительно.

Я тяжело вздохнул.

– Боюсь, вы совсем слабо разбираетесь в СТО. Для вас эстэошник вроде меня – великолепный боец и только. Но вы не понимаете, что именно делает меня таковым. Как вы думаете, почему эстэошники продолжают сражаться даже тогда, когда регулярные части и спецназ в ужасе спасаются бегством? Почему мы стойки к тому кошмару, от которого бывалые солдаты седеют в считанные секунды? Ответ прост: принципиально иной способ мышления. В то время как обычный солдат идет служить за жилье и стабильную, хоть и небольшую зарплату, и молится Создательнице о том, чтобы никогда не встретиться с Порчей и одержимыми, мы идем навстречу им, потому что пришли именно за этим. Мы заранее знаем, что однажды заглянем в лицо потустороннему ужасу и сыграем с ним в «кто кого». Выигрывают немногие – но если выиграл то выиграл. Дворянство, достаток, карьера, для самых стойких – место в императорской гвардии, для самых способных – высокие должности. Рекрут СТО – это человек, загнанный безысходностью и нищетой в самый угол. Уникумы вроде меня, пришедшие не за деньгами – единичны, а среднестатистический эстэошник приходит в спецучебку, чтобы хоть немного пожить в относительной роскоши, по-человечески – ну а потом сыграть со смертью в револьверную рулетку. Ставка – жизнь. Выигрыш – джекпот. И всего одна пустая камора в барабане. Понимаете, СТО – не просто военизированная организация. Это субкультура, со своими традициями и своей реальностью. Со своими неочевидными законами и правилами игры. Почему мы обычно деремся до конца? Бегство с поля боя для эстэошника – форменное самоубийство. Я не говорю уже о том, что в самом-самом неприглядном случае он попадет на урановые рудники. Понимаете, мы – смертники. Не обычные солдаты с очень высоким шансом погибнуть, а именно смертники с очень маленьким шансом выжить. Все курсанты в спецучебке пишут завещание в первый же день – это и традиция, и рационализм, и часть психологической подготовки. Готовят нас так. Даже если я сбегу с поля боя и для меня не будет непосредственных последствий – я все равно стопроцентно попрощаюсь с надеждой досрочного перевода в офицеры, а тем более – с надеждой на место в гвардейском полку. То есть, с надеждой на то, ради чего я и пошел в СТО. Мне стопроцентно служить до полной выслуги, и моими спутниками будут позор, презрение и недоверие со стороны моего нового подразделения. А до выслуги доживают лишь два процента, потому сбежать – равносильно тому, чтобы приставить себе к голове револьвер с барабаном на пятьдесят патронов, где только одна пустая камора, и спустить курок. Конечно, бывает всякое. Бывает, что отступает все подразделение, если к тому есть объективные причины. Бывает, что все погибают, а один спасается. Но побежать, бросив подразделение, на глазах всего мира – это самоубийство с вероятностью в девяносто восемь процентов. Только медленное, с муками и позором. Потому мы, эстэошники, не бегаем. И в самом безнадежном бою продолжать сражаться – оптимальный выбор. Остался и погиб – значит, погиб как герой. Убежал – все равно погиб, только не сразу, долгой смертью труса. А если остался и каким-то невероятным чудом выжил – все, джекпот. Деньги, слава, карьера, все такое прочее. Так что рекрут изначально приходит в СТО с психологической установкой сыграть на высочайшую ставку в самую страшную игру на свете. Где другие седеют от ужаса – там мы видим наш лотерейный билет, тот самый, ради которого пришли в СТО и преодолели все пять кругов ада. Но не потому, что мы хотели сыграть, а потому, что нам не оставили иного выбора. Человек, у которого есть альтернатива СТО – не идет в СТО. Понимаете?

– Думаю, да, – кивнула Скарлетт.

– Ну вот и все. У вас СТО аркадианского типа не получится создать, даже если бы я хотел помочь. Но я не хочу, потому что это неправильно. И теперь самым оптимальным вариантом будет дать мне, наконец, еды и патронов и вернуть обратно в Зону. И мы забудем о том, что я тут был.

– Погодите, – сказал Зарецки. – Для чего вам возвращаться в зону, раз вы уже здесь?

– А зачем мне оставаться тут? У вас не выгорит с СТО – и хвала Создательнице за это. Канцлеру за малыша Сашика я отомстил – а потусторонним приблудам еще нет. Пока они есть – моя зачистка не закончится. К тому же, там весело. Адреналин, охота – и не на безмозглого безоружного бегемота или льва, а на не менее умного и опасного противника, чем сам охотник, к тому же отлично вооруженного. Вы знаете, что старые одержимые своим телекинетическим броском способны развить энергетику мелкокалиберной пушки?

– Вы что же, намерены зачистить всю Зону? – с толикой иронии спросил Зарецки.

Я пожал плечами:

– Это вряд ли, но я буду не я, если не попытаюсь, тем более что других стоящих вариантов у меня как бы и нет. Полагаю, у вас наконец-то все?

Зарецки переглянулся с Ковач, затем она сказала:

– Александер, а вы, видимо, идеалист?

– Может, и так, – пожал плечами я, – никогда не задумывался о себе настолько абстрактно. А что?

Скарлетт с видом «я делаю тебе предложение, от которого ты не сможешь отказаться» спросила:

– Тогда как насчет того, чтобы все-таки создать СТО в Сиберии? Только на этот раз – правильно, а не как в Аркадии.

Я приподнял брови:

– А «правильно» – это как?

– Вот вы нам и скажите, как сделать это правильно.

Сильный ход, надо это признать. Сильный настолько, что мне понадобилось пару секунд на размышления.

– Заманчиво, – сказал я, – но правильно у вас тоже не получится. Вы не заплатите такую цену.

– Вопрос только в деньгах? – удивилась Скарлетт. – Думаю, что мы вас удивим в этом плане.

Я покачал головой.

– Нет, Скарлетт. Это я вас сейчас удивлю. Вы-то еще ладно, два года как из университета, вам прощелкать очевидное позволительно. Но специалист Зарецки – вы же аналитик. Скажите, вас не удивляет, что подразделения СТО зачастую несут тяжелые потери, встречаясь порой всего с одним одержимым, а я месяц дрался с ними в Зоне и убил около двадцати? Восемнадцать трупов, на которые я плюнул, и еще три возможных, но не подтвержденных?

– Это была первая мысль, высказанная при вашем прибытии, еще до того, как к делу подключили нас, – ответил Зарецки. – Это показалось невероятным всем – отсюда и аж двадцать две проверки.

– Согласен полностью. Но теперь, когда вы убедились, что я не одержимый, чем вы объясните мою результативность?

Он кашлянул.

– Признаться, я посчитал, что вы, прошу прощения, крепко приврали насчет количества, а факт пересечения Зоны – мастерство плюс тонна удачи.

Я ухмыльнулся.

– Давайте на минутку примем за истину мои слова. Чем вы объясните мою эффективность в этом случае?

– Хм… Вы сверхталантливый уникум?

– Насчет таланта – не факт. В СТО проходят только очень одаренные люди, лучшие из лучших. И быть еще лучше их просто некуда. А мои способности объясняются очень просто… Как вы знаете, человек с рудиментарным даром, прошедший «кошмарилку», становится «притупленным» и теряет способность колдовать в обмен на стойкость к магии. Так вот, это ошибочное мнение. «Притупленных» верней было бы назвать «измененными», потому что они дар магии не теряют, а разменивают на способности иной природы. И этот размен – равноценный. Иногда у эстэошников появляются новые особые способности, но не магической природы, а скорее парапсихические. Например, Ян Вукович умеет создавать иллюзию себя и одновременно становиться невидимым, а Рюиджи Кибагами может разрубить стальной прут мечом. Причем даже деревянным. Тонкий нюанс, как вы любите говорить: дополнительные таланты появляются обычно у тех, у кого дар магии был второго уровня, а не первого. Первые уровни получают стойкость к магии. Вторые – частенько еще что-нибудь в придачу. Что получат третьи – вопрос открытый, в СТО не берут с третьим уровнем…

Я сделал паузу, давая им осмыслить услышанное.

– А у вас тогда какой уровень был? – спросила Скарлетт.

– Шестой. Так что увы: я знаю, вы уже успели помечтать об отряде, роте или полке таких, как я, или хотя бы вполовину таких. Но цена слишком высока: бойца моего класса можно сделать только из мага шестого уровня.

– Значит, вы все-таки Арклайт, – сказал Зарецки.

Да уж, ему палец в рот не клади. Впрочем, это ерундовый прокол.

– Это значит лишь, что у меня был дар шестого уровня – и ничего больше.

– Маг шестого уровня – уличный беспризорник? Такое вряд ли возможно. Даже в Аркадии.

Я хмыкнул.

– Такое возможно где угодно, если уличный беспризорник не имеет предрасположенностей и не подозревает о своем даре.

Тут опомнилась Скарлетт.

– Прошу прощения, мне надо позвонить шефу, – сказала она.

Зарецки проводил ее взглядом и как-то вольготно откинулся на спинку стула. Видимо, Скарлетт его слегка напрягает. Ну или ее начальник.

– Так, значит, это ваши новые способности помогли вам определить, что Скарлетт Ковач находилась в комнате наблюдателей? – спросил он.

– Логичное предположение.

– А что еще вы можете?

Я улыбнулся и промолчал.

– Это секрет?

– Разумеется. Напоминаю, что я был захвачен в нарушение международных договоров, и не исключено, что мне отсюда придется выбираться по трупам.

– Хм… Это же просто недоразумение. Вы и сами признали, что в первую очередь подумали бы об одержимом.

– Но теперь это недоразумение исчерпано?

– Да, так что…

– Тогда верните «кишкодер».

Зарецки слегка замялся.

– Эм-м-м… Видите ли, юридически вы не можете владеть или носить…

– Хватит словоблудия, – перебил его я. – «Венские соглашения», параграф о незаконно перемещенных лицах, пункт сорок шесть. «Лицо, незаконно и против своей воли перемещенное на территорию другой страны, не обязано подчиняться местному законодательству». Иными словами, специалист Зарецки, я нахожусь под юрисдикцией Аркадии и потому имею полное право на ношение и применение табельного оружия. Вы обязаны вернуть его, если это недоразумение. Если нет – значит, я незаконно захвачен враждебной страной и никаких переговоров с вами вести более не буду.

Он почесал затылок.

– Хм… Тут могут возникнуть определенные сложности, скажем так…

– Ваши проблемы.

– Александер, а вы понимаете, что в Сиберии лица, не входящие в определенный список, не могут носить оружие, особенно такое?

Я улыбнулся:

– Полагаю, у вас остался только один путь, не ведущий к нарушениям каких-либо законов. Вернуть мне оружие, а затем вернуть меня на то самое место, откуда взяли. Меня устраивает. У вас, впрочем, других вариантов-то и нет, потому что цена, повторюсь, для вас слишком высока.

– Я понял вашу точку зрения, Александер. Но подобные решения принимаются не мною.

– Догадываюсь, – беззаботно кивнул я.

Через пару минут появилась Скарлетт.

– Александер, министр очень заинтересовался… вашими возможностями. Как вы смотрите на перспективу съездить в столицу?

– Я смотрю на этот стол.

– Э-э… Простите, не поняла?

– И не вижу на нем моего «кишкодера». Господин Зарецки, раз вы поняли мою точку зрения – донесите ее до всех, кому это следует знать, будьте так любезны. За последние несколько дней меня уже подташнивает от необходимости что-то кому-то говорить более одного раза.

* * *

Мои подозрения насчет Зарецки и Ковач полностью подтвердились: в столицу мы поехали втроем на одной машине, следовательно, сюда эти двое приехали вместе. Министр обороны тесно сотрудничает с СБ – а иначе, в общем-то, и быть не могло.

Ехали мы часов тридцать: в обед выехали, до поздней ночи наматывали дорогу на колеса, останавливаясь только чтобы перекусить и на ночлег. Ночевали на какой-то военной базе, куда проехали безо всяких вопросов, как только Скарлетт сверкнула своим документом, а наутро ни свет, ни заря поехали дальше. Рулили попеременно Зарецки и Ковач, а я развалился на заднем сидении в обнимку с «кишкодером». Время перевалило за полдень, когда на горизонте показались первые высотки.

Мы подъехали к «крепостному рву» – хотя фига себе ров в пятьдесят метров шириной – остановились у блокпоста, Скарлетт снова предъявила свою «предъявлялку», а потом машина проехала между двумя странными конструкциями.

– Что это?! – удивился я. – Неужели «рамка»?!!

– Угу, – кивнул Зарецки. – Наша последняя разработка. Фактически, самый большой и чувствительный прибор для обнаружения одержимых, выпускающийся серийно.

– Точно ваша? – ухмыльнулся я. – А не пары свартальвов, работающих в вашем НИИ за сумму, составляющую половину всего бюджета этого НИИ?

– Таки наша, – ответила Скарлетт. – По правде говоря, в разработке принимал участие один длинноухий, но он сделал только блок, который гасит «самонаводку» и не позволяет прибору реагировать на собственные эфирные флуктуации. Все остальное сделано нашими инженерами и магистрами.

Я чуть приподнял бровь:

– А вы, оказывается, еще и в этом разбираетесь?

– Нет, – честно призналась Скарлетт, – я просто запоминаю все, что слышу. Эйдетическая память. При этом не представляю себе, что такое, к примеру, «самонаводка».

Проехав мост, мы снова оказались на блокпосту, миновали его и оказались в Светлограде – новой столице Сиберии, а по совместительству – еще и в сердце всего Северного Альянса.

– Как вам? – спросила Скарлетт, заметив, что я внимательно рассматриваю высотки в двадцать-тридцать этажей. – Впечатляет, правда?

– Да я с профессиональной точки зрения интересуюсь, – пояснил я. – Мне вот интересно, как можно над пустотой выстроить такие громадины?

– Элементарно. Почти весь Светлоград стоит над предохранительным подвалом, но под крупными строениями пустоты нет, поскольку любое строение – многослойная среда. Но можете не сомневаться: в любом месте, где бы вы не находились, если у вас над головой небо – то под ногами пустота. Предельные допуски – пятьдесят сантиметров. Таким образом, найти во всей столице площадку хотя бы два на два, где не было бы многослойной по вертикали среды, невозможно, так что ритуал призыва эфириала технически неосуществим. В этом плане Светлоград – самый безопасный город на Земле…

– Самый безопасный человеческий город, – поправил я.

Скарлетт съела шпильку молча: крыть нечем. Неважно, насколько сильные меры предосторожности принимаются: люди по своей натуре слишком порочны и примитивны, а потому уязвимы. И никакие хитроумные штуки и трюки, позаимствованные у длинноухих, не помогут нам добиться того же уровня безопасности, что и на территориях альвов и свартальвов.

* * *

К министру мы попали без особых проволочек: подкатили к хорошо охраняемому поместью, Скарлетт велела охране позвонить министру, сама проехала на парковку. Мы вышли из машины, зашли через парадный вход и поднялись на второй этаж.

С охраной возникла заминка: дежурному сержанту не понравился мой «кишкодер», причем Скарлетт в его глазах явно не обладала достаточным авторитетом, чтобы провести к министру человека с огромным страшным гибридом ружья и алебарды.

– Ну тут вариантов всего два, – сказал я ему. – Либо Ганнибал идет к Риму, либо Рим к Ганнибалу. Если ты не пропустишь меня к министру в кабинет – министру придется спуститься ко мне на парковку. Я человек негордый и неприхотливый, могу и в машине с ним побеседовать.

Наш спор был закончен строгой дамой средних лет, явно секретаршей, которая появилась из той двери, куда сержант не хотел меня пропускать, и пригласила нас войти.

Министр оказался худощавым, довольно высоким джентльменом лет пятидесяти, седым, хорошо одетым, но с закатанными до локтя рукавами рубашки. С первого взгляда видно, что аристократ: тут и манера держаться, и черты лица характерные.

Мы сразу же впились друг в друга глазами: эдакий предварительный тест на вшивость. Не проиграл никто.

– Садитесь, – сделал широкий жест министр, – устали с дороги? Чаю?

– Спасибо, и можно с печеньками и пирожными, – сразу же ответил я, плюхаясь на подвернувшийся диванчик и бросая рядом с собой «кишкодер», – а то в карантине почему-то с вкусняшками было туго. Все каша с тушенкой да тушенка с кашей.

Зарецки на меня странно посмотрел, Скарлетт незаметно скорчила осуждающую гримасу, а вот министр виду не подал.

– Сейчас принесут, – заверил он меня, – а тем временем давайте перейдем к делу. Меня весьма заинтересовал тот факт, что вы около месяца провели в Зоне, умудрились ее пересечь и…

– Грохнуть два десятка одержимых. Да, я в курсе, что вы этим заинтересовались. И в курсе, что вы этой ночью спали и видели, что у вас таких, как я, целая рота, а то и батальон. Да, это закономерно, любой бы захотел себе того же. Скарлетт объяснила вам, во что обойдется всего один равный мне боец?

– Я читал стенограмму беседы, – кивнул министр.

– Ну, тогда мне не нужно все заново повторять. О, уже и чай несут.

Я налег на чай и пирожные – сладкий бисквит с отборными сухофруктами. Чай, кстати, хороший, из тех сортов, которые в магазинах для простолюда не продаются, а если бы и продавались – их мало кто смог бы купить. Меняются страны, языки и лица на купюрах – но кое-что везде одно и то же.

Министр задумчиво вертел в пальцах карандаш.

– Итак, Александер… Вы утверждаете, что единолично убили два десятка одержимых, и при этом…

– Простите… Вы утверждаете, что вы министр, или вы действительно министр? Намек прозрачен?

– Я не это имел в виду. Вы говорите, что смогли сделать это потому, что до подготовки в спецучебке были магом шестого уровня? И если бы на вашем месте был другой боец, то он не смог бы повторить ваше достижение?

Я хмыкнул:

– Если бы на моем месте был обычный боец, имевший первый уровень дара, то спасти принца Георга и выбраться без потерь мы бы не смогли. Скорей всего, даже не дошли бы до цели. Я единолично убил трех одержимых в процессе операции и четвертого – совместно с другими бойцами. Об этом написаны рапорты, напечатаны статьи и даны интервью. Это как бы задокументированный мировой рекорд – три одержимых единолично за одну операцию. Что тут вызывает у вас сомнения?

Министр улыбнулся профессиональной улыбкой опытного политика.

– Если б у меня были сомнения – я не тратил бы на вас свое время. Это не сомнение, а удивление. В свете новой информации о том, что у притупленных эстэошников тоже есть уровни… Понимаете, специалисты вроде вас могли бы, скажем так, открыть перед всеми нами широкие перспективы, но есть одна проблема. Мы не можем взять мага шестого уровня и засунуть в «кошмарилку», понимаете?

– Конечно, понимаю, – кивнул я, – ведь я это сразу сказал. Вы не заплатите такую цену. И, собственно говоря, я даже сам немного удивляюсь тому факту, что трясся в машине тридцать часов, только чтобы повторить это вам лично и услышать абсолютно предсказуемый ответ.

– На самом деле, тут все немного не столь очевидно, – возразил министр. – Лично я вот прямо сейчас, как министр обороны, прекрасно понимаю, что нескольким Александерам Арклайтам я нашел бы хорошее применение. Они бы принесли пользы не меньше, чем столько же «шестерок», а то и больше, даже в условиях войны, а в мирное время – тем более. Но тут есть пара «но». Во-первых, король не согласится сунуть мага шестого уровня в «кошмарилку», основываясь исключительно на устном рассказе кого бы то ни было. Во-вторых, он не имеет на это права, даже если очень-очень захочет.

– В смысле – не имеет права? – удивился я. – Маги-дворяне же военнообязанные!

– Разумеется. Мобилизовать всех – может. Сформировать из них подразделение для борьбы с одержимыми – может. Заставить лечь в «кошмарилку» – нет. «Великому эдикту о правах и вольностях» двести лет, и его король ни нарушить не может, ни отменить. Среди прочего, Эдикт трактует насильственное лишение магического дара или возможности пользоваться оным как очень тяжкое преступление.

– Ладно, и мы остаемся на исходной позиции. Король согласится заплатить цену – не согласятся дворяне. Что совой об пень, что пнем об сову.

– Не согласятся маги-шестерки. Но есть маги более низких уровней.

– Не-не-не. Я неясно сказал, что СТО аркадианского типа против моих убеждений, или в стенограмме этого нет?

Министр остался спокоен.

– Нас тоже не устраивает вариант со смертниками. Покойный Лелуш Третий однажды сказал своему сыну: «Если у тебя есть человек, готовый умереть за тебя, то послать его на смерть – наихудший способ им распорядиться». Тут имеется одна возможность. Смотрите, Александер, с одной стороны – эстэошники с бывшим даром первого уровня. Практически обычные люди, не считая стойкости к магии и отличной подготовки, и смертность крайне высока, даже когда их целый отряд против одного одержимого. С другой стороны – вы, бывший «шестой», гуляющий по Зоне как по своей гостиной и укладывающий одержимых пачками… Что, если подготовить отряд из третьих-четвертых уровней? В теории, они должны быть золотой серединкой. Сильнее аркадианских эстэошников, и потому с куда более высокой выживаемостью, не так ли?

Я пожал плечами:

– Чисто умозрительно, что-такое и должно получиться… Но это только теория.

– Ну вот, – заключил министр, – получаем компромиссный вариант: без шестерок, но и без смертников. Шестерки-эстэошники – вопрос времени и результата. Нам нужен впечатляющий результат, гарантирующий, что маги-шестерки, превращенные в эстэошников, не будут потрачены впустую.

Я вздохнул. Действительно, а чего я ждал? Мои способности очевидны только для меня, и то я еще не уверен, чьи они: то ли малыша Сашика, то ли Зверя. Очевидно, впрочем, и другое: я сам Зону не зачищу, это не по плечу смертному. А вопрос, между тем, стоит ребром: либо мы зачистим Зону, либо Зона рано или поздно зачистит нас.

– Ладно, допустим, меня устроил бы такой отряд. Но мы не можем просто взять нескольких добровольцев и записать в учебку. Только очень особенные люди с особенным мышлением способны пройти все пять кругов ада и затем не спасовать перед потусторонними приблудами. Это должно быть в стенограмме.

– Да, я помню. И думаю, что у нас в Сиберии найдутся нужные люди с нужной мотивацией. Не с точно такой же – но ничуть не слабее, а то и сильнее.

– Вот как? – во мне проснулся интерес.

– Именно так. Сиберия – кое-в-чем особенная страна. У нас исторически сложились очень сильные рыцарские традиции… Кстати, вы хорошо говорите по-сиберийски, почти без акцента.

– В Темерине это был практически второй государственный язык.

– И неудивительно – там была самая большая диаспора северных славян… Так вот, не в обиду вам, но ваши предки – из тех, которые покинули родные края полторы тысячи лет назад, когда во время первого Сопряжения по соседству с нами внезапно объявился Свартальвсхейм. И нынешние сиберийцы – это потомки тех, которые остались и боролись за свои земли и свободу. Любой клочок земли, на который вы можете ступить в Сиберии, за десять столетий переходил из рук в руки три-пять раз, не меньше, а то и десятки раз. В сиберийском эпосе нет вымышленных персонажей – у всех героев есть исторические прототипы. «Темный потоп» люди отразили на цивилизационном уровне, сделав физический захват территорий неоптимальным способом действий для свартальвов – но это стало возможным потому, что темноухих вначале остановили мы. Много раз Свартальвсхейм разевал на нас пасть – но проглотить не смог… Потому у северных славян вообще и особенно в Сиберии очень сильны старые рыцарские традиции. У нас иное отношение народа к магам и магов – к своей стране. У вас на Краю сколько боевых магов? Три-четыре десятка, не считая офицеров со средними магическими талантами. Остальные где? В столице прохлаждаются. У нас вахту на Рубеже несут две-три сотни профильных боевых магов. Если в благородном Доме нет ни одного боевого мага или хотя бы боевого офицера, состоящего на действительной военной службе – в глазах других дворян такой Дом неполноценный. Недостойный. Понимаете, к чему я клоню?

– Патриотизм – это хорошо, – хмыкнул я, – только Скарлетт вроде бы упоминала, что в прошлый раз ваши патриоты в ужасе разбежались?

– То были простолюдины, это раз. Подготовку сродни вашей они тоже не проходили, это два. Добровольцы из дворян – совсем другое дело, поверьте мне. Хотите, я скажу, что вы думаете?

– И что же? – с интересом спросил я.

– Вы думаете – я седой, потому что старый. На самом деле, я поседел в двадцать девять лет. Уверен, вы слыхали про Планпандойскую катастрофу.

– Разумеется. Мы ее изучали в спецучебке, насколько позволяла доступная нам информация, и в целом это хорошая иллюстрация того, что обычные войска не в состоянии эффективно бороться с масштабным прорывом или локальным Сопряжением даже при поддержке сильных боевых магов.

– Увы, это так. Я там был – в самых первых рядах, и воочию видел все происходившее… Там я потерял отца и обоих братьев и получил на память седину, несколько шрамов и обширные ожоги… На меня вывалились с двух сторон две твари и одержимый, и если бы не один очень храбрый огнеметчик – там бы мой род и прервался. Этот одержимый – он абсолютно точно знал, в каком месте за стеной я стою…

– Ну это же естественно. Они чуют магов точно так же, как я чую их.

– Ага. В общем, этим лирическим отступлением я хочу сказать две вещи. Во-первых, сословие дворян в Сиберии – это сословие воинов с очень сильным кодексом чести. В Планпандое не было бы таких ужасных жертв, если бы войска не бежали массово в панике. Но жертв могло бы быть намного больше, если бы маги-дворяне сбежали вместе с войсками. Нас было мало, большинство погибло, но сбежал только один… Впоследствии он повесился, не вынеся позора… Одним словом, специальный отряд, набранный из дворян-добровольцев, по своим моральным качествам уступать аркадианским эстэошникам не будет. И во-вторых… как вы понимаете, я очень хочу, чтобы у вас получилось. По сугубо личным причинам в том числе.

– И вы уже придумали, где взять добровольцев.

Министр кивнул:

– Да, за прошедший день я все как следует обмозговал. Дело в том, что люди с третьим и четвертым уровнем дара не могут быть боевыми магами, только пятый и выше. Боевые навыки они развивают, как могут, но служить профильными магами-рыцарями их не берут. Тут как бы есть одна трудность: быть магом в Сиберии очень престижно. В Сиберии вообще почти все держится на традициях и престиже, деньги – на втором плане. Маг в глазах простого народа равен аристократу, даже если юридически этот человек не является дворянином, не состоит на военной службе и вообще сам по себе простолюдин… Понимаете, Александер, у нас взаимоотношения дворян и простонародья совсем не такие, как в Аркадии. Если вы маг-дворянин – вас везде пропустят без очереди, хоть и не обязаны, обслужат без очереди, пропустят на светофоре и так далее. То есть, с одной стороны, наследники благородных семей воспитаны в лучших рыцарских традициях, для многих не дотянуть до пятого уровня, дающего возможность стать магом-рыцарем – личная трагедия, да и для их родителей тоже. И потому как раз третьи-четвертые уровни ухватятся за наше предложение, если оно посулит больший престиж, нежели простое военное училище. А с другой стороны – никто не согласится вот так за здорово живешь лишиться магического дара, даже если бойцов СТО официально приравняют к магам-рыцарям. Прежде чем набирать в наше гипотетическое училище рекрутов, нужно создать ему очень хорошую репутацию. Престиж. Представить эстэошников как героев нового времени. И вот тут я решил позаимствовать идею у графа Керригана. Имея в своем распоряжении средства массовой информации, мы с вами сможем создать нужное общественное мнение. Расчет на молодежь – тем более что для подготовки нужны рекруты до шестнадцати лет, как я помню. Подростки на такое падки – наша задача сделать так, чтобы быть у всех на слуху, мелькать по телевизору. Какое-то количество отчаянных голов, готовых принести в жертву свой магический дар, мы найдем. А если у нас получится с третьими-четвертыми, то и новобранцы более высоких уровней к нам пойдут.

Я скептически хмыкнул.

– У молодых да горячих обычно есть трезво размышляющие родители.

Магистр приподнял бровь:

– И что? Отговаривать своих детей от службы государю и народу есть акт предательства. С юридической точки зрения, понимаете? Но это еще не самое худшее. Такой поступок крайне предосудителен сам по себе. Ни один отец не скажет «сынок, не иди в СТО, это глупо и опасно», потому что потеряет уважение собственного сына. Поймите или просто поверьте: это не Аркадия, это Сиберия. Тут другие люди, другие дворяне, другие нравы.

– Хм… У вас дети есть?

– Три сына и дочь. Предвосхищая ваш следующий вопрос – старший служит боевым магом, средний – офицер спецназа, с даром ему не повезло. Младший не допущен к службе особым указом короля – иначе и он пошел бы по моим стопам.

Я задумался. По сути, я должен потратить четыре-пять лет жизни только на первый этап этого плана. Альтернатива вернуться в Зону сулит куда больше веселья, но долго ли я там протяну? Увы и ах – у меня есть великая цель, однако в одиночку я ее не достигну.

– Ладно, и каков ваш план?

Министр улыбнулся:

– Сделаем из вас звезду для начала, только теперь уже нашего телевидения. Три недели назад охранники одного банка в городе по соседству сумели запереть в банковском хранилище одержимого. Если вы сможете с ним расправиться в лучших традициях кинобоевика – это станет отличным началом и сразу заткнет рты всем тем, кто сомневается в ваших двух десятках побед в Зоне. Что скажете?

Я ухмыльнулся. Кажется, все будет немного веселее, чем казалось поначалу.

– То же самое, что сказал, подойдя к вашему Рубежу. Жратву я уже получил – теперь дайте патронов.

* * *

Через десять минут министр организовал видеосвязь с парой офицеров: один – глава отдела имперской службы безопасности в соседнем городке, второй – командир сил специального назначения тамошнего гарнизона, и от них я узнал расклад.

За каким лядом одержимому понадобилось что-то в хранилище банка – непонятно, но факт есть факт: он приперся в банк, под видом клиента попал в хранилище и там каким-то образом себя выдал. Банковский клерк погиб на месте, но один охранник отвлек гада, стреляя от двери, а второй, имея за плечами солидный боевой опыт, сумел выскочить, вынеся оттуда труп погибшего служащего, после чего им удалось запереть хранилище. Благодаря этому одержимый остался в хранилище один и без плоти, из которой мог бы слепить себе какую-нибудь зверушку в подмогу или нарастить самого себя.

Разумеется, пойманным одержимым заинтересовались на самом высоком уровне: нечасто удается такого пленника заполучить. Впрочем, попытки наблюдения провалились: одержимый уничтожил все камеры внутри.

С того момента прошло три недели, однако тварь и не думала подыхать от голода или жажды.

– Каковы внутренние размеры хранилища? – спросил я.

– Примерно пять на пять на два с половиной, – ответил спецназовец.

– Одержимый точно еще там? Подкоп возможен?

– Исключено, банк строили с учетом такой попытки, хранилище – это стальной куб, практически.

– Внутреннее содержимое?

– Сейфы, массой по восемь тонн, на шестьдесят четыре ячейки каждый, и пластиковый стол. Больше ничего.

– Попытки штурма были?

– Была одна, но захлебнулась в самом начале. Мой человек остался без руки, как только начали открывать дверь, штурм прекратили.

– Принято, спасибо за информацию. – Я повернулся к министру: – полагаю, я знаю все, что мне нужно.

Он отключил видеосвязь и повернулся ко мне:

– Что ж. Теперь нам нужен способ сделать все красиво и кинематографично.

– Плохая идея. Одержимый может вывести из строя освещение и камеры – то есть, мы можем все сделать как в лучшем блокбастере, но в итоге остаться без материала. И вообще, показуху скрыть не удастся. У меня идея получше. Вы организуете «утечку информации», чтобы пошел слух о том, что скоро прибудет начальник секретной школы «истребителей» и разберется. Денька два подождем, чтобы слух хорошенько расползся. Тем временем найдите мне в музее пару клинков побрутальнее… К банку, надо думать, сбежалась толпень репортеров?

– Естественно. Круглые сутки там дежурят, чтобы штурм не проморгать.

– Я приезжаю, под прицелами кучи камер иду к банку с мечами в обеих руках. Захожу, убиваю, выхожу с его головой, сажусь в машину и уезжаю. Оп-па, ажиотаж, расследования, недоумение – а кто это вообще такой был? Тут главный элемент в том, что подача информации обществу произойдет через не связанные с министерством обороны СМИ, и даже если моя нашлемная камера сдохнет – материал все равно будет. А если запись боя сохранится – нам же лучше. Ну а потом рассекречиваем школу и объявляем набор. Или, если не спешить, можно дождаться второго инцидента. Я и там проведу зачистку, а уже потом рассекречиваем и начинаем набирать.

– Хм… Интересная мысль.

– Поднабрался таких трюков от телевизионной пиарщицы, которая с Керриганом сотрудничает.

Тут заговорила Скарлетт:

– Александер, а для эстэошника важно иметь именно такую экипировку, какая у аркадианских подразделений?

– Именно такая – это какая?

– Похожая на полицейскую экипировку группы захвата. Вас и не отличить, если бы не надпись «СТО» на спине. Я к тому, что доспехи можно сделать менее… прозаичными. Если вы появитесь в экипировке, напоминающей рыцарскую или современный доспех боевого мага – это сильно поможет в формировании общественного сознания и нужных ассоциаций.

– Хорошая идея, – одобрил я. – Только где взять такое? Разве что по музеям прошвырнуться.

– Стоп-стоп-стоп, – сказал министр. – Александер, вы на полном серьезе собираетесь драться с одержимым врукопашную?

– Ну да, а что? Он заперт в коробке пять на пять – легкая добыча. Если вы не знали – чтобы разогнать метательный предмет до убойной скорости, одержимому нужно минимум восемь-двенадцать метров. Пять метров лишают его возможности пустить в ход свое самое опасное оружие.

– Угу. Но руку бойцу он отрезал на раз-два.

– «Эфирной струной», выпущенной из пальца. Вот потому и нужны бойцы шестого уровня, а не первого.

– Вы умеете от этого защищаться?

– Конечно.

– Тогда не будем терять время. Скарлетт, возьми в канцелярии ордер и езжай с Александером в королевский музей, а я займусь подготовкой.

– Несколько преждевременно, господин министр. Вначале надо обсудить некоторые организационные моменты… Простите, лицемерю. Давал себе слово – но трудно старые привычки убить… Я хотел сказать – вначале вам необходимо выслушать мои условия.

– М-м-м… слушаю.

– Первое. «Правильный» СТО не является военной организацией и не подчиняется министерству обороны.

– Почему?

– Причин две. Начнем с того, что армейское командование не может правильно командовать отрядами СТО – это было проверено, и проверки эти стоили человеческих жизней. Именно поэтому в Аркадии эстэошники не являются военнослужащими формально.

– Разве СТО не подчиняется министерству обороны Аркадии?

– Подчиняется. Только СТО – не армия, а, если угодно, параллельная структура. Лидеры отрядов СТО, прикомандированные к войсковому соединению, должны содействовать этому соединению и командующему оного, но прямые приказы исполнять не обязаны, если считают, что это во вред. В нашем случае СТО должен быть общественной, коммерческой или еще какой-нибудь организацией, но подчинение министерству обороны исключено в принципе. Вторая причина заключается в том, что я был и остаюсь бойцом СТО Аркадии. Я не могу состоять в вооруженных силах другой страны – и не хочу.

– Внезапно… – пробормотал министр. – Честно говоря, не совсем понятно, как это все согласуется юридически с самой Аркадией…

– Вы про то, как я могу уйти из Аркадии, но оставаться бойцом СТО? Юридически и фактически я никогда не прекращал быть им. Пересказываю суть устава СТО: с того момента, как командир группы или отдельный боец без отряда сказал «Это зачистка», и до слов «Зачистка завершена», он обладает абсолютным иммунитетом к любой власти и не подчиняется никому. Ни офицерам, ни министрам, ни самому императору Аркадии, напротив, все они обязаны выполнять его инструкции, если окажутся в зоне зачистки. С того момента, как я шагнул за Край, выше меня в командной вертикали только Создательница, и так будет, пока я не решу, что зачистка закончилась. Там есть определенные условия, при которых зачистка не считается действительной, и при которых зачистка объективно закончена. В моем случае это будет, когда я вернусь обратно – но я не вернусь. Моя зачистка идет, пока я дышу.

– Сейчас вы явно не на зачистке, – заметил министр.

– Я так не считаю. У меня есть цель – зачистить Зону, и устав СТО дает мне право решать эту задачу любыми возможными путями, какие я сочту подходящими. Вариант «организовать в другой стране более совершенные силы зачистки» не противоречит уставу, так как не предусмотрен им, более того, это единственный возможный путь. Вижу на вашем лице непонимание… У нас в Аркадии есть военный юридический термин «боевая самоволка». Он обозначает ситуацию, когда солдат или подразделение начинает действовать согласно духу приказа, но вопреки букве. Выходит из-под контроля и продолжает выполнять задачу по своему смотрению либо в принципе выполняет не ту задачу, которая была поставлена. Например, если боец видит, что его командир отдал ему заведомо глупый приказ – он может «пойти в самоволку». Так вот, два юридических аспекта: правило «победителя не судят» имеет силу закона и освобождает от ответственности за самоволку, если по итогам солдат или офицер спас ситуацию или добился хороших результатов, которые не были бы возможны при следовании приказу. Второе – термин «самоволка» в принципе не применяется к подразделениям СТО. Точнее, за эстэошниками изначально закреплено право выполнять задачу так, как они считают правильным. По окончании зачистки командир отвечает за свои решения, и если они принесли пользы больше, чем вреда – любые обвинения снимаются.

– Занятный у вас устав, – сказал министр.

– Точно. Конечно, устав писался в расчете на нормального человека, который всегда стремится побыстрее закончить зачистку, вариант с фанатиком-идеалистом авторы устава не учли, и это – своего рода лазейка. Но при этом я следую духу СТО и не нарушаю букву. Я веду зачистку Зоны, нет никакого пункта, запрещающего мне обучить себе подмогу. Зачистка длиною в жизнь выходит за рамки разумного с точки зрения обычного человека – но не за рамки устава, он не предусматривает тут никаких рамок. Если много лет спустя я вернусь в Аркадию – меня вернут из списков погибших и выплатят всю зарплату, потому что юридически с моей стороны нет нарушений. Устав прямо запрещает состоять в любых вооруженных силах любых других стран, но сотрудничать на зачистке можно с кем угодно.

Министр потер переносицу.

– И что вы предлагаете по статусу организации? Я не смогу получить финансирование на формирование структуры, никому не подчиняющейся.

– Это и ежу понятно. СТО может подчиняться министерству чрезвычайных ситуаций, поскольку МЧС не есть «вооруженная сила». Как вариант, СТО может быть аналогом частной военной компании, только не совсем военной.

– Ладно, допустим. Возможно, я найду финансирование не из госказны, но спонсоры не согласятся финансировать что-то неподконтрольное. В любом случае, придется очень многое решать на уровне министерств или даже самого короля… Хотя какое там «даже», в обход короля такое сделать точно не получится.

– В общем, мою позицию вы знаете. СТО не может участвовать в войнах людей, наше дело – защита мира от приблуд, а не батрахомиомахия[1] с себе подобными. Второе условие – мой юридический статус. На данный момент, как вам известно, я нахожусь под юрисдикцией Аркадии и меня это устраивает.

– А в чем проблема, предположим, сменить подданство и место службы и продолжать свое дело по зачистке Зоны? Мне кажется, начинание, скажем так, интернациональное…

Я пожал плечами:

– Не вижу смысла в лишних телодвижения, это раз. Присяга – как бы все-таки присяга, это два. Наконец, аркадианская юрисдикция дает мне возможность носить «кишкодер», расставаться с ним я не собираюсь.

– С этим могут быть трудности.

– Трудности?!! – расхохотался я. – Давайте расставим акценты по местам: мы с вами – не договаривающиеся стороны. Вы очень много хотите от меня получить, при этом взамен вам и предложить-то нечего. Вначале мне придется потратить четыре-пять лет на обучение первого подразделения, затем вы попросите меня обучить бойцов пятых-шестых уровней. Вникаете? Я должен потратить десять лет своей жизни, чтобы у вас появились бойцы моего уровня! Десять гребаных лет! С учетом этого, я не считаю, что меня должны волновать чужие пустячные затруднения, даже упоминания не стоящие. Пишете бумагу, король ставит печатку – делов-то. Можете дипломатическую неприкосновенность мне организовать. Можете выдать справку о том, что я вне юрисдикции Сиберии. Как хотите, так и решайте. Вы – проситель, как бы ни непривычно было вам это амплуа, который просит больше, чем может дать взамен. Потому мои условия обсуждению не подлежат. И третье. Тот факт, что я нахожусь тут и сотрудничаю с вами, ни при каких обстоятельствах не должен использоваться в направленной против Аркадии пропаганде. У меня все, если ваше желание создать свой СТО не улетучилось – я готов ехать грабить музей.

* * *

Зарецки остался с министром, а мы со Скарлетт спустились обратно на стоянку и сели в машину.

– Должна заметить, Александер, что вы совершенно неподобающим образом разговаривали с его светлостью. У вас совсем ни капли уважения к дворянам?

– А с чего бы вдруг? Просто потому, что человек родился дворянином? Я уважаю тех, кто чего-то стоит, а чтобы стоить чего-то, мало просто родиться в определенной семье.

Скарлетт странно на меня посмотрела.

– Что не так? – я приподнял бровь.

– В Сиберии невозможно родиться дворянином, – сказала она. – Вы не знали?

Тут мне уже пришлось и вторую бровь поднять от удивления.

– А дворяне тогда откуда берутся?

– Дворянин – это человек, служащий при дворе короля и играющий важную роль в жизни страны. Ключевые слова – «служить» и «важная роль». Это у вас в Аркадии так – кто родился дворянином, тот стал большой шишкой, получил власть и занял высокий пост. У нас наоборот: вы вначале становитесь значимым человеком, и только по этому факту получаете дворянство. Условно, офицеры получают ранг рыцаря, чиновники средней руки – барона или баронета, более важные – виконты, министры и генералы – графские титулы, самые ценные для страны люди награждаются титулами князей и герцогов.

Я почесал затылок.

– Получается, дети дворян рождаются простолюдинами?

– Почти так. Они рождаются аристократами – у нас это не синоним дворянства. Аристократ юридически имеет всего одно преимущество перед простолюдином: простолюдин может быть наказан судом за явное неуважение к аристократу, а за оскорбление наказывается гораздо строже, чем в случае оскорбления другого простолюдина. Все. Понимаете, Александер… У нас все намного сложнее. Если в Аркадии преимущества дворян прописаны в законах, то у нас главные преимущества аристократов лежат не в юридической плоскости, а в традиционной. Аристократ в глазах простолюдина – будущий дворянин, рыцарь и так далее. Защитник, лидер, руководитель… Знаете, я вам на примере объясню. Если аристократ заходит в обычный ресторан, а в нем все столики заняты – метрдотелю придется выкручиваться, сказать «извините, все столики заняты» он не сможет, потому что его освищут другие посетители.

– Хех… Вы пытаетесь сказать, что здесь простой народ любит своих дворян? – ухмыльнулся я.

– Вам может показаться странным, но это так. Видите ли, в Сиберии нет такого разрыва, как между блеском и нищетой в Аркадии. И не потому, что наши дворяне во всем лучше ваших, а потому, что дворяне Сиберии не занимаются чрезмерным стяжательством. Деньги у нас, как я говорила, имеют второстепенное значение. Престиж и положение в обществе – все или почти все. Как итог, жизнь простолюдина у нас получше, чем у вас. Разница такая же, как между вашим приютом и моим. Не скажу, что у нас сахар – но любой человек, добросовестно работающий в поте лица своего, не останется без крова и куска хлеба. Как вы понимаете, это прямая заслуга лидеров нации, коими являются король и дворяне. Сюда добавлю, что в Сиберии на душу населения приходится в два раза меньше полиции, чем в Аркадии, а последние народные волнения произошли шестьдесят лет назад. Убедительный факт?

– Серьезный, скажем так. Хотя верится с трудом. Как-то так вышло, что крупнейшие сиберийские концерны и предприятия принадлежат дворянам. Все – оборонка, тяжелая промышленность, машиностроение – все в частной собственности у дворян. У вас даже танки строит частный завод. Разве не так?

Скарлетт притормозила на светофоре, повернула ко мне лицо и улыбнулась:

– С точностью до наоборот. У нас не дворяне прикарманили всю промышленность, как это у вас произошло, у нас промышленники, создавшие оружейные и танковые заводы, стали за это дворянами. Хотите загадку? Какая разница между промышленником-простолюдином и промышленником-дворянином?

– Без понятия.

– Простолюдин платит двадцать пять процентов подоходного, а дворянин – пятьдесят.

Вот тут я уже всерьез удивился.

– Быть дворянином не так выгодно, как простолюдином?! Серьезно?!!

– Снова неверно. Простолюдин-промышленник, чей доход перевалил определенную планку, вправе подать прошение о получении дворянства, и за это платит удвоенный налог. И прочувствуйте одну деталь: не обязан подать, а вправе. Это добровольно. И люди идут на увеличение налогов ради того, чтобы стать дворянином, теперь вы понимаете, что деньги – второстепенны? Дворяне не получают деньги из казны за красивые глаза, напротив, сами в казну платят. Герцог Твардовски, к примеру, владеющий заводом «Збройовка Славска», обязан ежегодно поставлять армии вооружение бесплатно, а если требуется больше квоты – по себестоимости. За что и носит титул герцога. Поймите, Александер, дворяне Сиберии не паразитируют на стране только потому, что родились дворянами. Напротив, они – стержень социума и опора народа. Но для постороннего наблюдателя это, разумеется, выглядит так, словно дворяне завладели всем и вся в Сиберии.

Я выхватил глазами на проносящихся мимо меня зданиях вывеску кондитерской. Надо будет зайти.

– Получается, дворянство можно купить за деньги или получить в аренду? Признаться, мне это кажется перегибом, но уже в другую сторону. При таком раскладе львиная доля так называемых дворян должна состоять из толстопузых купцов, спекулянтов и предпринимателей.

Скарлетт пожала плечами, не отрываясь от баранки:

– А вы взгляните на такого толстопузого купца с точки зрения мага-рыцаря, подавляющее большинство которых не так богаты, как дворянство Аркадии. Специальные доспехи для мага, вооружение и фокусирующий посох стоят очень дорого, они по карману далеко не всем. И у вас, типичного рыцаря-дворянина, есть весьма простой выбор. Либо признать промышленника, который экипирует армию за свой счет, равным себе, либо экипироваться за свои кровные. Справедливости ради, таких дворян мало и в аристократической среде они считаются как бы немножко вторым сортом, но это естественно.

– Понятно.

– А что вы про аренду говорили?

– Ну я про то, что получил должность – получил титул. Ушел с должности…

– Если дворянин оставляет службу по невозможности ее продолжать – возраст, здоровье, раны – и сама служба была образцовой – он сохраняет титул пожизненно. Который, кстати, абсолютно никаких материальных преференций не дает, два офицера в отставке, из которых рыцарский титул только у одного, получают одинаковую пенсию.

Я чуть поерзал, устраиваясь поудобнее.

– Интересную картину вы тут обрисовали. Со стороны мне всегда казалось, что Сиберия вдоль и поперек поделена между дворянскими кланами.

– Так и есть, но опять за внешними признаками не видна суть. Вот смотрите. Вся военная промышленность Сиберии – частная собственность дворян, состоящих в тесном сотрудничестве между собой – то есть, в оружейном клане, скажем так. Каждый из них поставляет королевской армии оружие и технику, и они между собой должны взаимодействовать для этого. Самый крупный промышленник, тот самый Твардовски, носит титул герцога, остальные – графы и пониже. И за все отвечает Твардовски. Это удобно: королю никогда не надо искать виноватого, потому что он делегирует определенные обязанности Твардовски, и если где-то армия чего-то недополучила – сразу известно, кто виноват. Знаете, тут система, похожая на средневековый сюзеренитет. Верховный сюзерен – король – раздает земли герцогам и графам. Те раздают меньшие лены своим вассалам-баронам. А тут то же самое, только вместо земельных владений раздаются должности. Так называемые владетельные дворяне все еще остались, но их относительно мало, и требование не только владеть, но и служить на них распространяется в полной мере. Вот мы и на месте, кстати.

Королевский музей оказался массивным модернистским зданием – шесть этажей, фасад порядка ста метров. Впечатляет.

Когда я взял «кишкодер» с заднего сидения, Скарлетт заметила:

– Вы с ним совсем никогда не расстаетесь? Стоянка же охраняемая, не пропадет.

Я улыбнулся в ответ:

– Даже если оружие пригодится лишь раз в жизни, его нужно носить с собой каждый день. А мне мой «кишкодер» пригождался слишком много раз.

В музей мы прошли без проблем благодаря «корочке» Скарлетт и сразу направились в оружейные палаты вместе с предоставленным нам экскурсоводом. Здесь, побродив среди выставочных витрин, я быстро заприметил короткий тесак с широким клинком и гардой с шипами, эдакий гибрид тесака и кастета. С виду хорошая вещь, да еще и в чем-то даже красивая, формой слегка напоминает мой собственный стандартный штурмовой нож, только побольше.

– Это что за тесак? – спросил я.

– Это не совсем тесак, – ответил экскурсовод. – Это гвардейский кацбальгер, он же «кошкодер».

– Интересное название…

– Существует расхожее мнение, что меч «кацбальгер» получил своё название оттого, что на его ножны использовались шкуры рыжих котов или из кошачьего меха, от германского слова «кошка». Утверждается, что у таких ножен из кошачьего меха якобы не было наконечника, чтобы можно было фехтовать, не обнажая меча. Такое объяснение названия все же маловероятно. Изобразительные источники ясно подтверждают, что кацбальгер носили в обычных ножнах. Скорее всего, название меча происходит от старинного выражения, обозначавшего потасовку: по-германски «katzbalgen» означает «драться», то есть «wie-die-Katzen-balgen» – «драться, как кошки». По этой же причине «кацбальгер» называют не только «кошкодером», но и «потасовщиком». Триста лет назад двести таких мечей были изготовлены по королевскому заказу по настоянию его гвардейского капитана, и в документах они именно так и обозначались, хотя фактически, как вы сами заметили, данный экспонат к тесакам ближе, чем к классическим кацбальгерам.

– Видимо, капитан был германцем? – полувопросительно сказал я.

– Вся гвардия была набрана из германцев. Король Владос Второй страдал от «боязни толпы» – охлофобии, и потому вооружил гвардию оружием, пригодным для боя в толпе. А германцев он нанял потому, что боялся заговоров: наемники, не говорящие на местном языке и не являющиеся частью местного социума, в этом случае предпочтительнее.

– Кацбальгеры, впрочем, так и не были использованы по назначению, – заметила Скарлетт.

– Да, все верно. Ирония в том, что у короля Владоса не было иных причин бояться восстания, кроме воображаемых. При нем увеличилось общее благосостояние народа, не велись войны, потому в историю он вошел как Владос Добрый. И его гвардия ни разу не участвовала в каком-либо бою: на монарха никто никогда не покушался. Потому даже удивительно, что на данный момент сохранилось лишь три таких меча – два в нашем музее и один в частной коллекции. Зато – в идеальном состоянии.

– Отлично, я забираю оба.

– Простите?! – выпучил глаза экскурсовод.

– На них были потрачены казенные средства – пусть хоть два меча из двухсот послужат по своему прямому назначению и отработают затраты. Скарлетт, предъявляйте свою бумагу.

Начал разгораться скандал, прибежал директор и заявил, что грабеж исторических артефактов возможен только через его труп, и ему безразлично, что там у Скарлетт за бумага.

– Уважаемый, – сказал я ему, – насчет трупа вы зря, могу и перешагнуть. Я еще в состоянии понять старика-художника, который пытался своим тощим телом закрыть от стеклянного шквала знаменитую «2х4» – все-таки произведение искусства, которое Гитлер двадцать лет писал. А вот это – предмет, созданный для убийства, а ни разу не шедевр, так что ваша истерика мне не понятна.

– Я буду жаловаться!!! – завопил он.

– Кому вы будете жаловаться? – спокойно спросила Скарлетт. – Бумага выдана его светлостью министром обороны графом Сабуровым, на него разве что королю жаловаться можно. Жаловаться королю на министра из-за пары тесаков? Вперед и с песней.

Так что кацбальгеры мы получили. В дополнение к ним я наложил свои жадные лапки на старинный черный нагрудник с массивными наплечниками, по форме напоминающими грифоньи головы: поверх бронежилета будет самое то, благо крепления ременные. С другого экспоната я позаимствовал шлем рыцаря-мага с небольшими стилизованными крылышками, тоже черный, с забралом и инкрустированными в металл рунами.

– Только я сомневаюсь, что тут хоть одна руна рабочая, – сказала Скарлетт.

– А мне от брони только механические свойства нужны. К шлему надо бы присобачить современное прозрачное забрало – и стильно, и практично.

Директор, услыхав это, схватился за сердце и едва не грохнулся в обморок.

Мы вышли из музея и сели в машину. Пока я складывал свои трофеи на заднем сидении, Ковач сидела, держа руки на баранке, и смотрела куда-то вперед расфокусированным взглядом.

– Все в порядке? – спросил я, садясь рядом.

– А? Да… задумалась. Как-то не идет из головы старик-художник, о котором вы упоминали… Я читала материал по той зачистке, но там ничего не было сказано ни про него, ни про картину Гитлера. Вот пытаюсь понять – насколько сильно надо любить искусство, чтобы умереть за кусок расписанного холста? «2х4» – огромное полотно же, на что бедолага рассчитывал? Как его закрыть-то?

– А, ну это да… Сильное воспоминание и для меня. Одержимый хреначит по нам стеклом – там все картины в стеклянных витринах по всему залу рядами, а он, значит, сквозь них телекинезом… Стеклянная шрапнель по всему залу свистит, с такой силой, что у меня забрало даже треснуло… И вот, когда я за фонтанчик прыгаю, а у меня за спиной та самая картина, и следующий удар будет по мне – выползает откуда-то старичок тощий, с виду типичный жид, каких вы каждый день на улицах видите. Даже не знаю – то ли сотрудник галереи, то ли художник, то ли посетитель … Выползает, бросается к картине, руки раскинул и кричит, мол, только не Гитлера – он ее двадцать лет писал… Душераздирающее зрелище, хоть я его долю секунды наблюдал…

– Бедняга.

– Угу, мне тоже его жаль. Он выжил.

Скарлетт повернула ко мне удивленное лицо:

– А почему тогда жаль?!!

Я вздохнул:

– Может быть, ему было бы легче умереть с надеждой на осмысленность своей жертвы и не увидеть того, что случилось с картиной. Полотно посекло просто нещадно, но каким-то чудом в старика не попал ни единый осколок. Ну или попал, но слегка. Я когда уходил – он на коленях рыдал у картины, и крови я не заметил. На самом полотне остался неповрежденным аккурат человеческий силуэт в том месте, где стоял этот старик. Как такое возможно – я не знаю. Вот после таких историй и появляются байки о том, что души великих художников и скульпторов не уходят куда положено, а остаются возле своих шедевров…

Скарлетт повернула ключ в замке зажигания.

– Признаться, мне все равно трудно понять. Заслонить другого человека – тут все ясно. Но холст? Пусть даже самим Гитлером расписанный?

Я снова вздохнул.

– Видите ли, Скарлетт, у человеческой жизни есть интересное свойство.

– Какое?

– Наделять значимостью любую фигню, за которую эта самая жизнь была добровольно пожертвована. Там были картины художников не хуже, но старик решил умереть именно за Гитлера, а не за Рубенса там или ван Гога. При том, что и Гитлер был художником не особо шедевральным. Просто модный в свое время пейзажист, и «2х4» с технической точки зрения еще не лучшая его работа.

Мы выехали на светофор, Скарлетт притормозила и заметила:

– А знаете, как эта самая «2х4» писалась? Я читала, что каждую субботу в теплое время года Гитлер ездил на узкоколейке к Альпам, везя с собой двухметровый тубус с холстом. Он приезжал в отель, где двадцать лет арендовал комнату, в которой хранились его складной мольберт огромного размера и специальная стремянка, с вечера все это раскладывал, чтобы утром встать затемно и встретить рассвет с кистью в руках. Поработать несколько минут, пока солнце бросает лучи под одним и тем же углом, затем все свернуть, собрать, сесть на поезд и к вечеру вернуться домой. И так двадцать лет. Масса сил и денег. Это ж огромный кусок жизни, потраченный всего на одну картину… Потому-то технически «2х4» и не очень сильна: он спешил. Боялся не успеть. Я даже не знаю, кто пожертвовал больше – то ли сам художник, отдавший картине так много сил, то ли старик, пытавшийся отдать ей те пару лет, что ему оставались…

– Угу. И это снова перекликается с моими словами про то, как человеческая жизнь придает значимость всего лишь куску холста, покрытому краской.

– Художники – воистину безумные, фанатичные люди, я их вряд ли пойму, – призналась Скарлетт.

Я ничего не ответил, но про себя подумал, что, наверное, хорошо понимаю Гитлера. Мы с ним оба фанатики, хоть и каждый по-своему. Только он потратил всю жизнь на рисование, а я готов потратить свою на прямо противоположный процесс…

…Стереть кое-что с карты ко всем чертям.

* * *

Два дня я гостил в особняке министра, пока шли приготовления и расползался слух о том, что скоро приедет некий очень засекреченный тип и разберется с одержимым единолично. Зарецки и его команда постарались очень хорошо: уже на следующий день в солидной газете появилась основанная на «инсайдерской информации» статья о том, что министерство обороны в абсолютной тайне создало подразделение для борьбы с одержимыми и прочими угрозами того же порядка. Эту информацию на второй день подхватили другие издания, высказавшие мысль о том, что в Сиберии, вероятно, уже есть аналог аркадианских специальных тактических отрядов. Причем наиболее скептически настроенные обозреватели предположили, что смысл секретности – боязнь громко опозориться, как это вышло с первым начинанием: если снова выйдет пшик – министерство просто сделает вид, что ничего не было.

Кроме того, практически все в один голос подвергали сомнению информацию о том, что таинственный тип будет уничтожать одержимого единолично: маги стараются избегать поединков с такими противниками и не идут на зачистку без поддержки, а если он не маг, то ему тем более не светит.

Эти два дня я тоже даром не терял: мы с министром набросали примерную концепцию устава «Специальных истребительных отрядов» и выработали общее видение как самой организации, так и перспектив развития.

В общем и целом, все вырисовывалось в радужных тонах. Как только появится намек на какое-то сенсационное начинание – моментально найдутся те, которые захотят стоять у истоков. И наше им предложение очень простое – место в списке основателей в обмен на щедрое финансирование. Даже если король не согласится выделить нужные средства – найдется куча других желающих.

С кандидатами у нас тоже проблем быть не должно: возможность войти в малое число первых героев новой формации выпадает только раз в тысячелетие.

Так что первый и самый важный пункт нашего плана заключается в том, что я должен выйти на сцену красиво, эффектно и убедительно. Чтобы ни у кого не осталось никаких сомнений. Министр, что бы он там ни говорил, все же явно побаивается, что я провалю эту миссию и он останется с носом, так как тогда создавать СТО в Сиберии будет уже некому.

У меня тоже есть кое-какие опасения, но совершенно другого толка: а что, если я не прав? Что, если на самом деле «притупленные» получают устойчивость к магии и какие-то дополнительные способности безотносительно того, какая сила магического дара у них была? Что, если наличие этих самых способностей преимущественно у вторых уровней – просто невероятное совпадение, а мои собственные сверхспособности объясняются отнюдь не бывшим шестым уровнем малыша Сашика, а наследием темной половины моего «я»?!

Впрочем, такие мысли – вовсе не основная причина беспокойства: если я ошибся – значит, я ошибся, и с этим ничего нельзя поделать, никак нельзя исправить – а раз так, то и беспокоиться смысла нет, мне остается лишь принять и смириться.

Гораздо больше меня беспокоит другое: возраст возможных кандидатов и их перспективы. В Аркадии в спецучебку берут только мальчиков от двенадцати до шестнадцати лет, причем статистика утверждает, что именно вступившие в самом раннем возрасте эстэошники имеют чуть больший шанс выжить и более высокую эффективность: взросление таких же несчастных, как я, происходит под тяжелейшими нагрузками, и те, которые выдерживают, вырастают особенно крепкими и сильными. Эстэошник, поступивший в двенадцать и выпустившийся в шестнадцать, зачастую немного сильнее, быстрее, выносливей того, который поступил в шестнадцать и выпустился в двадцать, это общеизвестный факт.

И вот тут как раз зарыта собака: а что, если новобранцы будут старше шестнадцати? Что мне с такими делать? Нет, обучение-то они будут способны пройти, не все, но лучшие, хотя бы на троечку. Только не окажется ли их выживаемость ниже плинтуса?

Впрочем, у меня есть повод и для робкого оптимизма: во-первых, многие с детства готовятся стать воинами, как готовил малыша Сашика его отец. Во-вторых, если у них откроются сильные способности, хотя бы в половину или даже в треть моих – то дело будет обстоять весьма неплохо. Если же нет… мне придется прыгать выше головы, чтобы подразделение показало хорошие результаты вместе с высокой выживаемостью, иначе не видать мне бойцов шестого уровня и много лет моей жизни будут просто потрачены впустую.

Одновременно мы провели кое-какую работу с Зарецки и еще одним человеком, Маттиасом, который оказался по профессии киношником-постановщиком. Мы детально изучили план местности и спланировали все, чуть ли не до жестов: кто откуда подъезжает, где высаживаются «бойцы С.И.О.», где выхожу я. Задумано так, чтобы наша со Скарлетт машина остановилась вблизи от ограждения, за которым толпятся репортеры, и мое появление было заснято крупным планом.

– Александер, – сказал Маттиас, – я до сих пор так и не узнал, как вы намереваетесь обставить свой, так сказать, «штурм»?

– В каком смысле? – не понял я.

– За счет чего вы намереваетесь достичь нужного эффекта при зачистке? Одержимый на самом деле уже мертв?

– Почему вдруг он должен быть мертв?

– Тогда как вы собираетесь его убивать? Он же не будет стоять, пока вы его рубите, да?

– Очень надеюсь, что не будет, иначе весь наш труд насмарку.

И вот тут до него начало доходить.

– Погодите… вы на полном серьезе, взаправду будете драться с ним в ближнем бою? Один на один?!

– Ну да, а как же иначе?

– Он же вас убьет!

Я пожал плечами:

– Я похож на самоубийцу? Это, конечно, не исключено, но статистика пока что на моей стороне: счет «пять-ноль» в мою пользу, это если считать только рукопашные схватки с одержимыми.

Он чуть помолчал и сказал:

– Тогда я просто не понимаю, для чего мы вот тут все это обсуждаем… Зачем мы тут целую постановку продумываем, если вы в состоянии просто зайти и убить тварь в самом настоящем бою?

– Понимаете, Маттиас, жизнь – не фильм. Настоящий бой – он не красивый, как в кино. Он короткий и жестокий, и я бы сказал даже – уродливый. Обычно все сводилось к тому, что я подбегал к одержимому и хреначил его клинком «кишкодера» – вот этой вот самой «пушки», что в углу стоит. А потом добивал – тридцать-сорок ударов по лежащему противнику, ну, чтобы наверняка, да и просто – остановиться бывало трудно. Никаких пируэтов и трюков – просто внезапная и стремительная штыковая атака и быстрые, эффективные приемы, напрочь лишенные эффектности. Максимум, что при этом мог сделать сам одержимый – одна попытка контратаки. Но они не умеют драться в ближнем бою, потому все заканчивалось очень-очень быстро. Тут дело такое: когда люди слышат фразу «человек против одержимого» – они подсознательно ожидают чего-то эпичного. Противостоять одержимому в поединке может разве что маг, потому в сознании обывателя это должен быть зрелищный бой. Сполохи магии, разлетающиеся в щепки стены, ну или что-то, столь же эффектное. А на деле все бывает очень быстро, так что зритель даже не поймет, что поверженный – на самом деле не человек, а ужасное чудовище. И вот потому нам нужны вы. Надо выжать из операции максимум зрелищности. Может быть, мне и удастся немножко затянуть бой – ну, две-три секунды, ну пять – вместо одной.

– Это как если бы вы ждали поединка двух чемпионов мира, – добавил Зарецки, – в день боя отпросились с работы пораньше, сели с пивом у телевизора – и в первом же раунде один свалил другого первым же ударом. Что вы почувствуете? Горькое разочарование. Бой будет очень коротким, более того, произойдет в закрытом хранилище, где нашлемная камера Александера может не работать. Значит, надо сделать шоу из всего остального.

Маттиас потер виски.

– Ладно. Раз у нас есть крутой герой – надо показать его крутость с первого же момента… ладно, смотрите. Вот тут останавливается машина, выходят Александер и госпожа Ковач. У Александера в зубах недокуренная сигара…

– Фу! Я не превращаю губы в дымоход, а деньги – в пепел!

– Ну, разочек надо бы. Это архетип такой. В любом крутом военном боевике обязательно найдется как минимум второстепенный крутой парень, ну там амбал-огнеметчик, к примеру, с сигарой в зубах, а иногда это и сам главный герой. Вы выходите с сигарой – ага, вот на сцене появился крутыш. В толпе репортеров нужна пара «своих», которые зададут нужные вопросы, если их не задаст кто-то другой. Например, он спросит что-то вроде «ах, вы курите в столь юном возрасте?», а вы ему отвечаете: «если курение хочет меня убить – пусть записывается в очередь». И неплохо бы метким щелчком пульнуть окурок в отдаленную урну. Можно натренироваться. А если промах – реплика «опять промазал… ладно, урна – не одержимый, промах не смертелен».

– Интересный ход, – одобрила Скарлетт.

– И я так думаю, – улыбнулся Маттиас.

Постановка была продумана очень тщательно, до мелочей и секунд. Например, чтобы я мог докурить сигару и перекинуться словечком с репортерами, министр должен позвонить командиру, старшему в оцеплении, за десять секунд до нашего прибытия и удержать его у телефона, пока я играю на камеру.

На роли «бойцов С.И.О.» мы взяли взвод кадетов одного военного училища, в котором готовят офицеров спецназа, выбрав из нескольких тот, в котором все кадеты обладали третьим-четвертым уровнем дара. После того, как они дали подписку о неразглашении, мы с Зарецки детально растолковали, что от них требуется.

Староста – крепкий рослый блондин примерно моих габаритов по имени Аристарх – довольно быстро озвучил вполне ожидаемый вопрос, легко читающийся на лицах всего отряда.

– Ваша светлость, а для чего нам имитировать секретное подразделение? – спросил он министра.

– Потому что оно пока не существует как таковое, – ответил граф.

– И, отвечая на еще не заданный вопрос «зачем имитировать несуществующее подразделение?», – вставил я, – чтобы оно начало существовать. «Начальник спецучебки» – звучит не очень солидно, если сама учебка не существует и у меня – ноль учеников. Ваш маскарад дополнит общую картину и позволит на первых порах скрыть тот факт, что сверхсекретное элитное подразделение состоит всего из одного бойца.

Аристарх едва заметно улыбнулся:

– Обман рано или поздно вскроется, и что тогда?

– А почему он должен вскрыться? Пара зачисток – и у нас не будет отбоя от желающих стать суперэлитными бойцами вроде меня. А дальше – дело техники.

Кадеты начали ухмыляться.

– Мне кажется, у вашего плана есть одно слабое место – и оно отнюдь не в отсутствии курсантов в несуществующей школе, – сказал Аристарх.

– И в чем же оно? – спокойно спросил я.

– В том, что так называемый «начальник спецшколы» будет выглядеть не старше своих курсантов. Непременно возникнут вопросы – а совершеннолетний ли этот «начальник» и чему он сможет научить своих учеников?

Я улыбнулся.

– Говорят, лучше один раз увидеть, чем сто раз услышать. Завтра я покажу, на что способен, а вы будете сидеть в первом ряду на этом шоу и все увидите своими глазами. А теперь давайте еще раз повторим, кто что должен делать.

* * *

Как говаривал самый ненавидимый нами инструктор, «если у тебя что-то может не получиться – оно и не получится». Ненавидели мы его, впрочем, не за эту фразу, а совсем-совсем за другое.

В общем-то, я опасался, что по плану может пойти не все: слишком много человеческого фактора задействовано во всей этой операции. Слишком много актеров, не знающих, что они актеры.

Начали мы утром, чтобы материал появился не только в экстренных выпусках новостей, но и в обеденных газетах. Наш кортеж – пять солидных черных внедорожников с тонированными стеклами – подкатил к месту так, чтобы мы со Скарлетт вышли из машины возле самого ограждения, за которым столпились репортеры.

Вначале из четырех джипов высадились курсанты и быстро, без команды двинулись занимать ключевые точки оцепления, демонстрируя таким образом высокий уровень подготовки состава, которому не требуются постоянные указания офицеров. Как только журналисты проводили их объективами камер, Скарлетт выбралась со своего места рядом с водителем и открыла заднюю дверцу.

– Сэр, мы на месте.

И я неторопливо полез наружу, стараясь не задеть ничего своими наплечниками.

Этот момент тоже продумал Маттиас. Со стороны все смотрится следующим образом: большая машина, эффектная брюнетка в военной форме в роли адъютанта – а затем появляется главный герой в солидных доспехах, со шлемом под мышкой и с сигарой в зубах. Кроме того, я не надел защитную куртку под нагрудник, чтобы в кадр попали мои бицепсы. Должно быть, выглядит это круто – но заценить смогу только когда все закончится.

Я выпрямился в полный рост, огляделся по сторонам с видом полководца, осматривающего поле боя, и затянулся сигарой. Ну и мерзость, однако… Зачем люди это курят? Гробят свое здоровье за свои же деньги? Радует одно: для дела потерпеть надо, но вот эта сигара – первая в моей жизни и последняя. В следующий раз пусть мне Маттиас другую геройскую черту придумает.

И тут началось. Журналисты, смекнув, что я не занят ничем важным, а просто стою и курю, моментально обрушили на меня лавину вопросом.

Я выставил вперед ладонь в останавливающем жесте:

– Леди и джентльмены, еще капельку терпения. Вы все тут давно торчите – еще немного осталось. Десять минут – и все закончится, а вы побежите писать материал, монтировать там или что вы делаете.

– Что значит аббревиатура «С.И.О.» у ваших солдат? – выкрикнул какой-то репортер.

– «Специальный истребительный отряд».

Вопросы посыпались пуще прежнего, я просто не успевал отвечать на все, потому неважные решил игнорировать. Кто такие? Пока секрет. Почему секрет? Это тоже секрет. Наше предназначение? Сейчас увидите. Почему все бойцы так молоды, практически дети? Так курсанты же.

Разумеется, вопрос «почему вы сами не старше их?» просто не мог не последовать.

– Потому что когда вы играли в игрушки – я учился истреблять одержимых. Когда вы в школе учили литературу и историю – я учился истреблять одержимых. Когда вы дома делали уроки – я учился истреблять одержимых. Когда вы бегали за девочками, играли в футбол, клеили бумажные кораблики – я учился истреблять одержимых. Вам интересно, как я могу быть начальником специального училища в моем-то возрасте? Сейчас у меня больше двадцати лично уничтоженных одержимых, Порчу просто не считал. Знаете кого-нибудь, кто понимает в этом больше меня? С радостью уступлю должность кому-то, более опытному, и поучусь у него. Есть у вас на примете такой человек? Нет? Вот то-то и оно.

– Скажите, а какой у вас уровень дара? Если не секрет? – спросила круглолицая девица и протянула мне микрофон.

– Я не маг.

По толпе прокатился удивленный гомон, но тут появился командир сил быстрого реагирования.

Мы с ним обменялись приветствиями, вида, что удивлен моим возрастом, он не подал.

– Министр вам сообщил, что теперь операцией командую я?

– Сообщил.

– Отводите своих людей назад. Дальше мы сами. Мне нужен только человек, который знает, как открывается хранилище.

– Сейчас отдам распоряжения. Две минуты.

Как только он повернулся, из толпы журналистов прилетел логичный и закономерный вопрос:

– А как вы собираетесь сражаться с одержимым, если вы обычный человек?

Я повернулся к репортерам и улыбнулся:

– Я не говорил, что я обычный человек. Я сказал только, что я не маг.

Тут тощий длинный тип, доселе молчавший, заговорил с характерным германским акцентом, не выпуская меня из прицела портативной камеры:

– А можно каверзный вопрос?

– Задавайте, чего уж там.

– Как вы умудряетесь покупать сигары?

– Вы про мой возраст? – С этими словами я эффектно затушил сигару о голую ладонь, пульнул окурок в урну, стряхнул с рук пепел и достал с заднего сидения «кишкодер»: – я хожу за сигарами вот с этой штукой. Хотите верьте, хотите нет – паспорт у меня еще ни разу не спросили.

– Классный трюк с сигарой об ладонь, – заметил тощий и выкинул свой главный козырь: – а скажите, мы сам бой-то увидим? Или вы зайдете с этой громадной дурындой в хранилище, пару раз бабахнете в труп и добавите к своему списку так называемых «побед» еще одну зарубку?

Вот же сволочь, а? Одним вопросом он перечеркнул все. Действительно, если одержимый выведет из строя мою нашлемную камеру – я не смогу доказать, что противник был жив и боеспособен. Скептический настрой СМИ может угробить мое начинание… с подачи этого проклятого капустника.

Ладно, план придется поменять.

Я подошел к ограждению и стал лицом к лицу с германцем.

– Хотите увидеть бой, герр рейхсрепортер?

– Разумеется, мы с коллегой тут дежурим по двенадцать часов в сутки уже третью неделю только ради этого, – сказал он.

– Сегодня ваш звездный час, – ухмыльнулся я, – вы снимете не просто репортаж с места событий, а репортаж глазами очевидца. Идемте.

– Куда?

– В банк, естественно. Вы хотите увидеть бой и вы его увидите. Собственными глазами, прямо перед собой.

Он попытался отступить назад, но я выбросил руку и схватил его за воротник рубашки:

– Отказ не принимается!

Я потащил его за собой волоком, свалив сегмент ограждения, под крики остальной репортерской братии, на полпути оглянулся и сказал:

– Ваш коллега поставил под сомнение мою репутацию и репутацию подразделения. Бывают в жизни ошибки, которые нельзя исправить словами! Сержант, наручники!

Я втащил сопротивляющегося репортера в здание банка и приковал за руку к поручню у кассы, затем подобрал с пола его камеру, отдал ему и посмотрел в глаза.

– Возможно, этот материал будет последним в вашей жизни, герр рейхсрепортер. Постарайтесь снять его хорошо.

Когда я пошел обратно, то встретился со Скарлетт, которая несла несколько камер.

– Взяла у репортеров, расставлю по залу. Что вы планируете делать и где?

Я кивнул на зал:

– Вот тут. Хотят увидеть бой – увидят.

Скарлетт внимательно посмотрела мне в глаза, напоминая о том, что камеры в ее руках работают:

– Это по плану, сэр?

– Не по плану, – беспечно отозвался я, – но моя работа редко по плану идет. Так что ничего необычного.

Она расставила камеры и мы пошли обратно к машине. Здесь я достал с заднего сидения кацбальгеры и забросил обратно «кишкодер».

Репортеры больше не протестовали против произвола и не задавали вопросов: момент истины уже наложил на происходящее свой неизгладимый отпечаток.

Я вошел в зал, стал в пятнадцати метрах перед дверью хранилища и скомандовал Аристарху и еще одному кадету:

– По моей команде поворачиваете вентиль, отходите в боковую дверь и блокируете ее снаружи. Поехали.

Они разблокировали замки, чуть оттянули массивную круглую створку, затем, стоя у выхода, потянули за трос, открывая хранилище настежь, и поспешно покинули здание. Все, мы с одержимым остались один на один, если не считать дрожащего репортера и наблюдающих через окна кадетов.

Могильная, мертвая тишина, я только слышу, как курлыкают за окном голуби. Мир словно замер: я, прячущийся в стальном кубе одержимый, курсанты за окнами. И вместе с нами замерли десятки, а то и сотни тысяч зрителей, наблюдающих за происходящим в прямом эфире.

Прошло секунд двадцать, и тут я увидел глаз на тонком стебельке, высунувшийся в дверь хранилища: разумеется, у твари было три недели на подготовку к штурму, и я уверен, что одержимый припас, помимо глаза для выглядывания за угол, и другие сюрпризы.

– Я тут и жду тебя, мерзость приблудная, – громко и четко произнес я. – Хватит прятаться, вылезай. Один на один.

Репортер буквально перестал дышать – я уже не слышу его испуганного частого сопения. Если сердце бедняги остановилось от ужаса – жаль, будут неприятности… Хотя, с другой стороны, получится очень даже показательный контраст между мною, вышедшим на поединок лишь с парой кацбальгеров, и умершим от страха репортером.

Несколько секунд одержимый обозревал окружение, а затем решился.

Он выпрыгнул из-за стены прямо в проем с проворством, странным для того, кто провел без воды и еды три недели. В его руках – по тонкой пластине, третью такую он «держит» перед собой. Наверняка дверцы от банковских ячеек.

Ну, пошла жара.

И я шагнул вперед, сосредоточившись на висящем перед одержимым импровизированном метательном снаряде. Дверца от ячейки прямо между нами – ему и целиться не нужно.

Одержимый, располагая тремя «выстрелами», не заставил себя ждать с первым. Вращаясь, пластина полетела в меня, постоянно наращивая и без того большую скорость.

Как только она оказалась примерно на полпути между нами, я «поймал» ее и отклонил немного в сторону. Одержимый, занятый ее разгоном до скорости, на которой уже не спасает никакая броня, не смог вернуть свой снаряд на линию прицеливания, при том, что с каждой миллисекундой дверца приближалась ко мне, упрощая манипуляцию мне и усложняя – одержимому. Закон рычага работает даже на такие эфемерные и неуловимые обычному глазу штуки, как психокинез.

И когда стальная пластина уже почти пролетела мимо, мне осталось лишь подставить под нее клинок кацбальгера. Звон удара, рывок рукояти в руке – и дверца улетает в окно.

Разумеется, со стороны это выглядело так, словно я с огромной скоростью отбил несущийся в меня снаряд.

А затем я побежал перед. Второй «выстрел» одержимого – поспешный, на глазок, без точного прицела – я отклонил в другую сторону и отбил вообще не напрягаясь.

И вот тут, когда я уже ждал третьего выстрела, одержимый меня удивил. Грязный пиджак на плече начал топорщиться и лопнул, а из прорехи стремительно появилась конечность наподобие тонкой паучьей ноги. Для чего – я понял сразу, еще до того, как на конце «ноги» появилась длинная, невидимая для всех, кроме меня эфирная струна. Кажется, репортеру капут.

Одержимые, которые пытались меня разрезать своей «струной», обычно выпускали ее из пальца, иногда из нескольких сразу, но их радиус поражения редко превышал два метра. Затем в центре Зоны мне попался образец, отрастивший себе указательный палец длиной в тридцать сантиметров, и ему удалось меня удивить: выпущенная из этого пальца струна хлестала на добрых три с половиной метра. Если длина струны зависит от длины части тела, из которой выпущена… Думаю, «паучья нога» хлестнет метров на десять, а то и больше.

И когда до одержимого осталось семь метров, я рванулся вперед так быстро, как мог. Взмах «паучьей ноги» молниеносен, но и я тоже быстр. Кацбальгеры полоснули одержимого – один прошел сквозь ребра со странным стеклянным хрустом, второй – через шею и «паучью ногу».

Затем я кубарем вкатился в хранилище, оттолкнулся от противоположной стены и вскочил на ноги, одновременно разворачиваясь.

В этот момент отсеченная голова упала на пол, тело одержимого качнулось и начало падать – а следом за ним в зале начали падать отсеченные спинки стульев и разрезанные надвое столы.

Я посмотрел по сторонам, убедился, что ошарашенные кадеты в порядке, затем встретился взглядом с огромными круглыми глазами германца и объективном его камеры. Живой.

– Ну что, герр рейхсрепортер, снято?

Он, временно лишившись дара речи, только кивнул.

* * *

Дальше за дело активно взялся граф Сабуров, а я наблюдал за тем, как он раскручивает шестеренки нашего предприятия, из его особняка, валяясь у телевизора на комфортном диванчике в соседстве с большим подносом вкусняшек, который регулярно наполнялся слугами.

По совету все того же Маттиаса я не принимал участия в пресс-конференциях, чтобы создать образ засекреченного мастера-истребителя, который сидит где-то на секретной базе вдали от шумихи и камер и просто делает свое дело. Этот подход хорошо нам подыграл: мое общение с прессой перед началом зачистки получилось как бы случайным, незапланированным. Поболтал, пока докуривал сигару, просто потому что минутка выдалась.

Видеоматериал произвел эффект бомбы, причем наиболее сильными кадрами оказался материал, отснятый германцем. В то время как расставленные по залу камеры снимали ровно и беспристрастно, у капустника получился очень драматичный видеоряд: дрожащая камера, панический перевод взгляда с меня на монстра и обратно, учащенное дыхание и звуки судорожного сглатывания буквально погружали зрителя в происходящий кошмар, заставляя их чувствовать почти то же самое, что чувствовал прикованный наручником репортер.

Да и сама по себе запись быстрой схватки, занявшей менее десяти секунд, впечатлила всех, включая министра, Скарлетт и прочих деятелей министерства обороны. Вот боец, вышедший против одержимого один на один всего лишь с парой клинков, дважды с молниеносной скоростью отбивает летящие в него стальные пластины, способные пропороть человека насквозь, а затем размазанной полосой проносится мимо монстра, у которого сразу же отваливаются голова и новая конечность. А потом по всему залу начинает сыпаться рассеченная мебель.

Почти сразу же после доклада Скарлетт об успехе министр дал пресс-конференцию, затем был вызван на аудиенцию к королю. В обед газеты уже пестрели заголовками вроде «Человек против монстра – правда или вымысел?» или «Таинственное подразделение С.И.О. – дайте два!», по всем каналам крутили записи боя. Многочисленные аналитики в различных передачах пытались научно или хотя бы гипотетически объяснить то, как человек сумел отбить «снаряды» одержимого и разогнаться до скорости, выходящей за рамки человеческих возможностей, а к вечеру уже мало кто сомневался, что в Сиберии наконец-то появился аналог знаменитых аркадианских эстэошников – пусть с опозданием в сорок лет, зато, видимо, намного круче.

А вечером вернулись министр, Скарлетт и Зарецки, основательно за день уставшие.

– И какие новости? – спросил я.

– Предсказуемые, – ответил граф. – Король был в восторге от моего доклада – ровно до того момента, когда речь зашла о вашем юридическом статусе и о статусе новой организации. Идея с неподконтрольными подразделениями, возглавляемыми военнослужащим потенциально враждебного государства – такое мало кому может понравиться.

Я вздохнул:

– Значит, не выгорело?

– Еще не факт. Другой вопрос, что с финансированием проблемы гарантированы. Тут как бы дело такое: король все равно не против поставить эксперимент, но королевский Совет может не согласиться выделить деньги из казны. Чтобы профинансировать наш проект, придется урезать финансы чего-то другого.

– Хм… Королевский Совет может перечить королю? – удивился я.

– Формально – нет, слово короля – окончательный закон. Фактически же – да, может. «Большой королевский совет» состоит из авторитетных, заслуженных дворян, и пойти против Совета – значит пойти против собственного дворянства. Монархов, потерявших поддержку аристократии, как показывают уроки истории, не ждет ничего хорошего. Кроме того, королю сорок один год, а средний возраст Совета – за шестьдесят. Авторитет Совета базируется даже не на титулах и происхождении советников, а на том простом факте, что Совет пожилых и умудренных опытом людей, как правило, говорит разумные вещи, и идти против него – все равно, что идти против здравого смысла.

– Интересные порядки, – заметил я, – хоть и не лишенные рационализма.

– Вы еще не слышали про «совет благородных», – заметила Скарлетт, – хотя сейчас это неважно.

– И правда. Какие у нас в таком случае планы?

Граф плюхнулся в кресло, возле него бесшумно появился тот самый дворецкий, который весь день пополнял мои запасы вкусняшек, с бокалом на подносе.

Сабуров отпил немного и сказал:

– В целом, король все же одобряет. Базу и инфраструктуру я найду. Кандидаты… ну, тут практически полдела сделано. Час назад мне сообщили, что кадеты училища имени Рагнара Храброго подали коллективный рапорт о переводе в училище «С.И.О.»…

– Вот как? – оживился я. – Что за училище?

– Военная школа-интернат для сирот. Выпускает пехотных офицеров. Кадеты – от четырнадцати до восемнадцати лет, порядка пятисот человек. Подали рапорт, подписанный всеми поголовно…

– Вот так успех, – пробормотал я.

Впрочем, Скарлетт не позволила мне долго радоваться.

– В этом училище нет почти никого с третьими-четвертыми уровнями. Это престижное заведение, но готовит обычных лейтенантов-пехотинцев.

Я посмотрел на печеньку, которую держал в руках, тяжело вздохнул и уронил ее обратно на поднос. Есть расхотелось.

– Вот что бывает, если ляпнуть, не подумав… Не надо было мне говорить «я не маг» – надо было сказать «я потерял свой дар». А теперь такое чувство, словно я подло обманул полтысячи детишек. Понятно, что из них все равно отсеялись бы почти все – но я дал надежду тем, у кого нет шансов в принципе…

– Увы, – кивнул граф, – впредь надо чуть осторожнее высказываться. Однако важен сам факт: поступить в училище «СИО» хотят очень многие… как это и предполагалось. Правда, когда мы озвучим требование – пожертвовать даром не ниже третьего уровня – количество добровольцев снизится многократно. Однако подобное явление – рапорты о переводе в «СИО» – наверняка имеет место быть во многих училищах. Это видео… оно действительно впечатляет.

– Кстати, Александер, – вставил Зарецки, – а что вы еще умеете, кроме отбивания и быстрого рывка?

– В данный момент это совершенно неважно, – ответил я. – Я показал самое зрелищное, что смог. Добавьте сюда то, что я уцелел, когда уродец располосовал ползала… Больше ничего показывать нельзя, потому что на самом деле я не имею ни малейшего понятия, какие таланты откроются у других. Я при моем шестом уровне не умею создавать иллюзию себя и становиться невидимым – в то время как это умеет один человек из моего бывшего отряда, и он был всего лишь вторым уровнем. Мой друг Рюиджи перерубал стальной прут деревянным мечом – так я тоже не умею. Если я сейчас покажу крутые вещи, которые не смогут повторить другие… Это сработает против нас. Так какие у нас теперь планы?

Министр снова отхлебнул из бокала.

– Во-первых, я распорядился отправить запросы во все училища моего министерства: мне будут передавать все рапорты, написанные кандидатами с третьим уровнем дара как минимум. Во-вторых… В теории, Совет никуда не денется и будет вынужден давать столько денег, сколько мы попросим, но для этого нужен хоть какой-то результат. Если удастся подготовить хоть сколько-нибудь эффективное подразделение – не будет проблем ни с деньгами, ни с бойцами. В-третьих, король уже согласился дать всем бойцам СИО рыцарский ранг. Однако все упирается в первый, пусть маленький, но красноречивый результат. Будет гарантия хорошей отдачи – будет все. Потому, полагаю, нам придется начать с малого количества кадетов школы. На это я деньги найду. Да, и еще. Завтра у короля прием по совершенно иному поводу, но после сегодняшнего события он не мог не заинтересоваться вами и вашими возможностями… По удачному стечению обстоятельств, там будут присутствовать некоторые влиятельные люди, так что у нас появляется удобная возможность подать им нашу идею напрямую.

Я со вздохом взял злосчастную печеньку и сунул в рот. Проклятье, четыре года убить только на начальный этап…

Впрочем, скучно мне не будет: одна ошибка и все пойдет прахом.

У меня нет права на эту ошибку.

* * *

Для визита на официальное мероприятие Скарлетт достала мне парадную форму офицера спецназа, с которой предварительно спороли все знаки принадлежности к армии Сиберии. Получился своеобразный такой костюм – вроде военный и вроде бы нет.

К королю мы попали на без пятнадцати шесть вечера: поскольку на всяческие приемы и фуршеты в Сиберии принято приходить на несколько минут раньше, это помогло устроить короткую незапланированную встречу без вреда для основной программы.

Когда мы с министром вошли и поздоровались с уже ожидающими нас людьми согласно протоколу, я даже не сразу понял, который из них король. Впрочем, я установил это методом исключения еще до того, как он заговорил: в комнате всего один человек, выглядящий на сороковник или моложе. Хотя, справедливости ради, если бы я не знал возраста короля, то, угадывая, кто же тут король, показал бы на него последним: строгий костюм-тройка, галстук… и все. Ни регалий, ни украшений, ни других внешних признаков высокого ранга. Король Ян Шестой запросто слился бы с любой группой мужчин в приличных костюмах-тройках, будь то управляющие шикарными ресторанами или отелями, дворяне средней руки или деятели бизнеса и науки – и определить, кто же из них монарх, смог бы только человек, знающий его в лицо.

Один из советников привлек мое внимание сразу же: серая кожа, вытянутое лицо, длинный изящный подбородок, янтарные глаза и торчащие в стороны уши. Свартальв. Интересный у Яна Шестого выбор советников.

Как только мы разобрались с формальностями, всем присутствующим было предложено садиться, причем нам с графом Сабуровым приготовили места напротив короля.

– Поскольку время нас поджимает, – сразу перешел к делу король, – то я начну с самого главного вопроса. Александер, нас всех очень впечатлили видеоматериалы вчерашней операции. Как вы делаете то, что продемонстрировали?

– Мне казалось, на видео все четко и ясно видно, ваше величество. Бегу, перебирая ногами по земле, отбиваю кацбальгерами запущенные в меня предметы, подбегаю, бью двумя руками одновременно и, используя вес и остроту клинков, наношу одержимому смертельные повреждения.

Повисла тишина: присутствующие пытались понять, серьезен я или просто издеваюсь. Министр под столом пнул меня ногой.

Я повернулся к нему и сказал:

– Не надо меня пинать, ваша светлость. Я дал настолько точный ответ на заданный вопрос, насколько мог.

Сидящий в углу свартальв начал ухмыляться.

– Я чуть другое узнать хотел, – не подав и виду, сказал король. – Как именно вы умудрились разогнаться до скорости, как минимум втрое превышающей обычные человеческие возможности?

– Элементарно, ваше величество. Я перебирал ногами в три раза быстрее, чем это делают обычные люди.

Вот тут уже король и советники начали растерянно переглядываться, и в их глазах я прочел один и тот же немой вопрос: «он дебил или издевается?». Свартальв же, ухмыляясь пуще прежнего, тайком показал мне поднятый в одобрительном жесте большой палец: его происходящее откровенно веселит.

– Дабы немного прояснить ситуацию, – сказал я, – ваше величество, вы, говорят, сильный маг. Если затупленный спросит у вас, как вы колдуете – вы сможете ему объяснить на уровне, более глубоком, нежели «читаю формулу, напрягаю свою волю и наблюдаю, как эфир проявляет себя в эффекте заклинания»? Боюсь, что нет. Ваши вопросы, как я делаю то, что делаю – из той же оперы. Я – притупленный эстэошник, прошедший «кошмарилку», а вы – нет. У меня нет никаких формул – есть только способности. Я вижу эфир, чувствую одержимых на расстоянии, быстро двигаюсь, обладаю высокой реакцией. Я делаю то, что делаю, потому что могу. Способности, полученные взамен магического дара – они просто есть. Им нельзя обучить, можно только выявить и развить.

– Вы считаете, что получили эти способности благодаря обработке в «кошмарилке» и только потому, что изначально обладали высоким уровнем дара? – уточнил сидящий справа от короля благообразный пожилой дворянин.

– Не нахожу иного объяснения. Если у вас есть другая гипотеза – с интересом выслушаю.

– Вы располагаете какими-либо статистическими данными о том, какова вероятность получить сильные и полезные способности у бойцов СТО в зависимости от того, какой уровень дара у них был? – задал он второй вопрос.

– Вторые уровни чаще получают что-то помимо устойчивости к магии, чем первые, ваша светлость. Говорить о шестом уровне пока что смысла нет – я один на свете такой… из людей. Хотите больше данных – среди вас тут сидит свартальв. «Кошмарилка» – их давнее изобретение, они ее еще полторы тысячи лет назад изобрели, если не больше.

Свартальв добродушно хмыкнул.

– Увы, юноша. У нас нет такой статистики, потому что мы используем это устройство совсем для других целей. У нас при помощи «кошмарилки» казнят осужденных на смерть.

– Свартальвы в ней погибают, что ли? – удивился я.

– Почти. У нас положение в обществе напрямую зависит от силы дара. Лишенные дара становятся деклассированным элементом, опускаются на самый низ, к рабам, и более из себя ничего не представляют. Потому наша казнь не проливает кровь осужденного… напрямую. Другой вопрос, что половина осужденных убивает себя до процедуры, другая половина – после. Живут притупленными единицы – и они никого больше не интересуют. Применение, найденное для «кошмарилки» вами, нас изрядно удивило, прямо скажем.

Король задумчиво забарабанил пальцами по столу.

– Александер, вы полагаете, что если процедуру пройдет человек с уровнем выше второго, то из него получится лучший специалист вашего профиля, чем обычный боец СТО Аркадии?

– Нет, ваше величество. Из него получится всего лишь притупленный – не более того, как показал ваш первый неудачный опыт. Стать бойцом СТО или С.И.О. можно только через страдания, кровь и пот. Вы думаете – я прошел «кошмарилку» и внезапно начал удивлять всех своим быстрым бегом? Бац – и стал быстрым и сильным? Нет, этому предшествовала тяжелейшая подготовка и серьезные испытания. Впервые я разогнался до ненормальной скорости на зачистке, на которой едва не погиб мой боец – потому что у меня не было выбора. Точнее, он был: прыгнуть выше головы или понести серьезные потери. Это верно в отношении кого угодно: мой друг Рюиджи не с первой же минуты стал рубить деревянным мечом стальные прутья – этому предшествовала тяжелейшая подготовка и тяжелейшие обстоятельства. Если быть точным, Рюиджи на тренировке попытался как следует врезать ненавистному инструктору, но промазал и попал по ограждению… Иногда я жалею, что он промазал… Подытоживая – магом можно только родиться. Искусным магом можно научиться быть. А чтобы притупленный стал настоящим эстэошником – нужна длительная и очень тяжелая подготовка. И слабак ее пройти не способен в принципе – безотносительно того, какой там у него был уровень дара. А вот из двух осиливших более сильным станет тот, у кого был более высокий уровень дара. В теории, разумеется.

– Сформулирую иначе. Верно ли, что вы с вашим бывшим шестым уровнем настолько же сильнее бойца первого уровня, насколько маг шестого уровня сильнее мага первого уровня?

Я пожал плечами:

– Если друг против друга – спорное утверждение. «Кишкодер» порой творит чудеса, уравнивая совершенно неравные шансы. А вот если считать уничтоженных одержимых – ну, я пока что мировой рекордсмен с колоссальным отрывом.

– У меня вопрос не совсем по теме обсуждения, – заговорил моложавый мужчина в кителе военного покроя, но без погон. – Почему вы отказываетесь сменить подданство?

– А вы?

– Что – я?

– Почему вы отказываетесь сменить подданство?

– А почему я должен это делать? – удивился он.

– А я почему должен? Понимаете, вы смотрите на мир узко, зашоренно. Не охватываете всю глубину. Какая, Чужак забери, разница, кто чей подданный? Важнее, кто что делает и у кого какие цели. Такие как вы делят людей на своих и чужих. По религиозным, политическим и этническим признакам. А между тем, ваш взгляд глубоко ошибочен, но тут большой вопрос: сколько нужно прорывов? Сколько раз еще должна расшириться Зона, сколько городов и стран она должна поглотить, чтобы подобные вам осознали всю глубину своих заблуждений? Вопрос стоит ребром: либо мы общими усилиями зачистим Зону, либо Зона зачистит нас. И тогда Зона все же будет зачищена – но уже не нами. Наш мир будет поделен между альвами и свартальвами, а те из рода людского, что доживут до того дня, будут либо слугами светлых, либо рабами темных.

– А это уже смахивает на напраслину, – усмехнулся свартальв.

– Да ладно? – я улыбнулся. – Кто-нибудь знает хоть какой-то признак, что расширение Зоны беспокоит длинноухих? Нет. Вы на востоке, альвы далеко на западе. А Зона посреди человеческих земель спокойно себе расширяется. Вы – не мы. Вы живете века и мыслите категориями столетий. Вы понимаете, что рано или поздно Зона сожрет территории людей полностью – но вас это не беспокоит. Вы-то понимаете, что в состоянии справиться с ней – вот и не волнуетесь, а просто ждете, пока Зона сделает то, чего когда-то не смогли вы. А когда зона нас, глупых, сокрушит – тогда вы с альвами ее зачистите и просто поделите территории и рабов. Я не прав?

– Нет, юноша, не правы, – покачал головой он.

– Давайте не будем затрагивать скользкие темы, – наполовину предложил, наполовину потребовал король. – Александер, вы считаете, что Зону можно уничтожить? Верите, что у нее есть Центр?

Я тяжело вздохнул.

– Вы про ту древнюю бородатую легенду, что якобы где-то в таинственной «точке касания» лежат ответы на все вопросы? Сердце Зоны? Ха… Лист бумаги и карандаш есть?

Через мое плечо рука секретарши моментально протянула требуемое, и я принялся чертить схему местности.

– Смотрите, ваше величество. Вот монастырь с покосившейся башней. Вот так называемый «драгунский лагерь». Вот тут находится холм, известный под кодовым названием «третья вершина». Эти три точки образуют треугольник. Так вот, во все времена, как бы и куда зона не расширялась, как бы кто бы ее ни поджимал – с нашей ли стороны, с вашей ли – расчетный геометрический центр Зоны всегда лежал где-то в пределах этого треугольника. Считается, что мифическое сердце Зоны находится где-то там. Я, разумеется, никогда всерьез в эту байку не верил, но не проверить не мог. Примерно за неделю я пересек этот треугольник множество раз. И так, и сяк. Вдоль и поперек. И… нету там ни хрена.

– Как, совсем ничего? – как-то даже расстроился король.

– Ну как сказать… Там я повстречал всего одного одержимого, но он был невероятно древним и сильным. Носил рейтарские доспехи тех времен, когда Зона только появилась… Точнее, врос в них изнутри, а не носил. Он запускал гранитные обломки с такой скоростью, которой я никогда не видел у других одержимых… В общем, мы сутки охотились друг на друга, и в конце концов я его доконал, после чего целых три дня жил с очень приятным убеждением, что убил самого-самого главного из одержимых… Но позднее, уже недалеко от вашего Рубежа, мне встретился еще более сильный одержимый. И тогда я понял, что тот, в центре, был не главный и что центр – не Центр. А просто часть Зоны.

– И как ее тогда уничтожить, если Центр не существует?

– Никак, но я и не говорил об уничтожении. Я говорил о зачистке Зоны. Так уж повелось, что любые попытки покончить с Зоной делали ее сильнее, и вот почему: когда бравые герои умирают в зоне – их плоть достается эфириалам. Когда герои перед смертью убивают некоторое количество Порчи – для одержимых это не безвозвратная потеря. Статистически установлено, что тонну трупов одержимый способен превратить в пятьсот кило тварей. Каждая убитая тварь может быть восстановлена с относительно небольшими потерями массы. Вы убиваете тварь весом в тонну – одержимый впоследствии восстановит ее или сделает пару тварей по четыреста кило. То есть, если бравые герои потеряли десять человек, убив две твари по пять центнеров каждая – то урон Зоне не был нанесен вообще, она в выигрыше. Потому что из трупов людей и тварей одержимые слепят себе зверинца больше, чем на ту изначальную тонну, что у них была. Есть только один способ покончить с Зоной – зачистить ее. Зачистить, уничтожая или вывозя мертвую плоть. Когда в Зоне Сопряжения совсем не будет плоти, которую могут занять эфириалы – им только и останется, что странствовать там бесплотно и неосязаемо. Зона никуда не денется, но ей уже нечем будет потревожить нас за своими пределами. А с локальными зонами сопряжения и происками фанатиков-культистов мы научились справляться.

– Еще один вопрос на отвлеченную тему, – сказал человек, сидящий рядом с тем, который спрашивал о подданстве.

– Задавайте.

– Если вы – патриот и идеалист, для чего вам пытаться создать новое подразделение здесь? Почему не дома? Там у вас был бы огромный авторитет, не так ли?

– Увы, этого недостаточно. Для того чтобы появились новые бойцы моего уровня, нужны рекруты с даром магии, равным тому, что был у меня. В Аркадии дела сейчас обстоят очень печально, там мне даже тройки с четверками не светят. Я уже молчу о том, что Аркадия при втрое меньших размерах имеет такую же протяженность границы с Зоной, как и Сиберия, что очень плохо сказывается на финансовых возможностях страны. Беда в том, что дома создать СТО нового образца нет не то, что финансовой возможности – ее нет в силу специфики социума. Там другие порядки и другие маги, давно ставшие обузой для народа. Они не пойдут в СТО. А у вас, как заверил меня граф Сабуров, иная идеология. Что не получится дома – может быть, получится тут.

Тут у короля в кармане тихо что-то зазвенело.

– Мне тут напомнили про расписание, – сказал он. – Думаю, мы кое-что прояснили для себя, позднее продолжим. Ожидаю вас всех увидеть на фуршете через несколько минут, спасибо, что пришли, господа.

Покинув кабинет, я ожидал упреков от министра, но тот лишь обронил, что могло быть и хуже. Ну и ладно, если король не клинический идиот – сделает правильные выводы.

Выйдя в общий зал, мы с графом Сабуровым сразу разошлись: он пошел решать какие-то вопросы, а мне чем тут заняться?

И тут возле меня появился свартальв.

– Есть минутка, чтобы поговорить о рабах и цепях? – улыбнулся он.

– Валяйте, – согласился я. – Где там, по-вашему, я на вас возвел напраслину?

Он улыбнулся шире:

– Ваши слова о том, что Зона сделает то, чего не смогли мы – напраслина и есть. Мы смогли, вот в чем дело.

– Ну-ну.

– Ага. Вы, люди, думаете, что мы прекратили попытки поработить вас из-за вашего отчаянного сопротивления.

– А это не так? – приподнял бровь я.

– Нет, конечно же. Мы пытались надеть на вас цепи по глупости, не понимая, что вы сами сделали все за нас. А затем осознали, что ломимся в открытую и оставленную без охраны дверь. – Он сунул руку в карман и принялся звенеть мелкими монетами: – Слышите? Это и есть ваши цепи. Которые вы надели сами на себя еще до того, как наши миры слились в одно целое. Если б мы понимали принцип денег изначально – не было бы никакого «Темного потопа». Он на самом деле был совершенно не нужен.

– У вас нет денег? – удивился я.

– Нету. Ни денег, ни меновой торговли.

– Занятно… И как тогда у вас все устроено?

– Вам будет сложно это понять. Так же сложно, как нам – понять принцип денежных взаимоотношений.

– Что ж, лучше поздно, чем никогда. И если вам приятно думать, что, приняв наши правила игры и включившись в рыночные взаимоотношения, вы нас поработили – думайте так, нам не жалко. Хотя тут скорее обратная ситуация.

Свартальв снова улыбнулся.

– Взгляните на это с точки зрения свартальва. Вот я, вот потенциальные рабы. Я трачу некую толику магических сил на создание огненных шаров, которыми запугиваю рабов и уничтожаю самых упрямых. И они начинают трудиться согласно моей воле и замыслу. Так мы пытались сделать раньше. А как сейчас? Я трачу некую толику магической силы. Для меня непринципиально, на заклинание разрушения или исцеления. Но за исцеление вы даете мне деньги, а за деньги я получаю все то, что раньше получал от рабов. – Он продемонстрировал мне свои часы – солидные, неброские, но весьма качественные: – вот. Сделано людьми. Мой пиджак, мои туфли – сделано людьми. Специально для меня, по моей мерке. На обед я кушаю еду, добытую людьми и приготовленную людьми, сидя в доме, построенном людьми, за столом, сделанном людьми. Вы делаете для нас автомобили, хитрые электронные штуки, которые почти как магия, но без магии, и вообще все, что в состоянии сделать лишенный дара раб. Таким образом, оба варианта начинаются одинаково, с применения мною моего дара и мастерства, и заканчиваются одинаково: получением мною всех благ, которые мне нужны. И разница только в том, что во втором случае вы не сопротивляетесь, а наоборот, стремитесь угодить. И это настолько удобно, что мы уже подумываем, как бы ввести у себя деньги для наших рабов, захваченных в былые времена. – Он достал из кармана блестящий четвертак и продемонстрировал его мне: – Вот. Вы называете это материальной ценностью. Мы называем это вашими цепями, с помощью которых полностью управляем вами и повелеваем. Но мы оба понимаем, что суть вещи или явления никак не меняется от названия, верно?

После разговора с ним у меня осталось легкое чувство досады. Говорят, правда у каждого своя, и надо признать, что правда свартальва слегка меня задела. С другой стороны, аргументация у него вполне себе рациональная. Увы и ах, свартальвы – изначальные носители магического дара, они маги все до единого, и при их продолжительности жизни владеют мастерством, людям недоступным. Именно поэтому самые дорогие целители – длинноухие, а самые крутые волшебные штуки покупаются либо у светлых, либо у темных. И в этом нет ничего плохого – рыночные взаимоотношения как они есть, в том неизменном виде, в каком они были у нас задолго до появления в нашем мире длинноухих. Мы отстояли свою свободу и вынудили темных играть по нашим правилам, да и светлых тоже. Если они называют это «порабощением» – и пускай себе. Правда у каждого своя, и они тоже имеют полное право на свою собственную правду, такую, какая им нравится.

Ну а если одно и то же положение дел устраивает обе стороны – то расхождения в терминологии уже не очень-то и важны, важнее, что мы с ними больше не воюем. Осталось еще и друг с другом воевать прекратить – тогда песенка Зоны будет спета. А это – первостепенная проблема человечества, как ни крути.

Что касается фуршета – я не совсем понял, что к чему и в честь чего, но мне понравилось само мероприятие. Ходят толпы разодетых господ и дам, частью в мундирах, частью в вечерних платьях и смокингах, беседуют, радуют себя дорогими винами и закусками. Скучновато, зато вкусно!

Я облюбовал себе столик-стойку у окна, заставленный преимущественно кондитерскими изделиями, и приналег на вкусняшки. Вначале эклеры, потом заварные пирожные, а потом очередь дошла и до шоколадных бисквитов. Месяц на сухпайках в Зоне, потом неделя на сухпайках в карантине – мне не привыкать, но возможность разнообразить свой рацион я упускать не собираюсь.

– Кажется, кое-кто совершенно не боится диабета, – раздался за спиной звонкий насмешливый голос.

Я обернулся, дожевывая бисквит, и увидел симпатичную стройную девицу в парадной военной форме, но непонятно какого рода войск.

– Когда мне было три года, я боялся Бабая, – спокойно ответил я. – В шесть боялся нашего садовника – у него было несимметричное лицо… В десять боялся, что меня не примут в спецучебку СТО. В двенадцать – что не сдюжу подготовку. В шестнадцать – что окажусь хреновым лидером, что подведу ребят, что кто-то доберется до одержимого раньше меня… А диабета, так уж вышло, я никогда не боялся. Других страхов хватало.

Тут у нее немного вытянулось лицо: узнала.

– Ой, а это вы… Я вас поначалу за кадета приняла…

Я философски пожал плечами:

– С кем не бывает… Желаете эклерчик или бисквитик?

* * *

Моя новая знакомая назвалась необычным и красивым именем Арлин и сразу же намекнула, что друзья обычно зовут ее Арлинкой. На фуршете она оказалась несколько самовольно: будучи стажеркой в службе дворцовой охраны, Арлинка имела как техническую возможность невозбранно посещать фуршеты, так и право дворянки, пусть ее дворянство пока что несколько авансовое. Как бы там ни было – фуршет ведь не секретное мероприятие, а она среди прочих офицеров совершенно никак не выделяется.

Конечно, на меня сразу свалилась куча вопросов – что за школа, кого туда берут, трудно ли там учиться, чему учат и так далее. На это все я отвечал зачастую словом «секрет», потому Арлинке не осталось ничего другого, как перейти к менее секретным темам.

– Саша, а вы обычно одержимых клинками убиваете?

– Как получится. Вообще предпочитаю пальнуть из «кишкодера» – один выстрел и одержимого нет. Но это если он не видит. Если видит – там все сложнее.

Она чуть задумалась.

– Саша, а вы случайно или по долгу службы знаете что-то о слухах, что якобы из Зоны пришел некий человек, умудрившийся ее пересечь? Вот уже неделю с лишком ходят.

Тваюжмать. Давал себе зарок не лицемерить – а ложь это примерно та же хрень, что и лицемерие. Вот и как я теперь должен выкрутиться? Скажу, что вранье – это будет вранье. Скажу, что не знаю – это тоже будет вранье. Скажу, что это я – с версией о том, что я начальник секретной школы, придется попрощаться, потому что какой я начальник, если дней десять всего как пришел? Чужак бы взял, почему люди вечно задают неудобные вопросы?

– Знаю, – кивнул я, – и совсем не случайно. Но это тоже секрет. А вы, значит, в будущем станете специалистом по безопасности?

– Угу. Посты, контрольно-пропускные, технические средства обеспечения безопасности, патрули, расписания, протоколы безопасности, оборона объектов и защита охраняемых персон – это все моя специальность.

– Полезное занятие, – одобрил я. – А как у вас поставлено дело с безопасностью в плане одержимых?

– Ну, при дворце всегда есть несколько боевых магов на дежурстве, да и сами обитатели дворца могут дать прикурить не хуже, если что. А вообще – вы разве не знаете, что под всем Светлоградом простирается предохранительный подвал?

Я хмыкнул.

– А вы разве не знаете, что одержимые со временем привыкают к многоэтажности? А на подвал под ногами им вообще плевать, они его просто не видят. Многослойная среда препятствует ритуалу призыва, не более того. Даже канал вокруг города – не преграда, если одержимому будет очень нужно пересечь его.

– Да, но проникнуть в город без проверки проблематично даже для адекватно ведущего себя человека. Одержимые зачастую выдают себя очень быстро и без «рамки».

Я вздохнул.

– Боюсь, их поведение эволюционирует. Что сложно одержимому – то не особая проблема для его сообщников-культистов. Если уж на то пошло – одержимый, которого я перед камерами прикончил, пробрался в центр города, не столица, но и не деревня. И аж в банк прошел.

– Да, для нас это тревожный звонок. Я, к слову, пишу дипломную работу на эту тематику…

– Ну так вот вам еще более тревожный звоночек: имел место инцидент в Аркадии, когда одержимый некоторое время скрывался в канализации и был обнаружен только случайно, да и то только потому, что лидер группы зачистки обладал редчайшей способностью чуять их на расстоянии. Одержимый имел одежду работника муниципалитета – жилет, каска, ящик с инструментами. Пытаясь скрыться, он выбрался на поверхность, зашел в картинную галерею, причем через служебный вход, почему и не возбудил ничьих подозрений. Он попал в кабинет директора, убил его, свернув шею, что уже удивительно само по себе, и переоделся в его одежду. Впрочем, уйти ему все равно не удалось.

Арлинка задумчиво нахмурилась.

– А почему вас удивляет способ убийства?

– Одержимым нравится запах крови, если вы не знали. Но он убил директора так, чтобы не испортить его одежду. Все поведение одержимого было насквозь рациональным, он делал то, что было нужно, а не то, что любят делать одержимые. Одержимый, понимающий тонкости человеческой среды и действующий четко и грамотно вместо того, чтобы нести хаос и разрушения, как того требует их суть. Как вам?

– Да уж… А вы, видимо, хорошо разбираетесь в предмете, ваш профиль, как-никак… Слушайте, Саша, вы правда начальник секретной школы? Вы же не старше меня.

– Да, правда. Да, не старше. Только я учился истреблять одержимых с двенадцати лет.

У нее в глазах появилась хитринка.

– М-м-м… Саша, а у вас не найдется ли немного свободного времени, чтобы самую малость помочь мне с дипломной работой?

– Да легко. Все равно тут скучно, а вкусняшек я уже наелся.

– Вы на машине?

– Нет, я с министром приехал.

– А я на машине.

* * *

Арлин обитала в уютной квартире в нескольких кварталах от дворца, в фешенебельном районе. Сама квартирка, хоть и маленькая, оказалась обставлена весьма и весьма недешево, а вероятность того, что у стажеров службы охраны настолько большое денежное довольство, я всерьез воспринимать не стал. Дочурка какого-нибудь знатного и богатого дворянина, тут и к гадалке не ходи.

– Чаю, кофе или?.. – предложила Арлин, когда мы сняли парадные кителя и разулись.

– Да нет, спасибо, я на фуршете заправился… Что там с дипломной? – спросил я, уже предчувствуя, каков будет ответ.

– Дипломная, в общем-то, никуда не убежит, – сказала она, выразительно посмотрев мне в глаза.

Я догадывался, что дипломная – всего лишь предлог, еще на фуршете.

– Ну конечно, – согласился я, – делу время, потехе час.

– Всего час? – игриво улыбнулась Арлинка и принялась неторопливо расстегивать форменную рубашку.

– Пожалей министра: что он подумает, если я исчезну надолго?

– Так позвони ему, – она тоже перешла на «ты».

Меня ждал весьма приятный сюрприз: вместо нежного и упругого девичьего тела под рубашкой скрывался хорошо тренированный торс спортсменки с четко очерченными выпуклостями мышц. Впрочем, и женские округлости тоже никуда не делись.

Я притянул ее к себе, наши губы оказались совсем близко, затем соприкоснулись. Не прекращая целоваться, я полез правой рукой под ее футболку в поисках замочка от лифчика и обнаружил, что подобным предметом гардероба Арлин не пользуется.

– Есть проблема, – сказал я через пару секунд. – Не знаю номера министра. Впрочем, пусть это будет его трудность…

* * *

Мы с Арлин уложились в час: вначале я сверху, затем она. Правда, затем она накинула халат, вышла, вернулась минут через пять и предложила перебраться в ванную.

Меня два раза просить не пришлось – и тут я тоже не прогадал: ванна у Арлин оказалась и не ванна, а чуть ли не маленький мраморный бассейн, облицованный изнутри акрилом. Места хватило нам обоим с избытком: пожалуй, большей ванны я в жизни не видел, даже в особняке Арклайтов: отец Сашика при всем своем богатстве не был сторонником кричащей роскоши.

Я прикинул, что ванная комната, вмещающая такой минибассейн, должна занимать значительную площадь небольшой, в общем-то, квартиры.

– У тебя, видимо, на этот водоем полквартиры ушло, – заметил я.

Арлин хихикнула:

– Обожаю купаться. Особенно в приятной компании.

Я нащупал под водой ее бедра и потянул к себе:

– Пожалуй, я тебя очень даже понимаю.

Так что в ванной мы задержались еще на час и выбрались из нее только когда вода начала остывать.

– Пожалуй, надо бы чего перекусить, – сказала Арлин, набросив халат. – Ты-то раньше меня к сладкому успел, а я как тебя узнала – так про кренделя и забыла… Да и ты теперь, полагаю, не откажешься подзаправиться. У меня в холодильнике есть маринованные стейки – рецепт маринада очень старый, наши семейные повара от отца к сыну передавали. Ни в одном ресторане такого не подадут, да я и сготовлю быстрее, чем привезут из ресторана.

– Звучит заманчиво. А я пока гляну одним глазком твою дипломную.

– Вон лежат материалы… Там основное в первой папке – наброски пока.

Она ушла на кухню, а я натянул брюки, сел за письменный стол и открыл папку.

Тематика дипломной – весьма и весьма злободневная. «Охрана объекта малыми силами в условиях угрозы категории К-О-1». «К» – культисты, надо думать, «О» – одержимые. Аналог нашей «наивысшей черной», видимо.

Я пробежался глазами по вводной части, просмотрел список источников. Три четверти – сплошь те же самые книги и авторы, по которым нам преподавали материал в учебке, еще одна четверть мне не знакома. Судя по типично сиберийским именам – книги, имеющие хождение только в самой Сиберии, возможно, малыми тиражами. Выбираю из стопки одну из них – на половине переплета красуется здоровая печать министерства обороны с индексом «Только для допущенного персонала». Идиоты: нет чтоб поделиться, засекречивают они… Мать вашу за левую ногу…

Вступление дипломной было посвящено анализу сложившейся ситуации и существующих протоколов безопасности. В целом, анализ довольно посредственный, но пару недостатков Арлин удалось найти. Список методов, которыми одержимый мог бы проникать на хорошо охраняемый объект самостоятельно или с посторонней помощью, почти банален, но интересную мысль я углядел: Арлин предположила, что одержимый, теоретически, мог бы развить защитный наружный покров, стойкий к химически активным веществам, и выработать какое-нибудь средство задержки дыхания. В этом случае его можно было бы доставить куда надо в емкости вроде бочки с бензином, к тому же запаянной: даже если охрана захочет проверить – через отверстие она только бензин и унюхает.

Самое интересное заключалось в том, что Арлин плюнула в небо, а попала в луну. Я сразу же вспомнил шесть часов, проведенных на берегу стерильной, кристально чистой реки. Шесть часов я ждал, когда прыгнувший в воду одержимый всплывет и я смогу его прикончить – но он так и не всплыл. До самой темноты мы глядели друг на друга сквозь четыре метра прозрачной воды, а затем мне пришлось покинуть свой пост из-за угрозы со стороны его сородича.

Тут из кухни начали доноситься вкусные запахи, и я принял решение передислоцироваться туда. Надел рубашку, заправил в брюки, взял несколько самых интересных листов дипломной и пошел.

– Ты вовремя, – сказала Арлин, – уже почти готово. Что скажешь про мою дипломную?

– С одной стороны, много прописных и очевидных истин. С другой стороны, есть интересные мысли насчет одержимого в бочке. Сама додумалась?

– Угу. Ты тоже считаешь, что это возможно?

– Не считаю, а знаю. Был очевидцем того, как одержимый, спасаясь от группы зачистки, бросился в воду и просидел на глубине в четыре метра шесть часов. Неизвестно, был ли это его заранее подготовленный план или одержимые способны обходиться без кислорода столько времени. Скорее второе: без еды в Зоне они как-то обходятся, причем столетиями.

– Надо было ему гранату запузырить…

– Вышли все к тому моменту.

Арлин принялась вынимать стейки из гриля.

– Получается, байки о том, что одержимые в зоне питаются трупами, не имеют под собой основания?

Я пожал плечами:

– Смотря с какой точки зрения. Не существует никаких подтвержденных свидетельств, что одержимые едят своих жертв. С другой стороны, они любят устроить кровавую баню, потому что им нравится запах крови и смерти. В сознании обывателя от второго к первому – один шаг. Обыватель не знает, что подходить к потусторонним гостям с нашими мерками бессмысленно.

Стейки у Арлин получились весьма недурственными. Стейк как стейк – только с необычным утонченным вкусом.

– Неплохо, очень даже неплохо, – сказал я, прожевав кусок. – Уж точно не хуже, чем в ресторане.

– Ну еще бы. Саша, а откуда данные о том, что одержимые любят запах крови?

Я быстро покопался в памяти – и не нашел, на какой источник сослаться. Ладно, выкручусь, но на будущее надо следить за языком.

– Установлено путем наблюдений. Разумеется, эта теория вполне может быть ошибочной. В общем, что я скажу… возможно, тебе стоит сузить тематику дипломной работы и проработать вопросы обнаружения скрывающихся одержимых.

– Этого может оказаться маловато.

Я покачал головой:

– Напротив: возможно, эта работа опередит свое время. Вопрос лишь – на годы или на месяцы. Я ведь говорил – методы культистов развиваются. Одержимый, который пытался спрятаться в картинной галерее, вначале скрывался в подземных коммуникациях. У него было укрытие, одежда, спальник, запас еды, знания. Кто снабдил его всем этим? Полагаю, тот же, кто и призвал. Еще пару лет назад методы культистов были самым низкопробным терроризмом – призвать эфириала в подходящем месте и оставить одержимого там. Кто знает, до чего они додумаются в недалеком будущем? И тема противодействия одержимым, имеющим помощников среди культистов, может оказаться очень актуальной. Из других моментов – предложи усовершенствование патрульных протоколов. Если патрули и посты будут состоять из трех человек, а не двух – вероятность подмены охранников будет сведена практически к нулю: одержимые не любят общество друг друга и редко собираются по двое, а симметрия тела другого одержимого для них особо отвратительна. Еще одно… какой стандартный период радиопереклички?

– Обычно раз в час, – сказала Арлин, накалывая на вилку кусочек стейка.

– Стоило бы сократить до получаса или двадцати минут. Если патруль попадет в руки культистов – уже через полчаса это будут одержимые.

Она посмотрела на меня с сомнением:

– Там один только рунный круг для ритуала чертить надо два часа…

– Его можно принести с собой. На свернутом холсте. Схватили часовых, расстелили холсты – и вуаля.

– А так вообще можно?! – удивилась Арлин.

– Как оказалось – вполне. На то, чтобы провести ритуал, ушло минут пятнадцать. Мы прибыли менее чем через полчаса после того, как культисты схватили жертву, и одержимый к этому времени успел освоиться в теле настолько, что встал и пытался спрятаться. К счастью, ритуал был проведен на пирсе, потому мы отрезали ему пути отхода. Будь это где-то в другом месте – выродок еще мог бы даже побегать от нас… Так что час – достаточный срок, чтобы культисты провели свой ритуал, и к тому времени, как придет время отвечать по рации, одержимый уже будет достаточно владеть речевым аппаратом, чтобы иметь шансы не вызвать подозрения диспетчера. О том, что одержимые знают все, что знала жертва, включая пароли и отзывы, ты, конечно же, в курсе.

И тут зазвонил телефон Арлин. Она взглянула на экран, удивленно приподняла брови и приняла вызов.

– Слушаю? Да-да… Это тебя, – сказала она мне и протянула трубку.

Это оказался не кто иной, как министр, который сильно обеспокоился моим внезапным исчезновением. Он даже обратился к дворцовой охране, а те быстро установили, куда и с кем я ушел.

– Ну что поделать, – сказал я ему, – эти фуршеты и приемы хороши только пока место в желудке есть. А потом душа попросила еще и приятной компании. А что, я там снова для чего-то понадобился?

– Да нет, но не найдя вас, мне многое в голову полезло. Включая мысли о шпионах и диверсантах.

Я ухмыльнулся:

– Странно, а вроде ж вы не из СБ, это им положено всех во всем подозревать…

Когда я отключился и положил телефон на стол, Арлин задумчиво сказала:

– Ты, должно быть, еще и очень важная шишка, раз сам министр с тобой носится, как с расписной торбой?

– Как тебе сказать… Думаю, он хочет въехать в рай на моем горбу.

– Похоже на него.

– И ничего страшного, я его собираюсь использовать строго с той же целью… Правда, наши понимания «рая» отличаются, но в целом нам по пути…

– Интересно, что есть «рай» для тебя?

Я закрыл глаза, и перед моим мысленным взором появились бронемашины. Сотни, тысячи их, идущие со всех сторон, берут Зону в кольцо из стали и брони. Опускаются аппарели, многие тысячи бойцов с «кишкодерами» и пулеметами устремляются вперед, словно живой потоп – единая интернациональная бригада зачистки, самая большая из тех, что были или будут… А следом за ними шагают огнеметные подразделения. И не останется в Зоне больше ничего. Ни камня на камне, ни тоннеля, где могла бы укрыться мерзость, ни единой щели или норы, не залитой очищающим пламенем. Песок превратится в стекло, здания – в пыль, органика – в пепел. И когда Великая Зачистка будет завершена, Зона станет такой же чистой и стерильной, как вода бегущей через нее реки. Навек и вовеки веков, пока кто-то где-то не заметит, наконец, что Мироздание дало сбой, и не разведет соприкасающиеся миры – наш и тот, другой…

– …Саша?

– А? Задумался…

– Ты даже жевать перестал.

– Угу. Представил себе свою мечту.

Что ж, мне придется как следует постараться, чтобы она стала реальностью.

* * *

Разбудили меня то ли косые лучи солнца, пробившиеся сквозь жалюзи, то ли доносящиеся из кухни ароматы. Я зевнул, потянулся, попытался нащупать рядом Арлинку, потерпел фиаско в этом деле и только потом сообразил, что если бы она была рядом, то из кухни не могло бы вкусно пахнуть.

– Проснулся? С добрым утром, Саша.

Я открыл глаза и увидел Арлин, сидящую в кресле с портативным компьютером на коленях.

– С добрым утром. Гляжу, ты уже спозаранку делом занята? И покуховарить заодно успела.

Она улыбнулась.

– Шутишь спозаранку? В ресторане доставку заказала. Слушай, Саша, я вот тут кое-чего в сети нашла… – Она развернула компьютер экраном ко мне и я увидел на нем свою фотографию. – Ты не объяснишь мне, почему погибший граф Арклайт из Аркадии так похож на тебя?

Ну почему все так любят копаться в моем прошлом?!

– Потому что мне пришлось часа на четыре присвоить его имя и личность, чтобы сделать за него то, что он сам сделать не мог.

– Почему не мог?

– Потому что не дожил. Он умер в одиннадцатилетнем возрасте. И, опережая твои следующие вопросы, я официально заявляю, что мне уже порядком надоело рассказывать о своем прошлом, о котором не то что рассказывать – вспоминать неприятно.

– Упс… Прости, я не нарочно… Зато теперь мне понятно кое-что о человеке, который пришел с той стороны Зоны… И возникает уже совсем другой вопрос… Когда ты успел стать начальником школы, если всего дней десять-двенадцать, как пришел?

Я зевнул.

– Да уж, хватка у тебя что надо, для службы безопасности самое оно… В общем, школе дня три. Учти, что это государственная тайна.

Арлин хихикнула:

– Ну, еще бы.

На завтрак у нас был салат из тунца, томатов и яиц, к нему мягкие тосты с ломтиками мяса и грибным соусом, причем к тому моменту, как мы приступили к трапезе, снедь еще не успела остыть. Видимо, ресторан где-то неподалеку. Хотя что я удивляюсь – дворянский правительственный квартал же.

После завтрака Арлин любезно подбросила меня до особняка графа Сабурова, помахала мне рукой и повернула в сторону дворца. Глядя ей вслед, я внезапно вспомнил, что не взял у нее телефон. Да, лопухнулся. С другой стороны, она никак не намекнула мне, что горит желанием его дать.

Я спокойно вошел в особняк, прошел к его кабинету и спросил у секретарши, у себя ли министр.

– Да, проходите, вас ждут.

Я постучал, вошел и обнаружил, что все в сборе: министр, Скарлетт и Зарецки.

– Доброго утра дамы и господа.

– Доброго, доброго, садитесь, Александер.

Я уселся в свободное кресло.

– Есть новости?

– Да, есть. Я официально получил зеленый свет и нашел финансы.

– Замечательно. Стало быть, дело за новобранцами?

– В общем и целом, они у нас есть… Скарлетт?

Скарлетт кашлянула и сказала, не глядя ни в какие бумаги:

– На данный момент получено от кандидатов третьего-четвертого уровней тысяча сто сорок три прошения о переводе в училище С.И.О., «четверок» среди них двести два человека. Также есть еще три кандидата пятого уровня, но все трое имеют, насколько я понимаю, заведомо недостаточные физические показатели.

– Короче говоря, к нам попросилась примерно половина сиберийских курсантов, имеющих нужные нам уровни дара, – хмыкнул министр.

– Замечательно, – обрадовался я, – хоть и досадно насчет «пятерок». Что там по возрасту?

– Все – от пятнадцати до восемнадцати лет. Разрешения принимать новобранцев моложе пятнадцати нам не дали.

– Ладно, что по самим кандидатам? Что они из себя представляют?

– Если речь о степени готовности – то большинство из них являются кадетами военных училищ. К слову, сегодня-завтра ожидается еще больший поток желающих, потому что заявление о наборе в спецучилище будет сделано только через час по первому телеканалу.

Я взглянул на министра:

– Ну если так, то чего ждать? Можно начинать отбор. Сколько всего человек предусмотрено финансированием?

– Пятьдесят человек, – ответил граф. – Критерии обсудите с Зарецки. Кое-какую бумажную работенку сделаете со Скарлетт, полагаю, она подходит на роль вашего заместителя.

– Конечно… Как только уволится из министерства обороны.

– Да, это уже решено. Вы будете формально числиться в министерстве чрезвычайных ситуаций.

– Отлично. Еще один момент – «кишкодеры». Так вышло, что я никогда раньше не слыхал о сиберийском аналоге, хотя в общем-то знаком с почти всем, что стреляет, от Урала и до Пиреней.

– У нас похожие образцы не приняты на вооружение. А это важно?

– Еще бы. «Кишкодер» – не просто визитная карточка СТО.

– А без них совсем никак? – спросил Зарецки. – В среднем, на один отряд в Аркадии приходится два-три «Стахльверка», в вашем их было два, в частности. Они настолько необходимы?

Я кивнул:

– Да, необходимы. В моем отряде их было два не потому, что больше не надо, а потому, что даже среди эстэошников мало кто осваивает его на должном уровне. Идеальный боец С.И.О. вооружен именно «кишкодером» и ничем иным, а если мы говорим о будущем идеале – то боец, ведущий борьбу с одержимыми в одиночку, не может обойтись без «кишкодера» тем более. При всех моих талантах, за месяц в зоне… ну, полагаю, было не менее четырех ситуаций, где я гарантированно сложил бы голову, будь у меня не «Стахльверк», а что-либо другое.

– Понятно, но тут есть проблема. У нас ничего подобного нет, а закупить их в Рейхе мы не можем. У нас до сих пор отсутствуют дипотношения, сами понимаете.

– Есть проблема – нужно решение. Либо найти способ через посредника закупить, либо начать производство у себя. Второй вариант мне нравится больше, потому что «Стахльверк М2» – образец хоть и отличный, но в нем слишком многое принесено в жертву снижению себестоимости. Статистически, каждый кишкодер в среднем делает в бою двенадцать с половиной выстрелов, меняя при этом два с четвертью владельца. Он окупается даже за такое число выстрелов, но если мы пытаемся создать СТО нового образца – то и кишкодеры нужны соответствующие, и они при этом окупятся. Все-таки, от них будет зависеть жизнь первоклассного воина, ага?

Министр забарабанил пальцами по столу.

– Думаю, я знаю, кто этим заинтересуется. Но нужны финансы. А финансы выделят вы сами знаете при каких условиях. Придется поначалу закупить партию «Стахльверков», но это я организую.

– Тогда у меня все, – сказал я, – вроде, вопросов больше не осталось. Матфей, давайте найдем где-то свободный закуток и обсудим критерии отбора.

* * *

С программой мы мудрить не стали, а просто взяли систему испытаний, по которым проходят отбор кандидаты в элитные спецподразделения.

– Только я не уверен, что это осилят подростки в пятнадцать-восемнадцать лет, – заметил Зарецки, – оно для военных со стажем разработано – отсеивает девять из десяти.

– Ясно, что не осилят полностью. Надо просто заставить их выложиться на полную, а потом взять тех, кто покажет самые лучшие результаты. Сколько времени это может занять?

– С учетом предполагаемого количества кандидатов – несколько дней.

Жизнь показала, что Зарецки с прогнозом ошибся: в течение дня после объявления о наборе поступило еще две с лишним тысячи прошений, так что на тесты пришлось отвести неделю, а инструкторы получили указание ужесточить нормативы.

За это время я успел скатать в ближайший к столице городок, где министр выделил под спецучебку временно законсервированную военную базу, рассчитанную примерно на полк.

Выбор именно этой базы я сразу же одобрил: оказалось, что тут база внутри базы, с внутренним ограждением, периметром из колючей проволоки и прочими средствами удержания непрошеных гостей. В прошлом, во время Херсонесской войны, тут был центр подготовки шпионов, забрасываемых в Содружество, а сейчас база весьма кстати пустовала.

Тут я оглядел инфраструктуру и познакомился с персоналом. Армейская часть численностью в роту состояла, в основном, из зеленых ребят с такими же зелеными сержантами, а вот командиром роты оказался пожилой капитан, лет сильно за сорок, со скандинавским именем Арнстрем.

– Капитан, как же вышло, что вы в этом звании чуть ли не до пенсии задержались? – спросил я.

Он ухмыльнулся:

– Это из-за слишком буквального понимания устава и офицерского долга, – ухмыльнулся он. – Говорят, «кому война, а кому мать родна» – вот таким, кому мать родна, я не раз поперек горла становился. Пару раз даже под трибуналом прогулялся, было дело… Оба раза оправдали, но карьеру с моими принципами сделать трудно. Ну а теперь нашлись заступники – дали возможность до пенсии дослужить.

В обязанности капитана и его роты входила исключительно внешняя охрана объекта от незаконного или вооруженного проникновения, и его полномочия сводились лишь к праву требовать у входящих и выходящих документы, разрешающие эти самые вход и выход, в целом же мы, относясь к разным ведомствам, должны вести параллельное сосуществование. Он сам по себе, моя школа сама по себе. А для внутренней безопасности по указанию министра организовали отдельное частное охранное предприятие, работающее непосредственно на меня за деньги все того же министра.

Руководитель охранки – бывший военный по имени Рудольф Петровески, чей возраст я навскидку определить не смог: лицо и руки его оказались покрыты обширными следами пластических операций и пересадок кожи. Непонятно, то ли ему тридцать, то ли все пятьдесят.

– Вы в каких войсках служили? – спросил я его.

– В пехоте. Огнеметный взвод.

– С Порчей дело имели?

– Было разок.

– Уже не в Планпандое ли?

– Так точно.

Все понятно. Тот самый «очень храбрый огнеметчик». Неудивительно, что министр поставил во главе охранки надежного, проверенного и, надо думать, очень лояльного человека: пластические операции, скорее всего, были за счет графа, а никак не за казенные деньги. Ну, меня это вполне устраивает.

– А остальная охрана?

– Больше половины – в прошлом огнеметчики.

Огнеметные подразделения практически в любой стране считаются элитой среди обычной пехоты, и неспроста: эти парни встречаются с Порчей на гораздо более близких дистанциях, чем все остальные. К тому же, огнеметчики почти никогда не используются в военных действиях и потому в глазах общественности окружены неким таким ореолом праведности: обычные войска чаще стреляют в других людей, чем в Порчу, а на войне людей с людьми еще поди разберись, на чьей стороне правда. В то же время огнеметчики зачастую имеют дело только с потусторонней нечистью и грехом братоубийства по умолчанию не запятнаны. Если добавить сюда, что в огнеметные подразделения обычно стараются набирать только храбрых и волевых людей – сам факт службы огнеметчиком уже хорошая рекомендация. Да, огнеметчики тоже часто бегут с поля боя, но все же реже обычной пехоты: тяжелая огнестойкая экипировка шансов на успешный побег оставляет мало, и сами огнеметчики это отлично понимают.

Так что в общем и целом я охранной службой доволен.

Третьим человеком, с кем я познакомился, был Нолем, интендант-квартирмейстер в запасе, который возглавил «карманное» предприятие графа по обслуживанию базы. Нолем и Петровески ознакомили меня с тем, как устроена безопасность и как планируется наладить быт. Очень многое еще не приехало, но работа кипит, дня три-четыре – и все будет готово к приему первых курсантов.

Заодно я посмотрел свой рабочий кабинет и личные жилые комнаты, включавшие санузел и душевую. Обставлено все неплохо, есть даже комната отдыха с телевизором и балкон.

Мое внимание привлекли стекла в окнах. Я постучал по одному костяшками – никакого дребезжания.

– Пуленепробиваемые?

– Естественно, как и во всем комплексе, – ответил Нолем.

Я поехал в столицу, оставшись вполне довольным тем, что увидел: все серьезно, с военной основательностью и размахом.

* * *

В первый же день испытаний было отсеяно три с половиной тысячи человек – всего лишь на забеге на длинную дистанцию и комплексе физических упражнений. Это, как и предсказал Маттиас, только увеличило количество желающих: запретный плод всегда сладок, и если чего-то мало – то оно особенно желанно. Спецучилище, которое на первом же тесте отсеяло почти девяносто процентов кандидатов, авансом приобрело репутацию элитного. Вкупе с показанной мною схваткой и умело запущенной рекламной кампанией это принесло определенные плоды в виде новых кандидатов – причем отнюдь не новичков. По словам Скарлетт, были даже рапорты о переводе от чрезвычайно перспективных людей, причем некоторые из них, будучи уже на третьих-четвертых курсах, просили перевода в С.О.И. даже с тем условием, что стоимость уже пройденного обучения в своих училищах они будут погашать в счет своего жалования. Были даже рапорты от действительных солдат и офицеров.

К сожалению, в силу возраста они не подошли: я не уверен точно, что девятнадцать-двадцать лет это уже слишком поздно, но сейчас не то положение, в котором я мог бы рискнуть.

Тем не менее, новые кандидаты показали в целом хорошие способности: те самые два теста, на которых посыпалась первая волна, они в большинстве своем осилили, чему я только рад: у меня места всего на полсотни человек, и я хочу, чтобы это были лучшие из лучших.

Три дня спустя я снова съездил на базу на сдачу объекта, убедился, что готово все или почти все. Шли последние согласования с армейскими службами снабжения, еще ехали грузовики с экипировкой и прочей материальной базой, но обслуживающий персонал уже обустраивается на своих местах, казармы готовы принять курсантов, на кухне раскладывают по местам последние кастрюли, кладовые уже наполняются всем необходимым.

Заодно я встретился с инструкторским составом и остался доволен и ими тоже: отнюдь не самые последние люди в своем деле.

По пути назад у Скарлетт зазвонил телефон.

Она перебросилась с министром парой слов, а затем сказала мне:

– Ну, все готово. Отобрано, ни много ни мало, сто личных дел. Это с запасом – еще пятьдесят человек надо будет отсеять. Это вы, полагаю, сделаете сами.

Остаток обратного пути я провел в чрезвычайно хорошем расположении духа. Подумать только – все уже почти готово, формальности и препоны преодолены, а у министра меня уже ждут толстые стопки личных дел. Только и осталось, что выбрать из них самых-самых лучших – и можно приступать к реализации моей мечты.

Эх-х, почему машина так медленно едет-то?! Скарлетт вообще в курсах про педаль газа и про то, что тормоза придумали трусы?!

* * *

– Ну, как прошла инспекция? – первым делом спросил меня граф, когда я и Скарлетт вошли в его кабинет.

– Отлично, – сказал я. – Вообще замечательно. Даже придраться не к чему. Что там с нашими кандидатами?

Министр кивком указал на добрых четыре стопки папок, лежащих на столике у окна:

– Вот они. Результаты настолько хороши, что просто душа болит отсеивать дальше.

– Правда? Ну-ка, глянем-с! Есть хоть один, который прошел тесты полностью?

– Даже два, – отозвался из угла Зарецки. – Оба – феноменально хорошо подготовлены, характерно, что у обоих отцы – тоже заслуженные высококлассные военные. Наверняка их заслуга в значительной мере. Еще три человека набрали более девятисот баллов, остальные – между семью и восемью сотнями.

Я даже присвистнул. Тест считается безусловно пройденным, если кандидат набрал более тысячи очков – и этот показатель должен набрать мало того, что взрослый мужчина, так еще и действительный военный. В спецназ отбирают только лучших из лучших, тесты жесткие, и потому даже семьсот баллов для парня от пятнадцати до восемнадцати – это невероятно крутой результат. По правде говоря, даже в спецучебку СТО и то намного проще поступить, потому что вступительный тест рассчитан на уличного беспризорника и проверяет не столько физическую форму кандидата, сколько его стойкость и целеустремленность. А тут – прямо со старта высочайшие результаты. И я уже хочу посмотреть на тех двоих, которые осилили тест полностью.

Я пододвинул себе кресло и сел у окна. Первая папка – Арчибальд Винник. Бегу глазами по досье: шестнадцать лет, рост метр восемьдесят, восемьсот с гаком баллов, отжимается двести раз за четыре минуты, забег на пять километров – в числе первых десяти, навыки рукопашного боя, чемпион своего родного города в юниорах… Учился на пехотного офицера, в пятерке лучших курсантов на потоке… Впечатляет. Так, кто там следующий?

Просмотрев первые сорок дел, я осознал, что выбирать будет трудно: слишком много всесторонне хороших кандидатов, у каждого свои сильные стороны, минимум половина имеет какую-нибудь медальку или грамоту по нужной дисциплине или хотя бы высокие показатели с предыдущего места учебы. У многих в придачу – хорошая родословная, типа прадед – герой одной войны, дед – герой другой, отец – еще какая-нибудь знаменитая личность. А подобная семейная традиция – быть героем – как ни крути, очень мощный дополнительный стимул.

Вот и как я выбирать должен? По высшему баллу? Но если у кандидата с баллом пониже четвертый уровень дара, а не третий? По уровню дара? Но что, если у «тройки» все показатели чуть лучше?

И тут у меня появилась идея: я буду отсеивать не по сильным сторонам, а по недостаткам. О, и еще – я могу отсеивать тех, кто набрал высокий балл благодаря навыкам рукопашного боя, потому что рукопашный бой – довольно бесполезная штука против Порчи или одержимого. Против одержимого еще работает «эм-вэ-квадрат на два», то есть кинетическая энергия удара, но захваты и заломы бесполезны, а против многоножки на полтонны и кулак бессилен. Точно, я могу сразу отсеять «рукопашников» – при равном балле у рукопашника чуть хуже все остальное. Замечательная идея…

…Или нет? А может, отсеивая кандидатов с уклоном в рукопашный бой, я отсею тех, в ком сильнее бойцовский дух? Да Чужак бы побрал, как мне выбирать-то?!!

– Нелегкая задачка, да? – догадался, о чем я думаю, министр.

– И не говорите, – вздохнул я.

В итоге я просмотрел большую часть дел и отсеял одиннадцать кандидатов. Досмотрю до конца – и начну отсеивать еще раз. И так по кругу, пока не отсеется пятьдесят дел… Ох, трудно будет…

Я закончил с четвертой стопкой и потянулся за последней. Так, кто тут у нас? Георгий Варданов, восемнадцать, третий уровень дара, баллы… сколько?!! Пятьсот?!! Ха-ха-ха! Я не знаю, как при таком низком балле он затесался среди тех, кто набрал семь сотен и более, но сейчас даже рад этому: вот кого я отсею с легкой душой, даже не задумы…

И тут у меня за спиной кашлянул министр.

– Вижу, вы добрались до последней стопки, – сказал он. – Думаю, настала поговорить о ложке дегтя в нашей бочке меда. Последняя стопка – это кандидаты, которых отсеять нельзя.

Я развернулся на стуле в пол оборота и подозрительно уставился на графа.

– Это еще почему? У первого же едва пятьсот баллов набралось!

Сабуров вздохнул:

– Когда я сказал, что нашел финансирование – вы не спросили, как и откуда. Но есть разговоры, от которых никуда не деться. В общем, чтобы не ходить вокруг да около – львиная доля финансирования поступает от частных лиц. Король дал добро на использование казенного имущества и вооружения – но собственно денег дал очень мало, да и то из своих средств. Я за свой счет смогу покрыть максимум пять-шесть процентов потребностей училища, не более. Так что мне пришлось искать обходные пути… и я их нашел. А точнее – они сами меня нашли… Дело обстоит так: есть группа дворян-основателей, чьи дети желают служить в С.И.О., но на данный момент не обладают высочайшими показателями. То есть, для простоты мы можем считать, что в нашем училище, как и в любом университете, две группы: часть студентов поступает за госсчет, часть – на платной основе.

Я выдавил смешок, хотя на самом деле наружу просились совсем другие звуки, преимущественно нецензурные:

– А, ну просто чудесно. Платная группа в самом элитном училище – вы это серьезно?! Мы, на секундочку, собираемся истребителей готовить, а не врачей и инженеров!

Граф забросил ногу на ногу и философски заметил:

– А проблема, Александер, вовсе не в этом. Вы неверно видите ситуацию. Вы думаете, что должны тратить свое время на курсантов, заведомо менее пригодных, чем те, которых вам предстоит отсеять…

– Да, Чужак бы забрал, я думаю именно так, и это мне безумно не нравится!

– Будь это так – не было бы проблемы. А проблема есть, и она в том, что вы должны не просто потратить на них время. Вы должны сделать из них полноценных истребителей.

– А вы уверены, что это возможно?!! Да эта платная шваль отвалится на первых же испытаниях, а то и раньше, потому что у нас, между прочим, ни хрена не университет!!! Здесь нельзя заплатить деньги и получить диплом, потому что Порча этим дипломом подотрется после того, как высрет владельца диплома! Это, сиськи Создательницы, самое элитное училище, и чтобы добраться до выпуска, надо будет пройти все пять кругов ада, и я клятвенно обещаю, что даже из лучших пройдут не все! И не потому, что мне так хочется, а потому что менее серьезная подготовка не оставит выпускнику шансов в стычке с тем, что он должен уничтожать! И вообще, знаете что, господин министр? Барыжить дипломами вы можете и без меня!

Сабуров тяжело вздохнул.

– Боюсь, вы снова неправильно понимаете ситуацию. Здесь нет торговли дипломами. Некоторые дворяне, дабы помочь своим детям и внукам стать достойными наследниками достойных Домов, готовы платить деньги – огромные деньги! – за то, что вы потратите на их потомков больше сил и времени и сделаете из них стоящих бойцов. К слову, сами кандидаты не знают об этой сделке и уверены, что прошли своими силами. Я понимаю, как это выглядит с вашей колокольни: сынки богачей за деньги хотят примазаться к потенциально славному начинанию… На самом деле, это совсем не так. Как я и говорил, многие люди, кому не повезло с минимальным уровнем для поступления в рыцари-маги, ухватились за шанс все-таки занять свое место рядом с оными, как равные с равными. А то, что у некоторых нынешние показатели ниже – в какой-то мере, наша вина: мы слишком внезапно все это объявили. Если б мы сделали объявление за год до набора – поверьте, многие из тех, которые в последней папке, вылезли бы из кожи, чтобы на тестах набрать семь-восемь сотен. Прыгнули бы выше головы или хотя б попытались прыгнуть… Александер, я вас очень хорошо понимаю: было бы очень здорово начать на всем готовом, имея заранее великолепных кандидатов. Но увы, у нас проблемы с финансированием, потому некоторых кандидатов вам придется сделать подходящими самостоятельно.

Я фыркнул.

– Ну да, конечно. А что будет, если некий платный кандидат решит, что с него хватит этого ада, и скажет «все, я пошел домой»? Я настроен на то, чтобы безжалостно отсеять тех, кто не потянет, даже если в конце я выпущу всего десять великолепных бойцов. Прикажете обучать «платников» в щадящем режиме, чтобы никто из них, не приведи Создательница, не сломался и мы не остались без денег его папаши?!!

Министр вздохнул еще тяжелее.

– Будь все так – не было бы проблемы. Реальность гораздо суровее. Я напомню лишний раз: «платники» не знают о том, что их родители намерены финансировать школу. Это достойные молодые люди, желающие стать кем-то стоящим. Героями нового поколения. Они знают, что им придется очень несладко на пути, который осилят лишь лучшие, и готовы сделать все, что от них зависит. Они знают, что после обучения им придется еще труднее, если это возможно: их ждет встреча с самым страшным и мерзким врагом из возможных. Им нужен лишь шанс. А их родители без их ведома готовы профинансировать все наше начинание, чтобы у их детей такой шанс был.

Я состроил такую скептическую мину, какую смог:

– Угу. Только это немного не так называется. Их родители платят за то, чтобы мы отсеяли лучших и взяли худших. Впрочем, я и так давно знаю, что справедливости не существует.

Граф улыбнулся:

– А как же ваш дядя? Ну или дядя Арклайта, смотря кто вы на самом деле. Очень хороший пример того, что справедливость все-таки есть.

– Отнюдь, – покачал головой я. – Справедливости нет, есть возмездие. И вот возмездие иногда принимают за справедливость.

– Ладно, спорить не будем. Только замечу, что вы снова не правы: родители кандидатов не платят нам за отсев лучших в пользу их детей. Они дают нам деньги на то, чтобы мы смогли обучить не только их детей, но и некоторое число лучших из лучших. Потому что без «платников», как вы их назвали, у нас не будет рекрутов вообще, взгляните уже правде в глаза… Но мы сейчас не о том беседу ведем. Я упоминал про проблемы – а до них-то мы пока и не добрались.

– А что, может быть что-то, еще худшее, нежели стопка откровенно слабых личных дел? – я вложил в эту реплику столько иронии, сколько нашел в себе.

– Увы, да. Для того чтобы наш проект не рухнул после первого же выпуска или еще раньше, необходим ряд условий. Первое – уже упомянутая выживаемость. Она должна быть не ниже, чем у боевых магов. А в идеале стране нужны живые герои, королю – живые соратники. Часть курсантов имеет данные похуже – это все усложняет. Более того – именно этих, которые похуже, терять нельзя, по очевидным причинам.

Мне захотелось взвыть от злости. Огромным волевым усилием я удержался от площадной брани, но чтоб совсем промолчать – увы, на это моего самоконтроля уже не хватило.

– Так вот оно как, по-вашему, «сделать правильно»?! – от избытка эмоций я вскочил с кресла, сжав кулаки. – А по-моему – это та же херня, что и аркадианское СТО! Все те же достойные парни, которые вынуждены погибать вместо дворян, и богатенькие сынки, которые им и в подметки не годятся!!!

– Простите, о чем вы говорите?! – удивился Сабуров. – Я тут вообще никакой связи не вижу!

– Ах, не видите… Ну да. Вы же не слыхали про один секретный параграф устава СТО… Хрен с ним, секрет секретом, присяга присягой – но хранить в тайне то, что я презираю больше всего, не буду. Так вот, знайте, что устав СТО Аркадии предписывает эстэошникам во время спасательных операций жертвовать менее ценными людьми ради спасения более ценных! Более ценные, как вы понимаете, дворяне. И вот теперь вы предлагаете мне заботиться в первую очередь не о лучших, а о тех, кто заведомо хуже, но зато с благородными родителями?! Те же яйца, только в профиль!!! В гробу я видал такие расклады, это понятно?!

И в этот момент я заметил, что министр смотрит на меня как-то странно, да и в кабинете… что-то изменилось. И как только я попытался понять, в чем дело, вещи начали падать обратно. Карандаши, ластики, зажигалка, папье-маше, какая-то брошюрка, мобильный телефон министра – все это разом упало вниз.

И только тогда я понял, что любой предмет, чтобы упасть, вначале должен быть поднят.

– Оно что, само?.. – удивился я.

– Э-э… Ну да, – подтвердил Зарецки. – Во время вашей, м-м-м, гневной тирады вещи вокруг вас начали подниматься.

– Это что, я?!

Зарецки пожал плечами:

– Не знаю, но думаю, что вы. Я – не маг, Скарлетт – не маг…

– …А его светлость не владеет телекинезом, – добавила Скарлетт.

– А я и не знал, что так могу, – пробормотал я и решительно добавил: – как бы там не было, свое отношение к такому раскладу я обозначил однозначно.

Министр задумчиво скрестил руки на груди, словно эпизода с летящими предметами не было, и сказал:

– Вот тут мне крыть, в первом приближении, нечем… Да, действительно похоже. Но с другой стороны… Путь к мечте, Александер, не бывает гладким. За свою мечту надо бороться, если вы не готовы к борьбе – вы не достойны своей мечты.

Я криво усмехнулся.

– Я борюсь. Целый месяц в Зоне я только этим и был занят, между прочим. А вы мне что предлагаете? Впрячься в ту гнусность, из-за которой я покинул Аркадию?

– Боюсь, Александер, вы превратно понимаете слово «борьба», – возразил Сабуров. – Вам нравится охотиться на одержимых. Для вас это спорт. Увлечение. Призвание. То, что вам нравится – это не борьба. Нельзя делать то, что вам нравится делать, и называть это борьбой. Борьба – она в первую очередь с самим собой. Борьба – это кровь, пот и страдания, а не развлечение. Чтобы бойцы вроде вас стали реальностью, придется пойти на определенные ухищрения, потому что денег нет. А что касается жертвы сильных кадетов ради выживания слабых «платников» – да, гнусно. Но посмотрите в корень: первый набор так и так пробный. Потому гнусность с вашей стороны, да и с моей тоже, начинается еще раньше. С того, что мы набираем троек и четверок, обещаем сделать их героями новой формации – но на самом деле собираемся просто списать их в тираж за ненадобностью, как только все поймут, что ваша теория верна. И дальше к вам пойдут пятерки и шестерки, а четверки просто сойдут со сцены и в истории останутся разве что как «первый набор». В то время как героями-истребителями станет второй набор. Так что если зрить в корень – у первого набора совсем иная цель, нежели та, которую мы объявили. Они нужны нам только для того, чтобы доказать состоятельность проекта. Потому, даже если вы пожертвуете более способными ради тех, у кого есть влиятельный папочка – по большому счету, вы ими жертвуете за то, чтобы С.И.О. нового поколения вообще существовал. За то, чтобы новый путь борьбы с Зоной стал реальностью. Это уже потом можно будет отгрохать огромный памятник погибшим бойцам «первой волны» – за то, что своей жертвой они проложили путь следующим волнам. А пока что мы с вами собираемся отнять у людей магический дар только ради того, чтобы привлечь более сильных. Вот это – действительно некрасиво. Но чтобы ваша мечта стала реальностью – иного пути нет.

Я промолчал. Крыть нечем, Сабуров вполне эффективно побил меня моей же риторикой про пот и кровь. И – нет, я никогда не думал о том, что собираюсь сделать, в таком разрезе. А он, между тем, действительно некрасивый.

Я – обманщик и мошенник.

Я показал всем, как отбиваю «снаряды» одержимого и убиваю его играючи, парой клинков, а затем позвал всех к себе в учебку, обещая сделать их такими же, требуя взамен всего ничего – всего лишь их магический дар… И при этом подло умолчал о том, что сам – бывший шестой уровень, а значит, достичь моих высот несчастные четверки не могут.

И что мне делать? Я могу просто попрощаться с мечтой, вернуться обратно в Зону и не брать на себя никакой ответственности. Но один я ее не зачищу, и тогда она когда-нибудь зачистит и меня, и остальных.

Я молчал, и малыш Сашик тоже не протестовал, словно понимая, в какую безвыходную ситуацию меня поставили его идеалы. Сашик ненавидел ложь, а я мечтаю зачистить Зону ради него. Нет, ради светлого будущего всего человечества – это тоже, само собой, но только потому, что этого хотел бы Сашик. А я делаю то, что делаю, ради него и из-за него. И вот теперь ради него мне придется пожертвовать самым дорогим.

Своими идеалами, от Сашика же мне и доставшимися.

– Что ж, крыть мне нечем, – мрачно признал я. – Но есть вещи, которыми я жертвовать не намерен, потому что пожертвовать ими значит пожертвовать всем и сделать начинание бессмысленным. И в первую очередь это качество обучения. С господами основателями мы заключим сделку на их условиях, но с моими поправками.

– А именно? – министр заметно оживился, явно не ожидая, что я так легко сдамся.

– Все они обязуются финансировать учебку в полной мере все четыре года, даже если их отпрыски покинут ее досрочно сами, по собственному желанию, не выдержав тягот подготовки. Я не верю, что все рекруты дойдут до конца пятого круга ада, и «платники» – первые кандидаты на выход. Просто потому, что они заведомо слабее.

– Если они на это согласятся – где гарантия, что вы сами не выживете их детей из учебки? – спросил министр.

И тут я начал ухмыляться:

– А мне незачем это делать. За что там, вы говорили, они платят? За то, что я потрачу на их чад чуть больше сил? Ладно же, я так и сделаю. Я потрачу на них больше сил. Я заставлю их стать такими же, как и основное число кадетов… Но только тех, кто не сломается и не свалит, само собой. А чтобы избежать подозрений в целенаправленном выдавливании «платников» – я не буду смотреть их дела. Я и основные просматривал, не обращая внимания на имена – так что знать, кто платник, кто обычный, не буду. А дальше пять кругов ада сделают свою работу, и до конца дойдут лишь достойные – что и требуется.

Сабуров понимающе кивнул:

– Хороший подход… Правильный. Я бы даже сказал – красивый и честный. Но так не выйдет. Мы с вами обсудили только первое условие, необходимое для того, чтобы наш проект не рухнул после первого же выпуска или еще раньше. Есть и второе.

– У меня дерьмовое предчувствие насчет него, но куда ж деваться…

– Второе условие – «платники» должны остаться в неведении. О том, что часть рекрутов получила проходную за деньги родителей, знаем только я, вы, Скарлетт и Матфей, а также родители платников. Больше – никто. И если это всплывет – все, нас похоронят в фекалиях недоброжелателей, а они у нас уже есть. На обвинения в торговле «престижными дипломами» нам ответить будет нечего, и сами обвинения – еще ничто. Хуже, что этим мы просто унизим тех, кто прошел своими силами и осилил весь путь. Сделаем статус СИОшника ничего не стоящим. Это будет фиаско. Потому вам надо не просто сделать из платников достойных бойцов – вам надо сделать это так, чтобы они ничего не заподозрили. Чтобы они не заметили, что одни в учебке очень хороши, а другие против них смотрятся бледновато. Беда в том, что самые сильные кандидаты – либо из простого народа, либо из уважаемых семей, но небогатые. Если несколько «платников» заметят закономерность, что люди из богатых Домов слабее остальных – они все поймут. Тесты на интеллект мы тоже провели, и среди папок на столе нет ни одного дурака.

– Ну, поймут – будут молчать, – пожал плечами я.

– А вот и нет. Напоминаю – это для вас они платники, а для меня и для самих себя – достойные наследники достойных родителей. Будущая опора страны. Соль земли. Благородные, честные люди с благородными душами и помыслами. Каждый из них надеется только на свои силы, каждый из них будет уверен, что прошел сам. Если он узнает, что прошел кошельком отца… Это страшный, несмываемый плевок в душу. Будет скандал – и нас закидают тухлятиной.

– Ну и как я должен их дополнительно натаскать, чтобы никто ничего не понял?! – возмутился я. – Да вообще, им будет достаточно выяснить, у кого из них какой балл – и они сразу заметят пропасть между восемью сотнями и пятью.

– А они как раз не знают своих результатов. Ну выяснят они, что кто-то быстрее пробежал, а кто-то лучше дерется – им неизвестно, как конкретные данные тестов превращаются в баллы. Как натаскивать… Честно говоря, я пока вообще без понятия, как вы будете их учить, – сказал министр. – Но как-то вам придется это сделать. Увы и ах, были бы деньги… «Были б спички – был бы рай», как сказал Кароносец грешнику-курильщику. Впрочем, есть и один маленький плюс в этой ситуации: если так выйдет, что вторая группа, назовем ее так, за время подготовки вообще не встретится с Порчей – ну, как минимум дворяне-основатели точно не будут иметь к вам претензий.

Я желчно хмыкнул.

– Тьфу… «патриоты»… – в эти два слова я вложил все свое разочарование ситуацией.

Граф вздохнул.

– Да, они патриоты. Могли бы просто не дать денег – и их дети остались бы дома, на непрестижных, но неопасных должностях. Патриот, Александер, это не тот, кто хочет пойти на войну за свою родину. Патриот – это тот, кто не хотел, но пошел, потому что так было надо. Хочу ли я, чтобы мой сын стал героем? Нет, я хочу, чтобы он просто вернулся домой живым. Он и так герой, потому что служит на Краю. Хотел ли я, чтобы он стал боевым магом? Нет, я не хотел. Но он патриот и я патриот, и потому я похвалил его за его решение, хоть и до сих пор ненавижу себя за эту ложь. И он, когда настанет время служить его сына, тоже будет хотеть того же самого – просто чтобы сын остался живым. Но ничего не возразит – потому что, как я только что сказал, он патриот, и его сын, мой внук, я надеюсь, тоже вырастет патриотом.

* * *

После разговора с графом я провел бессонную ночь, сидя на краю крыши его особняка и глядя на ночной город в компании невеселых дум и спящих голубей. Уснуть я просто не смог, мне казалось, что стены смыкаются вокруг меня, подавляют своей массой.

И вот на краю неба забрезжил рассвет, а думы мои все так же печальны. Настолько печальны, что обратно в Зону хочется, как никогда.

В самом деле, ну и кто я теперь? Ну, пока еще я тот, кем был, но кем мне предстоит стать? Я – лжец и мошенник, ведь я, по сути, обманываю кучу доверчивых ребятишек… И плевать, что некоторые из них даже старше меня – их детство прошло совсем не так, как мое. Они не сталкивались со всеми возможными пороками человеческой натуры, как это случилось с малышом Сашиком, а потом и со мной… Им не может прийти в голову, что человек, которого показывали по телевидению, причем по правительственному каналу, о котором говорил сам министр, которого в газетах уже обозначили как героя нового поколения, на самом деле собирается воспользоваться ими для достижения собственных целей, а потом выкинуть на помойку, как старую винтовку, которой пришла более совершенная замена… Да и то, старому оружию все же находится место – в музеях, в частных коллекциях, или хотя бы в подполе на черный день… А куда подеваются мои нынешние рекруты после того, как им скажут «Извините, парни, вы сделали свое дело, показали перспективу – а дальше геройствовать будут более способные»? По сути, у них будет лишь четыре года с момента выпуска – а потом их затенят пятерки и шестерки. Одно слабое утешение – пятерок и особенно шестерок и так мало. Да только много ли нужно таких, как я? Правду сказал один злодей из старого мультфильма: когда все вокруг герои – никто не герой. Сам принцип героизма теряет свою ценность, как становится ненужной красота в отсутствие уродства…

А с другой стороны – Зона никуда не денется. И когда появятся СИОшники-шестерки, для четверок все еще останется поле деятельности. Так что я просто сделаю то, что надо, а дальше поглядим. Кому будет мало быть героем четыре года – тот всегда сможет найти себе напарника для сафари по Зоне… в моем лице.

И – да, Чужак возьми, я тоже буду прыгать выше головы. Пусть они четверки – я не стану относиться к ним как к заведомым эрзац-сиошникам. Я пока не знаю как – но сделаю все, что возможно, и даже невозможное попытаюсь сделать, чтобы они стали достойными и эффективными истребителями. В конце концов, а кто сказал, что мои нынешние возможности – предел шестерки?! Вот не далее как этим вечером я внезапно, на ровном месте нашел в себе новый талант. Я никогда не то что не пытался – даже не думал, что способен «двигать» более одного предмета – а оказывается, что могу. Если я, шестерка, могу большее – почему четверки не могут дотянуться до нынешнего меня? А если смогут – этого будет вполне достаточно…

Я закрыл глаза, и перед моим мысленным взором снова появилось кольцо из стали и брони. И самая большая на свете бригада зачистки.

* * *

День «Д» настал.

Великий день. День, который, может быть, войдет в историю как поворотный момент борьбы с Зоной. День, когда было начато великое дело.

День, когда кадеты прибыли в спецучебку.

Им еще по пути выдали форму, утвержденную министром: по покрою аналогична военной, но без военной символики. Только на рукаве – шеврон с опознавательным знаком специального истребительного отряда: аббревиатура С.И.О. и два стилизованных скрещенных «кишкодера».

И вот они выгрузились из автобуса и выстроились на плацу. Подходим мы со Скарлетт – я в рубашке без кителя, она при полном параде.

На ее замечание о том, что мне стоило бы надеть парадную форму, я только беззлобно ухмыльнулся:

– Во-первых – мы не армия. Во-вторых – какой парад? У нас что, торжество? Торжество будет, когда мы выпустим отряд способных бойцов, а пока…

Молча подхожу к стою и начинаю неторопливый смотр: просто интересно посмотреть, что из себя представляют парни, показавшие высокие результаты на весьма неслабых испытаниях. И – сюрприз. Буквально четвертая с начала шеренги – девушка.

Признаться, тут я удивился. В спецназе, хоть пехотном, хоть морском, хоть десантном, женщин нет. Ни в Аркадии, ни в Рейхе, ни у сербов, ни у венгрочехов, ни у прибалтов. В других родах войск они есть, снайпера из женщин, говорят, получаются даже лучше, чем из мужчин, но спецназ – это спецназ. Там слишком высокие требования сугубо физического характера. И тут – оппаньки.

Останавливаюсь перед ней, внимательно смотрю. Рослая, крепкая, с сильным недостатком женственности – чем-то смахивает на пловчиху, пловчихи они такие, мужеподобные. Но, видимо, не пловчиха, просто сложена так. Лицо широкое, круглое, плоское, не блещущее красотой – степнячка. Это кое-что объясняет: степняки-одонги, кочующие у подножия уральских гор и по сей день, издавна славятся выносливостью и национальным характером.

Тут я заметил, что она начинает понемногу краснеть. Ну да, я слишком беспардонно пялюсь.

– Имя?

– Тая Бурах.

Поворачиваюсь к Скарлетт:

– Досье?

Она быстро находит в своей папке файл и протягивает мне. Так-с…

Бегло просмотрев результаты тестов, я обнаружил, что Тая Бурах – ни в чем не лучшая, во многом уступает другим, но суммарные показатели по выносливости очень высоки. Из-за того, что тесты для спецназа пошли в ход без изменений, кандидатам пришлось состязаться в том числе в таких необычных дисциплинах, как гребля, плавание и перебежки на полусогнутых с грузом на плечах. В перебежках на полусогнутых Тая оказалась четвертой, в забеге на десять километров – даже второй.

– Однако же, смотрю, ты умудрилась обскакать, перебежать и перегрести многих парней, – заметил я.

– Старалась, сэр!

– Заметно. Что народ в степи вынослив, я и так знал… Выносливость – это хорошо. Полезно в нашем деле. Моя самая долгая охота шла, чтоб не соврать, часов примерно тридцать восемь… Засады, обходы, перебежки… Но тот момент, когда ты в итоге встречаешься со своей добычей – он, как правило, очень короткий. Ты его или он тебя. Там уже выносливости недостаточно.

– Сэр, моя мать во время Херсонесской войны вынесла с поля боя двоих раненых – одновременно. А будучи в пожилом возрасте, убила медведя топором. Если я пошла в нее хоть вполовину – я справлюсь! – бодро отрапортовала она.

– Очень надеюсь и желаю успеха.

Я сделал еще пару шагов вдоль строя и внезапно заметил знакомое лицо. Аристарх.

– О, кого я вижу. Честно говоря, даже не очень удивлен, что ты здесь. Что подвигло тебя ступить на эту стезю, Аристарх?

– Сэр, когда я увидел ваш бой с одержимым – сразу же осознал всю тщетность бытия обычным пехотинцем!

– Это правильно, – одобрил я. – Всегда жил с убеждением, что только эстэошники – стоящие парни, а все остальные вояки – казенные дармоеды. Приятно, что мою точку зрения разделяют и другие. Добро пожаловать, и постарайся не вылететь через недельку.

От моих слов про дармоедов у парня, стоящего возле Аристарха, слегка перекосило лицо, и я сразу переключился на него.

– Что с лицом, кадет? Нервный тик?

– Несправедливость ваших слов о военных нарушила мое душевное равновесие… Сэр.

– Так ты не согласен со мной?

– Сэр, в том, что потусторонняя угроза наиболее опасна в данный момент, никто не сомневается, но все же замечу, что у Сиберии есть и другие враги. Как, впрочем, и у любого иного государства.

Я кивнул:

– Так-то ты прав… частично. Да, есть и другие враги… казенные дармоеды других стран, ага. Вот посуди сам, что делает обычный вояка? Тратит казенные деньги и периодически ходит убивать других таких же из-за всякой ерунды вроде политических разногласий и территориальных споров. Притом замечу, что в войне против других людей нет ровным счетом ничего достойного. Ведь ты сражаешься против того, кто ни в чем тебя не превосходит. Против равного, вооруженного равным оружием…

– Боюсь, что не согласен с такой точкой зрения, сэр.

Я пристально посмотрел ему в глаза:

– А кто ты такой, чтобы иметь свою точку зрения на этот вопрос? Скажи, многих людей ты убил?

Такой поворот его смутил.

– Не приходилось, сэр.

– Ну вот. А я убил пятерых. Причем впервые – когда мне было всего двенадцать. И я со знанием дела говорю тебе: в этом нет ничего достойного, славного или просто такого, что приятно вспомнить. Я не раскаиваюсь ни капли – но и гордиться ровным счетом нечем. Потому – только эстэошники чего-то стоящие парни. Все остальные вояки – дармоеды. Если ты не согласен с этой железной и не требующей доказательств аксиомой – у меня к тебе сразу же вопрос: а какого хрена, скажи на милость, ты сюда приперся-то?

Он не нашел контраргументов.

– Я понял, сэр.

Я повернулся к нему спиной, сделал пару шагов и снова развернулся лицом к строю.

– Возможно, я все же кого-то не убедил… Давайте проведем мысленный эксперимент. Представьте себе на минутку, что во всем мире пропали все-все обычные вояки. Даже не пропали, а просто забыли, как воевать. Забыли не только как держать оружие – но даже забыли, что это такое и зачем оно нужно. Что будет?

Несколько секунд царила тишина, затем несмелый голос из середины строя предположил:

– Нападут свартальвы?

Я ухмыльнулся.

– Все – значит все. Свартальвы тоже забыли, как воевать. И боевые маги забыли все свои заклинания. Что будет? Я вам скажу, что. Ни-че-го. Просто не надо будет тратить государственные средства на винтовки, пушки и боеприпасы. А теперь – вторая стадия эксперимента. Давайте представим себе, что будет, если вояки останутся, но подразделения зачистки забудут, как бороться с Порчей и одержимыми. Что будет? Трындец будет, вот что. Потому что никчемные дармоеды в ужасе разбегутся, как они это обычно и делают. Если во всем мире пропадут военные – мир и не заметит, а если заметит – порадуется. Если же пропадут эстэошники – будет катастрофа. И вы все это понимаете, если не умом, так подсознательно. Потому что иначе вас тут бы не было. – Я выждал несколько секунд и подытожил: – что ж, молчание – знак согласия.

– Сэр, можно вопрос? – раздался бойкий голос из строя.

– Задавай.

– Правда все то, что про вас газеты пишут?

Я приподнял бровь:

– А что там пишут? У меня как-то нет времени на газеты.

– Репортеры накопали, что вы на самом деле из Аркадии, и то, что вы употребляете слово «эстэошники», это подтверждает. Репортеры накопали, что вы участвовали в спасении аркадианского кронпринца, но затем якобы погибли… ну и много еще накопали. Включая вашу любимую фразу про то, что только эстэошники чего-то стоят.

Ну вот, началось. Даже странно, что так поздно.

– Правду пишут, – спокойно подтвердил я. – Ну, кроме того, что я погиб. Это все?

– Собственно, сэр, это был не совсем вопрос, скорее – риторический, – сказал кадет, невысокий, но крепкий парень с невыразительным лицом и живыми, умными глазами. – А собственно вопрос немного в другом. Если наши газетчики накопали на вас все в Аркадии – надо думать, что репортеры из Аркадии у нас тут тоже все накопали. И вот всем вопросам вопрос: почему в Аркадии уже знают, что вы на самом деле живы и преспокойно перебежали к нам, но никакого скандала нет? Поставленный Арклайту, то бишь вам, памятник преспокойно себе стоит, хотя стоило бы ожидать сноса и заочного осуждения за государственную измену. Вы не поймите превратно, сэр, я интересуюсь главным образом потому, что проспорил пять тысяч талеров, поставив на то, что памятник вам снесут в течение двух дней – а он стоит и хоть бы хны.

Вот же стервец… Ладно. Как аукнется, так и откликнется.

Я улыбаюсь ему искренней волчьей улыбкой:

– То чувство, когда вроде бы мозг есть – а пользоваться не умеешь. Задайся лучше вопросом, почему ты писал заявление об уходе из вооруженных сил? Ответ прост: потому что С.И.О. – невоенная организация. Почему невоенная? Тут дело даже не в том, что я против вояк, а в том, что я был и остаюсь аркадианским эстэошником и не могу быть начальником военной школы другой страны. О какой еще государственной измене ты речь ведешь? Я не перебегал никуда – воспринимай меня как руку помощи, которую народ Аркадии протянул Сиберии для борьбы с потусторонними приблудами. Кстати, тупость, зашоренность и косное мышление – в Зоне практически смертный приговор, и ладно бы только для тебя – еще и другие могут погибнуть. Так что будем разгонять кровообращение в твоем мозгу. Когда построение закончится – ты останешься, две тысячи раз «упал-отжался». А еще я болезненно реагирую, когда меня называют Арклайтом. Ты этого знать не мог, но для хорошего усвоения сего факта – еще две тысячи «упал-отжался». Ад для всех начинается завтра, но для тебя – уже сегодня. Добро пожаловать. А? Что? Не слышу!

– Так точно, сэр!

Иду дальше вдоль строя. Вот уже почти конец, и тут глаза выхватывают еще одно знакомое лицо.

Предпоследней в строю стоит… Арлин. Стоит и отчаянно пытается сохранить на лице невозмутимую мину, но в глазах прыгают чертики, а губы так и пытаются расползтись в улыбке.

Искренне надеюсь, что я, завидев ее, никак себя не выдал.

– Подразделение, построение окончено – и еще раз добро пожаловать. Вам покажут казарму – можете обустраиваться. Все свободны… почти. Кому падать и отжиматься – может быть свободен после четырех тысяч.

Я повернулся и пошел в штаб.

Проходя мимо Скарлетт, тихо спросил:

– Имя девушки, которая предпоследняя в строю?

– Их тут всего две, вообще-то. Арлин Кирсанова.

– Кирсанова, значит… Дай мне ее досье. Через несколько минут вызови в мой кабинет. Незаметно для остальных.

– Поняла.

Так… Кажется, мне предстоит не самый приятный разговор.

Вернувшись в кабинет, я просмотрел досье. Четыре с половиной сотни баллов – для семнадцатилетней девушки очень хороший результат в тесте, где тысячу набирает далеко не всякий тренированный военный-мужчина. Только есть одна проблема: Порча не делает различий по полу, потому на фоне остальных моих курсантов – один из худших результатов. Кстати, надо будет узнать, а кто вообще такой ее отец.

Несколько минут я предавался мрачным думам. Граф Сабуров оказался в некотором смысле прав: судя по набранным баллам, даже «платная группа» показала результаты, очень хорошие или даже великолепные для обычного парня лет шестнадцати-двадцати, и за неприемлемой для меня цифрой в четыре-пять сотен скрываются великолепно развитые люди, готовившиеся к поступлению в престижные военные училища или даже поступившие. Вот только у меня и моего бывшего отряда уже в четырнадцать лет были куда лучшие показатели, хотя в самом начале мы, сироты-беспризорники, конечно же, были обычными уличными доходягами. Догонят ли мои курсанты тот уровень, с которым выпустились мы?

В принципе, могут и догнать, потому что условия примерно равные: мы начали в том возрасте, когда формирующийся организм особенно эффективно приспосабливается к тяжелейшим условиям. С другой стороны, они вступают в «гонку» позже, но и уровень их куда выше, некоторых все-таки с детства готовили к стезе военного, пусть и несоизмеримо менее жестко.

Но проблема-то не в начальном уровне, а в мотивации и альтернативах. Мой курсант в любой момент может сказать, что это невыносимо и что в гробу он видал эту учебку. И пойдет домой. А у нас такой возможности не было: когда ты являешься собственностью государства, из спецучебки у тебя только два пути: урановые рудники и петля. И то, из наших первоначальных двадцати человек до выпуска дошли лишь двенадцать: четверо предпочли сдохнуть на рудниках, трое повесились, еще один просто умер во время особо изматывающей тренировки.

А тут… тут у меня нет права отправлять слабаков на рудники. И что дальше? Снизить интенсивность подготовки значит подготовить потенциальных покойников, а если провести ее на должном уровне – большой вопрос, дойдет ли до конца хоть один…

…Впрочем, насчет должной мотивации я немного подсуетился.

Стук в дверь прервал мои размышления.

– Войдите.

Арлин вошла в кабинет и улыбнулась:

– Привет, Саша.

– Здравствуй, курсант Кирсанова.

– А что ж так официально, словно мы вообще не знакомы?

Я вздохнул:

– Нет больше никаких «мы», с того самого момента, как ты бумаги подписала. Теперь ты для меня – курсант, а я для тебя – «сэр».

– Это проблема? – удивилась она. – Если что – в Сиберии отношения между начальником и подчиненным не табуированы, и вообще – мы же на гражданке.

– Если что – я аркадианец. И есть такая штука, как профессиональная этика. Ты – мой ученик, я – твой наставник. Есть целая куча профессий – учителя, врачи, адвокаты и так далее – для которых аморально спать с учениками, пациентами и подзащитными. По крайней мере, в Аркадии, но подозреваю, что так везде… А насчет гражданки – не-а, мы ни хрена не на гражданке, но подозреваю, что дальше второго листа ты не читала… Мы – гражданская военизированная организация в подчинении у министерства чрезвычайных ситуаций. По сути – параллельная с армией организация, только без обязанности участвовать в вооруженных конфликтах с другими государствами и внутри страны.

– Ладно, усвоила. Только, признаться, я не думала, что это создаст нам такие осложнения…

– О, осложнения для «нас» – это ерунда. Ты переживешь и я переживу. Есть кое-что похуже, о чем я тебе сказать не могу. В общем, исключительно потому, что у меня остались приятные воспоминания о пребывании в твоей ванной, я предлагаю тебе вернуться на прежнее место учебы.

– Ни хрена себе! – возмутилась Арлин. – Я должна отказаться от замечательного шанса только для того, чтобы твоя мораль позволяла тебе со мной спать?!!

– Я предлагаю тебе уйти отсюда безотносительно наших былых отношений. Не ради меня, а ради тебя самой. Ты не понимаешь, во что ввязываешься и что тебя ждет в будущем.

Она чуть склонила голову.

– Что ты имеешь в виду?

– Ровно то, что сказал – хотя не должен был говорить и этого… У тебя очень низкий балл по тестам. Один из худших, если не худший.

Арлин пожала плечами:

– Да уж было бы странно надеяться, что я опережу парней, учащихся в школах спецназа. Я, по правде, вообще не надеялась пройти. Но теперь, после того, как я на тестах едва не выскочила из кожи и с таким трудом запрыгнула в последний вагон уходящего поезда – ты предлагаешь мне сойти? Вот уж ни за что.

– Арлин, это лотерея. Ты можешь приобрести на этом пути меньше, чем потеряешь, ступив на него – и еще не факт, что дойдешь до конца. Просто между прочим, в моем отряде изначально было двадцать человек. До выпуска дошли двенадцать, включая меня, остальных восьми уже нет в живых. Тут процент отсева, подозреваю, будет еще больше.

– И потому ты решил начать отсев заранее? – с некоторой ехидцей заметила Арлин.

– Еще не поздно взять вместо тебя кого-то другого.

– Кого-то с еще меньшим баллом, чем у меня? Ну уж нет. В кои-то веки мне выпал шанс, который еще выстрадать пришлось, между прочим, чтобы я вот так запросто от него отказалась! Так что не надо делать меня крайней, вини во всем свою этику! И вообще, я тебе откровенно заявляю, что ты меня сильно недооцениваешь!

Я тяжело вздохнул. Она так ничего и не поняла, а я… я сделал, что мог.

– Ладно, но тогда, если что, и ты меня ни в чем не вини. Желаю удачи и стойкости, курсант Кирсанова.

– Спасибо, сэр! – она вложила в «сэр» изрядную порцию иронии.

– Можете быть свободны.

* * *

На следующий день на базу приехали восемь крытых грузовиков и автобус, который привез медицинский персонал базы. Главврач Мари Толоконникова, добродушная полненькая симпатичная тетка лет сорока, мне сразу понравилась. Чем-то она неуловимо напоминала главврача моей бывшей учебки – такие же габариты, такие же очки на носу, тот же возраст – только какая-то… более человечная, что ли. В общем, поладим.

Грузовики привезли, помимо оборудования медиков, еще и пять «кошмарилок», а также бригаду техников под управлением свартальва. Свартальв был с виду как свартальв, только с двумя дырками в левом ухе: изгой, снявший серьги, обозначающие его клановую принадлежность и ранг. У меня при этом сложилось впечатление, что он покинул свой родной Свартальвсхейм и свой клан, то есть, по сути, остался свартальвом лишь по крови, и при этом оставил свою заносчивость дома, куда уже никогда не вернется. Сей факт меня даже удивил: я всегда полагал, что гонор у темноухих в крови, а оказалось – не в крови. И даже не вторая натура.

Ну и понеслась процедура: пять человек за заход, десять заходов, каждый по часу. Что ж, к вечеру полно времени – может, речь написать?..

Без проблем, впрочем, не обошлось: на третьем заходе случился статистически предсказуемый сбой, и пострадавшего курсанта отправили в ближайшую психбольницу, а оттуда – в столичный научно-исследовательский институт. Увы и ах – при обработке в «кошмарилке» у трех процентов обработанных наблюдаются психические отклонения, в особо тяжелых случаях обеспечивающие несчастным пожизненную смирительную рубашку и соответствующие пилюльки.

До вечера я сидел в ожидании второго инцидента – все-таки у меня пятьдесят человек, то есть, в среднем должно быть полтора случая.

Однако Создательница, видимо, смилостивилась, и больше никто не пострадал. И вот на часах половина восьмого вечера: последние пятеро уже оклемались до вменяемого состояния, значит, надо провести, так сказать, торжественную беседу. Благо, я ее себе написал.

Как только я появился в зале собраний, прозвучала команда инструкторов «смирно!», и мои сорок девять курсантов поднялись со своих мест. Пару человек, как я заметил, еще поддерживают соседи, ничего удивительного: я сам после незабываемой процедуры смог заговорить только через пятнадцать минут, а на ноги встал и того позднее.

Я взошел на трибуну и подошел к кафедре.

– Вольно. Садитесь, – скомандовал я. – Итак… Мне бы полагалось сейчас толкнуть что-то высокопарное и пафосное, но этому меня никто не учил. Потому я просто поздравлю вас с успешным сожжением мостов: вы уже принесли свою жертву, после которой возврата к прошлой жизни у вас нет.

– Да ладно, – ухмыльнулся, словно подвыпивший, один из курсантов в переднем ряду, – подумаешь, придется носить теперь с собой фонарик и зажигалку…

– Завидный оптимизм, – похвалил его я. – В общем, я должен сделать одно неприятное признание… Мы с министром вас обманули. Точнее – я обманул вначале министра, а затем мы вместе обманули вас.

– Простите, что вы имеете в виду?! – насторожился сидящий во втором ряду Аристарх.

– Увы, это так. Все объясню, но вначале расскажу вам о том, благодаря чему парни из СТО Аркадии обрели свою полулегендарную славу… Как вы, возможно, знаете, в Аркадии вся элита спецназа состоит из выходцев из СТО. Огромная прослойка ключевых офицеров всех рангов – бывшие эстэошники, и императорская гвардия тоже состоит преимущественно из них же. Выходцы из СТО встречаются даже среди агентов высочайшего ранга имперской службы безопасности. Почему? Как говорится, вначале присказка, а сказка будет потом. Присказка эта о замечательном парне из моего отряда, по имени Йован Митич. Чем он выделялся из всего отряда – так это тем, что жаловался меньше всех. Да, вы не ослышались: только что весь такой героический и железный я косвенно признался в том, что во время обучения позволял себе жаловаться на невыносимые условия – и мне совершенно не стыдно в этом признаваться. Все мы жаловались – не инструкторам, ясное дело, им жаловаться – все равно, что стене. Нет, мы жаловались друг другу, находя друг у друга поддержку, хотя бы психологическую. А Йован – он вообще почти никогда не жаловался. Может, родился более стойким психологически, может, дело в том, что он был сербом, а сербы – вообще неплохие такие парни. Все сербы из моего отряда оказались стоящими парнями, да я их и раньше уважал…

Я сделал паузу, осмотрел зал, убедившись, что все внимание направлено на меня, заодно и Арлин глазами отыскал. Она, к счастью, вроде бы вполне сносно себя чувствует, тем более что прошла во второй группе еще утром. Хоть что-то хорошее.

– Но как-то раз окончилась особенно изнурительная тренировка, – продолжил я свой рассказ. – Прозвучала команда «отставить» – и мы все попадали, где стояли… Вы очень быстро привыкнете падать, кто где стоит, по команде «отставить», уверяю вас… Ну вот, мы попадали. Через тридцать секунд – команда «подъем», и неважно, что ты еще не отдышался, что ноги не держат – надо вставать. И вот однажды Йован… не встал вместе со всеми. И когда инструктор подошел к нему – оказалось, что он уже не дышит.

В зале повисла тягучая, неприятная тишина. Кажется, психологическая обработка идет примерно как задумано.

– Тут важно понимать момент один. Умер от непосильной нагрузки не зеленый новичок, только-только пришедший в учебку: с начала подготовки прошло полтора года, и в тот момент Йован был в такой форме, что по всем параметрам дал бы фору многим из вас… И тем не менее, однажды он взял и умер. Вот вам возможность увидеть ту сторону СТО, о которой не пишут газеты. И Йован был не один такой: всего нас было двадцать человек, а до выпуска дошли лишь двенадцать. Йован умер на тренировке, четверо сломались и отправились добывать топливо для урановых котлов. Еще трое, которые сломались, но сохранили остатки душевных сил, вместо медленной смерти на урановых рудниках сбежали из учебки при помощи веревки… Ну, это такой эвфемизм, ведь на самом деле сбежать из учебки было никак нельзя, она представляла из себя самую охраняемую тюрьму в Аркадии. Когда кто-то вешался – мы говорили, что он сбежал при помощи веревки. Шутили так, чтобы как-то отмежеваться от нашей ужасной действительности. И вот тут как бы присказка заканчивается – начинается сказка. Страшная сказка. Итак, почему у выходцев из СТО слава неунывающих, несгибаемых, бесстрашных, железных парней? Все просто. Потому что до выпуска в учебке СТО только железные и доживают. Альтернатив ведь мало: смерть на тренировке, смерть в петле, смерть на рудниках. А если не устраивает ни один вариант – тогда только и остается, что стать железным. Так вот, дамы и господа. По моему искреннему убеждению, только такая тяжелейшая подготовка позволяет получить в итоге настоящего легендарного эстэошника. И вот тут затаилась наша с вами проблема: увы, вы не собственность государства, как был я в свое время. У меня нет возможности ссылать слабаков на рудники, любой из вас в любой момент может сказать «с меня хватит» и пойти домой. И я вам обещаю, что даже сильнейшего из вас такие мысли будут посещать регулярно. Так вот, мы подошли к сути обмана. Вас предупреждали о том, что будет очень тяжело?

Я обвел взглядом зал.

– Предупреждали, – ответили несколько голосов, затем один добавил: – но мы справимся.

– Вот в этом и заключается обман: вам сказали, что будет тяжело. Это все равно, что не сказать ничего. Если бы в тот момент, когда вы подписывали документы, вам в голову прилетели мои воспоминания об учебке – вы все в ужасе бросились бы прочь. Вы все не раз, валяясь без сил и слыша команду «подъем!», будете просить Смерть забрать вас – только ради того, чтобы не вставать. Ну или просто скажете «все, я пас» – у меня такой возможности не было, а у вас она есть… так вот. Вы все уже лишились своего дара в надежде обрести нечто большее. На самом деле, обработка в «кошмарилке» обычно делается на втором году, но я решил сделать это сейчас. Чтобы у вас не осталось пути назад. Вы больше не можете вернуться домой и забыть учебку как страшный сон, потому что магический дар утерян. Либо вы, дамы и господа, уйдете из учебки С.И.О. и до конца своих дней будете жить, как притупленные простолюдины, поминая меня нехорошими словами, либо дойдете до конца и станете теми, кем я хочу вас сделать… ну или сдохнете в попытке, как Йован, что тоже вероятно.

Я сделал несколько шагов вперед, подойдя к краю трибуны, еще раз обвел взглядом собравшихся и закончил свою речь:

– Итак, дамы и господа… Добро пожаловать в ад.

* * *

Быть начальником тренировочного лагеря – на самом деле, занятие не очень хлопотное. На данный момент мои курсанты на слишком низком уровне, чтобы я мог тренировать их лично, да и времени на них пока что жалко: кто знает, сколько человек отвалится через неделю или две? В конце концов, у меня есть группа инструкторов, которые поначалу отлично справятся с задачей, причем они все-таки профессионалы в своей области и знают, как осуществить подготовку, пусть даже предельно жесткую, с наибольшей пользой для курсантов и с минимальным травматизмом.

На эту тему у меня было совещание с инструкторским составом. Старший инструктор, Басиль Полоцки, имеющий за плечами солидный опыт, представил мне черновик плана подготовки на первые три месяца.

– Недостаточная кривая прогресса, – сказал я. – Десять километров в день – это как-то вот ну совсем не впечатляет. Силовые упражнения с весами исключаем полностью – первый этап у нас не про это. Суть первоначальной подготовки – научить курсантов превозмогать самих себя. Сделать еще десять шагов, когда сил не осталось ни на один.

– Есть проблема, – заметил Полоцки. – У них очень разная форма, это видно невооруженным глазом, нужен индивидуальный подход, градация. Могу я ознакомиться с тем, кто какой балл набрал?

– Нет, Басиль, и на то есть причины. А разница в форме – не проблема.

– Как раз проблема, сэр. Что один пройдет и пробежит – то другой не осилит, а если будет упорствовать – может и здоровье подорвать необратимо.

Я улыбнулся:

– А мы не будем поначалу ставить личные нормативы. Мы выставим норматив на весь коллектив. Не десятикилометровый кросс, а четыреста девяносто человеко-километров. И каждый день увеличиваем на десять. А через месяц начинаем с начала – только уже в легких бронежилетах. Если вся рота не набирает нужный результат – идут спать без ужина.

Тут заговорил другой инструктор, Макаревич:

– Сэр, в Сиберии подобное не принято… уже давно. Идея с общей нагрузкой плоха вдвойне – она способствует тому, что слабые будут филонить, надеясь на более сильных.

Я хмыкнул.

– Вот когда в Сиберии солдаты перестанут бежать с поля боя при виде Порчи – тогда и будете рассказывать, что и как у вас принято. А пока что мне видней, как надо готовить эффективные и сплоченные подразделения. В бою против одержимого нет места персональным нормативам – победа одна на всех и смерть тоже одна на всех. И каждый должен выложиться по максимуму. И мне неважно, то ли слабые будут упорнее тренироваться, то ли сильные вынудят балласт свалить по домам, создав для них невыносимые условия: я должен создать отряд, равного которому в Сиберии пока что нет. Победа – одна на всех. Наказание за поражение – одно на всех. А что касается нормативов – то они, как я сказал, недостаточные явно. Начальные могут быть такими, но норматив в конце трехмесячного срока надо увеличить процентов на двадцать. Каждый вечер мне необходим полный отчет о том, кто с чем не справился.

В своем кабинете я повесил на стену большой лист бумаги, склеенный из восьми стандартных листов, и написал имена курсантов: буду отмечать их прогресс.

Так что утром я рассчитывал хорошенько подрыхнуть: инструктора справятся без меня, а я могу пока что лентяйничать. Как высплюсь – потренируюсь сам, но вставать спозаранку мне как бы не резон.

Только вот все пошло наперекосяк, потому что часов в девять зазвонил у меня телефон. Я протянул руку и нащупал трубку.

– Алло?

– Я из Службы Безопасности. Мне нужен Александер Терновский.

– Это я. По какому поводу?

– По поводу «вашего» одержимого. Можете включить терминал видеосвязи?

Я сел и сунул ноги в тапочки, которые кто-то очень дотошный предусмотрел в моей жилой комнате, за что ему спасибо.

– Сейчас включу.

Я сел за стол и пододвинул к себе терминал, соединенный по проводу с будкой спецсвязи во внешней базе, щелкнул тумблером. Мигнул огонек и почти сразу пошел вызов входящего сигнала.

На экране появилось лицо собеседника – лысый череп, высокий лоб, очки, нос с горбинкой.

– Здравствуйте, я Матесон, экспертный отдел. Мы тут поковырялись в образце, которым вы нас обеспечили, заодно заподозрили, что одержимый приперся в банк не вклад делать, и провели расследование. Скажите, вы знаете, что это такое?

Он поставил перед своей камерой прозрачный контейнер, в котором что-то темнело. Несколько секунд спустя камера настроила автофокус и я увидел странный желтовато-зеленый кристалл, будто бы окутанный тьмой.

– Смотрите, – сказал Матесон, – если посветить на него фонариком – он отбрасывает тени в разные стороны, в том числе в направлении источника света.

– Кристалл из Зоны.

– Можете что-то рассказать про него?

– Только то, что слыхал от инструкторов – то есть, ничего практически. Если их не трогать – не представляют опасности.

– А если трогать?

– Я ненавидел своих инструкторов, но не сомневался в их компетентности, и потому не трогал. Могу только добавить, что за месяц в зоне частенько приходилось находиться в руинах и зданиях, где такое росло на стене вместо плесени. Насколько могу судить, это никак мне не повредило. Еще одно – я вот вспомнил, что видел вот такие кристаллы, желтовато-зеленые, только на каких-либо человеческих постройках. Обычно – внутри или снаружи на стенах домов. Пару раз – на каменной стене канализационного тоннеля. – Я чуть задумался и добавил: – и еще я не видел их ни на полу, ни на потолке. Только на вертикальных стенах. А где вы это взяли?

– В банковской ячейке, – сказал Матесон. – Хранилось там, замотанное в полиэтилен, в металлической коробочке.

Я нахмурился:

– Погодите… Так одержимый приходил за кристаллом?

– Хороший вопрос, Александер. Неясность вносит тот факт, что одержимый раскурочил большинство ячеек, но примерно треть их осталась нетронутой, включая эту. Поскольку он не вскрывал ячейки, а просто полосовал интерьер своим психоклинком…

– Эфирной струной.

– Простите?

– То, чем одержимые рассекают людей и предметы, выглядит как длинная гибкая струна из эфира. Так оно выглядит. Ну да неважно, продолжайте.

Матесон поправил на носу очки.

– Хм… Ну, одержимый резал банковские шкафы просто так, бесцельно. Многие вещи остались нетронутыми, несмотря на вскрытие ячеек, где они хранились. Шкаф, где лежал кристалл, пострадал меньше других. Потому мы не уверены, что одержимый вообще что-то искал.

– Думаю, вам стоит поискать арендатора ячейки.

– Ищем, с того самого дня. Но человек, на кого она была арендована – девяностолетний старик, не выходящий из дома уже много лет и потерявший документы, как выяснилось. Так что тут пока без особого прогресса.

– Жаль, – вздохнул я. – Держите меня в курсе по возможности.

– Конечно. Но это еще не все. Вы там случайно не завтракали только что?

– Не успел, а что?

– Покажу вам фотографии вскрытия трупа.

– Валяйте.

Он что-то понажимал на своем терминале, и у меня на экране появилась четкая фотография крупным планом. Труп одержимого внутри оказался практически обычным, если бы не одно «но»: вместо правого легкого – целый кластер красноватых кристаллов, расколотый надвое.

– Так вот что там издало хрустящий звук, когда я ему ребра рассек, – хмыкнул я.

– Ага. Приходилось такое видеть?

– Не-а. Они если и отращивают такие кристаллы – то из кожи.

Матесон кивнул:

– Это да. Вот только теперь у нас новый экземпляр. Ладно, что ж поделать, отправляем в один секретный НИИ – может, они чего нового откроют.

Он попрощался и отключился, а я лег досыпать, мысленно отметив, что одержимые и культисты, видимо, меняют не только свой способ действий.

* * *

Примерно неделю я маялся скукой и наслаждался тишиной. Тренировки шли своим чередом, и мои курсанты на собственном опыте познали смысл поговорки, распространенной в спецучебках СТО: «Последний легкий день был вчера».

Доктор Толоконникова предоставила мне отчет, согласно которому часть курсантов потеряла в весе. Как я и предполагал, это оказались «платники»: нормальным курсантам, которые до этого учились в весьма крутых школах, терять оказалось нечего по причине отсутствия жира в организме.

За эту неделю я, как следует поразмыслив, решил разделить весь отряд на два отделения – «синих» и «красных». В «синие» вошли двадцать пять сильнейших курсантов, и я даже не удивился, когда своим старостой они избрали Аристарха. Остальные вошли в «красное» отделение – все восемнадцать «платников» и еще шесть самых слабых из обычных курсантов, включая Таю Бурах. Таким образом, среди «платников» теперь есть и сильные парни, так что деление на нормальных и слабаков уже не так очевидно, кроме того, можно дифференцировать нагрузки.

Главной причиной разделения стало некоторое мое переосмысление методики: я не буду отсеивать слабых, ведь, справедливости ради, когда я сам поступал в спецучебку, то был еще слабее этих. Потому пусть и они получат свой шанс… если смогут.

Потому что отсеивать я все-таки буду. Но не тех, кто недостаточно силен телом, а тех, кто слаб духом.

В конце первой недели я сверился со своими записями и пришел к выводу, что прогресс есть у всех, но явно не фонтан. Что хуже – курсанты стали угрюмее, даже весельчаки-оптимисты. Ничего удивительного: шутки тоже требуют сил, а инструктора постарались, чтобы их не осталось совсем.

Ладно, пора показать, почем кило лиха.

В казарме установили динамики, запускавшие сигнал побудки каждые пять минут, и на следующее утреннее построение у курсантов был несколько безумный вид.

– Сэр, вам не кажется, что это перебор? – задал риторический вопрос курсант по имени Ковалевски, входящий в «синее» отделение.

– А что не так? – удивился я.

– Мы так неврастениками станем. Я уже молчу, что после этой бешеной ночки сил нету вовсе.

– Ну это как раз не проблема. Все желающие могут обратиться в медпункт, там госпожа Толоконникова с радостью выпишет путевку на курорт.

– Простите?

– Мы можем поступить так: истязание сиреной прекратится, если кто-нибудь один из вас сдастся и покинет училище. Ну же, леди и джентльмены! Один уходит – остальные спят спокойно. Ну или как минимум без сирены. Смелее же! Всего один шаг вперед и пара слов – «с меня хватит» – и муки закончатся. – Я прошелся вдоль строя, который следил за мной мрачными взглядами, полными затаенной ненависти, и улыбнулся: – желающих нет, да? Понимаю, признать себя слабаком перед всем строем… Можно в любой момент улучить миг, когда никто не смотрит, забежать ко мне в кабинет, сказать, что с вас хватит – и быстренько драпануть отсюда домой, к маме с папой. В этом нет ничего постыдного, на самом деле, просто быть истребителем – не для всех. Тут недостаточно быть лучшим – нужно быть особенным. Исключительным. Если вы не чувствуете себя особенными – значит, не тяните кота за хвост. Все равно не дойдете до выпуска.

– Сэр, в чем логика? – желчно спросил Варински, тот самый курсант, который отжимался в первый день. – Вначале вы говорите, что умышленно сожгли за нами мосты, чтоб мы не могли бросить учебку. Теперь сами предлагаете ее бросить!

Я остановился напротив него.

– Очень рациональный вопрос, курсант. Логичный. Закономерный. Хотя очень простой. Если человек не прошел через «кошмарилку» – он в любой момент может вернуться к прошлой жизни, обратно в то училище, откуда пришел. И это даже не будет значить, что он слабак: оценил, взвесил, прикинул свои силы и сложность задачи, а затем просто вывел коэффициент трудозатрат на перспективы и понял, что при меньших перспективах в том же спецназе сделать карьеру там несоизмеримо проще. То есть, это не признак слабости – это признак рационального мышления. Не сожги я за вами мосты – вы все уже ушли бы, может быть, кроме наиболее амбициозных, если не сейчас – то в ближайшем будущем. Но я сжег. И вот теперь, когда вы лишились ценного дара в надежде обрести нечто большее, уйти и потерять все – значит быть слабаком. А в нашем деле слабаки непригодны: не протянут они долго. И ладно бы сами погибли: из-за одного может погибнуть весь отряд.

– Сэр, – сказал Аристарх, – а при чем тут отряды? Мы сюда пришли за тем, чтобы стать такими, как вы. Чтобы с поганью один на один драться, разве нет?

Я вздохнул:

– Если ты способен победить одержимого один на один – это не значит, что ты должен драться с ним в одиночку, если есть кого позвать в подмогу. Если ты способен победить одержимого в рукопашном бою – это не значит, что ты должен делать так, имея более эффективное оружие. На той зачистке мне просто пришлось выпендриться из-за германского журналиста. Я и раньше убивал одержимых в ближнем бою – но, опять же, не потому, что мне так хотелось, а потому, что в моем «кишкодере» больше не было патронов. Одного из них я вообще зарубил прямо в толпе его чудищ – но не потому, что хотел себе нервишки пощекотать, а потому что он был сильнее меня, справиться с ним иначе, кроме как выкинув неожиданный и смертельно опасный номер, я просто не мог. Мы с вами собрались тут для того, чтобы подготовить из вас эффективных истребителей. Подчеркиваю – эффективных, а не эффектных. Если вы мечтаете красиво рубить погань перед камерами, как это я сделал – бегом валите отсюда, вы стопроцентные покойники, хоть и не знаете об этом… Да, и еще одно. Насчет сирены. Чтоб вы знали – мои окна напротив вашей казармы. Этой ночью я проснулся столько же раз, сколько и вы – как видите, выспаться мне это не помешало. В Зоне я просыпался от каждого шороха – там трудно было. Проснулся – надо проверить, что шумело, нет ли врага поблизости. Всегда на взводе. А тут… Ну завыла сирена – перевернулся на другой бок и заснул спокойно.

– Ага… До следующей сирены.

– Если для вас сирена стала проблемой – то что говорить за одержимых в таком случае? Привыкайте, что вам придется выполнять задачи в условиях, когда против вас абсолютно все.

В обед появились хорошие новости: курсант, угодивший в психушку после «кошмарилки», пришел в норму, доктора заверили, что его психика вполне стабильна и поставили ему «годен». Что ж, посмотрим, выдержит ли его психика ночную сирену.

* * *

На следующий день, как только я встал с кровати, зазвонил телефон.

– Алло?

– Доброго денька, – послышался в трубке неторопливый голос. – Меня зовут Вильгельм Потоцкий, а вы, я полагаю, Терновский, да?

– Угу. Чему обязан вашим звонком?

– Я насчет «кишкодеров» звоню.

– Вы нашли способ их закупить?

– Закупить? Нет, я не торговец, я промышленник. Владелец второго по мощности предприятия, выпускающего стрелковое вооружение. Концерн «ППТ».

Хм, «ППТ»… Интересно, интересно…

– И что там с «кишкодерами»?

– Вы говорили министру Сабурову, что в рейховских «Стахльверках» многое принесено в жертву снижению себестоимости. Вот я и интересуюсь, как их, по-вашему, можно улучшить?

– Вроде граф говорил, что на свое производство пока нет финансов? – уточнил я.

– Да, я знаю… Ну, деньги такое дело, сегодня нету, завтра есть, а порой и наоборот… Как говорится в нашей рекламе, выбирайте «ППТ»: если вам нечем платить охранникам – они уйдут, а наш ствол, однажды купленный, останется с вами до гроба! – собеседник хохотнул своей не очень смешной шутке и вернулся в конструктивное русло беседы: – в общем, деньги деньгами, но я бы не стал вторым оружейником всего Северного Альянса, если б не любил свое ремесло.

– Хм… Вы предлагаете мне приехать к вам с моим «кишкодером»? Чертежи снять, все такое? В принципе, если это недалеко и пришлете машину…

– Да это ни к чему, у меня свой «кишкодер» есть. Даже два – первая модель тоже. В моей коллекции, хе-хе, есть почти все стреляющее, от Урала и до Пиреней, как вы сказали. Я просто пришлю к вам инженера, и вы ему растолкуете, как можно улучшить его… под ваши задачи и специфику применения.

Хм… Итак, Потоцкий знает о том, что говорится в кабинете министра обороны. Видимо, накоротке с ним.

– Замечательно, присылайте.

Мы пожелали друг другу хорошего дня, Потоцкий отключился, а я позвонил Арнстрему и предупредил о визите инженера из «ППТ».

Инженер приехал к обеду на служебном автомобиле с логотипом концерна «ППТ» на борту. Вопреки моим ожиданиям, из салона выбрался дебелый парень лет тридцати, в очках, правда, но во всем остальном он совсем никак не походил на яйцеголового изобретателя.

– Здравствуйте, мне нужно к начальнику, – сказал он, – я из «ППК».

– Здравствуйте, это я и есть, – улыбнулся я.

– М-м-м… Я себе вас постарше представлял.

Я улыбаюсь в ответ:

– Взаимно. Я ожидал яйцеголового задохлика.

Рукопожатие у него оказалось предсказуемо крепким.

– Проголодались с дороги?

– Есть такое дело.

Я отвел его в столовую, заодно и сам пообедал в хорошей компании.

Инженера звали Рихард, и родом он происходил из рабочих. Мать – куховарка на вспомогательном заводе «ППТ», отец всю жизнь проработал там же, в цехе по обработке металла, вначале рабочим, потом мастером. Рихард поначалу пошел по стопам отца, затем способного парня заметили, так он оказался в университете, обучение оплатил концерн. В итоге Рихард попал в инженерно-технический отдел, откуда его вскоре перевели в конструкторский.

После обеда я пригласил его в комнату совещаний и принес из своего кабинета «кишкодер».

– Что ж, Рихард, приступим. Итак, первый критический недостаток второй модели – ее ствол. А точнее, тот факт, что он служит также для крепления клинка, и при сильном ударе банально гнется.

Инженер удивленно приподнял брови:

– Серьезно? В них используется ствол от тяжелого пулемета, принятого на вооружение Рейха, и…

– Обточенный ствол, Рихард, обточенный. Причем для облегчения веса не только ребра жесткости стачиваются, но и сам ствол делается тоньше. Перед вами – «кишкодер», который раньше был у моего товарища, но я взял его, когда остался в Зоне, в качестве запасного. А «мой» сейчас лежит там, в серой пыли, потому что я его согнул. И я сейчас жив только потому, что у меня в схроне лежал запасной и сам схрон был близко.

– Да уж, – понимающе кивнул Рихард. – Конструкция не была рассчитана на вашу силу удара…

– А моя сила тут ни при чем. Я так понимаю, имя Радовида Радонича вам ничего не говорит?

– Нет. Кто это?

– Сербский солдат, печально известный тем, что сумел «кишкодером» отбиться от экземпляра Порчи весом в полторы тонны. Его «кишкодер» был заряжен фугасными зарядами, стрелять в упор означало самоубийство. Радонич сумел разделать громадную тушу, подрубив ей ноги и отбившись от щупалец, но через десять секунд после этого подвига он погиб, выстрелив в другую тварь. Фугасный заряд взорвался в погнутом стволе. Прошу заметить: Радонич даже не был эстэошником, просто обычный солдат крупного телосложения, чьи силы умножила безысходность.

Рихард кивнул и провел пальцем по клинку:

– Понятно, конструкцию надо как-то укреплять… Кстати, гляжу, что сталь клинка… так себе. Штамповка, а закалка у штамповки наверняка посредственная.

– И плевать. Статистически, боец СТО применяет «кишкодер» или любое другое оружие со штыком в рукопашной схватке не более одного раза в жизни, даже если сумел выжить после этого. Аэций Красс был первым в истории СТО, кто вступал в рукопашный бой не раз, а именно – аж три. Я – второй такой «уникум». Потому главное требование заключается в том, чтобы после удара клинком боец мог продолжить стрелять. А качество клинка – как раз то, что можно принести в жертву стоимости, тем более что, опять же, в ближнем бою применяется всего один «кишкодер» из шести. Так что укреплять ударную ось надо, и было бы здорово, если бы эта самая ось для ствола являлась кожухом, а ствол проходил бы внутри и таким образом оставался неповрежденным при незначительной деформации кожуха. Сам ствол для этого можно сделать даже тоньше, чем он есть, при условии качественного материала.

Инженер сделал себе какие-то пометки в блокноте и сказал:

– Только есть одна деталь. Когда ствол служит «древком» алебарды, мы получаем две детали – «древко» и ствол – за одну массу. Если сделать высокопрочный кожух с клинком отдельно – масса неизбежно возрастет, а тонкостенный ствол скажется на точности при многократной стрельбе из-за теплового расширения.

Я пожал плечами:

– И плевать, это же гладкоствол, предназначенный для ближнего боя. У меня нет претензий к точности, я даже готов допустить, что она еще немного снизится. Один раз в жизни я стрелял более чем на сто метров – оперенным подкалиберным. Все остальные мои одержимые убиты менее чем со ста метров. А вообще стрельба на сто и более обычно ведется разрывными боеприпасами. Опять же, я бы не возражал, если бы «кишкодер» стал точнее и дальнобойнее, но только при условии, что эта точность возьмется «из воздуха», так сказать, платить за нее весом или надежностью нельзя. И то, учтите специфику применения: старый, опытный одержимый сам под выстрел не подставится. Они прячутся и используют укрытия, а атакуют только когда имеют какое-либо преимущество, чтобы такого пристрелить – надо его загнать в угол, что подразумевает стрельбу на очень коротких дистанциях, зачастую. Стрельба на сто и далее – она по Порче всегда, а когда ты палишь в тушу порядка пятисот кило и вплоть до пары тонн – ну, там хрен промажешь…

– Понятно, – сказал Рихард. – Что еще?

– Материалы. На них рейховские оружейники сэкономили. Вместо дорогих высокопрочных и труднообрабатываемых сплавов используется обычная сталь, пусть и хорошая, а из-за этого общий вес – ну вот такой, какой имеем. На самом деле, к весу нет особых претензий, потому что будь «кишкодер» легче, чем он есть – стрельба мощными боеприпасами стала бы затруднена. Но именно из-за экономии веса пошли на крепление клинка к стволу, а в итоге – получилось, что получилось. Чтобы сделать нормальное крепление – надо выиграть вес где-то в другом месте.

Рихард чуть подумал, глядя на оружие, затем взял его в руки и пару раз приложил к плечу.

– В принципе, это реально, но вылезает другая проблема: утяжеление передней части и облегчение задней сместит баланс вперед.

Я кивнул:

– Да, но это не проблема даже для меня. Будет немного труднее целиться без упора, но снизится подброс ствола, заодно и выигрыш в силе удара. Переучусь без проблем, а те, которые не пользовались «кишкодером» раньше – тем и переучиваться не надо. Ну и последний недостаток – пожалуй, малое число зарядов. Если увеличить магазин – он станет слишком громоздким. Вот если бы под стволом пустить трубчатый несъемный магазин на три-четыре патрона, как у дробовиков, и чтобы из него патроны подавались, если съемный опустел – было бы здорово. Впрочем, это увеличит массу, опять же… Ну это такое, размечтался. Кто хочет иметь оружие семидесятого калибра – должен смириться с тем, что много восемнадцатимиллиметровых зарядов в магазин не всунуть… Как вариант – можно сделать магазины увеличенного объема в качестве альтернативных, чтоб не шесть, а восемь-девять патронов. Если предстоит много стрелять – шестизарядный меняется на увеличенный.

Мы с Рихардом еще обсудили кое-какие моменты с эксплуатацией, а затем он попрощался и уехал. Ну, погладим, что из этого выйдет.

Вечером по радио передали штормовое предупреждение.

Очень вовремя.

* * *

В час ночи, когда за окнами уже вовсю гремел гром и хлестал дождь, я в полном бронекостюме и каске ворвался в казарму, где без задних ног дрыхли уставшие курсанты, и врубил сирену.

– Учебная тревога! Подъем и стосекундная готовность!

Они вскочили, как ошпаренные, и принялись одеваться, вполголоса поминая кто что горазд.

Для нового испытания я выбрал марш-бросок через полигон к реке. Дождь к этому времени уже хлестал вовсю. Темень, разрываемая сполохами молний, завывания ветра и холодный шквал – отличная погодка. В Зоне мне сильно не хватало шквалов и гроз.

Десять километров в полной экипировке, хоть и без оружия и боеприпасов – тот еще забег. Сами по себе пробежки на длинные дистанции для подразделений вроде СТО не очень нужны: обычно СТО вступает в бой либо на своих позициях, если это Край, либо приезжает на зачистку на транспорте, а затем побеждает или погибает за короткий промежуток времени. Тем не менее, для рейда в зону вроде того, в котором прославились я и мои бывшие парни, выносливость оказалась жизненно важной.

А кроме того, у меня ведь прицел не на физическую подготовку.

Моя первостепенная задача – отсеять морально слабых, чтобы не тратить на них время. И заодно вселить в оставшихся веру в свою исключительность.

И вот мы шпарим по полю к лесу, а за лесом – река. Я бегу в такой же экипировке, как и все: во-первых, чтобы быть эталоном, живым примером, на который надо равняться. Во-вторых, мне и самому есть куда стремиться: во время «сафари» я много раз едва не сложил голову, а самые достойные противники от меня ушли. Такова обратная сторона моего рекорда.

Однажды я вернусь туда, чтобы продолжать начатое – и вернусь куда более сильным, чем был.

Спотыкаясь, поскальзываясь, падая и вновь поднимаясь, мы пересекли размокшее, превратившееся в кашу поле. Впереди – еще около пяти километров леса. Ветки хлещут по забралу шлема, деревья в окулярах прибора ночного видения кажутся причудливыми монстрами, спугнутые зайцы разбегаются во все стороны.

Мы сделали короткий привал, и я воспользовался паузой, чтобы посмотреть, кто держится хорошо, а кто сдает. Оказалось – хорошо держатся единицы. Леонид и Ярин – те самые два феномена, умудрившихся набрать более тысячи баллов при отборе – подустали, кто чуть послабее – те устали явно больше, а вот с «платниками» беда: кто просто упал, кто сидит у дерева. Глазами я отыскал Арлин: едва дышит.

Впрочем, минуту спустя именно она оказалась единственной, кто умудрился пошутить:

– Ребята, а помните те замечательные времена, когда по сирене мы только просыпались, но никуда не бежали в грозу в полной выкладке?

– И не говори, – отозвался Аристарх.

Я ухмыльнулся: «последний легкий день был вчера», гласит присказка, бытующая в учебках СТО Аркадии. Мои курсанты будут постигать ее смысл до самого последнего дня подготовки.

А потом мы побежали дальше через лес. Когда впереди показались лунные блики на воде, устал уже даже я, за остальных и говорить нечего. Впрочем, они еще не знают, что самое страшное только начинается.

Место один из инструкторов разведал заранее: неглубокий «залив» с каменистым дном. Я забежал в воду и побрел дальше, пока не погрузился почти по шею, затем оглянулся. Оказалось, за мной без промедлений последовала большая часть курсантов.

– Вам что, особое приглашение нужно? – крикнул я остальным. – В воду по шею!

– Проклятье, – пробормотал Варински, забредая в реку.

– Что такое, курсант? Водичка холодная?

– Не то слово!

– Ну, ты же в любой момент можешь это прекратить.

И вот мы стоим в воде. В очень холодной воде. Сквозь шум дождя по реке начинают пробиваться звуки клацающих зубов.

– А долго мы так стоять будем? – спросил Аристарх.

– Пока условный противник не прекратит поиски и не уйдет.

– Знаете, сэр, я бы предпочел драться, а не в речке мокнуть…

Я снова ухмыльнулся:

– Есть только одна проблема: оружие осталось в казарме, так что вести условный бой тебе нечем. Но ты можешь сгонять за ним на базу и вернуться.

– Нет, не побегу… Будет слишком большой соблазн застрелиться нахрен.

Повисло молчание, нарушаемое только шумом дождя и клацающими челюстями.

– Парни, х-х-хотите загадку? – спросил, стуча зубами, Рони Кайсан, весельчак и душа компании.

– Ну давай, – ответила ему Тая Бурах.

– Т-ты негров в-в-видела?

– Только на фотографиях.

– У них черная кожа, но белые зубы и белки глаз. А теперь угадай, что у них серое?

Несколько человек предложили свои варианты, вульгарные или не очень.

– В-все неправильно.

– Ну и что же у них серое?

– Хозяева.

Послышался смех.

– Кстати, сэр, раз уж зашла речь о драках, – дрожа от холода, сказал Сато Ярыгин, лидер отряда «красных», сам тоже из сильных курсантов, – что насчет особых способностей?

– А что насчет них? – спросил я.

– Мы не учимся ничему особенному. Только очень жесткая физа. В школах спецназа, кроме физподготовки, много чего преподают. Обучают магии, которую мы можем осилить… ну, могли раньше… А у нас тут – все физа да физа. Ни теории, ни огневой подготовки, ни тактики, ни особых способностей – сплошная физа и ничего больше. Признаться, у нас тут возникла жуткая гипотеза…

– Ну-ка, ну-ка?

– У некоторых из нас возникло подозрение, что тут идет банальный распил казенных денег, а мы здесь просто как прикрытие.

Вот это поворот! Впрочем, я моментально понял, что с «их» стороны такая точка зрения не имеет явных слабых мест.

– А что, министр Сабуров такими делишками грешит? – ухмыльнулся я.

– Вообще-то, нет, – стуча зубами, ответил Сато, – но нынешняя подготовка ставит в тупик всех, кто раньше учился в серьезных училищах.

– Ну так я тебя оттуда выведу. Все люди делятся на две категории: на тех, кто седеет при встрече с Порчей, и тех, которые в состоянии драться с потусторонними приблудами на равных. Шучу, в некоторой степени, но суть понятна, да? Так вот, мне известен только один способ собрать лучшую в мире команду зачистки: сломать и выдавить из нее тех, кто недостаточно силен духом и телом. Ты думал – сдал тесты и все, ты на борту? Да вот хрен там. Отбор продолжается.

Мы проторчали в воде полчаса, хотя голоса недовольства начали звучать уже через пять минут. Даже я потихоньку начал замерзать.

– В общем, дела такие: нам тут сидеть еще полтора часа, – крикнул я. – Но все может закончиться быстрее, если кто-то один сдастся и покинет учебку. Давай, кто тут у нас самый слабый, вылезай и иди домой, потому что впереди тебя ждет все то же самое, только хуже, хуже и хуже.

И тут кто-то в темноте запел похабную песенку про пастушку, у которой было три груди, и ее дела сердечные с кузнецом, у которого было только две руки. Вскоре одинокого певца поддержал еще один голос с порой клацающими от холода зубами, а затем запели почти все, кто знал слова.

Стоя по шею в холодной воде, я слушал, как поют мои курсанты, и думал о том, что раз у них хватает духа петь, то с ними, может быть, получится…

…И что гайки надо прикрутить.

К рассвету мы вернулись на базу – а к обеду половина курсантов выбыла из строя, кто с жаром, кто с простудой, кто с воспалением легких. Доктор Толоконникова высказала мне много нелицеприятных вещей на этот счет, но я остался доволен ночным купанием: никто не сломался. То ли курсанты сильны, то ли я плохо стараюсь…

– Не беспокойтесь, доктор, – ответил я, – что нас не убивает – то делает сильнее!

– Кастрированный кот с вами бы не согласился! – отрезала она.

Так или иначе, но мне не осталось ничего другого, как сделать выходной. Все равно целитель, которого нам прислали из столицы, за день не справится.

Надо будет придумать что-то более изнурительное, но менее вредное для здоровья.

* * *

Дни шли за днями, складываясь в месяц, потом второй.

Мои курсанты проявили неожиданную для меня стойкость: физическими нагрузками и почти полным отсутствием выходных мне не удалось сломать никого из них, потому я устроил неделю рукопашных боев. Минимальная защита головы и паха, капы в зубы, жесткие перчатки – и вперед. Рукопашный бой утром, в обед и вечером.

Прогресс кое-какой тоже наметился: колоссальный разрыв между «платниками» и обычными курсантами сократился.

Пресса и СМИ про нас на какое-то время забыли, чему я был только рад, но моим постоянным спутником стала скука. В общем-то, все, что мне оставалось – тренировать курсантов и самого себя, изучать материалы по своему профилю и отслеживать новые тенденции.

Несколько раз за эти два месяца произошли террористические акты культистов, но на периферии, в столице и окрестностях все оставалось как обычно. Оно и неудивительно: именно там СБ работает активнее всего.

Какое-то развлечение случилось один раз, когда километрах в пятидесяти объявился довольно старый одержимый, нападающий только ночью и стремительно отступающий в дремучий лес.

Мне это сообщил лично министр по телефону.

– Хороший повод быть на слуху, – сказал он, – и теперь не надо уже изгаляться с рукопашной схваткой. Просто будьте тем, кто его прикончит – и отлично.

– Угу. Только напоминаю: у меня всего четыре патрона. В этот раз так и быть, поеду, но перед тем, как звонить мне в следующий раз, позаботьтесь достать боеприпасов к моему «кишкодеру».

Когда я прибыл на место, то узнал, что полчаса назад одержимый наткнулся на один из взводов спецназа, рыскающих по лесу. Спецназовцы отбили нападение, потеряв шесть человек, и ранили тварь, так что мне осталось только пойти по кровавому следу.

Вскоре я настиг одержимого, а вернее – нашел. Тварь, в которой уже не осталось почти ничего человеческого, зато прибавилось две собачьи головы на концах щупалец, лежала на небольшой полянке на последнем издыхании. Десятки пулевых ран, пара оторванных наполовину конечностей – тот еще видок.

Я немного поколебался: потратить патрон или потом отчищать клинок «кишкодера»? В итоге решил, что патроны тратить без крайней нужды не стоит, и добил, отрубив голову, щупальца и конечности: даже если одержимый припрятал запасной мозг внутри изрешеченного тела, без конечностей он все равно уже не опасен.

К тому времени, как мы вернулись из леса – я с «кишкодером» на плече и группа из специального отдела, несущая мешок с останками – уже собралась большая группа журналистов и репортеров, узнавших о том, что опасности больше нет.

Меня сразу окружили плотным кольцом микрофонов, посыпались вопросы.

– Чем галдеть, лучше почтите минутой молчания парней из спецназа, которые убили эту тварь. Когда я ее отыскал, оно уже и так почти издохло от ран, полученных в бою с взводом спецназа, так что мне не пришлось даже драться, я ее только порубил в целях обеспечения безопасности, ну так, чтобы наверняка, хотя держу пари, что одержимый все равно уже не смог бы оправиться: его слишком уж хорошо обработали. Так что в данном случае герои – те парни, которые фактически сделали дело, хоть и заплатили дорогую цену за вашу безопасность.

После этого я оставил свою заместительницу Скарлетт давать интервью, а сам пошел к машине.

Это происшествие вызвало определенный всплеск интереса к моей персоне и моей спецшколе, меня снова начали обсуждать в газетах и ток-шоу. Ушлые типчики подметили, что второй мой «выход» не сопровождался никакой показухой, однако, вопреки опасениям, никаких негативных последствий это не повлекло. Кто-то предположил, что во второй раз все увидели «настоящего» меня, без показухи и прочего, а первый раз было целое шоу, потому что мне требовалось заявить о себе громко. И к этому все внезапно отнеслись с пониманием, возможно потому, что я не стал присваивать себе чужие заслуги.

Как-то раз утром Скарлетт сообщила мне, что будет кое-какое мероприятие у короля, и я в списке персон, чье присутствие обязательно, желательно в парадной форме.

Ладно, в парадной так в парадной.

* * *

На следующий день к назначенному времени я оделся в парадную форму и по внутреннему телефону позвонил Скарлетт.

– Ну что, поехали?

– Меня в списке приглашенных нет, – ответила она. – Может, ты сам возьмешь машину и поедешь? Ты же умеешь водить?

– Только броневик.

Скарлетт хихикнула:

– А машина – то же самое, только проще.

– Ну не скажи. Когда ты на броневике – тебе необязательно огибать препятствия и другие транспортные средства, во-первых. Во-вторых, нас учили водить только в условиях, когда все регулировщики и полицейские либо убежали, либо умерли, а если ты видишь живого регулировщика – то это одержимый и его надо переехать.

Так что на мероприятие мы поехали вместе.

Оно, как оказалось, проходит снова в королевском дворце. Мы отметились на контрольно-пропускном пункте и прошли внутрь. Тот же самый зал, где я познакомился с Арлин, те же столики с такими же закусками и вкусняшками. Фуршет как фуршет, только не очень многолюдный: человек сто. Люди в форме, в костюмах, есть дамы – преимущественно в вечерних платьях, хотя я заметил и пару в форме. Хм. Ну и два-три человека с фотоаппаратами и камерами.

– Так что тут должно быть-то? – спросил я.

Скарлетт пожала плечами:

– Без понятия. Министр позвонил и сообщил, но без деталей.

Мы устроились у окна и принялись за вкусняшки: у нас на базе, конечно, повара что надо, но тем, которые готовят в королевском дворце, все-таки не ровня.

Впрочем, долго чревоугодничать нам не дали: мягкий женский голос из громкоговорителя внутреннего оповещения пригласил госте во внутренний двор. Как раз в этот момент через зал в том направлении прошел король с несколькими спутниками, среди которых я заметил графа Сабурова. Присутствующие, поприветствовав монарха, потянулись следом.

Идя в самом хвосте, я мысленно отметил, что охраны вокруг не видно. В принципе, будь я убийцей – имел бы хорошие шансы добраться до него. С другой стороны, добраться до короля – полдела, потому что он не то пятый, не то шестой уровень, да и большинство дворян – тоже маги, как и в любой стране мира. Во дворец кого попало не пускают, на КПП «рамки» я не видел, но она там наверняка есть, скорее всего, под декоративными стенными панелями. Если в обитель монарха вхожи только благонадежные – ну, охране не обязательно маячить на каждом шагу, да и среди присутствующих наверняка есть несколько тайных агентов охранки.

Во внутреннем дворе, сразу у двери, стоял какой-то толстяк в хорошем фраке и приветствовал всех входящих, словно своих собственных гостей. С кем-то перекинулся шуткой, какой-то даме комплимент отпустил, у кого-то осведомился, как здоровье жены – понятно, тут он знает всех или большинство. Видимо, случайных людей здесь нет, и сам толстяк как-то связан с мероприятием…

И тут дошла очередь и до меня.

– А, ну вот и вы, – улыбнулся мне толстяк.

– Прошу прощения, – вежливо сказал я, – не имею счастья знать вас в лицо.

– Это поправимо. Я Потоцкий, помните?

– «ППТ»? Естественно, помню.

– Ну вот. Пожалуйте сюда, для вас, так сказать, место в первом ряду.

Посреди дворика я увидел несколько столов, треножники с видеокамерами, громадный экран два на три метра и несколько странных стеклянных кубов сбоку.

Как только вся толпа расположилась перед всей этой экспозицией, причем я оказался перед центральным столом, а по соседству со мной – король, министр и их спутники, Потоцкий встал рядом со столом и включил прикрепленный к нагрудному карману микрофон. Его лицо появилось крупным планом на экране, чтоб было видно и тем, кто стоит позади.

– Ваше величество, дамы и господа! Рад видеть вас всех на моей маленькой презентации! Не буду тянуть кота за хвост и просто представлю вашему вниманию одно изделие, идею которого мне подкинул кое-кто, здесь присутствующий… Итак, узрите же!

Он театральным жестом сдернул с того, что находилось на столе, покрывало, и я увидел специальную подставку, на которой покоилось нечто невиданное и в то же время до боли знакомое.

Вороненая сталь, довольно изящные очертания, характерный приклад скелетного типа – и еще более характерный штык-клинок, придающий винтовке сходство с алебардой. Выглядит как «кишкодер» – только несколько элегантнее, что ли.

– Перед вами – новый образец. Винтовка специального назначения, аналогичная состоящему на вооружении Содружества «Стахльверку М2», прозванному «кишкодером». Спроектировано концерном «ППТ» практически с нуля – с учетом опыта с «той» стороны, специфики применения и пожеланий будущих пользователей… Я не стал ломать себе голову с названием и назвал это «Потрошителем». Ну-с, Александер, что скажете? Давайте, оцените как эксперт.

Я шагнул к столу и взял «потрошитель» в руки. Вес – примерно как у «кишкодера». Выглядит довольно солидно, в руках лежит хорошо. Клинок закреплен на кожухе, как я и хотел. Но стоило мне заглянуть внутрь, как я заметил, что калибр – явно не восемнадцать миллиметров.

– Что-то меня калибр не впечатляет, – сказал я. – Видите ли, господин Потоцкий, у «кишкодера» семидесятый калибр не от простой любви к толстым стволам… простите мою двусмысленность.

– Знаю, – кивнул он. – Мы учли как характеристики «кишкодера», так и задачи, для которых он создавался… Но не стали идти тем же путем. Итак, дамы и господа, конструктивно «потрошитель» – самозарядная винтовка калибра четырнадцать с половиной миллиметров – тот же калибр, что и у самого тяжелого крупнокалиберного пулемета у нас на вооружении. А, уже по глазам Александера вижу, что он хочет сказать о недостаточной поражающей способности крупнокалиберных пулеметов…

– Слабо сказано, – ответил я. – Одержимый – не человек, он может получить сквозную дыру от такого пулемета и не почувствовать.

– Конечно же, мы учли это. В Рейхе проблему решили просто: путем увеличения калибра и мощности оружия, при этом очень многое было принесено в жертву: «Стахльверк» крайне сложен в применении и требует высочайшего уровня подготовки бойца. Даже в аркадианских СТО, по словам Александера, далеко не каждый боец осваивает это оружие на должном уровне.

Тут заговорил один из людей из свиты короля:

– Простите, что перебиваю, граф, но вы меня немного запутали. Вообще-то, мощность крупнокалиберного пулемета не ниже, чем у семидесятого калибра или сверхмощного охотничьего штуцера-слонобоя. Или я ошибаюсь?

Потоцкий кивнул:

– Верно, но дело не только в самой мощности как таковой. Мощность крупнокалиберного пулемета используется для стрельбы на расстояния в два-три километра или для поражения легкобронированной техники. А «кишкодер» сконструирован для того, чтобы всю свою мощь превратить в урон. Чтобы гарантированно вывести из строя цель, которая крайне устойчива к повреждениям. Главная разница – в боеприпасах. Как только что сказал Александер, обычные пулеметные пули недостаточно эффективны, особенно для ситуации, когда счет идет на доли секунды и только мгновенное уничтожение врага дает бойцу шанс выжить. «Кишкодер» для этого использует картечь, свинцовые безоболочечные «слонобои» огромной мощности, разрывные пули и даже фугасы – все то, что позволяет всадить в цель как можно больше разрушительной силы. Цена великолепной убойности – вес, отдача и трудность в использовании, а фугасные заряды представляют опасность и для самого бойца.

Он взял со стола стакан с водой, глотнул, кашлянул и продолжил.

– Мы же поставили перед собой более сложную и интересную цель: создать оружие, которое не будет уступать «кишкодеру» в убойности и при этом превосходить его по многим параметрам. И без ложной скромности скажу: нам это удалось. «Потрошитель» легче освоить – я сам из него стрельнул пару раз, хотя особым бойцом никогда не был и мои лучшие деньки давно миновали. Плечо еще побаливает, но я даже в больницу не попал. – Послышались смешки, Потоцкий тоже хохотнул своей шутке. – Он удобнее, точнее, дальнобойней, при этом столь же универсален, как «кишкодер», и не менее эффективен. Как я уже сказал, главная разница – в боеприпасах. Потому мы как следует поработали не только над «потрошителем», но и над тем, чем он стреляет. Без особенных патронов «потрошитель» – просто мощная крупнокалиберная винтовка. Но с ними… Александер, вам понравится.

С этими словами он сдернул покрывало со второго стола, и на нем я увидел витрину с целой кучей патронов.

– Итак… Основной тип пуль – осколочный. Сердечник состоит из материалов с разной плотностью и прочностью, при попадании и проникновении в цель он сжимается, разламывается из-за перекосов нагрузки, разжимается – и получается огромное количество осколков, идущих внутри цели во все стороны. Как разрывная пуля, только без взрывчатого вещества. Есть два вида: один проникает в цель и разрывается глубоко внутри, он предназначен для стрельбы по большим тушам Порчи. Мы проверяли на свиных тушах: при выстреле в центр неважно с какой стороны – ни единого неповрежденного органа не остается. Второй – разрывается почти сразу после попадания, предназначен для стрельбы по целям человеческих габаритов. На одержимых мы не проверяли по причине отсутствия оных в нашем распоряжении – но я готов держать пари, что такое попадание не переживет даже одержимый. Александер, что скажете?

– А что тут говорить – пробовать надо.

– Обязательно, только чуть позже. Кстати, обратите внимание на маркировку: два зеленых пояска – по большим тушам, один – по одержимым. Второй тип пуль – экспансивно-бронебойный. Мягкая оболочка, расплющиваясь, делает огромную дыру, бронебойный сердечник из карбида вольфрама проникает глубоко в тушу. Универсальный боеприпас, скажем так. Третий тип – оперенный подкалиберный. Классика, так сказать. Достанет цель даже сквозь кирпичную стену. Четвертый тип – термитная пуля. После попадания в тушу раскаляется до трех тысяч градусов и поджаривает зверушку изнутри. И пятый – «магнум». Сверхскоростная легкая пуля чуть меньшего калибра, нежели калибр ствола, имеет всего два тонких ведущих пояска. При таком же импульсе отдачи, как у других патронов, имеет гораздо большую кинетическую энергию.

– Звучит неплохо, – сказал я, – особенно интересно, как будет работать осколочный… Однако не могу не отметить, что отсутствие мало-мальски мощного фугасного боеприпаса, как и картечного, несколько… ограничивает тактическую универсальность.

– Согласен, – кивнул Потоцкий, – потому сбоку на кожухе есть крепление для подствольного гранатомета, к которому имеется, среди прочего, штатный картечный патрон калибра тридцать миллиметров. Гранатомет снимается буквально за две секунды и не мешает применять клинок. Ну и само собой, что вся номенклатура обычных патронов для пулемета полностью подходит к «потрошителю». Дамы и господа, еще какие-нибудь вопросы?

– Давайте уже стрелять, – сказал благообразный старичок, в котором я ни за что не распознал бы любителя оружия.

– Ну, прежде чем стрелять, опробовать бы клинок, – заметил я.

Потоцкий указал на припасенный кусок бревна:

– Пробуйте. Просто к слову: мы соорудили приспособление, имитирующее человеческую руку, только в разы сильнее… Назвали его «Радовидом», ага… Так вот, эта гидравлическая рука согнуть ствол не смогла. При совсем запредельной силе отломится либо кожух, ствол тогда останется целым, как как он внутри кожуха вывешен, либо клинок – его можно заменить в полевых условиях, он фиксируется тут и тут… Кстати, запасной клинок можно носить с собой как тесак, для этого нужна только съемная рукоятка. Все предусмотрено.

Я взялся двумя руками за стержень скелетного приклада – удобно держать. Размахнулся и от души врезал по бревну, да так, что клинок вошел до половины. Если и слабее, чем тогда, когда я согнул свой «кишкодер» – то не намного. Несколько человек в толпе зааплодировали.

Тестовую стрельбу мы провели прямо во дворике: для этого там поставили пулеулавливатели и кубы из прозрачного баллистического геля, имеющего плотность и консистенцию человеческого тела. Всем присутствующим раздали наушники, я оттянул затвор и вложил осколочный – и понеслась.

Первый же выстрел «прочертил» внутри куба рисунок, похожий на одуванчик: пуля вошла в цель сантиметров на шестьдесят и разорвалась, осколки пошли в разные стороны, а самая крупная часть пули – еще немного вперед. При попадании в любое нормальное живое существо, включая лося, льва или носорога, летальный исход был бы обеспечен, либо мгновенный, либо очень быстрый. Порча… ну, она покрепче на рану будет.

В целом, винтовка понравилась: удобная. Отдача мне, привыкшему к жестким «пинкам» в плечо от «кишкодера», показалась мягкой. К тому же благодаря меньшему калибру вместимость штатного магазина составила десять патронов, да и «фирменная» возможность оттянуть затвор и быстро вложить в патронник патрон другого типа без замены магазина тоже на месте.

Отстреляв с максимально возможной скоростью десять патронов, я пришел к выводу, что уменьшение калибра компенсируется меньшим подбросом ствола: легче контролировать отдачу, наводиться на цель после каждого выстрела получается быстрее – как итог, возрастает скорострельность. А особые патроны – ну, жизнь покажет. Хотя куб из баллистического геля после одиннадцати выстрелов превратился просто в прозрачное месиво.

Помощники Потоцкого оперативно привезли на тележке новый куб – и в ход пошли патроны других типов. Специалисты концерна «ППТ» постарались на славу: специальные пули показали одновременно и высокую проникающую способность, и отличные разрушающие свойства. Определенным исключением стали только осколочные пули: двухпоясковый при попадании в куб с человеческими габаритами проходил навылет и разлетался на осколки уже за целью, а однопоясковый при выстреле в большой куб превращал в месиво переднюю его часть. Впрочем, такая узкая специализация пуль с лихвой окупится при правильном применении.

После тестового отстрела мне пришлось высказать свою оценку новому изделию.

– Знаете, сэр… – сказал я Потоцкому, – у меня к «кишкодеру» очень трепетное отношение. В давние времена, в учебке СТО, я получил четыре дня карцера за принципиальный отказ учиться стрелять из чего-то, кроме «кишкодера». Вначале я сказал, что все, кроме «кишкодера» – дерьмо, и получил за это сутки карцера. На следующий день я это повторил и загремел уже на трое суток. Но я остался непреклонен, и инструктора решили, что лучше дать мне желаемое, чем угробить государственную собственность в карцере… Собственно, это я к тому, что ваше изделие… выглядит многообещающе, несмотря на мою приверженность к «кишкодеру». Но сможет ли «потрошитель» подвинуть его с пьедестала лучшего оружия в мире или хотя бы пристроиться рядом – покажет практика. По боеприпасам – ваши оружейники проделали впечатляющую работу, но кое-какое упущение все-таки есть.

– Какое?

– Отсутствие картечного боеприпаса сводит все ваши труды на нет. У картечного заряда «кишкодера» есть, помимо очевидных свойств, одно неочевидное: дробь, сохраняя убойность пули равной массы, не проходит навылет, а экстренные зачистки порой происходят в очень людных местах. Картечь дает шанс убить одержимого в толпе, не убив никого из тех бедолаг, кому не посчастливилось находиться рядом. Все ваши пули обладают высокой проникающей способностью, даже однопоясковая осколочная пуля имеет хорошие шансы на то, что ее осколки пройдут сквозь цель и поразят кого-то из гражданских. Нужен боеприпас, не уступающий картечи по убойности и при этом не проникающий сквозь цель. Проблема заключается в том, что даже если спилить носик у крупнокалиберной пули – при ее энергетике она все равно часто проходит навылет, а снизить энергетику без ущерба для убойности – та еще задача.

– Очень уместное замечание. Мы поработаем над пулей под эти требования, – пообещал Потоцкий.

Далее презентация перешла на вопросы стоимости. Новое оружие, как я и предполагал, оказалось недешевым, а стоимость специальных патронов – тем более. Один заслуженный генерал с кучей орденов заметил, что такие патроны могли бы улучшить эффективность армейских пулеметов на Рубеже, на что другой присутствующий, с виду чиновник-очкарик, моментально вслух произвел подсчеты: обычный патрон стоит два талера, а специальный – под восемьдесят. Даже если специальный патрон в ленте будет каждый десятый, стоимость боеприпасов, которые тратятся на Рубеже за год, увеличится примерно вчетверо.

– Да уж, дорогущее удовольствие, – вздохнул старый вояка.

– Вам оно ни к чему, честно говоря, – сказал ему очкастый. – Такие патроны нужны людям, которые дерутся с одержимыми на очень близких расстояниях. Вы там на Краю начинаете поливать свинцом с трех километров, не считая патронов, а если одержимый в десяти метрах от вас – второй выстрел уже считайте за счастье, там и первый не всегда удается сделать.

– Верно, – добавил Сабуров, – а для вас будет и дешевле, и эффективнее просто докупить еще пулеметов и обычных патронов…

– Согласен! – выпалил военный. – Граф, я ловлю вас на слове!

– Все будет, генерал, – заверил его Потоцкий, – у «ППТ» в этом году заказ от министерства на триста пулеметов, и еще триста бесплатных, а у «Збройовки Славской» вообще заказ втрое выше квоты, насколько я знаю.

Я улучил момент, подошел к министру Сабурову и негромко сказал:

– Доброго денька, ваша светлость. Должен заметить, у вас тут интересные обычаи в плане разработки и презентации новых видов вооружения. Журналисты, куча зрителей…

– Ну так Потоцкий – крупный экспортер. Так и так его продукция идет за рубеж большими партиями. В конце концов, это же винтовка, отнюдь не для войны с другими странами предназначенная, а не секретный новый танк…

– Ясно. Что у нас по финансам? Нам нужно хотя бы двадцать пять винтовок на первое время.

– Как я и говорил, могут быть трудности… Вы, вроде как, сами настояли на варианте без уступок дешевизне – «потрошитель» втрое дороже «кишкодера», который и сам по себе дорогой. Вдобавок, я через одно ведомство вышел на рейховцев, но у них поставки расписаны на полтора года вперед. Если мне удастся убедить кого надо – мы получим «потрошители» по квоте, но не факт, что их будет много, и это случится не раньше следующего года. Видимо, пока придется готовить курсантов с упором на то, что есть на подчиненных мне складах.

Тут сбоку появился из толпы, как чертик из табакерки, Потоцкий и негромко заметил:

– Маленькая поправка, граф: «потрошители» для своих будут по себестоимости на двадцать процентов дешевле. Вот этот образец – экспортный вариант, в нем многое – ручной труд. Стандартный вариант для нас будет сделан с применением штамповки и других методов удешевления…

– Угу, и это возвращает нас к уровню «кишкодера», – ответил я.

– Вы не дослушали, Александер. Удешевление будет происходить исключительно за счет презентабельности, но не тактико-технических характеристик. То, что вы держали в руках, создавалось как произведение искусства, в рекламных целях, вы и сами можете видеть, что некоторые элементы имеют, скажем так, художественные формы, не обладающие практической ценностью. Стандартная модель будет наверняка не такой красивой – но ничуть не менее эффективной. Может быть, вы даже найдете некую микеланджеловскую красоту в простом угловатом дизайне. Ну, знаете, ничего лишнего.

– Хорошо, если так.

Потоцкий отправился что-то рассказывать группе людей, окруживших образец, а я повернулся к министру.

– Еще одно дело, ваша светлость. Раньше было не до того, но теперь нам нужен некромант.

– Для тренировок на мертвых «мишенях»?

– Точно.

– Это проблематично. Некромантия в Сиберии под полным запретом.

Я хмыкнул:

– В Аркадии тоже, и что с того? На всю страну – четыре некроманта с лицензиями, специально для работы в спецучилищах. Тут не только практика на движущемся противнике, но и банальная работа против страха перед мертвечиной.

Министр вздохнул.

– Боюсь, тут все не так просто, как в Аркадии. Мало того, что сама некромантия под запретом – так еще и тот самый эдикт о правах и вольностях гарантирует каждому право на посмертный покой и достойное погребение. Любые манипуляции с трупом, не входящие в процесс погребения – криминальное преступление. Исключение всего одно: вскрытие для определения причин смерти, если есть подозрение в убийстве. Так что даже если король отменит запрет некромантии – эдикт отменить нельзя, и если вы где-то найдете некроманта – он все равно не сможет практиковать. Факт поднятия мертвеца – преступление само по себе, будь некромантия хоть сто раз разрешена.

– Проклятье, да как у вас в медицинских университетах хирургов обучают с такими законами?!

– Ну, тут есть обходной путь. Тело может быть использовано для научных или учебных целей, если покойник при жизни завещал свое тело науке или учреждению. Обычно неизлечимо больные делают это за деньги. Ну там, пожить под конец или семью поддержать, да и тратиться на похороны не надо…

– Вот и выход из ситуации. Нам ведь и нужны тела для учебных целей.

– Угу, которые сами по себе тянут на статью о надругательстве. Нет, обходной путь я, конечно, найду, короля убедить сумею… Только некромантов в Сиберии нет, если не считать «детей Нагаша». А они террористы, как вы понимаете.

– Ладно, допустим. Вы уговорите короля, после этого нам останется только поймать некроманта-террориста. Поймите – он нам нужен. Иначе курсантам придется учиться в реальных боях, а это практически гарантированные потери.

Министру не осталось ничего другого, как снова тяжело вздохнуть.

– Ладно, что поделать-то. Только поймать некроманта – уже проблема. Кто будет это делать?

– Хм… А кто у вас этим занимался до сего момента?

– Спецназ и СБ Сиберии. Только есть момент – задача брать мага-террориста живым перед ними никогда не ставится. Они не обучены этому, нелетальные средства против мало-мальски сильного мага неэффективны, да вы и сами это знаете лучше меня. Как вы предлагаете брать некроманта живьем?

Увы, тут министр попал в десятку: меня тоже никто никогда не обучал брать некромантов живыми.

– Ладно, тогда давайте так. Когда вы найдете некроманта – я попытаюсь провести операцию своими силами, либо с курсантами. Нам не очень срочно – но такой элемент в программе обучения совершенно необходим.

– А если он откажется сотрудничать? Они ведь фанатики.

– Заставим… Пытки в Сиберии запрещены?

– Разумеется.

Я ухмыльнулся:

– Семь бед – один ответ.

* * *

Как только я оставил министра решать еще какие-то дела и начал оглядываться в поисках Скарлетт, ко мне подкралась незнакомая девица с болтающимся на шее на ремешке компактным диктофоном.

– Приветствую вас, Александер! Меня зовут Роксана, я из «Обозревателя Светлограда»! Можете уделить мне пять минут времени на интервью?

Я долю секунды поколебался: в зале для фуршета меня ждут салаты, кнедлики и бисквиты. Хотя если вдуматься – кнедлики не убегут, у них ведь ног нету. А у Роксаны есть, причем длинные и стройные. К слову, ведь интервью можно давать где угодно, в том числе и у столика с вкусняшками…

– Да, конечно, почему бы и нет!

В этот момент позади грохнул выстрел, а затем раздались звуки падающего тела и звона металла по каменным плитам. Я моментально обернулся и увидел лежащего тщедушного парня, чуть дальше – «потрошитель».

Короткое замешательство, затем собравшиеся помогают упавшему подняться, кто-то поднимает винтовку.

– Ох, черт, – сказал парень, потирая плечо, – граф, как, черт возьми, вы умудрились стрелять из этой дурынды?! Тут же конская отдача!!!

– Видите ли, юноша, – отозвался Потоцкий, – у меня масса втрое выше вашей, потому меня труднее сбить с ног. Но я же предупреждал, что плечо болит до сих пор…

– Да уж… Теперь я понял, почему крупнокалиберные пулеметы бывают только станковыми… Непонятно только, как кто-то может из этого стрелять?!

Я ухмыльнулся и повернулся к Роксане:

– Давайте куда-то отойдем, к примеру, в фуршетный зал, мне там надо кое-какие дела доделать. В смысле, доесть…

– Да, конечно… Нет, серьезно, я видела, как вы настреляли в очень быстром темпе пару десятков выстрелов. Как вы умудряетесь стрелять из того, что сбивает других с ног?

Я пожал плечами:

– Просто между прочим: мой старый добрый «кишкодер» неподготовленных стрелков вообще в больницу отправляет. С переломом ключицы. Просто СТО или С.И.О. – это не армия и даже не спецназ. У нас другие задачи, другие вызовы, другая подготовка. Другая лига.

Роксана подозрительно прищурилась:

– В таком случае, как вы умудрились несколько лет назад стрелять из «кишкодера», если тогда вы были еще ребенком, по сути, а ваша подготовка только начиналась?

Хм… И эта тоже умная. С одной стороны, мне нравятся умные, но с ними приходится очень тщательно следить за языком: ляпнешь, не подумав, а потом выкручивайся, как себе знаешь.

– Да легко – как из гаковницы. Задний срез клинка – такой же, как тут, ровный и прямой, потому ним можно зацепиться за укрытие и стрелять, не страдая от отдачи. К тому же начинали мы с ослабленных патронов. К концу обучения дошли до полновесных «слонобоев», но только я и еще один парень. Остальные не смогли обуздать такую мощь. А секрет довольно прост: импульс отдачи не принимается на область ключицы полностью, а частично гасится мышцами рук, преимущественно правой. Вы обратили внимание, какая у этой винтовки основательная рукоятка? Разумеется, для этого нужна большая физическая сила и масса тела.

Мы вернулись в зал, Роксана поставила диктофон на столик возле меня и поудобнее взяла в руку карандаш.

– Наверное, будет уместным начать с вопроса, как у вас продвигаются дела в вашей школе? Точнее, у ваших курсантов?

– Замечательно продвигаются. Я бы даже сказал – удивительно.

– В каком смысле?

– В прямом. Меня удивляет, что до сих пор ни один не убежал от запредельных нагрузок, хотя я был уверен, что в первую же пару недель половина разбежится по домам. Должно быть, плохо стараюсь. Надо будет прикрутить гайки… снова.

– А зачем, если они справляются? Обычно всякое училище, включая военные, стремятся подготовить как можно больше специалистов, разве нет? Создается впечатление, что вы набрали курсантов только для того, чтобы теперь от них избавиться.

Я тщательно продумал ответ, чтобы не вызвать какого-либо негатива у общественности, и ответил:

– Понимаете, между моей спецучебкой и обычным военным училищем есть очень большая разница. Крупнейший военный конфликт за последние сто лет – Херсонесская война, в которой приняло участие три миллиона солдат со стороны Содружества и примерно столько же – со стороны Северного Альянса. Причем в виду быстротечности некоторые части даже не успели повоевать. В самой мясорубке приняло непосредственное участие два миллиона человек, остальные четыре были на войне только формально и максимум видели бои издалека. Большинство «участников» приехало на войну, узнало, что начались переговоры, немного посидело в окопах, а затем поехало назад. А всего у Альянса и Содружества в сумме около десяти миллионов солдат. Таким образом, в крупнейшем военном конфликте столетия поучаствовало лишь двадцать процентов военных. Понимаете, к чему я клоню?

– Пока не очень, – честно призналась Роксана.

– К тому, что у некоторого среднестатистического офицера есть хороший шанс вообще ни разу в жизни не встретиться с врагом лицом к лицу. У спецназа эти шансы намного ниже, но тоже есть. Многие боевые столкновения проходят на Рубежах и часто ограничиваются стрельбой по совершающей прорыв Порче, часто с большой дистанции, и если плотность огня достаточна – прорыва как такового не происходит. Фактически вроде бы бой, но реальной встречи с врагом не произошло. Понимаете, солдат и офицеров относительно много, а врагов – относительно мало, и они не очень опасны. Особенно теперь, когда «горячая» фаза завершилась и дело идет к остыванию геополитического конфликта. Потому можно сделать ставку на большое количество армии, чтобы заполнить равномерно всю свою территорию и свести угрозу локальных «сопряжений» к минимуму. И эта армия сыграет свою роль благодаря числу. В то же время все мои курсанты встретятся лицом к лицу с противником со стопроцентной вероятностью. С самым опасным противником на свете. Потому что нас, сиошников, мало, а работы для нас много.

– Теперь понимаю, – кивнула Роксана.

– Вы еще вот что учтите: на войне воюют большие массы людей. Недостаточный уровень офицеров и солдат можно компенсировать числом, а цена ошибки относительно невысока. Офицер сглупил – всегда можно отступить, дождаться подкрепления или, в крайнем случае, поднять белый флаг и капитулировать. А у нас все по-другому. Отряды состоят из десяти-пятнадцати человек, и слабость или ошибка одного может привести к моментальной гибели всего отряда. Подкреплений не будет, отступать обычно некуда, и наш враг пленных не берет. Потому уровень подготовки, достаточный для обычного офицера, совершенно неприемлем для нас. Моя задача – не выпустить энное число бойцов, а подготовить самое исключительное подразделение на свете. Без единого слабого звена. И если, предположим, у нас имеется слабак – я должен закручивать гайки до тех пор, пока он не отвалится. Если с ним отвалится еще десять сильных бойцов – это приемлемая цена. Лучше я выпущу всего пять человек, равных мне во всем, чем двадцать, среди которых затешется один слабак. Потому я буду закручивать гайки до самого конца, сколько смогу.

– А если закрутите так, что не выдержит никто?

– Если что – я на самые тяжелые испытания бегаю вместе со всеми. Я не буду ставить задачи, невыполнимые для меня, а что могу осилить я – то могут осилить и другие. Ну, по крайней мере, я на это надеюсь. В противном случае мне придется вернуться в Зону в одиночку.

– Вы собираетесь туда вернуться? Зачем?

Я улыбнулся:

– У меня там осталась куча недоделанных дел и неоплаченных счетов. Если зачисткой Зоны не заниматься – она будет только расти и расти.

– Хм… Похоже, вы совсем не боитесь эфириалов. Как вы прокомментируете поговорку «Не боится только дурак»?

– В принципе, я с ней согласен, потому что страх – это реакция на опасность. Если человек не понимает нависшей опасности – он дурак. И я, в общем-то, тоже боюсь в какой-то мере, но… Понимаете, если вы привыкли пить чай с шестью ложками сахара – то чай с двумя вам уже не сладок. Мне было безумно страшно шесть лет назад, в Темерине, когда я несколько дней просидел на чердаке дома, битком набитого Порчей. Маленький мальчик, замерзший, испуганный, без еды и воды. Безоружный. Беззащитный. Беспомощный. Вряд ли кто может представить весь мой тогдашний ужас… Но с хрена ли мне бояться теперь, когда у меня есть сила, способности, оружие, умение и неистребимое желание поквитаться за весь тот кошмар? Там, на чердаке, я хлебнул свои шесть ложек страха, и те две ложки, от которых другие впадают в ужас, уже не замечаю.

– Понятно, – сказала Роксана и задала следующий вопрос: – как вы относитесь к Аркадии и что заставило вас уйти, если там вас ждали слава и почет? Не слишком беспардонный вопрос?

– Вовсе нет. Ответ прост: я остался в Зоне, чтобы делать то, что должен был делать. Что я хотел делать. Что должно быть сделано. Когда у меня кончились сухпайки и боеприпасы – вышел к Рубежу, думая, что это рубеж венгрочехов. А оказалось – сиберийский. Ну а потом мне предложили тут создать СТО нового образца… Так уж вышло, что сейчас в Аркадии это мне не удалось бы по ряду непреодолимых причин, не взирая даже на мой авторитет. А тут – вполне может и удаться, потому я остался. Я никогда не устану повторять: либо мы зачистим Зону, либо Зона зачистит нас. Смысл моей жизни – не допустить второго и осуществить первое. Где, как и с кем я буду это делать – вопрос второстепенный.

– Понятно. Следующий вопрос… Эм-м-м… У вас есть хобби?

* * *

Вопросы Роксаны плавно становились все более личными: мой любимый цвет? Музыка? Блюдо? Как я провожу выходные?

– Роксана, вы думаете, читателям вашей газеты…

– Журнала.

– …это интересно?

Она пожала плечами:

– Полагаю, что да. Иначе редактор меня бы не посылал. Все-таки мы – не военное издание, а глянцевое, такие вопросы знаменитостям – в порядке вещей. Так что насчет вопроса о выходных?

– У меня их нет. Точнее, вроде как есть, но я провожу их так же, как любые другие дни.

– А как же досуг, друзья, развлечения?

– Пожалуй, что никак. Друзья остались в Аркадии, видите ли, да и я тут не для развлечений. В общем, приятно было познакомиться, но мне пора: сегодня вечером я должен судить «матч смерти».

– Э-э-э… Какой такой матч?

– «Матч смерти». Это когда курсанты играют в футбол, надев полный комплект брони и защитного снаряжения…

– Это, наверное, очень изнурительно?

– Угу. Один мой друг в учебке умер после такого.

– Ужас…

– А вы что думали? СИО – это вам не армия. И даже не спецназ.

– Слушайте, Александер, может, я дам вам свою визитку, и вы как-нибудь, когда у вас выдастся свободный денек, мне позвоните? А то меня тут таким списком вопросов снабдили, что я только треть задать успела.

– Давайте, почему бы и нет?

Я попрощался с Роксаной и вышел к машине. Скарлетт уже ждала меня, и на заднем сиденье я заметил ящик весьма характерного вида.

– Что это?

– «Потрошитель». Потоцкий передал его вам для более плотных и обстоятельных тестов на стрельбище.

– Даже так? Замечательно. Если в «ППТ» доведут до ума боеприпасы – может действительно получиться достойный конкурент «кишкодеру».

Уже на обратном пути у меня зазвонил телефон.

– Терновский.

– Александер, это Потоцкий. В общем, вы уехали прежде, чем я успел разобраться здесь с делами, и не успел сказать вам пару слов, но люди, к счастью, для таких случаев изобрели телефон… Словом, выставочный образец, который вы сейчас везете обратно на базу – мой вам подарок. За помощь в разработке и презентации.

– Хм… Премного благодарен.

– Я и не сомневался. И вот еще что, Александер. Я ни на что не намекаю, но если вдруг так получится, что вы попадете на зачистку и убьете какую-нибудь дрянь именно из «потрошителя» – я в долгу не останусь. Ну вы меня поняли.

Я, конечно же, понимал. Потоцкому нужен пиар, чтобы продавать свою новую разработку – а мне нужно оружие для отряда.

* * *

На следующий день, когда я только позавтракал и собрался в тир для обстоятельного испытания новой винтовки, ко мне в кабинет внезапно заглянула Скарлетт.

– Тут такое дело, – сказала она. – Позвонил министр и сказал, что надо провести видеоконференцию между своими, так сказать.

– Когда?

– Чем скорее, тем лучше. Можно прямо сейчас.

– Хм… Ладно, давай сейчас.

Скарлетт быстро организовала все в своем кабинете, и когда я туда вошел, то заметил, что экран ее терминала разделен надвое: на одном кабинет министра, в котором находятся сам министр и Зарецки, а на втором – неизвестный мне молодой человек в очках, хотя его лицо показалось мне знакомым.

Мы обменялись приветствиями и граф сказал:

– Знакомьтесь – это мой младший сын Ян.

– Которому король служить запретил? – брякнул я.

– Не наступайте на мозоль, – поморщился Ян.

– Упс, не хотел. Так о чем речь?

– Я нашел, где взять дополнительное финансирование, – сказал граф.

Я поудобнее устроился в кресле.

– Замечательно, хотя что-то подсказывает мне, что будет не все так просто.

Граф криво усмехнулся:

– Это точно. Если коротко – Ян работает в одном засекреченном научно-исследовательском институте, который связан со всеми исследованиями Зоны, эфириалов и так далее. Бюджет у этого НИИ… солидный, скажем так. Поэтому мы можем получить финансирование от них в порядке подряда… за кое-какую работенку. Ян, излагай конкретику.

Ян кашлянул.

– Если совсем коротко – надо войти в Зону километров на десять, неся с собой один прибор, а затем вернуться обратно. Все.

Я приподнял бровь:

– Что за прибор?

– Радиопередатчик.

– В Зоне не работает электроника и электротехника. Рации и видеорегистраторы начинают выходить из строя уже на трех-четырех километрах. Исключение – приборы ночного видения иногда работают в подземных тоннелях, а мощные радиостанции могут передать сигнал с дирижабля на большой высоте, но на поверхности ничего не пашет уже на пяти километрах. На десяти – тем более, там даже обычные фонари отказывают.

Ян кивнул:

– В этом-то и дело. Мы тут разработали экранированный передатчик, который, в теории, должен работать. На трех километрах он работает без перебоев, на четырех тоже, но группа, которая пыталась зайти на пять километров, понесла потери и вернулась, утратив и передатчик в том числе. Он потом еще два дня сигнал посылал.

Хм…

– А он большой?

– Ранец весом одиннадцать килограммов. Второй прототип, который мы собираем, будет примерно на килограмм легче.

– Многовато… – И тут у меня появилась идея: – а можно сделать такой мотор для броневика, чтобы работал в зоне?

Сабуров-младший кивнул:

– Можно. И рации в будущем будут поменьше – но чтобы сделать действительно компактную модель, нужно время и деньги. Финансирование нужно, понимаете? А чтобы мой проект не закрыли – я должен показать результат.

– Просто отнести его на десять километров? Он сам передаст данные?

– Да, мы его сами запеленгуем с Рубежа.

– Звучит несложно. Могу сходить, как только кто-то достанет мне боеприпасы к «кишкодеру», а то в новой винтовке я пока не очень уверен.

И тут министр забарабанил пальцами по столешнице.

– И вот тут есть проблемка… Не с боеприпасами.

– А с чем? – насторожился я.

– Вы не можете пойти сами. Под нас уже начали подкапываться, фигурально выражаясь. Если вы пойдете один, без отряда – зададут вопросы. Дескать, почему на вшивого одержимого в банке приперся весь СИО в полном составе, а в Зону начальник школы идет в одиночку?

– И что, это проблема? – удивился я.

– Да, Александер, проблема. Вы там на базе сидите и у вас тишь да благодать, но это только потому, что у вас надежный тыл – мы с Зарецки и моей командой. Есть люди, которые хотят, чтобы проект закрыли. Причем по разным причинам. Одна из главных в том, что «притупленные» – не только убийцы одержимых, но и убийцы магов. У нас тут кое-какая новая информация появилась… Оказывается, свартальвы использовали притупленных в качестве наемных убийц еще тысячу лет назад… В общем, есть недоброжелатели…

– Идиоты, – в сердцах бросил я. – Только это… я не могу взять в Зону курсантов. Они не готовы, даже близко. Пойти с ними на десять километров – это еще не факт, что хоть кто-то из них обратно вернется.

– Вы же на двадцать сходили и назад вернулись.

– Угу. Только с проверенными парнями, которых я давно знаю и у которых был уже хоть какой-то боевой опыт, пусть и всего одна серьезная зачистка. А еще у нас были тренировки, максимально приближенные к реальным, с нежитью. Не готовы курсанты. Не смогу я с ними без потерь вернуться, даже если возьму только лучших. Но есть другой вариант: я возьму отпуск и просто поеду в Зону на охоту. И под этим прикрытием отнесу ваш передатчик.

– В принципе, дельно, – согласился Ян, – но надо сделать это быстро. Я должен получить результаты до того, как один жулик представит свой проект – осталось три дня.

– Что за жулик и что за проект?

Министр невесело хмыкнул:

– Альтернатива СИО, скажем так. Моторизованный техномагический доспех, защищающий мага от одержимого. Если презентация пройдет успешно – мы попрощаемся с любыми дополнительными финансами…

– А мой проект вообще заморозят для экономии средств, – добавил Ян.

Я наклонился вперед и облокотился о стол.

– А можно поподробнее про этот доспех?

Министр кивнул Зарецки:

– Матфей?

– «Силовой доспех с преобразователем Линдеманна», так он официально именуется, – сказал аналитик. – Линдеманн, изобретатель оного, настаивает, что в нем маг сможет поменяться местами с одержимым. Уже не одержимый будет бичом магов, а маги – бичом одержимых. Доспех имеет сервоприводы и питается за счет силы мага, его носящего. Так называемый «преобразователь Линдеманна», питаясь магической силой мага, защищает его от крупных летящих предметов и в какой-то мере от психоклинка одержимого…

– Да нету у одержимых никакого психоклинка, – сказал я. – Эфирная струна – это совсем-совсем другое.

Зарецки развел руками:

– В массовом сознании укоренилась мысль о психоклинке. Также для защиты от него используется специальный материал, на который нельзя воздействовать магией типа психоклинка. Ну или можно, но он стоек к такому воздействию. Более точной информации пока нет.

Я фыркнул:

– Что это вообще за чушь? Эфирная струна режет абсолютно все, и единственный фактор, которым материя может остановить струну – высокая удельная плотность. Этот Линдеманн – профан!

– Хуже, – вздохнул Ян. – Он мошенник. Вот только я не могу этого доказать. Беда в том, что Линдеманн где-то достал психоклинок темных альвов или нечто, что он выдает за психоклинок. В его команде есть свартальв, который подтверждает, что устройство является технически точной копией… А я вот сомневаюсь. Но стержень обмана не в этом.

– А в чем?

– Линдеманн настаивает, что психоклинки свартальвов работают по принципу психоклинка одержимого. Значит, то, что защищает от психоклинка – защитит от одержимого. Свартальв это подтверждает – и потому им верят. Магам слишком импонирует идея «надень доспех и стань неуязвимым для одержимых».

– У короля же есть советник-свартальв. Он что, не поможет разоблачить другого свартальва?

– Он бы, может, и рад, да не может. У меня тоже есть сотрудник-свартальв, вполне лояльный нашему делу, да только свартальвам запрещено разглашать некоторые тайны своего народа. В частности, свартальвы до сих пор отрицают факт наличия у них такого изобретения, как психоклинок, хотя их существование давно не секрет, людям в разные времена попадали в руки несколько образцов. Дело в том, что свартальвы, находящиеся в Сиберии, не будут действовать против своих законов, а свартальв из команды Линдеманна – «предатель», изгой. Он говорит, что вот это психоклинок, сделанный по принципу психоклинка одержимого – и ему верят, а другие свартальвы даже если и знают, что это ложь – не могут уличить его, поскольку не вправе сказать про психоклинок ни слова.

Я потер виски.

– Так, запутался… По порядку. Есть техномагический доспех, который защищает мага от летящих предметов… Только маги и сами могут от них защищаться, разве нет?

– Можем, – подтвердил Ян, – но там фишка в круговой защите без необходимости поддерживать кинетический щит. Доспех сотворяет кинетический щит вместо мага, за счет его силы, но без его участия. Тут ничего фантастического, и подобные устройства давно известны. Они не так эффективны, как щит мага, громоздки и неудобны, но имеют право на жизнь, хоть я и сомневаюсь, что при нынешних технологиях можно сделать боеспособный доспех с таким преобразователем.

– Так может, это не мошенничество?

– Мошенничество. Линдеманн обещает сделать удобный и универсальный боевой доспех, если ему дадут много денег. В Рейхе пытались сделать аналог и даже сделали – но их экспериментальный силовой доспех суть броня, которая носит сама себя. Он пригоден для обычного поля боя, защищает от пуль и осколков – но не от одержимого… Александер, я вам проще объясню. Допустим, некий инженер пообещает вам сделать винтовку, в два раза мощнее «кишкодера», в два раза легче, с вдвое меньшей отдачей и в два раза надежнее и прочнее – только давайте деньги на разработку. Большие деньги. Что вы ему ответите?

– Чтобы он с небес на землю спустился. Если это настолько очевидная лажа – почему этому Линдеманну верят?!!

– Он балансирует на грани фантастики. Не настолько явно, как мой пример. Ну и вишенка на торте – защита от «психоклинка». В теории, от настоящего психоклинка защищаться можно, как и от любой другой магии, но мало кто понимает, как. Линдеманн говорит, что его «преобразователь» защищает и от одержимых – и в качестве доказательства демонстрирует, что он действительно защищает… от «типа психоклинка» сомнительного происхождения и сомнительной мощности. И безапелляционно заявляет, что это аналог эфирной струны…

– Но это же явная чушь. Струна на то и струна, она эфирная, и к магии отношения не имеет! Там принцип другой!

Ян вздохнул:

– А чем докажете?

– Нахрена мне доказывать, если я это вижу? Я своими собственными глазами могу видеть эфир и я вижу, из чего состоит то, чем одержимые пытаются меня покромсать!

– А я вот не вижу. В теории, аппаратура, позволяющая фиксировать эфир, у нас давно есть. Но замерить параметры «струны» у одержимого еще никому не удалось. Одержимые, сами знаете, не очень покладистые объекты эксперимента… Александер, у вас сколько классов образования?

– Три в детстве, потом улица… Потом в учебке меня еще доучили как следует писать, читать и считать.

– Ну вот. Слово человека с тремя классами против слова образованного, дипломированного инженера-техномага. К кому прислушаются? Я знаю, что Линдеманн – аферист. Я понимаю, что его обещания за гранью возможного, но другие думают, что в пределах реальности. Мы с вами знаем, что Линдеманн, даже если он не мошенник, а просто заблуждающийся, никак не мог найти информацию о струне одержимого. Потому что такой информации в природе почти нет. А те крупицы, что есть – чистый опыт таких, как вы, и вы знаете лишь то, что видите. Линдеманн врет талантливо, так, что его уличить невозможно. А свартальвы если и знают больше нас – сказать не могут. Как итог – вот-вот Линдеманн получит зеленый свет и огромный грант. И это катастрофа для многих ученых, чьи проекты лишатся финансирования. Кстати, Александер… это катастрофа и для вас и ваших курсантов тоже. Особенно если внезапно Линдеманн окажется не мошенником, а гением.

– Почему?

– Потому что ваши таланты, наработанные в неописуемых страданиях, перестанут чего-то стоить. Больше не надо будет жертвовать даром магии и подвергать себя многолетним лишениям. Любой желающий сможет стать истребителем одержимых, стоит только надеть костюм.

Я вздохнул. Да, если однажды люди изобретут какую-нибудь магическую свистоперделку, способную в корне решить проблему потустороннего вторжения – я стану динозавром. Архаизмом. Моя профессия просто исчезнет за ненадобностью, впору будет переквалифицироваться в наемного убийцу… С другой стороны – моя великая цель будет достигнута. И плевать, если не мной. Хотя…

– Ну мы же знаем, что он мошенник и у него не получится?

– Знаем. Только он получит финансирование, пожирует за казенный счет и исчезнет, а куча проектов, не таких крутых, но зато реальных, останется в заморозке.

Та-а-к… Картина, конечно, некрасивая, и с этим надо что-то делать.

– Ян, Матфей, а вы можете прислать мне все материалы, что у вас есть по Линдеманну и его разработке?

– Можем, – ответил Ян за двоих.

– А когда там у него презентация?

– Через три дня.

– Достаньте мне приглашение. Поглядим, не удастся ли вывести его на чистую воду.

Закончив совещание, я вернулся в свой кабинет и вынул из коробки «потрошитель» и патроны.

Эх, сейчас бы мне в тир пару мертвецов…

* * *

– Значит, так, – сказал я и прошелся вдоль строя, окинув курсантов взглядом. – Поскольку вы все перешагнули тот гипотетический рубеж, до которого я собирался отсеять минимум половину из вас, сегодня мы переходим к обучению по профилю, так сказать. Вы не улыбайтесь особо, это еще большой вопрос, то ли вы настолько стойки, то ли просто я плохо сделал свою работу. Я буду пытаться доломать самых слабых из вас до самого последнего дня, не сомневайтесь, просто больше фокусироваться на одной физе нельзя. Итак… Сейчас мы отправляемся на полигон, где вы будете ловить «одержимого». Одержимым буду я. Как и положено одержимому, я буду швыряться камнями, а тех, кто подберется ко мне близко – еще и хлыстом перетяну. Кто получит камень или хлыст – выбывает. Также я не буду пересекать воду, касаясь ее – то есть, вплавь и вброд не полезу, но буду перепрыгивать при условии, что вижу кого-то из вас, при непосредственной угрозе, так сказать. Вы выиграете, если сможете попасть в меня из маркера хотя бы четыре раза. Учения будут идти четыре часа, по истечении времени выигрывает одержимый. Если вы проиграете – до самой ночи будете пересекать болото туда-назад, а ночью пойдем купаться в речке.

– Проклятье, – сказал Сато Ярыгин. – Недолго же я радовался.

– А в чем проблема? Выиграйте!

Тут инструкторы подвезли тележки с обмундированием: каски с забралами, цепями связанные с запечатанными и опломбированными ранцами, а также спортивную экипировку для защиты паха и груди для девушек.

– Какая-то странная у нас снаряга, – заметил Аристарх.

– Нормальная снаряга, моделирующая реальную операцию. Брони у вас нет, чтобы мои камни и хлыст были болезненными, а чтобы компенсировать вес брони – рюкзаки с песком. Ну и вот ваши «винтовки».

Учебная «винтовка» представляла собой стальной лом с прикрепленным пейнтбольным маркером. Неуклюже, но по весу соизмеримо с боевым оружием.

– Да, к слову. Если кому-то удастся ударить меня «штыком» – тоже победа. Кроме того, сейчас еще рации принесут – у меня будет маячок, подающий сигнал каждые две минуты, вы будете ловить сигнал с расстояния около пятидесяти метров. Вместо таланта чуять одержимых, которого у вас пока нет и не факт, что появится. Вопросы есть? Нет, ну и отлично. Начинайте экипироваться, а я пошел. У меня фора пятнадцать минут.

* * *

Отойдя от базы на несколько сотен метров, я скрылся в кустарнике, свернул в сторону, добрался до забора, огораживающего базу и полигон, перемахнул его и пошел в город.

С моей стороны это, конечно, мухляж, но прямо сейчас у меня нет времени четыре часа бегать от курсантов, так что я появлюсь только в конце, когда они крепко подустанут, прочесывая полигон вдоль и поперек, побегаю от них полчаса, а затем загоню в болото. Служба не дружба, как говорится.

Я зашел в первое попавшееся кафе, взял себе кофе со сливками и пару пирожков с мясом, сел за столик и достал из планшетки распечатки документов, присланные мне Яном Сабуровым и Зарецки.

Просмотрев все отчеты, я составил для себя приблизительную картину «проекта Линдеманна». По всему выходит, что боевой костюм его конструкции – в общих чертах штука реальная, но при этом столь же бесполезная.

Рейховский прототип «Айзенриттер», он же «Железный Рыцарь» – массивный, неуклюжий силовой бронекостюм, приводимый в действие за счет магической силы носителя. Его разработка велась не то чтоб сильно в тайне, потому основные характеристики стали известны всему Содружеству еще когда я учился в спецучебке. Всего были разработаны два конструктивно схожих прототипа: обычный и пулеметный. Обычный «Айзенриттер» задумывался как доспех с максимально возможной защитой для боевых магов высоких уровней, и в целом эту свою функцию выполнял хорошо, обеспечивая носителю хорошие показатели защищенности как от обычного оружия, включая близкие разрывы снарядов крупных калибров, так и от вражеского боевого мага.

Однако полевые испытания вскрыли целую кучу недостатков: маг в «айзенриттере» мог передвигаться только медленным шагом, не влезал ни в один броневик через задние двери и мог пользоваться только верхними откидными бронекрышками всего одной модели бронетранспортера. При этом для загрузки или выгрузки ему требовалось взобраться на броневик или выбраться из него, что внезапно оказалось крайне нетривиальной задачей. Помимо этого, работа техномагических приводов отнимала у мага некоторую толику его сил, ослабляя сотворяемые им заклинания, а сама конструкция в целом из-за своих габаритов оказалась уязвима для концентрированного огня и при этом однозначно позволяла идентифицировать мага на поле боя.

Последний гвоздь в гроб проекта забила его стоимость. Бронекостюм мог бы иметь преимущества перед обычными доспехами рыцарей-магов в каких-то условиях, но платить так дорого за вещь, дающую столь незначительные бонусы, было признано нецелесообразным.

Второй вариант оказался куда успешнее. Идея заключалась в том, чтобы снабдить мага среднего уровня, не способного сотворить мощные разрушительные заклинания, бронированным силовым доспехом, оснащенным парой пулеметов или одним крупнокалиберным. При этом носитель доспеха выигрывал как в личной защищенности, так и в огневой мощи, взамен временно теряя способность колдовать, что при изначально малой магической силе и так не очень ценно.

Однако и тут не все вышло гладко: забираться в бронетранспортер со смонтированными на предплечьях пулеметами оказалось еще труднее, чем без них. А с крупнокалиберным пулеметом и патронным ящиком за спиной боец мог перемещаться по полю боя только пешком, потому что бронемашины, способной вместить такую громоздкую конструкцию, у Содружества на вооружении не оказалось. В ходе учений также выяснилось, что ездить сверху на броне транспортера или позади башни танка еще более проблематично: боец просто падал, не будучи в силах удержаться.

Конечно, «железный рыцарь» мог ездить в кузове грузовика – но только на переброске. В бою грузовик слишком уязвим, а делать для «железного рыцаря» еще и бронированного «железного коня» – за рамками целесообразности.

Впрочем, совсем проект не закрыли: возможность носить крупнокалиберный пулемет силами одного человека и вести огонь на ходу, без установки, вкупе с хорошей защитой стрелка показалась военным слишком вкусной, чтобы вот так взять и отказаться от нее. Рейховцы заказали партию из двадцати штук, сформировали отдельную специальную роту и отправили на Край в помощь сербам. Однако проект продолжали преследовать неудачи: каждый раз спецрота оказывалась не там, где была нужна, и долгое время не могла никак себя проявить. В итоге Рейх передал по десятку «айзенриттеров» сербам и венгрочехам, а те разбили их попарно и отправили на наиболее слабые участки Рубежа. Дальнейшая эксплуатация показала, что в оборонительных боях возможность оперативно маневрировать крупнокалиберным пулеметом имеет значительную ценность, особенно там, где нет возможности подвезти тяжелое вооружение на бронемашине. Впрочем, ни венгрочехи, ни сербы не спешили заказывать больше «айзенриттеров» в силу дороговизны, потому вторая партия силовых доспехов состояла только из десяти штук, и на данный момент все десять находятся в распоряжении личной гвардии императора Рейха.

Силовой доспех Линдеманна, судя по всему, есть не что иное, как значительно переосмысленный и переделанный «айзенриттер», так что базис у проекта реальный. А вот сам проект…

Просмотрев заявленные «изобретателем» характеристики, я выделил для себя несколько аспектов, которые показались явно труднореализуемыми.

Первый – защита от телекинетических бросков. Маги и сами могут от них защищаться, как и от пуль, при условии, что мощность не зашкаливает. Если же мощность запредельная, тридцать с гаком тысяч джоулей – громоздкий костюм это уже недостаток, а не защита, потому что одержимые склонны чаще промахиваться, когда «пуляют» с предельной для себя мощью. Большой громоздкий доспех – легче попасть.

Второй – защита от «психоклинка», которого у одержимых на самом деле нет. Уверен, мне удастся донести до ответственных лиц истинное положение дел.

И третий – громоздкость костюма. Одержимый всегда знает, где находится маг. Если маг засунет себя в неуклюжую медленную броню – лишит себя еще и маневра. Хм… Это идея.

Я достал мобильный телефон и позвонил своей заместительнице.

– Алло, Скарлетт?

– На связи.

– Мне нужны отчеты обо всех случаях, когда боевой маг выходил победителем из поединка с одержимым или просто убивал одержимого в какой-либо ситуации. Всю информацию, которую вы сможете накопать в архивах. Если есть возможность – не только по Сиберии, а по всему Северному Альянсу, и вообще по всем возможным подобным случаям за последние лет пятьдесят.

Скарлетт чуть задумалась:

– Это имеет отношение к, кхм, презентации, на которую я только что получила вам приглашение?

– Именно так.

Я собрал документы обратно в планшетку, допил кофе и вышел на улицу. Так, курсанты там гоняют уже где-то час, выискивая «одержимого» – значит, мне надо погулять где-то еще часика два. Чем бы заняться? Поищу-ка я кондитерскую, что ли…

Но вместо кондитерской мне на глаза попалась вывеска ювелирного магазина, на которой были изображены различные украшения. За одно из них мой взгляд сразу же зацепился.

Серебряный кулон с какими-то лепестками или листьями, в центре – небольшой сапфир. Очень похожее украшение несколько месяцев назад, в Варне, я подарил Сабрине. За всеми делами и хлопотами я о ней и думать забыл, что не очень-то хорошо с моей стороны.

Нет, конечно, между нами не было ничего особенного – только хороший секс, еще не факт что добровольный с ее стороны, ведь она – собственность Дома Керриган. Ну и искренняя симпатия, да. Вот только я совсем упустил из виду, что она, скорее всего, считает меня погибшим, при том, что она наверняка меня оплакивала. Сильно или не очень – второстепенный вопрос.

В самом деле, я ушел в Зону и не вернулся, обо мне написали некролог, поставили памятник. О том, что в потенциально враждебной стране по ту сторону Зоны появился некий тип, именующий себя Терновским, Сабрина вряд ли знает, этот факт аркадианскими СМИ наверняка замалчивается.

Как бы там ни было, думаю, я должен дать ей знать, что жив и у меня все хорошо. С другой стороны, как это сделать? Телефонной связи между Сиберией и Аркадией, ясное дело, нет и быть не может: формально война продолжается. Да, Содружество и Северный Альянс заключили перемирие, которое не нарушалось со времен Херсонесской войны, и это де-факто мир, пусть и шаткий. Однако с формальной точки зрения мирный договор еще не заключен, ну а какие могут быть телефонные разговоры через линию фронта?

Впрочем, идея есть.

Я толкнул дверь, вошел в ювелирку и подошел к прилавку.

– Здравствуйте, чем могу служить? – вежливо сказала продавщица.

– Здравствуйте. У вас на вывеске есть серебряный кулон с листиками и сапфиром.

– Вам нужен такой же?

– Нет, мне нужна пара серебряных сережек с сапфирами в похожем стиле.

Но, как назло, в магазине не нашлось никаких серебряных сережек с сапфирами. С рубинами – пожалуйста, с изумрудами – три разновидности, и одна пара даже примерно похожа на тот кулон, что я подарил Сабрине, а вот сережки с сапфирами все продались почему-то, хотя до этого много месяцев не пользовались спросом.

– Вы можете заглянуть в другой магазин, – посоветовала продавщица, – он на этой же улице, только на километр в сторону центра. Оба магазина – одна фирма, ассортимент один и тот же. Может, у них есть то, что вам надо… погодите, я им сейчас позвоню.

Она позвонила и узнала, что у них есть серебряные серьги с сапфирами, причем несколько разных пар. Я поблагодарил и пошел по указанному адресу, а по дороге подошел к банкомату, достал свою платежную карту и проверил, сколько там мне зарплаты накапало: до этого момента у меня не было особого интереса к финансам.

Оказалось, что зарплатой меня не обидели: на аркадианские империалы получилось где-то тысяч пять в месяц, то есть больше, чем пенсия эстэошника. То ли в Сиберии военные так хорошо живут, то ли это у меня персонально такая зарплата…

Во второй ювелирке действительно нашлась пара сережек с «растительной стилистикой», в принципе, если не очень присматриваться – могут сойти за комплект с медальоном Сабрины. Я расплатился – получилось всего три сотни талеров, то есть сотня империалов – сунул коробочку в нагрудный карман и пошел.

На обратном пути, проходя мимо какой-то забегаловки, я учуял запах свежей сдобы. Точно, собирался же в кондитерскую заглянуть.

Захожу – уютненько так. Зал отгорожен от улицы, по сути, стеклянными стенами, причем само здание стоит чуть в глубине, а не вровень с другими зданиями, и потому между тротуаром и зданием втиснулась небольшая живописная клумба. Видок на клумбу неплох, неудивительно, что посетители садятся преимущественно за столики у стены-окна. Внутренняя отделка – дерево, с закосом под крестьянскую избу. Сам-то я не из крестьян, но… как-то по-домашнему тут. Наверное. А то ведь у меня никогда не было своего дома, только благодаря памяти малыша Сашика я примерно понимаю, что такое «дом родной». Моим же «родным домом» стал продуваемый всеми ветрами, проклятый Создательницей чердак, на котором обе сущности, из останков которых я состою, нашли свою погибель в лице друг друга…

– Добрый день, чего изволите? – вывел меня из задумчивости приятный девичий голосок.

Я увидел симпатичную полную девушку лет двадцати с небольшим. Что-то подсказало мне, что заведение – семейный подряд, возможно, потому, что девушка с толстенькими щечками как нельзя лучше подходит на роль дочки пекаря.

– Да я на запах сдобы зашел, – сказал я. – Мне бы чего сдобного да сладкого, пирожных, булочек, в таком вот духе. Ну и чайку или кофе, что там вы подаете.

– У вас сегодня сладкий день? – улыбнулась девушка, явно пытаясь флиртовать.

– Угу. У меня каждый день сладкий, когда удается вырваться с базы.

Я получил пару сдобных, душистых булочек с джемом и сгущенным молоком, кофе со сливками и расположился у окна.

Надолго вкусняшек мне не хватило, и я снова пошел к стойке за добавкой. Тут рядом с девушкой нарисовался сам пекарь – в белой рубашке, белом фартуке и белом колпаке, по возрасту годится ей в отцы, седоусый, но вопреки ожиданиям – сухопарый, а не толстый.

– Как раз штрудель из духовки вынул, – сообщил он, – не желаете ли?

– Конечно, желаю, – сказал я.

Девушка с завидным для своих округлостей проворством метнулась на кухню.

– А вы, стало быть, из той военчасти, что возле города? – полюбопытствовал пекарь.

– Угу.

– А мы все гадали, кто там дислоцируется… Никогда бы не подумал, что у нас остались кавалерийские части.

И тут я вспомнил, что у меня на поясе висит свернутый хлыст.

– Ах, вы про хлыст… Да нет. Использую его, чтобы отбиваться от сержанта, – пошутил я.

Девчушка, как раз появившаяся с порцией штруделя, захихикала, я улыбнулся. В принципе, она несколько полнее, чем хотелось бы, но все равно ничего так…

Дело шло к полудню, в заведении царит тишина, на улице машин нет, потому характерный щелчок ударно-спускового механизма донесся до меня сзади сквозь распахнутую настежь дверь еще до того, как раздался хлопок. Я моментально сместился в сторону и увидел, как на белой рубашке пекаря появилась алая клякса. Девушка взвизгнула и грохнулась в обморок.

Ну, все. Накрылся мой штрудель.

Я развернулся, продолжая смещаться в сторону, и оказался лицом к лицу с самой натуральной расстрельной командой – стволов пятнадцать. Аристарх, Ярин, Ковалевски – и с ними все лучшие стрелки «синей» команды.

Залп летит в распахнутые двери вслед за мной. Стена покрывается красными кляксами, один шарик с краской прилетел в ухо еще ничего не понимающему посетителю. Следующий залп придется по мне – потому что бежать некуда.

…И я выпрыгнул в боковое окно, вынеся стекло, под визг перепуганных посетителей.

В голове попыталась проскочить мысль вроде «как они меня нашли?!» – но не успела.

Я оказался в боковой улочке – буквально три метра между кафешкой и соседним зданием, и оба выхода из нее перекрыты, с каждой стороны по несколько человек. Ну да, расстрельная команда – полтора десятка из пятидесяти, и остальные сейчас где-то рядом. Мои курсанты устроили мне натуральную западню, перекрыли все пути отхода – ну а чего я ждал? Большинство ведь училось в отличных училищах спецназа и не только.

Обе группы начали стрелять, у меня остался последний путь – вверх. Я подпрыгнул, оттолкнулся правой ногой от стены соседнего знания вперед и вверх, затем левой – от стены кафешки, потом снова правой – и оказался на крыше, благо, кафе одноэтажное.

– Цель на крыше! – завопило сразу несколько голосов.

Ну да, кафе оцеплено, как я и думал.

В этот момент по улице проехал автобус, я разбежался, прыгнул вдогонку, приземлился на крышу автобуса и успел распластаться на ней за миг до того, как над головой засвистели шарики.

Я ухмыльнулся, слушая негодующие вопли курсантов, но радовался недолго: внутри автобуса завопили пассажиры, которые не могли не слышать, как я запрыгнул на крышу. Водитель же оказался вполне трезвомыслящим сторонником правила «в любой непонятной ситуации жми на тормоз» – и затормозил.

Деваться некуда, надо бежать! Автобус отвез меня метров на двадцать от кафе, то есть – за пределы оцепления. Так что я спрыгнул с него и рванул в ближайший переулок.

…И оказался под прицелом нескольких пар глаз и нескольких стволов. Здесь меня тоже ожидал пикет второго круга оцепления во главе с Арлин Кирсановой.

Три шарика пролетели мимо, но Арлин, мстительно прищурившись, выстрелила чуть позже других и залепила мне прямо в ухо. А за спиной уже грохочут ботинки остальных.

Мне снова пришлось ломануться сквозь ближайшую витрину – на это раз это оказался мебельный магазин.

Возгласы и визг покупателей и продавцов. Ну да, попробуй не взвизгни, когда сквозь витрину вламывается тип с окровавленной левой стороной головы.

Я метнулся по проходу, за мной в витрину вбежали курсанты, вопя во все горло «всем на землю, это зачистка!», и мне вдогонку снова летят шарики.

В самый последний миг я перекатился через стол и опрокинул его позади себя. Снаряды с краской попали в столешницу, а я перекатом скрылся за угол.

Оказавшись в пустом коридоре, быстро вбежал в дверь для персонала, оттуда – в служебный туалет. Так, передатчик в нагрудном кармане последний раз пикнул пятнадцать секунд назад – у меня минута сорок пять до того, как курсанты получат следующий сигнал. Тысяча проклятий, как они нашли меня в городе, если их рации могут принять сигнал максимум с полусотни метров?!!

Быстрый взгляд в зеркало – ничего страшного, у меня только ухо испачкано и несколько брызг на щеке. Пускаю воду, умываюсь, смотрю в зеркало – все нормально, ухо, впрочем, покраснело от удара, но не очень заметно.

В этот момент в коридоре грохочут сапоги. Открываю небольшое окошко у потолка и просачиваюсь в него, как кот, спасающийся от неминуемой кары за тапочки.

Так, я снова в переулке, рядом никого.

Дворами выхожу, стараясь идти энергично, но без спешки, на параллельную улицу. Взгляд влево, вправо – никого. Так, десять секунд до сигнала…

Перебегаю улицу на красный, заворачиваю за угол, быстро иду прочь.

Когда я отошел метров на двадцать, прямо навстречу мне вышли двое полицейских.

Они обратили на меня внимание потому, что я в форме, а также, возможно, из-за хлыста.

Один из них шагнул мне навстречу и коснулся пальцами козырька.

– Прошу прощения, нам поступил звонок о беспорядках на…

– Если вы про шум и гам на соседней улице, – кивнул я за спину, – то там просто идут учения специального подразделения. Все в порядке.

И тут за спиной крик:

– Вот он!

Я схватил полицейского за воротник и пояс и рывком поменялся с ним местами, и вовремя: полновесный залп прилетел и ему, и его напарнику.

– Какого хре…?!! – взвыл напарник, но в следующий миг подавился шариком.

Я бросился прочь, бросаясь из стороны в сторону и огибая редких прохожих. Вдогонку летит настоящий шквал, не щадящий ни женщин, ни стариков, ни детей, вопли испуганных прохожих – до небес.

Мне удалось выскочить в переулок, получив в спину всего один шарик. Еще два – и я проиграл, надо уносить ноги…

И когда я это подумал, передо мною появились Ярыгин, Рони Кайсан и Тая Бурах. Слева – стена. Справа – стена. Укрыться негде, только куча строительного мусора.

Я перекатом ушел за эту кучу, избежав первого залпа, но деваться все равно некуда!

Возле кучи щебенки и песка – только пустая бутылка, даже кирпича нету. Сзади – топот ботинок, спереди – три готовых к стрельбе ствола, причем Кайсан – как назло, лучший стрелок «красного» взвода. Кажется, попался, но я буду не я, если не попытаюсь.

Я выпрыгнул из-за укрытия, когда троица подбежала чуть ближе, и размахнулся, целясь в Рони. Но в этот момент Бурах выкинула неожиданный номер: вместо того, чтобы начать стрелять или пытаться уклониться – она же не знает, в кого я бросать собрался – шагнула между мною и Рони, одновременно разворачиваясь спиной. Свой метательный снаряд я уже швырнул со всей дури – и, увы, впустую, потому что на спине у Бурах – рюкзак с песком, затылок закрыт каской, ее не пронять. А она, закрыв Рони, дала ему возможность стрелять почти в упор по беззащитной цели.

Но тут произошло нечто странное: бутылка, не долетев до Таи, словно натолкнулась на пружинящий невидимый барьер и отлетела обратно с силой, мало уступающей силе самого броска.

Начали хлопать маркеры, я метался из стороны в сторону, выкладываясь по полной, как в том бою с одержимым, и качал «маятник». Все-таки двигаюсь я быстрее, чем любая мишень, по которой их учили стрелять в учебках…

И каким-то чудом я прорвался. Добежав в считанные мгновения, я толкнул Таю в Рони, и они грохнулись. Ярыгин все-таки попал в меня – стрелок хороший, тут ничего не попишешь. Однако я уже бегу прочь со всей возможной прытью, то ли сотня в час, то ли даже больше. «Маятник» спас: четвертого попадания, которое привело бы к моему поражению, я так и не получил.

Выскакиваю на улицу, смотрю по сторонам и вижу еще один выбегающий из-за угла пикет. Да уж, обложили по полной программе, грамотно. Как – буду разбираться потом, сейчас надо ноги унести.

Выручил меня грузовик, везущий куда-то песок. Я догнал его и запрыгнул в кузов, причем куча песка скрыла мой маневр от водителя, он продолжил спокойно рулить, не подозревая, что везет пассажира. А я помахал рукой курсантам и посмотрел на часы: осталось меньше получаса. Все, им меня уже никак не достать.

Мимо пронеслись две полицейские машины с сиренами: что-то поздно они начали чухаться.

Минут через десять я спрыгнул с грузовика, когда он притормозил на повороте, и потопал обратно на базу быстрым шагом. Не доходя немного, перемахнул ограду полигона и вернулся, как ни в чем не бывало.

– Учения выдались жаркими, сэр? – спросил меня охранник.

Я оглядел себя: перепачканный, форма местами порвана, на рукаве я еще и кровь заметил: оцарапался, когда прыгал сквозь окна, видать, благо, порез был неглубокий и быстро затянулся.

– Да уж…

Интересно, что мне скажет министр, когда узнает?

К тому времени, как вернулись курсанты, я успел принять душ и переодеться в новую тренировочную форму, а также перехватить на кухне сэндвич с куриной котлеткой. И то, возникла заминка, потому что они вперлись прямо через главный вход, а не через полигон, и охрана потратила некоторое время, прежде чем поняла, что это действительно курсанты, так что я уже встречал их на плацу.

– Подразделение, построиться! – лучезарно улыбаясь, скомандовал я и спросил: – ну, докладывайте. Как учения прошли?

Если бы ненависть могла убивать, я упал бы там замертво. Мрачно сверля меня взглядами, они выстроились в шеренгу, при этом Аристарх пренебрежительно швырнул лом с прикрепленным маркером мне под ноги, его примеру последовало большинство курсантов.

– С учетом того, сэр, – он сделал особо саркастичное ударение на «сэр», – что учебный противник повел себя самым бесчестным образом, я считаю, что учения прошли гораздо более успешно, чем предполагал учебный противник… сэр.

– Угу, вы были близки к победе: три попадания я все-таки получил. Кстати, мне любопытно, как вы умудрились найти меня на таком расстоянии от полигона?

– Я разобрал три рации, – ответил мне Ковалевски, – и обнаружил, что их мощность понижена всего лишь резистором. Я их срезал, а ножки скрутил, вернув рациям нормальную мощность… Как чувствовал, что будет мухляж.

Я широко улыбнулся.

– Главный урок этих учений в простой истине: одержимые никогда не играют ни по каким правилам. Думаю, вы хорошо усвоили это. Кстати, давайте поздравим то ли Таю Бурах, то ли Рони: у кого-то из вас двоих обнаружился первый талант отбивать летящие предметы.

Эти двое быстро переглянулись и почти синхронно пожали плечами в недоумении.

– Отбивать? – переспросила Бурах.

– Кто-то из вас двоих отбил брошенную мной бутылку. Ты не видела ее спиной – так что, скорее всего, это Кайсан. Или это был ты, Ярыгин?

– Я ее вообще не видел, – ответил тот, – я целился…

– Тогда, получается, кто-то из вас двоих. Вероятней, что Кайсан, но и ты, Тая, могла сделать это, не глядя.

Тая и Рони снова переглянулись.

– Так это не вы отклонили ее в последний момент, чтобы не попасть в?.. – удивился Рони.

– Конечно же, нет! Я бросал, чтобы попасть, а не чтобы не попасть. Скажу больше: я умею «хватать», «держать» и отклонять в сторону предметы, брошенные мной либо одержимым, некоторые из них даже успели удивиться, когда не смогли бросить мне обратно мою гранату… Но я не умею обивать вещи с силой, а тем более – в свою сторону. Это стопроцентно не я. – Тут я вспомнил про то, что остался без штруделя и того, чем могла бы «угостить» меня вдобавок та пухленькая девушка, и сказал: – …но разбираться с тем, у кого проснулся дар, мы будем позже, а пока – вы проиграли. Марш-марш на болота!

И курсанты понуро поплелись в раздевалку за полевой формой.

А вечером меня ждал не очень приятный разговор с министром.

– Вы поставили на уши полгорода… – сказал он, вызвав меня через видеотерминал.

– Провел учения максимально приближенно к боевым условиям и заодно вскрыл общую медлительность городских силовых структур. Полиция расчухалась только в самом конце.

– …Никого не предупредив.

– Просто между прочим: прорывы и вторжения всегда случаются без предупреждения. Не спорю, такой ход событий мною запланирован не был, просто я перехитрил курсантов, а они оказались тоже не лыком шиты и проявили инициативу, оказавшись в нештатной ситуации. Да, кстати: моя теория оказалась верна, сегодня у одного из курсантов обнаружился дар, сходный с возможностями одержимых. Завтра мы будем изучать это.

– Хоть какая-то хорошая новость, – проворчал Сабуров, – а то весь день – сплошь хреновые. Мало того, что нам надо будет гасить потенциальный скандал, так еще король перенес презентацию Линдеманна на завтрашний день. У вас есть план?

– Полагаю, что да, но мне еще надо ознакомиться с материалами, которые накопала Скарлетт. Увидимся завтра во дворце.

* * *

Утром мне пришлось поехать в столицу с самого утра: Скарлетт по указанию министра организовала пресс-конференцию, чтобы как-то уладить инцидент, и там мне предстоит давать интервью. Собственно, «организовать» – сильно сказано, она просто обзвонила всю прессу, имеющую приглашение на презентацию, и сообщила, чтобы они приехали на полчаса раньше.

Ну что ж, раньше значит раньше. Я прихватил у интенданта лом, бросил его на заднее сидение вместе с папкой рапортов – и мы поехали.

– А лом зачем? – полюбопытствовала Скарлетт, выруливая на проезжую часть.

– На крайний случай, если Линдеманн будет упрямым.

– Ты же не собираешься его этим ломом…

– Нет, конечно. Просто фокус покажу.

– Какой?

– Есть вещи, которые я не намерен рассказывать кому бы то ни было без самой крайней необходимости.

Где-то на половине дороги у меня зазвонил служебный телефон.

– Алло, Терновский слушает.

– Добрый день, я из Службы Безопасности. Мы подозреваем, что один из ваших курсантов – на самом деле шпион.

– Чей?

– Пока не знаем.

– Кто?

– Ярин Добровский.

– Аргументы?

– Вы видели его досье из предыдущего места учебы? Табели, зачеты?

– Эм-м… Нет. А что в них?

– У Добровского хорошие результаты в теоретических дисциплинах и практических умениях, но по части физической подготовки он пас задних. То есть, его результаты были удовлетворительно-приемлемые, на уровне пригодности – но не более того. Затем у вас при отборе он внезапно показал сногсшибательные результаты, набрав свыше тысячи баллов, при том, что вместе с ним попасть к вам пытались еще несколько кадетов из его училища. В училище он был им не ровней, а у вас внезапно обставил их. Показал абнормально высокий результат – и это подозрительно.

Я чуть задумался.

– Раз на то пошло – то таких, которые набрали более тысячи, у меня аж два…

– Леонид Бакарски и в своем прежнем училище был феноменально способным, его результат у вас на тестах – ожидаемо и закономерно высокий. А Добровский внезапно показал соизмеримые результаты при полном отсутствии оснований для этого. Иными словами, мы подозреваем, что за его баллами стоит допинг.

Интересное умозаключение, однако…

– Во-первых, допинг скорее свидетельствует о желании дурака проскочить в элитную учебку, потому что нагрузки после испытаний не снизились, как можно было бы подумать, только выросли. Во-вторых, все сдавали тест на допинг, и Добровский, как и остальные, его прошел…

– Это если рассматривать факты по отдельности, – возразил собеседник. – А если вместе – то картина иная. Абнормально высокий результат заставляет подозревать допинг. То, что допинг обнаружен не был, заставляет подозревать шпиона. Поймите, всего три дня назад я бы сделал те же выводы, что и вы, но есть одно «но». Существует засекреченный допинг-препарат, который никак нельзя обнаружить при однократном применении.

– Вот бы нам, сиошникам, такой… – мечтательно протянул я.

– Не исключено, что в свое время он будет и у вас, поскольку разрабатывается для специалистов вроде вас, спецназа, разведчиков, шпионов и тому подобных. Но пока что у него есть сильные побочные эффекты. Еще три дня назад я о нем не знал и сам, но случай помог. Один из бывших однокашников Добровского, удивленный тем, что Добровский, вечный замыкающий, прошел, а этот самый однокашник, куда более способный – внезапно был отсеян, своим удивлением поделился с родственниками, среди которых оказался один из разработчиков нашего секретного препарата. Он первым делом подумал об утечке и сразу же сообщил нам. Мы утечку не обнаружили, но предположили, что если такой препарат разработан нами – он может быть разработан кем-нибудь еще. И если Добровский достал препарат не у нас – то за ним стоит кто-то, кто в состоянии такое создать. То есть – иное государство, потенциально враждебное.

– Хм… А о каких побочных эффектах речь?

– После второго-третьего применения возникают сильные психические расстройства. Четыре раза его не применял ни один подопытный.

– Есть у меня один контраргумент против допинга. Добровский показывает стабильно высокие результаты на протяжении трех месяцев, и при этом прогрессирует. Я не знаю, как объяснить скачок его способностей, если только он не принимает допинг регулярно. Но, по вашим словам, он давно должен был загреметь в психушку.

– Вот это уже действительно странно, – послышалось в трубке. – Однократный прием дает эффект в течение примерно трех дней, с пиковыми показателями в первый. За три месяца ему понадобилось бы тридцать доз… Невозможно. Даже будь он устойчив к побочкам – украсть тридцать доз не смог бы ни один человек в лаборатории, это мы проверили. Две-три – еще реально, но тридцать… На всякий случай держите его в поле зрения, так сказать, пока мы будем копать всю его подноготную…

– Хм… Знаете, у меня есть идея, как вывести его на чистую воду. Этот ваш допинг при однократном применении безвреден?

– Абсолютно. Однократный прием совершило более пятидесяти подопытных, включая самих разработчиков, за период в три года. Никто не пострадал, никаких последствий.

– Если вы дадите мне одну дозу, я тайком дам ее Добровскому. Если он без допинга – будет резкое повышение результативности. Если он и так с допингом, неважно с каким – будут проблемы от двойного допинга, или в лучшем случае результативность не вырастет. Так мы точно узнаем, в допинге дело или в его собственных способностях.

– Я передам вашу идею своему шефу, мы сообща ее обдумаем. Запишите мой номер, с которого я звоню, и держите меня в курсе, если что.

– Принято.

Я отключился и спрятал телефон в карман.

– Добровский на допинге? – полувопросительно сказала Скарлетт.

– Предположительно, так как в его прежней учебке он звезд не хватал по физе, а на тестах вот так взял и за нефиг делать прошел тест, рассчитанный на подготовленного военного. Причем эсбэшник подозревает в нем шпиона, потому что допинг-тест Добровский прошел успешно. Вероятно, у него секретный препарат, который не обнаруживается на допинг-контроле.

Скарлетт притормозила на повороте и сказала:

– Идея давать курсанту хрен знает что плоха. Во-первых, а точно ли это эсбэшник звонил? Во-вторых, даже если эсбэшник – то точно ли все так, как он говорит? Что, если это операция по дискредитации проекта?

Я кивнул:

– Согласен. Поэтому вначале опробую полученный препарат на том, кто мне его принесет.

На контрольно-пропускном пункте лом вызвал закономерное недоумение охраны. Офицер недоверчиво косился на меня и вертел лом в руках, пытаясь понять, что же это на самом деле.

– Если вы думаете, что это замаскированный под лом опасный предмет, – ухмыльнулся я, – то можете оставить его себе, а мне дать другой. Я уверен, что где-нибудь во дворце найдется обычный железный лом.

Офицер чуть подумал и отправил своего подчиненного за ломом, решив, что лучше перестраховаться.

Пресс-конференцию устроили в небольшом боковом зале для малых приемов. Тут собралось прессы человек тридцать, и в первом ряду я увидел Роксану собственной персоной. Интересные обычаи: на презентации по военной тематике пускают журналистов из глянцевых журналов? Забавно. Я, впрочем, только рад.

Мы со Скарлетт прошли к нашим местам напротив журналистской братии и сели, я улыбнулся и подмигнул Роксане, которая сразу же покраснела.

– Приветствую, – начал я. – Сообщаю, что вчера мы провели первые учения в условиях, максимально приближенных к боевым. Учения прошли успешно. Можете задавать вопросы.

Вопреки моим ожиданиям, репортеры не стали наперебой выкрикивать вопросы: видимо, у вхожих во дворец есть некие правила «для своих» и определенная профессиональная культура.

– Если моя информация верна, вы провели учения посреди города, не уведомив городские власти и полицию, – сказал один журналист.

Я ухмыльнулся:

– Повторюсь: максимально близко к боевым условиям. Вы когда-нибудь слыхали, чтобы одержимые заранее предупреждали о своем визите кого-либо?

– И вам не кажется, что устраивать в городе беспорядок и панику – перебор? Мэр города и начальник полиции уже высказались крайне негативно о ваших учениях, особенно их задело ваше обхождение с полицейскими, одним из которых вы закрылись, как щитом.

– Я считаю, что такие учения надо устраивать в каждом населенном пункте, и как можно чаще, – возразил я. – Для блага самих горожан. Во время учений, убегая от группы зачистки, я наблюдал совершенно неадекватную реакцию окружающих. Люди просто не знают, как необходимо вести себя в подобных ситуациях.

– Что вы имеете в виду? – спросила репортерша в очках.

– Например, когда вы услышали крик «это зачистка!» – необходимо как можно быстрее покинуть место, где вы находитесь, в направлении, противоположном крику. Десятки, а то и пара сотен горожан этого не сделали – и это большой минус мэру. Людей надо учить, как правильно действовать, проводить занятия по гражданской обороне. В Аркадии это, между прочим, норма. И если вы видите человека, бегущего ненормально быстро – разумнее всего будет как можно быстрее убежать подальше, не разбираясь, кто этот бегун, потому что с очень высокой вероятностью это может оказаться одержимый. Что касается начальника полиции – на его месте я бы молчал в тряпочку и не шумел. Те двое полицейских вели себя беспечно и даже не держали дистанции, оттого и попали под залп оба. А надо было держать. Про то, что патрули начали стягиваться с опозданием, я вообще молчу.

– Прошу прощения, – сказал кто-то из заднего ряда, – мы с коллегами провели вчера подсчеты, камеры просмотрели. Ваши курсанты условно «убили» двадцать шесть гражданских. Вы считаете это успешными действиями?

Вот же зараза… Ладно.

– Тому есть объективные причины. Вы не учли, что на учениях применялись пневматические маркеры – они стреляют тихо. Если б стрельба велась из огнестрела – прохожие быстро бы разбежались в панике, картина совсем другая была бы, и убитых было бы меньше… от пуль, по крайней мере. Будь там настоящий одержимый – могло быть погибших не двадцать шесть, а куда больше, с учетом беспечности горожан. Ну и наконец – когда в прицеле одержимый, боец обязан стрелять, не заботясь о возможных жертвах, в том числе и сквозь живой щит. Статистика неумолима: зачистки очень часто идут в людных местах, а попытки избежать жертв среди населения оборачиваются еще большими жертвами более чем в восьмидесяти процентах случаев. Если не убить одержимого при первой же возможности – жертв будет больше.

– А как вообще вы оцениваете нынешний уровень боеспособности ваших курсантов? – задал вопрос самый первый журналист.

Я приподнял брови:

– Странный вопрос. У них в прошлом – от года до трех в училищах, не всегда профильных, а я обучаю их всего-то три месяца. Меня самого четыре года готовили, между прочим. Какой боеспособности вы ждали от зеленых новичков?

– Пожалуй, я неверно сформулировал… Как вы оцениваете их прогресс? Как скоро ваше подразделение сможет, так сказать, проявить себя в деле защиты страны от потусторонней дряни?

– О, да хоть сегодня вечером. Давайте я вам кое-что объясню… Понимаете, я не для того их учу, чтобы они пошли в бой – а для того, чтобы пошли, победили, выжили и повторили с начала. Пойти в бой может кто угодно, для этого не нужна никакая подготовка – только достаточная отвага. Для всего остального нужно очень много чего. Помните последний инцидент с моим участием? Там взвод спецназа был – и они потеряли шесть человек. Спецназ, понимаете? Я в целом высокого мнения о качествах сиберийского спецназа – но это если сравнивать с другими спецназами. Если сравнивать с тем же одержимым – там их уровня оказалось недостаточно, чтобы победить без потерь. А спецназ, если вы не знали – это бойцы, которые отслужили три года, затем прошли отбор и еще три года подготовки и стажировки – и только потом солдат официально становится спецназовцем. Если курсант идет в спецназ целенаправленно – он учится в училище пять лет. Конечно, в моей учебке все намного жестче – но быстрых чудес не ждите.

– Понятно. А как вообще прошли учения? Курсанты выполнили задачи?

– И да, и нет. С задачей поразить условного противника четыре раза они не справились – условный противник оказался слишком хорош и получил лишь три попадания. Но если бы это были реальные боевые условия, а я – настоящим одержимым… Я бы сыграл в ящик много раз. Это от маркера я могу увернуться или закрыться полицейским, а от залпа «потрошителей» мы оба разлетелись бы в клочья. У маркера вначале хлопок, потом прилетает шарик, а у «потрошителя» вначале прилетает пуля, и тогда выстрел услышать уже не успеешь. В целом же, меня радует прогресс курсантов. Точнее, даже не столько прогресс, сколько стойкость. Я боялся, что уже через пару недель большинство разбежится – не разбежались. Я закручиваю гайки – пока держатся. Вопрос не в том, насколько быстро они пройдут путь – а в том, дойдут ли до финиша. Из того, кто выдюжит и не сломается, я сделаю кого-то вроде себя. Рано или поздно.

Тут по громкоговорителям внутренней связи прозвучало оповещение о начале презентации в основном зале, и моя пресс-конференция на этом закончилась.

– Хорошая тут пресса, – тихо сказал я на ухо Скарлетт, – удобная.

– Это потому, что они получили список вопросов, которые надо задать, – улыбнулась моя заместительница. – Ну, кроме того, что ввернул реплику про условные жертвы… Он «оппозиционный». Их тоже приходится пускать, чтобы в оппозиционных СМИ появлялись нужные нам материалы.

Тут ко мне подошла Роксана и улыбнулась:

– Здравствуйте! Александер, помните меня?

– Как бы я мог вас забыть, – ответил я.

– Как насчет небольшого интервью по окончании мероприятий? – ее улыбка стала откровенно лукавой.

– Разве ж я могу отказаться?

Мы прошли в главный приемный зал, где уже набралось немало народу. Пока я искал глазами свободное место, мне из переднего ряда помахал какой-то человек, и в нем я узнал Яна Сабурова. Мы со Скарлетт сели рядом с ним, поскольку на двух креслах лежали карточки с нашими именами.

– Приветствую, Александер, – сказал Ян, – надеюсь, у вас есть план?

Я поприветствовал его и ответил:

– Полагаю, что есть. Я ознакомился с документацией – там все довольно правдоподобно, надо это признать, но если присмотреться – концы с концами не сходятся. Если рейховцы своего «айзенриттера» не смогли довести до ума…

– Угу, осталось это доказать остальным, – вздохнул Ян, – иначе мне только и останется, что ждать отставки кого-то из старших братьев…

– Простите, не понял?

– Я имел в виду, что если мой научный проект похоронят – мне не останется в жизни особых перспектив, разве только пойти в боевые маги, но для этого должен уйти со службы один из двух братьев. Мне ведь служить запрещено, пока служат они.

– Вы про тот специальный указ короля? Я так и не понял, за что вам служба запрещена…

– Закон о сохранении благородных линий крови… Чтобы достойный род не прервался – запрещена одновременная служба всех его наследников. Разумеется, с одной стороны – это огромная честь, когда король лично вносит род в список особо достойных… Но с другой – это трагедия для таких, как я, которые просто оказываются на обочине социума… Я нашел себя в науке, конечно, но осадочек…

Я вздохнул: мне бы его проблемы.

– В общем, я тут еще одного парня провел – инженер из танкостроительного конструкторского бюро, – сказал Ян. – Он любые попытки обмануть пресечет быстро… Спец по антимагической защите, работал на предприятии, где делают доспехи для магов.

Тут в зал в сопровождении свиты – охрана, а также министр Сабуров и еще пара человек, среди которых я узнал Потоцкого – вошел король. Все присутствующие встали, поприветствовав монарха, вся процессия проследовала к «королевскому ряду» – король, как оказалось, сидит в первом ряду, наравне с остальными, только его кресло визуально напоминает трон.

Как только король и свита расселись, приятный женский голос сообщил из динамика, что презентация начата.

На возвышение – то ли сцена, то ли трибуна – из-за кулис вышел, неуклюже шагая, человек в странной громоздкой экзоскелетной конструкции. По сути, не полностью покрытый обшивкой каркас, на груди и спине – массивные агрегаты, да суставы ног снабжены странными двигателями. К плечам цепями прикреплены четыре массивные гири.

– Вот и Линдеманн собственной персоной, – сказал Ян.

Рейховец оказался типичным рейховцем: долговязый и белобрысый. Высокий лоб и глубоко посаженные глаза делают его похожим на человека умственного труда, каковым он, видимо, и является.

– Приветствую вас, ваше величество, дамы и господа! – сказал он. – Поклониться, как подобает, не могу в этом снаряжении, уж не взыщите. Итак, позвольте представить вам концепцию боевого доспеха, предназначенного для рыцарей-магов, сражающихся с одержимыми и прочими тварями. Собственно, то, что вы видите на мне – это прототип. На спине – силовой привод, он питается за счет моей магической силы и позволяет этому костюму шагать, неся весь свой вес. Брони тут, как видите, пока нет, потому вместо них мои помощники приварили четыре гири общей массой почти в центнер. Вес всего костюма – сто восемьдесят и это не предел. То, что вы видите у меня на груди – это преобразователь, который я нескромно назвал своим именем. Он тоже питается за мой счет, но без моего участия, и обеспечивает мне постоянную круговую защиту от летящих предметов. Сейчас мы с вами это и проверим.

По залу пошли слуги в ливреях, везущие тележки с бильярдными шарами. Линдеманн призвал всех желающих взять несколько шаров, а затем предложил бросать в него.

– С вашего позволения, я повернусь к вам спиной, это не из неуважения, а чтобы я не видел летящие шары. Я могу даже заснуть в костюме – защитный преобразователь продолжит работать.

– Знает, гад, как вовлечь зрителя, – резюмировал Ян.

Демонстрация, надо признать, прошла успешно: шары сыпались на пол, не долетая до изобретателя. Мой бросок, в который я неплохо вложился, тоже цели не достиг.

Я уже хотел задать вопрос о более мощном снаряде, как этот же вопрос задал солидный высокий мужчина, представившийся главным конструктором все тех же боевых доспехов.

– А, король даже его привел, – прокомментировал Ян. – Вот кого уж точно провести не получится.

В ответ на вопрос Линдеманн развел руками:

– Господа, на мне – не боевой доспех, а всего лишь прототип. Функциональная модель. Собрано это, простите мою вульгарность, из говна и палок. Из чего было, из того сделали. Чтоб вы понимали – мощность крайне мала, а коэффициент полезного действия преобразователя не превышает нескольких процентов, при всей его неуклюжести. Вы, господин главный конструктор, сами понимаете, насколько это мало. Средний показатель КПД у не самых эффективных техномагических устройств – пятьдесят-семьдесят. Моя модель работает в лучшем случае на десятую часть от проектной мощности.

– Даже не знаю, как тут подкопаться, – признался мне на ухо Ян.

Тут встал еще один человек.

– Норберт Земецкий, из «Всемирного обозревателя». Герр Линдеманн, вы имели некое отношение к разработке рейховского проекта «Железный рыцарь», не так ли?

– Не совсем так. Я имел отношение к производству кое-каких деталей, не к самой разработке.

– Но вы ознакомились с тем, как устроен «Железный рыцарь», разве нет? И вот теперь вы, можно сказать, привезли к нам военную тайну своей страны? Вы не чувствуете себя предателем, герр Линдеманн?

Изобретатель добродушно улыбнулся:

– О какой тайне речь? Я привез чертежи «Железного рыцаря»? Нет. Я предлагаю вам сделать аналог? Снова ответ «нет». Само понятие «военная тайна» в данном случае неуместно, поскольку мое изобретение не предназначено для войны с людьми. И я ничего не украл у своей страны. Я посмотрел на «Железного рыцаря» и придумал, как на его основе сделать кое-что иное… куда более полезное. Заметьте – я видел костюм вблизи, но никогда не имел доступа к документации, кроме некоторых спецификаций. Я не могу выдать тайну, которой не владею.

– А можно узнать, где именно в конструкции «Айзенриттера» вы усмотрели потенциал для улучшения? – вмешался еще один человек, выглядящий как типичный яйцеголовый. – Из «Айзенриттера» выжали все, что смогли. Более совершенный боевой доспех с нынешним уровнем технологий вряд ли возможен.

Линдеманн покачал головой:

– Еще раз: не идет речи об улучшении того проекта. Мой проект имеет лишь внешнюю схожесть, но он предназначен для иных целей и для защиты от иных факторов. Объясняю просто: люди используют пули. Пуля имеет относительно высокий показатель проникающей способности и высокий показатель дульной энергии относительно массы. Для защиты от пули нужна броня, имеющая высокую твердость и плотность, устойчивая к проникающим снарядам. Внимание, вопрос: вы когда-нибудь видели одержимого с автоматом? Вот, в переднем ряду я вижу специалиста… простите, господин Терновский, не знаю, к вам обращаться «офицер», «командор» или как-то иначе?

– В СТО звания ничего не стоят, так что можно просто Александер, – ответил я.

– Как угодно. Скажите, Александер, вам приходилось хотя бы слышать об одержимом с автоматом?

– Нет, никогда, – признался я. – Им это не нужно, самые старые развивают энергетику мелкокалиберной пушки.

– Вот именно! – Линдеманн поднял вверх указательный палец. – Одержимые «стреляют» любыми подручными предметами, будь то камень, кирпич, кусок металла или тому подобное. Все эти «снаряды» имеют околонулевую проникающую способность и относительно малую поперечную нагрузку. Пуля – пробивает. Кирпич – проламывает и сокрушает. Разные поражающие факторы – разная защита. Для защиты от летящего кирпича не нужна цементированная бронепластина, хватит сверхпрочного противоударного пластика и других легких композитных материалов. Они не пригодны для защиты от пули, но способны выдержать попадание камня, даже если камень имеет более высокую энергию, нежели пуля. Таким образом, мы экономим вес, заменяя броневую сталь на пластик. А выигранный вес мы можем употребить на другие нужды. Например, на второй защитный слой, на противоударный наполнитель и так далее.

В зале раздались жидкие аплодисменты, и я испытал желание присоединиться к ним: Линдеманн неожиданно подошел к проблеме куда более фундаментально, чем я думал.

Поднял руку сидящий возле короля Потоцкий.

– Да, ваша светлость?

– У меня как у оружейника простой вопрос. Защита от камня – ладно. Защита от камня с энергией выше, чем у пули – ладно. Как вы будете защищаться от камня, имеющего энергетику снаряда? Тридцать тысяч джоулей и выше? Защититься от снаряда двадцатимиллиметровой пушки по силам только магам высоких уровней, да и то не всем. Ваш преобразователь это сможет?

– Сможет. Объясню главную механику работы… Десять лет назад, когда я работал в одной лаборатории, где ставили эксперименты с аналогичным устройством классического типа – в смысле, противопульного, которые вам, полагаю, знакомы хотя бы понаслышке…

– Вот разве понаслышке и знакомы, – фыркнул Потоцкий, – потому что эффективно работающих нет. На практике они используются только во все том же «Айзенриттере».

– Так все и есть, – кивнул Линдеманн, – и те эксперименты тоже кончились пшиком. То есть, рабочая модель была создана, но она уступала в защите магическому психокинетическому барьеру, который маги используют безо всяких громоздких устройств… Ну, как и все предыдущие аналогичные попытки. Но во время работы я обнаружил сбой в одном из двух тестовых образцов, немного поэкспериментировал, даже доложил руководителю… Но тогда никто не понял, что именно было открыто… Суть сбоя заключалась в том, что образец не гасил кинетическую энергию снаряда, а уменьшал скорость оного, причем на примерно фиксированную величину. Причем, что самое главное – безотносительно энергетики снаряда. И только год назад я понял, что же я случайно открыл. Дело в том, дамы и господа, что одержимые, как я узнал недавно, имеют свой предел скорости разгона снаряда. Это примерно триста метров в секунду. Нет данных о том, чтобы они могли разогнать снаряд еще быстрее. А высокие «пушечные» энергетики достигаются за счет массы снаряда, которая может достигать килограмма. Так вот. Я создал устройство, которое защищает не путем уменьшения энергии снаряда, а путем уменьшения его скорости. Внимание на экран.

И на экране появился ролик, суть которого я схватил на лету: «преобразователь» уменьшает скорость снаряда. Если снаряд весом в один килограмм при скорости триста метров в секунду имеет сорок пять тысяч джоулей, то на скорости сто метров в секунду его кинетическая энергия будет равна всего пяти тысячам. Старый добрый «эм-вэ-квадрат, деленный на два». И если винтовочная пуля, потеряв двести метров в секунду из тысячи, все равно остается смертоносной, то кирпич, запущенный не очень сильным одержимым, потеряет почти всю скорость, а вместе с нею – и всю кинетику. Более тяжелые снаряды, летящие со скоростью менее двухсот, при этом будут просто останавливаться и падать.

Ролик до конца не дошел, когда несколько человек принялись вопрошать о законе сохранения энергии.

Линдеманн сделал кому-то за кулисами знак прекратить показ и ответил:

– Ничего странного: на остановку предметов с разной энергетикой преобразователь тратит свою энергию, а точнее мою, пропорционально. Модель, которую вы видите на мне, имеет показатель защиты около пятнадцати метров в секунду. На остановку бильярдного шара и гири, летящих с этой скоростью, будет затрачено разное количество энергии. Так вот. Если мы разработаем достаточно мощное устройство, имеющее показатель снижения скорости двести пятьдесят или выше – оно будет отнимать у летящего снаряда колоссальное количество кинетической энергии. Даже если снаряд сохранит небольшую скорость – его разрушительной мощи будет недостаточно, чтобы разрушить сам костюм и убить носителя оного.

– А если энергетика будет высока, а носитель костюма – слаб? – снова спросил конструктор.

Линдеманн в ответ пожал плечами:

– То же самое, что и с любым магом, если направленный в него метательный снаряд обладает энергетикой, превышающей возможности мага. С той разницей, что снаряд все-таки потеряет часть энергетики, полностью израсходовав силы мага, а надетый на него бронекостюм даст шанс выжить при попадании замедленного снаряда.

– Должен признаться, я начинаю ему верить, – тихо вздохнул Ян.

Я кивнул:

– Ну, может статься, он не врет… хотя бы частично.

– А что насчет защиты от психоклинка одержимого? – спросил главный конструктор.

Ян наклонился к моему уху и сказал:

– Ну вот, и тут психоклинок.

Я молча кивнул в ответ.

– О, это как бы гвоздь программы, – ответил тем временем изобретатель. – Еще раз внимание на экран, дамы и господа.

Нам были показаны видеозаписи того, как некий предмет, похожий на бревно, с легкостью разрезал вещи, подносимые к нему с торца.

– Что это? – послышались вопросы из зала.

– Это – функциональная копия психоклинка темных альвов, – пояснил Линдеманн. – Мы не обладаем технологиями, чтобы сделать его умещающимся в руку, но он, как вы можете видеть, режет. Я вынужден показывать вам записи, потому что разрешения на демонстрацию прямо здесь я не получил. Начальник дворцовой охраны заверил меня, что пока он тут во главе, никаких непонятных приборов сюда никто не пронесет. Однако устройство находится в моей лаборатории, и все интересующиеся смогут не только вживую посмотреть, как психоклинок режет броню и как ему противостоит мой костюм, но и лично попытаться что-то им разрезать. Меня ли, броню ли, ну или любой предмет по вашему выбору.

На него снова посыпались вопросы, потому Линдеманну пришлось вызвать своего компаньона – того самого темного альва. Темноухий вышел из-за кулис, почтительно приподнял шляпу, адресовал королю поклон – и я сразу понял, что это изгнанник, даже не видя, есть у него в левом ухе серьги или нет. Обычно свартальвы слишком заносчивы, чтобы кланяться людям, а факт наличия у них за плечами всего Свартальвсхейма, который не даст их в обиду просто так, позволяет им держаться высокомерно даже с королями. Но этому такая роскошь уже недоступна – приходится следовать человеческим нормам поведения.

– Дамы и господа, – сказал свартальв, – я знаю, что у вас множество вопросов, потому сразу скажу пару вещей, которые эти самые вопросы снимут. Перво-наперво, вас интересует психоклинок, но увы. Я был рунным мастером, который обслуживал и чинил психоклинки, потому знаю, из чего они собраны, но при этом мне неизвестен точный принцип их работы. Помимо этого, я не в состоянии собрать меньший психоклинок, чем тот, что вы видите на экране, поскольку даже не представляю себе, каким методом можно изготовить некоторые сверхмаленькие элементы. Как рунный мастер низкого ранга, я знал ровно столько, чтобы заменять детали в психоклинках и правильно их собирать – не более того. В Свартальвсхейме не принято делиться секретами.

– А вот это уже печально, – вздохнул король. – Но раз есть рабочая модель – можно хотя бы узнать, как она устроена, и попытаться…

– Прошу прощения, но нет, – возразил свартальв, позволив себе перебить монарха. – За свои шестьсот лет я забыл о моей профессии больше, чем человечество когда-либо знало о рунных скриптах, и это не пустая похвальба. Более того – некоторые элементы моего изделия сделаны мною не так, как в оригиналах, потому что не все детали я смог воссоздать точно. Увы, мое изделие – моя лебединая песня, так у вас говорится? Если бы я мог сделать меньше – я бы сделал. Тем не менее, я собрал аналог – и он работает в точности так, как работают оригинальные психоклинки. Все желающие смогут в этом убедиться… если получат доступ в приютивший нас НИИ, где мы с герром Линдеманном занимаемся нашей работой.

– Какова мощность вашего психоклинка? – спросил инженер.

– У психоклинков нет мощности. У них есть только длина, зависящая от силы пользователя. Психоклинок либо режет, либо не режет, потому определенные методы дают практически полную защиту.

– Каким образом преобразователь Линдеманна защищает от психоклинка?

– Понятия не имею, – признался свартальв, – поскольку не знаю принципа работы ни того, ни другого. Мы просто экспериментально установили этот факт. Проверить может любой, имеющий хотя бы первый уровень дара.

Посыпалась куча вопросов технического характера, и Линдеманн весьма уверенно на них отвечал. Если профессиональные инженеры, имеющие прямое отношение к подобным вещам, подкопаться не могут – неудивительно, что мне, человеку без образования, все кажется правдоподобным…

…Впрочем, палка-то о двух концах. И сейчас мы поглядим, как инженер будет отвечать на вопросы, очевидные для меня.

Я улучил момент, когда Линдеманн как раз разделался с очередным скептиком, доказав с цифрами в руках, что пластиковая броня сработает, а нового вопроса не последовало, и поднял руку.

– Герр Линдеманн, у меня вопрос нетехнического характера.

– Да-да, Александер, задавайте, – доброжелательно улыбнулся германец.

Я взял у Скарлетт свою папку, встал, возле меня моментально оказался слуга с микрофоном.

– Вопрос о боевом применении вашего костюма. У меня в руке – папка с рапортами и отчетами, в которых описаны почти все известные по эту сторону Зоны случаи, когда боевой маг уничтожал одержимого, за последние десятилетия. Многие документы накопали для меня моя заместительница и один хороший человек из СБ… Голая статистика: все такие случаи делятся на две категории. Первая – когда одержимый нападал на мага и погибал, допустив ошибку или переоценив свои силы. Обычно так погибают молодые одержимые, и всего таких случаев меньше десяти процентов. Во всех остальных случаях именно маг предпринимал активные атакующие действия, в одиночку или в команде с кем-либо загонял одержимого в угол и уничтожал. Старые одержимые ошибаются редко, а если ошибаются – как правило, все же уносят ноги. Чтобы убить их, приходится попотеть, сами они ни за что не подставятся и не станут легкой мишенью ни для мага, ни для группы зачистки. Внимание, вопрос: герр Линдеманн, как именно вы собираетесь осуществлять активные наступательные действия в этой неуклюжей грохочущей конструкции? Вы не то что одержимого – вы даже мою заместительницу не загоните, даром что она на высоких каблуках.

В зале раздались смешки.

Линдеманн выглядел немного сбитым с толку, но быстро нашелся с ответом.

– Видите ли, Александер, тут немного другой принцип ведения боя. Вы вынуждены действовать молниеносно, потому что промедление грозит вам гибелью. Смысл моего изобретения – сделать мага неуязвимым для одержимого. Соответственно, магу уже не нужно очень сильно спешить.

– Боюсь, герр Линдеманн, вы плохо представляете себе врага. Это только мы, люди, умеем драться до конца, своего или чужого, не отступая ни при каких обстоятельствах. А одержимые так в принципе не способны поступить. Они не способны драться, когда обстоятельства не в их пользу, если имеют возможность сбежать – сбегают. Как только тварь поймет, что противник в этой броне неуязвим – избежит боя. Убежит, ускачет на своих ногах разной длины и толщины – и все, поминай как звали. Вскоре каждый одержимый в Зоне будет знать возможности вашего «пластикового рыцаря» и избегать прямого столкновения с ним.

– Хм… ну тогда цель обезопасить магов-рыцарей от одержимых будет достигнута, разве нет?

– Я знаю более дешевый способ достичь этого. Маг-рыцарь с аналогичным успехом может просто сидеть дома, так как шансы встретить одержимого лицом к лицу в этих случаях будут одинаковыми.

Зал засмеялся, а я принялся добивать:

– Серьезно, герр Линдеманн. Бои с одержимыми бывают обычно на пересеченной местности или в городе. Как вы собрались в этом доспехе бегать по руинам? Вы сможете быстро забраться в окно первого этажа или наоборот, выбраться из окна? Как вы собрались штурмовать дом с одержимым, если не сможете даже подняться на второй этаж? Это в королевском дворце лестницы широкие и пологие, а в обычном доме ступенька в два раза уже, чем ступня вашего доспеха. Ваш доспех при всей его технической продуманности не учитывает одного, а именно – условий применения и специфики противника. Тот же «айзенриттер» – их сейчас на Рубеже по ту сторону Зоны двадцать штук в эксплуатации, и что? Хоть один оператор «айзенриттера» может похвастать тем, что убил одержимого? Правильный ответ – «нет». И ваш гипотетический суперкостюм сработает только в одном случае: если вы встретитесь с одержимым в большом зале без укрытий и выходов. Вот тогда ваша неуязвимость позволит вам победить. В любой иной обстановке одержимый от вас уйдет, в худшем случае – натравит свой «зоопарк». Маг как боевая единица имеет очень ценное свойство: огромная разрушительная сила, сосредоточенная в относительно маленьком человеческом теле, подвижном и маневренном. В боях с потусторонними приблудами это критически важно. Ваш доспех лишает мага этого преимущества.

Повисла тишина, и тут Потоцкий сказал:

– Я, собственно, сам хотел спросить насчет подвижности… Александер опередил.

Тут Линдеманн заговорил – и в его голосе я не уловил ни капли растерянности.

– Ну что ж, дамы и господа… Меня очень быстро вывели на чистую воду… Должен признать, что я… немножко того, приврал. Даже не приврал, а преувеличил. Видите ли, я пригласил вас на презентацию костюма, защищающего от одержимых, но на самом деле это презентация технологии, позволяющей создать такой костюм. Я сказал, как сказал, потому что «презентация доспеха» звучит интереснее и понятнее, чем «презентация технологии». А так – да, Александер совершенно прав. Я – ученый и инженер. Я действительно мало что смыслю в военном деле, особенно если речь об одержимых. Защита от оружия одержимых – задача инженерная, тут я на коне. Практическое применение в специфических условиях – не мой профиль, что Александер очень быстро показал, не только всем вам, но и мне самому. Вот теперь я и сам вижу, что данный прототип не годится для практического применения в реальных условиях, впрочем, на то и прототип, чтобы с его помощью нащупать верный путь. И, собственно, вот с этого момента мы переходим в самое конструктивное русло. Когда военные заказывают оружейникам новый пулемет – они заранее знают, какие характеристики им нужны, более того, они уже имеют представление о том, как именно будут этот пулемет применять. Вот граф Потоцкий – оружейник в третьем поколении, он не даст соврать, что именно так происходит разработка нового оружия, да и не только оружия… Но чтобы заказать новую вещь, нужно вначале знать, что такая вещь в природе может существовать. Дамы и господа, при помощи моего маленького обмана я завлек вас сюда и продемонстрировал технические изобретения, которые позволяют защищаться от одержимых. И вот теперь, когда военные деятели уже знают о таких возможностях – они могут выработать свои требования к новому доспеху, который бы полностью их устраивал, заранее продумав тактики и методы использования. Ну а затем я как инженер буду решать конкретную задачу, создавая доспех под конкретные требования будущих пользователей, и, в общем-то, смысл презентации как раз в этом и заключался.

В зале снова послышались негромкие аплодисменты, и я понял, что придется идти на крайние меры.

– В таком случае, герр Линдеманн, у меня последний вопрос. Вы и ваш компаньон-свартальв утверждаете, что психоклинок свартальвов и эфирная струна одержимого – одно и то же, хотя, конечно же, никогда не видели и не исследовали, как и чем одержимый режет людей и предметы. Я, в отличие от вас, обладаю даром видеть эфир, и потому гораздо лучше понимаю природу того, чем именно одержимые пытались меня располовинить. И я говорю вам, что эфирная струна не имеет ничего общего с психоклинком.

– Боюсь, Александер, что ваша позиция весьма уязвима, – снова улыбнулся Линдеманн. – Вы ставите мне в вину, что я никогда не видел «эфирную струну», но что-то утверждаю – а между тем сами никогда не видели психоклинок, но тоже что-то утверждаете. В чем-то вы правы – мы никогда не имели возможности исследовать эфирную струну. Но кое-кто другой такую возможность имел и воспользовался ею. Я говорю о свартальвах.

– Сами свартальвы этого почему-то нам не сказали.

– Угу. Они и про психоклинок говорят, что ничего такого у них нет. Но если у вас есть компаньон-изгнанник, которому уже не нужно хранить тайны его народа, к тому же кое-что знающий по теме – то, внезапно, вы можете узнать кое-что, чего не знают другие. Вы, Александер, частично правы, потому что психоклинок и струна имеют разное происхождение и даже не совсем идентичную природу. Однако принцип рассечения материальных объектов один и тот же.

– Это голословное утверждение, герр Линдеманн. Надо бы доказать.

– Ну, чтобы доказать, нужна встреча с одержимым, вы к этому клоните? Беда в том, что вначале нужен сам костюм, с броней и полнофункциональным преобразователем, иначе одержимый убьет испытателя другим способом. Если будут средства на разработку и создание боевого прототипа – в нем я готов встретиться с одержимым лично.

В зале снова раздались скромные аплодисменты.

– Да-да-да, понимаю, – кивнул я. – В этом-то вся проблема… Ладно, герр Линдеманн, давайте начистоту. Есть всего три возможных варианта. Первый – я ошибаюсь, а вы правы. Второй – я прав, а вы ошибаетесь. И третий – вы сознательно пытаетесь всех тут обмануть, герр Линдеманн, как бы грубо это ни звучало. Но, к счастью, у нас есть возможность установить истину прямо здесь и сейчас. Давайте предположим, герр Линдеманн, что за дверью ждет мой приятель. Он одержимый, но ручной. Он войдет, когда я позову, и попытается разрезать вас эфирной струной. Никаких летающих кирпичей, только струна. Вы согласны провести этот эксперимент?

– Да легко… если у вас есть такой приятель.

Тут подал голос один из джентльменов с явно военной выправкой из свиты короля:

– Вы же это не всерьез насчет одержимого во дворце?

– Да нет, конечно, скорее небо рухнет на землю, чем у меня появится такой приятель. Но эксперимент мы все-таки проведем.

Я подошел к возвышению, оттолкнулся носками, изящно запрыгнул наверх, к Линдеманну, и повернулся лицом к залу.

– Слыхал я, дамы и господа, что есть у вас в Сиберии один старый обычай. Когда покупатель приходил к мастеру за кольчугой – тот надевал ее сам, а заказчик бил кинжалом. Если кольчуга оказывалась плоха – в Сиберии становилось одним халтурщиком меньше… Ваше величество! Герр Линдеманн утверждает, что его преобразователь защищает от эфирной струны. Если я сейчас махну рукой и он развалится на две части – это не будет считаться убийством?

– А почему он должен… развалиться? – нахмурился король.

– Потому что я у одержимых научился не только быстро бегать. Видя, как они пытаются убить меня, я пытался повторять их способности. Не все мне удалось повторить, но эфирную струну я кое-как сумел освоить. Так что мы можем провести испытание преобразователя прямо сейчас, если, разумеется, вы освободите меня от ответственности за возможную гибель экспериментатора.

– Конечно же, это не может считаться убийством! – воскликнул Потоцкий и повернулся к королю: – герр Линдеманн утверждает, что неуязвим для струны. Соответственно, попытка испытать на нем его защиту не может считаться убийством, потому что если он прав, то останется невредимым, а если погибнет – сам виноват!

Король огляделся налево и направо и спросил:

– Дамы и господа, тут все разделяют точку зрения графа Потоцкого?

Послышались одобряющие реплики.

Король пожал плечами и резюмировал:

– Похоже, подавляющее большинство «за». Мне это совершенно не импонирует, но… Слушайте, Александер… Вы нас не разыгрываете? Вы действительно перенимаете способности одержимых?

– Спросите у министра Сабурова, как у него по кабинету летали печеньки, если не верите.

– Ну что ж… Герр Линдеманн, вы согласны на это эксперимент?

– Разумеется, – кивнул германец. – Я только «за».

И тут поднялся сидящий неподалеку от короля молодой дворянин.

– Прошу прощения, что вмешиваюсь, и заранее прошу прощения за свое предположение, если оно несправедливо, но не может ли быть так, что оба экспериментатора в сговоре? Александер, вы махнете рукой, герр Линдеманн не пострадает – так была ли эфирная струна, если ее не видит никто, кроме вас?

– Очень справедливое подозрение, многоуважаемый, – сказал я. – Скарлетт, дай лом этому господину. А вы, будьте так любезны, убедитесь, что лом целый, прочный и железный. Заодно можете передать его всем скептикам, пусть любой желающий убедится, что это обычный лом.

Зал оживленно загудел, пока группа зрителей собралась в центре, осматривая лом. Затем Потоцкий его взял, одним концом упер в подиум, вторым в пол и как следует налег на него ногой. Лом, разумеется, выдержал.

– Бесспорно, это обычный лом, – заключил он.

– Отлично, возьмите его за один конец, пожалуйста, и поднимите вверх, чтобы весь зал хорошо видел.

Как только Потоцкий это сделал, я шагнул на край сцены, вытянул руку, выпустил из указательного пальца эфирный «коготь» и провел им поперек лома, а затем ткнул пальцем. Отсеченная треть лома со стуком упала на пол.

– Ну вот, сами видите. Прошу дам и впечатлительных покинуть зал, когда человека рассекает надвое – это зрелище сильное, даже для моей закаленной психики.

Некоторые присутствующие начали покидать свои места, а я повернулся к Линдеманну, который уже немного побледнел.

– Герр Линдеманн, если вы думали, что я пытаюсь взять вас на испуг – вы ошиблись. И если вы мошенник – это будет сейчас стоить вам жизни, уж не взыщите.

И я экспрессивно замахнулся, словно намерен расколоть его надвое ребром ладони.

Линдеманн взвизгнул, попытался закрыться руками, отшатнулся от меня, потерял равновесие и опрокинулся, гремя цепями и гирями.

Я повернулся к залу и сказал:

– Ну вот, дамы и господа. Вы сами все видели: нет у него никакой защиты, и он это знает.

Зал не то чтоб взорвался аплодисментами, но рукоплескали мне гораздо громче, чем до этого – Линдеманну.

Король вздохнул и сделал знак двум крепким молодцам:

– Выкиньте жулика вон. Из дворца и из Сиберии.

Я поклонился королю и залу, словно актер, исполнивший свой номер, и спрыгнул со сцены.

– Александер, да вы же гений! – восторженно воскликнул Ян.

– Присоединяюсь, – ввернул министр Сабуров и добавил: – только не исчезайте, у нас тут куча вопросов появилась…

– Вы про струну? – я поднял брови в наигранном удивлении. – Если что – увы, но не было никакой струны.

– А как же лом?! – воскликнули сразу несколько человек, и среди них сам король.

– В бытность мою беспризорником я зарабатывал на жизнь подмастерьем бродячего фокусника, господа, вот и все объяснение, – солгал я.

Увы, без лицемерия еще обходиться можно, а без лжи – никак.

– Но я уверен, что лом был целый! – возразил Потоцкий. – Как вам это удалось?!!

– Не скажу. Фокусник, беря меня в подмастерья, заставил поклясться на Священном Писании, что я не расскажу ни один его секрет никому, кроме как своему ученику, когда сам стану фокусником, и не раньше, чем умрет мой учитель, а он сейчас, я полагаю, жив-здоров. Я вообще-то атеист, но клятва есть клятва, – сказал я и повернулся к Сабурову: – кстати, господин министр, у меня к вам тоже есть небольшая просьба… Ну это потом, когда тут все закончится.

– Тут уже все закончилось вашими стараниями, – хохотнул Потоцкий. – Создательница мой свидетель: я нутром чуял, что не все ладно с этим капустником. Но вот так красиво разоблачить мерзавца – просто нечто. Мастерская актерская игра… Кстати, о мастерстве… Одну секунду.

Он вынул телефон, позвонил и сказал коротко:

– Неси сюда.

Секунд через двадцать рядом нарисовался неприметный молодой человек с дипломатом и без лишних слов поднял его и открыл перед нами. В дипломате я увидел ряды лежащих в своих ячейках странные патроны и еще несколько картонных коробок.

– В общем, мы тоже не лаптем щи хлебаем, – сказал Потоцкий, – но по своему профилю, так сказать. Вы хотели аналог картечи – получите и распишитесь. «Гидра».

– Что это? – спросил я.

– Фактически, пустотелая пластиковая пуля со стальным поддоном, заполненная текучим гелем с удельной массой чуть ниже свинца. «Гидра» – потому что передает кинетическую энергию через гидроудар. Первоначально мы экспериментировали с ртутью – по старой нашей традиции эпохи капсюльных пистолетов…

– По какой? – я приподнял бровь.

– В качестве мести порой использовался пистолет, в который между двух плотных пыжей заряжалась ртуть. Жертва получала чудовищные очаговые поражения, но зачастую выживала достаточно долго, чтобы осознать факт свершившегося возмездия, а затем неотвратимо скончаться в ужасным муках – от травм либо от отравления, смотря что убьет раньше. Разумеется, такой выстрел нес в себе смертельную опасность и для стрелка: он мог быть как поражен отраженными брызгами, так и получить смертельное отравление парами ртути… В общем, у нас появилась идея упаковать немного ртути в пластиковую оболочку – и мы получили потрясающие результаты. Тяжелая жидкость равномерно распространяет разрушения во все стороны, и вдобавок при ударе с энергетикой крупнокалиберной винтовки ртуть закипает внутри тела, производя эффект похуже разрывной пули. Как итог – моментальная смерть для любого зверя, кроме слона, носорога и бегемота, а эти трое если не издохнут на месте – скончаются несколькими секундами позже. Шансы не околеть на месте есть только у слона – но и он умрет, либо от травм, либо от отравления ртутью. Короче говоря, ни одно живое существо нашего мира не способно пережить прямое попадание в туловище. Звери с панцирем, вроде крокодила или того шестиногого ящера из Свартальвсхейма тоже погибнут, так как ртуть пробьет панцирь, верней – проломит.

– Вот это уже охренеть, – я даже присвистнул, представив себе, как стреляю такой пулей в одержимого.

– Ну… Есть проблема. Существует очень малая вероятность, что при выстреле в тонкое тело типа человеческого отдельные капельки пройдут насквозь и могут попасть в окружающих, проникновение ртути под кожу куда смертоносней картечи. Плюс – пары ртути, опасные для самого стрелка. Плюс – обязательная демеркуризация места зачистки. Плюс – сложности в производстве ртутных патронов, да и разрешение на них придется продавливать с боем… Короче говоря, мы отказались от этой затеи и сделали сверхтяжелый гель. Назвали его «Кровь Гидры». Он обеспечивает почти такие же механические повреждения, как и ртуть, но не токсичен. Что хуже – не закипает, как ртуть, но это уже без надобности.

– Вы думаете, будет работать не хуже картечи?

Потоцкий ухмыльнулся:

– Я не думаю – я это гарантирую. Стопроцентная моментальная смертность для почти любого организма массой менее двухсот килограммов. Вот, гляньте снимки баллистических кубов… А пальнули мы в тушу барана – входное отверстие полтора сантиметра, выходного нет, а внутри просто месиво. Насчет одержимых – живучие, твари, но я клянусь: все то, что вы убивали картечью из «кишкодера», от «гидры» сдохнет тем более. «Гидра» даже лучше, если перед вами окажется один из древних, которые порой встречаются в старых доспехах. Картечь кирасу не пробьет, если не в упор, а «гидра» – продавит.

– Звучит, словно сказка… – я взял в руку одну коробочку и рассмотрел патроны в ней. – По идее, «гидра» проста в изготовлении?

– Да, довольно проста… Чего нельзя сказать о самой смеси. Мы были крайне ограничены в ингредиентах – только нетоксичное… В общем, производство наполнителя пока что проблематично в больших объемах, потому что мы смешали несмешиваемое и растворили нерастворяемое – почти в буквальном смысле. А сейчас ведем кое-какие эксперименты, наполняя пластиковые пули всяким добром вроде вольфрамовой пыли… Только есть один минус у «гидры». Из-за жидкого наполнителя пуля в полете не хочет вращаться, так что она подкалиберная, в нарезы не врезается. Ну, как из гладкоствола летит, и очень неточно. Десять метров – гарантированное попадание в грудную мишень. Пятнадцать – уже как Создательница положит. Кувыркаться начинает. Но убойность сохраняется безотносительно того, каким боком пуля попадает в цель, проверено. Забирайте, только впустую не тратьте. Следующая партия будет только через пару недель – и такая же маленькая. Чтобы производить наполнитель в больших объемах, надо сложную установку-смеситель строить, мы пока кустарными методами пытаемся…

Я поблагодарил его и взял чемоданчик. Теперь бы опробовать новую игрушку…

В этот момент министр Сабуров отделился от свиты короля, я воспользовался этим и подошел к нему.

– В общем, такое дело, нужна ваша помощь в одном деликатном деле. – Я достал из кармана коробочку с серьгами и листок бумаги. – Вот это надо доставить адресату, но она осталась в Аркадии, в Варне. Можно было бы через дипломатические каналы – но дипотношений нет.

– Да легко, – сказал Сабуров, – просто через дипломатов нейтральной страны организую. Мне многие должны услугу.

– И желательно снять момент вручения скрытой камерой. Чтобы я по выражению лица увидел, поняла она, от кого, или нет.

– А к чему такие сложности?

– К тому, что формально в Аркадии я числюсь в покойниках, к тому же обещал кронпринцу Георгу больше не воскресать. Так что мое имя нигде и никак не должно фигурировать. Но я уверен, что по виду сережек она догадается.

– Хорошо, на днях организую, – пообещал министр.

– Спасибо.

– Было бы за что… Вам спасибо. Спасли Яну проект, и не только ему, да еще и как красиво.

Я хмыкнул.

– Ну я же не мог позволить жулику воровать деньги у проектов, имеющих огромное значение для С.И.О. Кстати, с Яна – бронемашина с двиглом, работающим в Зоне. И чем быстрее, тем лучше.

– Как только – так сразу, – сказал тот. – В ближайшее время надо бы сходить в Зону с моим передатчиком, тогда у меня не будет серьезных проблем с финансированием.

Я вздохнул:

– Патронов бы к «кишкодеру» – и я готов. А то «потрошитель» пока не опробован в деле.

На выходе из зала меня перехватила Роксана, минуты две я слушал дифирамбы своему актерскому таланту. Приятно, конечно, но… черт, а где вкусняшки?

– А что, в этот раз фуршета не организовали? – сказал я, когда собеседница попыталась перевести дух.

– Ну, видимо, нет. Вас это очень огорчает, Александер?

Я вздохнул:

– Жизнь – боль, если вкусняшек ноль. А вчера я из-за курсантов остался без штруделя вдобавок…

Глаза Роксаны внезапно стали хитрыми-хитрыми:

– Ну вообще-то, повара во дворце вне конкуренции, но я знаю места, где готовят не хуже…

– Хм… Звучит заманчиво, – сказал я, – но это наверняка очень респектабельные рестораны, а я даже не в парадной форме.

На лице Роксаны появились признаки внутренней борьбы, но она очень быстро закончилась.

– Ну, строго говоря, чтобы отведать кухню хорошего ресторана, совсем не обязательно его посещать. Можно же и доставку заказать… Куда-нибудь в спокойное тихое место. Заодно вы дадите мне интервью…

Чего-то такого я и ожидал.

* * *

Хорошему утру – хорошее продолжение, да.

Роксана не стала изобретать велосипед и в качестве спокойного тихого места, куда можно заказать доставку и спокойно отведать вкусняшек, выбрала свою квартиру, причем, как оказалось, живет она на той же улице, что и Арлин.

С доставкой, правда, пришлось повременить, потому что первой «вкусняшкой» в моем меню стала сама Роксана. То ли как-то так само вышло, то ли так и было задумано.

Только-только захлопнув за собой дверь, мы начали поспешно стаскивать одежду, вначале с себя, затем друг с друга. До спальни было слишком далеко, метров шесть, но, к счастью, в прихожей у Роксаны стоит неплохой такой кожаный мини-диванчик.

Роксана во многом оказалась полной противоположностью Арлин – мягкая женственность и крупные округлости вместо спортивной подтянутости и упругости, и секс с ней тоже получился иным. Арлин была активнее, и хоть на роль первой скрипки не претендовала, но задавала определенный темп. Роксана же – воплощение податливости, она сразу дала понять, что темп, позу и все остальное выбираю я.

Чем-то происходящее напомнило мне оставшуюся в Варне Сабрину. Она и Роксана – девушки примерно одного типа. Одинаковый рост, одинаково замечательная грудь, разве что Сабрина в талии была чуток полнее и ягодицы чуть круглее, а в остальном, если не считать разных лиц – чуть ли не сестры. И сценарий поначалу был тот же: я улегся на Роксану и принялся энергично утолять бушующую страсть, одновременно лаская соски и покрывая поцелуями лицо. Прошедшие месяцы на базе дали о себе знать, равно как и облом со «сладким» по вине курсантов.

Причем то ли Роксана так быстро «заводится», то ли у нее тоже в личной жизни какая-то накладка вышла, но до точки наивысшего наслаждения она добралась быстрее меня. Мы перевели дыхание, а затем я сел, посадил Роксану на колени и откинулся на спинку диванчика.

– Давай не будем спешить, – предложил я.

И вот тут все пошло не совсем по привычным рельсам. Сабрина была чудо как хороша в позе наездницы, Роксане же малость недостает опыта. Впрочем, в этом внезапно нашелся свой плюс: медленно не значит плохо. Она и тут умудрилась меня опередить, так что в конце мне пришлось «догонять» Роксану быстрыми энергичными движениями.

Несколько минут мы лежали, обнявшись, в тишине, затем она протянула руку, подцепила лежащий на полу пиджачок и вынула из кармана свой телефон.

– Вкусняшки сами себя не закажут, – вздохнула она, – да и интервью само себе себя не даст…

– Далось тебе это интервью, – сказал я, переходя на «ты».

– Ну… я бы с радостью его отложила на потом, но вот мой редактор может этого не понять.

– Далось ему это интервью…

– Ну что поделать… Ты популярен, глянцевые журналы таким материалом и живут. К тому же ты «универсальный», интересный широкой аудитории. У нас в редакции выпускают глянцевый журнал, аналитическое издание «обо всем на свете» и газету. Мой материал с прошлого интервью частями растащили по всем трем, а затем еще и перепечатали со ссылкой на нас другие СМИ.

– Надеюсь, то, что произошло до этого момента, в твоей статье упоминаться не будет, – проворчал я, поднимая с пола брюки.

Роксана хихикнула:

– Не сомневайся. Есть вещи, которыми я не люблю делиться, к тому же если поделюсь – массовая ненависть мне обеспечена…

– В смысле? – не понял я.

– Зависть и ненависть многих читательниц, которые хотели бы оказаться на моем месте.

– Да ладно? – ухмыльнулся я. – Я что, секс-символом стал незаметно для себя?

– Э-э-э… В какой-то мере да. Понимаешь, женщинам нравятся крутые парни. Тебе туда на базу не приходят тонны писем разве?

Я пожал плечами.

– Нет, мало кто знает, где я нахожусь. А что, кроме меня других крутых нет? Между прочим, в Сиберии как бы магов хватает, и многие куда круче меня. Притом ваши маги, надо отдать им должное, кое-как свою крутость применяют на благо простого народа, в отличие от зажратых ленивых ублюдков у меня на родине…

Роксана кивнула:

– Да, верно. Только маги – они обычно на Краю. И в деле их мало кто снимать рискует, сам понимаешь. А вот ты умудрился целое шоу устроить. Идея пристегнуть германца внутри банка и заставить снимать – вообще гениальный ход. Опять же, маги – они дворяне в основном, вращаются в высшем обществе и женятся на дворянках же, а большая часть нашей женской аудитории – простолюдинки. В то же время ты – парень из народа. Пусть из аркадианского, но все равно из народа. О тебе можно и помечтать, ты кажешься более реальной мечтой.

Я принялся застегивать рубашку и спросил:

– А разве информация о том, что мне памятник поставлен как Арклайту, особого распространения не получила? Я думал, это давно накопали…

Роксана накинула халат, начала набирать номер на телефоне и ответила:

– Накопали, но почти все уверены, что ты – не Арклайт. Будь ты Арклайтом на самом деле – зачем было бы сбегать? Логично, да? Кстати, я надеюсь, ты прольешь свет на этот вопрос…

– Арклайт мертв уж много лет как. Но эта информация только для твоего пользования, не для интервью. У меня тоже есть вещи, которыми я не люблю делиться.

А потом были вкусняшки из ресторана. Повара не подвели, оправдали все свои «звездочки». Густая похлебка из креветок, золотистые ломтики жареного картофеля, крабовый рангун, яичные котлетки и тарталетки с лососем – все это было сготовлено так, что не грех его и королю на стол подать.

Завершили пиршество кофе со сливками и блинчики с сиропом, в процессе поглощения оных Роксана основательно меня проинтервьюировала. Мы договорились не касаться моего аркадианского прошлого конкретными вопросами, однако в остальном она прошлась по мне весьма разнопланово. Я рассказывал курьезы из своей жизни в учебке, описал самую опасную охоту в Зоне, поведал интересные факты о самой Зоне, о том, кто мой любимый исторический персонаж, а также о своих гастрономических, литературных и музыкальных предпочтениях.

Про музыку я даже пошутил:

– Вообще, мой любимый музыкальный инструмент – сирена тревоги. Правда, я люблю ее, когда она молчит, а не играет.

Время уже ушло сильно за полдень, когда я вспомнил, что как бы есть еще и служба, и что мне еще предстоит выяснять, кто же из моих курсантов открыл в себе первый талант, да и сам путь на базу займет пару часов. С другой стороны – что-то в последнее время у меня нестабильно выпадают «сладкие» деньки, а служба хоть и не дружба – но в лес не убежит.

Роксана не стала возражать, когда я увлек ее в сторону спальни и взялся за поясок халата.

* * *

На базу я вернулся только вечером и сразу пошел в комнату инструкторов, узнать, как обстоят дела. Басиль Полоцки сообщил мне, что все практически по плану, только не уложились немного в нагрузки, так как все утро курсанты пытались определить, у кого из них дар, из-за чего отстали от графика.

А дар отбивать предметы, как они выяснили и без меня, открылся у Таи Бурах, что меня слегка удивило. Тут либо ошибка, либо… В самом деле, одержимые должны видеть предмет, чтобы манипулировать им, это известно на практике. Я сам не могу никак влиять на вещи, находящиеся вне моего поля зрения, это тоже факт. А Тая «отбила» бутылку, стоя к ней спиной. То есть, она видела мой бросок, но когда она повернулась спиной, закрывая Рони, бутылка еще летела вперед, и сам факт отбития произошел без зрительного контакта. Интересный поворот.

С другой стороны… А почему нет? В конце концов, если на то пошло, тогда в кабинете у министра я тоже поднял в воздух вещи, на которые не смотрел, более того, в тот момент я, кипя негодованием, не мог не то что видеть всякие мелочи вроде карандашей и печенюшек – я о них даже не думал.

Однако на вечернем построении я заметил, что курсанты, тем не менее, выглядят мрачновато, хотя факт открытия первой способности должен бы их воодушевить.

Впрочем, я недолго пребывал в неведении: Аристарх донес до меня причину общего недовольства.

– Сэр, – сказал он в ответ на мой вопрос об их хмурых лицах, – мы, как умалишенные, бегали по всему городу с ломами наперевес, и мне даже не нужно догадываться, что люди подумали о нас. Мы догадывались, что подписываемся на большие трудности – но никто из нас не подписывался быть посмешищем.

Я приподнял брови:

– Посмешищем? С чего бы вдруг? Критика – это да. Меня раскритиковали за самовольную организацию учений посреди города. Вас – за двадцать шесть условных жертв среди гражданских. Насмешек я пока что не заметил. И просто между прочим: вы сами виноваты, забыли? Я не просил вас переться за мной в город.

– А что мы должны были делать, если вы нарушили свои же правила?! – возмутился Аристарх, и такое же возмущение я прочел на остальных лицах.

– Продолжать играть по правилам. Я – одержимый, а потому выбираю, где, как и когда. Я не нарушаю правил – я их меняю, как хочу и как могу, без предупреждений и уведомлений. И открою вам секрет: главная трудность в нашей профессии как раз в том, что мы вынуждены играть против врага на его условиях. Переиграть приблуду по его же правилам, выжить – и повторить. Привыкайте, это С.И.О., а не какой-то там спецназ. Хотите стать героями при жизни, а не посмертно – прыгайте выше головы. Я, несмотря на всю мою крутость – человек, как и вы, а потому относительно понятен вам и предсказуем, ведь догадались же вы каким-то образом, что я могу мухлевать. И если вы не научитесь переигрывать понятного меня – я не знаю, как вы собираетесь противостоять врагу, которого понять невозможно. Вольно, построение окончено.

* * *

Поздно вечером разбушевался знатный шторм, так что я посидел немного у открытого настежь окна, вслушиваясь в раскаты грома, а потом завалился спать.

Мне приснился довольно дурацкий сон: Арлин и Роксана танцевали стриптиз, а я колебался, не в силах выбрать одну из них, при этом они не соглашались пройти в мою спальню вместе. Неизвестно, сколько бы я страдал фигней, но тут зазвонил телефон. Я внутренне напрягся, однако появилась Сабрина в форменном пиджачке с надписью «Собственность Дома Арклайт» и подала мне трубку. Когда я поднес ее к уху и сказал «Алло», телефон зазвонил снова.

Я открыл глаза, обвел глазами темную комнату и вздохнул. Нет, правда дурацкий сон, а вот телефон звонил не во сне, я замечательно реагирую на внешние раздражители, когда сплю, и быстро просыпаюсь, если такое случается.

И тут он зазвонил в третий раз.

Я протянул руку к тумбочке и снял трубку с аппарата защищенной связи. Интересно, кому не спится в такое время?

– Алло?

– Мне очень срочно нужен комендант Терновский, – раздался в трубке незнакомый голос.

– Я слушаю.

– Эм-м-м… Мне дали ваш номер в министерстве чрезвычайных ситуаций… Я – начальник полиции небольшого соседнего городка, и у нас случилось чрезвычайное происшествие. Нам срочно нужна любая возможная помощь.

– Вообще-то, я начальник учебного центра. Это не военный гарнизон, у меня солдат как таковых нет. Вам бы в министерство обороны звонить, если своих сил недостаточно.

– Звонил! У меня в городке базируется всего одно маленькое подразделение спецназа, и как раз позавчера они все отбыли на переподготовку или учения, а вся полиция городка на двадцать тысяч душ – тридцать полицейских, из которых видел Порчу вживую один я, и то издали в прицел! Ближайший военный гарнизон – в девяноста километрах, они выдвинутся только через двадцать минут и еще Чужак знает сколько будут пилить полевыми дорогами напрямик в такой-то ливень. Я знаю, что вы только начали обучение, но вы сами – специалист. Мои люди в состоянии тихой паники, могут разбежаться в любой момент. А больше город некому защищать. Нам бы пригодилась любая подмога, пока не подойдут войска, а до вас всего тридцать километров по шоссе.

– Что у вас приключилось?

– Мы не знаем. Что-то странное происходит в здании городской больницы, есть жертвы. Мы оцепили больницу, но оцепление в тридцать человек – смехотворно.

– Сколько жертв и за какой промежуток времени?

– Точно не знаю. Думаю, от одного до пяти человек. Это случилось двадцать минут назад, и пока больше ничего.

– Разваливающиеся надвое без видимых причин люди были?

– Нет, иначе я бы сразу сказал, что это одержимый… Привезли странного пациента, который напал на персонал, а потом вообще начало твориться что-то странное… если рассказавший это главврач в своем уме. Понимаете, это не похоже ни на одержимого, ни на Порчу, я как начальник полиции немного разбираюсь в этом, а иначе давно объявил бы всеобщую экстренную эвакуацию… Пока еще колеблюсь.

Я вздохнул. Всеобщая экстренная эвакуация – по сути, сигнал «спасайся, кто может». Толпы сонных людей, выбегающих под ливень в пижамах, с детьми на руках, людские потоки, несущиеся по улицам и затаптывающие любого упавшего, автобусы и автомобили, не разбирающие дороги… Всеобщая экстренная – единственная вещь, которая страшнее войны, ее объявляют только в случае локальных Прорывов или Сопряжений, то есть тогда, когда сотни затоптанных – относительно незначительные жертвы. И сейчас я очень хорошо представляю себе состояние начальника полиции: объявит тревогу – будут жертвы, затоптанные или умершие от стужи, калеки… А если тревога окажется ложной? С другой стороны, если не объявить ее, а в город вырвется сонм тварей – опять же, кошмарные жертвы. И отвечать в любом из вариантов – бедолаге начальнику.

– Вас понял. Выдвигаюсь незамедлительно. Как город называется?

– Радополь.

– Больница одна?

– Одна.

– Ждите.

Я положил трубку, взялся за телефон внутренней связи и включил сирену и громкоговорители.

– Внимание, говорит Терновский. Это боевая тревога. Идут только добровольцы. Пятиминутная готовность, сбор в арсенале.

Эх, что за безумные деньки пошли…

Я оделся и принялся облачаться в свой «музейный» доспех, когда ко мне без стука ворвалась Скарлетт.

– Александер, что происходит?!

– Едем в Радополь. Что там происходит – пока непонятно, но начальник полиции подумывает объявить всеобщую экстренную.

Я водрузил на голову шлем и открыл оружейный шкафчик с моими «кишкодером» и «потрошителем».

– Это согласовано с министром?

– Напоминаю, что не являюсь его подчиненным, это раз. Мы идем туда как добровольцы, это два. Нет времени согласовывать.

Я повесил «кишкодер» за спину, вторую винтовку сунул подмышку, чемодан с боеприпасами, патронташ и двойную портупею с кацбальгерами взял в левую руку и двинулся в арсенал.

Здесь я застал не только поспешно надевающих снаряжение курсантов, но и инструкторов, а также шефа охранки Рудольфа и пару человек из его команды.

– Господа, а вы что, тоже с нами? – спросил я.

– Будет совсем несолидно, если неопытные курсанты поедут, а мы нет, – ухмыльнулся Басиль Полоцки. – К тому же, нам как людям военным «год за три» считается, минимальный период – месяц, если дойдет до стрельбы – это всем нам плюс три месяца выслуги.

– И зарплаты, – сказал Рудольф. – Эх, мне бы сюда мой огнемет…

Я устроил быструю перекличку и выяснил, что добровольцами пошли все пятьдесят курсантов. Нам явно понадобится второй автобус.

– Сэр, вводная есть? – спросил Аристарх, проверяя крепление патронных коробов к разгрузке.

– Предположительно противник малочисленный и не является ни одержимым, ни Порчей. Вот все, что я знаю, посему вооружение стандартное универсальное, доспех максимальной защиты. Сориентируемся на месте.

Из арсенала мы пошли к автобусам и обнаружили, что доктор Толоконникова и несколько человек медперсонала тоже собрались ехать с нами.

– Доктор, а вы на войне хоть разок-то были? – спросил я.

Она вздохнула:

– К сожалению, да…

Водителей мне предоставил Арнстрем, в первый автобус загрузился я с курсантами, во второй – медики и инструкторы. Если дело именно в чернокнижнике, как я опасаюсь – инструкторы будут слабым звеном, они простые люди, а медикам понадобится хоть какая-то охрана.

В самый последний момент прибежала Скарлетт и запрыгнула следом за мной.

– Что сказал министр?

– Да ничего особенного. Он уже знает о происшествии, окружающие гарнизоны подняты в боевую готовность, силы быстрого реагирования выдвигаются, но им понадобится время. Радополь стоит на отшибе, вокруг много пахотной земли да деревни, плотность населения невелика, воинский контингент в нашем районе минимальный… да и тот отбыл на учения. Две танковые бригады готовы развернуться и взять город в кольцо, но они далеко. Часа два-три до прибытия первых войск, на то, чтобы окружить город, уйдет часов шесть-семь.

Несмотря на ливень, добрались мы до Радополя без приключений минут за двадцать, водителям я скомандовал не стесняться газовать, благо шоссе отличное. Сам городок вроде в порядке. Правда, выяснилось, что водители не знают, где тут находится больница.

Я заметил свет – это оказался круглосуточный магазин – и приказал водителю остановиться.

В магазине оказалось всего четыре человека – две продавщицы и поздний покупатель с девочкой-подростком, видимо, дочерью. Увидев меня с «потрошителем» наперевес, они малость офигели, девочка вынула телефон и принялась снимать меня на встроенную камеру.

– Как проехать к городской больнице? – коротко спросил я.

Продавщица быстро объяснила, куда ехать и как найти.

– Спасибо, – поблагодарил я и пошел на выход.

– А что случилось? – спросила другая.

– Пока ничего. На всякий случай советую вернуться домой, взять самые необходимые вещи, одеть детей и приготовиться покинуть город. Просто на всякий случай.

– Будет всеобщая эвакуация? – у продавщицы задрожали губы.

– Возможно, но мы приехали, чтобы ее не было.

Я вернулся к автобусу и сказал водителю:

– Вот сюда, выруливай на проспект, через два километра поворот у высотного здания и там уже по прямой.

Нам навстречу попалось несколько машин с пассажирами, по тротуарам в направлении к краю города потянулись первые группы людей, в том числе с детьми. Паники пока нет, так как горожане спят, но некоторые уже знают об опасности и стараются заранее убраться подальше.

Вскоре мы заметили полицейские машины, притормозили и начали выгружаться.

К нам сразу же поспешно подошли два человека, один в полицейской форме, каске и бронежилете, второй тоже в бронике, но штатский.

– О, как хорошо, что вы так быстро приехали, – сказал полицейский, и я по голосу узнал того самого начальника.

– Старались. Ситуация?

– Практически без изменений… но теперь мы точно знаем, что внутри – нечто, не являющееся человеком… уже не являющееся.

– Вы это видели? – спросил я и махнул рукой своим – «образовать периметр».

– Нет, но…

Заговорил штатский:

– Я готов ручаться, что предполагаемый противник – уже не человек, как минимум в морально-интеллектуальном смысле.

Возле меня появились Аристарх и Ярыгин, за ними подошла Скарлетт.

– А вы кто?

– Служба безопасности Сиберии. Я тут единственный эсбэшник на весь город.

Я его внимательно рассмотрел: лет двадцать пять, не особо примечательный, как и все агенты СБ, глубоко посаженные глаза.

– Ладно, и откуда у вас эта информация?

Он вздохнул:

– Я сходил в разведку к больнице… попытался.

– Один? – удивился я. – Так себе идея…

Эсбэшник кивнул:

– Да… Рискнул. Если бы мне удалось выяснить, что там происходит – в рапорте я бы задним числом подвел аргументацию, как я своими блестящими способностями раскусил ситуацию и проверил… Это была бы моя путевка из этой дыры… Но я только до входа дошел – и услышал то ли плач, то ли завывания… и чавканье какое-то. И в этом завывании было совсем мало человеческого… и я тихо окликнул этого… это. И оно моментально умолкло. Я слышал только тяжелое, учащенное сопение – и понял, что идти дальше будет большой ошибкой.

– Человек позвал бы на помощь, – кивнул я.

– Точно. Словно раненый зверь, он затаился, лишь заслышав охотника. Я не представляю себе, что должно случиться с человеком, чтобы… Тот, кто там завывал неподалеку от входа, уже видит во мне врага, а не себе подобного.

Вместе с начальником и эсбэшником мы прошли к воротам больницы, я внимательно осмотрелся. За машинами, перегородившими въезд, расположились люди с дробовиками и пистолетами-пулеметами, преимущественно полицейские, но увидел я и штатских с двустволками, явно очень обрадованных моим появлением. Чуть поодаль – три человека с зонтиками, у одного из них – камера. Надо думать, журналисты.

– Диспозиция?

– Мы перегородили оба проезда. С той стороны здания у меня пятнадцать человек. Тут – сами видите. Двенадцать человек и добровольцы из окружающих кварталов. Вон там и там на крыше у меня два снайпера, и это, собственно, все. Я раздал всем фосфорные патроны двенадцатого калибра из нашего арсенала и светошумовые гранаты, все, что мне по штату положено. Ограда каменная, старая, два метра, но мы закрепили по периметру на деревьях нашлемные камеры и держим под наблюдением всю территорию больницы. Что происходит внутри, нам неизвестно. Снайпер видел человека в белом халате на втором этаже – больше никакого движения.

Я взглянул в сторону здания. Выглядит нормально, разве только слишком много окон светится, обычно ночью больница должна преимущественно спать.

– У вас есть передвижной пункт командования?

– Да, вот он стоит, – указал начальник на неприметный фургон. – Только обзор с камер – территория. Внутри больницы камер нет.

– Есть хоть какая-то информация о том, что вообще произошло? Сколько человек там было, что с ними случилось, сколько покинули здание? Хоть что-нибудь? Где главврач?

– Сидит внутри фургона.

– Ладно. Тогда своих людей отправьте усилить ту сторону. Аристарх, разверни «синих» по обе стороны, на случай, если что-то полезет через стену. Ярыгин, «красные» занимают главные ворота. Затем собираемся в передвижном пункте на совещание.

Пока оба отделения занимали позиции, а я рассматривал больницу – четыре этажа, но само здание не такое уж и большое – те трое с камерой подошли поближе.

– Густав Гус, – представился самый высокий, – мы с местного телеканала. А вы и есть командир того самого секретного подразделения, о котором так много разговоров в последние месяцы?

– Угу.

– У вас есть план?

– Как видите. Будем держать оцепление, пока не подойдут подкрепления или ситуация не поменяется. Мы что, в прямом эфире?

– Да, мы уже десять минут ведем экстренный репортаж. За ситуацией, я подозреваю, следят абсолютно все в городе, кто не спит. Ну, чтобы не прозевать тот момент, когда надо бежать прочь… Думаю, сейчас тысячи людей вздохнули с облегчением.

– Угу. Зрителям привет, а я на совещание.

В фургон, оборудованный кучей экранов и приборов связи, нас набилось почти под завязку. Я, начальник, эсбэшник, Скарлетт, Ярыгин, Аристарх, а еще тут сидят полицейский оператор и пожилой бородатый толстяк в белом халате и очках.

– Это доктор Симонов, главврач, – сообщил начальник. – Все, что случилось внутри, я знаю с его слов.

Я сел напротив врача.

– Давайте, док, с самого начала и по порядку.

– Сегодня в десять вечера привезли необычного пациента. Скорая по звонку подобрала его на окраине города, он поначалу был в бреду. Из физических травм – на ноге укус вроде собачьего и обглоданная вторая фаланга указательного пальца. Крайняя фаланга отсутствует, кость обломана и торчит на пару сантиметров. Пока ему оказывали помощь и готовили к операции, он начал приходить в себя… хотя лучше бы не приходил. Стал нести всякий бред, вопить, жаловаться на голоса в голове и кричать что-то вроде «пожалуйста, не надо, хватит». Я заподозрил, что имеет место попытка захвата его эфириалом и велел погрузить его в ванну. В процессе…

– Стойте. Зачем его в ванну погружать?! – не понял я.

Доктор подозрительно уставился на меня:

– Я же сказал, что заподозрил незаконченный захват тела эфириалом.

– А где взаимосвязь?

Симонов несколько секунд мрачно взирал на меня, затем сказал:

– Для того чтобы спасти бедолагу. Погружение в воду с головой позволяет спастись от эфириала, он не может достать жертву под водой. Специалист вроде вас не знает этого?

Я приподнял брови:

– Я знаю, что одержимые сами успешно спасаются в воде. Лично просидел несколько часов на берегу, играя в гляделки с одержимым на дне.

– Так то одержимые, а то эфириалы. В бестелесном виде эфириал не способен пробиться к жертве сквозь водяную изоляцию, мне это точно известно… по долгу былой службы.

Начальник полиции хмыкнул.

– На самом деле, я бы не стал очень сильно верить доктору Симонову на слово. Он не слыхал о врачебной тайне, шантажирует своих пациентов, а медучреждения, в которых он якобы работал ранее, все до единого закрыты либо реорганизованы, и доктора по фамилии Симонов не знают даже люди, ранее работавшие в тех закрытых учреждениях. Я навел эти справки как раз за два дня до сегодняшнего случая, расследуя жалобу о шантаже.

– Вот это уже интересно, – сказал я. – Ненастоящий врач в больнице, где случилось непонятное происшествие…

Симонов усмехнулся:

– Отчасти верно, но только самую малость. Правда в том, что я медик, никогда ранее не бывший врачом. Пятнадцать лет служил в секретном подразделении, где, к слову, узнал, что эфириалы не могут погружаться в воду, а заодно и много чего еще… Да, моя трудовая книжка полностью подделана, доктор Симонов появился из воздуха, потому что когда я служил, где служил, у меня была другая фамилия. Кстати, именно поэтому, инспектор, вы можете даже не надеяться привлечь меня по делу о шантаже.

– Это почему же?

– Потому что моя прошлая служба в учреждении, о котором вам не положено знать, и мои заслуги перед страной дают мне весьма обширную индульгенцию. Тому, кто вам пожаловался, так и передайте: не заплатит – о его гонорее и о том, от кого он ее подхватил, узнают все, в первую очередь его семья.

Я скрестил руки на груди:

– А с чего бы человеку, служившему в секретной службе, внезапно идти в обычные врачи?

Симонов вздохнул.

– Пятнадцать лет – больше не выдержал. Кто-то вроде вас должен понимать, через что проходят те, кто соприкасается с тем же, что и вы. При увольнении мне сменили имя, дали поддельное прошлое и назначили главврачом тут. И вот так я с запозданием вернулся к своей юношеской мечте – лечить людей. Правда, собственно врач я так себе, без практики исцеления, мои медицинские навыки другим целям служили. Но опыт управленца я наработал. При мне в больнице появился современный диагностический центр и современная операционная… ну, вы уже догадались, на какие деньги. Не вижу беды, если городское жулье немного скинется из наворованного на благоустройство города, не все ж на шлюх тратить. В общем, мне безразлично, что вы думаете обо мне как человеке, но в своей прежней специальности я более чем компетентен.

Я кивнул.

– Допустим. Мне неизвестно, что вода спасает от захвата эфириалом, но временно принимаю на веру. Дальше что?

Он развел руками:

– А ничего, разумеется. Строго говоря, захват не мог бы иметь места без открытия локального Сопряжения, но… Я перестраховался, чтобы точно исключить вариант с эфириалом, и исключил. Погружение в воду с трубкой для дыхания абсолютно никакого положительного эффекта не оказало. В процессе этого пострадал один санитар: пациент, сопротивляясь, ткнул его в плечо обломком кости пальца. Рану обеззаразили, оказали всю необходимую помощь, и я распорядился, чтобы он остался в стационаре, под наблюдением, поскольку ранка начала быстро воспаляться. Назначил антибиотики, все такое.

– А дальше?

– А дальше у нулевого пациента – ну, у психа этого – были взяты анализы слюны и крови. Его спеленали, вкололи успокоительного, зафиксировали, и я пошел в лабораторию изучать анализы. Но тут началась паника, мне сообщили, что этот пациент каким-то образом выбрался из фиксации и начал нападать на пациентов и персонал… В общем, я позвонил в полицию – но зря, потратил драгоценное время… Побежал в свой кабинет за пистолетом – и по пути встретил того самого санитара, пострадавшего… Он тоже начал нападать на людей, и у него лицо было измазано кровью… вокруг рта. И глаза… совершенно безумные. Мой кабинет был дальше по коридору, так что пришлось бежать. Я успел выскочить на лестничную площадку и закрыть дверь, засунув через ручки ножку стула. Не позвони я в полицию, а побеги сразу – добрался бы до кабинета и, может быть, смог бы остановить обоих в самом начале. Но увы.

– Вы держите в кабинете пистолет?

– Ага. Крупнокалиберный, с фосфорными пулями. Правду говорят – даже если меч понадобится лишь раз в жизни, его все равно надо носить при себе каждый день…

– Что по жертвам? Сколько человек было в больнице? Сколько из них убежали? Сколько осталось внутри?

– На данный момент я сумел вызвонить весь персонал, бывший в больнице, кроме пяти человек, считая вместе со сбрендившим санитаром. Когда прибыла полиция, многие разбежались по домам… Ну, шок, ужас, все такое. Некоторые уже едут из города. Но четверо пропали. Медсестра, лаборант и один врач, и еще подсобный рабочий. Что касается больных, то их эвакуировали почти всех. В стационаре всего-то человек двадцать находилось, город маленький, пациентов мало. Вывели или вынесли четырнадцать из них.

– Значит, внутри осталось четыре медработника, подсобник, пациент-псих и еще шесть пациентов?

– Около шести, – поправил Симонов. – Я – не лечащий врач, не знаю точного числа больных в некий момент времени, да и точного состава дежурящего персонала тоже не знаю. Но я вызвонил всех сотрудников, тех, кто был и тех, насчет кого не был уверен. Три человека, кроме того санитара, не ответили и домой не возвращались. Я не знаю, внутри они или убежали, но думаю, что погибли. А вот больных я вызвонить не могу, потому что не знаю ни имен, ни контактов. Обратились близкие троих пациентов – значит, внутри их минимум три осталось. Но может быть и больше. Всего больных было около двадцати, плюс-минус пара.

– У вас есть предположение, что именно случилось с больным и санитаром? Могло ли иметь место применение некой магии?

Главврач скептически покачал головой:

– Магия? Вызывающая подобное поведение? Теоретически возможно, потому что некоторые группы чернокнижников используют заклятия, влияющие на поведение жертвы и вызывающие агрессию. Но там очень специфические условия применения и самого процесса, насколько я знаю. А у меня – два разных человека, и возможности наложить заклятие на обоих в стенах больницы, даже при условии, что кто-то из персонала – чернокнижник-нелегал… не знаю, как такое возможно. Вот что на ум приходит – укол обломком кости пальца. В теории, так могут передаваться многие болезни. Возможно, что и бешенство. Только вот бешенство – оно совсем не так протекает и не такие последствия имеет. Больной может быть агрессивным и раздражительным, бывали редчайшие случаи заражения через укус человека человеком… но не до такой степени, чтобы гоняться за другими людьми. Больные, хоть животные, хоть люди, напротив, пытаются спрятаться, забиться куда-нибудь подальше… Ну, про такие мелкие несоответствия, как долгий инкубационный период и длительное течение болезни, в отличие от молниеносной скоротечности в нашем случае, я уже и вовсе молчу.

Тут заговорил эсбэшник:

– Все же, не может ли это быть некая форма одержимости или Порчи?

Симонов покачал головой, а я ответил:

– Одержимые не используют зубы в качестве оружия. И факты людоедства с их стороны тоже неизвестны. А у нас тут, по словам дока, что-то такое как раз и вырисовывается. Одержимым нравится запах крови, это мне точно известно, но они не пользуются зубами.

– Хм… А чтобы выпустить кровь?

– В больнице полно для этого инструментов. Опять же, допустить одержимость на ровном месте проблематично – откуда эфириал взялся? Они не могут существовать в нашем мире вне Сопряжений…

– А давайте предположим тогда, что мы имеем дело с некой болезнью, неизвестной у нас, но, например, пришедшей к нам из Свартальвсхейма. У них ведь есть свои животные, которых на Земле раньше не было. Отчего не быть болезни? Еще вариант – свартальвы взяли наше бешенство и изменили его своей магией. Или не свартальвы, а чернокнижники.

Симонов пожал плечами:

– Ну предполагать-то мы можем, конечно. Но толку нет. Вот если б я успел провести анализы крови и слюны – тогда у нас были бы хоть какие-то данные.

Я задумался, и тут Скарлетт постучала меня пальчиком по плечу и указала на свой телефон:

– Министр на линии.

Я взял аппарат и поднес его к уху.

– Терновский на связи. Слушаю вас.

– Я слышал ваше совещание. Как вы оцениваете перспективу провести зачистку своими силами?

– Не очень позитивно. По той же причине, по которой предпочитаю отнести передатчик Яна лично.

– Судя по всему, здесь нет угрозы по вашему профилю, а для более прозаичных ситуаций курсанты изначально уже были немного подготовлены. С другой стороны, развернуть пехотные полки и две танковые бригады и образовать оцепление города – это дорого, чертовски дорого. Так делать положено, но если бы у нас была точная информация по происходящему – мы могли бы избежать этих затрат. В идеале, если б С.И.О. провел зачистку и решил проблему – тут и рост популярности, и недоброжелателям рты заткнуты… В конце концов, первый боевой опыт в не самых экстремальных условиях.

Я вздохнул.

– В таком случае, я рассчитываю, что экономия средств будет принята во внимание при решении вопроса о «потрошителях».

– Безусловно.

– Тогда я займусь этой проблемой. – Я вернул телефон Скарлетт и обратился к начальнику полиции: – а есть поэтажный план-схема больницы?

Симонов начертил грубый план первого этажа, объяснил, что где находится, и сказал:

– Второй и последующие этажи по планировке идентичны первому, но вот этот блок не разделен на приемные кабинеты, там палаты для больных. Двери на тех же местах, только их стало меньше, и стен внутри – тоже меньше.

Я рассмотрел схему и заметил:

– То есть, вот тут три этажа – сплошь палаты?

– Да, и вот тут тоже. Три этажа, по два крыла – у нас шесть отделений.

– Хм… Много палат…

– Больница строилась с возможностью играть роль военного госпиталя и может вместить до тысячи больных и раненых. Многие палаты во всех отделениях либо не используются вообще, либо выполняют роль хранилища неприкосновенного запаса медицинских грузов. Смотрите на двери, там сургучные пломбы. Если пломба не сломана – дверь не открывалась и внутри никого нет. А вот здесь, на втором этаже, я запер дверь стулом, пострадавший санитар находится тут, если не вышел через черный ход на запасную лестницу.

– Двери капитальны? Он не мог их выломать?

– Двери вполне прочны, но в них есть стеклянные декоративные панели. Все-таки, это больница, а не банк, нам ни к чему непроницаемые барьеры.

– Двери на запасную лестницу на замке?

– Нет, разумеется. Зачем иметь второй выход на случай пожара, если держать его на замке? Но за те несколько секунд, которые я смотрел в лицо свихнувшегося бедняги, у меня возникло впечатление, что он… даже не то, что не в своем уме, а еще хуже. В его глазах, как мне показалось, читалось только желание добраться до меня – и ни единой мысли помимо этого… Он ведь мог разбить стеклянную панель и дотянуться до стула, но не сделал этого, пока я бежал вниз по лестнице. Не додумался. Так вы собрались провести зачистку?

– Именно.

– Там внутри могут быть живые люди, запершиеся или спрятавшиеся.

– Я кое-что смыслю по части проведения зачистки в людных местах.

– Надеюсь. И начет этих… больных. Было бы хорошо их тоже не убивать без необходимости. Даже если не удастся спасти – надо знать, с чем мы вообще столкнулись.

Ученый такой ученый… хотя мне ли осуждать фанатиков?

Я покачал головой:

– Не наш профиль. Ни СТО, ни С.И.О. в принципе не обучены брать кого-то или что-то живым. Но мы не станем убивать тех, кто будет в состоянии понять и выполнить приказ лечь на землю лицом вниз. Большего вам не пообещает ни один эстэошник, и кто-то вроде вас должен хорошо понимать, почему.

Симонов кивнул.

– Понимаю.

Я повернулся к начальнику полиции:

– Теперь вот что… Нам понадобится ваш оперативный центр. Скарлетт, займись этим. Доктора Симонова вон там в углу приковать наручниками…

– Хренасе! – возмутился он. – Я, между прочим, дворянин!

– В другой ситуации – да. Сейчас – подозреваемый в чернокнижии и принадлежности к запрещенным террористическим обществам. И это вы тоже должны понимать, а если не понимаете – вольны пожаловаться кому угодно, когда зачистка будет завершена.

Начальник полиции с ухмылкой кивнул своему оператору, тот снял с пояса наручники и приковал доктора к стальной скобе-держателю.

– Теперь начинаем менять диспозицию. Сейчас все ваши люди с главных ворот присоединятся к тем, которые удерживают задние, мой вспомогательный персонал займет позиции вдоль стен, а подразделение зачистки соберется у главного входа. Мы проведем брифинг и начнем зачистку. Проинструктируйте своих людей стрелять во все, что не будет выполнять приказ «лечь на землю, руки за голову» с первого раза.

– Понял.

– Всем вашим людям, включая снайперов, следить за территорией. Снайпера пусть поглядывают на движение в окнах этажей и сообщают, если что-то увидят, но ни в коем случае не стрелять. В данном случае враг – даже не одержимый, я сомневаюсь, что снайпер сможет надежно определять, где человек, а где – нет. Гражданских вообще убрать от периметра, у меня нет уверенности ни в их адекватности, ни в нервах. А лучше – разделите на две части и отдайте командирам вспомогательного персонала у стен. Там они будут под присмотром опытных людей, место самое безопасное, и дров наломать не смогут с перепугу.

– Понял.

– И дайте какой-то файл или пленку для схемы – придется инструктаж проводить прямо под дождем…

Я сунул лист бумаги в файл, бросил взгляд на Скарлетт, которая подсоединила к разъему приборной панели небольшой приборчик и корпела над переключением дисплеев на наши камеры, вышел из фургона и взялся за рацию.

– Говорит Терновский. Планы меняются, министр хочет, чтобы мы провели зачистку. Басиль и Рудольф вместе со своими людьми занимают позиции на востоке и западе от территории больницы, на случай, если кто-то полезет через стены. Вторые ворота держит полиция, через главные заходим мы. «Красные» и «Синие», сбор у главных ворот на брифинг. Скарлетт, следишь за территорией и за нашими камерами, в случае чего сообщаешь.

В наушнике послышалась череда «вас понял» и «принято». Ну, поглядим, чего стоят мои курсанты в деле.

Мы собрались у ворот, я отдал крайнему курсанту схему:

– Всем по очереди ознакомиться и запомнить план. Обстоятельства требуют зачистить больницу. Противник, вероятно, физически человек и представляет соизмеримую угрозу, хотя в умственном и моральном аспектах уже не факт, что остался человеком. Точно известно о минимум двоих противниках, всего в здании около десяти людей, включая персонал и пациентов. Предположительно, имеет место заражение болезнью типа бешенства с очень быстрым течением, потому все находящиеся внутри уже могут быть опасны. При обнаружении выжившего приказать ему лечь на землю лицом вниз, руки на голову. Если он не начинает исполнять этот приказ немедленно – огонь на поражение без сомнений и колебаний. Если что-то, выглядящее как человек, бежит к вам – просто прицельтесь в него. Если нормальной человеческой реакции на оружие нет – огонь без предупреждения. Вопросы?

В ответ – нестройный хор «никак нет».

– Отлично. Мы заходим с главного входа и берем под контроль холл. Я с «синими» иду первым, затем «красные» находятся вот тут по центру, берут под прицел все двери в обе стороны коридора и оба выхода из больницы. Десять человек «красных» – непосредственно в вестибюле парадного входа, следите через двор за воротами, так как они остаются без прикрытия, и за территорией. Лестничные клетки тут и тут, спуск со второго этажа возможен только по ним. В это же время я и «синие» зачищаем кабинет за кабинетом по часовой стрелке, и так пока не будет зачищен весь этаж. Как только весь этаж, территория и все выходы из здания под нашим контролем – «красные» остаются внизу и обеспечивают невозможность покинуть больницу в обход нас, а мы принимаемся за второй этаж.

– То есть, вся веселуха «синим», – проворчал Гидеон Романский, тот самый «платник», с которым при обработке в «кошмарилке» случилась неприятность.

– Ну да, потому что они компетентнее и подготовленнее тебя. Как только ты обгонишь по своим показателям худшего из «синих» – сам станешь «синим», а он пойдет в «красные». Ну, Создательница в помощь тем, кто в нее верит!

– А кто не верит? – хохотнул Сато Ярыгин.

– Кто не верит – надеется только на себя и на товарищей! Вперед!

Послышались звуки массово передергиваемых затворов и мы под прицелом камеры и взглядов из окон устремились к главному входу больницы.

Я на ходу подсветил себе фонариком и еще раз проверил, в каком порядке в патронташе на цевье «потрошителя» находятся специальные патроны. Вот, кстати, еще одна недоработочка: у «кишкодера» абсолютно все специальные боеприпасы отличаются по форме пули и легко определяются наощупь даже рукой в перчатке. Тут же многие патроны различаются только цветными поясками, что, в принципе, не очень большой, но минус.

Подбегая к двери, я оттянул затвор, привычно поймав при этом вылетевший патрон, и вложил в патронник «гидру»: осколочные я уже испытал на кубах, испытаю первым выстрелом ее.

Три метра до двери.

– Стоп!

Отряд замирает, держа все вокруг под прицелами пяти десятков стволов. Я подхожу к двери и прислушиваюсь: тишина, хотя дверь со стеклянными панелями, я бы услышал сквозь нее то, что слышал эсбэшник.

Осматриваю здание, прислушиваясь к собственным ощущениям. Насколько могу судить, в здании действительно нет ни Порчи, ни одержимых, да и людей, живых или мертвых, не чувствую. Значит, на расстоянии десяти метров впереди людей нет, ни живых, ни неупокоенных.

Махнув рукой отряду, я потянул дверь и вошел, держа наизготовку «потрошитель». Тихо и светло: освещение работает. В вестибюле – почти ничего необычного, только на полу – растоптанный мобильный телефон, кем-то оброненный при бегстве.

Вестибюль тихо заполняется курсантами, я иду чуть дальше. Впереди холл, напротив – темный коридорчик, ведущий к запасному выходу на той стороне больницы. Показываю Аристарху «я налево, ты направо», он занимает позицию, держа пулемет специфичной хваткой – левая рука держит за сошки у самого цевья. Такой хват не позволяет стрелять кучно, но он удобнее при переносе огня, если заранее не знаешь, где появится враг. Киваю – «вперед» – и мы вываливаемся в холл, беря на прицел свои сектора, за нами идут остальные «синие», сразу же занимая выгодные позиции.

И вот в холле уже заметны явные следы разыгравшейся тут драмы: опрокинутый вазон тут, лежащий на боку стул там, а у стены за углом от вестибюля на полу – небольшая лужица высыхающей крови, посреди которой отпечатался четкий след раскрытой ладони: тот, кто тут сидел, встал, опершись левой рукой. Судя по всему, именно его и слышал эсбэшник. Рыдания, чавканье, завывания… Да, он, видимо, был ранен, но затем встал и ушел – причем не наружу в поисках помощи. И теперь у меня совсем мало сомнений в том, что это уже не человек.

В холле уже и «красные», все кабинеты, все двери, все окна под прицелом.

– Аристарх, поставь несколько дополнительных стрелков к окнам. Проверяем кабинет за кабинетом и только по одному. Со мной идут Бакарски и Винник, за нами Ковальски и Арианов. Аристарх, принимаешь командование остальными, пока я буду по закоулкам лазать. – Я повернулся к выбранной четверке самых быстрых стрелков «синего» отделения и сказал: – делаем вот как. Я вламываюсь первый, Бакарски и Винник сразу за мной слева и справа. Как только мы берем помещение под контроль, следом заходят Арианов и Ковальски и удерживают позицию, пока мы втроем тем же образом проверяем все помещения, кладовки и комнаты, куда есть двери из первого кабинета.

Конечно, метод прочесывать всю больницу только одной поисковой группой сулит нам долгий процесс, но он самый безопасный. Я способен учуять человека за десять метров, хоть живого, хоть поднятого некромантом мертвеца – есть надежда, что учую и этих странных пациентов. Эфирная мерзость тем более не останется незамеченной, так что сюрпризов не будет, а значит, не должно быть и потерь. Медленно, но уверенно.

Мы прочесали таким образом все правое крыло за пятнадцать минут и принялись за левое, и я почти разу почувствовал чье-то присутствие за стеной.

– В соседней комнате кто-то есть, – сказал я.

– Мне тоже так кажется, – сказал Арчибальд, – вроде как вот тут…

– Поздравляю, у тебя открылась способность чуять. Посмотрим только, кого именно.

Но оказалось, что мы оба ошиблись: за стеной оказалось небольшое отделение, похожее одновременно на склад и офис, совершенно безлюдное, а то, что мы учуяли – за следующей стеной.

Я толкнул дверь и увидел помещение, явно являющееся лабораторией: куча непонятного оборудования на стальных столах, из всех этих прибамбасов я узнал только микроскоп да реторты. Заглядываю чуть дальше – еще несколько крупных шкафов у дальней стены. Кажется…

– В среднем, – сказал Винник, – я почти уверен… Видите, там внизу между дверками что-то белое торчит.

– Мы знаем, что ты сидишь в шкафу, – громко и отчетливо произнес я. – Выходи без резких движений, или мы будем стрелять!

Дверка тихо скрипнула, в щель я увидел человеческий глаз. Затем шкаф открылся и мы увидели сидящую на полу молодую женщину в белом халате и с почти таким же по белизне бледным от пережитого лицом.

– Покажи руки!

Она подняла перед собой растопыренные пятерни – целые, и сама без крови.

– Вы нашли Михая? – шепотом спросила она.

– Михай?

Она всхлипнула:

– Он где-то рядом. Ходил, искал меня… Я слышала его сопение в соседней комнате…

– Скарлетт, спроси Симонова, кто такой Михай.

Несколько секунд спустя она ответила:

– Это лаборант из числа тех, до кого главврач не дозвонился.

– Не санитар?

– Нет. Санитар, ставший вторым пациентом после «нулевого» – Басиль Басилевский.

Я спросил у лаборантки:

– Михай тоже бросался на людей?

Она удивилась и испугалась одновременно:

– Тоже? Так он не один?

– Не один… Как это с ним случилось?

– Матфей Янович, Симонов, в смысле, послал его взять кровь на анализ у Басилевского, Михай ушел и пропал. Некоторое время спустя начался шум и гам, доктор Симонов выбежал. Потом – дикий топот, куча людей бежала к выходу. Я выглянула в холл – толпа бежит к двери. Я хотела бежать с тоже, но тут за толпой буквально кубарем выкатился Михай, когда поднимался – встретился со мной глазами и побежал ко мне… Я забежала обратно, захлопнула дверь, кинулась сюда и спряталась в шкафу… И только уже тут, в шкафу, я как раз поняла, что это был Михай… А в тот момент у него было перекошенное лицо, испачканное кровью, и я его даже не узнала…

– Понятно. Идемте с нами.

– Михай где-то тут!

– Бояться нечего, мы с ним разберемся. Тут пятьдесят вооруженных бойцов.

Я оставил ее в холле под присмотром Аристарха и сказал ему:

– Значит, так. Тут явно какая-то болезнь, у нас уже три бешеных. Все выжившие остаются тут, никого из здания не выпускать. Явно карантин понадобится.

Мы закончили зачистку всего первого этажа, больше никого не найдя. Но что, если Михай тоже прячется в шкафу?

– Скарлетт, возьми у Симонова телефон и начинай вызванивать всех пропавших сотрудников. По десять секунд на звонок – и следующему звони. Так по кругу.

– Будете искать по звуку мобильника?

– Точно. Михаю первому.

Двадцать секунд спустя я услышал мелодию. Но мобильный Михая обнаружился в кармане пиджака на вешалке в комнате перед лабораторией. Облом.

– Скарлетт, Михаю больше не звони. Нашли мобильник.

Я вернулся в холл.

– Аристарх, «синие» за нами, идем на второй этаж. Ярыгин, смотри в оба, у нас уже минимум три противника.

На втором этаже мы обнаружили дверь, заблокированную стулом, как и сказал Симонов, и в этот момент и услышал тихие всхлипывания с третьего этажа.

– Слышите? Еще шесть человек с нами на третий, Аристарх, держишь оборону тут.

Мы поднялись на третий этаж – двери настежь, в холле напротив двери видна опрокинутая мебель, осколки стекла, на стене – брызги крови. Видимо, хлестала из артерии.

Курсанты тяжело дышат: как бы их ни готовили в прежних учебках, а мандраж первой настоящей схватки, да еще и с неизвестным врагом – штука неизбежная. Увы, без учений на нежити любая психологическая подготовка неполноценна.

Быстро оглядываюсь и убеждаюсь, что все делают все правильно. Моя четверка рядом со мной, еще четверо контролируют лестничную клетку и ступени на четвертый этаж, последние двое готовы поддержать огнем где потребуется. Тактически все грамотно, не придраться.

И тут я снова начинаю слышать всхлипы. Доносятся справа из холла, но я там ничего не чувствую. Возможно, источник звука дальше, чем девять-десять метров.

Показываю знак «не шуметь» и аккуратно выглядываю. Женская фигура в белом халате сидит у стены на коленях, спиной ко мне, я вижу, как вздрагивают ее плечи. Халат с пятнами крови. До нее метров одиннадцать, потому не учуял. Чуть дальше, метрах в шести от нее по коридору на полу лежит скорченное тело в гражданской одежде, под телом расплылась лужа крови.

Смотрю налево – коридор пуст. Где-то далеко слышится мелодия мобильника. Осторожно выхожу, делая кивком головы знак «пошли»…

Я не заметил подставку с маленькой декоративной кадкой и тропическим растением в ней и зацепил ее ножнами кацбальгера. Видимо, еще раньше ее кто-то тоже зацепил при бегстве, сдвинув на самый край, потому что легкого касания хватило. Кадка с негромким стуком упала на бетонный пол, но не разбилась.

Буквально в тот же миг слева я услышал топот и повернул голову. Из двери в коридор проворно выскочил человек в белом халате, испачканном кровью, и бросился к нам. За короткий миг, пока я наводил «потрошитель», рассмотрел перекошенное, испачканное кровью вокруг рта лицо и безумный взгляд.

Грохнул выстрел. Бешеный получил «гидру» в центр грудной клетки и пробежал еще два шага, складываясь на ходу, после чего грохнулся на пол и еще полметра проехал по нему ничком.

Я молниеносно развернулся на сто восемьдесят и выстрелил в хныкающую женщину как раз в тот момент, когда она очень резко вскочила, поворачиваясь в нашу сторону. Осколочная пуля, разломавшись внутри тела, сразила ее наповал, несколько осколков даже вышли из спины, стена позади нее окрасилась мелкими алыми брызгами. Женщина взмахнула руками и упала навзничь. Ее левая кисть с обглоданным указательным пальцем чуть вздрогнула и замерла.

Тишина. Больше никто ниоткуда не выскакивает. Из дула «потрошителя» сочится дымок, в воздухе – запах кордита, крови и смерти.

Сладкий аромат свободы.

– Сэр, как вы узнали, что она тоже рехнувшаяся, если начали разворачиваться до того, как она вообще зашевелилась? – спросил Арчибальд.

– Элементарно. Этот, – кивнул я на труп мужчины, – отреагировал на звук упавшей кадки, но до того не реагировал на ее хныканье…

И тут внизу раздался целый залп очередей.

– Аристарх?!

– Мы только что уложили того здорового санитара.

– Отлично. Так, парни, мы спускаемся, чистим второй этаж. Аристарх, занимаешь позицию в центре холла.

– Понял. Сэр, что у вас?

– Минус два белых халата. Итого найдены четыре человека из персонала, остался один. А также пациент «ноль» и неустановленное количество пациентов, один из которых уже мертв.

Вскоре мы нашли в разных местах второго этажа два мобильных телефона, один из которых принадлежал Басилевскому, второй – терапевту Янушеву. Судя по всему, ненайденным из персонала остался только разнорабочий Трохимыч, старик, подрабатывавший в больнице к пенсии.

Мы продолжили поиски, обшарили весь второй этаж, но нашли только еще один труп, причем без следов борьбы и ран: бедняга явно был пациентом, к тому же не ходячим. Пытаясь во время паники подняться с кровати, он умудрился упасть и приложиться виском о край тумбочки. Ну или его уронили, может быть. Минус два пациента из приблизительно шести.

И как раз в этот момент в наушнике раздался голос Скарлетт:

– Снайпер увидел движение на четвертом этаже, южное крыло.

– Вас понял. Шесть красных на третий этаж. Шесть синих с ними, держать спуск с четвертого, пока мы чистим третий.

На третьем этаже произошла драма почище: почти сразу мы нашли и Трохимыча, и «нулевого пациента». Оба были мертвы: у пациента в черепе засел гвоздодер, а старик сидел у двери в палату в луже собственной крови, получив несколько ударов «костяным шипом» в шею и не только.

– Там люди внутри, – сказал Арчибальд, – я их чувствую.

– Тут и чувствовать незачем. У старика не могло быть иной причины умереть у этой двери.

Стучусь костяшками:

– Это группа зачистки. Вы меня слышите?

– Слышим, слышим! – раздалось в ответ сразу несколько женских голосов, а также детский. – Уже безопасно? Вы поймали этого психа?

– Еще не безопасно, но мы вас отсюда выведем.

Послышался звук отодвигаемой тумбочки, открылась дверь. Три женщины – одна молодая и две постарше вместе с десятилетним мальчиком вышли из палаты. Миновать лужу крови они, конечно же, не смогли, младшая едва не грохнулась в обморок, так что Арчибальду пришлось ее поддержать. Старшая вынесла мальчика на руках, трясущимися руками повторяя «Не смотри, Марианчик, не смотри».

– Да нет, пусть посмотрит, – возразил я. – Смотри, Мариан, и запоминай, как именно должны умирать достойные люди.

Их отконвоировали на первый этаж, к девушке-лаборантке, а мы принялись прочесывать третий этаж, но больше никого не нашли. Все пятеро из персонала найдены, нулевой пациент найден, шесть человек больных и посетителей найдены живыми или мертвыми. Но две женщины – явно не в больничных пижамах. Посетительницы, а речь шла о примерно шести только больных. Ну и снайпер видел что-то на четвертом.

Четвертый мы начали прочесывать и сразу услыхали поспешные шаги по коридору за углом. Вроде как тапочки. Я метнулся в том направлении и выпрыгнул из-за угла, уже целясь из «потрошителя» – но нет, в коридоре пусто…

И тут свет погас, воцарилась темнота.

Еще до того, как отдать команду, я услышал шипение аварийных фальшфейеров и щелчки тумблеров ПНВ.

– Что у вас там происходит? – спросила Скарлетт.

– Свет погас, что ж еще. Но остальная электроника работает, так что это не трюк одержимого…

– Свет пропал только на четвертом этаже.

– Щитовая в конце коридора, – донесся до меня голос главврача, – она своя на каждом этаже. От лестницы налево, повернуть за угол и в конец коридора, последняя правая дверь.

– Ах вот оно что… Ковальски, Винник, за мной.

Подсвечивая себе фонарями, мы дошли до самого конца коридора и увидели дверь с характерными скрещенными молниями. Арчибальд выразительно показал пальцем в стену, почти туда, где чуял присутствие и я.

Я постучал в дверь и громко сказал:

– Если ты догадался вырубить свет в щитовой – то, может быть, не утратил остатки рассудка. Если ты понимаешь меня – ответь что-нибудь. Только быстро.

В ответ – быстрое, тяжелое сопение. Понятно.

– «Крюйт-камера», – скомандовал я, становясь напротив двери и зацеливая ее. Винник достал гранату, выдернул чеку, Ковалевски приоткрыл дверь и захлопнул ее сразу после того, как Арчибальд забросил «ананасик» внутрь. Пожалуй, «крюйт-камера» – единственный безопасный прием применения гранат против одержимых: если приблуда в другом помещении – хоть ты тресни, а вернуть «подарочек» не получится.

В щитовой рвануло, целых десять секунд мы выжидали в тишине – а затем за дверью раздался безумный и совершенно нечеловеческий вопль, когда существо, некогда бывшее человеком, оклемалось от взрыва достаточно, чтобы начать чувствовать боль. Живучий, однако.

– Еще раз, – скомандовал я.

Существо вопило не переставая вплоть до второго взрыва, после него умолкло навсегда.

Я заглянул внутрь и убедился, что опасность устранена: худое тело на полу уж точно никак не может быть живым, если вся комната забрызгана кровью и ошметки плоти даже на стенах и потолке. Две гранаты – такого и одержимому не пережить.

Правда, включить свет мне не удалось: щиток, пробитый осколками, оказался выведен из строя безнадежно, так что зачистку последнего этажа провели в потемках. Впрочем, больше никого мы не нашли.

– Все, дамы и господа, – сказал я по рации, – дело сделано. Зачистка фактически завершена, хотя надо соблюсти еще кое-какие протоколы. Хорошая работа – и с боевым крещением вас, как-никак.

Дальше осталась только тягомотина. Спасенных мы заперли в одной из палат: карантин есть карантин. Начальник полиции поставил к дверям и окнам охрану и распорядился доставить им еды и воды, потом мы всей толпой вышли с территории больницы.

У ворот я помахал рукой местным репортерам и камере:

– Все, уважаемые зрители, можете ложиться спать. Всеобщая экстренная отменяется.

Гус незамедлительно подскочил ко мне и протянул микрофон:

– Огромное вам всем спасибо от лица всего города! Вы можете в двух словах сказать, что там было?

– А вот без понятия, – признался я, – никогда в жизни такого не видел и даже не слышал. Мы просто зачистили всю эту жуть, а разбираться будут эксперты и патологоанатомы из СБ. В общем, опасность была невысока, потерь нет, здание зачищено.

Мы прошли дальше в сторону автобусов и я уже дал команду собираться в обратный путь, но тут начальник полиции попросил нас остаться, пока не прибудут армейские подразделения, и предложил устроить нас на отдых прямо на месте. Ну понятно, перестраховывается. С другой стороны – кушать хочется уже, да и спать тоже.

Он быстро переговорил с кем-то по телефону, затем повел нас к соседнему с больницей зданию, подошел к двери какого-то кафе и ничтоже сумняшеся выбил рукояткой пистолета стекло на двери, затем просунул руку и отпер замок.

– Нормально у вас тут с частной собственностью обходятся, – заметил Ярыгин.

– Согласовано, – махнул рукой начальник. – Владелец вместе с семьей удрал из города, как только запахло жареным, говорит, не вернется, пока не приедут армия и СБ… Он сам тридцать лет назад во время «прорыва» оказался единственным выжившим из всей своей семьи… Так что к вашему брату у него отношение особое… Как никто вас понимает. Устраивайтесь как дома. Он потом просто выставит счет за все, что вы тут съедите, мэрия оплатит… Да, и еще раз спасибо.

Мы вошли в помещение: просторный зал, удобные диванчики, холодильники, бар… Неплохо. И поесть, и отдохнуть.

Мы устроились тут всей толпой, включая медперсонал, инструкторов и людей охранки, места хватило.

– Кстати, давайте все поздравим Арчибальда, – сказал я, вынимая из ближайшего холодильника сэндвич с тунцом. – У него открылся талант чуять людей, как и у меня. Если окажется, что он еще и одержимых чует – это просто бесценный дар, причем для всего подразделения, которое будет иметь счастье включать в себя Арчибальда.

Все начали галдеть, поздравляя его, и тут сам Винник спросил:

– Только почему я не чувствую никого из вас?

– Потому что ты нас видишь. Если коротко, «чувствовать» быстро устаешь, потому ты подсознательно не воспринимаешь чуйкой тех, кого видишь. Ну, это как шум: когда за окном упорно что-нибудь гудит – ты перестаешь это слышать, но встрепенешься, когда гудок вдруг утихнет… Вернемся на базу – будем разбираться, а сейчас я на боковую… Только сожру еще пару кнедликов.

Тут снова появился начальник.

– Такое дело, Симонов настаивает, что ему надо срочно делать анализы. Говорит, что должен как можно быстрее понять, что это… Он все еще под подозрением или как?

– Под подозрением. Но в лабораторию его допустите… Под охраной, разумеется. По правде говоря, я и сам не представляю, как известные мне чернокнижники могли бы учудить вот такое…

Он ушел, но я снова даже не успел заснуть: на улице заурчали двигатели бронемашин. Скарлетт вышла и вскоре вернулась с офицером-мотострелком в чине майора, так что мне пришлось принять сидячее положение, зевнуть и проинструктировать его на предмет протоколов безопасности и карантина.

– Вы только учтите один момент, – сказал я ему в конце. – Речь идет, предположительно, об очень быстротекущей заразной хренотени, которая превращает людей в хныкающих тварей, которые превращают других людей в хныкающих тварей, и так далее. И эти твари могут быть как очень тупыми, так и умными. Последний даже догадался вырубить свет в щитовой.

– Как оно передается?

– Предположительно – через укол обломком кости пальца, который зараженные обгрызают себе сами, как мне кажется. Но неизвестны все пути передачи – могут быть и другие. Так что внутрь здания поставить не более десяти человек, чтобы сменить полицейских на их постах – четыре в главном холле первого этажа, два у палаты с карантином, четыре у лаборатории. Там сейчас главврач больницы делает анализы, но он и сам формально под подозрением. Остальными силами просто оцепите всю территорию. При виде любого человеческого существа, особенно хныкающего, требуйте лечь на землю. При невыполнении – стреляйте, если не хотите сами таким вот хнычущим стать.

– Внутри есть еще противник?

Я пожал плечами:

– Мы обыскали все здание и убили всех зараженных, которых нашли. Однако люди на карантине могут быть заражены, более того, теоретически возможны иные способы передачи. Так что ваши люди там внутри пусть вообще ни к чему не прикасаются, особенно к трупам. Когда главврач доделает свои анализы – возможно, узнаем больше. Ну и дожидаемся профильных спецов из СБ.

– Вас понял.

Как только он ушел, я снова завалился спать и даже заснул, но вскоре меня разбудила Скарлетт.

– У нас «чэпэ». Симонов что-то раскопал и сейчас ругается с командиром мотострелков.

– Чума на оба ваши дома… Аристарх, Ярыгин, идемте, узнаем…

Симонов, майор и группа солдат стояли недалеко от ворот больницы, рядом с ближайшим броневиком, и ругались. Точнее, ругался Симонов, требуя немедленной связи с командованием, а майор совершенно спокойно ему отвечал, что кому попало связи со штабом не дадут, даже если этот кто попало – дворянин, потому что кому положено общаться с верхами – тот и так имеет возможности это делать, а кто не имеет – тому и не надобно. А если этот кто попало еще и под подозрением – то тем более. Так что Симонов может сообщить, что надо, майору, а майор уже, если сочтет необходимым…

Тут подошли мы и Симонов явно обрадовался, увидев Скарлетт.

– О! Как хорошо, что вы тут! У вас же есть прямая связь с министром обороны! Мне нужно срочно с ним поговорить!

– О чем? – поинтересовалась Скарлетт.

– О том, что тут в любой момент может начаться катастрофа!

Скарлетт пожала плечами и достала служебный телефон.

– Алло, ваша светлость? Да, тут возникло осложнение… Да, Терновский зачистил всю больницу, но главврач считает, что есть еще что-то, и…

– Да ходитесь вы все конем! – взвыл Симонов. – Я – «Лазурит сто семнадцатый»! Господин министр, скажите этой соплячке дать мне телефон, или я на всю улицу буду орать, чтобы вы услышали!

Скарлетт несколько секунд слушала, что говорил министр, затем молча протянула доктору телефон.

– Наконец-то! Господин министр, я – «Лазурит сто семнадцатый». «Круглый спектр всех яблок синих». …Да, только хуже. Я крайне ограничен в инструментарии, но даже путем простого вскрытия установил, что нулевой пациент был заражен через собачий укус. Микроскопические новообразования наиболее сильно поразили нервные окончания в районе места укуса и головной мозг. Время от заражения до начала агрессивной фазы в случае с моим санитаром составило несколько часов, а для всех остальных зараженных – и того меньше! Лаборант – за час, не более! Не найдем источник заразы – последствия не заставят себя долго ждать! В любом случае нам необходим карантин и оцепление. Физически непрерывное оцепление, понимаете? Из кольца не должна выскользнуть ни одна собака! Да, понял вас. Принимаю.

Врач протянул телефон Скарлетт, пока она слушала, что говорил ей министр, рядом появился уже крепко подуставший начальник полиции, явно предчувствующий, что проблемы еще не закончились.

– Поняла, – коротко сказала Скарлетт и протянула телефон майору: – министр обороны на связи.

Пока майор слушал, моя заместительница повернулась к нам и сказала:

– Министр объявил карантин на весь город и передал руководство операцией доктору Симонову, по крайней мере, пока не приедут соответствующие специалисты. Он действительно работал в СБ, в секретном отделе, во всяком случае, правильно назвал свою кодовую фразу.

– Допустим. Дальше что?

– Либо мы находим разносчика заболевания, либо скоро по всему городу будет твориться то же самое, что в больнице, – сказал Симонов. – Надо перестрелять всех бродячих собак, иными словами. Если переносчик или переносчики не успели больше никого укусить – на этом все и закончится, по крайней мере, пока. Большой вопрос, что это за зараза и откуда взялась, но все в свое время.

Я вздохнул и взялся за рацию:

– Парни, подъем. Придется зачищать город от собак.

Тут майор дослушал инструктаж и вернул телефон Скарлетт.

– План действий? – спросил он. – Карта города есть?

Оказалось, что под рукой ее нет ни у кого.

– Ладно, обойдемся, – сказал я. – Майор, сколько у вас человек?

– Двести десять. Специальный мотострелковый батальон быстрого реагирования в полном составе. В наличии двадцать четыре боевые машины двух типов.

– Маловато… Схема такая. Все двадцать четыре машины, в каждой только стрелок, водитель и два бойца на высадку, расставляются по периметру города, по машине через каждый километр и по два бойца в промежутках, по пятьсот метров от каждой машины. Где не хватит машин – ставим дополнительных людей по двое через каждые двести пятьдесят метров. У вас есть оружие с глушителями?

– Да, у ста шестидесяти восьми человек. Остальные – это пулеметчики, снайпера и расчеты боевых машин.

– Вот пулеметчиков и снайперов по периметру. Мы прочесываем город от края до края по всей длине такой частой цепью, как это возможно, и желательно побыстрее, до того, как на улицах появятся прохожие.

– Мы оповестим горожан о том, что на улицах пока небезопасно, – сказал Симонов, – по телевидению и радио.

– Ну тогда вперед, не будем терять времени.

Нам лишний раз улыбнулась удача: бродячих собак в городе было мало, город – маленький, притом многоэтажки – только в центре, окраины – сплошной частный сектор, как следствие – везде ограды. И вишенка на торте – найти в городском парке зараженную собаку выпало именно Тае Бурах, а не кому-то из солдат.

На все про все у нас ушел час, еще через пятнадцать минут Симонов подтвердил, что укус на ноге «нулевого пациента» был сделан челюстями именно этой собаки. Источник заразы найден и обезврежен.

– Только радоваться рано, – подытожил Симонов, – нам еще предстоит выяснить, что же это за дрянь такая и откуда вообще взялась… Впрочем, это уже не ваша насущная забота.

Затем появились новые отряды быстрого реагирования, и с ними люди из специального отдела СБ. Мы погрузились в наши автобусы, помахали на прощание телевизионщикам и отбыли обратно.

На базе я объявил всему отряду, что в целом доволен тем, какую тактическую грамотность они показали, дал увольнительную до конца дня и пошел отсыпаться.

* * *

Новости не заставили себя долго ждать.

На следующий день мне позвонил Зарецки.

– Александер, я вас от души поздравляю, – сказал он.

– С чем именно? – спросил я.

– Со статусом народного героя де-факто.

Дело оказалось в том, что девочка-подросток, снимавшая меня на телефон в магазине, где я спрашивал дорогу к больнице, выгрузила ролик в сеть, и за какие-нибудь двадцать четыре часа видео набрало четыре миллиона просмотров и десятки тысяч одобрительных комментариев, затем его начали крутить в новостях.

Слава засекреченного специального истребительного отряда стремительно полетела вверх. Немало нам в этом поспособствовала и куча дополнительных факторов.

Во-первых, специальный отдел СБ засекретил произошедшее в больнице, чтобы не вызывать ненужной паники, потому общественность осталась в неведении о том, что же мы зачистили. Рядовой обыватель точно знал только то, что в некотором городе случилось нечто из ряда вон выходящее, но туда приехали СИОшники и разобрались. При этом я со своей фразой «Мы приехали, чтобы всеобщей не было» стал настоящей знаменитостью, и под это дело снова откопали давешний ролик в банке и принялись крутить по всем каналам.

Во-вторых, министр Сабуров щи лаптем хлебать не стал и тоже подсуетился. В руки репортеров от «инсайдерского источника» попали видеозаписи с наших нашлемных камер, причем самые эффектные: и с моей камеры, где почти от первого лица видно, как я в кратчайший промежуток времени двумя выстрелами укладываю двоих зараженных, и с камеры Винника, где все то же самое видно как бы со стороны, и с камер других курсантов, которые уложили «бешеного санитара». Причем этот санитар и вправду был здоровенный детина, на голову выше большинства курсантов, что только добавило ему монструозности. Эти сценки дополнялись наиболее хорошими фрагментами, на которых запечатлелись слаженные и грамотные действия курсантов.

В-третьих, на нас поработал низкий уровень осведомленности населения. Я-то знаю, что одержимые не едят людей и никогда не пользуются зубами в качестве оружия, а вот подавляющее большинство зрителей приняло зараженных за одержимых. СБ никак ничего не прокомментировали – и люди только укрепились в этой мысли.

Так что со стороны получился просто потрясающе благоприятный материал: мы приехали, взяли штурмом больницу и перебили ни много ни мало – четверых одержимых. Это я знаю, что одержимые по четверо не соберутся без супер-форсмажорных обстоятельств и что облава на такое их количество вряд ли возможна без потерь – а широкие массы не знали. В газетах появлялись заголовки один другого ярче, и вскоре уже никто не сомневался, что в Сиберии появилось особое подразделение, которому нет равных во всем мире.

Ну и в-четвертых, видя такое дело, многие чиновники и политики не преминули немного погреться в лучах нашей славы. Потоцкий включил кадры с моей стрельбой в рекламные материалы своей новой винтовки, а министр Сабуров скромненько дал интервью о том, что его многолетние усилия по созданию лучшего в мире подразделения зачистки наконец-то дали свои плоды.

Еще через день во дворце объявили очередное фуршетное мероприятие, на котором предстояло засветиться и мне. Не то, чтоб в этом была фактическая необходимость, но железо надо ковать пока горячо, а когда лидер спецподразделения дает интервью в королевском дворце – это совсем не то же самое, если интервью дается абы где.

К тому же, я люблю фуршетную часть мероприятия, а еще там наверняка будет и Роксана.

* * *

Интервью прошло гладко: даже оппозиционные журналисты не особо старались задавать каверзные вопросы.

Главное, что всех интересовало – что же все-таки произошло в здании больницы.

– Да понятия не имею, господа, я не ученый, у меня специальность другая – я вначале стреляю, потом стреляю. А разбираются другие, после того как я отстреляюсь.

По залу прокатился легкий смешок.

– Я так понимаю, это все же были не одержимые? – уточнил один репортер.

– Нет, разумеется. Давайте начистоту: будь там четверо одержимых, потери были бы колоссальными даже у аркадианских эстэошников, что уж говорить за курсантов… По правде говоря, оттуда и я запросто мог бы живым не выйти в таком случае. Нет, враждебные существа, некогда бывшие людьми, в плане физических и боевых возможностей на самом деле оказались не особо опасными. Если бы главврач больницы успел добежать в свой кабинет за пистолетом – он бы и сам разобрался… наверное. Строго говоря, существ было пятеро, но старик-разнорабочий Трохимыч, защищая пациентов, одного из зараженных убил гвоздодером, что вряд ли удалось бы ему против одержимого. К слову, стоит Трохимыча почтить минутой молчания, а то настоящий подвиг совершил он, а слава почему-то досталась мне.

После того, как на пресс-конференции выступили все желающие, включая короля и Сабурова, и я начал подумывать о фуршетном зале, ко мне подошел Зарецки и сказал:

– Здравствуйте, Александер. Министр сейчас ушел на совещание, так что поручил мне передать, что ваша посылка, так сказать, передана в Аркадии адресату. Видеозапись вам пришлют к вечеру на ваш терминал на базе, если еще не прислали.

– Спасибо, что сообщили, министру передайте мою признательность.

Затем я отыскал Роксану в толпе, благо, заприметил заранее, где в толпе репортерской братии она стоит. Но на пути в фуршетный зал нас перехватил Потоцкий и достал из кармана конверт.

– Александер, как и было обещано, – сказал он. – Видео получилось что надо. Кстати, чем стреляли-то?

– Первый – «гидра», второй – осколочный.

– Дуплет у вас замечательный вышел. Скажите, а вот так, как вы – выстрел, моментальный разворот и еще один выстрел – можете только вы или в теории кто-то не такой крутой тоже смог бы после тренировок?

Я пожал плечами:

– Из «кишкодера» так могут только такие же хорошие стрелки, как я, даже от меня потребовалось бы все мастерство и все силы, а вот из «потрошителя» оно как-то полегче получилось. Вес меньше, отдача меньше. Смогут ли другие – а верней сказать, смогут ли так с «потрошителем» те, кто не осилил бы «кишкодер» – вопрос интересный. Как министр раскошелится на винтовки – так и узнаем.

Потоцкий ухмыльнулся:

– Я его потороплю, будьте уверены. Да, вот еще что: если что-нибудь пострашнее шлепнете из «потрошителя» – снова буду должен.

Закончилось все это мероприятие так хорошо, как и планировалось: мы с Роксаной поехали к ней домой, а Скарлетт – к себе, перед тем я условился с ней, что ближе к вечеру позвоню и она меня подберет на машине.

Начали мы с Роксаной, как и в прошлый раз, на ее диванчике в прихожей, причем я сразу обратил внимание, что она стала слегка энергичнее и активнее. Наверное, привыкаем друг к другу, притираемся.

– Надо бы вкусняшек заказать, – сказала Роксана, когда мы закончили первую серию.

– По правде говоря, лично я еще в фуршетном зале неплохо заправился калориями, да и ты задних не пасла. В принципе, у тебя, если что, еще чуток в весе прибавить есть куда, но только совсем чуток. Выпуклости – хорошо, но если они не слишком выпуклые.

Роксана хихикнула:

– Это, наверное, комплимент, но на грани фола…

Я виновато развел руками:

– Просто между прочим, я последнюю треть своей жизни прожил на грани фола, и есть подозрение, что мне суждено до самой гробовой доски по лезвию бегать. Давай мое неумение делать комплименты отнесем на счет профессиональной деформации?

– Ладно, прощаю. А вкусняшки… ну так сейчас только за полдень перевалило, а обратно в часть ты поедешь вечером, ага? И в промежутке, тешу себя надеждой, мы еще потратим немного калорий, – сказав это, Роксана слегка покраснела. – Да и в обратный путь негоже на пустой желудок пускаться.

– Ты умеешь быть убедительной, – улыбнулся я.

– Это профессиональное. Кстати, Саша… Я тут сложила дважды два… ну ладно, преуменьшаю сложность своего расследования, трижды три. И пришла к выводу, что если ты и не Арклайт – то все равно у тебя был магический талант высокого уровня. Думаю, пятый как минимум, а то и седьмой.

Так-так-так, она начала копать под меня? Вот же плохая девчонка…

– С чего ты взяла? – старательно изображаю на лице удивление и мысленно ненавижу себя за то, что снова лицемерю.

– Логика же. Аркадианские эстэошники в большинстве своем погибают в первую пару-тройку лет и редкая зачистка у них обходится без потерь. В противовес им ты месяц в Зоне гулял. Впору было бы усомниться в правдивости твоих рассказов, но зачистка в банке – неубиваемый аргумент в пользу твоей честности. Видеозаписи, свидетели… Ты убил опаснейшее существо в мире, если не считать боевых магов, парой больших ножей – до этого ни один одержимый не был убит без применения огнестрельного, огнеметного оружия или магии. И вот набор в твою школу – минимум третий уровень дара нужен, при том, что в Аркадии берут только первых и вторых. И я сделала вывод, что способности таких как ты, в смысле, эстэошников, могут быть взаимосвязаны с тем, каким магическим даром они обладали ранее. Даже не могут, а точно зависят.

– Ну это, в общем-то, не секрет уже, – признал я. – Только в школу набираются третьи-четвертые, откуда…

– Мысль о «семерке»? Довольно очевидно, что ты демонстрируешь настолько же ошеломляющее превосходство над аркадианским эстэошником, насколько семерка сильнее единички. А в школу набираются третьи-четвертые, потому что пятерки и выше не согласятся пожертвовать своим даром.

– Надо же, какая ты умница… Вот это уже государственная тайна. Я действительно бывшая «шестерка», и набраны тройки-четверки, чтобы доказать мою теорию. Расчет на то, что группа бывших троек и четверок будет достаточно сильной, чтобы побеждать одержимых без ужасных потерь… Достигнут ли они моего уровня… Я сделаю все, что могу для этого…

– Да, я понимаю, – кивнула Роксана, – только меня немного не это интересует.

– А что? – насторожился я.

– Если ты был шестеркой – как сумел пережить Темерин? Эфириалы и одержимые чуют магов, а высоких уровней – так вообще за километр. Как маг шестого уровня сумел несколько дней просидеть на чердаке посреди локального сопряжения и не быть найденным?

Вот заноза! Ведь додумалась же, докопалась! Теперь надо срочно придумать какую-нибудь убедительную ложь…

– Нас было двое – я и Саша Арклайт. Одержимые и Порча не умеют смотреть вверх, им требуется время, чтобы постичь трехмерность нашего мира, и поэтому они нас чуяли, но не могли найти. Саша был шестым уровнем, возможно, с перспективами дорасти до седьмого, а я – максимум слабая шестерка без предрасположенностей, а то и сильная пятерка. Мы сидели на том чердаке рядом, обнявшись… и вышло так, что он «затенял» меня. На фоне его ауры, или как там нас видели эфириалы, я был для них незаметен. Ну, если тебе в глаза светит фара машины и фонарь – фонаря ты не заметишь. Саша был из семьи боевых магов, и отец готовил его к стезе воина. У него была железная воля – об него последовательно убились несколько эфириалов…

– Как это – убились об него? – не поняла Роксана.

– Если попытка эфириала захватить разум человека заходит слишком далеко – эфириал проходит точку невозвращения и оказывается, фигурально выражаясь, запечатанным в теле человека, и если проигрывает борьбу – прекращает существование. Таким образом, Саша уничтожил нескольких эфириалов, оказавшись сильнее их… но, чтоб мои слова не создали у тебя впечатления о легкости его победы – это заняло несколько дней. Несколько дней борьбы с чужеродной мерзостью в своей голове и неописуемых страданий, когда две сущности – душа и эфириал – рвут друг друга в клочья в незримой схватке. А я сидел рядом, дрожа от ужаса и горя, и ничего не мог поделать. Никак не мог ему помочь. В конце концов, локальное сопряжение закрылось, и группы зачистки начали выбивать всю ту мерзость… Но в голове Сашика сидел очередной эфириал, а его собственные силы уже давно иссякли. И когда Саша понял, что ему не победить – выбрался на крышу и спрыгнул вниз, убив себя и его. А я выжил только потому, что он сумел продержаться достаточно долго.

Роксана молча обдумала мой рассказ и спросила:

– Так это потому ты выдал себя за него и отомстил его дяде?

– Ага. Это все, чем я смог ему отплатить. А теперь… Теперь я пытаюсь делать то, что наверняка делал бы Саша, если б выжил, и надеюсь, что справляюсь не хуже, чем справлялся бы он.

– Ты замечательно справляешься, Саша. Он бы тобой гордился… Прости, что разворошила кучу жутких воспоминаний…

– Ничего ты не разворошила. Я помню об этом всегда… и слова Сашика о том, что они тоже «смертны». Что они, заявляясь в наш мир, подписывают себе приговор, как только связывают себя со смертной и уязвимой плотью. Не знаю, есть ли рай для нас – но знаю точно, что для эфирной наволочи посмертия нет: попал в мой прицел – конечная станция, приехали! И ничто на свете не радует меня так, как эта мысль в тот момент, когда я жму на спуск.

* * *

Все хорошее когда-нибудь заканчивается, и мой визит тоже подошел к концу. По правде говоря, я об этом не очень-то сожалел: мы с Роксаной оторвались на полную катушку. Вначале постельные утехи, потом приехали вкусняшки вместе с главным блюдом – гуляшом по-сегедски. Потом мы снова вернулись в спальню и не покидали ее до шести вечера, так что вымотался даже я, за Роксану и говорить нечего. Все-таки, видимся мы куда реже, чем нам хотелось бы.

В половине седьмого я напялил свою парадную форму, поцеловал на прощание Рокси и спустился вниз.

Скарлетт уже ждала меня. Я сел в машину и заметил, что она выглядит как-то мягче, чем обычно.

Когда мы выехали за контрольно-пропускной пункт, я спросил:

– Слушай, а ты замужем?

– Да, а что?

Понятно. Она тоже времени зря не теряла.

– Да так. Столько времени знакомы, а я как-то не спросил… Муж в Светлограде, а ты за десятки километров торчишь… Мы-то с министром каждый свою мечту в реальность воплощаем, а ты за здорово живешь вынуждена вдалеке от дома торчать…

Он чуть улыбнулась:

– Как говорится, служба не дружба.

– А муж чем занимается? Особенно когда тебя днями дома нет…

Скарлетт хихикнула:

– Художник он, и в жизни у него две страсти – я и картины. Ну или в обратном порядке – картины и я… Так что по числу и размерам новых картин я зачастую легко определяю, как муж время тратит в мое отсутствие.

Вскоре пошел дождь и Скарлетт сбавила скорость. Затем солнце укатилось за кромку леса, мы к этому времени проехали половину дороги, миновав мост, делящий путь почти ровно пополам – и тут мотор фыркнул и заглох.

Попытки завести машину не увенчались успехом.

– Звони на базу, пусть вышлют за нами тягач, – сказал я.

Скарлетт позвонила и описала наше затруднение, на базе ее заверили, что часа через три приедут – и тут с потолка упала первая капля.

– Вот только протекающего люка нам не хватало!

– И не говори… Какие будут предложения? В багажнике есть брезент или что-то вроде?

– Да вот если бы, – вздохнула Скарлетт.

Я выглянул в окошко и сквозь пока еще редкую пелену дождя заметил отблески света на бетонной плите: под мостом, который мы только-только миновали, явно находится источник света, освещающий бетонные плиты, которыми покрыты покатые стенки водосборного канала.

– Под мостом кто-то есть, – сказал я и взял с заднего сидения «потрошитель».

Скарлетт расстегнула кобуру, вынула пистолет и передернула затвор:

– Проверим?

– У тебя пули хотя бы с фосфором?

– Через одну. Половина экспансивных.

– Ладно, тогда так. Я перебегаю мост и спускаюсь с той стороны. Ты – с этой через две секунды после меня: они смотрят на меня, а ты вне поля зрения.

– Принято.

Мы выбрались из машины под дождь и двинулись к мосту, но буквально через несколько шагов я сказал:

– Отбой. Одержимого там нет, я бы учуял.

Я подошел к краю, на подошвах ботинок съехал по бетонной плите вниз и встретился глазами с несколькими заросшими и не очень опрятными мужиками лет по сорок-пятьдесят, сидящими кто на чем вокруг костерка на краю водного потока. Бродяги.

– Здорово, – сказал я, – мы на огонек заглянули…

И тут один из них отшатнулся назад, свалился с небольшого кирпичного «стульчика» на задницу и, не спуская с меня круглых глаз, попятился на четвереньках прочь, отталкиваясь ногами и перебирая по земле руками.

– Мужик, ты чего? – спросил я, но он только быстрее заработал мослами и оказался под дождем.

– Э, Тарик, ты куда? – окликнул его другой бродяга, похоже, поведение Тарика показалось странным и его товарищам тоже.

– Он нормальный? – с беспокойством сказала у меня за спиной Скарлетт.

Тарик, увидев ее, остановился и, сидя на заднице, несколько раз переводил взгляд с нее на меня и обратно.

– Ты чего, серьезно? Этого вот красавца испугался? – я постучал пальцем по «потрошителю». – Так это мое табельное, я его в машине просто так оставить не могу…

Бродяга еще несколько секунд смотрел на меня, а потом шумно выдохнул и осенил себя священным кругом:

– Уфф, Чужак попутал… Такое померещилось, не к ночи будь помянуто…

Для меня и Скарлетт нашлось бревно, чтобы сесть, правда, его пришлось подкатить поближе к очагу.

От угощения – жареные колбаски, тушенка, черствый с виду хлеб и бутылка с каким-то пойлом – мы отказались:

– Спасибо, люди добрые, но мы на дорожку заправились хорошо. Просто вот угораздило машину заглохнуть прямо тут, да еще и лючок стал протекать.

Бродяги – числом пять штук, на лица которых наложили свои отпечатки алкоголь и суровая кочевая жизнь, но никак не голод – были и одеты отнюдь не так плохо, как можно было бы ожидать от нищих. Мне хватило примерно получаса, чтобы понять разницу между бродягами в Аркадии и Сиберии: если в Аркадии бездомными нищими становятся от безработицы, то бродяги Сиберии – это люди, которые просто не хотят работать. Воспоминания Сашика о его вынужденном нищенствовании настолько крепко отпечатались в его памяти, что они достались мне в полной сохранности, и мои собственные их дополняют как нельзя лучше, хотя верней бы сказать – как нельзя хуже. Так что я хорошо знаю, как живется бродягам в Аркадии.

В целом, мои новые знакомые не выглядят несчастными. Кое-какие пожитки у них имеются: у опоры моста лежит их рюкзаки, котомки и скатки. Со жратвой проблем нет: при необходимости найти подработку тут и там нетрудно. Самый нелегкий период – зима, его лучше всего провести в тюрьме, умышленно попавшись при совершении мелкого правонарушения, в остальное время – вольному воля.

– Ну а что, – сказал мне крепкий седобородый бродяга по имени Йоахим, выглядящий, несмотря на седину, не больше чем на полтинник, – людям вроде нас не надо платить налоги на доход и недвижимость, аренду жилья, военный сбор и еще кучу всего. Не надо тратиться на ремонт машины, на то, чтобы выглядеть прилично и модно… Семей у нас нет – такие статьи расходов, как дети и жена, можно вычеркнуть. И если просуммировать все это – там набегает круглая цифра, сопоставимая с хорошим жалованьем, и тогда внезапно становится ясно, что на собственно себя как такового человеку надо совсем немного. Мои статьи расхода – одежда, обувь, спальный мешок, рыболовные крючки, предметы обихода – ножик, спички, мыло… Ну, словом, все то, что нельзя раздобыть в лесу или сделать самому. Кто не хочет зимовать в тюрьме – на зиму нуждается в запасе консервов… Но подработку можно найти и зимой. Навалит, положим, снега – идешь себе по частному сектору и спрашиваешь, не надо ли кому от снега освободить гараж, двор, ворота…

– А еще, случись война, нас под ружье не загребут, – добавил другой бродяга. – Наш брат входит в список «неблагонадежных» элементов, непригодных к должному исполнению воинского долга… Траншеи копать могут заставить – но это та же подработка, только не за деньги, а за паек.

– Похоже, вам от человеческого общества много не нужно, – заметила Скарлетт, – семья, родня, дети – все это вам чуждо…

– Ну какие дети? – вздохнул Тарик. – Зачем их в этот мир приводить, если конец света близок?

– Тарика не слушайте, – добродушно усмехнулся Йоахим, – он как мальца поддаст – начинает вещать об одержимых, оборотнях и прочей нечисти…

– Оборотнях? – приподнял бровь я.

– Угу, оборотни, – подтвердил Тарик. – Вас-то я грешным делом за оного и принял…

– Тарик утверждает, что может их на расстоянии чувствовать, – пояснил бродяга, сидящий рядом с ним.

Йоахим кивнул:

– И это, конечно же, байка. Их никак учуять нельзя.

– А вот не скажи, – возразил приятель Тарика, – ты слыхал о событиях возле Троеречья? Лет пять назад?

– Это когда там завелся одержимый? Что-то такое помню…

– Так вот, мы с Тариком там были в то время. В том самом лесу, где люди пропадали, причем до того, как население оповестили об опасности и прибыли военные… Просто мы в леске у речки обосновались, и в какой-то момент Тарик сказал мне: «надо бежать. Беги, если хочешь жить». Он побежал, ну а я за ним. И не зря, как потом выяснилось.

Вот тут я уже заинтересовался всерьез. Этот тип обладает талантом сродни моему? Более того, он что, действительно учуял во мне нечто нечеловеческое? Хм…

– А кто такие «оборотни»? – спросил я Тарика.

Тарик почесал макушку.

– Ну, это как одержимые, но они не выглядят одержимыми. Одержимые, притворяющиеся людьми, без кучи рук, глаз, кривых ног. Они говорят, как люди, выглядят, как люди, носят дорогую одежду, ездят на шикарных машинах… Но я-то знаю, что это не люди на самом деле…

Я нахмурился.

– А ты уверен в этом? Понимаешь, Тарик, одержимые – как раз моя специальность. Почему ты решил, что человек в хорошей одежде и на машине – непременно оборотень?

Он пожал плечами:

– А потому, что я почувствовал то же самое, что и тогда в лесу у Троеречья. Беспричинный страх. С оборотнями сложнее – их я не могу почувствовать издали. Только если в глаза посмотреть.

– Хм… и как это произошло? Как ты с оборотнем встретился?

– Ну, я, бывало, путь держу вдоль дорог. Иногда можно найти что-то полезное, обычно бутылки… Изредка случается, что у человека колесо спустило, если это средний господин, который мараться, значит, не хочет – ну, я тут как тут…

– Средний господин? – переспросила Скарлетт.

– Ага. Такой, что ему проще отдать десятку, чем руки пачкать, но не настолько большой, чтобы с собственным шофером. Средний. Вот так я как-то иду, смотрю – стоит большая черная машина, дорогущая, вся шикарная – у простолюдинов таких не бывает. Спиной ко мне возле багажника стоит владелец машины – у него даже пиджак такой, «хвостатый». Руки в бока упер и смотрит, значит, в багажник. Ну, стоит и смотрит… Я пригляделся, пока ближе подходил – а водителя-то нету. Вот, думаю, повезло так повезло… Вот подхожу я ближе, и тут он поворачивается со словами: «любезный, а не сменишь ли ты мне колесо?». И вот как он полностью повернулся, как я ему в глаза взглянул… Так душа в пятки. Точь-в-точь как тогда в лесу, когда напал на меня ужас беспричинный… Бросил рюкзак – и без оглядки через лес, знал я там место, где родник бежит шагах в трехстах… Как через воду бегущую перепрыгнул – так только тогда и оглянулся…

Я задумался.

– А как он выглядел? Как говорил? Может, голос был невнятный, будто камешков в рот набрал?

Тарик покачал головой:

– Нет, ничуть. Слова произносил четко, и голос был нормальный. В нем ничего дурного не было, покуда в глаза ему не посмотрел.

Тут заговорил Йоахим:

– А что, господин офицер, у нечисти голоса невнятные?

– Так говорят инструкторы и в пособиях написано. Я сам никогда с одержимыми ни о чем не говорил – мне это без надобности, у меня дар сродни того, что у Тарика – я их чую на расстоянии и всегда распознаю безошибочно. А распознал – стреляю сразу… Но то, что одержимые поначалу не могут хорошо говорить – доказанный факт.

– Вот оно как, – протянул бродяга. – Я, видимо, тоже как-то с оборотнем столкнулся. Лет шесть назад или семь… Пил из ручья – а из-за кустов на той стороне выходит человек, с виду грибник, но без лукошка или сумки… И одежда на нем сидит как-то странно, и вообще он мне не понравился… Глаза странные. И он мне говорит, мол, слушай, старик, дело есть, подойди ко мне… Ну я и спрашиваю – что за дело такое? Заблудился, что ли? И он так радостно – да, говорит, заблудился, выведи меня. И жестом снова меня вроде как подзывает. И голос – вот вы метко сказали, неразборчивый, будто камешки во рту… И я понимаю внезапно, что он сам перешагнуть через родничок-то не хочет, а меня на ту сторону зовет – хотя разделяют нас метра три, и родничок – перешагнуть можно без труда. В общем, хапнул я свою котомку – и прочь. Он меня звал обратно – я круг священный изобразил, говорю – изыди. Думается, мне, правильно сделал, что убежал… Теперь стараюсь путешествовать вдоль воды…

– Просто между прочим, – заметил я, – кругов они не боятся. И при необходимости без труда пересекают воду – даже вплавь. Лично видел. Так что на родники не надейтесь, действительно может помочь только такая вода, в которой есть куда нырнуть или отплыть от берега. Или чтобы воды хоть по пояс.

Йоахим вздохнул:

– Ну вот у этого до меня добраться особой необходимости не было – и мое счастье, что так.

Вскоре со стороны трассы послышалось урчание мощного двигателя: прибыл тягач.

– Ладно, мужики, нам пора. За огонек да компанию спасибо, подбросить никого не надо до города?

Оказалось, что никого, так что я пожелал им избежать нежелательных встреч и мы выбрались из-под моста.

Уже сидя в тягаче, Скарлетт спросила:

– А чем им помогла бы вода, если б в нее можно было нырнуть? Одержимые – не эфириалы…

– Верно. Однако хоть вода для одержимого и не препятствие, не существует ни одного свидетельства, что одержимый напал на кого-то в воде. Пустившись вплавь или вброд, одержимый не отвлекается ни на что, кроме собственно преодоления воды. Да даже если воды по пояс – приблуды стремятся пересечь ее вброд побыстрее, игнорируя потенциальную жертву. Почему – никто не знает. Не любят они воду, видать. Не боятся, но она им отвратительна.

– Да уж, – кивнула Скарлетт, – у бродяги какого-либо иного шанса на спасение при такой встрече попросту нет…

Я ухмыльнулся:

– Будь я бродягой – достал бы обрез и много-много ртутных градусников… Тогда шанс был бы.

Скарлетт тоже начала улыбаться:

– А, ты про наш старый обычай… Слушай, как ты думаешь, может ли этот Тарик быть прав? Что, если тот господин внезапно настоящий одержимый? Одержимый, как правило, знает все, что знала жертва, если вселился в живое тело, а не теплый труп – это факт. Со временем он постигает устройство нашего мира и социума – тоже факт. Надо думать, он способен и речь освоить в совершенстве, и управление машиной. А вот колеса ему менять не приходилось – оттого и стоял в задумчивости…

– Нет, – покачал головой я. – В теории, конечно, одержимый мог бы освоить все то, о чем ты говоришь, если бы не одно «но». Натура их, стремящаяся к разрушению. Все, что осваивает одержимый, он осваивает с одной целью. Более успешно убивать и разрушать. И в этом разрезе еще не факт, что он вообще разумен в нашем понимании. В краю свартальвов есть такое животное хищное – «сгукг», что означает «подражатель». Оно похоже на шестиногого паука размером с собаку, которое в совершенстве перенимает звуки, издаваемые его добычей. Он запоминает все звуки и, обнаружив недосягаемую жертву в укрытии, прячется рядом и начинает издавать звуки. По очереди. Если, положим, один из этих звуков – позывок самки на спаривание, то он выманит из укрытия самца, сожрет его – и впредь будет пользоваться только этим звуком. Он умеет приманивать самок звуками их детенышей и так далее. Свартальвы держат их как домашних животных и дрессируют. Сгукг с легкостью осваивает целые фразы, которые приводят к нужному результату – получению еды. Например, как тебе просьба «досточтимый хозяин, одари своего любимца кусочком мяса», высказанная голосом хозяина? Свартальвы даже соревнуются в том, кто научит своего сгукга более длинной и витиеватой фразе. Сгукги умеют просить именно ту еду, которую хотят в данный момент. Но значит ли это, что сгукг разумен и понимает смысл издаваемого звука? Правильный ответ – нет. Я полагаю, что с одержимыми та же фигня, только они еще и содержимым мозга жертвы пользоваться умеют. Но вот настолько совершенная имитация, как дворянин, живущий среди людей и водящий машину…

– А почему нет, если это приводит его к нужной ему цели? Ты же сам рассказывал мне про одержимого в картинной галерее…

– Потому, что мне их цели прекрасно известны. Сгукг теряет желание обучаться, как только получает кормежку. Все, он сыт, и обучать его далее можно только когда животное снова проголодается. Одержимый способен вести себя как человек, чтобы добраться до жертвы или спастись от преследования – этим его интерес к мимикрии исчерпывается. Одержимый имел одежду, умел маскироваться под рабочего, знал, в какую дверь входить – но жил почему-то в канализации, от людей подальше, в том числе и от тех культистов, которые снабдили его едой и вещами. Вспомни рассказ Йоахима – он куда более правдоподобный. Одержимый, если это был он, не сумел провести бродягу, а почему? А потому, что для этого нужно абстрактное мышление. Вот будь у меня задача переманить Йоахима на ту сторону ручья – я бы иначе сделал. Выполз бы из-за кустов со словами «помоги, я ногу сломал». Но для одержимого не очевидно, что такое поведение с легкостью приманило бы человека. Ему чуждо все человеческое, он ничего не знает о склонности людей к взаимопомощи… То есть, в голове жертвы это знание было, но вот в мышление эфириала оно не вписывается. Я повторю тебе то, что говорил курсантам. Одержимый – это непостижимая, абсолютно чуждая нам сущность. Его нельзя понять умом. Он не разумен в нашем понимании и не подчиняется логике и законам нашего мира. Одержимый – это одержимый, и тут ничего нельзя ни прибавить, ни убавить. Можно только стрелять.

* * *

Вернувшись в свою комнату на базе, я первым делом включил терминал и сразу увидел значок нового сообщения. Сообщение – с пометкой, что это непроверенный пользователь, но раз он получил где-то координаты моего терминала…

Внутри – сопроводительное письмо о том, что к сообщению прикреплен запрашиваемый мною видеофайл, и сам видеофайл.

Я его запустил увидел мир где-то с уровня груди. Носитель камеры куда-то идет, говорит у входа с охранником в подозрительно знакомой форме, предъявляет документ, расписывается, заходит в помещение, стоит, ждет некоторое время, а затем его пропускают в какую-то комнату. Еще чуть погодя в нее зашла девушка, и я моментально ее узнал. Сабрина собственной прелестной персоной. Камера, правда, на груди, видимо, замаскирована под пуговицу, но мне приходилось видеть Сабрину в аналогичном ракурсе, хоть обычно и без ее форменного жакетика с едва заметной надписью «Собственность Дома Керриган». На шее – тонкая серебряная цепочка, и я догадываюсь, что на ней – тот самый кулон, который я однажды ей подарил.

– Добрый день, – сказал носитель камеры. – Мне поручено передать вам вот это.

И он протянул ей коробочку.

– Что это? – удивилась Сабрина.

– Понятия не имею. Откроете – увидите.

Она открыла коробочку, некоторое время смотрела, а затем ее глаза расширились от внезапной догадки.

– От кого это? Кто вам это дал?!

– К сожалению, не знаю. Я всего лишь помощник третьего атташе при посольстве, просто выполняю поручения. Сказали, куда принести и кому отдать – что я и сделал. Всего вам доброго.

В тот момент, когда он начал поворачиваться, чтобы уйти, я еще успел увидеть, как Сабрина пытается утереть слезинку.

Итак, теперь она почти наверняка знает, что я жив. Что и требовалось.

* * *

На следующий день тренировки возобновились, снова вроде как началось обычное монотонное житье-бытье, но уже вечером позвонил Ян Сабуров.

– Такое дело, Александер, – сказал он. – Мы насобирали для вас тут и там боеприпасы для «кишкодера». Кое-что дал Потоцкий, у него нашлись образцы еще со времен Херсонесской войны. Еще мы отыскали несколько упаковок бронебойных и картечных боеприпасов, а также несколько ваших любимых «слонобоев».

– Надо же, – обрадовался я. – Ведь можете же, когда очень захотите.

– Ага. Для этого пришлось основательно покопаться в пыли. Вначале архивы, потом склады, куда шла всякая ерунда из рук трофейных команд. Еще выяснилось, что у одного дворянина имеется «испытательное ружье» свартальвов, в которых эти самые свартальвы испытывают рунные боеприпасы, изготавливаемые для Содружества и аркадианских эстэошников…

– Ого, – присвистнул я, – откуда у него такая штука?

– «Эта штука» – на самом деле, ничего особенного. У свартальвов это просто ствол в станке с дистанционным ударно-спусковым механизмом. Само устройство достал дед этого человека, а отец впоследствии нашел где-то мастера, который приделал к стволу рукоятку, спуск и приклад. Получилось такое себе «оружие последнего шанса» – огневая мощь от «кишкодера», но однозарядное. У него же были и боеприпасы, тоже раздобытые дедом – вот несколько штук он для вас пожертвовал. Рунные зажигательные.

– О, ну это вообще замечательно! Я такие только на видеозаписях в учебке видел, но даже в руках не держал, безумно дорогие патроны.

– Ну еще бы, – хмыкнул Ян, – изготавливаются поштучно.

– Так вы уже собрали передатчик?

– Собрали. Девять с половиной кило, причем даже умудрились встроить видеосвязь, и благодаря этому вы не просто сходите в Зону, а проведете оттуда первый в истории видеорепортаж.

Я ухмыльнулся:

– Толково придумано.

Ян тоже начал ухмыляться:

– Нет-нет, это еще не толково. Толково то, что теперь за вашим походом будут смотреть зрители в прямом эфире, а всяческие злопыхатели, до сих пор утверждающие, что ваши дела в Зоне – вранье, заткнутся раз и навсегда. Более того, отец уже продал эксклюзивные права на трансляцию главному телеканалу страны за безумную по моим меркам сумму. Вопросы с финансированием школы на ближайший год полностью решены. У вас будет все, что можно купить за деньги. Главное – вернитесь живым.

– Это значит – все, кроме некроманта, да? Ладно, придется подсуетиться на этот счет самому… Завтра же беру выходной и айда на Край.

* * *

Мои самые радужные мечты разбились о суровую уродливую реальность. Я шел в Зону со старым добрым «кишкодером» – и с такими боеприпасами для него, о которых раньше и не мечтал никогда. Все, чего я хотел в тот момент – встреча с какой-нибудь приблудой покруче. С кем-то вроде древнего одержимого-рейтара, грохнутого мною в центре Зоны, или того выродка, который был еще круче рейтара и с которым мы разошлись с нулевым счетом. Попадись он мне теперь – и уж второй шанс я использую по полной.

Но то ли это был мой несчастливый день, то ли наоборот – счастливый день одержимых. Я вперся в Зону на восемь гребаных километров и по пути не повстречал ровным счетом никогошеньки. После шестого километра, основательно разочаровавшись, я плюнул на осторожность и полез на ближайший холмик, чтобы получить обзор, игнорируя увещевания Яна и его радиста.

Все тщетно. С холма я дал зрителям возможность обозреть безжизненный пейзаж Зоны.

– Прочувствуйте момент, дорогие телезрители, – с довольно едкой иронией сказал я. – Впервые человечество видит Зону изнутри на глубине более трех километров, не находясь в ней. Раньше это была сомнительная привилегия тех, кому по долгу службы приходилось лично уходить так далеко в эти гиблые места, и такая «экскурсия» в большинстве случаев стоит жизни… Ну ничего, я уже предвкушаю, как приеду сюда на огнеметном танке, а тогда уже хоть прячься, хоть не прячься… Ян, слышите меня? С вас танк для покатушек по Зоне! Давно пора решить эту проблему раз и навсегда.

– Слышу четко и ясно!

– Трансляция идет?

– Ага. С вами прямо сейчас где-то двадцать миллионов человек. На улице за окном даже транспорт почти не ходит – все у телевизоров.

Я поперся дальше и через два километра добрался до древней деревеньки, давно поросшей сверху донизу странными кристалликами и в таком виде простоявшей не одну сотню лет.

– Такого нигде не увидишь, – прокомментировал я. – Парадоксально, но эта деревня стоит тут практически в таком же виде, в каком была, когда люди ее покинули или погибли. Будто время тут остановилось. Думаю, в некоторых домах даже можно найти остатки еды, игрушки, вещи, украшения… Если богатый дом отыскать – даже золото можно найти, просто потому, что здесь некому его взять. Одержимым оно ни к чему, а эстэошникам тем более. Золото – последнее, о чем позаботится человек, оказавшийся в Зоне… Так тут все и будет стоять и лежать, пока Зона не исчезнет… Жутковато, да? А вот прикиньте – выскакивает мерзейшая тварь из окна мне навстречу, и по всей стране пара сотен тысяч разрывов сердца… Да ладно, шучу. Вокруг на пятьдесят метров – никого. Ладно, проверю тут все.

Но деревня оказалась совершенно пуста. Я уже собрался иди дальше, но Ян сообщил, что начинаются помехи.

– Видимо, мы не рассчитали мощность, – сказал он, борясь с треском и паузами, – и облегчили передатчик слишком сильно, что, в свою очередь, сказывается на защите. Поворачивайте назад.

– Передатчик тут оставить?

– Если это необременительно – принесите обратно. Надо бы обследовать, как на него повлияла Зона, какой расход батареи… Да и парням на Краю спокойней будет вас впускать, если трансляция не прервется.

– Понял. Ладно, чего не сделаешь ради науки…

И я попер назад, не солоно хлебавши. Вот где эти мрази, когда они нужны?! Неужто засекли мое присутствие? Вот только как они это сделали? Одержимые не в состоянии отличать эстэошника от обычного человека. Узнать меня в лицо тоже вряд ли возможно, потому что даже если бы я попался на глаза кому-то их тех одержимых, с кем встречался в прошлый раз и кого не смог убить – ну, а как меня издали узнать-то? Особой зоркостью они не отличаются, некоторые изредка обладают острым зрением, но не так, как у орла. И потом – я сильно сомневаюсь, что одержимый способен запоминать лица людей. Симметрия им слишком отвратительна и непривычна.

Наверное, сегодня просто не мой день.

* * *

Через два дня мне позвонил давешний знакомый из службы безопасности и осведомился, не заметил ли я чего необычного за кадетом Добровским.

– Нет, не заметил, – ответил я, – если не считать его успехов. Он стабильно держится в десятке лучших, и это наводит на кое-какие мысли.

– Поделитесь? – спросил агент.

– Ага. Я прочитал его досье – действительно странно, что при своих прежних слабых результатах он стал вторым при отборе, обойдя куда более многообещающих кандидатов. Я посмотрел его результаты за все дни, начиная со второго – ну, в первый не было тренировок – и обнаружил, что в самом начале он показал весьма жалкие результаты, в самом хвосте своей группы. А затем начал прогрессировать, и кривая его прогресса – самая крутая из всех. Сейчас он заслуженно в десятке сильнейших по части физы, а с учетом теоретической и тактической подготовки – в тройке лучших. И я не могу этого объяснить. Если он был слабаком и прошел на допинге – откуда такой крутой прогресс? С другой стороны, я почти уверен, что допинг был, потому что пока мне не удалось выжать из него результаты, показанные им на отборе. Этот секретный допинг – его можно принимать малыми дозами?

– Да, – подтвердил агент, – но с оговоркой. Доза в треть расчетной или ниже не оказывает заметного эффекта. Половина дозы дает эффект в четыре раза меньше полной – то есть едва заметный, и к тому же очень короткий. Чтобы получить ощутимые показатели, нужно принимать минимум три четверти дозы. Другими словами, неясно, откуда он продолжает брать допинг, потому что после подозрения об утечке в лаборатории были предприняты беспрецедентные меры безопасности. Наводит на мысль об иностранном шпионе, но мы пока не нашли ни малейших тому подтверждений.

– Ну, способ прояснить ситуация я предложил еще при первом разговоре, помните?

– Я потому и звоню. Мы колебались, подозревая самые невероятные и сложные многоходовки с вашим участием, но после вашей трансляции из Зоны убедились, что вы, по крайней мере, тот, за кого себя выдаете. Вам будет удобно, если я привезу препарат прямо к вам?

– Вполне. Только один момент, агент. Доз должно быть две, и одну из них я заставлю принять человека, который мне их принесет. То бишь вас. Сами понимаете, почему такая мера предосторожности. Ведь вы же не принимали препарат ранее?

– Понимаю. Хорошо.

В обед он пришел на проходную, причем не стал сверкать удостоверением, и дежурный сообщил мне о «каком-то человеке». Я провел его во внешний периметр и попросил Арнстрема предоставить нам комнату для разговора.

Агент поставил передо мною две ампулы с непонятной маркировкой.

– Вот. Которую из двух мне принять?

Я убедился, что обе ампулы идентичны, взял обе в «коробочку» из ладоней, словно игральные кости, и потрусил на случай, если агент знает, какая из них «плохая». Затем я вручил агенту одну из них, тот отломал у ампулы носик и выпил ее содержимое.

– И каковы ощущения? Долго ждать эффекта?

Он несколько раз моргнул и шумно втянул носом воздух.

– Уже. Допинг для экстремальных случаев, моментальное действие – обязательное требование… Ничего так ощущения. Готов гору свернуть.

Вместо горы я предложил ему сейф из бухгалтерии и агент без особого напряга оторвал его от пола, хотя весит железяка порядка восьмидесяти кило. В этом я убедился, когда поднял его сам.

– Ну что ж. Сегодня вечером я объявлю о тестовом зачете, а утром перед самым зачетом приглашу к себе пару лучших кадетов, якобы для небольшого разъяснения за чашкой кофе, и незаметно дам Добровскому препарат. Готовясь к тестам, он должен будет принять допинг, если он у него есть, до этого момента. Вот тогда и поглядим. Как только сделаю – позвоню и сообщу результат.

Мы попрощались и он ушел, а я вернулся в свой кабинет, убрал со стола все лишнее, достал дело Добровского, примерно посреди стола поставил ампулу, взялся за внутренний телефон и набрал код громкоговорителя.

– Курсант Добровский – к начальнику училища в кабинет, – распорядился я.

Ярин появился пять минут спустя, основательно взмыленный: у курсантов как раз шла тренировка на выносливость.

– Явился по приказу, сэр! – доложил он.

Я в этот момент демонстративно читал его дело, а ему указал на стул.

– Садись, дух переведи, я сейчас дочитаю. – Мой палец при этом нажал кнопку записи диктофона, спрятанного в кармане.

Он сел, а я перевернул лист бумаги и сделал вид, что меня очень удивило то, что я читаю. Пару минут листал дело, приговаривая «ну надо же», «удивительно» и «никогда бы не подумал», украдкой следя за Ярином. Тот поначалу сидел ровно, а затем скосил взгляд на мою папку, пытаясь понять, что это я такое удивительное читаю. И тут его взгляд наткнулся на ампулу – и буквально прилип к ней, его зрачки расширились.

Я положил папку на стол и повернулся к Добровскому.

– Что, Ярин, ампула знакомой показалась? Я, кстати, твое досье смотрю, читаю про успехи в предыдущем училище. Особенно меня удивили твои результаты по физе… Верней, их отсутствие. Ты ничего мне не хочешь рассказать, Ярин? Например, про то, как на отборе обогнал куда более сильных своих бывших однокашников, а в самом начале подготовки здесь свалился почти в самый низ.

Он сглотнул.

– Все понятно, – вздохнул я. – Ну почти все. Ярин, где ты берешь допинг?

Добровский взглянул мне в глаза – мрачно и обреченно, но решительно:

– Уже нигде. У меня была только одна ампула, на которой я прошел отбор.

– Всего одна? Ярин, давай начистоту и без обид: ты был слабаком. Ну, не то чтоб совсем, все-таки училище спецназа задает некую планку, но твои прежние результаты недостаточны даже для того, чтобы быть в самом конце тех, кто не прошел отбор. И вот ты, показав очень крутую кривую прогресса, оказываешься в десятке лучших училища. Сам себе-то веришь?

Он пожал плечами:

– Понимаю, какая это фантастика – но правда в том, что ампула была только одна, и достать вторую мне попросту неоткуда.

– Ну и где же ты достал первую?

Ярин тяжело вздохнул.

– Этого я сказать не могу.

– А придется. Это не мне одному интересно – в ИСБ тоже очень хотят знать.

Он мрачно ухмыльнулся:

– Вот пусть сами и спросят.

Я вздохнул.

– Ну как знаешь. Они спросят, может, уже сегодня вечером… Собирай манатки и проваливай.

Казалось, такой поворот его удивил.

– Вы исключите одного из самых перспективных учеников?!

Я криво усмехнулся:

– Вся твоя перспективность – из ампулы с химией. И в сказку про одну дозу не поверит ни один здравомыслящий человек. Нужно быть идиотом, чтобы на допинге пытаться пройти в самое адской училище, имея только одну ампулу, и потом вылететь, не сдюжив нагрузку… А ты отнюдь не идиот.

Ярин снова усмехнулся:

– А это легко проверить. Заприте меня в карцер на три дня – допинг действует именно столько. А через три дня я снова покажу те же результаты, что и сейчас. Потому что это мои показатели, выстраданные потом и кровью, и вы в этом сами убедитесь.

Я покачал головой:

– Это ничего не докажет – только посеет во мне подозрение, что у тебя есть сообщник на моей базе. И на случай, если ты не заметил, я тут пытаюсь не просто выпустить сколько-то крутых бойцов, а создать лучшую в мире команду. И люди с темными секретиками мне в ней не нужны, так что либо колись, либо выметайся.

Ярин тяжело вздохнул.

– Не для протокола?

– Смотря что расскажешь. И на этот раз без баек.

– Ладно. Я встречаюсь с девушкой из знатного рода, ее отец – очень влиятельная фигура, крупный чиновник в министерстве обороны и владелец современной исследовательской лаборатории. Именно он и снабдил меня засекреченным допингом. Полагаю, имеет отношение к его разработке.

– Вранье.

– Правда.

– ИСБ не нарыла тот факт, что твоя девушка – дочь кого-то, имеющего отношение к секретным разработкам.

– Ну еще бы. Наши отношения долгое время были секретом даже для ее семьи. Максимум в ИСБ могут знать, что мы с ней знакомы. Только вот незадача: я несколько раз бывал на совместных балах в одном престижном женском учебном заведении, где познакомился не только с моей девушкой. Если я скажу, что танцевал с благородными девицами из минимум половины самых знатных Домов Сиберии – это будет совсем небольшое преувеличение.

Я внимательно посмотрел на Ярина под новым углом. Высок, строен, изящен и красив. Очень умен – недаром теоретическая подготовка у него была на хорошем уровне. В какой-то мере «сбалансированный эталон девичьих грез», тем более что худшие отметки по физе в училище спецназа – это, как ни крути, по меркам гражданских великолепное физическое развитие.

– А с отцом девушки ты тоже танцевал? – насмешливо спросил я. – Иначе не вижу причины, по которой он станет выдавать тебе государственную тайну.

Он тяжело вздохнул, и его взгляд стал еще мрачнее.

– Такая причина есть. Его расчет, что я либо вылечу с позором через пару дней, либо каким-то чудом пройду обучение и погибну на зачистке.

Я присвистнул:

– Это он сам тебе сказал?

– Прямо – нет. Но он предлагал мне деньги, чтобы я исчез с горизонта его дочери. Много денег.

– Сложный же он выбрал способ от тебя избавиться.

– Моя девушка прекрасно знает, что ее отец очень-очень против наших отношений. А он знает, что если со мной случится что-то плохое при невыясненных обстоятельствах – это будет стоить ему дочери. В общем, так вышло, что Даринка была в курсе, над чем он работает. Когда у нас зашла беседа о новом подразделении, я посетовал, что набор объявлен очень неожиданно и у меня нет шансов успеть подготовиться. И тогда она предложила идею с допингом.

Я скрестил руки на груди: странная история.

– И на что ты надеялся, пускаясь на такую авантюру всего с одной дозой?

– Я надеялся, что мои слова о нехватке времени не вызовут подозрений, – печально усмехнулся Ярин. – Ну, она спрашивает, не думал ли я испытать свои силы, тем более что в случае успеха ее отец мог бы пересмотреть свою точку зрения на меня… А я отвечаю, что, мол, времени слишком мало, чтобы подтянуть форму, а конкурировать придется с лучшими из лучших… Ну, такая себе нейтральная фраза с истинным смыслом – «я не потяну» – между слов, но Даринка поняла ее буквально. Не учел тот момент, что я для нее – самый-самый. Она предложила смухлевать на отборе при помощи допинга, чтобы выиграть время, а у меня не осталось способа дать задний ход, не потеряв лицо. Ну а ее отец усмотрел в этом способ избавиться от меня – и согласился «помочь». Если я с треском вылечу – у него появится возможность открыть дочери глаза на то, что я неудачник и ей не пара. А если чудом пройду обучение – ну, тогда есть шанс, что меня сожрут или располовинят. Вслух это сказано не было, но я-то умею понимать между слов, тем более что он и не пытался скрыть неприязнь, когда давал мне препарат. Так что в итоге у меня не осталось иного выбора, кроме как прыгать выше головы. А секрет прогресса довольно прост: я вкладываюсь сильнее всех, поскольку у меня самая сильная мотивация. Для других это подготовка к борьбе – а я уже борюсь, и на кону стоит все, что мне дорого.

Я несколько секунд обдумывал услышанное.

– Забавно. Выходит, ты тут единственный курсант, попавший сюда невольно?

Ярин опять пожал плечами.

– Ну почему невольно. Сам ведь подал документы, на веревке никто не тащил. Другой вопрос, что потерять право на слова «я пас, с меня довольно» можно не только путем продажи себя государству. Бывают в жизни такие вот повороты.

– И не говори. Ладно, у меня вопросов больше нет, дуй обратно на тренировку.

После того, как Добровский ушел, я сидел и еще минут двадцать задумчиво созерцал ампулу. По всему выходит, что слишком крутой прогресс – на самом деле не совсем его заслуга. Правда, проверить неожиданно появившуюся у меня теорию можно только одним способом.

Я взял ампулу, отломал кончик и выпил содержимое.

Горькая, зараза.

* * *

На следующий день я позвонил агенту.

– В общем, дело такое. Я сегодня разделил дозу пополам и подсунул Добровскому и еще одному курсанту с наиболее близкими показателями. Контрольная группа, так сказать. Оба выдали незначительную, но заметную и почти идентичную прибавку к своим результатам. Выводы очевидны.

– Ну, по крайней мере очевидно, что сейчас он без допинга, – согласился эсбэшник. – Однако остается открытым вопрос, как курсант, пасший задних по физподготовке, внезапно выдал абнормальный результат на отборе…

– Думаю, у меня есть ответ на этот вопрос. Вы накопали что-то по его кругу знакомств?

– Да, а что именно интересует?

– Кто его девушка?

Агент запнулся на секунду.

– Вот тут мы не преуспели. Нам мало что известно о его личной жизни, и это подозрительно.

– Я это и хотел услышать. Все сходится. У нас с Добровским была беседа по душам, и он признался, что встречается с девушкой, которая гораздо выше его по социальному положению. Долгое время об этом не знала даже семья девушки, оттого вы ничего и не накопали. Ее родня, естественно, против, и у Добровского единственный реальный шанс – пройти обучение, получить рыцарский ранг и прославиться. Оттого он и вкладывается сильнее всех. Его мотивация объясняет его прогресс, а если он прошел отбор нечестно, как-то ухитрившись обмануть комиссию – ну, так это даже плюс. Изворотливость и хитрость в нашем деле очень важны. Такие вот дела, агент.

– Это требует проверки. Если установим, кто его девушка – будем уверены, что он говорит правду.

– Угу. Как установите – сообщите.

– Разумеется. Всего доброго, и спасибо за информацию.

Как только он отключился, я набрал на внутреннем телефоне Скарлетт:

– Тут такое дело… Нужно найти одного дворянина.

– Кого именно? – деловито уточнила она.

– Про него известно, что он высокого положения человек и из весьма знатного Дома, имеет лабораторию, связанную с фармакологией, или просто важная шишка в этой отрасли, и у него есть дочь по имени Даринка. Сделать это надо в обход СБС.

– Хм… Попытаюсь. А зачем это?

– Я думаю, что он сможет помочь нашему делу.

* * *

На следующий день случились сразу два события.

Ранним утром пришла первая партия «потрошителей» – двадцать штук. Новенькие, со сладким запахом машинного масла и легким ароматом пороховой гари, значит, уже проверенные, а может, даже пристрелянные.

С ними привезли несколько ящиков «практических» боеприпасов, то бишь обычных патронов для крупнокалиберного пулемета, и небольшое количество специальных патронов, преимущественно осколочных и подкалиберных, а также документацию, причем к каждой винтовке прилагался не только ее собственный техпаспорт, но и техпаспорт ствола, включая стендовую мишень с технической кучностью.

Сами серийные «потрошители» с виду, как и говорил Потоцкий, были менее изящными, со множеством штампованных деталей, и оттого выглядели строже и угловатей. Как по мне, так даже лучше: все-таки винтовка – это оружие, а не произведение искусства.

По такому случаю я отменил занятия по физе и погнал курсантов вначале в лекционный зал, где познакомил их с новинкой, а оттуда в тир.

Как я и предполагал, поначалу дело пошло не гладко: «потрошитель» хоть и не «кишкодер», но его вес и отдача по сравнению с классическим пехотным оружием велики. Тем не менее, к концу учебных стрельб некоторые курсанты показали неплохой потенциал, а Гидеон Романский внезапно для всех показал великолепные навыки обращения с мощными винтовками.

Вначале он настрелял два магазина, привыкая к винтовке, а затем сменил свою мишень на чистую, вставил третий магазин и опустошил его быстрой серией, при этом все его пули легли в пределах грудной мишени с пятидесяти метров.

– Ничего себе, – присвистнул я, – Гидеон, да ты талантище…

Он пожал плечами:

– Да не то чтоб очень. Просто я с четырнадцати лет стрелял из отцовского штуцера… А с шестнадцати отец ужесточил мне норматив: чтобы получить карманные деньги на неделю, я должен был делать два точных выстрела с интервалом не более секунды, а мишень со временем становилась все меньше и начала двигаться… Поначалу казалось, что с такой конской отдачей не совладать, а потом стало получаться.

Рони Кайсан прищурился:

– Погоди-ка, а тот Романский, который лет сто назад нес службу на Краю с охотничьей двустволкой и прославился своим «дуплетом» – не твой ли предок?

– Не с двустволкой, а со штуцером, – уточнил Гидеон, – все-таки «африканские» штуцеры хоть и двуствольные – это совсем другой класс оружия, они нарезные и очень мощные. Да, мой прапрадед. С него и пошла семейная традиция, что все мужчины Дома, не обладающие минимум пятым уровнем дара, в обязательном порядке владели штуцером и умели из него метко стрелять.

– Оно и понятно, – усмехнулся я, – сто лет назад только охотничьи винтовки, стреляющие сверхмощными «слонобоями», давали не-магу какой-то шанс отбиться от одержимого. Но нынче у нас есть куча замечательных вещей, включая эти вот «потрошители». Что скажешь про них, Гидеон?

Он чуть подумал и ответил:

– Мне нравится, в принципе. Только как бы это сказать… Винтовка сама по себе не идет ни в какое сравнение со штуцером, мощность маловата, по мне. Вот эти чудо-патроны – в них вся соль… Но Чужак бы побрал, вы только представьте себе, а что смог бы штуцер, если бы соединить хитрые пули с его мощностью?!

Его слова натолкнули меня на довольно очевидную мысль, которую я раньше почему-то не замечал: вот если бы соединить мощь и калибр «кишкодера» с чрезвычайной разрушительностью хитроумных патронов Потоцкого…

В целом, первые стрельбы прошли довольно успешно: я пришел к выводу, что освоить новое оружие на должном уровне будет намного легче, чем «кишкодер», и справятся с этим многие. И это хорошо, потому что два «кишкодера» на отряд, как это было в моем собственном подразделении – явно мало.

Вместе с тем, не всем новая винтовка понравилась безоговорочно. Аристарх заметил, что быстро прицелиться во внезапно появившегося врага затруднительно из-за значительной длины винтовки, ее веса и штыка, сильно смещающего центр тяжести вперед.

– Мой пулемет в этом плане гораздо удобнее, потому что короче, – добавил он, – хоть и весит столько же.

– Это вполне очевидно, – согласился я, – как и то, что пулемет не обладает мгновенным останавливающим действием против одержимого.

Аристарх пожал плечами:

– Я на это чуть иначе смотрю. По мне, оружие, выплевывающее пулю за пулей с бешеной скоростью, предпочтительнее. Легче поразить цель. И даже если пары-тройки пуль не хватит, чтобы помешать одержимому меня прикончить – что ж, мы все когда-нибудь умрем, но одержимый недолго меня переживет. Либо сдохнет от горящего внутри него фосфора, либо выйдет из строя и его добьет кто-то другой. Так лучше, чем выстрелить один раз, промахнуться и погибнуть задаром. А если у меня будет достаточно времени на то, чтобы наверняка прицелиться из «потрошителя», то из пулемета я за это же время десять пуль в тварь всажу, а то и двадцать.

Его неожиданно поддержали несколько человек, включая Карла Варински, который обосновал свою приверженность автоматическому дробовику с барабанным магазином примерно теми же соображениями.

– Это примерно как снайперская винтовка: один выстрел – один труп. Но будь снайперка лучшим видом оружия – все армии мира состояли бы только из снайперов. Ан нет, снайпер, чтобы метко стрелять, нуждается в поддержке других бойцов, которые создадут необходимую огневую плотность для его прикрытия. Нет спору, ворваться в бой с оружием, убивающим одержимых с одного выстрела – весьма и весьма эффективно, да только «потрошитель» требует феноменального мастерства. Я не чувствую себя настолько великолепным бойцом, чтобы ставить свою жизнь на один-единственный выстрел, который нужно сделать с нулевыми допусками по точности и времени. Может быть, когда я тоже смогу двигаться быстрее, чем камера кадры делает – изменю свое мнение. А пока что я всего лишь человек и моя ставка – на плотность огня, а не один сверхмощный и сверхточный выстрел.

Лично мне неожиданное неприятие винтовки некоторыми курсантами показалось странным. Видимо, я не очень хорош в том, чтобы ставить себя на место других и пытаться смотреть на мир с их точки зрения. С другой стороны – и ладно. Если хотя бы треть освоит «потрошитель» на высоком уровне – это будет значительный прогресс по сравнению со схемой «один-два «кишкодера» на отряд».

По крайней мере, я на это надеюсь.

Дело уже перевалило за полдень, мы отобедали, затем курсанты отправились на полосу препятствий, а я вернулся в кабинет, и тут мне позвонили с проходной.

– Вас желают видеть два респектабельных господина, – сообщил мне дежурный.

Хм… Интересный он использовал оборот.

В моем родном Темерине такой речевой оборот сиберийского языка, как «респектабельный господин» был вполне себе в ходу, в отличие от других регионов, где говорили в основном на болгарском. Использовался он в случаях, когда незнакомец был прилично одет, но не носил дворянские регалии, если таковыми обладал, и говорящий, дабы не попасть впросак, использовал это словосочетание, достаточно вежливое и нейтральное по отношению как к состоятельному простолюдину, так и к дворянину. Видимо, тут примерно то же самое.

Я вышел к контрольно-пропускному пункту – и малость удивился, завидев двух мужчин средних лет в весьма необычайных нарядах. Оба в старомодных пиджаках-визитках, таких же брюках и лаковых туфлях с сильным закосом под старину, на головах – натуральные цилиндры, оба с тростями, в белых рубашках и с галстуками-бабочками. Но больше всего меня насторожили их лица: какие-то они… торжественные, что ли?

Завидев меня, оба изящным жестом приподняли цилиндры.

– Мое почтение, господа, – сказал я, – не могу ответить вам такой же любезностью, ибо только со стрельбища, и вообще фуражку не ношу… Вы по какому делу, осмелюсь спросить?

– Меня зовут Альберт, а моего спутника – Никлас, и мы беспокоим вас по сугубо личному деликатному делу, – сказал, улыбаясь, тот, что чуть ниже и чуть упитанней. – Можем мы перемолвиться парой слов, по возможности между шестью глазами?

Я предложил им пройти в пустующую комнату в караулке, указал на стол и стулья и сказал:

– Садитесь, будьте так любезны, и излагайте суть вашего дела.

Они чинно уселись напротив меня, сняв свои цилиндры и положив их сбоку от себя, и Альберт, лучезарно улыбаясь, сообщил:

– Мы – сваты. Сергий Корванский, глава Дома Корванских, будет рад видеть вас в качестве мужа его дочери, о чем мы имеем счастье вам сообщить.

Жизнь приучила меня моментально реагировать на любые события, но оказалось, что к такому она меня все же не готовила.

За несколько секунд я немного собрался с мыслями и сказал, чтобы выиграть лишнее время:

– Как-то так получилось, что я впервые слышу как о Доме Корванских, так и о главе оного.

Сваты переглянулись, затем Никлас ответил:

– Однако вы хорошо знакомы с его наследницей, Роксаной Корванской. Видимо, она позабыла сообщить вам некоторые детали своей родословной, так сказать, или думала, что вы и сами знаете.

– Если уж на то пошло, Роксана позабыла мне сообщить и какую-либо информацию касательно планов на ее замужество, если вообще знала о них, – с иронией ответил я. – Более того, я воспитан в несколько иной культурной среде, где молодые люди решают подобные вопросы друг с другом напрямую, а не с их родителями. Я в полной мере оценил великодушное предложение господина Корванского, но…

– Видимо, имеет место недоразумение, – мягко перебил меня Альберт. – Сообщаю вам, что наша с Никласом роль – дань традиции. В Сиберии давно уже ушли в прошлое организации браков родителями брачующихся, но остались определенные традиции, которые, невзирая на всю их архаичность, воспринимаются как нормы приличий, особенно в аристократичной среде. Ритуал такой своеобразный. Так принято, что в дворянском сословии следует сообщить о желании жениться или выйти замуж главе Дома, а глава Дома должен отправить сватов, числом в два человека, в таких вот живописных официальных нарядах. Чистая формальность. Да, я заранее согласен, что это пережиток прошлого – но, знаете, у этого обычая есть одна положительная функция. Ведь вы теперь точно знаете, что ваша потенциальная родня будет вам рада.

– То есть, это Роксана?..

Никлас развел руками:

– Да, иногда девушки, устав ждать предложения, делают первый шаг сами. Возможно, в других местах это не принято – но у нас, если все организовано таким образом, это вполне себе прилично.

– Надо же… А этот самый Дом Корванских…

– Входит в тридцатку самых знатных и влиятельных Домов Сиберии.

– Хм… Просто к слову – глава Дома знает, что я простолюдин?

Сваты начали улыбаться шире, и Альберт сказал:

– Во-первых, от имени и титула можно отказаться, а от происхождения – нет. Я ни на что не намекаю, просто мысль вслух… Во-вторых, в Сиберии термин «благородство» воспринимается очень буквально. Если кто-то «рожден во благо» и доказал это делами – то уже как бы и безо всяких формальностей может быть признан благородным сословием как равный. В-третьих, в Сиберии при выполнении определенных условий брак не считается мезальянсом, даже если один из брачующихся – простолюдин.

Вот тут я крепко удивился:

– Серьезно?!

– Абсолютно. В случае если мужчина-простолюдин желает сочетаться браком с дворянкой, если, конечно, она сама согласна – жених может обратиться прямо к королю с прошением сей брак благословить. И если король подписывает сие прошение – брак не мезальянс и рожденные в этом браке дети будут наследовать титул матери. Так было когда-то, теперь это и вовсе поставлено в рамки закона. Проситель обязуется отслужить некоторое количество лет, обычно военной службой, но могут быть и другие варианты. В этом случае ему жалуется ранг рыцаря авансом, как бы, по истечении срока службы он становится полноправным рыцарем. Если же простолюдинка невеста – то там и вовсе ставится подпись без условий. Все эти прошения подписывает, по традиции, король лично, но в нынешние времена он уже даже не читает их. Все строго регламентировано, королю больше не надо вникать в детали, проситель более не зависит от чужого плохого настроения, только и остается, что подпись королевскую поставить – и вуаля.

В этот момент я испытал жгучий стыд за свою отсталую, погрязшую в феодальном болоте родину, и был вынужден признать, что ошибался, когда говорил, будто у людей полторы тысячи лет двусортность и магократия без изменений – изменения все же есть.

Жаль лишь, что в чужой стране.

Альберт же тем временем продолжал:

– Конкретно в вашем случае, Александер, вы и так уже находитесь на военной службе, ваше прошение было бы данью традиции вдвойне… Ну и в-четвертых… Если вдруг вы не знаете, то пожалование вам минимум титула баронета, а то и барона – вопрос уже решенный.

Я вопросительно приподнял бровь.

– Простите, откуда такая информация?

– Я вроде упоминал, что Сергий Корванский – влиятельный человек? Да мы и сами вхожи в определенные круги, так что это уже, можно сказать, не особый секрет. На условиях полной конфиденциальности: то, что вы все еще не возведены в дворянский ранг – ошибка. По-хорошему, это стоило сделать еще после событий в Радополе, но были некие сомнения. Никто не хотел выглядеть дураком в случае, если новопосвященный дворянин впоследствии окажется… не тем человеком, за кого себя выдает, или не тем специалистом, скажем так…

– Забавно вы сформулировали слова «мошенник» и «шпион», – усмехнулся я.

Он развел руками:

– Ну, я уверен, сии разговорчики и до ваших ушей доходили… А еще нюанс, что вы до сих пор, формально, подданный Аркадии… Находились даже люди, сомневающиеся в реальности вашего поединка на мечах… Но трансляция из Зоны, которую принимали и пеленговали все желающие, в том числе за границей – окончательный аргумент, не подлежащий сомнению. Тут и спохватились, что еще со времен Радополя в СМИ мелькает недоумение, почему Терновский все еще не рыцарь как минимум. Теперь ждут какого-нибудь громкого повода. Ну там, чтобы вы еще что-нибудь ухандохали… Потому что из стандартных остается только формулировка «за долгую безукоризненную службу» – а ваша-то как раз и недолгая покамест. В общем, «кое-кто» упустил удобный момент и теперь ждет нового подходящего повода. И по нашим данным, ожидание продлится месяца три. Не будет новой причины – значит, за былые заслуги придется. Но, повторюсь, это вопрос уже решенный. Так что – никаких препон.

Я немного растерянно почесал затылок.

– Мне в любом случае придется вначале переговорить с Роксаной. А пока, согласно традиции, я должен предпринять какие-нибудь архаичные, но необходимые с точки зрения приличий действия?

– Ничего срочного. Правила хорошего тона обязывают вас лишь дать ответ – по почте письменно или устно через сватов либо лично – каков бы он ни был, когда решение будет вами принято. Считается, что пары недель для раздумий достаточно, но бывали случаи и с большим сроком.

Я поблагодарил их за визит и сваты ушли, оставив меня в легкой растерянности. Ну и что мне теперь делать? Чужак бы побрал, почему люди никогда не довольствуются тем, что имеют, и все пытаются усложнить?!

Ладно, сватовство сватовством, а дела делами. Две недельки на подумать у меня имеются, а пока есть кое-какие более насущные заботы.

* * *

Я напялил экипировку, затянул последний ремень и взглянул на часы: у курсантов закончилась физа и они строем чешут в душевую, а затем в столовую, значит, плац, полоса препятствий, площадка и стометровка свободны.

Прошло три дня и шесть часов с тех пор, как я принял допинг, настало время проверить мою теорию.

Выйдя на стометровку, я вынул секундомер, приготовился, клацнул по кнопке и побежал. Вот финишная черта – щелчок по кнопке. Четыре с половиной секунды – мой обычный результат в полной экипировке, но без оружия и разгрузки, если не напрягаться. Ничего необычного. Хм… Фиаско? Ладно, еще раз.

И я побежал обратно – четыре с половиной секунды.

На третью пробежку я выложился на полную катушку – четыре и три десятых. Четвертая попытка – четыре и три. Пятая – четыре и пять, устал. Все понятно.

Я вернулся в свой кабинет, снял экипировку, помылся в душе и взялся за внутренний телефон.

– Скарлетт?

– Да?

– Что там насчет дворянина? Нашла?

– Угу, сразу двух. Оба попадают под заданные критерии.

– Блин… Если у обоих есть дочь Даринка – то сколько лет им?

– Одной семнадцать, другой четыре.

– Ясно, нам нужен тот, у кого дочь семнадцатилетняя.

– Барон Всеслав Хованский, сорок семь лет, крупный подрядчик министерства обороны по части фармакологического обеспечения. Владеет предприятием, но информация по нему засекречена.

– Полагаю, это он и есть. Где его можно найти?

– Скорей всего, в своем офисе. В Светлограде.

– Поехали.

Заодно и с Роксаной повидаюсь да потолкую.

* * *

Искать Хованского долго не пришлось, но оказалось, что попасть к нему не так-то просто.

Когда я вошел в приемную офиса, секретарша, миловидная дама лет двадцати пяти, сразу меня узнала и весьма любезно поприветствовала, однако это мне не очень-то помогло.

– Вам назначена встреча? – осведомилась она, когда я сказал, что мне необходимо повидаться с бароном по важному делу.

– Нет, – улыбнулся я, – но надеюсь, что это не проблема.

– К сожалению, барон Хованский не принимает без предварительного согласования, – сообщила секретарша. – Вы можете записаться на встречу на завтра или послезавтра, и если…

– У меня дело важное и срочное.

– Понимаю, но барон тоже очень занятой человек, и прямо сейчас у него совещание. Когда оно закончится, я спрошу у него, возможно, он найдет немного времени на…

Ладно, придется чуть жестче действовать.

– Боюсь, я неточно сформулировал свою мысль, – сказал я и улыбнулся шире. – У меня очень-очень важное дело. Более важное, чем все, чем барон сейчас занимается, и более срочное. И если в течение шестидесяти секунд он не найдет время меня принять – будет принимать агентов службы безопасности Сиберии. Они, кстати, тоже придут без согласования и вполне возможно, что с кандалами.

Лицо секретарши помрачнело, она взялась за трубку внутреннего телефона.

Хованский уложился в отведенный ему срок: вышел довольно крупный тип в пиджаке специфичного покроя, призванном скрывать бронежилет и пистолет, и пригласил меня в небольшую комнату, где уже сидел сам барон, а за его спиной застыли еще два человека в бронекостюмах, кое-как стилизованных под пиджаки. Страна другая, дворяне другие, но замашки не то чтоб сильно отличающиеся.

Хованский встретил меня мрачным взглядом.

– Добрый день, господин барон, – ровно поздоровался я и без приглашения сел в кресло напротив него.

– Итак, – недобро процедил он, – и чем же гость из недружественной страны собрался меня пугать?

Обращение ко мне в третьем лице? Ладно, к черту вежливость.

– Пугать? Угроза – это если я скажу, что приду к вам в дом и убью вашего кота. А я вас всего лишь предупреждаю о кое-каких причинно-следственных связях между определенными событиями. Дело в том, что моему подразделению нужен разработанный вами препарат, и я его получу, с вашей помощью или без нее.

У него лицо вначале немного вытянулось, а потом он нахмурился и заиграл желваками.

– Так я и знал, что этот никчемный авантюрист не сохранит все в секрете, – проворчал барон.

– Знали, но доверили государственную тайну? Впрочем, не мне вас судить, тут скорей поблагодарить нужно. А насчет Добровского вы не правы: просто я не идиот и заметил несоответствие между тестовыми показателями и фактическими. Долго не мог понять, что за чужачина творится, но он кое-как тянул подготовку. А потом это заметила еще куча народу, включая бывших однокашников Добровского, и в конце концов дошло и до службы безопасности. В общем, ваша попытка оказать Добровскому «медвежью» услугу изначально имела мало шансов не вызвать подозрений. А он, к слову, отказывался говорить, откуда взял допинг, но я вопрос поставил ребром – говори или проваливай. В конечном итоге он даже имени вашего не назвал, а я не стал додавливать из соображений атмосферы в моем училище. Но таких примет, как дочь Даринка и наличие собственного фармацевтического бизнеса, оказалось достаточно.

– Понятно. И что дальше?

– Все просто. Вы в ближайшее время, то есть не позднее завтрашнего дня, а лучше еще сегодня, проявите инициативу и предложите министру Сабурову снабдить чудо-допингом мое подразделение. Мне требуется сорок девять доз – не меньше, не больше. Если вы не согласитесь – тогда мне придется самому проявить эту инициативу и обратиться к министру. А у него и у службы безопасности сразу же появится вопрос, откуда я знаю о секретной разработке. И тогда за вами придет СБ – не потому, что я хотел сделать вам большую пакость, а потому что причинно-следственная связь между моим запросом министру и реакцией на него со стороны СБ.

Он задумчиво взялся за подбородок.

– Но СБ уже взялась за дело.

– Да, до СБ дошло недоумение, как слабейший курсант обскакал куда более сильных претендентов, и они начали копать, заподозрив, что Добровский либо украл допинг у вас, либо получил его от сторонней силы. Обратились ко мне…

– Да-да, я дальше знаю, – кивнул барон. – Вы заполучили препарат, дали его Добровскому и контрольному курсанту по половине дозы – а дальше что?

Я усмехнулся:

– На самом деле, не давал, Добровский сознался и так. Агента я обманул, выгородив Добровского, ну а вместе с ним и вас. Только СБ все еще копает под него, в частности, ищет его девушку. Если найдет – догадается, что хитрый допинг Добровский получил от вас, но не будет иметь доказательств. Так что проинструктируйте дочь всячески отрицать близкое знакомство с Ярином, для всеобщей пользы, так сказать… Собственно, СБ и так знает, что я знаю про препарат, они сами же мне про него рассказали и даже принесли образец для эксперимента. Но они не сообщили мне ни его название, ни кто разработчик, а я, общаясь с министром, буду вынужден как-то дать ему понять, что мне нужен вполне конкретный допинг, разработанный вами. И если дело дойдет до СБ – а оно дойдет, потому что с министром вечно торчит аналитик из СБ, весьма умный человек – СБ станет любопытно, откуда я знаю разработчика, если они мне этого не говорили. В этом случае плохо будет всем – но Добровскому и мне только кровушки попьют, Ярин ведь ничего не нарушал и подписку о сохранении гостайны не давал. А вот в вашем случае все куда серьезнее.

Он забарабанил пальцами по столу.

– И зачем вам экспериментальный, до конца не проверенный препарат? Существует масса других допингов, более подходящих для силовых подразделений.

– Ваш лучше по двум причинам. Во-первых, не обнаруживается. Во-вторых, эффективность уже проверена мною.

– Но есть куча других, тоже проверенных. Их достать куда как проще.

– Под «проверенностью» я понимаю пригодность для моих специфических целей. Ваш точно подходит, а другие – кто знает. Я собираюсь использовать разработанный вами препарат не совсем для того, для чего он предназначен. Точнее, почти для того, но не таким образом. Большего сказать не могу, хотя не исключено, что вы вскоре узнаете.

Барон вздохнул.

– С моей точки зрения ваша уверенность, что вы непременно получите препарат, выглядит странной. Я вот не уверен, что министр непременно согласится дать вам засекреченный препарат, потому что это весьма рискованно.

– Это говорит человек, уже отдавший образец в чужие руки? – усмехнулся я.

– В случае с Добровским я держал все под контролем, поскольку он принял допинг в моем присутствии, а выделить его из организма уже нельзя. Утечка была исключена – чего нельзя сказать о вашем случае. Так что я, возможно, скорей предпочту объясняться с СБ.

Я состроил комично-понимающую мину.

– Разумно, весьма разумно. Только я получу препарат в любом случае, вопрос исключительно в том, кто обратится к министру Сабурову, вы или я. Потому рационально было бы убедить министра и тем самым избавиться от лишних хлопот, переложив дальнейшую ответственность за сохранность секрета на него. А в самом крайнем случае, если вдруг Сабуров заартачится… Ну, тогда у меня есть запасной, особенно жестокий план. Понимаете, я и так располагаю образцом. Тем самым, который мне принес агент СБ. И если я не могу получить секретный препарат – ладно, тогда я его рассекречу. Подпольные производители спортивной фармацевтики сделают целое состояние на «невидимом» допинге, а я просто получу свои сорок девять доз. Разумеется, тогда уже будет большой скандал. И одними «объяснениями» с СБ не отделаетесь.

Я мысленно перевел дух. Вот уж блеф так блеф.

Хованский хмыкнул:

– Знаете, при такой риторике и намерениях, откровенно враждебных, это вам стоило бы бояться СБ, а не мне.

Я усмехнулся в ответ:

– Во-первых, то, что делаю я, гораздо важнее и масштабнее, чем то, что делаете вы. Король, Сабуров и не только они уже привыкли повышать свою популярность, давая интервью о том, как их многолетние усилия начинают приносить такие потрясающие плоды. Мне и не такое сойдет с рук. Во-вторых, я не боюсь СБ. Мне уже приходилось убивать агентов имперской службы безопасности Аркадии и выходить сухим из воды, ничего особенного. Но знаете, что во всей этой ситуации самое смешное и безумное? Эсбэшники, которым положено по долгу службы быть самыми подозрительными и недоверчивыми людьми на свете, мне доверили секретный образец, а вы – не доверяете. Не парадокс ли?

Он снова хмыкнул:

– Возможно, дело в первом впечатлении, а вы начали знакомство с угрозы.

– Что поделать, если иначе я не мог попасть в эту комнату?

– И все же, для чего вам именно этот препарат?

– Не сочтите за снобизм – но я немного лучше вас умею хранить тайны. Особенно военные.

– И как я должен убеждать министра, не зная, для чего вам допинг?

Я пожал плечами:

– Элементарно. Просто предложите ему спросить меня, не нужен ли такой препарат моему подразделению. Свою инициативу мотивируйте необходимостью полевых испытаний. Министр обращается ко мне, я отвечаю, что как раз сам хотел поднять вопрос о кое-каких медпрепаратах – и дело сделано.

В конечном итоге не сказать, что мы с ним расстались друзьями, но я остался уверен, что врага не нажил. Так, вроде бы сделано дело – можно гулять смело.

Правда, возможен неприятный поворот, потому что ход разговора с Роксаной я предвидеть не могу, она, будучи наследницей такого Дома, может быть уверена, что от ее предложения невозможно отказаться, и слишком болезненно воспримет мое нежелание сию же секунду на ней жениться. С другой стороны… ну ладно, разрыв отношений меня не пугает, потому что неподалеку от моей базы есть замечательная булочная, а в ней – дочь булочника, вполне себе ничего девушка. Я уверен, что смогу быстро уладить проблемку, возникшую в первый раз.

Однако обстоятельства сложились иначе: мне не удалось дозвониться до Роксаны – телефон выключен. Ладно, в другой раз, тем более, что солнце клонится к вечеру, а завтра утром у меня очередной забег через болото в реку.

Я не могу поручать такое дело другим и должен вести курсантов личным примером.

* * *

Вечером позвонил Сабуров: Хованский не стал тянуть кота за хвост и предложил министру провести полевые испытания препарата в реальных условиях, как мы и договаривались. У министра при этом не возникло никаких возражений, поскольку про эксперимент с Добровским он уже знал, а доверие службы безопасности – довольно веское свидетельство благонадежности.

Я охотно согласился провести такие испытания при первой же возможности и мы быстро оговорили сопутствующие моменты: привезут завтра, выдадут под расписку, хранить буду в своем сейфе. Ну, в общем, все как и следовало ожидать.

На следующий день, когда я в полдень вернулся с забега по болоту и купания в речке, принял душ, пообедал и зашел в кабинет, у меня зазвонил личный телефон.

– Алло, Терновский слушает.

– Добрый день, господин Терновский, – раздался голос в трубке, – меня зовут Новак, я работаю в службе безопасности Дома Корванских.

– Хм… То сваты, то СБ… Стряслось что?

– Вы случайно не знаете ли, где находится Роксана Корванская?

– Эм-м… Нет. Я сам вчера собирался с ней поговорить или даже заглянуть, но у нее был выключен телефон. Роксана пропала?

– Боюсь, что да, примерно вчера в полдень.

– Для нее такое не свойственно?

– Нет, не свойственно.

– Хреновый признак. Вы обзванивали?..

– Все больницы города, полицейское управление и участки. Теперь обзваниваем всех знакомых и сотрудников.

– Безумно жаль, но я совсем никакой информацией не располагаю. По возможности, держите меня в курсе, а если вдруг что-то понадобится – звоните.

Новак извинился за беспокойство и отключился.

Вот те раз. Хотя… Ну куда она могла бы деться в Светлограде-то, с его минимальной преступностью? Тем более что похищения дворян ради выкупа происходят только в кино, независимо от страны. Ну, по крайней мере в Аркадии случай похищения мальчика-дворянина имел место быть еще до моего рождения, в Сиберии цифры того же мизерного порядка.

Вскоре у меня появились более насущные проблемы: приехали четыре человека, включая двух охранников, и привезли бронированный чемоданчик с пятью десятками ампул. Пришлось кое-какие бумаги подписать, показать им сейф в моем кабинете и ознакомить с общим уровнем безопасности на базе.

Как только они уехали, я набрал на внутреннем телефоне код громкоговорителя.

– Внимание, говорит Терновский. Всем курсантам собраться в лекционном зале. Всем инструкторам приготовить тир к внеочередному зачету по стрельбе.

Затем взял чемоданчик с допингом и сам пошел в лекционную. Все курсанты будут тут, инструкторы – в тире, это самый простой способ ненавязчиво предотвратить подслушивание, потому что в главном корпусе кроме инструкторов из персонала никого не бывает, как правило.

Как только курсанты в полном составе собрались и расселись по местам, я встал за кафедру.

– Итак, я начну свой рассказ немного издали, а именно – с эстэошников Аркадии. У репутации железных парней, которая закрепилась за ними, есть много причин, и далеко не последняя из них – феноменальная стойкость к боли. Просто медицинский факт: у любого бойца СТО, не исключая и меня, сильно завышенный по сравнению с любым другим человеком болевой порог. Широко известны случаи, когда эстэошники продолжали действовать и сражаться, получив ранения, способные заставить любого иного корчиться и вопить от боли или потерять сознание от болевого шока. Упомяну Аэция Красса, который получил обширные ожоги и при этом смог покинуть поле боя, вытащив попутно двух раненых солдат-армейцев, и военврача Стояна Димитрова, выходца из СТО, который во время Херсонесской войны провел самому себе операцию по извлечению четырех осколков и пули без анестезии. Кухонным ножом, ножницами, иглой с нитками. А затем он еще и дошел до точки сбора. Есть куча других поразительных случаев – поразительных для других, но для бойцов СТО это норма. Считается, что все дело в чрезвычайно жестокой подготовке: когда каждый день ты получаешь микротравмы и продолжаешь подготовку по принципу «либо сдюжь либо в петлю», боль перестает быть для тебя чем-то необычным. Я тоже так думал до совсем недавнего времени, но оказалось, что дело совсем-совсем не в этом. Но перед тем как я поведаю вам свое открытие – давайте поаплодируем человеку, благодаря которому оно было сделано. Итак – ваши аплодисменты Ярину Добровскому, отчаянному безумцу, который прошел отбор в учебку при помощи допинга!

Аплодисментов не последовало: все головы в полном молчании повернулись в сторону Добровского, который при этом густо покраснел, но голову не опустил.

– Если кто не понял, – сказал я, – насчет аплодисментов говорю вполне серьезно. Все это я рассказываю вам не для того, чтобы вы подумали про него, что он легкомысленный идиот. Безусловно, идея «проскочу на допинге без подготовки, а потом втянусь» была обречена на провал… Но провала не произошло. Не вдаваясь в подробности, дело было вот как. Сразу после начала обучения результаты Ярина были плачевны, и мне показалось странным, что человек, набравший так много баллов на отборе, свалился в самый низ по показателям. Но потом начался крутой прогресс, я зачислил Ярина в «Синий» отряд и забыл об этой странности. Но вот мое внимание обратили на тот факт, что в прежнем училище он по физе был в числе последних, притом что лучшие его однокашники отбора не прошли. Ларчик открылся просто: на тестах Ярин был под секретным допингом, который не обнаружился на допинг-контроле. Опять же, я воздержусь от деталей, не имеющих значения. А имеет значение тот факт, что откровенный слабак смог сделать потрясающий прогресс и войти в десятку лучших. В результате следствия совместно со службой безопасности мне удалось установить, что допинг использовался только один раз. Такая его специфика, что повторный прием приводит к проблемам с психикой. И вот тогда-то, ломая голову над вопросом «как же так?», я и вспомнил про в том числе и свой высокий болевой порог.

Я внимательно обвел зал глазами: все смотрят на меня, ловя каждое мое слово, и вроде бы ни у кого нет сомнения в том, что происходящий разговор совершенно серьезен. Отлично.

– Дело в том, что бойцам СТО на пути по пяти кругам ада очень часто приходится получать болеутоляющие препараты. Просто потому, что день без ушиба или микротравмы – редкость, а больничные – роскошь недоступная. Получаешь дозу обезболивающего – и вперед, круги ада сами собой не пройдутся. Да вы и сами это знаете, хоть и не в настолько жесткой форме. И у меня появилась гипотеза о том, что организм «притупленного», помимо стойкости к магии, приобретает свойство «запоминать» свои измененные состояния. Проще говоря, любой эстэошник, тесно познакомившись с болеутоляющими препаратами, с тех пор находится в перманентном состоянии легкого обезболивания. Если моя теория верна, то она объясняет «феномен Добровского», назовем его так. В день тестов Ярин принимает допинг и проходит отбор. На второй день вы прибываете сюда. На третий – проходите «кошмарилку». Этот препарат действует как раз три дня – и во время обработки организм Ярина «запомнил» свое состояние под допингом. Почему откровенный слабак не вылетел в первые же дни? Потому что вытянул на пределе своих сил, мощной мотивации – у Ярина она есть – и эффекте перманентного «легкого допинга». Ну а затем, двинувшись по пяти кругам ада и выкладываясь на сто процентов, начал наращивать свои показатели и вошел в десятку лучших.

– Вы это серьезно, сэр? – спросил Аристарх.

– Да, абсолютно. Все настолько серьезно, что я рискнул проверить свою теорию на себе. Четыре дня назад я сам принял дозу допинга, выждал три дня, чтобы его действие закончилось, а затем пошел на стометровку. Мои результаты – два забега без напряга за четыре и пять и два на пределе возможностей за четыре и три. Это мои обычные показатели, но раньше я выдавал их только при первой попытке, каждая последующая ухудшала результат на десятую. Иными словами, я не стал бегать быстрее, возможно, моя нынешняя скорость – это вообще потолок даже для таких, как я. Но зато стал выносливее. Сегодня утром, гоняя по болотам, не вы отстали от меня сильнее, чем обычно: это я смог дольше поддерживать высокую скорость. Моя гипотеза верна и проверена. – Я подошел к столику у кафедры и щелкнул замками, явив курсантам пятьдесят уложенных в специальные гнезда ампул: – вот этот препарат. Не стану рассказывать, каким хитрым образом мне удалось добыть секретный экспериментальный спецдопинг – важно, что он есть. Прямо сейчас я предлагаю всем желающим проверить мое открытие на себе. Если я прав – вы повысите свои шансы стать живыми героями, а не получить это звание посмертно. Если не прав и в моих вычисления где-то есть ошибка… Ну, вроде бы препарат безвреден при однократном применении. Вопросы?

Курсанты начали переглядываться, затем Ковалевски спросил:

– Полагаю, в нашем случае мы можем закрыть глаза на нравственные аспекты применения препаратов, которые считаются аморальными?

Я едва не засмеялся в ответ:

– Просто между прочим – я вас тут не на спортивный чемпионат готовлю. Вот когда ты пойдешь состязаться с обычными людьми в спортивных дисциплинах – это будет нечестно, неспортивно и аморально. А в С.И.О. нет никаких аморальных или запрещенных приемов, твоя задача – защитить своих сограждан, свою страну, свой дом, семью от потусторонней мерзости и при этом выжить, чтобы повторять это снова и снова. Все так просто.

Тут поднялась Арлин:

– Пожалуй, я рискну.

Следом за ней поднялись еще несколько человек, а потом и еще.

Я заранее заготовил список курсантов с уже вычеркнутым Добровским. Зачитываю инструкцию использования, Арлин подходит ко мне, получает ампулу, ломает носик и выпивает содержимое. Я вычеркиваю ее из списка – просто для того, чтобы исключить любую возможность получить две дозы.

– Следующий.

Первыми приняли допинг семнадцать человек.

– Все? Больше желающих нет? – спросил я.

– Допинг – штука такая, – ухмыльнулся Гидеон. – Добровольцам честь и хвала, а мы решили подождать более полных испытаний… Уж не взыщите за цинизм.

Я усмехнулся.

– Боюсь, ты забыл главный принцип подразделений аркадианских эстэошников. Победа одна на всех и смерть тоже одна на всех. Заставить вас экспериментировать на себе я не могу, но сегодня чемоданчик вместе с неиспользованными ампулами уедет назад и больше не вернется. В принципе, ничего страшного, это не единственный допинг на свете, но не факт, что именно так подействует любой допинг, как не факт, что любое обезболивающее усваивается «эффектом Добровского».

И тогда начали подниматься со своих мест остальные.

В итоге, от допинга отказался только Леонид Бакарски.

– Я и так лучший, – сказал он, – допинг мне не нужен, хватит и моих пота и крови, как вы любите говорить. А если в итоге меня обойдут при помощи допинга… ну, буду выкладываться еще сильнее, у меня появится более сильная мотивация остаться лучшим. А если все-таки не смогу – ну и ладно. Пусть кто-то другой будет лучше, и неважно, каким способом.

Затем курсанты были проинструктированы хранить произошедшее в тайне, просто на всякий случай, получили три дня свободы от физы и ушли в тир, а я запер чемоданчик в своем сейфе. Все-таки, не надо лишним людям знать о моем открытии до поры до времени.

* * *

Утром у меня зазвонил телефон, когда я еще дремал.

Поднимаю трубку.

– Алло?

– Здравствуйте, – сказал тихий, вежливый и вкрадчивый голос, – я говорю с Александером Терновским?

И что-то подсказало мне: это не к добру. Не скажет этот вкрадчивый голос ничего хорошего.

– Да, слушаю.

– Простите, что беспокою… Но это не совсем хорошая тема для телефонного разговора. Вы, случайно, ничего в последнее время не теряли?

– На что это вы намекаете?

– Э-э… Да ни на что. Если не теряли – ну или может, потеряли что-то дорогое, но еще сами не знаете об этом – я перезвоню через некоторое время. Не люблю, знаете ли, быть тем, кто приносит плохие новости, потому подожду, пока вы сами узнаете… Ну, если что-нибудь случится.

Так-так-так… Я догадываюсь, на что он намекает.

– А вы, значит, нашли мою пропажу, да?

– Нет, не нашел. Я, можно сказать, выполняю роль сыщика-консультанта. Если вы что-то потеряли – может быть, я помогу найти… Или подскажу. В общем, это не телефонный разговор. Деликатный очень. Деликатней, чем вы думаете.

– Ладно. И где нам поговорить без телефона?

– Я сижу в кафе напротив и наискосок от ворот вашей части. Зеленая такая вывеска. Сижу у окна с кофе и газеткой, и еще часик буду тут. Но если не выходит – ничего страшного, некоторые проблемы, скажем так, терпят. Не срочные.

Вот же гад, туману напустил… Но если Роксана похищена и он что-то знает, или даже сообщник… Он не может сказать это прямым текстом.

Я оделся, вместо рубашки надел легкий бронежилет, вынул из кобуры пистолет и сунул за пояс за спиной под китель. Затем набрал номер Новака.

– Алло, это Терновский. Есть новости?

– Боюсь, что пока нет, – был мне ответ. – Ну, по крайней мере мы только знаем, что госпожа Роксана не покинула Светлоград и в моргах нет неопознанных тел…

– Хоть что-то.

Если этот тип и правда похититель – ну, дело, стало быть, не в выкупе, иначе звонили бы ее отцу.

…Но эти сволочи явно плохо понимают, с кем связались!

Я вышел с базы и взглянул наискосок налево и направо. Вон и зеленая вывеска. По сторонам вроде никого, утро буднего дня, людей мало. Прохожу мимо кафе – внутри всего один человек с чашкой и газетой. Засады не видать.

Я толкнул дверь и вошел внутрь. Тихо и пусто, только девица за прилавком да человек у окна. Подошел к столику и взглянул на него.

– Простите, это вы мне звонили?

Он поднял на меня взгляд:

– Да, я.

Я плюхнулся на стул напротив него.

– Итак?

Он повернулся к девице за прилавком и приподнял руку:

– Мне еще кофе, пожалуйста, и моему знакомому…

– Мне баночный лимонад, пожалуйста.

Если она его сообщница – не сможет ничего подмешать.

Еще я подумал, что если девица будет совершенно невозмутима – то точно сообщница, но она меня узнала, вся буквально засияла и мне стоило некоторых трудов ее урезонить, объяснив, что я немного занят и у меня важный разговор. Впрочем, все же довольно понятлива, или подействовало обещание попозже дать автограф.

Как только мы с этим странным человеком остались одни, я раскупорил банку и взглянул ему в глаза:

– Итак?

Он сложил газету.

– Полагаю, нас теперь никто не подслушивает. В общем, я знаю, куда подевалась Роксана Корванская, почему это случилось и как сделать, чтобы ее вернуть.

Все это было сказано очень спокойным голосом без тени пафоса, агрессии или интонаций типа «…и теперь ты будешь делать все, что мы скажем». Впрочем, кому как не мне знать, что порой скрывается за внешне нормальным фасадом.

Сам из себя он – обычный, ничем не примечательный худой тип в дешевом пиджаке, с худым умным лицом и высоким лбом. Сошел бы за школьного учителя или скромного бухгалтера, с его-то негромким голосом и грустными глазами.

– Вот как? Я весь внимание.

– С вами хотят поговорить.

Я ухмыльнулся:

– Плохая идея. Стоило бы понимать, что люди, прошедшие пять кругов ада в спецучебке СТО – не те, кто склонен поддаваться давлению. Просто потому, что остальные не доживают до выпуска.

Он удивленно приподнял брови – причем почти естественно:

– Давление? Я похож на человека, способного оказывать давление?

– Вы – нет. Тот, кто вас послал – вероятно, да.

«Учитель» покачал головой.

– Я, вообще-то, сказал «поговорить», а не «провести переговоры». Это очень разные понятия, по крайней мере в сиберийском языке.

Я снова ухмыльнулся:

– Называйте как хотите, но разговор с удержанием заложника – не разговор. И – нет, я не поддаюсь на давление и не договариваюсь с врагами. Что-нибудь скажете перед тем, как я сломаю вам несколько костей, отволоку в подвал моей части, вызову СБ Дома Корванских и до их прихода отделю от вашего тела достаточно кусочков мяса, чтобы вы согласились рассказать абсолютно все?

Он вздохнул:

– Очень предсказуемый ход мысли. Именно поэтому я не знаю, ни кто похитил госпожу Корванскую, ни где ее держат. Я – просто винтик, и моя единственная задача – сделать так, чтобы разговор состоялся. Конечно, в случае с удержанием заложника разговор – да, я под словом «разговор» понимаю именно разговор как процесс добровольного обмена информацией – нетипичный поворот, но… все обстоит так, как я сказал. Вам позвонят, вы поговорите с собеседником, или просто выслушаете его рассказ. Возможно, зададите вопросы – я уверен, у вас они появятся. После того, как разговор подойдет к своему логичному завершению, госпожу Корванскую отпустят.

Я хмыкнул.

– Погодите. Этот самый собеседник, имея мой телефон, мог бы просто позвонить мне, вместо того чтобы похищать Роксану. Вы понимаете вообще, насколько бредово звучит ваша версия?

Он покачал головой:

– Напротив, все очень логично. Вы в некотором смысле все же правы, если ну очень точно следовать определениям. Да, заложницу похитили, чтобы оказать давление, и я только что сообразил, что да, как ни странно, прямо сейчас я оказываю на вас давление. Видите ли, ваш потенциальный собеседник не мог просто так взять и позвонить вам. Вы бы не стали с ним говорить добровольно, вот в чем беда.

Я принялся мысленно перебирать варианты – и быстро сдался.

– Признаться, я ума не приложу, кого же я так сильно ненавижу, что отказался бы с ним говорить. Кто это?

«Учитель» грустно улыбнулся:

– Он сам вам скажет. Но вообще-то, господин Терновский, вы в душе знаете ответ на этот вопрос. Подумайте, с кем вы никогда в жизни не говорили и даже не стали бы говорить – и поймете. Собственно, засим моя роль выполнена. Сейчас я выйду отсюда и дам знать, что вы готовы поговорить. Не сразу, а когда удостоверюсь, что за мной никто не идет. Если же вы утащите меня к себе в подвал… Увы, я не смогу сообщить ничего, что поможет отыскать Роксану… но этого и не требуется. Сама найдется. Правда, тогда вам вряд ли будет приятно встретиться с ней… Вернее, уже не совсем с ней.

И тогда я все понял.

– Культист, – выдохнул я.

Он достал из кармана купюру и положил ее под чашку.

– Не думаю, что это слово корректно по отношению ко мне. Обычно под ним подразумевают последователя религиозного культа – но я никому не поклоняюсь, не возношу молитв, не приношу жертв. Я на сто процентов неверующий человек. Но если под этим словом подразумевать запрещенное политическое течение, скажем так – тогда да, я культист. И маленькая просьба. У вас есть несколько минут перед звонком – пожалуйста, потратьте их на медитацию или тому подобную практику. Очистьте свой разум от гнева и прочих эмоций. Тот, кто хочет с вами поговорить, не желает быть вашим врагом. Равно как и чьим-либо еще. Он не виноват, что все считают его таковым, и старается это исправить. Всего доброго.

И он пошел на выход, не оглядываясь.

Итак, со мной хочет поговорить глава некоего культа, назовем его так с теми или иными оговорками… С учетом того, что пока что ни одна спецслужба мира не может похвастать диалогом с культистом высокого ранга – этих типчиков, надо отдать им должное, взять живыми практически невозможно, а те, которые оказываются перед лицом неизбежного пленения, предпочитают убивать себя – мне выпадает весьма уникальная возможность… Разумеется, при условии, что это действительно кто-то из «Детей Нагаша» и тому подобных организаций, а не подставное лицо. С другой стороны, похищение дворянки – это тяжелейшая статья, и ради шутки на такое точно никто не пойдет. Кто еще остается? Операция по моей дискредитации либо другая каверзная интрига, проведенная на высочайшем уровне кем-то очень влиятельным.

Признаться, тут я немного в растерянности – но пусть меня не учили, что делать в таких случаях, зато я знаю, кого учили. У меня остается еще немного времени…

Я вынул телефон и набрал номер того самого агента, с которым сотрудничал по делу Добровского.

– Алло, это Терновский!

– Слушаю вас, – раздался в трубке знакомый голос. – Случилось что?

– Поставьте на прослушку телефон, с которого я вам звоню! Срочно, у вас считанные минуты, если не секунды!

На той стороны послышалось сдавленное поминание Чужака:

– Есть проблема, это не делается по щелчку пальцев, к тому же на служебный телефон государственного служащего…

– Линкор вам в бухту! Вас об этом просит сам госслужащий! Материтесь, угрожайте поиметь в глотку или убить любимую собаку, но заставьте кого надо записать разговор! Отследите, кто и откуда звонит! Это вопрос госбезопасности! До звонка остаются секунды, может, пара минут! Я затяну как смогу! Не теряйте времени!

Я отключился и сделал глубокий вдох-выдох. Так, я должен быть совершенно спокоен. Маловероятно, что они отпустят Роксану живой: риск, что отпущенный заложник даст зацепку, слишком велик, а статья о похищении дворянки – сущий пустяк для того, кого и так не будут брать живым. А раз так – то эти зацепки должен найти я, чтобы найти ублюдков и расквитаться. И сейчас мне нужны все возможные ресурсы моего разума, все мои внимательность и проницательность, все критическое мышление без остатка. Впервые я сталкиваюсь с противником не лицом к лицу – и потому должен очень постараться, чтобы личная встреча состоялась впоследствии.

Прошло две минуты, которые я провел в созерцании пустынной улицы, потягивая лимонад из банки, а затем лежащий на столике телефон зазвонил.

– Алло?

– Я говорю с Александером Терновским? – послышался в трубке негромкий неторопливый голос.

– Именно так. Вы, полагаю, своего имени не назовете?

– У меня нет имени… собственного, по крайней мере. Может, ранее оно было – но теперь я им не обладаю. А то, под которым известен людям, я действительно не назову… из соображений собственной безопасности.

Я удержался от смеха, но не от усмешки: этот клоун действительно думает, что я поверю в такую небылицу? Провокатор, никаких сомнений.

– Вы серьезно?

Моего собеседника это внезапно слегка смутило.

– Мне казалось, я не сказал ничего несерьезного… Или дело в голосе?

– Дело в содержании сказанного. Вы сейчас пытаетесь убедить меня, что вы… эфириал?

– Я им был… пока не обрел физическое тело.

Я сдержанно засмеялся.

– Не знаю, в чем был ваш план, – сказал я, – но он потерпел фиаско на первом же, если не считать похищения дворянки, этапе – заставить меня поверить в эту веселую небылицу. С кем-то другим, может быть, номер имел шансы удаться, но вы пытаетесь выдать себя за одержимого перед человеком, который много раз встречался с ними лицом к лицу, и очень хорошо знает, что они из себя представляют.

– И сколькими словами вы с ними обменялись?

– Тремя, да и то в одностороннем порядке. «Сдохни, мразь, сдохни». Правда, не уверен, что он их слышал, потому что я сказал их где-то на двенадцатом ударе, а голову ему раскроил третьим.

– Иными словами, вы очень хорошо знаете, что мне подобные представляют из себя как противники. Но больше вы не знаете о нас почти ничего.

Я снова засмеялся.

– Ну, в общем-то, вы правы. Но сразу риторический вопрос: а зачем мне знать что-то еще? Он риторический по той простой причине, что я не верю в вашу версию. Я знаю, как ведут себя одержимые, я знаю, как их находить, выслеживать, как загонять в угол и уничтожать. Я знаю, чего от них можно ждать, а чего – нельзя. Попытка поболтать по душам – из второй категории. У одержимых, знаете ли, души нет – лишь жажда разрушения да инстинкт самосохранения.

Собеседник чуть помолчал и спросил:

– Есть какой-нибудь способ, которым я мог бы подтвердить свои слова?

– Конечно. Если мы встретимся лично – я сразу пойму, одержимый вы или нет.

– Что-то мне подсказывает, что в этом случае вы не захотите со мной говорить. Максимум скажете те самые три слова, да и то когда я уже не смогу их услышать.

Шутник хренов. Ну ничего, я очень надеюсь, что СБС уже записывает этот разговор, а может, даже устанавливает местонахождение моего собеседника. Как тебе будет шутиться со вставленным в задницу штыком «кишкодера», клоун?

– Остроумия у вас не отнять, как и догадливости. Жаль только, что догадливость не подсказала вам о полной бессмысленности затеи с похищением Роксаны.

– Ну почему бессмысленность? Мы уже говорим, это хоть какой-то шаг вперед, вы не находите?

– Простите, шаг в каком именно направлении? Хотите поиграть? Отлично. Предположим, я знаю, что вы одержимый. Что дальше?

– И вы совсем-совсем ничего не хотите у меня спросить?

– Только одно – где вы находитесь?

Собеседник остался спокоен.

– Интересно получается. Минуту назад вы попеняли одержимым на их жажду разрушения, при том, что и вами движет лишь желание меня убить.

– Знаете, теперь я начал чуточку больше верить в то, что вы одержимый.

– Почему же?

– Потому что вы не догоняете очевидных для любого человека вещей. Не видите за внешними проявлениями действий их мотивов и причин. Вы приперлись в наш мир и принесли боль, страдания и смерть. Без понятной для нас причины. Мною же движет не бессмысленная жажда сеять смерть и разрушения, я просто хочу, чтобы вас не стало. Чтобы вас не было в моем мире. Все так просто.

Собеседник снова помолчал.

– Да, все это действительно просто. Большинство мне подобных не оставляет вам какого-либо выбора, а меньшинство, к которому отношусь и я, оказалось в безвыходном положении…

Я насмешливо фыркнул в трубку:

– Послушайте, так не годится. Как только я сделал вид, что верю в вашу версию, вы начинаете городить еще более невероятную. Я правильно понимаю, вы тут пытаетесь убедить меня, что не все одержимые одинаковы?

– Это действительно так. Я, как уже упоминалось ранее, живу в человеческой среде, не проявляя ни к кому враждебности, даже наоборот.

Я только усмехнулся. Да-да, приблуда проклятая, расскажи мне, а я послушаю твои байки, пока малыш Сашик привычно удерживает под контролем Зверя, не позволяя ему броситься на девицу за стойкой кафе и вскрыть ей горло разбитым стаканом. Останки тебе подобного – навеки часть меня, и я знаю твою природу куда лучше, чем тебе хотелось бы!

И как только я это подумал, то сразу же понял: я начинаю верить ему.

А он тем временем сказал:

– Видите ли, Александер, мы действительно не все одинаковы, и я могу это доказать.

– Вот как? Каким же образом?

– Вы способны чувствовать мне подобных, но не учуяли меня при личной встрече. Вы смотрели на меня с расстояния менее пятнадцати шагов. Скользили по мне взглядом, находились рядом со мной – и не учуяли. Несколько раз в неделю я прихожу в королевский дворец, минуя контрольно-пропускной пункт – и «рамки» молчат. Я попытаюсь объяснить вам суть… Вот представьте себе, что вы – моряк на корабле, везущем тигров… Хотя нет, плохой пример. Предположим, вы везете каторжников. Во время шторма корабль выброшен на отмель у незнакомой земли, где живут бесцветные люди…

– Какие такие люди?! – не понял я.

– Моя вина. Очень трудно привыкнуть, что отсутствие цвета вы тоже считаете цветом… Люди с черной кожей. Они никогда не видели таких, как вы, белых. А ваши каторжники сбежали с разбитого корабля и принялись за то, чем занимались ранее, творя преступления против местных жителей. Конечно же, местные пытаются убивать каторжников ради собственной безопасности – и при этом не видят разницы между белолицыми моряками и белолицыми же преступниками. И пытаются вас убить.

– И правильно делают в таком случае, – хмыкнул я. – На месте капитана я должен был бы открыть кингстоны перед выбросом на берег, утопив каторжан вместе с кораблем. И если я этого не сделал – значит, это я привез к местным жителям своих преступников, убийц и насильников. В вашем примере я всецело на стороне чернокожих в их ненависти к белым.

– Что ж, я понял, этот пример тоже неточен… Мы – не моряки, плывущие на своем корабле в чужие страны. Мы – беженцы. Вы считаете, что в Зоне Сопряжения ваш мир столкнулся с чужим…

Вот тут мне уже стало немного любопытно:

– А это не так?

– Нет, не так. Вы думаете, что эфириалы – это чуждая форма бестелесной жизни из мира, где иные законы… но на самом деле это тоже не так. Есть два мира, которые не соприкасаются, и искусственная перемычка между ними. Тамбур, прихожая. Тоннель. И эфириалы – не форма жизни в буквальном смысле, а останки оной. Из прежнего мира нельзя сбежать в тамбур физически – в нем иные законы, нежели в первом или втором мире. Если у меня было тело – оно осталось в старом мире. А то, что попало в перемычку – останки. Нечто, что вы, возможно, называете «душой».

– М-да… Получается, в наш мир ломятся души мертвецов из соседнего мира? Просто охренеть. И насколько сильно законы природы вашего мира отличаются от нашего?

– Не знаю. У меня нет воспоминаний о той жизни. Не в чем их хранить. Можно лишь предполагать, что это был мир без симметрии и что мы не были связаны определенной физической формой. Но я сужу только по косвенным признакам, а на самом деле даже не факт, что «тот» мир был материален в вашем понимании.

– Ну тогда расскажите что-то хотя бы про эту самую перемычку. Как оно – быть в «хаосе»?

– И этого я тоже не в состоянии рассказать. Понимаете, если человек слепнет – он хотя бы помнит, каково это – «видеть». Если он никогда не был зрячим – бесполезно пытаться объяснить ему, что такое свет и цвет. Я сам понял это только после того, как у меня появились глаза. И если в том, прежнем мире были другие законы физики и у меня были бы другие чувства, отличные от слуха и зрения – я не смог бы сообщить вам о том, как там у меня и не смог бы понять, как тут у вас. Я постигаю ваш мир только благодаря тому, что получил приспособленную к нему оболочку. Даже привнеси я в новое тело старые воспоминания – они не смогли бы быть осмыслены новым мозгом. Не уложились бы.

– Ладно, а от чего вы сбежали?

– Мы не помним. Память содержится в мозге, а у эфириалов его нет. Мы не помним прежней жизни, утратили воспоминания вместе с большей частью себя. Мы не помним причин – с нами в междумирье ушли только безграничный ужас и отчаяние. Что-то настолько ужасное, что мы пошли на спасение очень дорогой ценой. Тот, прежний мир – он вряд ли был таким же, как этот. И мы вряд ли были похожи на вас хоть в какой-то мелочи. Но всего этого никто из нас уже не знает. И вот в этот-то тамбур кроме таких, как я, набилось множество других, подобных мне по природе, но не точно таких же. Это произошло не по нашей воле – мы вряд ли что-то еще контролировали в той ситуации и не могли ничего поделать с нежелательными попутчиками… И вот те, другие – они похожи на меня в той же мере, в какой хищный тигр похож на вас. Вы с тигром состоите из одинаковой плоти, у вас по четыре конечности и два глаза… С точки зрения кого-то, кто в равной степени во всем отличен и от вас, и от тигра, тигр подобен вам. Но вы-то знаете, что за фундаментальным сходством кроются мелочи, которые значат очень много. С нами то же самое. Да, я фундаментально схож с теми, кого вы вынуждены уничтожать. Я схож с ними по своей сути и природе. Мне, как и им, отвратительны симметрия и правильные формы, я обладаю теми же способностями, что и они. Но я другой. Мною не движет желание причинить вред жителям этого мира – я пытаюсь найти в нем свое место. Приспособиться. Это трудно – но я пошел на неизвестно насколько большие жертвы, чтобы путем, как вы подметили, смерти спасти остатки своей сущности от неизвестного ужаса, а все остальное уже не так важно. Я научился смотреть на людей не строго анфас – так вы не кажетесь столь ужасно симметричными. Я учусь быть как вы. Я стал частью вашего социума – далеко не самой бесполезной частью. И теперь моя самая большая проблема – угроза разоблачения и уничтожения за поступки, совершенные другими. Подобными, но не такими же.

– Боюсь, вы упустили один момент, – сказал я. – А именно – метод вашего появления в нашем мире. Вы отняли жизнь и тело у человека и потому по определению убийца. И должны либо понести наказание за это, либо подвергнуться уничтожению за попытку избежать наказания.

– Нет, – ответил он. – Это не было убийством и кражей тела. Прежний обитатель оболочки добровольно отдал мне ее, без борьбы – иначе я вряд ли смог бы его одолеть. Он был сильнее меня, но так мы с ним договорились – жизнь за жизнь.

– Это, чужак возьми, как?

– Он отказался от своей жизни в мою пользу – а я обязался спасти жизнь другого человека, который иначе непременно умер бы, и выполнил свое обязательство. По сути, он пожертвовал своей жизнью в пользу другого человека. Только если б в этом уравнении не было меня – из двух людей один умер бы, а второй был угнетен его смертью. А сейчас человеческое общество не потеряло ничего, если не считать подмену одного из людей мною. Но я очень стараюсь полноценно заменить того, чье место занял.

Я вздохнул. Итак, он пытается убедить меня, что является невраждебным эфириалом? Я бы с радостью ответил выстрелом из «кишкодера», но… он далеко и у него Роксана. Возможно, есть шанс что он ее отпустит, если сочтет, что убедил меня. Хм… Придется балансировать, потому что если я во всем с ним соглашусь – он поймет, что я кривлю душой.

– Боюсь, тут все сложнее, чем вы думаете. Человеческое общество регулирует само себя при помощи законов, и если вы желаете быть его частью – должны подчиняться им. А закон говорит, что лишение человека жизни – преступление, даже если этот человек просил убить его. Врач, давший яд больному по его просьбе, наказывается не так же строго, как разбойник-убийца, но все равно наказывается. Люди очень сильно ненавидят, когда одного из них лишают жизни. Но и это еще не все.

– У меня плохое предчувствие, но куда ж деваться…

– Эфириалы, одержимые и их пособники – враги. Если я верю, что вы – действительно одержимый, то автоматически не верю ни единому вашему слову, помимо этого, потому что врагам нельзя верить. Вы пробрались в наш мир тайком, лишив жизни одного из нас – мне требуется знать только это. Ну и где вы находитесь, конечно же. Добро пожаловать в наш сложный и противоречивый мир. С одной стороны, я могу представить себя в положении, в котором оказались вы, и даже посочувствовать. Вот только мы свой мир терять не желаем и будем за него бороться. Надо было собственный отстоять, а не пытаться занять наш. Мало нам приблудных длинноухих, бледных и серых?

– Вряд ли это актуальное опасение: нас мало.

Хм… Правду он мне вряд ли скажет – но лучше недостоверная информация, чем совсем никакой.

– Мало – это сколько?

– Не могу сказать по той причине, что в перемычке между мирами не действуют привычные вам законы. Там не существует категории чисел, и счет невозможен.

– Хм… Так догадка о том, что в «хаосе» нет измерений и времени – верна?

– Вероятно, так и есть. Но чтоб вы понимали, насколько нас мало – мы можем выйти из «хаоса» в Зону лишь очень ненадолго и одновременно по ней странствуют не сонмища эфириалов, как вы считаете, а всего три-четыре. Прошу заметить – это считая всех подряд. Таких, как я, еще меньше.

Я вздохнул.

– Если так – ладно, минус одна проблема. Хоть я и ненавижу вас всей моей душой, но краешком разума, не ослепленным ненавистью, я мог бы согласиться с тем, что если приблуд действительно мало, то имеет смысл закончить войну путем договора. Однако тому существует куча преград технического характера.

– Например?

– Люди ведут войны по правилам. Можно поднять белый флаг, выйти на нейтральную территорию и провести переговоры с вражеским офицером. Правило такое – если поднят белый флаг, стрельба временно приостанавливается. Вы не воюете по правилам, не признаете белых флагов, не берете пленных. Где ваши офицеры? Как и с кем вести переговоры?

– Ну ведь мы уже ведем диалог, не так ли? Минус одна проблема, верно? Я – не командир себе подобных, но остальными движут те же фундаментальные мотивы: мы заботимся о собственном благополучии, а не о причинении вреда кому-либо. Договориться со мной – все равно, что договориться почти со всеми нами.

– А мы все разные, и договор со мной лично не значит ничего для остальных. Наконец, поймите, что человеческое общество есть порядок. Есть законы и есть правила. Любые договоры возможны только с теми, кто придерживается тех же правил. И вот одно из них: комбатант воюющей стороны обязан носить форму своей стороны. Комбатант, скрывающий принадлежность к своей стороне – шпион либо партизан и подлежит уничтожению без суда и следствия. Таким образом, вы не можете вести переговоры, скрывая свою личность. Вначале вы обязаны обозначить свою принадлежность к одержимым – только после этого просить переговоров. Потому что переговоры имеют смысл только с однозначно идентифицированным индивидуумом. Я вот вообще сомневаюсь, что вы одержимый – какие переговоры? О чем?

– У меня есть очень сильное опасение, что как только я обозначу свою суть, то сразу же буду уничтожен. Никто не станет меня слушать.

– Да, позорные случаи убийства парламентеров иногда бывали, а в отношении вас так, скорей всего, и случится. И не переживайте по этому поводу: вы бы все равно не смогли договориться с подавляющим большинством из нас. Вы – враг нам. Сам способ вашего проникновения в наш мир – враждебен. Нам не нравится, что проникающая в наш мир нежить из соседнего мира убивает нас, понимаете?

– Это был бы очень сильный аргумент, если б не одно «но». Вы сами убиваете огромное количество себе подобных. Я понимаю, что на войне это одно дело – там труднопостижимые для меня мотивы и причины, но я осознаю, что они есть. Только есть еще, предположим, казни преступников. Отчего бы не казнить их методом создания одержимого? Нас устроят любые тела. И вы тоже выгадываете, получая вместо асоциального преступника, которого можно только уничтожить, иного индивидуума, которому не свойственны многие ваши пороки. Который склонен к мирному поиску своего места и станет ценным приобретением для вас. Который обладает способностями, отсутствующими у вас, и будет применять их на ваше благо. Думаете, как именно я спас ту жизнь, за которую получил свою?

– Звучит, в принципе, разумно. Только это не отменяет ничего из того, что ранее сказал я. Вы враг, скрывающийся среди нас. Вы как-то договорились со своими пособниками среди людей, но таких очень мало и остальные уничтожают их при любой возможности. Даже если вы действительно не враг – это не важно. Важно, что все люди считают вас врагом. Важно, что я вам не верю. На словах что угодно можно сказать – но даже сейчас вы ведете себя как враг. Вы взяли заложника и пытаетесь в чем-то меня убедить, не раскрывая своего имени и даже не доказав, что вы действительно одержимый. На случай, если вы и правда таковой и не понимаете простых вещей – объясняю. Любое враждебное действие некоего индивидуума автоматически превращает все его слова в ложь, если не доказано обратное. Взятие заложника – враждебность, и любое ваше слово без доказательства есть ложь. Вы одержимый? Докажите. Вы не враг? Докажите.

– Ну, я могу доказать и то и другое. Например, вместе с телом я получил и высокий авторитет этого тела и мог бы мешать вам еще на этапе создания вашей школы – но делать этого не стал. Если вы узнаете, что я высокопоставленное лицо, обладающее авторитетом, способным создавать проблемы или даже перечеркнуть ваши планы – мое невмешательство в создание вашей организации послужит доказательством моей невраждебности?

– Хм… Если вы действительно имели такую возможность и отдавали себе в этом отчет – то это уже какой-никакой аргумент. Но тогда следующий вопрос: из каких соображений вы решили не вмешиваться?

– Да потому, что лично вы и ваша организация для меня не опасны: вы уничтожаете «тигров», назовем их так, когда те сами себя выдают, но не ищете таких, как я. А если я буду обнаружен – там уже не очень важно, кто именно меня уничтожит. Не вы, так другие. С другой стороны, я только «за», если «тигры» однажды будут окончательно уничтожены и перестанут создавать проблемы вам и нам… На тот момент, к слову, я еще даже не думал о возможности вступить с вами в диалог.

– То есть, вы не привержены себе подобным, как мы?

– Не более чем вы привержены тиграм-людоедам. С той разницей, что я не рассматриваю возможность лично вредить «тиграм», как и они не могут повредить мне. Мы не взаимодействуем. Не знаю, почему так, давайте отнесем это, вместе с нелюбовью к симметрии, на счет отзвуков прошлой жизни. Вот те, которые как я – мы взаимодействуем, если есть возможность и необходимость.

– Что ж, все это звучит… приемлемо. Но напомню, что все нужно доказывать. Начиная с доказательства своей сути. И тот факт, что вы получили тело ненасильственным методом – тоже требует доказательства.

– Как же я это докажу? Что насчет презумпции невиновности?

– Она вряд ли применима к вам. Презумпция невиновности касается только людей, которые по умолчанию ни в чем не виноваты и рождаются без греха. А ваше появление в нашем мире невозможно без убийства. Вы по умолчанию виновны минимум в двух преступлениях: убийство и незаконное проникновение.

– Повторюсь – вы постоянно убиваете друг друга, причем узаконили это!

– Точно. Есть два способа убийства, при котором убийца не несет ответственности: это узаконенное убийство на войне и узаконенное убийство палачом приговоренного. Но обратите внимание, что убивать на войне можно только вражеских солдат и только если вы сами – солдат воюющей стороны. С казнью то же самое: если человек приговорен к смерти, то его все равно не может убить никто, кроме палача. Еще есть варианты с убийством в порядке самозащиты – но к вам и это не применимо.

– Проблему можно решить, если договориться. Те, кого вы называете культистами, умеют осуществлять приглашение, зная заранее, кого приглашают. Не понимаю, как это возможно, но факт. Они заранее знают, будет это мне подобный или «тигр». Если «приглашать» таких, как я, в тело, которое и так должно быть убито по приговору – прибытие в этот мир произойдет абсолютно законно, вы не находите?

– Вы правы. Вот только вас лично это не касается.

– Иными словами, ситуация, заложниками которой стали все, подобные мне, не имеет никакого решения? Просто потому, что я вне закона и со мной не будет никто договариваться?

– Не надо путать отсутствие выхода и выход, который вас не устраивает. Выход как раз есть. Шаг первый – раскрыть свою природу и попросить переговоров. Шаг второй – согласиться с законами человеческого общества. Шаг третий – в соответствии с ними понести наказание за убийство. Ну или в процессе переговоров выторговать себе освобождение от наказания.

– Угу. Вот давайте честно: каковы у меня шансы дожить хотя бы до переговоров? Если б вы могли определять меня, как определяете других – стреляли бы при первой возможности, с тех самых пятидесяти метров, не дав мне даже рта раскрыть, не так ли?

– Не так. Я бы стрелял, не пытаясь установить, вы это или другой одержимый. Просто потому, что такая проверка себе дороже. Но, в принципе, совет могу дать.

– Какой?

– Если бы я был одержимым, занявшим тело крупного чиновника и желающим жить, не скрываясь, я бы написал письмо королю с полным признанием и отдал бы его нотариусу с указанием отослать адресату через год. На протяжении года я бы всячески помогал всем, кому можно, заводил бы друзей, демонстрировал бы миролюбие и склонность к рациональному мышлению. Через год король получает письмо и видит, что оно было получено нотариусом год назад. Таким образом, он будет знать, что вы – одержимый, который целый год находился рядом с ним и вел себя по-человечески. В этом случае есть вероятность, что возможная выгода, которую вы можете принести, перевесит страх, отвращение и ненависть. – Я сделал паузу и осторожно запустил пробный шар: – само собой, что король должен понимать эти самые выгоды. А еще того же мнения должны быть и остальные дворяне, иначе они вынудят короля убить вас, даже если король будет склонен сохранить вашу жизнь.

– У меня есть предположение, что итог будет не таким, как вы описали. Я тут разузнал – периодически некоторые люди называют себя одержимыми. Они не являются ими, разумеется, и их запирают в специальной больнице…

– Ага. В дурдоме. Так для вас это, между прочим, не худший вариант, если вы не изменили свое тело – вас не раскроют без специальной проверки, которой очень редко подвергаются живые.

– Да, но… это как бы… тюрьма. Я провел неизвестно сколько в «пустоте хаоса» – может, даже бесконечность, ведь там нет времени… Как в тюрьме. Не самый хороший вариант – сменить тюрьму на тюрьму.

– Не уверен, что у вас есть другие варианты. С точки зрения закона, за убийство дворянина – смертная казнь. Даже если вы получите поблажку – пожизненный срок. А еще есть правило, что у преступника, убившего ради материальной выгоды, обязательно отбирают причину преступления. То есть, вы должны быть рады, если вас оставят жить, пусть и в тюрьме. Это по закону. Есть и другая сторона медали. Вы столетиями сеяли ужас и смерть – такое не преодолеть переговорами. Если король решит оставить вам жизнь – он должен будет запереть вас в самой неприступной крепости ради вашей же безопасности. Чтобы до вас не добрались те, кто не простит, не поверит и не согласится признавать никакие договоры с вашей породой.

– Вроде вас?

– Это не про меня. Больше всего на свете мне отвратительны пауки – ну, после вас и Порчи, разумеется. Мне отвратительно в них абсолютно все – от внешнего вида до способа питания. Но вчера я, найдя в своей комнате паука, выпустил его за окно. Потому, что он мне не враг и не представляет опасности, а из одного лишь отвращения я не убиваю. И к вам я готов применить те же стандарты: если я пойму, что вы не враг, не представляете опасности и не отвечаете за бесчинства другой породы – смирюсь с неприятным фактом вашего присутствия в моем мире. Ибо я – разумный рациональный индивидуум. Но я – лишь один из людей, и мы все очень разные.

– Звучит логично. А когда я, как и договаривались, отпущу Роксану Корванскую – разве это не будет свидетельством того, что я не враг и со мной есть смысл договариваться?

– Нет, не будет. Напоминаю: вы по умолчанию враг и обратного пока не доказали. Любое ваше слово – ложь, любой ваш поступок – хитрость.

– Признаться, я в полном тупике. Ваше мышление для меня непостижимо, хоть я и пользуюсь мозгом, аналогичным вашему. Как доказать, что я не враг, если любой мой поступок ни на что не влияет?!

– Почему же не влияет? Очень даже влияет. Отпустите – вкупе с другими доказательствами это будет свидетельством в вашу пользу. Если не отпустите – ну, тогда я получу железное доказательство вашей враждебности и войду в число тех, которые не простят и не признают никакого мира. Я ведь говорил, что люди склонны мстить? Впрочем, если вы интересовались моим аркадианским прошлым, то и так знаете, на какие меры я готов идти ради мести.

– Да, интересовался, хоть и не понял, как вы смогли быть вначале одним человеком, потом другим…

– Ничего сложного. Назваться чужим именем – это куда проще, чем завладеть чужим телом, как бы… Кстати, мне интересно, как вы договорились с культистами, которые вам помогают?

– Я не понимаю, что ими движет, но они определенно принимают меня не за того, кем я являюсь, а за некую иную сущность. Это как те из вас, которые ходят в такие остроконечные храмы…

– Понятно. Религиозные фанатики.

– Не все. Человек, который пригласил вас на разговор, мыслит исключительно рационально. Он считает, что наше присутствие в мире сделает его лучше. Хоть я и не очень понимаю, что именно он имеет в виду. Такие тоже есть.

– Хм… Ну ладно. Вы спросили, как доказать, что вы не враг – у меня появилась идея. Вы можете в качестве жеста доброй воли сдать мне своих пособников-культистов. Это всеми будет однозначно расценено как переход на нашу сторону.

– Мне кажется, что сдавать своих союзников – акт вероломства и предательства. Подобные поступки оцениваются весьма негативно, разве не так?

– В общем случае – да. Но тут ситуация иная. Вы хотите мирного сосуществования с людьми – но это невозможно без перехода на нашу сторону. Культисты пошли против своего общества и тем обрекли себя на преследование и уничтожение. Они – преступники, которые хуже убийц. Предатели рода человеческого. Если вы с ними – то вы враг. Хотите быть с нами – должны отречься от них. Поймите одну вещь: столетия смертельной вражды, разрушений и смертей никакими словами не превозмочь. Нужен поступок. Сильный поступок, однозначно определяющий вас как невраждебную сущность. Все, о чем мы болтали до сих пор – пустая болтовня и есть. Я не верю, что вы одержимый, я не верю ни одному вашему слову. Если поверю, что вы одержимый – все равно не поверю ни одному слову. Слова бесполезны. Как только вы сдадите мне культистов – если они и вправду окажутся культистами – я сразу же пойму, что это уже не болтовня. Я начну всерьез учитывать возможность того, что вы – эфириал, который говорит правду. Вот тогда будет смысл вести какие-то переговоры. Если вы не сделаете этого – ну, повторюсь, тогда я не понимаю, для чего нужен наш разговор.

– Резонно… Но есть проблема. Культисты знают, кто я такой. Если они попадут в ваши руки – вы выйдете на меня, а гарантий сохранения жизни мне пока никто не дал.

– И не даст. Я это вам объясню на примере войны людей с людьми. Положим, аркадианцы штурмуют укрепрайон, а сиберийцы обороняются. И вот сиберийцы видят, что им не выстоять. Они поднимают белый флаг и начинают вести переговоры о капитуляции. Результат может быть разным. Может быть почетная сдача в плен. Может быть так, что осаждающие позволят осажденным беспрепятственно покинуть осажденный объект вместе с оружием и знаменами, если понимают, что дальнейший штурм чреват тяжелыми потерями. Если исход войны близок и предсказуем, может быть такой вариант, что осажденные сложат оружие и разойдутся по домам. Или же осаждающий может потребовать безоговорочной капитуляции. Но во всех этих случаях есть один общий момент.

Я выдержал паузу, давая собеседнику осмыслить сказанное, и через несколько секунд он спросил:

– Какой же?

– Во всех этих случаях осажденный так или иначе оказывается в ситуации, когда его жизнь зависит исключительно от осаждающего, от того, сдержит победитель слово или нет. Даже если имеет место второй вариант, в котором осажденный покидает сдаваемый объект с оружием и знаменами – он уходит по предоставленному коридору, будучи перед победителем как на ладони. Потому, если вы хотите найти свое место в этом мире и жить, ни с кем не враждуя, рано или поздно наступит момент, когда ваша жизнь будет целиком и полностью зависеть от того, захотим ли мы ее сохранить. Как-то по-другому сделать не получится.

– Мне кажется, вы упустили один возможный сценарий. Иногда воюющие стороны договариваются о прекращении войны без победителей и проигравших.

– Нет, это вы упустили тот момент, что осаждающий и осажденный не имеют права договариваться об окончании войны. Если я – командир, получивший приказ взять крепость, то я должен ее взять любым способом. Я могу договориться с командиром гарнизона только об условиях сдачи крепости – и ни о чем более. Вариант, при котором я заключаю с ним перемирие и отказываюсь от штурма, невозможен, это не в моей компетенции и за такое я пойду под трибунал. А глобальное мирное соглашение заключается между императором Аркадии и королем Сиберии, и более никем. Если у вас, эфириалов, нет императора и страны – вы не сможете вести переговоров о мире на равных. Только просить о выгодных условиях капитуляции с правом далее жить среди нас.

– Согласен. Но беда в том, что люди, как вы сами же и заметили, порой не держат слова, данного капитулирующему противнику, это при том, что противник – человек. Что уж за нас говорить…

– Абсолютно верно. Воюющие принимают решение о переговорах на основании репутации противника. Если враг печально известен своим вероломством и подлостью – никому даже в голову не придет с ним договариваться: побежденные будут драться до конца, победители не станут брать пленных. А у вас репутация еще хуже. Мы вас даже не считаем разумными. Вы сродни тиграм-людоедам, но хуже, потому что тигры переходят на человечину из-за болезни или старости, а вы убиваете нас без видимой рациональной причины. Нам не может прийти в голову мысль договариваться с неразумным кровожадным монстром, способным только на мимикрию. Никто и никогда, столкнувшись с вами, пощады не попросит и не даст. Потому, если у вас еще не пропало желание, ваша программа действий выглядит следующим образом. Шаг первый – доказательство разумности. Шаг второй – доказательство мирных намерений, доброй воли и готовности договариваться. Только после этого возможны какие-то переговоры.

– Да, это очевидно. Еще бы знать, как доказать…

– Я предложил вариант, но он вас не устроил. Ладно, второй вариант. Пусть ваши культисты выйдут на других культистов. Затем сдайте тех, других, которые вас не знают. В общем, действуйте. Будете полезны – сильно повысите свои шансы, если потенциальная польза перевесит потенциальную опасность. Ну и вариант с письмом не забывайте.

– Я учту. Есть над чем подумать.

– На этом мы можем считать беседу подошедшей к логическому завершению?

– Полагаю, что да. Вы очень понятно изложили свою позицию.

– Когда ждать возвращения Роксаны?

– Сегодня. Всего доброго, – попрощался он.

– Ага, до встречи, – ответил я.

Хотя, наверно, не стоило про встречу, больно угрожающе прозвучало…

Как только в трубке раздались гудки, я набрал номер агента.

– Алло? Вы записали?!!

– Накладочка вышла, – ответил тот. – Звонок был по защищенному каналу.

Я почувствовал, как во мне нарастает злость.

– Защищенный канал?! Хороша же в Сиберии служба безопасности, если от вас так просто защититься, а вы не можете взломать!

– Это был государственный защищенный канал с защитой второго класса, более высокого, чем защита приватных дворянских каналов. Иными словами, вам звонил с государственного номера высокопоставленный чиновник, и для прослушки вашего разговора нам нужна не только санкция с самого верха СБ, но и специальный ключ дешифрования, для каждого номера он свой. А мы в данном случае даже не знаем, кто вам звонил, и получить ключ не имели никакой возможности.

– Охренеть! Просто охренеть! Вы не слышали даже моих слов?

– Нет, только помехи. Шифрование разговора осуществляется на центральной телефонной станции, и прослушка – через него же. А доступа нет, ибо шифрование второго класса. Обходные пути записать разговор есть – но для этого нужен прямой физический доступ либо к промежуточной вышке, а он только по ордеру, либо к вашему телефону для подключения спецаппаратуры. Либо третий вариант – модифицированный телефон, с которого можно записывать разговоры и который не уведомляет при этом собеседника о том, что вы ведете запись. Но за такой телефон – десять лет. За модификацию государственного телефонного аппарата – двадцать лет, а то и пожизненный срок. Единственный вариант был, если б вы сами записали разговор на диктофон, но это проблематично, потому что доступные гражданскому населению диктофоны созданы с высоким порогом чувствительности. Либо к динамику свое ухо приложить, либо диктофон. Модифицированный диктофон – двадцать лет или пожизненка. У нас-то как раз с госбезопасностью все очень серьезно.

– Ага, только не учтена ситуация, когда защищенной линией пользуется враг, сидящий внутри! Знаете, Сиберия – рай для государственных переворотов на самом верху! Высокопоставленные заговорщики могут вести переговоры по телефону – зачем явки и пароли? Охренеть!

– Ну, для этого существует универсальный ключ, позволяющий прослушивать все, что угодно. Только его просто так не дадут никому, а тем более агенту невысокого ранга вроде меня. Нужен веский повод. Так кто вам звонил-то?

– Если бы я знал…

– А о чем был разговор?

– Вот этого я вам не скажу – вы пальцем у виска повертите. Будь у нас запись – вы бы имели доказательство, что я не шизофреник! Мать его в душу, это просто трындец, ходись оно конем! Если я выбью вам этот ключ – вы сможете дешифровать запись?!

– Боюсь, что нет. Ключ – это устройство, декодирующее сигнал. Его надо подключить к устройству прослушки в момент прослушки. Если сигнал не декодирован – он превращается в шум, записывать который смысла нет. Шум нельзя перекодировать обратно в сигнал и декодировать. Как-никак, сделано в Свартальвсхейме. Такое не взломать.

– Ушам своим не верю… Вы используете техномагию свартальвов и еще говорите мне, что у вас все серьезно с безопасностью?!

Он вздохнул.

– Знаете, Александер, если мы запишем все, что у нас есть поставить в вину свартальвам и все, за что мы их не любим – получится список длиной с ваш «кишкодер», но там не будет ни мелкого торгового жульничества, ни шпионажа. Да, мы можем проснуться оттого, что с неба идет огненный дождь, потому что свартальвы вторглись войной. Да, захватить чужое огнем и мечом – это они запросто. А вот мелкое жульничество или подковерный шпионаж – нет, свартальвы так не поступают. И не потому, что они честные и благородные – просто для них это слишком мелко. Вы знали, что в Свартальвсхейме ни до, ни после «столкновения миров» не было шпионажа как такового?

– Нет, – признался я, – я знал только, что у них не было денег и торговли…

– Как бы там ни было, если свартальвы продают нам кодирующие телефоны и ключи для прослушки и гарантируют, что дубликат ключа не существует и создать невозможно – то так оно почти наверняка и есть.

– Да уж, досадно получилось.

Я отключился и забарабанил пальцами по столу.

Итак, мне позвонил человек, имеющий либо личный гостелефон, либо доступ к нему. Предположим, он действительно крупный чиновник. Далее два варианта.

Первый – это чиновник-культист, который пытается меня одурачить непонятно зачем. Но зачем культистам под меня копать? Он сам совершенно метко заметил, что я и моя школа для них не опасны, мы не занимаемся расследованиями, только зачистку проводим. Если не мы – ну, слетится спецназ, полицейский и военный, с ними СБС со своими штурмовыми бригадами. Так и так зачистят, вопрос лишь в числе жертв. То есть, культисту как бы нет смысла вставлять палки мне в колеса, тем более идя на огромный риск с похищением дворянки.

Второй вариант – кто-то из недоброжелателей С.И.О. пытается каким-то образом меня дискредитировать. Однако мне сложно представить, кому я так сильно мешаю? При том, что «добро» начинанию дал сам король, гипотетический недоброжелатель, получается, идет против самого короля. Ради чего? Я не настолько крупная фигура на политической доске, скорее, меня на ней вообще нет! Я вне политики! Удар по репутации министра? Возможно, но в чем его суть и почему так сложно? Хм… Происки аркадианских спецслужб? Вероятно, но опять же – зачем? Преступник тот, кому это выгодно, а кому может быть выгодно меня дискредитировать, да еще и таким сложным способом?

Действительно, есть более простые варианты. Например, завербовать дочку пекаря в той пекарне, она затаскивает меня в постель, подпаивает чем-нибудь, а потом меня, голого, пьяного и упоротого, оставляют где-нибудь в подходящем людном месте в очень жалком виде. Скандал обеспечен, репутация школы и министра в говне по уши. Ведь нетрудно же! То есть, меня подпоить невозможно, но «они» же этого не знают!

В принципе, если сугубо из академического интереса допустить, что собеседник действительно одержимый… В принципе, доводы те же, что и в первом варианте. Мы не ищем таких, как он, мы зачищаем раскрытых, не будет нас – зачистят другие. Ну и опять же, одержимый, ведущий культурный, конструктивный и, что главное, логичный и связный разговор? Да-да, конечно, уже поверил, два раза. Невидимый одержимый, мимо «рамок» он ходит каждый день, ага.

Я встал, телефон сунул в карман, смял жестяную банку в кулаке и положил на стол банкноту. В тот же момент ко мне подскочила девица – с ручкой и блокнотиком, причем титульной странице блокнота – мое фото в «крылатом» шлеме, явно сделанное из видео, снятого девочкой из Радополя. Хм, я и правда становлюсь героем национального масштаба, или это министр и его команда постарались?

Я кое-как накорябал на ее блокнотике свою подпись, девица на нее взглянула и как-то малость огорчилась.

– Что коряво вышло – не взыщите, – сказал я. – Все мое образование – три класса, сами понимаете.

Выйдя на улицу, я внезапно осознал одну неприятную вещь: одержимые, которые не детектятся никакими «рамками» – не байка, ведь мне очень хорошо известен как минимум один такой.

Это, Чужак бы побрал, я сам.

* * *

Я вернулся на базу и сразу же объявил сбор для всех курсантов, инструкторов и служащих школы и Арстрема.

– Мы переходим на круглосуточную полную боевую готовность. Персоналу внешней охраны – удвоить караулы и частоту перекличек, заступать на дежурство в полной боевой экипировке. Всему персоналу школы, включая курсантов, отныне держать готовое к бою оружие при себе двадцать четыре часа в сутки, в том числе на тренировках и во время сна.

– То есть, ползать по болоту мы будем еще и в полном обвесе? – мрачно поинтересовался Арчибальд.

– Парни, если кому-то срочно требуются веревка и мыло – могу продать недорого! – засмеялся Рони Кайсан, но в его смехе мне почудилась натянутость.

– Это в учебных целях или?.. – серьезно спросил Аристарх.

– Или. У школы, кроме недоброжелателей, появился враг, перешедший к прямым действиям, и пока непонятно, какой метод он выберет.

Мы быстро согласовали все детали, я распорядился продолжать тренировку сразу после визита в арсенал и вышел из зала совещаний. В этот момент у меня зазвонил телефон.

– Новак беспокоит, – послышалось в трубке.

– Роксана?..

– Госпожа Корванская нашлась.

– Каким образом это произошло?

– Анонимный звонок сообщил об автомобиле на парковке. Она находилась в багажнике. Целая и невредимая, как минимум физически.

– Зацепки? Автомобиль?

– Числится в угоне три дня как. Специальный отдел полиции сейчас копается, но…

– Роксана что-то сообщила?

– Она провела все время с мешком на голове. Просто по нулям, зацепок никаких, кроме голоса, который говорил с ней пару раз.

– Граф Сергий Корванский на месте?

– Он в данный момент занят.

– Передайте ему, что я скоро приеду. Есть очень важный разговор.

– Понял, передам незамедлительно.

– Спасибо.

Я отключился и вздохнул. Роксану вернули – но Роксана ли это?

Возвращаюсь назад как раз вовремя, чтобы перехватить в дверях свою помощницу.

– Скарлетт, скажи, в Светлограде возможно провести тест Вогта-Ефремова на живом образце?

– Его где угодно можно провести… Только в каком смысле – на живом?

– На живом человеке.

– Э-э… Ну да. У нас есть НИИ судебной экспертизы, там одна из двух в Сиберии установок Вогта-Ефремова, достаточно больших для проверки образца размером с человека…

– Договорись с ними, что я скоро привезу им образец.

– Что происходит, Александер?!

– Этого я пока сказать не могу.

Я набрал номер внутренней связи и сказал:

– Внимание, боевая тревога. Мы отправляемся на зачистку, идут только добровольцы.

* * *

По дороге я проинструктировал курсантов:

– Расклад такой парни. Есть подозрение, что одержимый обосновался не где-нибудь, а в дворянском Доме. Этот одержимый до поры до времени может вести себя очень тихо и смирно, не вызывая подозрений, и, что гораздо хуже, в этом случае его будут защищать охрана Дома и глава, маг пятого уровня.

– А это возможно, чтобы одержимый вел себя настолько скрытно и, главное, мирно? – спросил Аристарх.

– Этот вопрос не показался бы мне дурацким, если бы его задал человек, не присутствовавший при зачистке в банке. Аристарх, разве тебе ни о чем не говорит тот факт, что одержимый настолько хорошо сошел за человека, что его аж в хранилище пропустили? Ладно, как насчет зачистки в картинной галерее в Варне? Там одержимый вначале жил под землей, хотя потенциальные жертвы ходили всего в трех метрах над ним, а затем сумел пробраться в кабинет директора галереи, не вызвав ничьего подозрения.

– И правда, об этом я как-то не подумал… Но тогда второй вопрос: откуда данные о возможном одержимом?

– Пока это секретная информация. Наш план такой: мы забираем подозреваемого и везем в один НИИ на тест Вогта-Ефремова. Если служба охраны и другие обитатели поместья окажут сопротивление – считать культистами и вести огонь на поражение без предупреждения.

– Есть данные по потенциальной цели?

– Есть, – вздохнул я. – Дочь главы Дома. Кстати, надо бы ему позвонить… Далеко до особняка Корванских?

– Минут шесть, – ответил шофер.

Я достал телефон и визитку, полученную от сватов, и набрал номер. Хоть какая-то польза от их визита в том, что у меня есть личный номер Корванского и мне не придется пробиваться через секретаря.

– Алло? – послышался голос с того конца.

– Граф Корванский? – уточнил я.

– Он самый.

– Здравствуйте, ваша светлость. Это Терновский.

– Я вас слушаю, Александер.

– В общем, я звоню, к сожалению, не по личному делу, а по служебному. Я подъеду через две минуты, примерно, уведомьте вашу охрану, пожалуйста, что будет зачистка, а не нападение.

– Простите, что? Зачистка? В моем доме?! Вы в своем уме?!

– Вполне. У вас есть хоть какие-нибудь сведения о том, где и у кого находилась Роксана?

– Нет, но…

– А я располагаю кое-какой информацией, и очень неприятной. У меня есть основания полагать, что Роксана – уже не ваша дочь и не моя Рокси.

– Что за бред?! По-вашему, я не способен отличить свою дочь от подменыша?!

– Уверен, что никакому подменышу отца не обмануть, но не уверен, что разум отца восторжествует над сердцем. Родительская любовь бывает слепа. В общем, я подозреваю, что в вашем доме находится одержимый, и потому объявляю зачистку, что дает мне право на применение смертельной силы при малейшем признаке опасности. Впрочем, вы и сами военный и знаете протоколы не хуже меня, так что проинструктируйте свою охрану должным образом, пожалуйста. В случае несогласия с моими действиями – знаете, куда жаловаться.

Несколько секунд он гневно сопел в трубку, а потом неожиданно легко согласился:

– Ну и ладно. Вы, вроде бы, с первого взгляда определяете одержимых.

– Верно, определяю. Но мои субъективные ощущения не отменяют необходимости всех стандартных мер и проверок. В общем, мы уже почти приехали – не сообщайте Роксане о нашем визите. Если она – одержимый, а вы – не культист, ваше сообщение будет стоить жизни вам и, может быть, не только вам.

– Похоже, вы очень всерьез воспринимаете собственные подозрения, Александер.

– Вы бы тоже восприняли их всерьез, если бы знали то же, что и я.

– Ваша версия с культистами имеет одно слабое место. Почему Роксана? Уж не связано ли это каким-то образом с вами?

– В том и беда, что взаимосвязь прямая. Но вопрос «почему Роксану похитили?» неактуален, ваша светлость. Гораздо важнее понять, почему ее отпустили.

Автобус притормозил у солидного старинного особняка и мы начали высадку.

– Арчибальд, чувствуешь что-то? – спросил я.

– Хм… Внутри полно народу. Человек двадцать.

Я не почувствовал ничего: видимо, у Винника чувствительность на людей выше, чем у меня, для меня двадцать метров до здания – слишком большое расстояние.

– Так, внимание. Вероятность того, что внутри одержимый, крайне низка, потому что я его не чувствую. Но бдительность не теряйте.

У двери нас уже ждали два типа в пиджаках, а внутри – сам Сергий Корванский, высокий благообразный человек, в сопровождении еще четырех бойцов в тяжелой штурмовой броне, с тактическими щитами и короткими автоматами, и одного типа в пиджаке «специального» покроя.

Возникла короткая заминка, потому что штурмовики не захотели сдавать оружие, так что мне пришлось намекнуть, что все присутствующие подозреваются в принадлежности к культистам. Графу это очень не понравилось, но он дал знак штурмовикам и те сдали стволы.

– Времени терять не будем понапрасну. Где Роксана?

– А как же ваше хваленое чутье на одержимых? – спросил «пиджак».

– Мы при исполнении, между прочим, следующий клоун получит прикладом. Повторяю вопрос – где Роксана?

И в этот момент она сама появилась на ступенях, ведущих из вестибюля на второй этаж.

– Папа, что тут проис… Э-э… Саша?!

Она смотрит на меня, я смотрю на нее – и, к счастью, ничего не чувствую.

– Зачистка, что же еще. Роксана, чем трижды три отличается от дважды два?

Роксана растерянно моргает:

– Э-э… В смысле, что трижды три чуть сложнее, но все равно просто? Саша, ты что, из-за меня тут?

Итак, мои подозрения почти развеяны: одержимый, даже обладая ее памятью, вряд ли ответил бы так, более вероятен был ответ «пять».

– Угу. Объясняю расклад: я не уверен до конца, что ты – это ты. Так что сейчас мы поедем в одно место на тест Вогта-Ефремова. Без резких движений, пожалуйста. Идем.

Роксана не стала задавать тупых вопросов или возмущаться: умница. Увидела кучу моих курсантов в полном вооружении и поняла, что никаких шуток.

Зато волосы встали дыбом у графа:

– Эй, какой еще тест?!! Вы охренели?!!

Я тяжело вздохнул и сказал:

– Скарлетт, прочитай лекцию…

– Тест Вогта-Ефремова проводится не только на частях трупов, – с готовностью сообщила моя заместительница. – Обычно от трупа что-то отрезают, потому что установка Вогта-Ефремова чем больше, тем дороже, и почти все они очень маленькие. Но в Светлограде есть установка, достаточно большая, чтобы туда поместился целый человек. Таких, кстати, во всем мире не больше десяти. Жив образец или мертв – для теста не имеет значения. Мнение о том, что тест проводится только на трупах – ошибочно.

Мы загрузились обратно в автобус, при этом я шел позади Роксаны и усадил ее в самом конце салона, а сам сел рядом. Скарлетт сообщила водителю адрес и мы поехали.

– Вот тебе и «Рокси, как я рад тебя видеть», – шутливо вздохнула она.

– Я буду безумно рад, когда тест покажет отрицательный результат. Честно. А пока я все еще не уверен, ты ли это.

– Хм… А что, бывают одержимые, которых ты не можешь учуять?

Я напрягся, но тут же обругал себя. Ну да, действительно, это очевидный вывод, когда человеку, славящемуся чутьем на погань, понадобился тест.

– Не встречал таких – и это логично. Как мне их встретить, если я их не чувствую? А гарантии, что я способен учуять любого одержимого, мне никто не давал.

Роксана вздохнула:

– Понимаю. Меня похищают, а затем возвращают безо всяких условий – странно и подозрительно.

– Вот-вот, ты все на лету хватаешь.

– Но ты все-таки мог бы спросить, все ли со мной в порядке. Мне было бы приятно такое участие, – улыбнулась Роксана.

– Я примчался, как в попу раненая рысь, и приволок с собой тридцать человек, чтобы, если ты уже не ты, гарантировать, что твой убийца недолго будет радоваться жизни. Разве тебе не приятно?

Роксана снова вздохнула и задала весьма меткий вопрос:

– Саша, а разве бывает, чтобы одержимый так хорошо притворялся человеком?

– Искренне надеюсь, что нет. Но не бывает чрезмерной бдительности.

НИИ располагался в довольно неказистом здании в шесть этажей, причем вход в лабораторию «специальных исследований» оказался отдельным. На въезде нас остановила охрана, но Скарлетт сверкнула удостоверением и нас пропустили.

Я скомандовал высадиться только четверым – просто на всякий случай. Всемером, считая меня, Роксану и Скарлетт – мы спустились по пандусу на подвальный уровень, вошли в дверь – никем не охраняемую, кстати – и оказались в обширном зале, в самом центре которого находилось здоровенное гранитное кольцо – внешний диаметр метра четыре, внутренний около двух, толщина – сантиметров тридцать. Вся эта конструкция покоится на специальных валиках, в центре – каменная плита по площади как стол для вскрытия.

На звук наших шагов в дальнем конце зала за толстым стеклом появились два человеческих лица – оба в очках, один лысый, второй с прической «а-ля безумный маг-свартальв».

– Привет, – помахала им рукой Скарлетт, – это я вам звонила.

– Привет, – ответил через динамик «безумный», – где образец?

– Я, – сказала Роксана.

Ученые переглянулись, лысый пожал плечами, «безумный» взглянул на нас.

– А зачем проверять вменяемо ведущего себя человека? – спросил он. – Мы, признаться, ожидали, что образец привезут в цепях и оковах…

– А я, признаться, ожидал, что солидные сотрудники солидного учреждения не будут задавать тупых вопросов, – ответил я. – Вы думаете, я бы беспокоил вас без причины?

– Ну воля ваша, – ответил лысый, – наше дело маленькое… На предмет чего провести тест?

– На предмет соответствия одержимому.

– Понял. Отойдите в сторону. Симон, начинаем калибровку. Эталон семь-два.

«Безумный» сел на свое рабочее место, механический манипулятор, установленный слева от массивного диска, проехал по рельсе вдоль стеллажа с прочными колбами и выбрал одну, после чего установил ее на стол в центре системы.

– Включаю.

Скрытые под диском и в нем самом системы ожили, гранитный диск, инкрустированный сотнями рун, пришел в движение и начал медленно вращаться.

Лысый поколдовал над своими приборами минуты три и сообщил:

– Отметка «девяносто». Калибровка завершена.

«Безумный» манипулятором убрал колбу на место и сообщил:

– Теперь необходимо поместить образец в центр.

– Это мне туда на стол забраться? – спросила Роксана.

– Упаси Создательница, диска даже не касайтесь. Для этого кран есть.

С потолка на пол с жужжанием опустилась люлька.

– В нее забирайтесь.

– Да уж, – почесала затылок Роксана, – как-то это унизительно… Хоть бы мостик какой сделали…

– Уж извините, – ответил лысый, – все рассчитано на случай, если живой образец ведет себя буйно и агрессивно. Признаться, вы тут едва ли не первая живая испытуемая, которую не привезли обмотанную цепями, и вообще от меня ускользает смысл проведения теста на человеке, который добровольно пришел своими ногами и говорит связно и внятно. С нашей сугубо научной точки зрения то, что мы собираемся делать – пустая трата времени и электричества. Но раз позвонили из министерства – ладно, делаем, наверху виднее. В конце концов, на то они и вбухали кучу миллионов в постройку установки – тесты проводить.

Я помог Роксане улечься в люльку, кран у потолка подтянул ее наверх, по рельсе переехал в центр зала и спустил на каменный стол.

– Начинаем поиск совпадения. Это не больно и не долго…

Гранитный диск снова начал вращение с негромким скрежетом и потрескиванием разрядов в его недрах. Установка Вогта-Ефремова – один из многих загадочных образцов техномагии, даже ее создатели так и не сумели понять, как она на самом деле работает.

Первоначально сии ученые мужи пытались на основании технологий свартальвов собрать машину для судмедэкспертов, которая бы определяла неопознанные трупы и останки: свартальв-беглец, продавший им чертежи, утверждал, что приспособление способно установить точную взаимосвязь между личной вещью и останками, если эти останки принадлежат владельцу вещи.

Однако должным образом воссоздать технологию темноухих у Вогта и Ефремова не получилось. Но после пары лет работ и экспериментов совершенно случайно выяснилось, что механизм всегда показывает соответствие между двумя любыми фрагментами тел двух разных одержимых. Так появился тест Вогта-Ефремова, давший начало множеству исследований в этой области.

Минут через шесть диск остановился, поерзал туда-сюда, а затем лысый сообщил:

– Установлено точное совпадение. Отметка «семь» – стопроцентно человек.

– Простите, – сказал я, – а это вообще как? Что за отметки? Тест же показывает только «положительный» или «отрицательный» результат?

– Вы немножко отстали от научного прогресса, причем лет на двадцать, – сказал лысый. – У нас усовершенствованная установка с универсальным блоком Эндрюса и шкалой Дойла-Альтинга. Вижу по вашему лицу, вам это ничего не говорит… В общем, я не буду перечислять все тонкости и недавние научные открытия – но в сугубо практическом плане мы берем ткань одержимого и устанавливаем степень точного соответствия. Шкала Дойла с поправками Альтинга показывает от восьмидесяти до ста, в среднем девяносто – диапазон одержимого. Два любых калибровочных эталона показывают этот диапазон соответствия. И если вы принесете свежеотрубленную часть одержимого – будет тот же диапазон. Далее, идет интервал сорок-шестьдесят. Такое соответствие показывает ткань Порчи. Есть еще так называемый «остров Альтинга» – между двадцать девять и тридцать один, это тоже стопроцентно Порча. И есть промежуток от нуля до двадцати – такое соответствие, а точнее, его отсутствие, указывает на человека. Разумеется, если в качестве калибровочного образца возьмем человеческую ткань – то получим совпадение примерно в диапазоне девяносто плюс-минус. Кстати, по сравнению с образцом человека уже образец одержимого покажет от нуля до двадцати. Забавно, правда?

– Да уж, – согласился я. – А что между этими диапазонами? Ну там, порча заканчивается на шестьдесят, одержимый начинается на восемьдесят – а если семьдесят?

– Ответ на этот вопрос принес бы мне докторскую степень. Для эталона семь-два не подобрано соответствие с таким значением. Симон, верни нашу подопытную обратно.

Кран загудел, я не стал дожидаться, пока он опустится полностью, и вынул Роксану оттуда.

– Ну вот, теперь я это скажу: я безумно рад, что обратно вернулась именно ты.

– Наконец-то.

– Все, парни, отбой, зачистка не состоялась – и хвала небесам.

– Да-да, были рады помочь, – улыбнулся лысый. – Министру передавайте наше почтение.

И тут у меня мелькнула внезапная мысль.

– Так, секунду, господа ученые. Давайте науки ради еще один тест проведем. Аристарх, подержи.

Я вручил ему «кишкодер» и с места перепрыгнул диск, оказавшись на каменном столе.

– Давайте, запускайте.

Гранитное кольцо в очередной раз пришло в движение и скрежетало дольше, чем в прошлый раз.

– С вами все куда забавней, – промямлил, наконец, лысый. – Установка не находит точную отметку, показывает диапазон между девятью и двадцатью шестью… Вы же проходили специальную обработку, да? Вы притупленный?

– Точно.

– Ух-х! Вот это уже интересно! Жаль, у нас нет калибровочного образца такого же типа… Слушайте, господин Терновский, как насчет завещать науке хотя бы часть своего тела, а?

– Я подумаю. А пока – давайте повтор теста.

С этими словами я окутал себя эфирным коконом.

Установка снова заскрежетали – и минуты через три лысый присвистнул, а «безумный» выругался.

– Это еще что за ерунда?! – удивился лысый. – Отметка сорок восемь – сорок девять!

Я принял сидячее положение и обернулся:

– То есть, я порча, да?

– Как же так?!

Я проворно вскочил и длинным прыжком метнулся аж к самой перегородке, мое лицо оказалось в метре от лица лысого – и он от неожиданности дернулся назад и опрокинулся вместе со стулом.

– Говорите, проверять людей, пришедших добровольно – пустая трата времени, да? – я ухмыльнулся настолько безумной улыбкой, какой смог. – А как мне к вам забраться, господа? Это бронированное стекло или я смогу его разбить? Эй, что-то вы побелели нездорово. Ладно, я шучу, шучу. Хорошая вам тема для докторской, не находите?

Я повернулся и пошел к выходу, забрал у Аристарха винтовку и кивнул:

– Все, пошли.

– Так вот как вы умудрялись убивать одержимых прямо посреди их зверинца! – догадался Арчибальд.

– Именно так. Отсюда делаем вывод: Порча способна распознавать свою породу при помощи чувства, которого нет почти ни у кого в нашем мире. Как было эмпирически установлено мною, глазами она при этом не пользуется – и это логично, если учесть, что еще никто и никогда не видел двух одинаковых тварей.

– Хм… И что это нам дает практически, сэр?

– Хороший вопрос… У меня три класса – все образование. Сгодилась бы помощь ученых такого профиля – благо, кое-кого я знаю. Ладно, теперь вот что. Сейчас ты, Аристарх, берешь командование, дуешь на базу и там продолжаете, на чем прервались. А мы с Роксаной высаживаемся у нее дома – есть тема для серьезного разговора.

* * *

Пока автобус ехал обратно к особняку Корванских, Роксана позвонила отцу, а затем подметила, что я по-прежнему мрачен.

– Все настолько серьезно? – спросила она.

– Да просто устал сегодня и перенервничал, – солгал я.

На самом деле, все куда хуже, чем кто-либо мог бы вообразить.

Просто мой прекрасный черно-белый мир рухнул.

Раньше все было просто и ясно. Есть только Черное и Белое – никакой серости, никаких полутонов. Совершенный контраст с четкими границами. Только Свет и Тьма – без теней. Только Добро и Зло – и ничего между ними. Только люди, безотносительно цвета кожи и длины ушей, и потусторонние приблуды.

Все было абсолютно чудесно, просто и понятно, и даже себя я не считал полутоном, четко разграничивая светлый разум с праведными помыслами Сашика и черное, жаждущее разрушений сердце демона. Но теперь…

Теперь эти гребаные яйцеголовые Эндрюс, Дойл и Альтинг приперлись со своими блоками и шкалами и разрушили мой уютный, совершенный и понятный двухцветный мирок, словно карточный домик, будь проклят научный прогресс.

…Ну, не совсем сами – еще тот ублюдок в телефоне подсобил.

И как мне теперь дальше жить, спрашивается? Раньше было легко и просто: все вокруг – белое, а если видишь черное – вначале стреляй, потом стреляй, а затем еще контрольный. Не надо думать, понимать, принимать решения – в черно-белом мире не существует колебаний и сомнений. Всего одно простое правило без гребаных исключений: «черное – жми на спуск, не ошибешься». Но затем яйцеголовые разрушили мою святыню, мой маяк, мой компас, осквернив установку Вогта-Ефремова, которая раньше безошибочно делила мир на Черное и Белое, не допуская полутонов и неясностей, своими нахрен никому не нужными изобретениями.

И вот теперь оказывается, что я отклонился от абсолютного Света, показав не «от нуля до двадцати», а «девять – двадцать шесть». Раньше, когда не было никакой шкалы – либо человек, либо монстр. Или-или. А теперь…

Все даже страшнее. Главная беда не в том, что я вышел за отметку «двадцать», а в том, что образцы одержимого и человека показывают взаимное сходство в среднем на двадцать процентов, если считать от усредненных «десять» до усредненных «девяносто». То есть, если раньше тест Вогта-Ефремова показывал абсолютную противоположность двух начал – то теперь он показывает, сиськи Альмалексии, сходство.

Только вдуматься – сходство! Сходство, путь небольшое, но сходство!!! Эх-х, затолкать бы Эндрюсу в глотку его никчемный блок, а ублюдков Дойла и Альтинга насадить на их трижды клятую шкалу!

Но все это было бы еще ничего, если бы не ублюдок телефонный. Раньше тест Вогта-Ефремова был для меня сродни перста указующего, путеводителя, святыни, и его «младший брат» – переносимый детектор «рамка» – однозначно причислял меня к светлой стороне мира. Все равно что божье благословение для рыцаря-паладина. Теперь…

Теперь моя святыня осквернена, она более не уверена, кто я такой, и то, что меня не определяет «рамка», больше не воспринимается как знак свыше – рамка уже не непогрешимый глас небес, а лишь несовершенное устройство, на самом деле не отличающее Свет от Тьмы. Мой мир разрушен, мой храм обратился в пепел – и я очень зол на тех, кто это сделал.

…И если Эндрюсу пихать его блок в глотку я не стану – этим уже не исправить его святотатство – то запихнуть дуло кишкодера в зад телефонному ублюдку очень даже хорошая идея. Я должен отыскать его и убедиться, что он человек: если это не одержимый, невидимый для «рамки» – то «рамка», стало быть, все еще моя путеводная звезда, мое благословение.

…Ну а если все же он говорил правду… тогда все хуже некуда.

До сего момента я считал, что один такой на свете, и мог легко сам себя разграничить на черное и белое. Но если же я – нечто среднее между Светом и Тьмой…

Как мне разграничивать себе подобных, если они существуют?!!

Мир, сотканный из полутонов и полутеней, грозится быть очень сложным и запутанным.

* * *

Вернувшись в особняк Корванских, я сказал Роксане:

– В общем, как бы там ни было, извини, что все так вышло. А теперь мне надо поговорить с твоим отцом.

– Идем, он в своем кабинете, скорей всего.

– Эм-м… Я имею в виду – мне надо с ним поговорить, а не нам надо с ним поговорить.

– И на какую же тему, меня не касающуюся, ты хочешь говорить? – с долей иронии спросила Роксана.

– Эм-м… Это военная тайна, понимаешь? А ты – пресса, как ни крути. На секретные совещания прессу не допускают.

– Эх-х, ну ладно, – притворно вздохнула она и обратилась к стоящему в холле бойцу: – покажи Александеру, где папин кабинет.

Я, держа «кишкодер» под мышкой, пошел следом за ним на второй этаж, оказался перед массивной дверью из красного дерева, постучал и потянул за ручку.

– О, ну вот и вы, – сказал граф, завидев меня, – а то я уже заждался объяснений.

– Сейчас вы их получите. У вас в службе безопасности есть люди, компетентные по моей специальности? Которые не будут делать большие глаза, когда речь зайдет о культистах, одержимых и прочей шелупони?

– Да, есть. Позвать?

– Вы им всецело доверяете?

– Абсолютно.

– Зовите.

– Сейчас. Садитесь пока.

Они появились спустя минуту после того, как граф позвонил по внутреннему телефону. Один – тот же, кого я видел вместе с графом, второй незнакомый, но его я узнал, как только он заговорил, по голосу: Новак, который звонил мне.

– Это – мой шеф СБ, Михаль Новак, – указал граф на крепыша.

– Хм… Видать, я голос перепутал.

– Его помощник – Андерс Новак. Однофамильцы. – Он кивнул им на кресла вокруг стола и взглянул на меня: – итак?

Я, в свою очередь, взглянул на обоих Новаков:

– Вы имели дело с Порчей и одержимыми? Где именно и насколько плотно?

– Мы служили в одной секретной организации, – сообщил Михаль. – Я – шесть лет, Андерс – пять. Подробностей сообщить не могу – подписка о неразглашении. Но дел приходилось иметь достаточно – собственно, мы занимались поисками и расследованиями. Так чтобы лично в прицел видеть – всего два раза пришлось.

– Это, случаем, не та организация, где кодовые фразы звучат как «круглый спектр всех яблок синих»?

– Вижу, вы кое-что знаете. Но сообщить все равно ничего не могу, даже знающим.

– Этого и не требуется, мне важно, чтобы вы понимали то, что я буду говорить, так, как это понимаю я… В общем, ваша светлость, мой брак с Роксаной в данный момент невозможен в силу того, что ее придется отправить куда-то за пределы страны, желательно с поддельными документами. Ее похитили, чтобы оказать давление на меня и могут это повторить.

– Однако же! – воскликнул граф.

Михаль отреагировал спокойнее и профессиональнее:

– Давление? И что же похитители потребовали в обмен?

– В этот раз хотели поговорить и я счел возможным согласиться на это требование. Боюсь, во второй раз я не соглашусь ни на что, иначе такое давление может продолжаться вечно.

– Поговорить? Вы встречались с человеком похитителей?

– Нет, разговор был по телефону.

– И что они требовали?

– Я же сказал – поговорить.

– Ага, то есть, они пытались выспросить какую-то секретную информацию?

Я вздохнул:

– Михаль, я точен в своих формулировках и подобранные мною слова стоит воспринимать буквально. Если бы они пытались узнать секрет – я бы сказал «они требовали информацию», а не «они хотели поговорить».

– Секундочку… Они захотели поговорить. Не требовали никаких секретов, не пытались заставить сотрудничать…

– Да, все верно.

Михаль, Андерс и граф нахмурились почти одновременно, и граф, не вытерпев, опередил своего эсбэшника:

– Александер, вы что, хотите сказать, что они похитили мою дочь, хотя могли бы просто взять и позвонить?!! Где логика?!

Я криво усмехнулся:

– О, вижу, вы разделяете мое былое недоумение. Я тот же вопрос задал человеку, который передал мне требование поговорить. И он ответил, что если бы не заложник, я бы вообще не стал говорить с тем, кто хочет мне позвонить.

– Хм… Ну да, у вас же репутация особенно непримиримого борца…

– Нет, – покачал головой я, – дело, как оказалось, не в ненависти, я никогда не откажусь получить информацию от врага, даже зная, что она ненадежна. Но, думая о моей ненависти, похитители случайно сделали правильный вывод на основании неправильной предпосылки. Если бы тот, кто мне позвонил, просто вот взял и позвонил – секунд через двадцать я бы с хохотом бросил трубку. Дело в том, что звонивший представился одержимым.

– Это же нонсенс! – сказал граф, а эсбэшники согласно закивали.

Я кивнул:

– Конечно, и если б не заложник – я бы воспринял это как шутку или как очень тупую попытку меня обмануть. Но похищение дворянки – это слишком тяжкая для любого шутника статья. Иными словами, это уже не шутка. Это уже план.

И я пересказал им содержание беседы с якобы одержимым.

Когда я закончил, все трое несколько секунд переглядывались, затем граф сказал:

– Признаться, я не могу понять, какую выгоду звонивший мог бы извлечь из всего этого, даже если вдруг вы поверили бы в эту сказку…

– Вот и я не могу, – кивнул я, – не силен в подковёрных интригах. Надеюсь, СБ знатного Дома в этом более сведуще.

– Я бы предположил, что это пранк, – сказал Михаль, – если б только не похищение госпожи Роксаны. А если некая схема против вас, Александер… Давайте так. Предположим, что вы поверили. Ваши действия в этом случае?

– Вы прямо сейчас их наблюдаете, Михаль. Начинаю искать подпадающего под озвученные критерии дворянина. Но поскольку не имею для этого ни ресурсов, ни навыков, и при этом не доверяю СБС – обращаюсь за помощью к тем, кого это напрямую затронуло. К Дому Корванских и его службе безопасности.

Он задумчиво скрестил руки на груди:

– Другими словами… вы действительно поверили?! То, что рассказал звонивший – такое действительно возможно, хотя бы теоретически?!!

Я спокойно пожал плечами:

– А почему нет? Преступник тот, кому это выгодно. Я не вижу выгоды некоего хитреца от того, что я поверю в его байку. И вы, как видно, тоже не видите. А вот если принять все это за правду – то выгода налицо. Одержимый прощупывает почву для возможного выхода из подполья, и его выгода – не в каком-то хитром плане, а непосредственно в информации, полученной во время разговора. Он хотел оценить свои шансы на то, что его не уничтожат в первые же секунды.

– Возможно, выгода звонившего именно в том, что вы ему поверили, – сказал Михаль. – Непонятно, какая, но мы должны исходить из предположения, что события развиваются именно так, как он того и хотел.

– Постойте, – возразил Андерс, – был задан вопрос, может ли рассказ самозваного одержимого быть правдой, хотя бы теоретически, и Александер ответил «а почему нет?». Признаться, звучит как выдумка, но… серьезно, а почему нет? У нас есть какие-нибудь аргументы, помимо того, что мы не верим? Да, нам неизвестно, чтобы одержимый когда-либо провел длинную и очень логичную беседу – но нет никаких сильных аргументов, доказывающих невозможность этого.

– Вот то-то и оно, – кивнул я. – Я привык, что чую тварей издалека – но кто сказал, что я способен учуять любого из одержимых? Опять же, где гарантия, что «рамка» непогрешима? Яйцеголовые по сей день точно не знают, как она работает. И самая большая проблема в том, что приблуды уже могут быть среди нас в куда большем числе, чем мы думаем.

Андерс вынул блокнот и карандаш.

– Так, давайте запишем зацепки, указывающие на подозреваемого. Во-первых, он предположительно человек, вхожий во дворец…

– Это не предположение, а точный факт, – хмыкнул я. – Я забыл упомянуть, что он звонил по государственному телефону со вторым уровнем защиты, и агент СБС, которому я позвонил перед разговором, записать разговор не смог, а в моем телефоне не осталось номера звонившего.

– Ладно. Итак, это точно чиновник минимум средней величины. Он предположительно вхож во дворец и обладает авторитетом, способным вставить палки в колеса министру обороны. Что еще у нас есть?

– Он упоминал, что спас кого-то, за кого жертва отдала свою жизнь без борьбы, – подсказал я.

– Только у меня вопрос, – вмешался Михаль. – Он упоминал, что сделал это при помощи своих способностей, так?

– Так.

– И тот второй в результате не умер, так?

– Так.

– Ну так вот вопросец: что это за способности такие? Одержимые не могут влиять на плоть живых существ, только на мертвых. Это доказанный факт.

– А почему вы решили, что он спас жизнь влиянием на плоть? – удивился граф.

– Ну а как же еще?

– Да как угодно. Вплоть до спасения утопающего или еще каким-нибудь способом, непосильным для человека, а вот одержимые сильнее и быстрее людей.

Эсбэшники переглянулись и Михаль уже открыл рот, но я его опередил.

– Это не вариант, ваша светлость. Вначале культисты хватают жертву и проводят ритуал, и если жертва жива, а не мертва – без борьбы не обойтись. Во время этой борьбы эфириал получает доступ к памяти жертвы, находит способ заключить сделку – и договаривается с жертвой. Это не мгновенный процесс, борьба может длиться часами, и наверняка так и длилась, иначе эфириал не мог бы моментально найти информацию в мозге жертвы. Допустим, подсказывают культисты – но понимать культистов в самом начале эфириал не сможет, ему надо сперва освоить знания языка жертвы. Далее, жертва сдается, эфириал становится одержимым – ему надо не менее двадцати минут, чтобы подняться на ноги и сделать первый шаг. Короче говоря, тому, чья жизнь была спасена, угрожала отнюдь не моментальная смерть.

– Хм… Только это не приближает нас к ответу, – сказал Михаль. – Одержимый не может влиять на тело живого человека. Есть еще варианты?

– Вообще-то, может, – сказал я. – Они лепят своих тварей из еще живой плоти. Трупы, начавшие разлагаться, их не интересуют, если кто не знал. Правда, должен быть мертв сам человек – но плоть жива, даже если это оторванная конечность.

– Кома! – внезапно поднял палец вверх Андерс. – Человек в коме и жив, и мертв. Не исключено, что способность одержимого работает в случае с человеком в коме.

– Тут есть одна нестыковка, – покачал головой Михаль. – Называется она «альв-целитель». У дворянина с авторитетом обычно имеется такой альв на службе, даже у Домов, куда менее влиятельных, чем Дом Корванских. В самом крайнем случае можно попросить помощи у другого Дома или у самого короля. Бедные дворяне так иногда делают, кто-нибудь помнит, чтобы король хоть раз отказал?! При дворце целителей аж три, считая свартальва. У человека, вхожего во дворец, с этим точно не возникнет проблем, а длинноухие целители справляются с комами без особых затруднений, если мозг не сильно поврежден. А если сильно – такого «овоща» к жизни не вернуть даже одержимому.

– Если на то пошло, то одержимый мог и приврать, – сказал Андерс. – Не факт, что он на самом деле выполнил свою часть сделки, я бы даже удивился, если б выполнил. Еще вариант, что одержимый понимает фразу «спасти жизнь» иначе. Например, вывести из комы «овоща», наделив его минимумом самостоятельности на уровне животного… Александер, как именно собеседник сформулировал свою мысль насчет этого?

– Он сказал, что человечество вместо смерти одного и угнетения другого не потеряло ничего, кроме подмены этого «другого». Это подразумевает полное излечение, если речь о коме, конечно же.

– Ладно, допустим, – сказал Михаль, – тогда просто запишем, что дорогой человек оказался при смерти. А вытащил его одержимый или нет – другой вопрос… Хотя чудесное исцеление – хороший признак…

– Вообще-то, есть болезнь, с которой альвы не могут справиться, – внезапно сказал граф. – Это задняя кортикальная атрофия. Кортекс отвечает за движения, дыхание и так далее, но не за личность человека. В этом случае, если больной впал в кому, одержимый может заменить или переделать его кортекс. Даже в случае сильных изменений кортекса, при сохранении функций оного больной как личность может остаться самим собой, ведь лобные доли никто не трогал. Это, конечно, всего лишь моя догадка, как, в теории, это могло бы быть. Одержимые порой лепят причудливейших тварей, но при этом всегда функциональных…

– Логично, – согласился Андерс и сделал пометку в блокноте. – Но я тут подумал… Как одержимый, заменив человека, не вызвал подозрений у окружающих?!! Вот что кажется мне невозможным. Порой они обманывают часовых при перекличке по радио, порой, как это случилось недавно, могут проникнуть даже в банк, или же, как в Варне, входить в нужные двери… Но затем они все равно себя выдают. Влиятельный человек имеет родню, а на худой случай хотя бы слуг. Я допускаю, что со временем он осваивается полностью – но как ему не выдать себя в самом-самом начале?!!

Я прикрыл глаза, мысленно вернувшись в первые мгновения своей жизни, те самые, которые я начал отмечать и запоминать, уже осознавая свое размытое «я». Несколько часов перед этим я просто валялся в чердачной пыли, механически фиксируя образы перед глазами – без мыслей, без страха, без эмоций – пока растерзанные ошметки двух цельных сущностей не перестали трепыхаться в агонии и не начали слипаться в нечто гротескное, но единое. А потом были часы, когда я пытался осваиваться и осмысливать данность, в которой начал свой жизненный путь. К счастью, через пару дней, когда на улице застучали пулеметы, а по лестничной клетке загрохотали сапоги, я оказался в состоянии позвать на помощь, осмыслив такую возможность. Потом были дни в клетке, и лишь к концу пребывания в оной я смог связно и внятно говорить… Врачи восприняли это как последствия тяжелейшего шока – ну а как же иначе, если «рамка» молчала…

– Думаю, у меня есть идея, – сказал я вслух. – Одержимый мог бы, к примеру, симулировать инсульт или микроинсульт или даже осуществить самому себе оный. В случае, если он поглотил разум жертвы без борьбы, он мог бы освоиться куда быстрее, чем в иных вариантах, и придумать такую уловку. Теоретически, конечно.

– Хороший вариант, – сказал Андерс. – После этого он может как угодно долго валять дурака, симулируя медленное восстановление… Так, еще один признак – перенесенное тяжелое заболевание… В принципе, у нас очерчен не очень широкий круг лиц – обязательная вхожесть во дворец и наличие государственного телефона… Всего-то пара-тройка сотен человек.

– Ага, – скептически отозвался Михаль, – всего-то пара-тройка сотен дворян, в чьи семейные и личные дела нам надо сунуть нос. Тяжелая болезнь легко определяется по перерыву посещений дворца и участия в государственных делах. Узнать же наличие тяжелобольного, но чудесно выздоровевшего – ну или не выздоровевшего – родственника будет сложнее. Врачебная тайна, все такое… И сами дворяне такого не афишируют… Но я вот о чем подумал… А что, если это и есть план злоумышленника? Мы исходим из предположения, что цель – Александер и его школа. Но что, если на самом деле план иной? Злоумышленник в разговоре как бы невзначай сливает некоторые признаки – посещение дворца, авторитет, тяжелая болезнь родственника, возможно, своя болезнь – и по совокупности признаков, может оказаться, под эти критерии подпадет некий человек… Который и есть истинная мишень плана.

– Ну и что с того? – хмыкнул я. – Допустим, злоумышленник кого-то подставляет – а толку? Я ведь не брошусь на него с «кишкодером» наперевес. Будет сегодняшний сценарий с тестом Вогта-Ефремова, ошибусь – извинюсь, делов-то. А по врагам подставленного уже можно пытаться найти самого злоумышленника. То есть, он рискует сильно, а шанс добиться своего – невысок… Знаете, есть еще один путь. Не так давно пересекся я с одним бродягой, у которого дар сродни моему.

Я пересказал им встречу с Тариком, эсбэшники переглянулись, а затем Михаль сказал:

– В принципе, если этот бродяга действительно встречался с высокопоставленным одержимым и если окажется, что узнанный им человек попадает под критерии… Двойное совпадение из разряда невозможного.

– И обстоятельства встречи подстроить нереально, – согласился Андерс. – Даже если подпортить машину – поди подстрой дождь, протекающий лючок и точное место, где машина заглохнет, одновременно.

– Почему бы не озадачить СБС? – спросил граф.

– А где гарантия, что одержимый – не чиновник службы безопасности? – задал я риторический вопрос. – Я не могу доверять больше никому… почти. Не думаю, что вы одержимый, в опасности ваша дочь, да и вы вряд ли простите того, кто заставил вас основательно напереживаться, не так ли?

– Что факт, то факт, – мрачно подтвердил граф.

– Ну вот на что и расчет. Тогда я просто веду себя, как ни в чем не бывало, а вы в полной секретности ищете того Тарика. Далее он по фотографиям найдет нам «оборотня», вы проверите совпадение с признаками, а затем я беру его в оборот. Как вам такой план?

* * *

Две недели прошли в тишине и скуке: пока оба Новака землю роют в попытке добраться до похитителя, я веду ничем не подозрительный образ жизни, так сказать.

Главный минус моего теперешнего положения – женский вопрос. Роксана укатила в Лапландию, а я остался один. Идея исправить ситуацию при помощи дочки пекаря из той булочной меня, конечно же, посетила, но я решительно отказался от этого. Устраивать свою личную жизнь с кем-либо значит подставлять эту самую персону. Ну ничего, отыщут ублюдка – и с него спросится в том числе и за это.

Дело как раз дошло до пятницы, и я, отмываясь в душе от очередного жесткого забега по болоту, уже раздумывал, как мне потратить выходные приятно для себя и с пользой – то есть особо мучительно – для курсантов.

Выхожу из душа, надеваю чистые брюки и футболку – и тут влетает без стука Скарлетт.

– Александер, как хорошо, что ты уже тут! У меня там король на проводе!

– Стряслось чего?

– Нет, но там совещание на высшем уровне, и ждут, получается, только тебя.

В первый момент я подумал о парадном кителе – но его на рубашку надо надевать. Заставить короля ждать или идти как есть? Ладно, раз дело государственной важности – авось, от вида моей футболки и бицепсов не помрет.

Я пошел за Скарлетт в ее кабинет и сел за ее видеотерминал.

– Ваше величество? Прибыл по вашему распоряжению. Не взыщите, что не при параде – десять минут как с полигона.

– Ничего страшного, официоза нет, сугубо рабочая атмосфера, – заверил меня король.

На экране я увидел давешний зал, в котором проходила моя самая первая аудиенция, и примерно тот же набор лиц по обе стороны от короля, включая советника-свартальва, только теперь еще и Потоцкий там сидит за компанию, сияя, как медный самовар.

– Чем могу быть полезен? – спросил я.

– Александер, у нас тут в разгаре обсуждение о «потрошителях», и мнения разделились. Три основные точки зрения с примерно равным числом сторонников и силой аргументации. И тут мы решили обратиться к специалисту-практику, так сказать. Вопрос стоит следующий: можете ли вы рекомендовать «потрошитель» к принятию на вооружение и поставкам в войска, специальные подразделения и на Край и как именно вы бы это сделали? С оглядкой на соотношение затрат и практической отдачи.

Я вздохнул. Понятно, отчего сияет Потоцкий: королевский совет обратился к эксперту, которого оружейник считает своим союзником. Теперь я знаю, каково это – чувствовать себя иудой.

– Нет, ваше величество, я не рекомендую «потрошитель» к массовому принятию на вооружение. Мне вообще непонятно, какой в этом смысл.

– Внезапно, – прокомментировал свартальв.

– Да, внезапно, – согласился король. – Александер, помнится, вы были очень хорошего мнения об этой винтовке. Что изменилось?

Я пожал плечами:

– Мое отношение к «потрошителю» как к оружию в моих руках ничуть не изменилось – я смело ставлю его на второе место в моем списке лучшего оружия в мире, сразу после «кишкодера». Но зачем принимать его на вооружение, я не знаю. В моем подразделении «потрошители» уже есть в достаточном количестве, кому еще они нужны, кроме С.И.О.? Это очень узкоспециализированная штука.

– Однако ведь «кишкодеры» в Аркадии используются даже в обычной пехоте, разве нет?

– «Кишкодеры» – да. Но «потрошитель» – ни разу не «кишкодер». Их нельзя сравнивать между собой.

На лице Потоцкого появилось выражение крайней досады, а король спросил:

– Не поясните свою точку зрения?

– Разумеется, поясню. Видите ли, изначально речь шла об улучшенном варианте «кишкодера», однако граф Потоцкий, к моему личному сожалению, слишком сильно любит свое дело. Граф, вы превратили ремесло в искусство и, скажем прямо, создали шедевр. Просто потому, что могли. Но военным нужно не произведение искусства, а оружие. «Потрошитель» – лучший выбор для человека, который хотел бы пользоваться «кишкодером», но не осилил его, или же, как в моем случае, либо нет «кишкодера», либо нет патронов для него. А с точки зрения простого солдата «потрошитель» уступает простому «кишкодеру» по всем эксплуатационным характеристикам, причем критически.

– Да почему, в самом деле?! – не утерпел Потоцкий.

– Давайте будем честны, граф: «потрошитель» – всего лишь хорошая мощная крупнокалиберная винтовка, ничего более. Вот боеприпасы к ней – чудо оружейного гения, на некоторое время ослепившее меня своим великолепием. Но, во-первых, будет несправедливо сравнивать «потрошитель» с дорогими чудо-патронам и «кишкодер» без таковых. А если мы добавим к «кишкодеру» рунные боеприпасы – он превратится в ручное орудие вне какой-либо конкуренции. Во-вторых… даже с чудо-патронами «потрошитель» уступает «кишкодеру» со стандартными боеприпасами. Смотрите сами: у «кишкодера» есть картечные и фугасные заряды, у «потрошителя» – разве что с гранатометом, что сводит его преимущества в удобстве на нет. Вторая проблема – в условиях проблем со снабжением «потрошитель» становится бесполезен без особых патронов, а «кишкодер» не зависит от них. На случай, если кто-то из присутствующих не знает – семнадцатимиллиметровые ружья в Аркадии и Рейхе среди охотников очень популярны, да и в Сиберии тоже, и «оленьи» патроны с оперенным дротиком и удлиненной гильзой можно найти в любом охотничьем магазине.

– У «кишкодера» не охотничьи гильзы, – возразил Потоцкий.

– Габариты гильзы полностью соответствуют стандартной гильзе «кишкодера», разница только в капсюле, что несущественно. Это позволяет снарядить патрон самостоятельно. Иными словами, я не останусь без боеприпасов, если у меня есть обычные охотничьи удлиненные гильзы и капсюли и доступ к любым армейским патронам – точнее, к бездымному пороху в них. Другой вариант – собрать собственные стреляные гильзы, порох – из любого армейского патрона, капсюль из него же выковырнуть, если уметь.

– А стрелять-то чем? Пули для «кишкодера» не продаются в магазине!

Я улыбнулся:

– Просто факт: рейховский четвертак имеет в диаметре ровно семнадцать миллиметров и входит в гильзу семидесятого калибра с небольшим усилием. К слову, двадцать лет назад в Аркадии ввели в обиход новый пятак – ровно семнадцать миллиметров в диаметре, и ходит среди эстэошников байка, что к этому приложил руку тогдашний телохранитель императора, выходец из наших рядов. Патрон «кишкодера» можно снарядить монетами, которые обязательно найдутся в карманах, не своих – так товарищей, живых и мертвых, или в кассе любого магазина. Восемь-девять пятаков всего – и готово, на нашем сленге это называется «патрон Мидаса». Да, стрелять дальше пятнадцати метров таким не стоит, но я могу перечислить с ходу не менее десяти случаев, когда одержимого или крупную тварь убивали именно «Мидасом». Главное достоинство «кишкодера» – его чудовищная дульная энергия – всегда при нем, даже с самодельными патронами, и при стрельбе почти в упор неважно, чем стрелять – лишь бы масса заряда была большой. А «потрошитель» даже при наличии стандартных патронов для крупнокалиберного пулемета – всего лишь крупнокалиберная винтовка. Максимум можно кончики патронов надрезать, но это не всегда работает.

– То есть, главная проблема «потрошителя» – в менее универсальном выборе боеприпасов и логистических рисках? – уточнил король.

– Патроны – только первая часть. Есть и вторая: неприятие личным составом. Для меня не стало неожиданностью, что из моих курсантов – а их пятьдесят человек – только одиннадцать сочли «потрошитель» лучшим выбором. Остальные отдали предпочтение своему привычному оружию. А еще учтите, что отношение к «кишкодеру» в СТО сильно отличается от отношения к нему же в войсках. В армии «кишкодеры» – редкость, не более одного-двух на пехотный взвод, даже у тех, что на Краю. Для обычного пехотинца «кишкодер» – здоровенная неудобная дурында с дикой отдачей, и обычно его используют как легкий гранатомет. Он требует высокого мастерства, вот в чем беда. Единственный козырь «кишкодера» в глазах простого солдата – почти стопроцентная гарантия поражения любой твари с одного выстрела, если удастся попасть. Однако этот самый простой солдат служит пару лет и даже на Краю может ни разу не встретить Порчу или одержимого на дистанции выстрела «кишкодера». Это я долго и упорно оттачиваю мастерство, потому что у меня к этому оружию очень трепетное отношение. Оно – мой спутник жизни, скорей всего, с «кишкодером» в руках я и умру, но если буду продолжать тренировки в поте лица – поживу чуть дольше. А обычному солдату оно ни к чему. Он предпочтет взять простой и удобный автомат. Что же до «потрошителя» – то он хоть и чуток попроще в обращении, а тоже требует сноровки и при этом его способность поразить с одного выстрела еще даже не проверена.

– Понятно, – сказал король.

– Это еще не все. Третья группа аргументов – эффективность. Если б у нас были такие же чудо-патроны для «кишкодера» – он и вовсе превзошел бы «потрошитель», даже по удобству, потому что увеличенная убойность чудо-патронов позволила бы уменьшить заряд пороха без ущерба для гарантии поражения. При этом «кишкодер» банально дешевле. – Я кашлянул и подытожил: – в общем, мое мнение таково: «потрошитель» действительно неплохая альтернатива «кишкодеру» с точки зрения человека, который хотел бы пользоваться «кишкодером», но не осилил его. Однако таких желающих мало самих по себе, а недостатки винтовки еще больше уменьшают количество потенциальных пользователей, потому не рекомендую к закупке большой партией. Впрочем, могу порекомендовать альтернативную меру для повышения боеспособности страны против потусторонней угрозы, если это уместно.

– Вполне уместно, – разрешил король.

– Массовое производство чудо-патронов для обычного охотничьего оружия и армейских и полицейских дробовиков. Это хоть и не позволит дробовику сравняться с «кишкодером» по убойности, но все же повысит его эффективность. Когда я приехал больницу зачищать – там у полицейских только фосфорные патроны и были. При мало-мальски серьезной угрозе они ничего бы не смогли поделать. Спецназ – та же картина. Разрывные пули и фосфор – хорошо, но часто недостаточно. Чудо-патроны – настолько хорошее изобретение, что «потрошитель» стоило разработать хотя бы просто ради них. А еще – гражданское население. Сейчас единственный способ для гражданского убить одержимого или крупную тварь – двустволка с ртутным зарядом, но на такое идут единицы. Если пустить «осколочные» в гражданский доступ и провести курсы гражданской обороны для охотников – население перестанет быть для одержимых совсем уж беззубой добычей… Мое мнение таково, что «осколочная» пуля Потоцкого – новое слово по сравнению с фосфорными боеприпасами. Да, они дороги – но даже обычный автомат с такими пулями станет эффективнее, а дать бойцу рожок осколочных на черный день – это дешевле, чем подготовить ему замену и выплатить пенсию вдове и детям.

– С автоматом номер не пройдет, – с кислой миной сказал Потоцкий. – Чтобы осколочный вначале сжался, а потом разлетелся, нужна высокая энергетика. С дробовиками это, может быть, получится, но не с мелкокалиберным оружием.

На этом мое участие в совете завершилось. Да, Потоцкого малость подвел, но я не нанимался лоббировать его интересы. К тому же, и он меня немножко подвел: надо было просто сделать улучшенный «кишкодер». Военное дело и искусство – вещи трудносовместимые.

* * *

Пару дней спустя я был разбужен посреди ночи настойчивым зуммером экстренного вызова.

Я зевнул, сел за стол и включил терминал. На экране сразу появилось лицо министра Сабурова, и по тому факту, что он в пижаме, мне стало ясно: что-то серьезное.

– Александер, – с ходу и без предисловий сказал он, – у нас катастрофа. Сценарий Радополя повторился, только в другом месте и в катастрофических масштабах. Те же проявления заразы, та же ситуация – только на этот раз никто не поднял тревогу вовремя, никто не остановил беду. Поражен целый город, объявлена всеобщая эвакуация… Уже тысячи погибших или зараженных.

– Сиськи Альмалексии! – взвыл я. – Почему никто не принял мер?! С момента событий в Радополе прошло уже…

– Мы принимали, но только недавно начали понимать, с чем столкнулись… В общем, минут через десять будет совещание на высшем уровне, вы там необходимы. И поднимайте курсантов – чрезвычайная ситуация, объявлена мобилизация всех регулярных сил.

– Вот дерьмо…

– Слабо сказано, Александер. Через десять минут вы сами все поймете.

Что дело действительно дрянь, я понял бы даже без подсказок, уже по одному тому факту, что в этот раз терминал в кабинете Скарлетт превратился просто в мозаику из крошечных квадратиков, на каждом из которых находилось лицо чиновника или офицера. Скарлетт даже подключила дополнительный монитор, но ситуацию это спасло слабо.

Вторым признаком стало полное преображение короля: обычно вдумчивый и флегматичный, сейчас монарх говорил очень быстро и коротко, чеканя слова. Руководил совещанием, впрочем, Сабуров, как министр обороны и человек, понимающий больше других.

В самом начале он дал слово уже знакомому мне Симонову, причем на одном с ним экране я заметил и лицо Матесона из одного секретного НИИ.

– Ввожу вас всех в курс дело максимально кратко, – сказал Симонов. – На нас идет полномасштабное наступление из Хаоса.

– Вы серьезно? – спросил король.

– Абсолютно. Зараза, которая превращает людей в завывающих тварей – не вирус и не инфекция в классическом понимании. Это если и форма жизни – то абсолютно чуждая нашему миру. Ее истоки напрямую связаны с Зоной Сопряжения. Коллега, пустите на экран фотографии.

Вместо их лиц я увидел странное нечто, словно увеличенное микроскопом некое полупрозрачное вещество.

– Вот это – снимок под микроскопом кристалла, которые растут на разных поверхностях в Зоне, как видите, это такой парадоксальный кристалл с некристаллической структурой, – вещал далее голос невидимого Симонова. Затем снимки начали меняться: – вот это – кристалл, найденный в банковском хранилище, где провел первую зачистку Терновский. Как видите, оно очень похоже, но слегка не такое. При этом оба кристалла демонстрируют схожие и очень странные физические свойства, а также полную инертность в химическом плане, что практически невозможно, а их состав все еще неизвестен. А вот это – увеличенный кристалл, полученный из тел зараженных людей и собаки после инцидента в Радополе. Как видите, почти полная идентичность с кристаллом из банковской ячейки.

– То есть, людей заражает некий кристалл из Зоны? – спросил король.

– Точно так, ваше величество.

– А почему я узнаю это только сейчас?!! – буквально взревел король настолько страшным голосом, которого я просто не мог бы ожидать от человека столь утонченной и интеллигентной наружности.

– Я засекретил, – сказал Сабуров, – и готов отвечать за свое решение, когда на это появится время, а сейчас у нас его нет. Необходимо принимать меры немедленно, я настаиваю как минимум на мобилизации запаса, а лучше объявить всеобщую мобилизацию. Вторая необходимая мера – введение карантина и осадного положения во всех без исключения населенных пунктах. Зараза распространяется собаками и людьми, но могут быть и другие пути.

– Сдержать распространение заражения из эпицентра не получится? – спросил незнакомый мне человек.

– Вопрос не в том, получится или не получится, а в том, что это никак не улучшит нашу ситуацию. Мы не знаем, сколько еще собак-носителей находится по всей стране в свободных бегах.

– Ладно, убедили, – согласился король уже почти обычным голосом, только раздувающиеся ноздри выдавали его гнев, – мобилизуем все возможные резервы. Полную мобилизацию проводить пока не будем, и надо принять меры, чтобы как-то помочь жителям Островска…

– Да ходись оно все конем! – взвыл Симонов и перешел на такой лексикон, что даже я малость офигел. – Ваше величество, вы ни хрена не поняли, что я говорил! Островск уже не имеет значения! У нас нет сил и времени заботиться о такой малости, как пара сотен тысяч жизней, потому что под угрозой уничтожения – все человечество!!! Собаки-носители могут быть не только в Сиберии – они могут быть везде!!!

– Вырубите его, – сказал король, и Симонова моментально отключили от совещания. – Тем не менее, в этих словах есть доля правды, да. В данный момент мы будем готовиться к худшему сценарию, но пока что у нас только один очаг – и действовать будем соответственно. Людей бросать нельзя, тем более что каждый брошенный на гибель человек увеличит число зараженных. Так, и еще необходимо в кратчайшие сроки составить описание угрозы и уведомить весь Альянс…

– Уведомить надо всех, ваше величество, – сказал я. – Без исключений.

– Я бы не сказал, что нам надо заботиться о потенциально враждебных странах, – возразил мне какой-то человек.

– Нам надо заботиться о выживании человека как вида, идиот, – процедил я.

– Согласен, – поставил точку в коротком споре король. – Всех. Если есть хоть малый шанс, что тот крикливый ученый прав – геополитика как таковая теряет свою актуальность. Министр, затребуйте у Матесона детальное описание угрозы и займитесь распространением. Так, всем командующим округов немедленно приступить к введению чрезвычайного положения. Министру чрезвычайных ситуаций создать рабочую группу по выработке протоколов введения карантина. Сабуров, создайте аналогичную группу для создания плана действий для военных на всех уровнях, и возглавьте штаб противодействия угрозе. Ваша задача – в первую очередь обеспечить безопасность ближайших городов. Во вторую – организовать оцепление Островска и принять все меры по спасению максимально возможного числа горожан. Отдайте распоряжение заместителю, но пока оставайтесь тут на канале. Службе Безопасности создать сводную группу по вопросам причастности к атаке запрещенных террористических организаций. Даю вам полномочия привлечь к сотрудничеству любых специалистов, включая секретные исследовательские структуры. Герцог Твардовски, в нынешней ситуации я вынужден полностью изъять все запасы оружия и боеприпасов у всех оружейных промышленников – все, что у вас есть на складах. Подготовьте списки того, что и где находится, передайте министру Сабурову и организуйте доставку туда, куда вам будет указано. О порядке возврата, компенсаций и всего остального будем говорить, когда опасность минует.

– Слушаюсь, ваше величество, – ответил главный из оружейников.

Еще минуты две шла раздача приказов, и все это происходило довольно грамотно: король назначал кого-либо на определенную задачу, назначенный сразу же докладывал, кто ему для этого нужен. Король соглашался с этим или вносил поправки, а затем назначенный и отданные в его распоряжение люди отключались от общего канала для своего собственного совещания. Вскоре на канале осталось менее двадцати человек.

– Комендант Терновский, – король обратился ко мне официально, – вы довольно тесно сталкивались с одержимыми и лучше других понимаете, как они поступают. Как вы считаете, если за этой атакой стоит враг из Зоны, то какие цели они могли бы этим преследовать?

– Понятия не имею, ваше величество. Вопрос из разряда «зачем одержимые нас убивают?», если честно. Не исключено, что цель строго та же самая – убить нас побольше. Просто метод новый.

– Как вы полагаете, какие войска из регулярных наиболее эффективны для действий в Островске?

– Да любые. Нужны смелые люди, которые не наложат в штаны при виде страшных перекошенных рож, одетые в полицейские спецкостюмы. Ну, те, которые не режутся ножом. Зараженные колют здоровых обломком кости пальца, то есть, это работает только против легко одетого человека.

– Понятно. Еще один вопрос… В связи с тем, что в моей стране, оказывается, есть секреты даже от меня, спрошу вас. Насколько правдивы отчеты о вашей зачистке в Радополе? Иными словами, там точно были только зараженные люди и больше никакой дряни из Хаоса?

– Мы не обнаружили там больше ничего, ваше величество. Но это не значит, что в Островске все будет точно так же. Если вы вспомните эпизод в банке – то там некий человек оставил кристалл в хранилище, а потом туда же пришел одержимый. Не доказано, что он и вправду пришел за кристаллом, но совпадение подозрительное. И, кстати, я только что сообразил: вопрос «чего добиваются одержимые?» может быть некорректен. Не факт, что это именно они чего-то добиваются.

– Я понял. В данной ситуации вы будете полезнее где-то ближе, инструктируя командиров выдвигающихся частей, работая над протоколами и тому подобным. Временно оставьте пост коменданта училища своему заместителю и перейдите в команду министра Сабурова.

– Так точно.

Ну, понеслась. Как-то очень уж быстро все сбылось: я предсказывал, что рано или поздно Зона зачистит нас, если мы не зачистим ее. И вот она начала действовать на опережение, видимо.

Затем нас с министром и еще парой человек переключили на отдельный канал, и Сабуров сказал:

– В общем, там, судя по всему, курсанты не будут иметь какого-то решающего преимущества сравнительно с другими войсками или огнеметчиками, так что рисковать ими не будем напрасно. Задействуем пока что в качестве сил самообороны по месту дислокации. И вы тоже оставайтесь на месте, только запишите что-то вроде краткого руководства, как именно следует драться с инфицированными, какой тактики придерживаться, чего от них ожидать – ну, вы понимаете. Поделитесь своим опытом столкновения.

– Вас понял. Пока все?

– Да.

Я отключился и повернулся к Скарлетт:

– Поднимай всех. Арнстрема, Петровески сюда, лидеров «красных» и «синих» и весь инструкторский состав.

* * *

За хлопотами и возней ушел остаток ночи, а рано утром мне позвонил Корванский.

– Думаю, мы нашли человека, вписывающегося в список примет, – сообщил он. – Причем мы втроем с вами и Андерсом плюнули в небо, а попали в луну: в наличии инсульт у фигуранта, как предположили вы, а также почти чудесное исцеление: у его сына была болезнь, о которой говорил я, и кома, как предположил Андерс. И почти чудесное исцеление от того и другого.

– Хм… Почти чудесное?

– Судите сами. Из-за стремительно развивающегося недуга парень падает с лестницы и впадает в кому. Неделю спустя отца хватил инсульт. Еще неделю спустя мальчик выходит из комы, врачи диагностируют, что развитие болезни остановилось и наступила ремиссия, пациент даже возвращается в университет. И еще интересная деталь: полупарализованный, немой отец дни и ночи проводил у постели сына.

Я обдумал услышанное и ответил:

– Ну очень сильные совпадения, мне кажется. На всякий случай – вам известно, что случилось сегодня ночью?

– Разумеется. И потому, если наш фигурант действительно одержимый, нам стоит начать действовать немедленно. Если он причастен к катастрофе – король в опасности. Если же вдруг он говорил правду о своей… невраждебности, скажем так, то необходимо получить от него любую ценную информацию.

– Держу пари, что он причастен, – сказал я. – Просто потому, что применение некой заразы в качестве оружия требует интеллекта, умения планировать и абстрактно мыслить. Это сложный план. Обычные одержимые на такое вряд ли способны.

– Логично…

– Ваш телефон защищен?

Корванский хмыкнул:

– Ну разумеется. Второй уровень.

– Отлично. Вы нашли того бродягу?

– Нет пока, но это уже ни к чему. Госпожа Удача нам улыбнулась другим способом. Дело в том, что я обратился за помощью к своему давнему другу, человеку из СБС, в котором уверен на сто процентов. Я не стал озвучивать наши истинные подозрения, а просто сказал, что имею подозрения насчет того, что среди дворян Сиберии появился культист-предатель. И он сразу же указал мне на человека, который подошел под наши приметы.

– Вот так моментально? – усомнился я. – Это подозрительно…

– Ларчик просто открывается. Пару месяцев назад к ним пришел некий врач. Врач этот – семейный доктор, довольно авторитетный, который в том числе наблюдал и нашего фигуранта. Два года назад он в последний раз осматривал пациента и его сына, а затем уехал на повышение квалификации. В его отсутствие с фигурантом случился инсульт, лечил его маг-целитель и попутно наблюдал другой врач. И вот семейный доктор вернулся не так давно и в первую очередь – к пациенту. И во время осмотра он заподозрил, что человек, которого он осматривал два года назад, и человек, которого он осмотрел после возвращения – разные люди. Собственно, сразу же после этого он пришел в СБС и сообщил, что его пациент убит и заменен самозванцем. По безумно счастливой случайности беседовал с ним именно мой друг.

– Вот это поворот, – протянул я. – А на каком основании врач сделал этот вывод?

– Он не вправе сообщить никаких точных деталей о здоровье пациента, в силу врачебной тайны, однако в общих чертах пояснил, что многие показатели человеческого организма по жизни не меняются просто так, а если меняются – то в худшую сторону.

– То есть, здоровье пациента внезапно и беспочвенно улучшилось, да? А к этому не мог быть причастен альв-целитель, например?

– Речь даже не об улучшении показателей, а об изменении. Если человек боится щекотки – то это до гроба. Если у человека пульс всю жизнь ровно шестьдесят ударов в минуту, как хронометр, а потом стало меньше или больше без объективной на то причины – это странно. Если у кого-то всю жизнь обычный тремор, а потом он внезапно стал как у врожденного снайпера, околонулевым – так не бывает. В общем, врач этот сообщил, что насчитал восемь изменившихся показателей, из них перенесенный инсульт мог бы спровоцировать один или два, остальные от него никак не зависят. Та же щекотка. Или когда человек был дейтераномаликом, а стал тританомаликом…

– Кем-кем-кем?!

– Дейтераномалия – ослабленное восприятие зеленого цвета. Легкая форма дальтонизма. Тританомалия – тоже легкая форма дальтонизма, но ослаблено восприятие синего. Что немаловажно – это болезни с разными причинами.

– Хм… Это врач рассказал?

– Нет, он не сообщал конкретику. Я немного интересуюсь медициной и вот просто в порядке мысленного эксперимента подбираю различные параметры и особенности организма, которые никак не могут измениться со временем или из-за перенесенных болезней. Уже составил список из двадцати трех пунктов, врач бы куда больше нашел.

– Понятно. А дальше…

– А дальше я просто копнул этого фигуранта при помощи все того же товарища. Я не говорил ему о нашем списке примет детально, это он рассказал мне о злоключениях сына подозреваемого. Как я уже говорил, совпало все.

– Кто он? Имя, должность?

– Некто Густав Габринский. Дом Габринских – из относительно новых, третья категория. Ни богатства, ни важности, однако конкретно Густав Габринский выдвинулся еще при отце Яна Шестого. Не обладает никакими яркими качествами, но в меру умный, вдумчивый, предусмотрительный, склонный систематически и основательно подходить к решению любых задач, хороший организатор. Собственно, сделал карьеру благодаря тому, что хоть и не решает проблемы лично, но умеет организовать процесс решения оных. Заработал репутацию человека, которому можно поручить решение сложной или трудоемкой проблемы и знать, что она точно будет решена пусть не идеально, но как минимум приемлемым образом. Я с ним периодически имел дело и эту характеристику могу подтвердить. Как личность он посредственный человек, но как часть государственной машины – универсален и весьма полезен. Я бы даже сказал, что отсутствие в нем ярких хороших качеств компенсируется отсутствием отрицательных – он не умеет лениться, впадать в пессимизм, уставать, совершать необдуманные поступки или действовать на авось.

– Другими словами – отличный исполнитель поручений, да?

– Да, – согласился Корванский, – меткая характеристика. У Габринского просто нет недостатков, мешающих ему делать свое дело. На данный момент он входит в число советников короля, и хотя ранее по причине инсульта его освободили ото всех занимаемых ранее должностей и обязанностей, его предусмотрительность и жизненный опыт – а он работал и в СБ, и в МЧС, и в минобороны и еще много где в разных частях страны – обеспечивают ему значительный авторитет… Знаете, Александер, меня только одно смущает в его кандидатуре.

– Что именно?

– Я узнал, что когда у короля был совет по принятию «потрошителя» на вооружение, в котором участвовали и вы, он занял позицию умеренного сторонника винтовки, и идея обратиться к вам за экспертным мнением исходила от него.

– И что тут смутительного?

– То, что он льет воду на вашу мельницу. Исходя из сказанного по телефону, он должен был бы занимать нейтральную позицию.

Я пожал плечами, словно собеседник мог бы это увидеть.

– Как бы там ни было, что-то точно может показать только тест Вогта-Ефремова. Как нам все это дело провернуть? Взять его на выходе из дворца?

– Проблематично, потому что он может не выйти из дворца в ближайшую неделю. Король объявил аврал, соответственно все советники короля, не задействованные лично в оперативных группах, находятся при дворце круглые сутки, а сам совет идет практически безостановочно: как только решается один вопрос, сразу приступают к следующему. Да и вообще, нельзя вот так взять и задержать королевского советника, имея против него всего лишь телефонный разговор с анонимным собеседником. Это не получится без разрешения короля осуществить. Поэтому вначале нам придется объяснить ситуацию ему. Он даст санкцию – и…

– А если не даст? – спросил я.

– Уверен, что даст. Учитывая положение, небольшая обида одного из советников – маленькая цена за то, чтобы поймать врага в ближайшем окружении… или исключить такую возможность.

– Меня радует ваша уверенность, господин Корванский. Итак, наши действия прямо сейчас?

– Вы выдвигаетесь ко дворцу, желательно на самой быстрой машине. К моменту вашего прибытия мы уже будем ждать вас у входа.

– Мы?

– Я, мой друг из СБС, а с ним штурмовой отряд и пара боевых магов. Личная охрана короля тоже посодействует, если подозреваемый проявит враждебность.

– Вас понял. Выдвигаюсь.

Я надел боевую экипировку, достал из шкафчика «кишкодер» и проверил магазин: рунные заряды. Хотя при зачистке во дворце их мощь может привести к неконтролируемым разрушениям, так что в ствол пойдет «слонобой». Конечно, боевые маги и штурмовой отряд СБС – не хвост собачий, но если что-то может пойти не так – оно с большой вероятностью так и пойдет.

Я передал старшинство на базе Басилю Полоцки, старшинство в подразделении – Аристарху, а Скарлетт взял водителем.

– В столицу? – удивилась она. – Но нам вроде не поступали новые указания от министра?

– Король как бы важнее министра, – уклончиво ответил я.

– А «кишкодер» зачем?

– Мало ли с кем мы по дороге можем столкнуться, с учетом ситуации.

Скарлетт этот ответ показался настолько логичным, что она прихватила с собой автомат из арсенала.

* * *

На дворцовую парковку мы въехали без проблем. Так, где тут искать Корванского?

Я набрал его номер:

– Алло, я на парковке.

– Подходите к черному входу. Вас там будет ждать человек.

Я взял с заднего сидения «кишкодер» и сказал Скарлетт:

– Время есть – сходи куда-то кофейку попей или перекуси.

– А зачем «кишкодер» во дворце?!

– На всякий случай.

У черного входа дежурили не гвардейцы в парадных мундирах с церемониальными винтовками, а два бойца в полном боевом облачении вроде моего и с короткими автоматами. То есть, скорей всего, это те же гвардейцы, только в более подходящей случаю экипировке.

– Имя и повод? – коротко спросил меня один из них, когда я подошел к двери с винтовкой на плече.

– Терновский, – ответил я, – а повод изложит человек, который сейчас выйдет меня встречать, если сочтет, что это не секрет.

Буквально секунд через семь-восемь дверь открылась и в проеме появился тип в легком доспехе рыцаря-мага, только без шлема. Лицо показалось мне знакомым, вроде, я видел его в присутствии короля во время презентации мошеннического проекта Линдеманна.

– Идемте, – сказал он мне.

У охранников пропали все вопросы, так что я пошел следом за магом без помех. Правда, внутри оказался еще один пост, причем уже из целого отделения гвардейцев, и их сержант заикнулся о том, чтобы я сдал «кишкодер», но мой провожатый это сразу пресек короткой фразой о том, что с ним и я, и мое оружие.

Мы прошли по коридору, свернули в зал, поднялись по ступенькам на второй этаж и без стука вошли в ничем не выделяющиеся двери.

В комнате я обнаружил продолговатый стол для совещаний, во главе которого восседал сам король, по правую руку от него – Корванский и еще один незнакомый мне человек его же возраста, видимо, тот самый СБСшник. Слева от короля, причем примерно у середины стола, вольготно развалился уже знакомый мне свартальв, а по периметру комнаты застыли два штурмовика с пулеметами и шестеро боевых магов с короткими фокусировочными посохами.

– Садитесь, Александер, – без предисловий сказал мне Ян Шестой, указав на кресло по левую руку от себя, а человек, с которым я пришел, встал у стены несколько в стороне от меня, но все равно скорее за спиной, чем сбоку.

– Благодарю, ваше величество, – сказал я и сел, ничтоже сумняшеся положив «кишкодер» поперек стола.

– Расскажите, о чем вы беседовали с неизвестным собеседником, выдававшим себя за одержимого. С подробностями.

Я пересказал разговор, после этого король вопросительно взглянул на свартальва, а тот ответил:

– Я не услышал ничего, вступающего в противоречие с моими знаниями о потустороннем враге, хотя отдельные моменты для меня – новость.

Король перевел взгляд на Корванского и его соседа:

– Итак, вы полагаете, что некоторые детали указывают именно на Густава Габринского?

– Мы пока не проверяли больше никого, ваше величество, – ответил эсбэшник, – потому что я и так прорабатывал его по подозрению в том, что он самозванец. Как только граф Корванский сообщил мне о своей проблеме – я моментально вспомнил о Габринском, который полностью соответствует всем приметам. Если тест Вогта-Ефремова даст отрицательный результат – начнем проверять других дворян, и при этом я также продолжу прорабатывать Габринского на предмет подмены и по делу о похищении Роксаны Корванской. То есть, даже отрицательный результат не меняет почти ничего – барон Габринский все равно может быть культистом или их сообщником. Так что я заранее прошу выдать мне разрешение на его задержание и допрос.

Король забарабанил пальцами по столу.

– Да уж, хорошенькое дельце. Если барон не причастен – будет очень некрасиво подвергать кое-как оправившегося старика такому…

– А ничему особенному мы его не подвергнем, – заверил короля эсбэшник. – Вы вызовете его сюда и изложите ему суть наших подозрений и необходимость связанных с этим проверок. Если он невиновен – мы это быстро выясним. Если он действительно он, а не двойник – это мы тоже быстро выясним. Есть куча тестов и проверок, которые врач не мог провести – те же отпечатки пальцев. Притом замечу, что если Габринский подставлен – в его же интересах побыть под следствием, дать нам установить его непричастность и помочь найти злоумышленника, который его подставил, не так ли? Ну а дактилоскопия и тест Вогта-Ефремова – процедуры совершенно безболезненные и не вредные для здоровья.

– Возразить нечего, – вздохнул король и обратился к одному из боевых магов: – что ж, граф, вызывайте сюда Габринского.

Тот взялся пальцами за рацию:

– Пригласите барона Габринского в зал номер двадцать четыре.

Я поднялся с места и потянулся за «кишкодером».

– Не напрягайтесь, Александер, – сказал король, – тут шесть боевых магов шестого и седьмого уровня, не считая меня, графа Корванского и Вэйлинда.

– Прошу прощения, ваше величество, но магу нужна секунда для атаки, а я целюсь и стреляю за полсекунды, – возразил я.

– Я бы посостязался в скорости, – ухмыльнулся свартальв, – но в целом согласен.

Он раскрыл ладонь, и по его пальцам побежали изогнутые линии маленьких молний.

Я встал у стены рядом с одним из магов и опустил забрало из армированного баллистического бронестекла.

Минуты через три ручка на двери повернулась, створки отворились и на пороге появился невысокий, слегка сутулый старик, опирающийся на трость. Его лицо явственно несет на себе остаточные следы тяжелого недуга, но глаза – ясные и подвижные. Кажется, я видел его мельком во время прошлых посещений дворца.

– Явился по вашей воле, ваше величество, – сказал он, и хотя на его лице отразилось легкое удивление от того, что он увидел магов и меня, я бы не сказал, что этого его сильно напрягло.

– Садитесь, барон, – король указал ему место напротив себя, то есть в самом дальнем конце стола, – есть разговор.

Габринский сел в предложенное кресло, прислонил трость к соседнему и сложил руки перед собой на столе.

– Слушаю, ваше величество.

– Тут такое деликатное дело, барон… Некий злоумышленник совершил преступление, похитив дворянку, а также во время телефонного разговора выдавал себя за… враждебный элемент. Во время этого самого разговора он нечаянно или умышленно дал собеседнику косвенные улики, указывающие на вас. Мы тут пытаемся пролить свет на эту ситуацию и надеемся, что вы нам в этом как-нибудь поможете.

– Понятно, вы подозреваете меня, – вздохнул Габринский. – Ну если я виновен – понятно, чего вы ждете. А если нет – чем может помочь невиновный?

– Обратите внимание, ваше величество, – сказал Корванский, – что барон Габринский не стал заявлять о своей невиновности.

Габринский усмехнулся.

– Заявление о невиновности есть пустое сотрясение воздуха, ваша светлость, – сказал он в уже знакомой мне неторопливой манере, – потому что и виновный может заявлять то же самое. Впрочем… этот разговор так или иначе должен был состояться позднее, а раз так, то оттягивать смысла нет. Я признаю, что, руководствуясь государственными интересами, звонил коменданту Терновскому и выдавал себя за одержимого. При этом я знал, что наследница Дома Корванских похищена с целью вынудить Александера согласиться на диалог, но не участвовал в похищении, не отдавал такого приказа и вообще это была не моя идея.

– Ну, он сам признался в соучастии, – зловеще протянул Корванский, обращаясь к королю.

– В недоносительстве всего лишь, – возразил Габринский. – Как бы там ни было, граф, я признаю свою вину и искренне сожалею о любых неудобствах, которые испытали в связи с этим вы и ваша дочь. Степень моей вины и наказание в конечном итоге определит его величество. Полагаю, вы должны быть этим удовлетворены. А вот объяснения, которые я буду сейчас давать по этому поводу, могут оказаться… не для широкого круга осведомленных. Хотя это не мне решать, разумеется.

– Поскольку граф Корванский поспособствовал расследованию, то вполне заслужил право выслушать также и ваши объяснения, – сказал Ян Шестой.

– Воля ваша, ваше величество.

– Итак, какими именно государственными интересами вы руководствовались, барон?

Тут решительно вмешался я:

– Прошу прощения, ваше величество, но вначале надо провести тест Ефремова-Вогта. Барон может говорить что угодно – это не отменяет вероятность того, что он действительно одержимый.

– Это неправильная последовательность действий, Александер, – добродушно улыбнулся барон Габринский. – Видите ли, если тест покажет, что я одержимый – скорее всего, король не получит объяснений, которые желает получить. Я прав, Александер?

– А нужны ли кому-то объяснения одержимого? – возразил я.

– Как насчет вначале послушать и только потом принимать решение? Я тут вижу нескольких сильнейших магов страны – против них ничего не поделает даже самый древний одержимый. Не волнуйтесь, не убежит никуда ваш тест.

– То есть, вы признаете, что вы – одержимый? – уточнил я.

– Я этого не сказал. Забавно, что вы не верили тогда – а теперь, значит, верите? – усмехнулся барон.

– Ближе к делу, барон, – велел король. – И по существу, будьте любезны.

– Как прикажете. Александер пересказал вам содержание нашей с ним беседы?

– Да, пересказал свою версию. Теперь изложите нам свою.

– Я не сомневаюсь, что он изложил все верно, у него нет мотива что-то искажать. Если вкратце, то я позвонил Александеру от имени одержимых, чтобы определить возможность закончить этот кровавый конфликт. Я должен был проверить, как воспримут возможность примирения другие люди. Кандидатура Александера как одного из наиболее фанатичных и целеустремленных борцов с оными показалась мне оптимальной: если согласится он – согласятся и другие.

Король насмешливо приподнял бровь.

– А что думают о примирении сами одержимые? – в его голосе прозвучала неприкрытая ирония.

– Вообще-то, это была их идея. Содержание моей беседы с Александером по большей части соответствует реальному положению дел: часть эфириалов хоть и питает отвращение к людям в силу их симметрии, но не имеет страсти к убийствам и разрушениям. Они хотят заключить мир и отмежеваться от того, что творят другие, кровожадные. Не отвечать за их действия.

– Тогда вам осталось объяснить, каким образом вы с ними связались, – сказал эсбэшник, – и почему сразу же не сообщили об этом службе безопасности, как того требует гражданский и человеческий долг от любого из людского рода.

– Ну… Мне предложили сделку, от которой мало какой отец смог бы отказаться, кроме того, в ней я усмотрел возможность принести огромную пользу…

– Ваше величество, – сказал я, – это одержимый.

– Аргументы?

– Оно обрекло своего сына – верней, сына барона Габринского – на медицинские исследования и, возможно, на пожизненное заключение, а то и на уничтожение. Потому что этот несчастный, претерпев вмешательство одержимого, уже частично стал «порчей». Настоящий отец молчал бы об этом, как рыба. Причем я должен был сообразить это еще во время телефонного разговора.

– Хм… Послушаем дальше.

Габринский, услыхав мои слова, приумолк секунд на тридцать, так что королю пришлось его поторопить.

– Да, я не подумал об этом, – признал со вздохом Габринский, – для меня не секрет, что я – никудышный отец… Впрочем, я уверен, что обследование не покажет ничего… ужасного. Как бы там ни было, позвольте довести свою мысль до конца… Но перед тем мне надо доделать одно личное дело. Поквитаться кое с кем. С вами, Александер.

Расстояние слишком мало, чтобы разогнать предмет до убойной скорости, кирпича или тому подобного увесистого предмета под рукой у него нет, а мой эфирный кокон – надежная защита от струны, и он должен видеть его, если одержимый. На что приблуда надеется?

– Ну попытайтесь, – хмыкнул я.

– Никаких сведений личных счетов, – возразил король.

– Прошу прощения, ваше величество, – печально ответил Габринский, – но мое личное дело – это мое личное дело. Можете приказать сжечь меня или вырвать мне язык – третьего способа помешать мне нет. Это не от неуважения к вам – но я не уверен, что у меня будет какое-либо «потом», потому вначале завершу свое дело – а дальше будь что будет.

– И за что вы со мной счеты сводить собрались? – поинтересовался я.

– За то, что вы меня провели. Я-то был уверен, что мы заканчиваем разговор не как заклятые враги. Вы ловко создали у меня впечатление, что поняли меня и готовы к диалогу… Но теперь я вижу, что вы совершенно непримиримы и никогда даже не допускали мысли о мирном урегулировании… Ловко обманули старика, ничего не скажешь.

– Вообще-то, не обманывал. Я же прямым текстом сказал – врагам веры на слово нет, а доказательств вы не предоставили. Я дал вам совет – вы им не воспользовались.

– Вы совершенно не оставили времени на это. Или вы думаете, культисты одной группы знают всех культистов в стране наперечет?!

– Он признал, что как минимум культист или сообщник, – резюмировал эсбэшник.

Король промолчал, а Габринский и вовсе проигнорировал эту реплику.

– И вот, Александер, вы помогли меня разоблачить, – подытожил он. – Невелика беда – так и так я должен был объясниться. Но вот за то, что это произошло преждевременно – я очень зол на вас. И за то, что вы настолько непримиримы и не дали мне возможности сделать все… мягче. Если бы Роксана Корванская пострадала – было бы понятно, но ведь…

– Вообще-то, именно в ней дело, – усмехнулся я. – Вы использовали гнусный метод давления – и я не стал ждать повторения.

– Повторения бы не было. Даже моя, кхм, угроза была блефом. Вы – на редкость целеустремленный и мстительный человек, и я не имел ни малейшего желания наживать себе врага, тем более такого. Но… вы не оценили.

– Я мысли не читаю, знаете ли, так что сами виноваты. Вы это, давайте, мстите поскорее – у меня уже палец чешется на спуске.

Он тоже усмехнулся, но его глаза внезапно стали злее:

– Александер, у вас есть совесть?

– Без понятия. Я не совершаю поступков, за которые людям бывает стыдно, так что у нее нет повода проявить себя. А что?

– В Островске сейчас гибнут люди. Многие уже погибли и многие еще погибнут. Знаете ли вы, Александер, что это из-за вас?

Маги и бойцы с пулеметами напряглись, король подался вперед, в комнате буквально завибрировал воздух от с трудом сдерживаемых магической силы и обычного гнева.

– И в чем же моя вина? – спросил я.

– Я ничего не сказал о вине. Но совесть, говорят, обычно мучает невиновных. Вы ни в чем не виноваты, вы – катализатор. Помните тот момент, когда вы объясняли мне возможные сценарии при переговорах между осаждающими и осажденными?

– Помню, и?

– Я сказал, что есть вариант, при котором стороны заключают мир без того, чтобы одна сторона зависела от милости или немилости другой, а вы возразили, что это возможно, только если обе стороны обладают территорией и верховным правителем. По сути, ваши слова стали откровением, указавшим путь решения проблемы. Те, от чьего имени я говорю, не хотят зависеть от милости людей и потому решили обзавестись территорией и армией. Показать силу, чтобы договариваться на равных…

– Ах ты ж… – процедил король.

– Что же до вас, Александер, то вы не виноваты, на самом деле. У проблемы не существует иного решения, и оно было бы найдено раньше или позже. Благодаря вам это случилось раньше, и я думаю, вас за это будет мучить совесть до конца ваших дней.

К этому моменту пулеметы и фокусировочные посохи уже были направлены на Габринского – ну или на то, что выдавало себя за него. А он довольно спокойно перевел взгляд на короля.

– Боюсь, вы не правы, ваше величество. Безусловно, с вашей точки зрения выглядит, что правда на вашей стороне – но если б здесь присутствовал беспристрастный всезнающий наблюдатель, не относящийся ни к людям, ни к одержимым, то он сказал бы вам, что в происходящем ваша вина.

– Вот как? – мрачно спросил король, и в его голосе я не расслышал ничего хорошего для Габринского.

– Боюсь, что да. Вы не видите разницы между двумя… разновидностями одержимых, скажем так. А между тем, лишь одна разновидность враждебна вам. Та, которую представляю я – нет. Но вы убиваете и тех, и других, не различая. Иными словами, это вы начали войну, как бы удивительно для вас это ни звучало. Происходящее в Островске – не акт агрессии, а всего лишь ответные меры. Самооборона. Доказательство того, что мы можем за себя постоять. Но мы не хотим этой войны и готовы начать переговоры.

Король медлил, и я подумал, что это дерьмовый признак. То есть, бабахнуть в рожу приблуде я могу и так, но… Зачем мне осложнения? Надо исправлять ситуацию, в общем.

– Ваше величество, самое время провести, наконец, тест, – сказал я, – а то барон Габринский уже сам запутался, говорит он от имени одержимых или сам им является.

– Это ни к чему, – спокойно ответил барон. – Я – тот, кого вы зовете одержимыми, и признаю это. Чтобы вы не думали, что я – клиент дурдома, могу рассечь любой предмет в комнате, или что-нибудь метнуть.

Я пожал плечами и вынул из подсумка магазин, снаряженный картечью: если бабахну слонобоем, у короля могут лопнуть перепонки.

– Если так, приблуда… Обычно я убиваю таких, как ты, быстро и эффективно, но для тебя сделаю исключение. Хочешь мстить – копай две могилы, слыхал такое? Я верну тебе должок той же монетой, детально расписав тебе и всем присутствующим, почему с твоей породой бессмысленно вести какие-либо переговоры, и с каждым моим словом ты все явственнее будешь ощущать на своем затылке холодное дыхание смерти. Тут все знают, что такое «комната со свартальвом»? Ладно, поясню. У нас есть комната, в которой сидит дрессированная собака, которая умеет запоминать комбинации букв алфавита свартальвов и в соответствии с определенной комбинацией выбирать табличку с определенным номером. Помимо номера, на этой табличке начертаны письмена, являющиеся ответом на соответствующую комбинацию. Если к этой комнате подойдет свартальв, напишет на дощечке что-то на своем языке и просунет под дверь – собака распознает символы, найдет соответствующую дощечку и просунет ее обратно под дверь. Предположим, свартальв написал вопрос «какой твой любимый цвет?», а на табличке, выбранной собакой по заученному номеру, написано «синий». Получив такой ответ, свартальв подумает, что внутри комнаты находится другой свартальв или как минимум человек, владеющий языком свартальвов – а между тем, там находится неразумная собака, которая не понимает смысла символов на дощечках, она лишь заучила комбинации. – С этими словами я выщелкнул магазин с рунными зарядами, вставил магазин с картечью и продолжил свою речь: – с вами, одержимыми, то же самое. Вы мастерски копируете поведение разумных существ, но при этом не отличаетесь от обезьянки с гаечным ключом, которая сидит на двигателе машины и совершает «откручивающие» движения. Издали может показаться, что обезьянка откручивает гайку – но вблизи видно, что она едва касается ее ключом. Она неразумна и не понимает смысла совершаемых действий, просто подсмотрела, что люди так делают – и копирует.

Габринский вздохнул.

– Это сравнение было бы уместно, если б вы наблюдали меня, так сказать, «издали». Я постоянно поблизости. Участвую в совещаниях, общаюсь с окружающими. Если обезьяна неразумна, то бессмысленность ее действий становится видна вблизи. До сих пор никому не показалось, что я говорю неразумные вещи или просто имитирую разумность, и вообще, дурака не звали бы на королевские советы. Вы даже не в состоянии точно определить, кто я, без теста.

– А слова еще ничего не доказывают, – усмехнулся я, – потому что говорить могут и попугай, и сгукг. Я признаю, что ваш уровень мимикрии потрясающ, но, тем не менее, это всего лишь мимикрия. Вы умеете пользоваться доставшимся вам мозгом, воспринимать и обрабатывать информацию, ведете себя почти как человек – но не потому, что вы разумны, а потому что вам достался мозг, приспособленный для человеческого поведения.

– Если так, то какая разница, кто я? Если что-то ходит как утка, выглядит как утка, крякает, как утка – то это утка, не правда ли?

Я покачал головой.

– Если что-то кажется уткой, но затем внезапно выпускает сочащееся ядом жало – то это ни хрена не утка. Вы – не люди, и даже не разумны. Вот у вас есть мозг, в котором заложена мстительность – и вы испытали это чувство на себе. Но почему вы не сообразили, что мстительность заложена во всех людях? Потому что у вас нет абстрактного мышления. Вы говорите, что войну начали мы – но в вашу голову не укладывается то, что само ваше появление здесь сопряжено с убийством. Разумный человек способен осмыслить то, что случалось до его рождения – а вы не можете. Вы говорите, что хотите мира – и начинаете бойню. Тысячи убитых – великолепный фундамент для крепкого долгого мира! Это был сарказм, если что, потому что бойня ради мирных переговоров – это как пить за трезвость. Да, вы прочитали книги по истории и сделали вывод, что вам нужна территория, чтобы выступить равной стороной в переговорах – вроде бы, ваш теперешний мозг правильно обработал информацию. Только при этом отсутствие абстрактного мышления и разума не позволило вам осознать две важные вещи. Первая – владеть территорией надо законно, попытка отнять чужую землю есть акт агрессии и начало войны. Вторая – его величество Ян Шестой – человек, и ему тоже свойственна мстительность. Вместо мирных переговоров вам предстоит держать ответ за смерти кучи сиберийских граждан… Но не тебе лично, мразь приблудная: что-то мне подсказывает, что жить ты будешь только до теста. Ваше величество, я могу забирать так называемого барона на проверку?

На несколько секунд повисла тишина, затем король потянул за навершие своего скипетра и снял его, и я с удивлением осознал, что под набалдашником из драгоценных камней скрывается острие миниатюрного фокусировочного жезла.

– Останки проверите, – сказал Ян Шестой и выбросил вперед руку.

Незримая мощь всколыхнулась вокруг копий-жезлов – но оба пулеметчика на долю секунды опередили магов, нажав на гашетки одновременно с молнией, сорвавшейся с пальцев свартальва.

Тварь все же попыталась рвануть к окну со сверхъестественной прытью, но свинец и фосфор настигли ее на полпути, затем хлестнули струи пламени и разряды жуткой силы, от которых обуглилась плоть, треснула мраморная стена и задымился дорогой паркет. То, что ударилось по инерции в оконное стекло, оказавшееся, к слову, пуленепробиваемым, уже больше походило на подгоревший фарш, нежели на человека.

Все закончилось в считанные мгновения, и я запоздало испытал знакомое чувство омерзения, на секунду возникшее и пропавшее: все-таки это был одержимый, каким-то образом научившийся маскироваться.

– Собаке собачья смерть, – зло обронил король.

– Ага. Жаль только, что быстрая, – подтвердил я.

– А вы так и не выстрелили, – усмехнулся он. – Не успели?

– Не было нужды, вы все замечательно справились и сами. Если б я пальнул – вы могли бы оглохнуть, да и патроны к «кишкодеру» мне понадобятся теперь все, что есть.

– Ну что ж, значит, война только начинается, – резюмировал король. – И уже с новым, более организованным противником…

– Отнюдь, ваше величество. Это такой же одержимый, он только прикидывался иным. В момент его гибели я ощутил, наконец, то же самое чувство, которое вызывают во мне все эти твари. Я говорил еще в Аркадии – их поведение эволюционирует. Они учатся и приспосабливаются – но это все те же потусторонние приблуды. Что ж, я тут больше не нужен.

Я отсалютовал всем присутствующим и пошел к двери, взвалив на плечо «кишкодер».

Корванский догнал меня уже в коридоре.

– Александер, вы куда?

Я оглянулся через плечо:

– Туда, где должен быть. В Островск.

– Король сказал вернуть вас – вы ему еще для чего-то нужны.

– Сожалею, но я уже сделал все, что мог сделать словами. Теперь у меня есть более важные дела. И это не от неуважения к королю – но я не только боец СТО Аркадии. Я еще и темеринец. Сейчас в Островске творится тот же самый ад, через который я прошел маленьким мальчиком – и я не могу оставаться в стороне.

И я пошел вниз по ступеням.

Туда, где мне самое место.

Туда, где я всегда мечтал оказаться.

Туда, где у меня остались дела и долги.

Рожденный в аду возвращается в ад.

* * *

Я плюхнулся на сидение и положил рядом «кишкодер».

– Все, гони обратно на базу.

– А что было во дворце? – спросила Скарлетт, заводя двигатель.

– Ну как тебе сказать… кое-что обсудили.

– Интересное совещание… с «кишкодером».

– Ты когда-нибудь видела, как одновременно работает восемь магов уровнем не ниже шестого?

– Нет, – сказала она.

– А я вот только что видел, так что «кишкодер» мне не пригодился.

– Погоди… ты хочешь сказать, что прямо во дворце зачистили… одержимого?!!

– Или того, кто себя за него выдавал. Точнее станет известно, когда останки проверят на машине Вогта-Ефремова. Ситуация серьезнее, чем мы думали.

Скарлетт вырулила с перекрестка и вдавила педаль в пол:

– Министр уже знает?

– Если и нет, то скоро король ему сообщит, полагаю. Кстати, Островск вообще в какой стороне?

– К юго-востоку, он находится буквально в пятидесяти километрах от Рубежа.

На базе я первым делом пошел в арсенал за дополнительными «потрошителями» и патронами, и встретил прямо там Полоцки, Аристарха и еще несколько человек, занимающихся распаковкой оружия.

– Басиль, – сказал я с порога, – мне потребуется транспорт до Островска в один конец. Водитель не обязателен, если у меня на руках будут все документы – я передам машину министерству чрезвычайных ситуаций или гражданской обороне с баланса на баланс. И желательно что-то помощнее, потому что я только броневики водить горазд.

– Без проблем. Вас отправляют туда?

– Ну, наверное. Король не возражал, по крайней мере… вроде бы.

Курсанты навострили уши, а я тем временем вынул из пирамиды пару запасных «потрошителей» и взялся за ящик с боеприпасами.

– Сэр, а как же мы? – спросил Аристарх.

– А что – вы?

– Вы туда явно не консультировать едете – и без нас?

Я вздохнул и повернулся к нему:

– Вроде того. Там будет жарко, а вы… не готовы и близко. Теперь уже точно известно, что за атакой стоят эфириалы.

– Сэр, это несправедливо! Зачем тогда было весь этот огород городить, если в тот момент, когда мы нужны, нас оставляют в этой дыре?!!

– Там будет жестче, чем в Радополе. Слушай, Аристарх, я хорошо тебя понимаю – наступает момент, к которому ты готовился, прикладывая все свои силы… но вы не готовы.

– Угу, то-то же туда прут грузовики с солдатами! С обычной задрипанной пехотой! Они что, лучше нас?!!

– Не сочти меня циником – но то пехота, которую можно просто мобилизовать под ружье. Их не так жалко. Вы… вас мало. Вы – будущая надежда человечества в этой войне. Но для этого вы должны вступить в бой на пике силы, а не в самом начале обучения. Если вы погибнете сейчас – все труды пойдут насмарку, потому что это будет выглядеть как как гибель вроде бы сильнейшего подразделения, и никто не станет разбираться, что вы были новичками-кадетами…

– Да вы сами себя хоть слушаете, сэр?! – завопил он. – Если мы останемся тут сидеть на жопе ровно – это будет выглядеть, словно самое крутое подразделение сидит в тылу, пока там гибнут обычные люди, солдаты и гражданские! И да, вы правы тысячу раз, никто не будет разбираться, готовы мы или нет! Чужак бы побрал, я пошел в СИО для того, чтобы сражаться с этой напастью, а не для того, чтобы отсидеться в тихом месте, пока сражаются остальные!!!

Я внимательно посмотрел на него, на Ковальски, Варданова, Ярыгина – и увидел в их глазах, что все они так думают. Что все они готовы сражаться. Может быть, слова министра Сабурова о мотивации и рыцарских традициях были не пустым шумом.

– Ну что ж… Строго говоря, я тут больше не командую, и у вас теперь новый начальник и новые инструкции… Но даю подсказку: С.И.О. не является армейской организацией и вы сами не военнослужащие. Это значит, что вы вне юрисдикции военного трибунала и за самовольное оставление рабочего места вас могут разве что уволить.

Мои кадеты – да, чужак бы побрал, они мои больше, чем чьи-либо! – быстро переглянулись и Ярыгин сказал:

– Хм… Я просто возьму отпуск за свой счет?

Аристарх ухмыльнулся и хлопнул его по плечу:

– Бегом зови остальных. Так, парни, давайте выволакивайте наружу ящики с патронами, и кто-то подгоните грузовик!

Басиль Полоцки, до того молча наблюдавший за коротким спором, сказал:

– Внедорожники берите. Дороги будут забиты, скорее всего, местами придется обходить полями, так что автобусы не вариант.

Тут появилась Скарлетт, обеспокоенная происходящим, и новость о том, что я отбываю в Островск и часть кадетов тоже туда едет, ей не понравилась. Впрочем, она быстро поняла, что ситуация уже не под ее контролем.

– У тебя все еще остаются инструкторы базы, охранное подразделение Петровески и рота Арнстрема, – сказал я ей, – если в городе начнется катавасия, этих сил может оказаться достаточно, чтобы пресечь все в зародыше. Времени не теряй и свяжись с полицейским управлением.

А потом в арсенале стало очень людно и шумно – прибежали курсанты.

* * *

Тот факт, что добровольцами пошли ровно пятьдесят человек, вызвал у меня смешанные чувства. Можно ни секунды не сомневаться, что обратно вернутся не все, если хоть половина выживет – будет чудо. За атакой стоят эфириалы, и это значит, что их появление весьма и весьма вероятно, а курсанты не готовы к встрече с одержимыми. Ни один из них не чета моим парням, с которыми я шел по пяти кругам ада, а потом еще и в Зону за кронпринцем. С другой стороны… Я не могу остаться в стороне: малыш Сашик решительно протестует, требуя как можно быстрее отправляться туда, где гибнут люди и где я смогу кого-нибудь спасти, чтобы замкнуть круг и вернуть кому-нибудь мой собственный долг перед давно погибшим парнем, чье имя я себе взял. Туда, где я снова встречусь со своими заклятыми врагами и где буду делать то, что должен.

Ну а раз я довольно-таки нахально проигнорировал и короля, и министра, и наши с ним планы – кто я такой, чтобы судить моих учеников за то, что они поступают так же, как и я?

– В общем, буду краток, – сказал я выстроившимся на плацу курсантам. – Вероятность того, что мы встретим не только зараженных, как в Радополе, а куда более опасных врагов, включая одержимых, крайне велика, и если это действительно случится – можно держать пари, что очень многие из вас погибнут. Кто хочет быть живым героем, а не мертвым – пусть остается и закончит подготовку.

– Остаться – значит выглядеть трусом на фоне добровольцев, – ухмыльнулся Варински. – Выбор между живым героем и мертвым, конечно, однозначен, но в нашем случае это выбор между мертвым героем и живым трусом. Как по мне, это тоже однозначный выбор, только в другую сторону. Я-то не спешу помирать, но жить с репутацией труса – такое себе удовольствие.

– Угу. Так уж вышло, что жителям Островска герои нужны прямо сейчас, – сказал Георгий Варданов, – так давайте не будем терять времени?!

Внезапно я впервые в жизни почувствовал что-то, что могло бы быть уколом совести: ведь я собирался выпнуть этого парня просто потому, что он набрал всего лишь пять сотен баллов. А между тем, он обладает отвагой – качеством, без которого все баллы мира не стоят ничего.

Я вздохнул.

– Знаете… любой разумный человек назвал бы вас всех идиотами, но лично мне вы напоминаете одного парня. Моего личного героя, благодаря которому я стал тем, кто я есть, который даже после своей смерти остается ветром под моими крыльями… И потому я вами всеми горжусь. По машинам и выдвигаемся. И это, пока будем ехать – напишите письма родным. На месте времени на это может и не быть.

* * *

Рано поутру мы прибыли на место. Островск встретил нас дымами пожарищ на горизонте и запруженными дорогами, так что нам действительно пришлось съехать с шоссе и переть полями, наблюдая, как тут и там военные тягачами или танками спихивают в кювет гражданские автомобили и автобусы, заглохшие, столкнувшиеся или врезавшиеся в столбы. Тут и там хлопочут медицинские команды гражданской обороны и военные медики.

Всеобщая экстренная эвакуация во всей красе принесенных ею хаоса и разрушений.

По пути я успел изучить карту Островска, которую достал в соседнем городке, и остался в некоторой растерянности: название города исключительно точно описывает его расположение. Собственно, основан город был внутри почти кольцевой излучины реки, после чего основатели перекопали собственно излучину, тем самым сделав из полуострова полный остров.

И в связи с этим у меня возникло недоумение: если за атакой стоят одержимые – чем они думали, когда выбирали место для атаки? Город полностью окружен водой, в него можно попасть только по четырем мостам, которые военные сразу же перекрыли. Чтобы удобнее было обороняться? Чтобы воспрепятствовать побегу жителей? Да, влезть в голову потусторонней приблуды – задача непростая, раз уж ее до сих пор никто не решил.

К счастью, моя собственная задача куда проще, ведь эстэошники не ведут переговоров.

Попутно вскрылся и мой просчет: я остался без связи на всю последнюю часть пути, то есть, часов на восемь: грузовики были обычные армейские, для переброски личного состава и грузов, так что удобными местами они оказались оборудованы, а радиосвязью – нет. Само собой, что телефонная сеть была перегружена тем сильнее, чем ближе мы подъезжали к Островску, а мой телефон хоть и с госномером, а сетью пользуется той же, причем опция отключения менее приоритетных номеров у сиберийской телефонной сети, как ни странно, отсутствует.

Впрочем, мы уже почти на месте, так что ситуация скоро станет известна.

Наш конвой практически беспрепятственно доехал почти к самой реке, пока не уперся в организованный на скорую руку военный лагерь. Чуть дальше с подножки кабины грузовика мне был виден блокпост и перегородившие дорогу танки.

Я дал назад отмашку «разгружаемся», спрыгнул на асфальт и поймал ближайшего солдата за рукав:

– Где тут штаб?

– Вон там, – указал он рукой.

Неся на плече «кишкодер», я двинулся в указанном направлении и вскоре увидел окруженный несколькими пехотинцами штабной фургон.

Я сразу же был узнан в лицо, потому у меня не спросили ни имени-звания, ни пароля: у часовых не возникло ни малейшего сомнения в том, что у меня имеется безоговорочное право входа в штаб. Немного забавно, если учесть, что я, строго говоря, гражданское лицо. С другой стороны… а кто тут компетентнее меня?

В фургоне как раз совещались над картой трое офицеров в звании полковника, несколько майоров и капитанов и аж целый бригадный генерал. Ну оно и понятно, замеченное мною количество людей и техники явно в разы превышает численность полка. Офицеры, впрочем, тоже не лыком шиты: один в характерном облачении боевого мага, хоть и казенном, явно серийного типа, у стены прислонены два фокусировочных посоха.

При виде меня генерал чуть приподнял бровь.

– Наконец-то, – сказал он.

По этой короткой, но очень содержательной фразе я сразу понял две вещи. Во-первых, нам тут рады и это очень многое упрощает.

Во-вторых, все очень хреново.

– Приветствую, господа, – сказал я. – Что по обстановке?

– Тяжелая, – сказал генерал. – Пока что ситуация вокруг города под контролем, но информации по тому, что происходит в городе, очень мало, а та, что есть, не радует. Оцепление и линию обороны мы организовали, но у меня всего лишь усиленная мотопехотная бригада с приданными медицинским батальоном и двумя танковыми…

– Должно хватить, – заметил я, – в городе очень плотная и компактная застройка, длина оцепления небольшая, еще и водная преграда.

– Такой расчет поначалу и был, только тут творится такая чужачина, по сравнению с которой ваша зачистка в Радополе – так, детские куличики в песочнице.

– Очень много инфицированных? Город-миллионник, вроде бы?

– К счастью, был миллионником еще лет двадцать назад, но на момент начала всей заварухи тысяч шестьсот-семьсот.

Один из полковников тяжело вздохнул.

– Беда не в том, что врагов на четыре-пять порядков стало больше, чем в Радополе, а в том, что это качественный скачок. Вы чистили без ответного огня – а тут отдельные зараженные используют оружие и, что еще страшнее, инфицированные действуют сообща. Учтите, что это секретная информация…

– Неудивительно: последний в Радополе додумался вырубить электрощиток. А это точно не культисты?

– Абсолютно. Есть видеозаписи.

– Понятно. Что по жертвам? И, главное, что по выжившим в городе?

– Смотрите, – ткнул рукой в карту генерал. – Вот частный сектор по периметру города – тут проживало примерно сто тысяч человек. Откуда-то отсюда началась атака, направленная в центр. При этом тысяч семьдесят или даже больше жителей окраины спаслись, покинув город. А вот центр эта зараза захлестнула полностью. Когда объявили всеобщую, улицы уже кишели беснующимися дьяволами, и очень многие, покинув дома, попались им прямо в лапы. Общее число зараженных и погибших может составлять тысяч триста или даже все пятьсот. Предположительно, в городе все еще остается от пятидесяти до ста тысяч здоровых людей, сосредоточенных в «григошевках», или, как их тут называют, «тюряжках»…

– Не понял?

– Старые многоквартирные дома, построенные по проекту отца города, Кирина Григоша, как раз на вот такой случай. Особенности постройки – наличие на каждой лестничной площадке толстой стальной двери, блокируемой со стороны более высокого этажа, и отсутствие широких окон. «Окна» в «тюряжке» шириной всего в двенадцать сантиметров на расстоянии в те же двенадцать сантиметров друг от друга. То есть, двенадцать сантиметров стекла – двенадцать сантиметров железобетона. В такой проем нельзя проникнуть крупному животному или человеку.

– Так вот почему «тюряжка»… – догадался я.

– Да, здания напоминают клетки. Вот в них-то и находится основная масса выживших: достаточно вовремя заблокировать всего одну дверь, чтобы спасти всех жителей выше от нее, потому что без взрывчатки такая преграда не деблокируется. Губернатор Григош, можно сказать, спас десятки тысяч людей спустя сто лет после своей смерти, потому что почти все «григошевки» – это доходные дома, сдаваемые в аренду, принадлежат его наследникам и почти все сохранились без перестройки. Возможно, в городе есть и другие выжившие, которые спрятались где-то или заняли удобный для обороны опорный пункт. Однако все эти люди не могут сообщить нам о своем местонахождении, потому что телефонная станция сгорела, и у меня большой вопрос, случайно или нет.

– Вы пытались провести зачистку? Или хотя бы спасательную операцию?

– Пытались, еще в самом начале, но понесли потери. Я послал шесть рот – лучшие шесть рот в своей бригаде – провести разведку боем, но их просто захлестнула орда. Десятки тысяч зараженных. Судя по записям с нашлемных камер вернувшихся, было уничтожено порядка нескольких тысяч этих демонов, но потери наши – свыше трехсот человек. Больше я не пытался ничего предпринимать…

– То есть, вы просто бросили людей на произвол судьбы?

Генерал вздохнул:

– У меня совершенно недвусмысленные инструкции. Я обязан обеспечить непроницаемость оцепления любой ценой и не вправе предпринимать ничего, что поставит основную задачу хотя бы под минимальную угрозу срыва. Шесть рот своих лучших людей я посчитал резервом, который мог бросить в бой без угрозы для оцепления, но они оказались не готовы к тому, с чем столкнулись. Орды разъяренных дьяволов, да еще и стрельба из окон… В общем, многие побежали, не сразу, но очень быстро, реальное сопротивление оказали лишь некоторые подразделения, из самых лучших солдат, и все они погибли, в основном.

– А танки или бронемашины вы не пытались использовать?

– Улицы города просто забиты пробками и авариями – бегство было паническим. Бронемашины не пройдут, а танки на тот момент еще не подошли.

– Что мешает вам использовать их сейчас, когда у вас уже два танковых батальона?

– Они все задействованы в оцеплении, это раз. Я больше не располагаю силами ни для каких операций внутри города, это два. Мои люди напуганы и деморализованы, помимо оцепления я должен охранять еще и карантинный лагерь беженцев, причем охрана лагеря состоит из лучших людей, которые у меня есть. Из самых надежных, которые в крайнем случае выполнят данные им инструкции. Сам лагерь я разнес на блоки по десять тысяч человек, чтобы, случись в одном из них новая вспышка, пришлось убить только десять тысяч человек, а не все шестьдесят… В общем, у меня нет ни людей, ни огневой мощи для чего-либо, кроме удержания города в изоляции. Вчера вечером прибыл спецназ и с ними огнеметные подразделения – спасательные операции теперь их прерогатива.

– Где они?

– Их база сейчас на западном мосту. Они попытались провести ночную операцию и для этого я выделил им два танковых взвода по четыре машины, но и спецназ потерпел неудачу. Выяснилось, что зараженные отлично видят в темноте. А из танков назад вернулись только пять. Один наехал на препятствие, перевернулся и был покинут, судьба еще двух и их экипажей неизвестна.

– Понятно, – кивнул я. – Что по подкреплениям? Как скоро ждать подмогу?

– Не скоро, – покачал головой генерал. – Сейчас все ближайшие силы брошены на создание второго круга оцепления, радиусом в триста километров и протяженностью девятьсот с гаком. Просто потому, что некоторое число беженцев успело удрать подальше, в мой карантинный лагерь они не попали. Неизвестно, сколько их, зато точно известно, что среди них был как минимум один зараженный…

– А вот это уже совсем хреново… Откуда эта информация?

– Зараженный объявился в деревушке неподалеку где-то через час после того, как мы установили оцепление, то есть, он был из проскользнувших. Он там заразил еще восемь человек, включая деревенского констебля, но констебль оказался настоящим героем и спас ситуацию. Перебил всех зараженных, оповестил свое начальство и застрелился. С тех пор прошли уже сутки с гаком, больше нигде зараженные не замечены. Но мы пока что сами по себе, и если вы печетесь о людях, которые все еще живы и здоровы… Вообще-то, они могут сидеть в григошевках еще долго, пока не кончится вода и еда, однако в ближайшие дня четыре им точно не на кого надеяться, кроме как на спецназ и, может быть, на вас. У спецназа есть даже дирижабль, но с его помощью провести спасательную операцию нельзя: у григошевок крыши островерхие, с закосом под дворцы и замки, все-таки это раньше было жилье дворян…

– Ладно, вас понял. Сообщите командиру спецназа, что мы выдвигаемся к ним.

– Хорошо. И удачи вам там.

– Спасибо, хотя обычно я полагаюсь на дульную энергию.

Я вернулся к своей машине и сказал Ковальски:

– Рули вокруг оцепления к западному мосту.

Еще на подходе к западному мосту нас встретил посланный навстречу боец. Я сразу заметил его, так как он забрался на крышу армейского внедорожника и просигналил мне фонарем.

– Паркуемся вот тут, где есть свободный пятачок, – скомандовал я по тактической рации остальным водителям, – и начинаем разгружаться, разминаться и готовиться к бою.

Спецназа оказалось совсем немного – человек сто с небольшим, но я сразу понял, что это не кто попало: лица в основном близки к тридцатнику, причем большинство – за тридцать, а не до. То есть, люди не просто с опытом, а очень талантливые. Недаром отец Сашика не раз ему говорил: «Остерегайся пожилых людей в профессии, представители которой обычно умирают молодыми».

Ну а тридцать лет для спецназа, имеющего дело с потусторонней дрянью – это не настолько дохрена, как двадцать пять для эстэошника, но все равно очень много.

Командир, полковник по имени Масловски, меня тоже не разочаровал: ему и вовсе за сорок, его два помощника чуть моложе – и тоже матерые, один со шрамами на лице. И да, уже с первых минут общения с ними я понял, что первое впечатление оказалось правильным.

– У вас есть план? – спросил он меня сразу же после знакомства.

– Нет, – признался я. – Единственный способ ведения спасательной операции, который мы знаем – убить всю дрянь как можно быстрее, сократив жертвы до минимума. Но в масштабах города-миллионника для этого нужно не менее двадцати команд одних только эстэошников, не считая пехоту и огнеметчиков. А у вас план есть? В смысле, новый, не тот, который не удался вам ночью.

Масловски усмехнулся:

– Это генерал Аверский так сказал? Я считаю, что ночная операция прошла успешно: разведка удалась, я получил новые данные, нанес противнику потери, а сам потерял семь человек, из них убитыми только двоих, остальные ранены.

– А что танкисты?

– Судьба двух танков с экипажами пока неизвестна. Я без понятия, куда они делись, но полагаю, что дело в человеческом факторе. Мышление Аверского уже перешло на военные рельсы, знаете ли.

– В каком смысле?

– Если надо дать кому-то подмогу, то в мирное время вы посылаете своих лучших людей, чтобы они не облажались, не выставили вас некомпетентным офицером и не сломали вашу карьеру. А в военное вы даете худших, чтобы не поставить под угрозу ваши собственные задачи. Танкисты оказались некомпетентными новичками, один танк умудрился перевернуться, съехав с мостика, на ровном месте. Я бы не очень удивился, если б узнал, что у других что-то пошло не так, они запаниковали и покинули машины, став легкой добычей… Аверского я не виню, разумеется, на его месте я поступил бы так же…

– Вы потеряли танки из виду или что? Вас отсекли?

– План был такой, что танки идут вперед, наводят шороху, привлекают к себе зараженных, или наоборот – распугивают… На тот момент мы еще не знали, как у них работает голова. Затем танки должны были поставить дымовую завесу, а мы под прикрытием ночи и дыма рассчитывали добраться до ближайшего дома, где забаррикадировались выжившие. От моста – всего триста метров по прямой, хотели пройти через сквер в обход…

– И что пошло не по плану?

– Зараженные видят в темноте. Не очень хорошо, но наши ПНВ всего лишь уравняли шансы, а мы рассчитывали на преимущество. Прошла стычка, мы перебили порядка сотни зараженных, но стало ясно, что их рядом много, очень много. К тому же идея отвлечь противника танками не сработала, напротив, танкисты налажали и уже нам пришлось выручать экипаж, свалившийся с моста, и это под огнем, хоть и неприцельным. В целом мы провели операцию с большим преимуществом, но эффект неожиданности себя исчерпал и мы отошли.

Тут заговорил офицер со шрамами:

– С этими тварями не все ладно… У них поведение того… Двойственное.

– Ну-ка, просветите меня? – заинтересовался я.

– Каждый отдельно – безмозглая тварь, даже и не верится, что когда-то это был разумный человек. Ну, по крайней мере те, что лезли на нас в ближний бой… Самые умные пользовались пожарным инструментом, палками и прочим подручным холодным оружием – и то, таких было мало. Но вот вся их масса в целом вела себя куда разумнее. Словно пчелиный рой, наделенный интеллектом. Я в коллективный разум не верю, но… Только вот никаких команд от них никто не слышал, одни завывания. Между тем, они не полезли под танки, а обошли их и пытались окружить нас.

– Понятно. И какие у вас дальше планы?

– Ну, мы собирались дождаться утра и при помощи дирижабля высадить снайперские команды на крыши по всему городу, а затем дирижаблем же разведать, где есть люди, и развозить им воду, еду и медикаменты…

– Лучше, чем ничего, но теперь тут есть мы, полковник.

Он тяжело вздохнул.

– У вас, вроде бы, полсотни курсантов, которые и близко не закончили обучение?

Я улыбнулся:

– У меня полсотни добровольцев. А сколько их у вас?

– Хороший ответ. Но нас и вас все равно слишком мало, чтобы вести войну с целым городом свихнувшихся нелюдей.

– А других вариантов нету, полковник. Говорят, ситуация, брошенная на самотек, имеет свойство развиваться от плохого к худшему. А если в деле замешаны эфириалы – меняйте «имеет свойство» на «обязательно будет». Вы же в курсе, что за этим ненатуральным бешенством стоят приблуды, да?

– На вводной прозвучало такое предположение.

– Это уже не предположение.

– У вас есть более надежные сведения?

Я пожал плечами:

– Признание одержимого, сделанное под прицелом стволов и фокусировочных жезлов, считается за более надежные сведения?

– Тваюжмать… – вполголоса процедил второй офицер.

– Да-да. Вот вам и ответ на теорию о коллективном разуме: контроль из Потусторонья. Так что времени у нас мало, как и у жителей города, что еще живы. Разумеется, я не предлагаю идти в последний бой со штыками наголо, ведь и Рим не один день строился. Давайте начнем с малого – выведем людей из той ближайшей «григошевки».

И по глазам полковника я прочитал ответ еще до того, как он сказал его вслух.

* * *

Город встретил нас противоестественной, могильной тишиной.

Смерть, что бушевала тут недавно, никуда не делась, она еще здесь, затаилась и молча ждет. И мы тоже молчим, стремительно продвигаясь дворами и согласовывая действия жестами. Кто кого перемолчит, перехитрит, подстережет и одолеет? Скоро станет ясно.

Под ногами хрустит битое стекло, негромко бряцает экипировка. Мы шагаем вперед, шаг за шагом приближаясь к нашему экзамену. Курсанты будут сдавать испытание на достойность, то самое, которое приходится сдавать любому человеку, впервые встретившемуся с потусторонним ужасом. Меня же ждет экзамен лидера и наставника.

И я верю, что мы справимся.

Впереди возвышается старая многоэтажка, похожая на клетку, и я вижу вывешенную на балконе простыню с надписью «Помогите!». Чем сделана надпись – то ли какой-то сажей, то ли кровью – не разобрать, утреннее солнце встает с противоположной стороны от дома. Курсанты тоже видят этот призыв о помощи, и я вижу по их лицам, что это добавляет им боевого духа: ведь за тем они сюда и ехали.

Я взялся за рацию:

– Говорит Терновский. Мы на позиции и готовы начать. Где пожарная бригада?

– На подходе и готовы зажигать! – отозвался сержант огнеметного взвода, не робкого десятка парень.

Я вижу впереди, между кустов скверика, странную сутулую фигуру, различаю неестественный, странный блеск глаз, вскидываю «кишкодер» и досылаю в патронник оперенный подкалиберный.

Оружие привычно лягает в плечо, сутулая фигура опрокидывается. Яростный вопль сотрясает воздух – кажется, вопят со всех сторон, из каждого разбитого окна и приоткрытой двери.

– Парни, сомкнуть ряды! Тактика «семь-восемь на десять»! «Пятерки», докладываем о позиции! Давайте дымы!

Гранатометы гулко хлопают, разбрасывая гранаты со слезоточивым газом и завешивая подходы и улицы теплонепроницаемым дымом.

– Один-один, на позиции! – слышу я голос Аристарха.

За ним пошли доклады других командиров пятеров:

– Два-один на месте!

– Три-один готов!

– Четыре-один готов!

Я уже слышу топот сотен ног. Такой у нас план: мы шумим, привлекая зараженных, на подходах огнеметчики и их сопровождение уже заняли позиции и готовы прикрыть фланги стеной огня. А тем временем спецназ тихо и незаметно пробирается к цели и начинает выводить выживших через внутренние помещения магазинов и офисов на первых этажах…

– Девять-один готов! – это Варданов, парень, в котором я сильно ошибся и очень этой ошибке рад…

– Десять-один на позиции! – бодро звучит в наушнике звонкий голос Арлин.

Я не рад, что она здесь: лучше бы она осталась дома, в безопасности, но увы. Арлин сделала свой выбор, это ее право. С другой стороны, меня радует, что в ее голосе почти не слышно страха: нельзя не бояться, впервые идя в бой, да еще и против настолько жуткого противника, но Арлин держит свой страх в кулаке. Да, между нами больше ничего нет, но то, что однажды такая замечательная девушка остановила свой выбор на мне, очень сильно греет мое самолюбие.

А еще я безумно горжусь тем, что пришел в этот проклятый создательницей город с пятьюдесятью соратниками, которых мне так и не удалось сломать. Я горжусь тем, что приложил к этому все силы – и счастлив, что проиграл. Бывают на свете такие поражения, которые приятней любой победы.

Ну что, господа эфириалы, приступим?!

Вы зря приперлись в наш мир, и скоро мы вам это популярно разъясним. Нет тут места для вас, уж не взыщите, нежить приблудная.

Да, нас впереди ждет долгая, жестокая и изматывающая война, но сила за нами, ведь у нас есть то, чего нет у вас.

И мы отстоим наш мир.

Мужеством, отвагой и самопожертвованием.

Личной доблестью и общими усилиями.

Интеллектом, сообразительностью и находчивостью.

Сердцем и разумом.

И, конечно же, свинцом и фосфором!

Примечания

1

«Война жаб и мышей» (греч.). Употребляется в значении «война ничтожных противников по ничтожному поводу».

Content

Владимир Пекальчук
Свинцом и фосфором. Страж империи

Примечания