Майя Кучерская, Марина Степанова

Мама, у меня будет книга! Как научиться писать в разных жанрах и найти свой стиль

© А. Пономарева, текст, 2020

© Д. Банников, текст, 2020

© Н. Калинникова, текст, 2020

© С. Лебеденко, текст, 2020

© И. Наумов, текст, 2020

© Н. Подлыжняк, текст, 2020

© А. Сорокина, текст, 2020

© А. Фрыгина, текст, 2020

© Н. Шмулевич, текст, 2020

© Ю. Дудник, текст, 2020

© Е. Чикризов, текст, 2020

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2020

Предисловие

Опыт и пот: игра в литературный канон

Эта книга – наше преподавательское счастье. Когда учебные задания выполняются с таким блеском, что в итоге превращается в небольшой учебник, – это ли не чудо? Чудо. И подарок нам всем – и преподавателям, и читателям и, конечно, будущим писателям. Тем, кто только осмеливается быть.

Это учебное пособие сложилось из глав, написанных студентами магистерской программы «Литературное мастерство». Магистратура открылась в Высшей школе экономики всего несколько лет назад, но ее выпускники уже уверенно занимают свое место в сегодняшней российской литературе.

Азбука литературного ремесла постигается медленно, зато излагается быстро, поэтому за первый год мы успеваем объяснить главное про создание героя, выстраивание композиции, работу с деталью и стилем. Обычно это приводит к хорошим результатам – наши первокурсники сочиняют к концу года отличные рассказы, и многие их тексты уже опубликованы, что совсем не удивительно, хотя и очень приятно. То есть за первый год наши студенты понимают, как держаться на воде. Значит, можно переходить ко второму этапу – рассказывать, как плавать кролем, брассом и что такое вольный стиль.

В нашем случае кроль и брасс – это литературные жанры: детектив, фэнтези, утопия, триллер, исторический или любовный роман. Чтобы свободно пользоваться каждой из этих форм, нужно в них как следует разобраться. И это тоже часть писательской грамоты.

Грамотный писатель не может не понимать: если он решился рассказать о том, как по сумрачным лестницам старинного замка или современного коттеджа по ночам разгуливают привидения, он ступает на территорию готического романа. И неважно, сколько готических романов он прочитал в жизни и читал ли их вообще, память культуры, впитанная из самых разных источников, начнет работать и выдавать готовые модели – пространство с подземельями и потайными комнатами, фамильные тайны, жутковатые лунные пейзажи. Все это будет пробираться в текст, словно бы помимо авторской воли.

В итоге получится красивая готическая башенка, выстроенная из штампов.

Чтобы этого не случилось, нужно научиться управляться с уже существующими жанровыми моделями, а заодно играть с ними, соперничать, шутить и спорить.

Поэтому мы попросили наших второкурсников сначала написать инструкцию по созданию текста в одном из существующих канонических жанров, а затем самим сочинить детективную интригу, пугающую сцену или, наоборот, любовную. Это набор умений, для автора столь же необходимый, как и способность писать увлекательные диалоги или описывать запах ландыша. Поняв устройство каждого из жанров, можно выбрать себе подходящий по замыслу или размеру, а можно и ничего не выбирать и просто жонглировать разными формами в рамках одного текста – в этой книге кросс-жанровой прозе посвящена отдельная глава.

В общем, перед вами методическое пособие – для тех, кто уже держится на воде. И хочет двигаться дальше. заменить на Прочитав все инструкции и литературу из рекомендательных списков, сделав упражнения – а они здесь замечательные – вы будете готовы сделать следующий шаг.

Какой?

Заняться практикой. Взяться за свою первую утопию или юмористическую новеллу.

«Достигается пóтом и опытом безотчетного неба игра», – сказал Осип Мандельштам. Чтобы прорваться к безотчетной игре, чтобы писать сильные, профессиональные художественные тексты, свободно соединяющие разные жанровые пласты, нужно иметь талант и бесконечно практиковаться.

Опыт и пот – вот и вся формула успеха.

Майя Кучерская – писатель, академический руководитель магистратуры «Литературное мастерство» НИУ ВШЭ

Марина Степнова – писатель, профессор магистратуры «Литературное мастерство» в НИУ ВШЭ

Детектив

Наталья Калинникова

Анастасия пономарева

История жанра

Детектив, как и другая жанровая проза, сравним с салатом «Цезарь»: в салате «Цезарь» абсолютно точно есть запеченная курица, томаты черри, сыр, сухарики, листья салата айсберг и специальный соус. Не знаешь, что заказать? Бери «Цезарь», не ошибешься. Хочешь интересного чтения? Вот тебе детектив: харизматичный сыщик, замысловатое преступление, а главное, специальный соус – тайна. Состав ингредиентов не меняется, весь интерес – подача и качество исполнения.

Само собой, преступление и поиск преступника существовали в литературе задолго до появления детектива как такового: черты, свойственные этому жанру, проявлялись даже в таких текстах, как древнеегипетская сказка «Правда и Кривда» (нач. XIII века до н. э.), где говорилось о несправедливо лишенном зрения мужчине, честь которого восстанавливает сын. Или, например, в трагедии «Царь Эдип» Софокла, главный герой которой ищет убийцу царя Лая. Эти тексты далеки от привычных нам детективных историй, а потому они напоминают что-то вроде салата айсберг с томатами черри и… зеленым горошком.

Канонизировали жанр Эдгар Аллан По и его персонаж Огюст Дюпен, появившийся в рассказе «Убийство на улице Морг» (1841 год). Здесь впервые был опробован вполне работающий рецепт: расследование таинственного убийства мадам Л’Эспанэ оказалось не под силу полиции, в то время как талантливый сыщик с помощью сложной цепи умозаключений нашел хитрую разгадку. Очень важны здесь предсказуемая психология персонажей и отсутствие случайностей. Детектив – это в первую очередь головоломка, а какой толк в головоломке, если в ней нет внутренней логики? Детективная история вовлекает читателя в игру, а в любой игре есть правила. Об этом мы поговорим чуть позже.

Кстати, именно в «Убийстве на улице Морг» появилась классическая концовка детектива: сыщик сначала обнаруживает разгадку и лишь потом объясняет ключ к ней. А еще Эдгар По впервые подарил своему сыщику дедуктивный метод, мышление от общего к частному.

Сам термин «детектив» (от лат. «detego» – «раскрываю, разоблачаю») был введен американской писательницей Анной Кэтрин Грин. Будучи дочерью юриста, она знала все тонкости процедуры следствия и судебного дознания, а потому ее первый роман «Дело Ливернуорта» (1878 год) получился особенно убедительным и разошелся хорошим тиражом в 750 000 экземпляров. Среди персонажей Анны Кэтрин Грин впервые появилась пожилая женщина – по всей вероятности, именно она, Амелия Баттерворт, стала предтечей мисс Марпл.

Существенный вклад в историю жанра был сделан английскими авторами. В Англии 1830-х годов были невероятно популярны криминальные биографии, которые публиковались в «Ньюгейтском календаре» – эта газета продавалась у ворот тюрьмы Ньюгейт в дни публичных казней. Источником писательского вдохновения служили и газетные отчеты о преступлениях, которые доводилось писать Чарльзу Диккенсу. Возможно, именно поэтому черты английского детектива впервые обозначились в его романе «Холодный дом». Традиция была продолжена книгами Уилки Коллинза. Ему первому пришла в голову идея давать сыщикам необычные хобби – его персонаж Ричард Кафф мечтает выращивать розы. Прочно закрепили жанр в литературе истории Артура Конан Дойла и Агаты Кристи.

Большой удачей для Артура Конан Дойла стал его герой – «мыслящая машина», непревзойденный Шерлок Холмс. Однако настоящую популярность принесла ему серийная печать. Безусловно, в журнальной форме художественная проза издавалась и до появления детективного жанра, однако особенно актуальным такой формат оказался именно для него. Несмотря на то, что первый рассказ о Холмсе «Этюд в багровых тонах» был опубликован в журнале «Рождественского ежегодника Битон» и не имел большого успеха (как и «Знак четырех», изданный отдельной книгой), после публикации рассказа «Скандал в Богемии» в журнале «Стрэнд» тиражи журнала подскочили до небес. К слову, журнал существовал к тому моменту всего лишь несколько месяцев. Детективный жанр становится невероятно популярен и даже способствует развитию техники криминалистики – Шерлок Холмс начинает идентифицировать преступников по отпечаткам пальцев сразу же после публикации книги английского ученого Фрэнсиса Галтона «Отпечатки пальцев» (1892 год), гораздо раньше официальной полиции.

Непростой задачей для последователей Дойла было (и остается) создать сыщика, отличного от Холмса. Успешнее остальных в этом нелегком деле оказалась Агата Кристи. Известно, что Агата Кристи стояла у истоков. Ее детективные романы про Эркюля Пуаро, мисс Марпл и других менее известных сыщиков стали одними из самых публикуемых за всю историю человечества – опередили их только «Библия» и трагедии Шекспира. Известно, что она стояла у истоков Детективного клуба – организации английских писателей, созданной в Лондоне 1920-х и существующей по сей день. Члены клуба регулярно встречаются, обмениваются опытом и обсуждают тексты. Одним из главных достижений клуба стало создание писателем Рональдом Ноксом обязательных правил написания классического детектива, сформулировать которые Ноксу помогла сама «королева детектива» Агата Кристи, и это отнюдь не помешало ей нарушить канон. К слову, еще один такой список правил для пишущих детективы принадлежит С. С. Ван Дайну, другому представителю золотого века жанра (известного в основном именно благодаря этому самому списку).

Особый вклад внесла в развитие жанра французская литература: здесь главным героем становится государственный служащий. Одним из первых французских писателей, обратившихся к детективной интриге, был Эмиль Габорио, автор романа-фельетона про детектива Лекока (1869 год). Лекок, в отличие от английских коллег, «агент сыскной полиции». Другой знаменитый французский сыщик, комиссар Мегрэ Жоржа Сименона (первый роман о нем, «Питер Латыш», был издан в 1929 году), также состоит на государственной службе.

Эта черта свойственна и российской детективной прозе. В нашей стране интерес к жанру появился после судебной реформы Александра II, когда популярность публичных судебных заседаний была сравнима с реалити-шоу, а газеты стали публиковать криминальные хроники. Большой популярностью пользовались записки первого начальника Санкт-Петербургской сыскной полиции И. Д. Путилина «Сорок лет среди грабителей и убийц». Детективная интрига имела место в романах Достоевского и многих других текстах, например в романе «Концы в воду» Николая Ахшарумова.

После Первой мировой войны жанр детектива был существенно модифицирован, в него проникла политическая и военная тематика, стали популярны такие гибридные жанры как «шпионский детектив», «исторический детектив». Сегодня детективная интрига в литературе часто используется как элемент – инструмент для создания в истории напряжения, саспенса.

Инструкция

Детектив – мегапопулярный жанр не только среди читателей, но и среди тех, кто любит составлять инструкции. Каких только советов не дают начинающим авторам! Чтобы прочитать их все, времени понадобится не меньше, чем на то, чтобы написать свой собственный. Мы выбрали основные и систематизировали их по принципу «от общего – к частному».

Главное правило детектива

Преступление может быть каким угодно. Если в классическом детективе это было, как правило, убийство (иногда сопровождаемое угрозой публичного скандала), то с эволюцией жанра спектр расширился до бесконечности. Угон звездолета с последним в истории человеческим младенцем на борту – вполне себе преступление. Неизменным должно оставаться одно: у любого расследования есть своя логика. Интуиция приветствуется, но и она в хорошем детективе «срабатывает» через раз.

Все случайности, чистосердечные признания и сверхъестественные вмешательства – исключены. Иначе зачем это все? Читателю нужны улики, методики, интриги, ошибки, провалы – именно они делают сюжет увлекательным. Своя прелесть есть и в фэнтези-детективах, но здесь гораздо важнее преступления-головоломки необычный сеттинг и продуманный мир. Разгадывать хитрую загадку не так интересно, когда знаешь, что в конце концов все разрешится магией.

Кто преступник?

Детективные каноны требуют, чтобы преступник являлся одним из основных действующих лиц. По крайней мере, мы должны что-то узнать про него уже в начале истории. При этом у читателя не должно возникнуть ни малейшего подозрения, что именно этот приличный, образованный, обеспеченный человек совершил такое злодеяние. Но никогда, пожалуйста, никогда не делайте преступника дворецким или садовником – это преступление против детектива!

Любопытный факт: когда-то считалось, что в детективную линию неуместно вводить тайные сообщества. Известно, что единственная цель таких сообществ – подчинить себе человечество, так что профессиональному детективу тут особо нечего раскрывать. Интересно, что бы на это сказал Дэн Браун? Его детективами зачитывается весь мир… Подождите, тут явно что-то не так!

Верить рассказчику или нет?

В классическом детективе тот, кто совершил преступление, и тот, кто его расследует, – разные люди. Впрочем, это правило не помешало Агате Кристи в своем романе «Убийство Роджера Экройда» (1926 г.) использовать прием «ненадежного рассказчика», сделав преступником того, от чьего лица ведется повествование. За это роман много ругали, однако критика не помешала ему стать признанным шедевром. Сегодня, с одной стороны, жизнь автора детективов стала проще – зрители и читатели заведомо ждут нестандартных перипетий и «слома шаблонов». Но, с другой стороны, гораздо сложнее придумать что-то новое. Остается выбирать из самых оригинальных примеров и умело подражать. Например, преступник может выдавать себя за детектива из личных интересов, или у детектива в прошлом не все было идеально (или он вообще маньяк, как Декстер).

Кто ведет расследование?

Во времена Конан Дойла и Агаты Кристи сыщики делились на три основные категории: профессионал (сотрудник правоохранительных органов), частный детектив (отставной сотрудник правоохранительных органов) и любитель (домохозяйка с секретом). Но кем бы ни был детектив, его главная цель – это борьба с преступностью. Современным авторам, конечно, таких условий мало. Они придумывают своим героям все более и более экзотичные профессии и социальные статусы: хакерша, африканская беженка, профессор религиозной символологии, патологоанатом, археолог. Борьбы с внешним злом тоже недостаточно: герои постоянно сражаются с внутренними демонами, страдают от одиночества, депрессии и редких психологических расстройств. Ставки в игре с преступником растут в геометрической прогрессии. Если в начале XX века под угрозой находились такие категории как женская честь и семейное благополучие, то сегодня вектор сместился. Читателей интересуют проблемы посерьезней: международные скандалы, национальная идентичность, информационная безопасность и экология. Но не заигрывайтесь с экзотикой – герой должен быть не просто разносторонним, ярким и в хорошем смысле странным. При всех своих суперспособностях он должен быть чем-то симпатичен читателю. Например, тот же Эраст Фандорин, при всем своем шарме, заикается и краснеет перед барышнями. А Эркюль Пуаро – невротик, который не может уснуть, не надев специальную сеточку для усов.

Сколько сыщиков нужно, чтобы раскрыть дело?

В традиционном детективе главный герой всегда один; у него один компаньон, и антагонист у него тоже один-единственный. Еще согласно классическому детективному канону рядом должен быть свой «инспектор Лестрейд» – вечный объект для насмешек, который должен помогать, но на деле только мешает расследованию. Ватсон и Лестрейд своей недальновидностью подсвечивают гениальность Холмса – classic! Но никто не мешает вам сделать характеры второстепенных героев глубже, чтобы они стали не просто функциями. Это добавит сюжету эмоций и придаст остроту конфликту.

Разбивайте сердца

Когда-то американский писатель Стивен Ван Дайн (кстати, он был одним из первых, кто придумывал детективные правила) однозначно заявлял: «Любовь запрещена». Его мотивация была в том, что читателю не интересно играть в пятнашки с влюбленными, это отвлекает внимание от отношений между детективом и преступником. С тех пор Ван Дайна уже тысячи раз упрекали в категоричности, но, похоже, многие авторы продолжают негласно следовать этому совету. Современному детективу и его помощникам, как правило, не везет в любви. Ни одна подруга Джона Ватсона из сериала Sherlock не могла долго выдерживать взрывной характер Холмса. У героев «Настоящего детектива» отношения с супругами, мягко говоря, напряженные. Лисбет Саландер из «Девушки с татуировкой дракона» вообще ненавидит мужчин (особенно тех, кто причиняет зло женщинам). Словом: хотите, чтобы читатель ощутил симпатию к вашему детективу, – разбейте сердце главному герою, его компаньону, свидетелю, потерпевшему, а заодно и преступнику.

Будьте честны с читателем

Не обманывайте читательских ожиданий больше, чем преступник обманывает детектива. Пусть злодей все больше запутывает следы и дает ложные показания – только в конце повествования, пожалуйста, не делайте его марионеткой в руках еще более грозного суперзлодея, о котором ранее было вообще ничего не известно. Оставьте хотя бы загадочную литеру «М», чтобы заинтриговать читателя.

Упражнения

1. Смастерите идеального сыщика

Любой детектив состоит из формул, в том числе – из формулы идеального сыщика. Всех детективов можно условно разделить на несколько категорий: одиночки, пара друзей-следователей, романтическая пара и команда.

Если вы решили, что сыщик в вашей истории будет не один, обратите внимание на характеры коллег: каждый из них должен обладать своей харизмой, они должны «подсвечивать» друг друга. Например, компаньон главного героя иногда вводится автором только для того, чтобы задавать вопросы. Так читатель в более органичной форме получает объяснение действий сыщика.

В этом задании мы предлагаем вам сконструировать сыщика-одиночку:

Почему он – особенный?

Сыщик обязательно должен быть яркой личностью, ведь именно на нем держится весь сюжет. Здесь как в известной песне из мультфильма «Бременские музыканты»: «Как лев сражаюсь в драке. / Тружусь я, как пчела. / А нюх, как у собаки, / А глаз, как у орла». Как мы упоминали выше, герой детектива всегда обладает исключительными способностями. В чем суперсила вашего персонажа?

Где будет его ахиллесова пята?

Однако недостатки и слабости у «идеального» сыщика тоже должны быть. Идеальных парней никто не любит, а в литературе часто им просто не верят – ахиллесова пята есть у каждого. Может быть, ваш детектив так любит сладкое, что готов обменять на шоколад даже любимого кота? Бывают слабости гораздо серьезнее, например, Фрэнк Минна из «Сиротского Бруклина» страдает от сидрома Туретта – сложно быть детективом, когда не контролируешь собственную речь.

В чем мотивация сыщика? Предыстория персонажа

Характер персонажа всегда связан с его прошлым и настоящим. Опишите семью вашего сыщика, близких друзей, отношения с противоположным полом. Подумайте о том, что заставило его стать детективом? Может быть, это случилось вынужденно? Как у Харли Картера, который никогда детективом не был, но много лет играл его по долгу службы – он актер, который после очередного скандала уехал в родной город и оказался втянутым в расследование убийства. «Картер» – неплохой детективный сериал, особенно он полезен для работы со штампами жанра, удачно выставленными здесь в комическом свете.

Как он работает?

Особое внимание следует уделить тому, какие методы практикует ваш детектив. Для расследования преступления сыщик может пользоваться, например, исключительными логическими способностями, особыми методами и приемами анализа улик, хорошим знанием человеческой психологии или сочетанием перечисленных приемов. Впрочем, иногда детективы обладают весьма специфичными умениями и навыками. Оливия Мур, героиня детективного сериала «Я – зомби», расследует преступления, потому что вынуждена питаться мозгами умерших, а побочный эффект такой пищевой привычки – чужие воспоминания.

2. Придумайте фабулу детектива из «газетного» преступления

Откройте новостные сводки. Что заинтересует вас больше всего? Горняки, погибшие в Китае из-за выброса газа в угольной шахте? Кража собак ценных пород? Возьмите любое происшествие из ленты и поместите своего сыщика в центр этой истории. Берите пример с Эдгара Аллана По, в основе многих детективных рассказов которого – реальные преступления.

Хороший детектив пишется с конца: от разгадки к началу истории конструируются препятствия детектива, например, один или несколько ложных подозреваемых или свидетели, которые скрывают важную информацию, а может быть, даже лгут. При этом ложный подозреваемый должен быть не слишком очевидным, а поведение свидетеля – всегда обоснованным и мотивированным. Обязательно держите в голове тот факт, что детектив – особое интеллектуальное развлечение. Читатель берет в руки книгу, чтобы иметь возможность найти разгадку самостоятельно, а следовательно, развязка не должна быть слишком неожиданной. Старайтесь на протяжении всего текста давать читателю подсказки, «ружья», которые выстрелят в конце.

3. Пропишите систему персонажей

Сыщик в детективной истории – это солнце, вокруг которого вращаются остальные персонажи-планеты. Детектив включает набор обязательных персонажей: в том или ином виде, в том или ином виде, помимо сыщика и компаньона сыщика, в нем всегда присутствует: преступник, ложный подозреваемый (один или несколько), потерпевший, свидетель (чаще всего несколько), консультант («помощник» сыщика в конкретной истории). Опишите характеры и сюжетные функции героев вашей истории.

А чтобы не наткнуться на штамп, деликатнее работайте с характерами персонажей. Пусть как в «Зверополисе», к примеру, лис будет трусливым, заяц – умным и хитрым, а медлительный ленивец… опасным уличным гонщиком?

4. Учитесь наблюдать

А это упражнение хорошо практиковать вне зависимости от жанра, в котором вы пишете, однако особенно актуально оно для автора детектива. Заведите блокнот, записывайте в него интересные поведенческие реакции людей на те или иные события, нестандартные логические связи, любопытные детали. Все это вовсе не обязательно использовать в текстах – подобные наблюдения настраивают писательскую оптику, учат мыслить и видеть важное.

5. А главное наше упражнение…

Пробовать снова, несмотря на все неудачные попытки! Ведь писать детектив – это навык (такой, как, например, держать ложку или кататься на лыжах), а любой навык приходит с опытом.

Список рекомендованной литературы

1. Агата Кристи «Убийство в «Восточном экспрессе»

2. Анна Старобинец «Зверский детектив»

3. Борис Акунин «Азазель»

4. Гиллиан Флинн «Острые предметы»

5. Дэн Браун «Ангелы и демоны»

6. Дафна Дюморье «Ребекка»

7. Жоэль Диккер «Правда о деле Гарри Квеберта»

8. Кейт Аткинсон «Преступления прошлого»

9. Ю Несбё «Сын»

Фантастика

История жанра

Анастасия Фрыгина

Единого определения фантастики не существует – это очень большой и разнообразный жанровый отсек с неясными границами. Тем не менее большинство авторов и исследователей сходятся во мнении, что его определяет «фантастическое допущение» – введение в произведение фактора, невозможного в реальности.

Фантастика как жанр литературы была выделена в начале XX века, тогда же появился и термин, но фантастическая литература существовала задолго до этого. Первые фантастические тексты появились, когда фольклорное творчество перестало выполнять свою изначальную функцию – мифологическое осмысление действительности. Первобытное восприятие стало несостоятельным и превратилось в фантастический элемент.

Первым фантастическим текстом можно считать гомеровскую «Одиссею». В отличие от «Илиады», которая является реалистическим описанием Троянской войны, несмотря на то, что в ней действуют герои и небожители, «Одиссея» – это история фантастического путешествия. Именно путешествие, блуждания, скитания и поиск стали в дальнейшем одной из главных тем фантастической литературы, направлением, которое выделилось еще в античное время. Хорошим примером можно считать произведение Псевдо-Каллисфена – «История Александра Великого», в котором полководец попадает в страны с необычной природой, населенные великанами, карликами и другими странными существами.

В Средневековье фантастический элемент часто присутствовал в рыцарских романах: в них вымысел накладывался на историческую основу, как, например, в «Смерти Артура» Томаса Мэлори. В своем дальнейшем развитии фантастика постепенно отделилась от исторической подложки, это произошло в период Ренессанса, который завершился пародией на рыцарские романы – «Дон Кихотом» Мигеля де Сервантеса и комической эпопеей Франсуа Рабле «Гаргантюа и Пантагрюэль».

Вплоть до конца XVII века фантастика постоянно присутствовала в литературе, была фоном для сюжетов и создавала дополнительный смысловой пласт. И только с наступлением классицизма ее роль свелась к использованию отдельных фантастических образов для усложнения повествования в плутовских романах, философских трактатах, сатирических и других произведениях, например в «Приключения Гулливера» Джонатана Свифта.

В эпоху романтизма фантастика снова снова перестает играть служебную роль. Фантастическое, запредельное, мир мифов и легенд обеспечивает возможность прозрения, приобщение к высшему. Национальный фольклор собирается и перерабатывается немецкими романтиками, классический пример – сказки Ханса Кристиана Андерсена. Эрнст Гофман пишет литературные сказки, готические романы и фантастические новеллы, а Иоганн Вольфганг Гёте – «Фауста», беря за основу классический фантастический мотив: герой продает душу дьяволу. В России авторами романтической фантастики становятся Василий Жуковский и Владимир Одоевский, к ней обращается Александр Пушкин, в том числе в своих сказках, и Николай Гоголь, создавший собственную мифопоэтическую Украину.

В эпоху реализма интерес к фантастике стихает, и ее вновь продолжают использовать только как инструмент для работы с социальными проблемами в антиутопических и сатирических текстах, пока во второй половине XIX века не появляется научная фантастика. Сам термин возникнет только в XX веке, но Жюль Верн по праву носит звание основоположника этого жанра. Мир в его романах изменяется благодаря новым научным изобретениям и открытиям, его герои путешествуют не только по Земле, но и к ее центру, и летают на Луну. Тексты Жюля Верна имеют под собой мощную теоретическую научную базу, не отходящую от реалий настоящего мира ни в чем, кроме, собственно, фантастического допущения. Так, например, расчеты для книги «С Земли на Луну» делал профессор высшей математики, кузен писателя, Анри Гарсе. Таким образом, к концу XIX века интерес к фантастике снова возрастает: Морис Метерлинк, Александр Блок, Федор Сологуб, Роберт Стивенсон – произведения этих авторов так или иначе содержат в себе фантастические элементы.

В это время также начинается активное развитие детской литературы, появляются нравоучительные произведения, такие как роман Фрэнсис Бернетт «Маленький лорд Фаунтлерой». В европейских странах формируются национальные детские литературы со своими особенностями. Происходит адаптация фольклора и появляются фантастические тексты для юных читателей. В Англии король абсурда Льюис Кэрролл пишет «Алису в Стране чудес», а в России с фантастической детской литературой работают Николай Носов и Корней Чуковский.

Снимаются первые фантастические фильмы. На первую половину XX века приходится настоящий расцвет научной фантастики. Герберт Уэллс пишет ключевые для этого жанра тексты, среди которых «Война миров», «Машина времени» и «Человек-невидимка». Действие научно-фантастических романов часто происходит в будущем, преобразованном благодаря небывалому научно-техническому прогрессу. Литература стремится предвидеть новые изобретения и открытия. Главные русские авторы научной фантастики – Михаил Булгаков, Александр Беляев, Алексей Толстой, а также менее известный как писатель путешественник Владимир Обручев, автор «Плутонии» и «Земли Санникова».

В середине XX века Джон Рональд Руэл Толкин пишет «Хоббита» и «Властелина колец», положив тем самым начало жанру фэнтези. Фэнтези – это один из поджанров фантастической литературы, который из-за огромного корпуса текстов, сложной истории развития и четко очерченных рамок рассматривается нами в этой книге как отдельный жанр, наравне с антиутопией, которая также входит в число поджанров фантастики. В 1950 году Клайв Льюис пишет культовое произведение в жанре фэнтези для детей – цикл «Хроники Нарнии». В это же время Говард Лавкрафт развивает жанр ужасов, который также во многом вырос из корпуса фантастических текстов, снимаются первые фантастические фильмы.

Период с 30-х по 50-е годы называют золотым веком фантастики, в это время были написаны многие классические произведения жанра, и его популярность достигла невиданных высот. По словам историка Адама Робертса: «Золотой век возвысил особый стиль написания: твердая научная фантастика, линейное повествование, героическое решение проблем, противодействие угрозам из космической оперы»[1]. Твердую научную фантастику от мягкой отличала большая ориентированность на реальную современную науку. Среди авторов золотого века – Айзек Азимов, Рэй Брэдбери, Артур Кларк, Клиффорд Саймак, Роберт Хайнлайн и многие другие.

В конце 50-х рынок фантастики резко сокращается, за пять лет закрываются десятки крупных журналов, уменьшается доля фантастических произведений на радио и телевидении. Во второй половине XX века постепенно приходит разочарование в научно-техническом прогрессе, научная фантастика вырождается в чисто развлекательный жанр, появляется все больше антиутопических и социально-сатирических произведений. Рэй Брэдбери, Фрэнк Герберт, Роберт Хайнлайн и Айзек Азимов работают с психологической и социальной драмой в фантастическом сеттинге. В России процветает «школа» братьев Стругацких, Иван Ефремов пишет социальную фантастику, Кир Булычев – детскую.

Одновременно фантастика все прочнее укореняется в кинематографе, появляются первые фантастические комиксы, и происходит бум эскапистской литературы. Работают настоящие классики жанра фэнтези – Урсула Ле Гуин и Роджер Желязны. Урсула Ле Гуин, наверное, самая известная женщина «фантастического цеха», помимо фэнтези писала и научную фантастику. Она стала одним из первых авторов, поднимающих в своих романах вопросы расы и гендера. Романы, входящие в ее «Хайнский цикл», становятся антропологическими исс33ледованиями, социальными экспериментами, поставленными в вымышленных мирах. Удивительным образом говорить о социальных проблемах в научно-фантастических текстах оказывается проще, чем в традиционной прозе. И так, начиная с 60—70-х годов, фантастику признают жанром достойным отдельного изучения.

В самом конце XX и в XXI веке фантастика активно развивается, появляются все новые поджанры, выходит серия книг Джоан Роулинг о Гарри Поттере, предвещая бум young adult литературы. Границы между отдельными жанрами и поджанрами размываются, разные авторы экспериментируют с фантастическими элементами, привнося интертекстуальность и другие постмодернистские приемы. Об этих процессах и межжанровой литературе вообще мы еще поговорим отдельно в последней главе нашей книги.

Инструкция

Анастасия Фрыгина

1. Допущение

Фантастический текст отличается от реалистического в первую очередь наличием фантастического допущения. Оно определяет, в каком поджанре получится история, но об этом чуть позже. Подумайте, какой невозможный элемент вы бы хотели добавить к реальности? Тут есть три основные правила:

Фантастическое допущение должно быть оригинальным! От «качества» допущения будет во многом зависеть и качество всего текста. Если автор берет за допущение то, что «на земле тайно живут вампиры», или то, что «на землю напали инопланетяне», ему придется приложить много усилий, чтобы история не вышла шаблонной.

Фантастическое допущение должно быть оправданным. Оно должно быть средством, с помощью которого автор достигает определенной, одному ему известной цели. Если ту же самую историю можно рассказать в реальном мире, возможно, не стоит и усложнять.

Фантастическое допущение должно быть правдоподобным. Автор может изменить по своему желанию законы физики, но обязан следовать законам логики, чтобы читатель понимал, как и почему работает допущение. Как и в реалистической литературе, достоверность работает на автора, помогая погрузить читателя в мир произведения, поэтому не стоит пренебрегать теоретической подготовкой. Если вы работаете с поджанром научной фантастики, можно придумать фантастическое допущение на основе существующих теорий и технологий, как это сделал, например, Виктор Пелевин в «iPhuck 10», где рассказчик Порфирий Петрович, который пишет роман, – это алгоритм.

Фантастическое допущение не обязательно должно быть только одно. В произведение может функционировать одновременно множество допущений, главное, чтобы все они были взаимосвязаны, образовывали единую цепочку допущений. Например, во вселенной «Дюны» Фрэнка Герберта на планете в системе Канопус живут песчаные черви, черви производят пряность, пряность позволяет расширять сознание и предвидеть будущее, на предвидении основаны межзвездные перелеты и вся галактическая цивилизация.

2. Мир

Перед тем как приступить к написанию произведения, детально продумайте мир. Для начала – определитесь со временем и местом действия. Например, время действия – настоящее, место действия – Москва, фантастическое допущение – рядом с людьми живут Иные, они обладают магией и делятся на Светлых и Темных, за соблюдением порядка следят специальные организации, по одной от Света и Тьмы. Примерно так выглядит мир серии романов Сергея Лукьяненко. Однако этой информации недостаточно, необходимо продумать мир более детально: как работает магия Иных и какой она бывает, какими бывают сами Иные, их быт и культура, как устроены эти организации и так далее. Особенности мира фантастического произведения, степень детальности его проработки и усилия, необходимые для его создания, также зависят от выбранного поджанра. Например, в романе Алексея Иванова «Пищеблок» действие происходит в обыкновенном пионерлагере, из фантастического в нем только вампиры, а каждый из миров «Хайнского цикла» Урсулы Ле Гуин – это отдельная планета со своими природными условиями, расами и их социальным устройством.

3. Как о нем рассказать?

Перед автором, создавшим сложный и детальный фантастический мир, встает еще один важный вопрос: как рассказать читателю об этом мире наиболее подробно и при этом не скучно? Вываливать ворох разнообразных, пусть и отлично систематизированных сведений на первых страницах – не лучшая идея, оптимальный рецепт – подавать информацию порционно, равномерно перемежая с активным действием. Но можно придумать и собственный способ ввести читателя в мир. Так, например, Роджер Желязны в серии книг «Хроники Амбера» начинает повествование с того, что главный герой потерял память. Очнувшись в частной клинике, он едет к человеку, который его туда поместил, и читатель открывает для себя мир книги с нуля вместе с героем.

4. Герой и сюжет

В фантастике существуют архетипические персонажи и сюжеты, однако они сильно варьируются в зависимости от поджанра. Из общих для всего жанра деталей: опасный штамп «суперкрутости» главного героя и квестовость сюжета.

Суперкрутых героев в художественных текстах еще называют Мэри Сью или Марти Стью (для героев мужского пола), этот термин появился в культуре фанфикшена. Мэри Сью обычно обладает всеми возможными положительными качествами, прекрасно справляется с любым делом, а еще ей феноменально везет. Мэри Сью можно встретить и в реалистической прозе, и в жанровой. Тем не менее фантастическая литература особенно тяготеет к созданию персонажей, наделенных бесчисленным множеством гипертрофированных достоинств. На первый взгляд может показаться, что никакой беды, кроме, разве что, большой популярности подобных персонажей, в этом нет. Однако часто получается так, что читателю следить за тем, как суперкрутой главный герой с легкостью преодолевает все препятствия на своем пути, становится попросту скучно. И вот уже Мэри Сью вместо сопереживания вызывает у него легкое (или не очень) раздражение. Для того чтобы избежать подобного эффекта, «подарите» вашему герою какой-нибудь изъян – страх, психологическую травму, слабость или просто вредную привычку. Например, в серии Гарри Гаррисона «Крыса из нержавеющей стали» главный герой, почти идеальный преступник, все-таки попадается время от времени из-за своей самонадеянности. Главная героиня многих рассказов из книг Айзека Азимова «Я, робот» и «Идеальный робот», образованная и сосредоточенная на своей работе женщина, почти не проявляет эмоций и к роботам относится лучше, чем к людям. А очаровательный персонаж Громозека из серии книг Кира Булычева об Алисе Селезневой обладает целым набором слабостей: он впечатлителен, раним, слишком эмоционален и вдобавок страдает арахнофобией.

Архетипический сюжет фантастического произведения по структуре напоминает квест: герой идет к своей цели, выполняя по пути разнообразные задания, сложность которых постепенно повышается, находит помощников и артефакты, а в финале его ждет главный босс. Эта структура берет свое начало в мифологии и в той или иной мере свойственна всей литературе, не только жанровой. Что же предпринять, чтобы ваша история не вышла банальной? Вам помогут живые герои и хорошо проработанный мир.

Есть еще один простой, но действенный прием, помогающий реанимировать слабый сюжет, – это сюжетный твист. Сюжетный твист, или «перевертыш», – событие, которое переворачивает всю историю с ног на голову, то самое «все не то, чем кажется». При пользовании сюжетными твистами важно помнить две вещи. Первое – хороший твист не должен противоречить сюжету и должен быть подготовлен, развешивайте чеховские ружья-подсказки заранее. Иначе, когда внезапно окажется, что все это время главный герой был котиком и ничто на это не намекало, читатель может почувствовать себя обманутым и, испытав сильное разочарование, отложить книгу. Второе – прием сюжетного твиста очень часто используется в кинематографе, поэтому важно не угодить в штамп. Например, один из самых расхожих твистов – «все это был сон/видение/галлюцинация», он опасен не только своей расхожестью, но и тем, что обесценивает всю рассказанную до него историю. Другое дело, когда автор оставляет читателя с двойственным ощущением, с вопросом – было все это на самом деле или нет и есть ли вообще какое-то «на самом деле»… Но об этом мы еще поговорим подробнее в главе, посвященной магическому реализму.

5. Поджанры

Жанр фантастики очень разнообразен, и методика работы с ним зависит от конкретного поджанра. Поэтому сейчас мы коротко поговорим об основных поджанрах, используя усредненную классификацию с упором на различие подходов к написанию.

Научная фантастика основывается на достижениях науки и техники и часто обращена в будущее. Фантастическое допущение в ней выражено в научно-техническом открытии, например, изобретении машины времени, телепортации или способа достижения бессмертия. Вся научная фантастика условно подразделяется на мягкую и твердую. Твердая допускает использование только реально существующих или реально возможных технологий. Она требует основательной тщательной подготовки, поскольку описание всех научных теорий и изобретений должно вызывать у читателя доверие. Возможно, придется вспомнить азы физики, химии или биологии, а также прочесть несколько книг по теме. Очень важно в погоне за достоверностью не переборщить с научной базой, иначе ваше произведение рискует стать слишком сложным и скучным, это писатель должен в мельчайших деталях представлять работу мира книги, а читатель просто должен в него верить. В мягкой научной фантастике могут появляться самые безумные теории и аппараты, а детальное объяснение механизма их работы не обязательно. К ней относится, все космооперы, вспомним, например, «Звездные войны» – из фильма совершенно непонятно, как работают двигатели звездолетов, но зрителю этого и не требуется.

Например: твердая – Грег Иган «Лестница Шильда», Энди Вейр «Марсианин»; мягкая – Аркадий и Борис Стругацкие «Обитаемый остров», Сергей Снегов «Люди как боги».

Социальная фантастика использует «фантастическое допущение» для того, чтобы изучить поведение общества в тех или иных условиях или продемонстрировать недостатки какого-нибудь реально существующего политического строя или его аспекта. Фантастический жанр особенно удобен для решения таких задач тем, что предоставляет неограниченные возможности по установке изначальных условий. Социальная фантастика также занимается разными гуманистическими проблемами, работает с вопросами расы и гендера, дискриминации, экологии и многими другими. К социальной фантастике относятся в первую очередь утопии и антиутопии (про них мы поговорим отдельно в специальной главе), а также любая социальная сатира.

Хронофантастика и альтернативная история – два тесно взаимосвязанных поджанра. Хронофантастика включает в себя все произведения о путешествиях во времени. «Машина времени» Герберта Уэллса – это ключевой текст для всего поджанра. Альтернативная история – один из самых необычных видов фантастики. Представьте себе, что история в какой-то из моментов пошла по другому пути. Основоположником жанра альтернативной истории можно считать римского историка Тита Ливия. Он описал возможную историю, в которой Александр Македонский не умер, а продолжил править империей. Поворотное событие может быть исторически важным, а может – незначительным, как в рассказе Рея Брэдбери «И грянул гром» или в фильме «Эффект бабочки».

Как только причиной изменений мира становится путешествие во времени, альтернативная история соприкасается с хронофонтастикой. Один из первых примеров – «Янки из Коннектикута при дворе короля Артура» Марка Твена. Герои хронофантастики/альтернативной истории чаще всего пытаются или вернуться домой в будущее, или изменить прошлое, или исправить то, что натворили в предыдущем путешествии. Однако, в отличие от хронофантастики, альтернативная история этими вариантами не ограничивается, например, в цикле романов Владимира Свержина «Институт экспериментальной истории» герои путешествуют по параллельным мирам с альтернативным течением времени.

Приступая к написанию альтернативной истории и/или хронофантастики, важно:

Определиться с течением времени: существует ли риск возникновения временной петли (Сергей Лукьяненко «Пристань желтых кораблей») или все изменения автоматически предопределены (Джоан Роулинг «Гарри Поттер и узник Азкабана»).

Помнить о том, что альтернативная история – тоже история и требует соответствующей достоверности, от дат и цифр до различных бытовых мелочей.

Например: альтернативная история – Филип К. Дик «Человек в высоком замке», хронофантастика – Пол Андерсон «Патруль времени», и то и другое – Стивен Кинг «11/22/63»,

Киберпанк – слово, придуманное американским писателем Брюсом Бетке. В 1983 году он написал одноименный рассказ, главный герой которого был хакером и носил панковскую прическу, что и определило название. Термин киберпанк произошел от слов cybernetics (кибернетика) и punk (отребье, по аналогии с панк-роком). Действие киберпанка происходит в антиутопическом будущем, с высоким уровнем технологий и низким уровнем жизни. Мир урбанизирован и управляется транснациональными корпорациями, искусственный интеллект разумен или даже превосходит человека, главной ценностью является информация, практикуется трансгуманизм, в том числе создание киборгов (вживление высокотехнологичных имплантатов). Главный герой киберпанка обычно эгоцентрик и мизантроп, нонконформист или даже преступник, стоящий вне закона, способен на спонтанные поступки, связан с высокими технологиями и стремится к личной свободе. Главным мотивом в киберпанке является одиночество человека в реальном и виртуальном мире. По всем вышеперечисленным особенностям и механике работы над текстом поджанр киберпанка очень близок к антиутопии, от других антиутопий его отличает в основном специфический сеттинг.

Например: Ричард Морган трилогия «Видоизмененный углерод», Джефф Нун «Вирт», Виктор Пелевин «S.N.U.F.F.».

Стимпанк возник в 80-х годах XX века, в противовес киберпанку и имеет с ним много общего. В мире стимпанка человечество пошло другим путем, на высшем уровне овладело механикой на основе паровых двигателей, а вот двигатели внутреннего сгорания и тем более атомная энергетика изобретены не были, электричество все же существует, но совсем не развито. Стимпанк проникнут духом викторианской Англии, действие происходит в городских ландшафтах, на фоне контрастного социального расслоения, молодого капитализма, противостояния революционеров и консерваторов, утопических идей и духа прогресса. Программными текстами для стимпанка являются научно-фантастические произведения Жюля Верна, Герберта Уэллса, Марка Твена и Мэри Шелли, хотя сами эти тексты к стимпанку не относятся. С киберпанком стимпанк роднит антиутопичность и общий низкий уровень жизни на фоне высоких технологий. Стимпанк открывает настоящий простор для созданий сложного и яркого сеттинга, продумывания паровых машин, дирижаблей, подлодок, необычных профессий, кроме того, в стимпанке иногда появляется магия, хотя и в подчиненном положении у науки. В антураже стимпанка может разворачиваться почти любая история, этот поджанр легко комбинируется с любым другим жанром.

Например: Брюс Стерлинг «Машина различий», Вадим Панов «Герметикон».

Постапокалиптика. Случилась глобальная катастрофа, и остатки человеческой цивилизации ведут борьбу за выживание. Постапокалипсис появился в литературе после Второй мировой войны во многом из-за страха атомной катастрофы. Тем не менее катастрофа в вашем тексте может быть любой – техногенной (созданной человеком), природной, божественной («Апокалипсис Welcome» Георгия Зотова) или даже иметь инопланетную причину. Да-да, Землю могут захватить инопланетяне, зомби, драконы, разумные обезьяны, может случиться потоп, землетрясение, ледниковый период и так далее. Выбор катастрофы – это первый выбор, который должен сделать автор постапокалипсиса. После этого необходимо определится с «условиями», в которых живут оставшиеся люди, есть ли у них государство, каков уровень их технического развития, быт, религия. Религия в постапокалипсисе, к слову, может быть очень любопытной, например в книге Дмитрия Глуховского «Метро 2033» люди поклонялись Виктору Цою. Еще один важный аспект, с которым необходимо определиться автору: есть ли у людей надежда на «спасение» (читай – «значительное улучшение уровня жизни»), например, изобретение вакцины от зомби или путешествие в более безопасную зону к остаткам цивилизации. Это классический сюжет для постапокалипсиса, но следовать ему не обязательно, герои могут жить своей жизнью, а разрушенный мир в таком случае будет просто сеттингом для их приключений.

Например: Дмитрий Глуховский «Метро 2033», Кормак Маккарти «Дорога», Эдуард Веркин «Остров Сахалин».

Об еще одном важном ответвлении фантастики – фэнтези мы подробно поговорим в следующей главе.

Фантастика легко совмещается с другими жанрами, существует боевая фантастика, юмористическая фантастика, любовная фантастика, фантастические ужасы и т. д. Все эти «совмещенные» жанры имеют черты основного жанра, плюс «фантастическое допущение» и соответствующий сеттинг.

6. Зачем пишут фантастику?

Фантастическая литература может решать любые задачи. Она традиционно использовалась писателями для социальных экспериментов и решения философских проблем, построение выдуманного мира дает для этого широкие возможности. Кроме того, фантастика часто служит способом сатирического отображения существующей действительности. Ну и не стоит забывать об эскапистской составляющей – волшебной возможности очутиться в вымышленной реальности, и не стоит относиться к ней с презрением. Джон Рональд Руэл Толкин в своем эссе «О волшебных сказках» писал: «Я считаю, что бегство от действительности – одна из основных функций волшебной сказки, и поскольку я одобрительно отношусь ко всем ее функциям, то, естественно, не согласен с тем жалостливым и презрительным тоном, которым слово „эскапизм” часто произносят…», и продолжал: «Почему, например, следует презирать человека, который, попав в темницу, пытается во что бы то ни стало из нее выбраться, а если ему это не удается, говорит и думает не о надзирателях и тюремных решетках, а о чем-то ином? Внешний мир не стал менее реальным от того, что заключенный его не видит»[2].

Упражнения

Анастасия Фрыгина

Александра Сорокина

1. Выберите несколько фантастических книг, которые вам особенно нравятся, и постарайтесь вычленить фантастическое допущение, которое формирует их мир.

2. Придумайте несколько фантастических допущений, воспользовавшись простым вопросом: «А что, если?..» А что, если люди будут жить вечно? А что, если изобретут телепортацию? А что, если все кошки – это инопланетяне? И так далее…

3. Придумайте расу инопланетян: как они выглядят, как общаются, как устроено их общество и самое главное чем они отличаются от людей. Может быть, для них главной мерой всего является красота, как в романе Сергея Лукьяненко «Лорд с планеты Земля»? Или они не умеют любить, или живут в пятимерном пространстве и умеют путешествовать во времени? Могла бы эта инопланетная раса стать другом человечеству или врагом?

4. Перенеситесь мысленно на сто лет вперед. Какой будет Земля? Вас встретит высокоразвитое и духовно прекрасное общество или отдельные очаги цивилизации, оставшиеся после катастрофы? Теперь перенеситесь еще на сотню лет и еще, а потом на тысячу, и пусть века эволюции человечества мелькают перед вашими глазами как в мультсериале «Футурама» в моменты, когда Фрай лежал в криокапсуле.

5. Придумайте идеологический конфликт. Если антиутопия связана с политикой, то научная фантастика – с философией. Разговоры о бессмертии и искусственном интеллекте всегда сопровождались спорами о гуманности и опасности прогресса. Пользоваться достижениями или ограничить их – в основе конфликта в научной фантастике лежит столкновение мировоззрений и видения будущего.

6. Перенесите героев в непривычную среду: на дно океана, на другую планету, на вечно движущийся корабль. Сама обстановка задаст правила выживания. К тому же вам будет необходимо представить обоснования, почему люди вынуждены жить именно так.

7. Подумайте, как мы будем общаться в будущем. Отметьте сегодняшние тенденции, раскрутите их или утрируйте. Зачастую форма коммуникации определяет всю модель существования.

Список рекомендованной литературы

1. Айзек Азимов «Я, робот»

2. Рэй Брэдбери «Марсианские хроники»

3. Станислав Лем «Солярис»

4. Фрэнк Герберт «Дюна»

5. Роджер Желязны «Князь Света»

6. Аркадий и Борис Стругацкие «Пикник на обочине»

7. Роберт Хайнлайн «Достаточно времени для любви, или Жизни Лазаруса Лонга»

8. Урсула Ле Гуин «Хайнский цикл»

9. Андрей Лазарчук «Гиперборейская чума» (трилогия)

10. Сергей Лукьяненко «Геном»

11. Джефф Вандермеер «Аннигиляция»

12. Йен Макдональд «Новая луна»

13. Мария Галина «Не оглядываясь» (сборник)

Антиутопия

История жанра

Илья Наумов

Первые тексты, которые при желании можно отнести к жанру антиутопии, увидели свет задолго до того, как этот термин получил распространение в литературоведении. В самом широком смысле антиутопия представляет собой произведение, в котором описывается крайне неблагополучное общество, отличающееся ярко выраженной насильной или добровольной дегуманизацией его членов. В принципе, уже самые ранние описания ада и всевозможных его аналогов вполне подходят под данное определение: герой же, попадающий в «загробный мир», ничем не уступает классическому персонажу антиутопии, особенно если ему приходит в голову не только созерцать, но и противиться порядкам, установленным в вышеозначенной локации.

Однако справедливости ради необходимо отметить, что антиутопиями подобные тексты называют не так часто: стоило дождаться хотя бы появления «Утопии» Томаса Мора, чтобы было к чему присоединять отрицательную приставку. Идеальное общество к моменту создания трактата в 1516 году, безусловно, было уже не раз описано – достаточно вспомнить «Государство» Платона, – но все же именно английский писатель-гуманист ввел в обиход слово, обозначающее повествование о сказочном месте, где все живут в мире и согласии. И во многом именно с Мором вели полемику авторы первых антиутопий, среди которых следует выделить Томаса Гоббса и его сочинение «Левиафан». Как и «Утопия» Мора, текст Гоббса является скорее философским трактатом, нежели остросюжетным художественным произведением, но многие идеи, заложенные в нем, станут фундаментальными элементами поздних антиутопических текстов.

Зарождение классической антиутопии многие исследователи относят к концу XIX – началу XX столетия. Именно в это время создаются такие знаковые антиутопические романы, как «Когда Спящий проснется» Герберта Уэллса (1899) и «Железная пята» Джека Лондона (1907). В первом тексте главный герой просыпается в Лондоне XXI века спустя двести лет летаргического сна, во втором действие происходит в Штатах в недалеком будущем: финал «Железной пяты» во времени лишь на 10 лет отстоит от даты первой публикации книги. В обоих произведениях изображен мир, обезображенный капитализмом, – Уэллс и Лондон показывают, к каким бедствиям могут привести экономические и политические тенденции, возникшие в современном им обществе.

Политическая подоплека играет важную роль и в самых известных книгах жанра – трех китах антиутопии, к которым, как правило, относят «Мы» Евгения Ивановича Замятина (1920), «О дивный новый мир» Олдоса Хаксли (1932) и «1984» Джорджа Оруэлла (1948). Модели мира у Замятина и Оруэлла имеют много общего: власть подавляет личность, лишая ее базовых свобод, – антиутопия здесь действительно абсолютно антонимична утопии; счастливая жизнь граждан приносится в жертву бесперебойному функционированию государственного аппарата. У Хаксли же антиутопия скорее выходит в результате попытки воссоздать утопию в реальном мире, причем назвать эту попытку провальной хочется только на первый взгляд: лишь мизерный процент общества потребления, практически лишенного запретов и ограничений, сопротивляется положению дел, которому по большому счету не так уж и тянет сопротивляться. Хаксли показывает, что неограниченный доступ к благам цивилизации, а также все прелести регламентированной, но при этом максимально свободной половой жизни не становятся гарантом безграничного счастья, особенно если в обществе остаются индивиды, способные к рефлексии.

Далеко не всегда антиутопии возникают исключительно на базе политических изменений: мрачные миры произведений этого жанра довольно часто формируются под воздействием экологических и техногенных катастроф, а также при условии тотального доминирования некоего религиозного культа, как, например, в романе Маргарет Этвуд «Рассказ Служанки». В ее вселенной победившего христианского фундаментализма женщина предстает бесправным инструментом детопроизводства.

Из произведений XX века как образцы жанра важно отметить «Чевенгур» (1929) и «Котлован» (1930) Андрея Платонова, «451° по Фаренгейту» (1953) Рэя Брэдбери, «Заводной апельсин» (1962) Энтони Берджесса, а также целый ряд текстов Курта Воннегута. В его коротком рассказе «Гаррисон Бержерон» (1961) поднимается проблема равенства как важнейшей составляющей утопической вселенной: Воннегут показывает общество, в котором равенство (социальное, интеллектуальное, физическое и т. п.) поддерживается искусственно, и выглядит эта картина поистине устрашающе. Произведение как никогда актуально в наши дни, когда всевозможные виды дискриминации становятся предметом горячих дискуссий. Нетрудно догадаться, что и сам жанр антиутопии в такой ситуации остается одним из самых популярных, особенно учитывая нестабильную политическую, экологическую и какую-нибудь еще ситуацию в обществе. Хорошая антиутопия, несомненно, найдет отклик у широкой аудитории – осталось научиться писать ее так, чтобы читатель захотел сопереживать герою и преодолевать вместе с ним испытания, который приготовил дивный новый мир.

Инструкция

Илья Наумов

По правде говоря, написать антиутопию несложно. Достаточно лишь уловить в окружающий атмосфере какую-нибудь тенденцию, которая бесит или хотя бы попросту напрягает, и довести ее до предела: показать мир, где постепенный отказ от ручного труда, сокращение часов, выделенных на изучение литературы в школах, или, например, повышение пенсионного возраста приводят к состоянию явно ощутимого дискомфорта, причем испытывать этот дискомфорт должны не второстепенные персонажи произведения (их основную массу в мире антиутопии, как правило, все устраивает), а явно или скрыто идущий против толпы главный герой, внезапно осознавший, что в этой жизни пора что-то менять. Подобного нагнетания какого-то одного феномена современной действительности вполне достаточно для небольшого рассказа в жанре антиутопии: пожалуй, каждый из нас может пофантазировать и представить катастрофические последствия разрастания той или иной глобальной или вполне себе локальной проблемы в какой-то определенной сфере жизнедеятельности человека, не углубляясь в размышления о том, как эти разрушительные изменения скажутся на функционировании не затронутых в тексте сфер жизни общества. Так, Курта Воннегута, описывающего в рассказе «Гаррисон Бержерон» мир, в котором царит абсолютное, всепоглощающее равноправие, не волнуют экономическая система, господствующая в этом сюрреалистическом обществе, или проблемы, неминуемо возникшие бы во внешней политике подобного государства.

1. Заражение всей системы

Вместе с тем произведение, в основу которого положено одно-единственное существенное отклонение в той или иной области, вряд ли выдержит испытание увеличением объема, и даже в рамках антиутопического рассказа интерес читателя и, что особенно важно, его доверие будут постепенно угасать, если мир продолжит спокойно функционировать на фоне значительных изменений в одной из образующих его подсистем. При написании крупного антиутопического рассказа, антиутопической повести и, конечно же, антиутопического романа подразумевается если не всеобъемлющая, то затрагивающая как можно больше сфер деформация существующего мироустройства. Стоит оглянуться вокруг и спросить себя: а как бы в описанной мною вселенной изменилась окружающая среда? А политическая ситуация? А роль религии в жизни общества?..

2. От утопии до антиутопии один шаг

Примечательно, что вышеуказанная деформация в антиутопической традиции не носит однонаправленный характер: антиутопия, конечно же, противопоставляется сказочному и беззаботному миру классической утопии, однако оказаться во вселенной, глубоко антонимичной земному раю, оказывается, можно, не только и чаще всего даже не столько бросившись наперерез человечеству, устремленному к счастью. Все мы знаем, чем вымощена дорога в ад, и путь к миру антиутопии зачастую оказывается покрыт тем же самым материалом. Здесь можно взглянуть на один из самых ярких примеров жанра – роман Олдоса Хаксли «О дивный новый мир», в котором, не положа руку на сердце, а, напротив, спрятав ее куда-нибудь в карман, мы на самом деле попадаем в идеальный, безукоризненный Лондон. Автор произведения показывает высшую ступень развития современного общества, и, если бы не описание драмы, которую переживают главные персонажи романа, мы бы вполне могли принять его за утопию – не это ли подходящее название для мира, в котором нет болезней, предрассудков и необходимости вести долгий и мучительный поиск своего места в жизни? Антиутопия у Хаксли основывается на скрытой критике утопической модели: пытаясь реализовать один из ее вариантов (к слову, не самый несбыточный), писатель, как это ни странно, демонстрирует именно ее несостоятельность. Все-таки большинство читателей почему-то сочувствует страждущим Джону и Бернарду, нежели среднестатистическим жителям «общества всеобщего счастья».

3. Антиутопия не для всех

К антиутопии приводит нарушение гармонии мира, причем у каждого поколения, да и у каждой культуры есть свои собственные сценарии кошмарного развития событий, возможно, не воспринимаемые как нечто катастрофическое в другом месте и в другое время. Так, вопиющее угнетение женщин, ставшее нормой в романе канадской писательницы Маргарет Этвуд «Рассказ Служанки», в некоторых реальных странах не только не вызывает порицания со стороны властей, но и всячески поощряется, а, к примеру, многочисленные фантастические истории о всепоглощающем контроле властей вовсе перестают казаться вымыслом на фоне фактов из жизни в СССР. Недаром в советском «Философском словаре» 1981-го года описание антиутопии ведется в явном негативном ключе: «В антиутопии, как правило, выражается кризис исторической надежды, объявляется бессмысленной революционная борьба, подчеркивается неустранимость социального зла; наука и техника рассматриваются не как сила, способствующая решению глобальных проблем, построению справедливого социального порядка, а как враждебное культуре средство порабощения человека».

4. Технологии в мире антиутопии

Развитие науки и техники в мире антиутопии действительно часто приводит к катастрофе, причем не техногенного (это все-таки прерогатива других жанров, в частности, киберпанка), а социального свойства. Уже в одном из первых романов-антиутопий «Железная пята» за авторством Джека Лондона бедственное положение большой части общества во многом связано с неминуемым процессом замены рабочих рук куда более продуктивными станками, и хотя полностью картина, изображенная американским писателем, в жизнь не воплотилась, многие сюжетные решения оказались пророческими, и человечество как минимум, если говорить о технологической составляющей вселенной «Железной пяты», успешно переварило события антиутопии Лондона в реальном мире. При написании же современной антиутопии можно как воссоздать вселенную, в которой работы для человека уже не осталось вовсе, так и представить себе внезапный откат к моменту, когда никаких роботов и станков еще не было, – подобное возвращение к истокам в наши дни вполне может повлечь за собой неприятные и даже фатальные последствия.

5. Политическая составляющая

Впрочем, развитие техники или же, напротив, регресс научной мысли не являются обязательным фундаментом антиутопического здания: пожалуй, самым частотным фактором, порождающим антиутопию, становятся все-таки изменения политического характера, когда к власти в обществе приходят силы, явно или тайно эксплуатирующие население и подавляющие его свободу. Популярным и вполне очевидным вариантом реализации подобного замысла выглядит описание сильного тоталитарного режима, наподобие тех, что были изображены Евгением Ивановичем Замятиным в романе «Мы» или Джорджем Оруэллом в романе «1984». Важными элементами мира таких произведений становятся непрерывная слежка за населением, борьба с инакомыслием (и как весьма распространенный вид такой борьбы – уничтожение книг) и одновременно высочайший уровень развития аппарата пропаганды, десакрализация семейной жизни и подавление личности – превращение человека в неодушевленный винтик государственной машины. Любопытно, что все те же явления свойственны и другому виду антиутопий, в которых, подобно уже упомянутому «О дивному новому миру» Хаксли, на первый взгляд перед нами предстает достаточно дружелюбная и демократическая модель управления обществом. Жители такого мира пребывают в счастливом неведении и, как уже было сказано ранее, вполне себе походят на персонажей утопии ровно до того момента, как на авансцену выходит главный герой антиутопического произведения.

6. Герой выходит из себя и уходит ото всех

Довольно часто в начале текста этот герой еще не выделяется из толпы и ведет жизнь типичного представителя антиутопического общества, благодаря чему автору удается не со стороны, а через мысли и ощущения конкретного персонажа отобразить установленные в нем законы и порядки. Как правило, повествование ведется от первого лица, причем во многих случаях перед читателем предстает дневник главного героя. «Настоящая литература может быть только там, где ее делают не исполнительные и благодушные чиновники, а безумцы, отшельники, еретики, мечтатели, бунтари, скептики», – заявляет главный герой замятинского «Мы», и сухие, чисто фактические отчеты центральных персонажей антиутопических романов на наших глазах превращаются в художественные тексты прямо пропорционально нарастающему отторжению, которое вызывают у героев, казалось бы, уже привычные явления окружающей действительности. Для того чтобы герой все сильнее чувствовал это отторжение, ему, естественно, нужны определенные толчки – сюжетные повороты, выталкивающие персонажа из зоны добровольного слепого повиновения эксплуататорам. Это может быть случайная встреча с героем, уже давно ведущим антиобщественный образ жизни, как в романе «451° по Фаренгейту» Рэя Брэдбери, или, например, посещение места, в котором все осталось «по-старому», будь то мир за Зеленой стеной в «Мы» или антикварная лавка Чаррингтона в «1984».

7. Безнадежная затея?

Сломать систему главному герою обычно не удается: храбро сражаясь на стороне меньшинства или же вовсе действуя в одиночку, он терпит сокрушительное поражение и в лучшем случае погибает. Однако во многих антиутопиях центральный персонаж в финале произведения оказывается не физически, а морально задавлен катком власти, и ему приходится смириться с положением дел в обществе или даже полюбить режим, превративший его в послушного раба. Антиутопии несвойственно вселять надежду – она скорее работает как предупреждение о надвигающейся катастрофе. Литературовед Борис Александрович Ланин говорит о мире антиутопии как о «псевдокарнавале», где основной эмоцией является «абсолютный», «перманентный страх». Именно атмосферу всеобщей подавленности, на фоне которой протекает строго регламентированная, ритуализированная жизнь героев произведения, необходимо воссоздать автору антиутопии, поместив в нее персонажа (или нескольких персонажей), готового пойти наперекор непобедимой громаде.

Упражнения

Илья Наумов

Наталия Подлыжняк

1. Составьте список внешних обстоятельств (политических, социальных, культурных), которые лично вам не нравятся.

2. Мысленно возведите эти обстоятельства в абсолют и придумайте, как они отразятся на обществе; составьnt список из трех пунктов, на что в первую очередь повлияет каждое из этих обстоятельств.

3. Выберите одно обстоятельство, над которым вам было интереснее всего раздумывать, и три его «отражения» в жизни общества и напишите фрагмент объемом 1000–1500 символов. Фрагмент не должен быть законченным, но обязан наиболее полно показать все, что вы задумали.

4. Пишем портрет главного героя антиутопии. Для этого можно воспользоваться любым вариантом анкеты персонажа, однако особое внимание следует обратить на факторы, имеющие особое значение в произведениях данного жанра. Мы знаем, что главный герой антиутопии выступает против системы, но что побуждает его действовать таким образом? Что в сложившейся ситуации вызывает его негодование? Возможно, дело в его происхождении, профессии или вероисповедании? Попробуйте прописать основные пункты биографии героя, создавая целостного, однако резонирующего с обществом персонажа.

5. Кто противостоит главному герою антиутопии? Напишите сцену его первого столкновения с антагонистом, учитывая, что в роли оппонента может выступать как некий конкретный человек (лидер правящей партии, глава церкви и т. п.), так и группа людей, и даже целое общество. Что происходит в момент этой встречи, почему после нее герой встает на путь борьбы с действующим устройством социума? Постарайтесь четко задать основной конфликт антиутопии во фрагменте на 1500–2000 знаков.

Список рекомендованной литературы

1. Энтони Берджесс «Заводной апельсин»

2. Рэй Брэдбери «451° по Фаренгейту»

3. Курт Воннегут «Гаррисон Бержерон»

4. Евгений Замятин «Мы»

5. Франц Кафка «Процесс»

6. Владимир Набоков «Приглашение на казнь»

7. Джордж Оруэлл «1984»

8. Андрей Платонов «Чевенгур»

9. Олдос Хаксли «О дивный новый мир»

10. Маргарет Этвуд «Рассказ Служанки»

Фэнтези

История жанра

Наталья Калинникова

Произведения в стиле фэнтези уже давно вышли за рамки литературы. Сегодня это не только книги, но и кино, сериалы, комиксы, компьютерные игры и даже оперы.

Однозначного ответа на вопрос, когда возник этот жанр, не существует. Одни исследователи считают его предвестниками готические романы Анны Радклиф («Удольфские тайны») и Мэри Шелли («Франкенштейн, или Современный Прометей»). Другие ссылаются на цикл Лорда Дансени «Книги чудес» и мистические детективы Абрахама Меррита. Предтечей русского исторического фэнтези называют лингвиста и писателя XIX века А. Ф. Вельтмана. Его романы «Кощей Бессмертный. Былина старого времени», «Светославич, вражий питомец. Диво времен Красного Солнца Владимира» и «Новый Емеля, или Превращения» были основаны на сюжетах из русского фольклора.

Миф как первооснова

На первый взгляд фэнтези для современного человека – то же самое, что сказки для наших прадедушек и прабабушек. Действительно, оба этих жанра схожи в том, что содержат неправдоподобные, волшебные элементы. В сюжетах фэнтези могут использоваться популярные сказочные мотивы, символика или персонажи, однако в их основе лежит все же не сказка, а миф. Мифологические сюжеты гораздо сложнее, чем волшебные сказки, суть которых, как правило, сводится к простой дидактике. Миф не сказочен, но квазиисторичен, то есть всегда соотнесен с коллективной памятью. В основе многих классических фэнтези-романов лежат мифы Артурианского цикла. История о короле Артуре известна так давно, что стала архетипом для всей западноевропейской культуры, наряду с кельтской мифологией, ирландскими сагами и валлийским «Мабиногионом».

Однако фэнтези в современном понимании появилось не в XIX веке, а лишь в 30-х годах XX столетия, и не в фолиантах европейских сочинителей, а на страницах бульварных журналов США. В 1932 году молодой американский новеллист Роберт Говард опубликовал рассказ «Феникс на мече». Это была первая история о храбром Конане-варваре из Киммерии. Говард написал еще около пятидесяти небольших произведений про Конана, которые впоследствии и легли в основу нового поджанра – героического фэнтези, или фэнтези «меча и магии» («sword and sorcery»). Мир, придуманный Говардом, был очень похож на нашу обычную реальность, но его населяли маги, демоны, герои, наделенные неимоверной физической силой, и прекрасные волшебницы.

Почему же истории про Конана-варвара в одночасье стали такими популярными? Их автор превосходно разбирался в мифологии: подобно алхимику, Говард смешал в одном сосуде легенды Греции и Скандинавии, приправив их сказаниями о древнеиндийских и египетских божествах. В результате получилась уникальная квинтэссенция – новая вселенная, герои которой казались читателям узнаваемыми и родными. Даже те, кто заметил, что эта новая вселенная скроена из разных лоскутов, не смогли устоять перед ее обаянием. Так, с помощью верно подобранных образов и слов, работает архетип.

После смерти писателя серия произведений про Конана-варвара стала настолько популярной, что ее продолжили другие литераторы. В настоящее время она насчитывает сотни томов на разных языках мира, не связанных сквозным сюжетом.

«Король Конан не кричал – с презрительной усмешкой он размахивал двуручным мечом направо и налево. При всем своем огромном росте он был изворотлив, как кошка, – в непрестанном движении он представлял собой цель такую трудноуязвимую, что удары клинков противника всякий раз приходились в пустоту. Но зато, когда он бил сам, меч его опускался со страшной силой».

Р. И. Говард «Конан-варвар»

Примерно в одно время с Говардом над своей оригинальной вселенной начинает работать Джон Рональд Руэл Толкин, 45-летний оксфордский профессор, филолог, ранее неизвестный широкой публике. В 1937 году он публикует в Англии книгу «Хоббит, или Туда и обратно». Примечательно, что он позиционирует ее как детскую. В 1954 году одно из ведущих издательств XX века, «Аллен и Анвин», выпускает продолжение, «Властелин Колец». Оно уже рассчитано не только на детей, но и на взрослых читателей. Толкин хотел создать новый английский эпос, а в качестве сюжетной основы взял старогерманские, староскандинавские, староанглийские тексты и карело-финский цикл «Калевала».

«Исполинский золотисто-красный дракон лежал и крепко спал. Из пасти и из ноздрей вырывался дребезжащий звук и струйки дыма, но пламени он сейчас не извергал. Под его туловищем, под всеми лапами и толстым свернутым хвостом, со всех сторон от него, скрывая пол, высились груды драгоценностей: золото в слитках, золотые изделия, самоцветы, драгоценные камни в оправе, жемчуг и серебро, отливающее красным в этом багровом свете».

Дж. Р. Р. Толкин «Хоббит, или Туда и обратно» Перевод с английского Н. Рахмановой

Создание трилогии заняло у Толкина около двенадцати лет. Пока он трудился над ней, на европейских прилавках появилась еще одна книга, которой было суждено стать новым «столпом» фэнтези, – «Хроники Нарнии». Ее автором стал ближайший друг и коллега Толкина, Клайв Стейплз Льюис.

«И вот королевы и короли вошли в самую чащу. Не успели они сделать десяти шагов, как вспомнили, что предмет, который они перед собой видят, называется фонарный столб, а еще через десять почувствовали, что пробираются не между ветвей, а между меховых шуб. И в следующую минуту они гурьбой выскочили из дверцы платяного шкафа и очутились в пустой комнате. И были они не короли и королевы в охотничьих одеяньях, а просто Питер, Сьюзен, Эдмунд и Люси в их обычной одежде».

Клайв Льюис «Хроники Нарнии. Лев, Колдунья и Платяной шкаф» Перевод с английского Г. А. Островской

«Магия» издательства

Конечно же, «Хроники Нарнии» сразу стали сравнивать с «Алисой в Стране чудес» Льюиса Кэрролла, и даже с «Волшебником страны Оз» Л. Ф. Баума, где тоже были описаны волшебные миры, населенные чудесными существами. Следуя этой логике, истории про Питера Пэна и Винни-Пуха тоже следовало бы отнести к фэнтези. Но этого не случилось: издатели придумали специальный термин – «фэнтези для совершеннолетних» («adult fantasy»), тем самым создав внутри зарождавшегося жанра еще одно направление.

Фэнтези завоевало всемирную известность во многом благодаря новым маркетинговым стратегиям издательского рынка. Ни «Властелин Колец», ни «Хроники Нарнии» не получили бы такой популярности, если бы первый остался в «оксфордском» библиотечном формате, а второй – на выцветших страницах старых газет. Как нередко бывает, успеху сопутствовали неслучайные коммерческие совпадения. В середине 60-х в США вышла «карманная» версия толкиновской трилогии, на дешевой бумаге, в мягкой обложке. В это же время аналогичным образом была переиздана в новой редакции вся серия «Конанов». Простодушный варвар из Киммерии и рефлексирующий хоббит Фродо Бэггинс оказались одинаково доступными американским студентам и менеджерам среднего звена. Так новый «карманный» формат позволил этим книгам со временем стать культовыми.

В 1970-х фэнтези продолжило свое стремительное развитие и уже прочно заняло отдельную нишу на книжном рынке. Стали появляться все новые и новые имена, в том числе – женские: романы Андрэ Нортон («Гаран Вечный» и др.) и Урсулы Ле Гуин (цикл о Земноморье, Хайнский цикл) получили всемирное признание. Постепенно на новый, «младший» жанр стали обращать внимание даже именитые фантасты (например, Роджер Желязны написал серию романов «Хроники Амбера»). Неизбежно стали возникать пародии (сюда можно отнести серию иронических романов «Плоский мир» Терри Пратчетта) и фанфики – продолжение приключений любимых героев, написанные уже не оригинальными авторами, а поклонниками жанра. Надо ли говорить, что подобные попытки далеко не всегда успешны, а зачастую и откровенно вторичны – однако у фанфиков есть своя аудитория, причем весьма обширная.

К 90-м годам XX века фэнтези стало использовать сюжеты не только традиционной западноевропейской мифологии. Широкую известность приобрело так называемое «славянское» фэнтези («Ведьмак» Анджея Сапковского, «Волкодав» Марии Семеновой). Сегодня авторы, пишущие в этом жанре, в поисках новых образов обращаются к культурному наследию народов всего мира, от Африки до Океании.

Фэнтези так быстро завоевало популярность не только потому, что использовало знакомые читателям легенды. Пик популярности жанра недаром пришелся на конец 60-х – начало 70-х годов: фэнтези-литература, с присущим ей эскапизмом и духом бунтарства, стала таким же символом своего времени, как The Beatles и Вудсток. Желание погрузиться в вымышленные миры, где Добро всегда торжествует над Злом, а любую проблему можно решить с помощью магии, стало реакцией на военные события, глобальные экологические проблемы, равнодушие общества потребления. Эти проблемы, к сожалению, никуда не исчезли, поэтому фэнтези было и будет актуальным, пока у человечества остается вера в чудеса.

С тех пор, как Братство Кольца отправилось в Мордор, в фэнтези возникло великое множество направлений – от стимпанка до постапокалиптики. Этот стиль как никакой другой восприимчив к жанровым экспериментам. Правда, большинство произведений все же представляют собой смесь разных поджанров, поэтому их классификация весьма условна. Можно выделить следующие поджанры:

«Высокое» фэнтези – действие происходит в вымышленном мире, сильно отличающемся от нашего; есть магия, волшебные существа, артефакты и т. д. («Властелин Колец» Дж. Р. Р. Толкина, «Ведьмак» А. Сапковского);

«Низкое» фэнтези – действие происходит в мире, который очень похож на реальный; люди не верят в магию, фантастические твари крайне редки («Благие знамения» Т. Пратчетта и Н. Геймана);

Эпическое фэнтези – масштабные события, глобальные сражения, тотальные задачи вроде спасения мира (цикл «Колесо Времени» Роберта Джордана);

Героическое фэнтези – приключения отдельных героев, воинов и магов, которым предстоит разобраться со своими личными проблемами (М. Д. Муркок, цикл о Вечном Воителе);

«Темное» фэнтези – смесь готики и фэнтези; действие происходит в мире, где зло победило, а добрые персонажи оттеснены на второй план («Черный отряд» Глена Кука);

Историческое фэнтези – сюжет строится на событиях альтернативной истории («Отблески Этерны» Веры Камши);

Городское фэнтези – действие разворачивается в городе, причем сам город играет большую роль в сюжете (цикл «Дозоры» С. Лукьяненко);

Научное фэнтези – сюжеты на стыке научной фантастики и фэнтези («Илион» Дэна Симмонса).

Еще существует так называемое техно-фэнтези, детективное фэнтези, игровое, поэтическое фэнтези и т. д. и т. п. Кто знает, быть может, нашим читателям рано или поздно удастся изобрести свой собственный фэнтезийный поджанр? Сейчас мы расскажем, что для этого нужно.

Инструкция

Наталья Калинникова

Анастасия Фрыгина

1. Сеттинг: творим мир

В жанре фэнтези все начинается с сеттинга. Сеттинг – это время, место и обстоятельства действия, то есть мир художественного произведения. Вспомните любой прочитанный вами фэнтезийный роман или цикл, и вы сразу же перенесетесь в неповторимый авторский мир: «Властелин Колец» – Средиземье, «Хроники Нарнии» – Нарния, «Волшебник Земноморья» – Земноморье. Как видите, многие фэнтезийные циклы уже содержат в своем названии имя мира.

Поэтому любому писателю, планирующему роман в жанре «высокого» фэнтези, в первую очередь необходимо заняться построением нового мира. В идеале автор должен знать свой мир досконально, как профессор Толкин знал Средиземье. Он не только продумал историю мира с момента творения («Сильмариллион»), но и создал эльфийский язык с двумя наречиями. Не пугайтесь: настолько глубинное знание не обязательно на начальном этапе работы. По мере развития сюжета построение мира будет происходить само собой. И все же есть некоторый минимум рекомендаций, без которого не обойтись:

География – ваш мир будет плоским, как у Терри Пратчетта, или все-таки шарообразным? В нем будут течь реки и вздыматься горы, плескаться моря и шуметь леса?

Биология и ботаника – что будет расти в вашем мире? Какие животные будут в нем обитать? Не лишним будет полистать школьный учебник и вспомнить про климатические зоны. Можно создавать своих животных или видоизменять реальных.

Население – какие они, разумные расы вашего мира? Продумайте их культурные и морально-этические особенности, язык и быт, религию, уровень технологического развития, а также политические взаимоотношения. Эльфы, орки и гномы в вашем распоряжении, но всегда можно придумать кого-то еще – или ограничиться людьми (например, у Марии Семеновой это прекрасно получается).

Писателю, планирующему «низкое» фэнтези, нет необходимости придумывать свой мир с нуля. Достаточно изменить существующий, как это делают Сергей Лукьяненко в «Дозорах» или Вадим Панов в «Тайном Городе». Но и в этом случае придется потратить некоторое время на продумывание различных типажей людей и не-людей, их социальных и культурных взаимоотношений.

2. Рисерч: прототипы и достоверность

Как и в любой другой прозе, в фэнтези можно и нужно использовать прототипы. Составные части вашего будущего мира станут достовернее, а читателю будет намного легче погрузиться в атмосферу, где уже многое знакомо. Например, у Веры Камши в цикле романов «Отблески Этерны» прототипом государства Марикьяра является Испания.

Как бы странно это ни звучало, именно в жанре фэнтези особенно важна достоверность. Внимательно проверяйте, соответствуют ли описанные вами предметы и явления своим прототипам? Если ваши герои сражаются на мечах, кинжалах или шпагах, узнайте, как называются разные виды и составные части оружия. Разберитесь в том, как работает катапульта, как летают дирижабли, как называются все морские узлы и мачты на шхуне. Изучите основы тактики и стратегии, прежде чем описывать масштабное сражение. Отдельной подготовки требуют описания политической и экономической деятельности, общественной иерархии, придворного этикета, архитектуры, одежды, еды и предметов быта.

Перспектива столь подробных исследований может показаться сложной, но на самом деле это очень интересно! Вы и сами не заметите, как войдете во вкус. Если же нет, то скажем вам по секрету, что многие маститые авторы спокойно пренебрегали подобными вещами (так частенько делал, например, Клайв Льюис в «Хрониках Нарнии»).

3. Магия: создаем законы

Миры фэнтези часто называют мирами меча и магии – и неспроста. Магия – один из важнейших элементов фэнтезийного мира. Необходимо с первой же строчки четко установить законы, по которым она работает, чтобы не вводить читателя в заблуждение. Магическая система может быть простой и привычной, как в «Гарри Поттере» Дж. Роулинг, или сложной, незаурядной. Например, у Роджера Желязны в «Хрониках Амбера» некоторые герои могут перемещаться между тенями (параллельными мирами), и механизм этих перемещений похож на сновидения.

Чтобы сконструировать «бесперебойно» работающую магическую систему, ответьте сами себе на этот минимальный набор вопросов:

– Все ли существа в вашем мире способны к магии?

– Что является источником магической силы – сам маг, природа, божество?

– Зависит ли сила мага от его врожденных способностей?

– Существуют ли разновидности магии – если да, то чем они отличаются (светлая и черная, некромантия, стихийная и т. д.)?

– Какие механизмы активации используют маги (произнесение заклинания вслух, мысленные команды, жесты и т. д.)?

– Присутствуют ли особые инструменты и артефакты (амулеты, посохи, волшебные палочки и т. д.)?

– Какими магическими созданиями населен ваш мир?

– Каково социальное положение магии и тех, кто ее практикует?

– Каковы взаимоотношения магии и религии – существует ли священная инквизиция или, наоборот, магия связана с институтом церкви?

4. Персонажи-архетипы

Поскольку фэнтези всегда содержит элементы сказок и мифов, главный герой вашего произведения должен быть героем во всех смыслах этого слова. Он должен пройти свой путь, преодолевая трудности, а в финале – спасти мир, обрести счастье и, возможно, любовь. Этот архетипичный для фэнтези «путь героя» может варьироваться. Неизбежно возникает вопрос: как сделать такого типичного героя интересным? Придумайте для него индивидуальную мотивацию – и не забудьте про главный недостаток, который будет мешать достижению цели.

Если вокруг героя собрать команду союзников, получится еще одна архетипичная история – «underdogstory» («underdog» – «неудачник»; термин пришел из сленга собачьих боев: так называли собаку, которая поначалу сильно уступала своему сопернику). Иными словами, группа неудачников, собравшись вместе, спасает мир. Не стоит относиться к этому сюжету скептически: «Властелин Колец», «Гарри Поттер», миры Макса Фрая – все это «underdogstory». Читатели очень любят такие сюжеты, и, если вам удастся создать обаятельных «неудачников», про их приключения с удовольствием прочтут еще раз.

Кроме героя и его команды обязательно нужен злодей – главный антагонист. Несмотря на то, что для жанра фэнтези дуальность (борьба добра и зла, темного и светлого начал) особенно важна, времена архетипичного, «абсолютного» зла давно прошли. Главный злодей не может быть злым просто «потому что» – придется и для него придумать мотивацию и главный недостаток. Хорошим современным примером может послужить главный злодей кинематографической вселенной студии Marvel – Танос. Он хочет уничтожить ровно половину всех разумных существ во вселенной из соображений сохранения экологии, и ему нелегко дается его миссия, но он не собирается сдаваться.

5. Конфликт: расстановка сил

Дуальность – противостояние тьмы и света, добра и зла – типичный конфликт для жанра фэнтези. При таком раскладе персонажи могут колебаться, менять «окраску», перебегать из лагеря в лагерь – но в конце концов они должны занять одну из сторон. Однако подобный конфликт не является единственно возможным. Например, Ник Перумов любит добавлять к противостоянию добра и зла некую третью силу. Так в трилогии «Кольцо тьмы» (продолжение «Властелина Колец», которое, кстати, встретило яростное негодование фанатов оригинальной саги) появился Золотой Дракон, столп Третьей Силы, который по своему могуществу уступает только Творцу. А Джордж Мартин в цикле романов «Песнь льда и пламени» помимо основного конфликта – противостояния людей и армии Короля Ночи – вплетает в повествование запутанную сеть политических интриг, из-за которой разделить персонажей на однозначно добрых и злых уже невозможно. Тем не менее в большинстве фэнтезийных произведений черно-белая картинка все равно просвечивает сквозь более сложный узор конфликтов отдельных фракций и персонажей, а добро всегда побеждает зло. Но никто не помешает вам сломать этот шаблон.

6. Волшебная формула сюжета

Сюжет большинства произведений в стиле фэнтези легко укладывается в узнаваемую формулу. Анджей Сапковский, отчасти в шутку, отчасти всерьез, пересказал его так: «Закройте глаза и протяните руку к полке с книжками. Вытащите оттуда наугад любой роман фэнтези. В книге описываются два королевства. Одно – это Страна Добра, а другое – совсем наоборот. Есть Добрый Король, лишенный трона, наследства и пытающийся их восстановить, против чего выступают Силы Зла и Хаоса. Доброго Короля поддерживает Добрый Волшебник и Храбрая Дружина. Для полной победы над Силами Тьмы им необходим Чудесный Артефакт. Когда этот предмет находится во власти Добра и Порядка, он способствует миру и процветанию; в руках Сил Зла он становится деструктивным элементом. Следовательно, Магический Артефакт надо найти и овладеть им, пока тот не попал в лапы Заклятого Врага». Эта схема не менялась веками, начиная от легенды о короле Артуре и заканчивая «Звездными войнами».

По сути, сюжет фэнтези – это квест. Герой идет из пункта А в пункт Б, попутно выполняя задания разной сложности (по принципу «от простого – к великому»). Он собирает артефакты и совершает некие ритуальные действия, чтобы пройти на следующий уровень. Чем больше этих уровней, тем лучше. Например, даже в столь «приземленном» городском фэнтези, как «Дневной дозор» А. Лукьяненко, главный герой Антон Городецкий раскрывается с самых разных сторон: как светлый маг, напарник других борцов с силами Тьмы, муж и отец. В «высоком» фэнтези сюжетных линий (т. е. частей общего сюжета, связанных с каким-либо одним героем или с группой персонажей) может быть гораздо больше. Но множить сущности – непростая задача. Для начинающих авторов фэнтези лучше брать одну-две сюжетные линии, чтобы не запутать себя и читателя.

7. Deus ex machina

Критик и теоретик фантастики Сергей Переслегин говорил, что фэнтези – «это жанр, который не обязан быть глупым, но имеет на это повышенные шансы». К сожалению (или к счастью), это утверждение до сих пор актуально. Фэнтези очень легко сделать банальным. В предыдущих пунктах инструкции мы уже рассмотрели архетипические сюжеты и предложили несколько способов избежать этой банальности. Еще одна опасность, подстерегающая писателя – случайности и совпадения. Латинское выражение «Deus ex machina», «Бог из машины», означает неожиданную развязку с использованием внешнего фактора, ранее не участвовавшего в действии. Например, когда ваши герои случайно находят «волшебную штуку, решающую все проблемы», или когда один из них оказывается «тем самым потомком древнего рода, чья кровь губительна для мирового зла». Читатель разочарован – он ведь ждал, что герой со всем справится сам!

На самом деле этот прием не является однозначно плохим. Во «Властелине Колец» Фродо и Сэма спасают орлы; в повести Михаила Булгакова «Роковые яйца» расплодившихся гадов убивает мороз, ударивший в августе. Как и любой другой, этот прием может быть хорош при осознанном и умеренном применении. Так, если бы орлы прилетели раньше и донесли Сэма с Фродо прямиком до горы Ородруин, читатель был бы лишен самого напряженного, кульминационного отрезка пути героев. А последняя глава в «Роковых яйцах» так и называется – «Морозный бог на машине», что явно указывает на сатирический посыл.

8. Эскапизм – дело благородное

Миры фэнтези настолько привлекательны, что в них можно провести хоть всю жизнь (как автору, так и читателю). Но постоянный «уход от реальности» неизбежно порождает авторские самоповторы, конъюнктуру и жанровые клише. Чтобы стать успешным фэнтези-автором сегодня, как это ни парадоксально, необходимо быть ближе к реальности, чем прежде. Современный читатель ждет непредсказуемых сюжетных ходов, правдоподобных характеров, злободневных тем. Герою уже недостаточно быть просто хорошим парнем с волшебной палочкой – он должен решать морально-этические вопросы буквально на каждом шагу и отвечать за них головой. Недаром самый популярный сериал конца 2010-х – это «Игра престолов», такой похожий и одновременно совсем не похожий на классическое фэнтези.

9. Как избежать пафоса

Сюжет, в котором читатель способен угадать основные проблемы современности, – это еще полдела. Важно, чтобы ваши герои говорили на понятном, человеческом языке. Даже если они не люди и вообще не антропоморфны. Архаизмы, жаргонизмы, профессионализмы и другие «измы», за которыми нужно лезть в словарь, отнимают время и не содействуют увлекательному чтению. Фэнтези – жанр высококонкурентный, поэтому какую бы «мудрость веков» вы не вложили в уста верховного мага, пусть она звучит максимально просто – иначе читатель заскучает и закроет книгу.

И еще. Несмотря на то, что герои фэнтези способны заклинать стихии, превращаться в драконов и летать на метле, они не должны разговаривать так, будто очень этим гордятся. Уровень пафоса должен стремиться к нулю – если, конечно, вы не пишете юмористическую книгу. Но и тогда лучше воспользоваться «антиприемом»: пусть другие персонажи иногда подшучивают над своим пафосным товарищем. Так, герои уже упомянутой нами вселенной Marvel не упускают возможности подколоть «слишком правильного» Капитана Америку. Какими бы крутыми не были ваши персонажи, помните, что спасать мир – это просто их работа.

Упражнения

Наталья Калинникова

Анастасия Фрыгина

1. Генерируем идеи

1.1. Выберите популярный миф – например, западноевропейский – и попробуйте на его основе разработать замысел истории в жанре фэнтези.

1.2. Придумайте, что можно было бы добавить в наш повседневный мир, чтобы сделать его фэнтезийным. Если фантазия разыграется, напишите зарисовку на две-три тысячи знаков.

2. Работаем с миром

2.1. Нарисуйте географическую карту вашего мира (недостающие названия можно будет придумать по ходу дела). Обозначьте на ней основные локации и предположительные пути персонажей. Неумение рисовать не помешает: это просто способ систематизировать информацию. Используйте цветные карандаши и краски в свое удовольствие.

2.2. Составьте список разумных рас мира, а также распишите политическую и экономическую расстановку. Нарисуйте политическую карту мира, отдельную или поверх географической.

2.3. Заполните чек-лист для всех разумных рас мира:

– Внешний вид;

– Язык;

– Еда, одежда и другие особенности быта;

– Уровень технического развития, благополучие;

– Культура и морально-этические нормы;

– Форма правления, иерархия;

– Религия, традиции и ритуалы.

2.4. Продумайте законы магии по плану:

– Все ли способны к магии;

– Зависит ли сила мага от его врожденных способностей;

– Что является источником магической силы – сам маг, природа, «божественное»;

– Есть ли разновидности магии, и чем они отличаются – светлая и черная, стихийные и т. д.;

– Социально положение магии и тех, кто ее практикует;

– Механизмы активации – произнесение заклинания вслух, мысленные команды, жесты и т. д.;

– Инструменты и артефакты – амулеты, посохи, волшебные палочки и т. д.;

– Магические создания – демоны, фамильяры, элементали, големы, гомункулы и т. д.;

– Магия vs Религия – Боги, духи, жрецы, шаманы и т. д.

3. Работаем с героями

3.1. Заполните анкету для главного героя и других значимых персонажей:

– Имя, пол, возраст, раса;

– Социальное положение;

– Основные черты личности персонажа (оптимист он или пессимист; интроверт или экстраверт, темперамент);

– Детство и юность персонажа:

а) отношения с родными и близкими людьми в детстве и юности;

б) детские увлечения;

в) место, в котором герой вырос;

– Образование, знания, навыки;

– Профессия, отношение к ней;

– Опишите сегодняшние отношения героя с родными и близкими людьми;

– Опишите личную жизнь персонажа;

а) Чем он гордится?

б) Чего он стыдится?

– Какова цель персонажа в вашей истории?

– Почему он хочет достичь именно этой цели?

– Кто или что стоит у него на пути?

– Какие качества и сильные стороны помогут ему достичь поставленной цели?

– Какие слабые стороны помешают ему достичь цели?

3.2. Составьте систему персонажей в виде списка, схемы, плана или диаграммы, обозначьте их взаимоотношения.

4. Продумываем детали

4.1. Опишите обычный день вашего героя: как он проснулся, умылся, оделся, позавтракал и занялся повседневными делами. Это упражнение поможет научиться описывать быт и лучше узнать мир. Можно повторить его для других героев разных рас, из разных локаций и социальных слоев.

4.2. Если в вашей истории присутствуют боевые сцены, опишите, как ваши персонажи сражаются. При необходимости проведите исследование, изучите технику боя на выбранном оружии и другие детали.

4.3. Детально опишите, как ваш персонаж применяет магию, или опишите религиозный ритуал.

Список рекомендованной литературы

1. Роджер Желязны «Хроники Амбера» (цикл)

2. Терри Пратчетт «Плоский мир» (цикл)

3. Анджей Сапковский «Ведьмак» (цикл)

4. Урсула ЛеГуин «Волшебник Земноморья» (цикл)

5. Филип Пулман «Темные начала» (цикл)

6. Макс Фрай «Хроники Ехо» (цикл)

7. Нил Гейман «Звездная пыль»

8. Сергей Лукьяненко «Дозоры» (цикл)

9. Клайв Баркер «Абарат» (цикл)

10. Джонатан Страуд «Трилогия Бартимеуса»

11. Джо Аберкромби «Кровь и железо»

12. Ольга Онойко «Дети немилости»

13. Роберт Беннетт «Город лестниц»

Магический реализм

История жанра

Надежда Шмулевич

Для начала сделаем важную оговорку: магический реализм не жанр, а художественный метод, особый тип мировосприятия. Магический реализм – явление западного сознания XX века, которое стало реакцией на быстро меняющуюся картину действительности, попыткой осмыслить сложную многоплановую реальность. Термин «магический реализм» впервые был использован в 1923 году немецким искусствоведом Францем Роо в отношении работ молодых художников-авангардистов в статье «К проблеме интерпретации Карла Хайдера. Замечания о постэкспрессионизме», но большую известность получил после выхода монографии того же автора «Постэкспрессионизм. Магический реализм. Проблемы новейшей европейской живописи» (1925). Роо писал о магическом измерении, которое приобретают полотна за счет искажения пространственной перспективы. Применительно к литературе этот же термин был предложен французским критиком Эдмоном Жалу в 1931 году: «Роль магического реализма состоит в отыскании в реальности того, что есть в ней странного, лирического и даже фантастического, – тех элементов, благодаря которым повседневная жизнь становится доступной поэтическим, сюрреалистическим и даже символическим преображениям».

Магический реализм как направление традиционно связывают с литературой Латинской Америки. При этом отмечается особый тип восприятия, где чудесное настолько укоренено в действительность, что воспринимается как нечто заурядное в отличие от европейской взгляда на чудо как на нарушение привычного миропорядка. Среди крупнейших прозаиков в этом направлении выделяют аргентинцев Х. Л. Борхеса, А. Биой Касареса, Э. Сабато, Х. Кортасара, уругвайца Х. К. Онетти, мексиканцев Х. Рульфо, К. Фуэнтеса и Л. Эскивель, кубинцев Х. Лесама Лима и А. Карпентьера, бразильца Ж. Амаду, колумбийца Г. Гарсия Маркеса, гватемальца М. А. Астуриаса, чилийку И. Альенде, перуано-испанского писателя М. Варгаса Льосу. Так, в 1948 году венесуэльский критик и писатель А. Услар Пьетри применил термин «магический реализм» для описания самобытных текстов латиноамериканских авторов, представителей креольской прозы. Год спустя друг писателя кубинский писатель Алехо Карпентьер использовал формулу loreal maravilloso («чудесная реальность») в предисловии к своему роману «Царство земное» (1949). Карпентьер, ставший впоследствии идеологом магического реализма, отмечал, что для него характерно «все незаурядное, выходящее за рамки установленных норм». Согласно его концепции сама реальность Латинской Америки (история, география, этнический состав, культура, верования) органически чудесна, отсюда и получается свойственное ее культуре смешение фантастического и реального. «Чудесное» отличает латиноамериканскую литературу от явлений европейского модернизма по аналогии подлинное/мнимое, естественное/реальное. Произведения Карпентьера оказали большое влияние на развитие направления, расцвет которого пришелся на 60-е годы XX века.

Похожую концепцию «чудесного» освоения реальности в этот же период предлагает гватемальский прозаик М. А. Астуриас в романе «Маисовые люди». В ней он воспроизводит художественную модель мифологического сознания индейцев Гватемалы. Фантастическое повествование перемежается размышлениями об исторических событиях и общественных проблемах, об угнетенном состоянии народа (так проявляется «реалистическое» наполнение магического реализма). Идеи национально-освободительного движения в целом характерны для ранней прозы магического реализма. Карпентьер и Астуриас описывают героев – носителей коллективного мифологического сознания, сталкивая их самобытное мировосприятие с взглядом цивилизованного европейца.

Год издания первой книги Х. Л. Борхеса «Всеобщая история бесчестия» (1935) принято считать чуть ли не годом рождения «магического реализма» как уже окончательно оформившегося метода. Литературно-художественный потенциал раскрывается в новаторских приемах Х. Л. Борхеса: в смешении нескольких жанров, в склонности к мистификациям. В его текстах («Тлен, Укбар, Орбис, Терциус», «Вавилонская библиотека», «Лотерея в Вавилоне») описываются модели вымышленных миров, которые при ближайшем рассмотрении оказываются моделирующими метафорами. Художественный вымысел смешивается с историческими событиями, действительно существующие лица с вымышленными. Реальное и фантастическое до бесконечности отражаются друг в друге, как два зеркала. Проза Борхеса вводит в литературу свой вариант магического реализма и предопределяет его дальнейшее развитие: его тексты интертекстуальны, включают в себя реминисценции, аллюзии, заимствования из собственных произведений, мировой мифологии, из классических текстов.

Образцом магического реализма, который закрепляет его основные положения, становится роман Г. Гарсиа Маркеса «Сто лет одиночества» (1967). На примере шести поколений рода Буэндиа писатель, как в романе-эпопее, выстраивает аллегорическую историю Латинской Америки, но вместе тем и всей человеческой цивилизации, что придает ему сходство с притчей (от зарождения мира до грехопадения, от Всемирного потопа до Апокалипсиса). Основой фантасмагорической картины миры становится мифологически ориентированная культура Карибского побережья Колумбии. Через эту фольклорную оптику пропускаются образы и мифы из Библии, Евангелия, античных трагедий, сочинений Платона, Рабле и Сервантеса, Достоевского и Фолкнера. Роман соединяет два типа времени, линейное и циклическое, соотнесенное с идеей катастрофы: «…история этой семьи представляет собой цепь неминуемых повторений, вращающееся колесо, которое продолжало бы крутиться до бесконечности, если бы не все увеличивающийся и необратимый износ оси». Фантастические детали (летающие ковры, бессмертные военачальники, несмываемые со лбов пепельные кресты), несмотря на кажущуюся избыточность, не противоречат принципу жизнеподобия и обязательно имеют под собой реальное обоснование. Сам Маркес объяснял это так: «Я убежден, что читатель «Ста лет одиночества» не поверил бы в вознесение на небо Ремидиос Прекрасной, если бы не то, что она вознеслась на небо на белых перкалевых простынях». Спустя 15 лет после выхода романа писатель получит Нобелевскую премию по литературе с формулировкой «За романы и рассказы, в которых фантазия и реальность, совмещаясь, отражают жизнь и конфликты целого континента». Большинство исследователей считают «Сто лет одиночества» кульминацией так называемого бума латиноамериканского романа.

Магический реализм совершенно не монополия только латиноамериканских авторов. Как ни удивительно, свое первое рождение художественный метод получает в итальянской литературе 1920-х годов. Теоретические основы были заложены журналом «Новоченте» в 1927–1928 годах. После Второй мировой войны художественный метод переживает новый виток уже в немецкой литературе с ее обращением к фольклору. В связи с этим вспоминают работы Э. Кройдера (роман «Общество с чердака» (1946)), Г. Казака (роман «Город за рекой» (1947)). Однако оба явления не развились в полноценное литературное направление.

Истоки «магического реализма» на русской почве можно отнести уже к реалистической прозе XIX в., например, Н. В. Гоголя. Чудесное в его петербургских повестях «Портрет» (1835) и «Невский проспект» (1835), «Нос» (1836) происходит не под влиянием фольклорно-сказочных мотивов, а порождается самой фантастической действительностью.

Среди современных российских авторов, работающих на стыке реалистического и фантастического – Владимир Орлов, Виктор Пелевин, Ольга Славникова, Андрей Тавров, Людмила Петрушевская, Евгения Некрасова.

Инструкция

Денис Банников

Илья Наумов

Надежда Шмулевич

1. Одно из ключевых правил магического реализма – никогда не объясняй происходящее. Поэтому в тексте этого жанра так важны описания – хорошие описания, будь то человек или окружающий его мир. Вот хороший способ потренироваться в этом направлении. Самые обыденные вещи могут обнаружить магическую сущность.

2. Для магического реализма принципиален контекст. Один и тот же человек, оказавшись в разных ситуациях, и восприниматься нами будет по-разному. Зачастую магический реализм кроется не столько в сути происходящего, сколько в обстановке, которая должна одновременно напоминать нам знакомые реалии и самую малость (а то и не малость!) из них выбиваться. Фантастическое в магическом реализме присутствует как обыденный правомерный элемент окружающей действительности.

3. В жанре магического реализма огромную роль играют детали. Часто деталь становится символом, а символы оформляются в систему мотивов. Главное, каждая деталь должна пребывать в балансе – обращать на себя внимание, но ни в коем случае не перетягивать одеяло. Это особенно важно для магического реализма, где, сделав деталь чересчур броской, можно разрушить атмосферу.

4. В основе многих образчиков магического реализма лежит мифологическая подоплека. Например, рассказ аргентинского писателя Хорхе Луиса Борхеса «Дом Астерия». Используйте реально произошедшую историю из вашего личного опыта или позаимствуйте ее из новостных заметок, перескажите ее таким образом, чтобы через нее «просвечивал» узнаваемый мифологический сюжет. Попробуйте действовать в другой последовательности: возьмите сюжетную схему из античной мифологии или фольклора, перенесите действие в современность, дополните реалиями нашего времени.

5. Воспользуйтесь техникой «а что, если». Например, кто на самом деле скрывается под маской начальника? Саламандр? Князь Фосфор? (Вспомните архивариуса из «Золотого горшка» Э. Т. А. Гофмана). Что, если у вас на кухне завелась кикимора? Куда ведет заколоченная дверь в старой пятиэтажке в обычном спальном районе? Что, если все книги мира подменены симулякрами?

6. Одним из важнейших элементов произведения в жанре магический реализм является своеобразный сеттинг, во многом задающий соответствующий тон всему тексту. Действие может происходить как на вымышленном пространстве, так и в реально существующем населенном пункте: главное, чтобы, несмотря на целостность и реалистичность этого мира, в нем все же присутствовал элемент магического – некая необычная деталь, определенный сдвиг в привычной нам схеме функционирования общества, неожиданное нарушение законов природы.

7. Жилище героя в магическом реализме нельзя просто списать с собственной квартиры: в новой вселенной действуют новые правила жизни. Представьте себе будничный день героя вашего произведения, а затем опишите его дом (комнату) так, чтобы не возникало диссонанса между местом жительства и образом жизни. Перегружать такое описание лишними деталями не стоит: достаточно обозначить главные элементы жилища.

Упражнения

Денис Банников

Илья Наумов

Надежда Шмулевич

1. Возьмите несколько слов из предложенного перечня: маршрутка, вставная челюсть, школьная доска, елочная игрушка, кудрявый парик, порванная струна. Сами по себе эти вещи ничто не объединяет, разве что в них нет ничего необычного. Ваша задача – за одно-два предложения создать такое описание каждой вещи, которое вызовет у читателя ощущение магического. Может, кудри парика растут сами собой? А что, если елочная игрушка сияет, когда рядом с ней кто-то лжет?

2. Откройте знакомый вам новостной сайт и возьмите любой заголовок. Пофантазируйте, как можно изменить этот заголовок, сделав его настолько же магическим, насколько реальным – он должен привлекать интерес к некоему событию, но при этом казаться необычным, практически невозможным. Напишите небольшой отрывок на основе этого заголовка. Расскажите историю, которую он скрывает.

3. Взгляните на отрывок из произведения И. С. Тургенев «Муму»:

«Из числа всей ее челяди самым замечательным лицом был дворник Герасим, мужчина двенадцати вершков роста, сложенный богатырем и глухонемой от рожденья. Барыня взяла его из деревни, где он жил один, в небольшой избушке, отдельно от братьев, и считался едва ли не самым исправным тягловым мужиком. Одаренный необычайной силой, он работал за четверых – дело спорилось в его руках, и весело было смотреть на него, когда он либо пахал и, налегая огромными ладонями на соху, казалось, один, без помощи лошаденки, взрезывал упругую грудь земли, либо в Петров день так сокрушительно действовал косой, что хоть бы молодой березовый лесок смахивать с корней долой, либо проворно и безостановочно молотил трехаршинным цепом, и как рычаг опускались и поднимались продолговатые и твердые мышцы его плечей. Постоянное безмолвие придавало торжественную важность его неистомной работе. Славный он был мужик, и не будь его несчастье, всякая девка охотно пошла бы за него замуж… Но вот Герасима привезли в Москву, купили ему сапоги, сшили кафтан на лето, на зиму тулуп, дали ему в руки метлу и лопату и определили его дворником».

Мы предлагаем вам добавить в предложенный текст одну-две детали, которые работали бы на создание атмосферы магического реализма, но при этом не выбивались из общего тона повествования.

4. Расскажите одну и ту же историю от лица разных людей, используя характеры-антиподы: скептика-реалиста и романтика, который склонен дополнять реальность собственной фантазией. Не раскрывайте карты до конца! Пусть читатель сам решает, кому из героев верить, а кому нет.

5. Во фрагменте на 1500–2000 знаков постарайтесь описать место действия (это может быть как город, так и любой другой географический объект, который можно представить в качестве места обитания определенной группы людей), отмечая на его абстрактной карте (которую по желанию можно схематично изобразить на бумаге) необычные «достопримечательности», которые впишутся в сюжет и внесут свою магическую лепту в повествование.

Список рекомендованной литературы

1. А. Карпентьер «Царство земное»

2. М. А. Астуриас «Маисовые люди»

3. Х. Л. Борхес «Всеобщая история бесчестия», «Тлён, Укбар, Орбис, Терциус», «Вавилонская библиотека», «Лотерея в Вавилоне», «Дом Астерия»

4. Г. Г. Маркес «Сто лет одиночества»

5. Э. Кройдер «Общество с чердака»

6. Г. Казак «Город за рекой»

7. Н. В. Гоголь «Портрет», «Невский проспект», «Нос»

8. Э. Т. А. Гофман «Золотой горшок»

9. Е. Некрасова «Калечина-Малечина»

Ужасы

История жанра

Сергей Лебеденко

«Проявлением наибольшего милосердия в нашем мире является, на мой взгляд, неспособность человеческого разума связать воедино все, что этот мир в себя включает».

Так начинается «Зов Ктулху» – самый известный рассказ классика литературы ужасов Говарда Лавкрафта, рассказ об ужасе, до конца не объясненном и первобытном, как почти все человеческие страхи.

Кстати, о древности: пугать друг друга писатели начали еще в Античности. Один из самых ранних образчиков историй про «нехороший дом» можно найти уже у Плиния Младшего в письме к Луцинию Суре, там наличествует и громыхание цепями, и стойкий к запугиванию философ:

«Был в Афинах большой и роскошный дом, но ходила о нем дурная слава, и потому в нем никто не жил. В ночной тиши раздавались там странные звуки, стоны и лязг цепей, а если прислушиваться внимательнее, то звон оков слышался сначала издали, а затем совсем близко; затем появлялся призрак – худой, изможденный старик, с длинной бородой, со взъерошенными волосами; его ноги и руки были закованы в цепи, которыми он потрясал. Из-за этого жильцы проводили в страхе, без сна, мрачные и ужасные ночи: не было им покоя, их здоровье было подорвано и уныние поселилось в их сердцах. Страх рос, и приходила смерть, так как даже днем, хотя призрак и не появлялся, память о нем не покидала воображения, и ужас длился, хотя причина его исчезала. Потому дом был заброшен, обречен на безлюдье и полностью предоставлен этому чудовищу».

Завязка довольно типичная для жанра ужасов: на тему о сверхъестественном задумывались и другие античные писатели. К примеру, восставший из мертвых легендарный Ипполит становится героем драмы Еврипида, а Плутарх в одной из глав «Жизни благородных греков и римлян» рассказывает историю мстительного призрака некоего дворянина, которого самого жестоко убили в термах в Хиронее.

И все же какой-либо устойчивой традиции этот дионисийский гран-гиньоль не породил. Куда более важным источником вдохновения для будущих «крипипаст» стал фольклор. Истории об упырях, привидениях, оборотнях, кикиморах сопровождали отказ от языческого сознания в пользу сознания христианского – и тогда древние боги становились демонами, которые притаились во мгле лесов и в высокой траве полей, на погостах и в заброшенных церквях, дожидаясь заблудившегося праведника. Мир за околицей был чужим, враждебным. Границу селения, деревни, города лучше было не переступать.

В одном селе была девка – лежака, лентяйка, не любила работать, абы как погуторить да побалакать! И вздумала она собрать к себе девок на попрядухи. А в деревнях вестимо уж лежаки собирают на попрядухи, а лакомки ходят. Вот она собрала на ночь попрядух; они ей прядут, а она их кормит, потчует. То, се, и разговорились: кто из них смелее? Лежака говорит: «Я ничего не боюсь!» – «Ну, ежели не боишься, – говорят попрядухи, – дак поди мимо погосту к церкви, сними с дверей образ да принеси». – «Хорошо, принесу; только каждая напряди мне по початку». А это чувство-то в ней есть, чтоб ей ничего самой не делать, а чтоб другие за нее делали. Вот она пошла, сняла образ и принесла. Ну, те видят – точно образ от церкви. Надо теперь несть образ назад, а время уж к полночи. Кому несть? Лежака говорит: «Вы, девки, прядите; я сама отнесу, я ничего не боюсь!»

Пошла, поставила образ на место. Только идет назад мимо погосту и видит: мертвец в белом саване сидит на могиле. Ночь-то месячная, все видно. Она подходит к мертвецу, стащила с него саван; мертвец ничего не говорит, молчит – знать, время не пришло еще ему говорить-то. Вот она взяла саван, приходит домой. «Ну, – говорит, – образ отнесла, поставила на место, да вот еще с мертвеца саван стащила!» Девки – которые спужались, которые не верят, смеются. Только поужинали, легли спать, вдруг мертвец стучится в окна и говорит: «Отдай мой саван! Отдай мой саван!» Девки перепугались – ни живы ни мертвы; а лежака берет саван, идет к окну, отворила: «На, – говорит, – возьми!» – «Нет, – отвечает мертвец, – неси туда, где взяла!» Только вдруг петухи запели – и мертвец исчез.

Неизвестность, угроза, первобытный страх – вот характерные черты знакомого нам жанра. Важная деталь: фольклор свободен от границ и некоего «канона», знакомого нам по устоявшимся традициям авторской литературы. Фольклорные герои никогда не знают, с чем именно столкнутся. Открывая «Интервью с вампиром» Энн Райс, вы представляете себе вампира как внешне привлекательного мужчину с бледной кожей и аристократическими манерами, который имеет странную причуду спать днем в гробу, но в общем прикольный чувак. Но наших предков на проселочных дорогах поджидали упыри, которые не слышали ни об Энн Райс, ни о Брэме Стокере, ни о каком-либо каноне вообще. Сегодня они пьют кровь, завтра их интересует не кровь, а медовуха, а послезавтра они оборачиваются в волков и разрывают на куски целые стада овец, чтобы на следующий день самим обернуться овцами и обманывать селян.

Как раз истории об оборотнях и легли в основу многих произведений средневековой литературы, например, одной из поэм поэтессы XII века Марии Французской. В раннее Новое время героями повествований о человеческой жестокости становятся и реальные исторические личности: в XV веке московский дипломат Федор Курицын собирает анекдоты о правлении валашского князя Влада III Цепеша в переполненный жуткими подробностями сборник «Сказания о Дракуле», а венгерская графиня Эржебет (Елизавета) Батори-Надашди вдохновила монаха-иезуита Ласло Туроци на трактат Tragica Historia 1729 года – в нем графиня описывалась как жестокая убийца, которая принимала ванны из крови девственниц, чтобы продлить себе жизнь. С истории графини (судя по всему, с исторической точки зрения все-таки неповинной в приписываемых ей преступлениях) и начался жанр готического ужаса.

Примерно в это же время в землях австрийской монархии свирепствовала так называемая «вампирская эпидемия»: по стране прокатилась волна сообщений о загадочных смертях и покойниках, которые на третий день после погребения почему-то сохраняют подозрительно здоровый цвет лица, а их тела раздуваются, словно брюхо насытившегося комара. Конец «эпидемии» положил придворный хирург Генрих ван Свитен: он провел официальное расследование, по результату которого вампиры были признаны несуществующим видом. По мнению Свитена, удивительная сохранность тел покойников объяснялась особенностями почвы, которая затрудняла процесс ферментации, и недостатком кислорода в могилах – в результате процесс разложения замедлялся. Истории о вампирах он назвал «пустыми россказнями». Был издан декрет, запрещающий разорять могилы и осквернять останки усопших. «Эпидемия» ушла в прошлое, но подарила Восточной Европе немало фольклорных историй о вурдалаках.

Войны, голод, экономическая и социальная нестабильность, религиозный раскол – все это подогревало страхи людей перед окружающим миром, который продолжал оставаться опасным местом. В этот момент фольклор берут на вооружение поэты-романтики. В «темных» народных сказаниях они черпали вдохновение для своих произведениий, в которых доказывали простой тезис: просветительская этика, целью которой было улучшить жизнь людей, обречена на поражение. Просветители не понимают, насколько мрачной может быть человеческая природа. Так рождается готический жанр. «Готический» первоначально означало «дикий, варварский» – еще один намек на первобытную жуть, которая лежит в глубинах бессознательного. Писатели художественными средствами изучают явления психики, которые опишет Фрейд лишь сто лет спустя. Темами готических произведений становятся прелюбодеяния (поэма Готфрида Бюргера «Ленора»), семейное проклятие, часто связанное с инцестом («Замок Отранто» Хораса Уолпола), алчность и тщеславие («Франкенштейн» Мэри Шелли). Жанр ужасов с самого начала оказывается тесно связан с темой нарушения запретов, перехода границ нормы и табу.

«Собрав все свои силы, я поднял глаза и увидел Аврелию, стоявшую на коленях у врат алтаря. О Господи, она сияла несказанной прелестью и красотой. Была она в белом брачном уборе, – ах, как в тот роковой день, когда ей предстояло стать моей. Живые розы и мирты украшали ее искусно заплетенные волосы. <…> «О Боже!.. о святые заступники! Не дайте мне обезуметь, только бы не обезуметь!.. спасите меня, спасите от этой адской муки… не допустите меня обезуметь… ибо я совершу тогда самое ужасное на свете и навлеку на себя вечное проклятие!» Так я молился в душе, чувствуя, как надо мной все больше и больше власти забирает сатана. <…> Не Христову невесту, а грешную жену изменившего своим обетам монаха видел я в ней… Неотвратимо овладела мною мысль – заключить ее в объятия в порыве неистового вожделения и тут же ее убить!» (Э. Т. А. Гофман «Эликсиры сатаны»)

Еще одна важная веха: в середине XVIII века английский философ Эдмунд Берк ввел в литературу термин «возвышенное» (sublime). Он обозначал примерно то же, что Аристотель называл «катарсисом», а Эдгар По – «эффектом»: сильное эмоциональное воздействие на читателя, которое производят угрожающие герою обстоятельства или персонажи. По Берку, «возвышенное», то есть что-то ужасное, непонятное, действует сильнее, чем «простое» чувство эстетического.

Этим приемом активно пользовалась готическая литература со времен Уолпола и романов Энн Радклифф. Для готического романа был характерен мрачный неуютный сеттинг – дело чаще всего происходило в замке, поместье или заброшенной церкви. В таком окружении героев преследовало древнее проклятье и загадочные предначертания, персонажи (чаще – молодые и прекрасные девушки) умирали от странных болезней, а потом воскресали из мертвых и в призрачном обличье терроризировали своих обидчиков.

Русскую готику отличало использование двух важных источников: заимствований из западной литературы и народного фольклора. В русской готической традиции работали Николай Гоголь, Осип Сенковский, Василий Одоевский, Антоний Погорельский, Орест Сомов, Михаил Загоскин, Алексей Толстой с легендарными повестями «Упырь» и «Семья вурдалака» – список достаточно обширный, чтобы признать тезис «в России никогда не писали ужасы» несостоятельным.

«– Мой доклад сочинен на бумаге, – отвечал нечистый дух журналистики. – Как вашей мрачности угодно его слушать: романтически или классически?.. То есть снизу вверх или сверху вниз?

– Слушаю снизу вверх, – сказал Сатана.

– Я люблю романтизм: там все темно и страшно и всякое третье слово бывает мрак или мрачный – это по моей части». (О. Сенковский «Большой выход у Сатаны»)[3]

Классик хоррора Эдгар По отошел от романной формы готического повествования. Фактически это он придумал жанр рассказа ужасов. Согласно теории, изложенной По в «Философии творчества», главный способ воздействия на читателя – создание эмоционального эффекта. А проще всего его достичь на короткой дистанции, поскольку эффект требует «единства впечатления». «Если чтение будет происходить в два приема, то промежуточные житейские дела сразу отнимут у произведения его цельность», – считал По. Поэтому все новеллы По строятся по схожей схеме: в начале перед читателем медленно разворачивают экспозицию, затем вводят героя, герой производит различные действия в готическом антураже и встречает загадочных персонажей второго плана, после чего новелла завершается мощным событием-эффектом. Оцените исповедь убийцы в рассказе «Черный кот»:

«Сердце мое билось так ровно, словно я спал сном праведника. Я прохаживался по всему подвалу. Скрестив руки на груди, я неторопливо вышагивал взад-вперед. Полицейские сделали свое дело и собрались уходить.

Сердце мое ликовало, и я не мог сдержаться. Для полноты торжества я жаждал сказать хоть словечко и окончательно убедить их в своей невиновности.

– Господа, – сказал я наконец, когда они уже поднимались по лестнице, – я счастлив, что рассеял ваши подозрения. Желаю вам всем здоровья и немного более учтивости. Кстати, господа, это… это очень хорошая постройка (в неистовом желании говорить непринужденно я едва отдавал себе отчет в своих словах), я сказал бы даже, что постройка попросту превосходна. В кладке этих стен – вы торопитесь, господа? – нет ни единой трещинки. – И тут, упиваясь своей безрассудной удалью, я стал с размаху колотить тростью, которую держал в руке, по тем самым кирпичам, где был замурован труп моей благоверной».

Во второй половине XIX века на смену романтикам пришли реалисты – исследованные мастерами ужаса потаенные уголки человеческой души углубили портрет современника, который стал главным героем реалистической прозы. Традиция реализма привносит в жанр ужасов психологизм и социальный контекст – важнейшие особенности жанра сегодня. Повесть Роберта Стивенсона «Доктор Джекил и мистер Хайд» с психологических позиций исследует феномен «двойничества» – один из источников чувства «жуткого», по Фрейду[4]. Этот же мотив становится одним из ключевых в «Портрете Дориана Грея» Оскара Уайльда. Особенности человеческой психики и воздействие на нее событий в социальной жизни лежат в основе хоррор-новелл Амброза Бирса – американского журналиста, писателя, ветерана Гражданской войны. Перу Бирса принадлежит знаменитая новелла «Случай на мосту через Совиный ручей», в котором рассказчик погружает читателя в сознания умирающего, и при этом читатель до последнего предложения не догадывается, что перед ним разворачивается картина галлюцинаций человека, перешедшего порог между жизнью и смертью.

Социальный контекст и психология окончательно «добивают» готический жанр. Человека конца XIX века сложно напугать замком на отшибе, потому что он этот замок купил и ничего там особенно страшного не обнаружил. Но чувство сверхъестественного, вера в то, что где-то на границах нашей реальности поселилось нечто жуткое, не отпускает писателей. В «Призраке Оперы» Гастона Леру под парижской Оперой живет омерзительный убийца Призрак, беглец из цирка уродов, а в «Повороте винта» Генри Джеймса служанка пытается спасти детей от привидений, но для читателя остается открытым вопрос – имело ли место сверхъестественное явление на самом деле.

«Лебединой песней» готики становится «Дракула» Брэма Стокера – роман о том, как современные технологии и рациональное действие побеждают первобытный ужас. Помимо осинового кола, распятия, святой воды и цветов чеснока в бой с нечистью вступают паровоз, телеграф, револьвер и пишущая машинка.

«Это удивительная машина, но она до жестокости правдива. Она передала мне мучения вашего сердца с болезненной точностью. Никто не должен больше услышать их повторение! Видите, я старалась быть полезной; я переписала слова на пишущей машинке, и никому больше не придется подслушивать биение вашего сердца, как сделала это я». (Б. Стокер «Дракула»)

Однако в действительности оказалось, что технологии сами могут стать источником ужаса – уже не литературного. Аэропланы, химическое оружие, военные машины, концентрационные лагеря – все самое страшное по-прежнему придумывали не вурдалаки из фольклора, а человечество.

После Первой мировой войны появляются литературные журналы, специализирующиеся исключительно на фантастике. В отличие от «толстых» журналов, издававшихся раз в год, эти журналы издавались ежемесячно, были намного тоньше и всегда выходили с красочной обложкой, на которой космические путешественники сражались с какой-нибудь инопланетной нечистью. С этих журналов начинали свою карьеру большинство фантастов и авторов хоррора начала века: их герои искренне стремятся открыть тайны вселенной, но при этом много размышляют, философствуют; они очень невротичны. В неврозе пребывает все послевоенное общество: никто и помыслить не мог, что человечество способно так безжалостно уничтожать само себя, и никто не дал рецепта, как примириться с этим фактом. К тому же на волне эпидемии «испанки» и глубокого экономического кризиса росли недоверие людей к чуждым культурам и идеологиям, неуверенность в будущем и тотальный страх перед миром, который таит невообразимые, неописуемые опасности.

«Неописуемое» – один из ключевых элементов творчества Говарда Лавкрафта. Изобретатель «космических ужасов» писал: «Страх есть древнейшее и сильнейшее из человеческих чувств, а его древнейшая и сильнейшая разновидность есть страх перед неведомым». Лавкрафт не гнался за литературными трендами и решительно шагнул в ту сторону, которую наметил Джозеф Конрад в «Сердце тьмы»: описать мир таким, какой он есть. Непознаваемым, странным, «темным». То, что у менее талантливых писателей ужасов обязано облечься в физическую форму, у Лавкрафта не имеет четкого образа, расплывается, размывается в параноидальном сознании рассказчика, и когда он доходит до крайней степени нервного возбуждения, в это действительно веришь. Когда рассказчик «Твари на пороге» осознает, что в теле его друга поселилось нечто омерзительное, читателю этот ужас передается непосредственно:

На пришельце было надето пальто Эдварда, его полы почти волочились по земле, а рукава, хотя и были завернуты, все равно закрывали кисти рук. На голову была нахлобучена широкополая фетровая шляпа, нижнюю часть лица скрывал черный шелковый шарф. Когда я сделал неверный шаг вперед, фигурка издала хлюпающий звук, как тот, что я слышал по телефону – буль… буль… Его рука протянула мне на кончике длинного карандаша большой плотно исписанный лист бумаги.

Писателей хоррора все больше интересуют особенности человеческой психики, девиации сознания. В 1959 году опубликован фрейдистский роман «Психо» Роберта Блоха, основанный на реальной истории маньяка-убийцы. Позже эта книга вдохновит Альфреда Хичкока, и он введет термин «саспенс» – особенное напряжение, которое рождается, когда читатель/зритель точно знает, что герою угрожает опасность, а герой – не всегда.

Таким образом, хоррор становится жанром социальным и психологическим. Ужас больше не ютится по замкам и деревням. Ужас – среди нас, в головах маньяков-убийц, затравленных жертв школьного буллинга, в политиках, убивающих журналистов. Сверхъестественный элемент уходит в кино, становится частью продукции студий Universal и Hammer и практически перестает быть страшным: если сверхъестественное существо наделить неким базовым набором правил, по которым оно действует, оно перестает быть страшным. Стереотипный вампир – не страшный вампир.

Однако вскоре сверхъестественное вернулось в литературу. Оказывается, чтобы его можно было пугаться, сверхъестественному нужно придать черты, известные еще с древности, – непредсказуемость, загадочность, способность пугать. Сверхъестественное становится способом исследовать социальные и психологические явления. Феномен подростковой жестокости, травли в школе становится главной темой «Кэрри», дебютного романа Стивена Кинга. Страшное обнаруживается в повседневности, там, где совершается несправедливость, где семейные конфликты приводят к появлению жутких монстров.

«И он прошел четыре ступеньки вниз, в самый подвал, – сердце, теплый бьющийся молоточек, ушло у него в пятки, волосы на затылке встопорщились, глаза горели, а руки были ледяные, – уверенный, что вот сейчас дверь подвала распахнется сама собой, закрыв белый свет, проникающий из кухни, и потом он услышит ЕГО, нечто похуже всяких комми и убийц на свете, хуже, чем японцы, хуже, чем варвар Аттила, хуже, чем что-либо в сотне фильмов ужасов. ОНО ползает где-то в глубине подвала – он слышит рычание в доли секунды, перед тем, как ОНО набросится на него и выпустит ему кишки». (С. Кинг «Оно»)

Сегодня хоррор – признанное в западной литературе направление, и его элементы заимствуются уже литературой внежанровой. «Лучшие хорроры <…> заставляют нас размышлять, сталкивают нас с идеями, которые мы бы скорее проигнорировали в реальной жизни, и испытывают на прочность наши предрассудки. Хоррор напоминает нам, что мир не такой безопасный, каким кажется, и что немного здоровой бдительности никогда не помешает», – отмечает литературовед Элизабет Барретт.

Уверены, что хоррор из нашей подборки как нельзя лучше иллюстрирует этот тезис.

Инструкция

Сергей Лебеденко

Александра Сорокина

Денис Банников

Для рассказа ужасов характерны два свойства:

✓ ужас обычно воплощает конкретный объект или персонаж (доска «Уиджи», демонический младенец, проклятая книга и пр.);

✓ опасность в ужасах не всегда носит сверхъестественный характер: в «Хэллоуине» Джона Карпентера источником ужаса является сбежавший из психиатрической лечебницы маньяк.

При этом в рассказе жанра хоррор нас пугает вовсе не сам монстр, созданный воображением писателя, а то, что подразумевает само его существование. Нас пугает не вампир, а факт, что это существо двойственной природы: мертвое и живое одновременно, неведомая тварь, которой удалось пересечь священные для человеческого разума границы жизни и смерти и остановиться у пограничного столба. То, что ни одному другому существу сделать не дано.

Пугают не клишированные трупы и щедро разлитая по полу кровь и вовсе не злодеи с мрачными репликами:

«– Твое колдовство надо мной разрушено. Я больше не буду на тебя работать. Сарабет тряхнула гривой волос и рассмеялась: – Я сама решу, что ты будешь делать, Катрин.

– Нет, – сопротивлялась Катрин. – Ты использовала меня двадцать лет, Сарабет. Двадцать лет ты держала меня здесь, как в тюрьме, заколдовав. Но сейчас я использую эту дьявольскую кровь, чтобы спастись от твоей власти.

Сарабет снова рассмеялась:

– Ты не исчезнешь, дура. Все вы сейчас должны умереть. Все вы». (Р. Стайн «Дьявольская кровь»)

В хорошей истории ужаса, по мнению Лавкрафта, «должна быть ощутимая атмосфера беспредельного и необъяснимого ужаса перед внешними и неведомыми силами; в ней должен быть намек, высказанный всерьез, как и приличествует предмету, на самую ужасную мысль человека – о страшной и реальной приостановке или полной остановке действия тех непреложных законов Природы, которые являются нашей единственной защитой против хаоса и демонов запредельного пространства».

Часто дело оказывается даже не в монстре, а в том, что нам неизвестна природа происходящих явлений. Никогда не стоит отдергивать ширму. В отличном кинохорроре It Follows Смерть преследует героиню после случайного секса, при этом появляясь в неожиданных местах в образе бездомных старух, клоунов, детей. Что их преследует и почему – герои не понимают, но при этом зритель остается в напряжении до конца фильма. Половина харизмы кинговского Пеннивайза в том, что мы не понимаем, ЧТО это, при этом оно маскируется под обычного клоуна, разве что время от времени приговаривает странную фразу: «Мы все летаем здесь внизу». Мелкие странности, необъяснимое – главная черта хорошей мистики, что ведет нас к еще одному выводу – пугают самые обыкновенные вещи, приправленные щепоткой таинственного.

В одной из своих лекций писатель Дмитрий Быков вспомнил рассказ Кинга, где герой каждый день видит в туалете на работе одни и те же кроссовки на полу кабинки, словно там каждый раз находится один и тот же мужик. В истории перевала Дятлова, по версии Быкова, самое жуткое – не описание следов на снегу, а подробная опись вещей туристов, которые шли навстречу своей гибели. В одном из поэпизодников по Петрушевской в подземном переходе открыт ларек с развешанными черными пальто – главным элементом рассказа. Что они там делают, непонятно, зато нагоняет на читателя жути. В рассказе «Ужас» Набокова нас пугает реакция героя на вроде бы простую вещь – профиль возлюбленной:

«Это такой пустяк, это так мимолетно: вот мы с нею одни в ее комнате, я пишу, она штопает на ложке шелковый чулок, низко наклонив голову, и розовеет ухо, наполовину прикрытое светлой прядью, и трогательно блестит мелкий жемчуг вокруг шеи, и нежная щека кажется впалой, оттого что она так старательно пучит губы. И вдруг, ни с того ни с сего, мне делается страшно от ее присутствия. Это куда страшнее того, что я не сразу почувствовал ее на вокзале. Мне страшно, что со мной в комнате другой человек, мне страшно самое понятие: другой человек. Я понимаю, отчего сумасшедшие не узнают своих близких… Но она поднимает голову, быстро, всеми чертами лица, улыбается мне, – и вот от моего странного страха уже нет и следа. Повторяю, это случилось всего только раз, это тогда мне показалось глупостью нервов – я забыл, что в одинокую ночь, перед зеркалом, мне приходилось испытывать нечто очень похожее».

Литературовед Дэвид Хартвелл выделял три вида историй о сверхъестественном: моральные аллегории (в них в повседневную реальность вторгается сверхъестественное зло), истории о психических отклонениях в метафизическом выражении и истории со сверхъестественной подоплекой происходящих событий.

1. Моральные аллегории – про противостояние этичного добра и повергающего его зла. Мир изначально содержит сверхъестественные силы, которые желают помешать этическому добру. Этот жанр, пишет Хартвелл, помогает преодолеть чувство эмоциональной отстраненности, определиться с этической позицией. В этом поджанре работают Кинг и авторы историй об одержимостях (Роман Полански «Девятые врата», «Ребенок Розмари»).

2. Психические или психологические отклонения проявляются в вытеснении какого-то нестерпимого явления на границу сознания, которую вытесненное нечто преодолевает и тем повергает героя в шок и ужас. В этом поджанре написаны классика ужасов «Доктор Джекил», «Песочный человек», «Дракула», здесь же обитают истории о маньяках («Психо») или реалистичные триллеры о психических отклонениях (недавние фильмы «Не дыши», «Прочь», «Дом восковых фигур», повесть «Роза для Эмили» Уильяма Фолкнера).

3. Сверхъестественное лежит в основе сюжета, но само по себе проявляется скрытно. Природа реальности размыта; о сверхъестественных событиях читатель узнает из намеков внутри текста. Нас пугает то, что мы не знаем, что на самом деле происходит. Поджанр создает видимость повседневности, чтобы потом эту видимость уничтожить. Читатель остается наедине с другим миром и погружается вместе с героями в пучину тревожной неопределенности. К этому виду ужасов относятся истории Лавкрафта и его последователей.

Как же стоит пугать читателя?

1. Сперва давайте проговорим важное. Люди с трудом читают о том, что действительно страшно. Об ужасах концентрационных лагерей, растлении детей и практиках среднеазиатских стран, в которых зверей на скотобойне пытают, потому что пытки, если вы готовы в это поверить, придают мясу особый вкус. Книга, повествующая о действительно страшном, перекапывает так, что едва ли вы закроете ее и спустя денек возьметесь за следующую. Такие тексты перевариваются значительно дольше.

2. Выбрать страх. С детства у каждого человека есть два базовых страха: страх темноты и страх упасть с высоты. Есть много рассказов, которые построены на этих страхах. Но если вы не хотите ими ограничиваться, вот другие распространенные страхи:

– Страх всего липкого и хлюпающего

– Страх крови, физического насилия

– Страх насекомых

– Страх замкнутого пространства

– Страх встретить двойника

– Страх перед куклами, роботами, зомби – вещами, которые не совсем люди

– Страх бюрократии

– Страх техногенных катастроф (авиакатастрофы, теракт, военные действия)

Это так называемые «ходовые страхи», которые психологи называют «фобиями», а Джозеф Стефано (автор сценария «Психо») сравнивает с мохнатыми хищниками. В основе элементарная логика: если что-то пугает меня, скорее всего, оно пугает кого-то еще. Вы можете пополнять список и переставлять пункты местами (в нашем примере «медведи» расположены от наиболее «опасного» к наиболее «безобидному» по мнению Стивена Кинга).

А еще страхи можно комбинировать. Страх за других и страх темноты – главные темы в рассказе Людмилы Петрушевской «Черное пальто».

3. Создать симпатичного персонажа, которому хочется сопереживать. Если что-то плохое происходит с хорошим парнем, нам, естественно, хочется, чтобы в конце с ним все было в порядке. Героем рассказа Кинга «И все-таки они возвращаются» стал обычный школьный учитель, которому нравится его работа. В «Споки» Анны Старобинец с техногенным ужасом борется начинающая писательница – автор много времени уделяет сложностям, связанным с воспитанием ребенка, и описанию непростых семейных отношений героев.

4. Вырвите вашего героя из привычной для него среды (офисного клерка из офиса, например) и поместите в необычную среду (заброшенная усадьба). Лучший хоррор работает на стыке реального и фантастического (посмотрите, как в рассказе «И пришел бука» Стивена Кинга монстр начинает терроризировать обычную семью).

5. Лишите героя шансов защититься перед угрозой. Нам неинтересно читать хоррор о зомби-апокалипсисе, если у героя есть заряженный дробовик, или историю о демонах, если герой – экзорцист со стажем и бочкой святой воды в гараже. Героем рассказа «Чикамога» классика ужасов Амброза Бирса стал обычный ребенок, который случайно выбрался на прогулку в лес, кишащий нежитью.

6. Нужно оставить персонажа в беспомощном состоянии – в ловушке, в отдаленной местности или без связи, чтобы ему никто не мог помочь. Не пытайтесь напугать читателя, напугайте героев вашего произведения. В романе Яны Вагнер «Вонгозеро» героям в одиночку приходится спасаться из охваченного эпидемией города.

7. Нас пугает только самое таинственное. Нужно пугать, но при этом читатель не должен видеть монстра. Как только вы покажете монстра вашей истории, потеряется эффект тайны – а значит, потеряется интерес читателя. В рассказе «Следующий» Рэя Брэдбери могила разверзается пастью, которая неминуемо пожирает персонажей. Почему это происходит? Так и остается неизвестным.

Упражнения

Сергей Лебеденко

Александра Сорокина

Денис Банников

Практикуемся пугать

1. Вырастите демонов в сознании (демоны не обязаны быть сознательными). Искаженное восприятие реальности пугает, особенно если передано от первого лица. Создайте героя с иным взглядом на мир, с особой идеологией, которая будет влиять на трактовку внешних событий, или с подвижной, нестабильной психикой. Если повествование ведется от третьего лица, то герой не обязан раскрывать свои карты сразу: снаружи он может казаться нормальным, и тогда его инаковость будет проявляться полутонами, обрывками фраз, действиями, которые совершит, возможно, и не он. Тайна – один из главных элементов саспенса: даже если ничего пока не происходит, мы понимаем, что бомба взорвется. Поставьте герою диагноз, придумайте ему навязчивую идею и раскручивайте. Подсматривать можно у Достоевского, Уайльда, Гамсуна, Роберта Блоха («Психо»).

2. Вспомните Кафку и противопоставьте героя непонятному миру. Человек может прогнать призраков прошлого или чудовищ под кроватью, но жизнь он не одолеет. Закиньте вашего героя в максимально некомфортную среду: пусть там с ним произойдут события, которые нельзя объяснить логически. Можно начать традиционно: стук в дверь, кто за ней стоит?

3. Предательство ближнего, или трикстер среди нас. Когда все вокруг складывается неблагополучно, человек ищет спасения в родном доме или в объятиях близкого. Тем больнее, когда падает последний бастион и герою наносят удар из-за спины, откуда не ждал, где не защищен. Предательство подрывает доверие человека к миру, расшатывает его веру в людей и в себя, что приводит к большему одиночеству. А выжить наедине с собой сможет не каждый (см. упр. 1). Желательно, чтобы внешность предателя и общее представление о нем были контрастны истинной натуре. Страшно, когда злодеем оказывается не громкий и напористый, а тихий, мягкий и внимательный к другим человек.

Можете пойти от себя: чье предательство привело бы вас в отчаяние? Кто из близких мог бы стать вашим самым жутким кошмаром и почему? Опишите.

Близким может быть не только родственник или друг. Им может быть и животное. Например, ваш любимый песик ластится к вам и рад каждому вашему приходу, но, может быть, втайне он уже планирует ваше кровавое убийство.

Может быть, он вообще оборотень.

4. Плохая новость – все самое страшное уже придумали: мать-природа и древние греки. Хорошая новость – никто не запрещает лезть в копилку ужасов истории. Фольклор и мифы работают как вечный двигатель машины вдохновения: кажется, нет проблемы, которую они обошли стороной. Адаптировать под наши реалии «Песочного человека» Гофмана, описать ребенка Сциллы и Харибды – можно выбрать и обыграть практически любой сюжет. Или трансформировать добродетель в порок, перекрасить белое в черный, как сделали создатели фильма «Легион», превратив ангелов в вестников апокалипсиса. Попробуйте взять античный, библейский или народный сюжет и направить его в другую сторону или поменять расстановку сил.

5. Зачастую самое жуткое – это невыраженное, непроговоренное. Читатель додумывает более страшный вариант развития событий, чем автор мог предположить. Поэтому, принимаясь за текст, оставляйте лакуны, не рассказывайте все до конца. Дайте читателю возможность ужаснуться своим предположениям. Секрет приема – в незавершенности или фрагментарности: некоторые сцены следует оставить за кадром. Например, в романе «Дорога» Кормака Маккарти отец и сын бредут по Земле после апокалипсиса и на пути им встречаются мужчины и беременная женщина. После отец и сын обнаруживают лагерь, оставленный путниками, а там – остатки съеденного младенца. Был ли он сыном ранее встреченной женщины, снова глубоко беременной? Съедят ли они следующего малыша? На эти вопросы ответа нет. Возможно, съеденный ребенок вообще изначально был найден мертвым на той же дороге. Но вам жутко, да?

6. Поиграйте с социальными устоями: девиации или отклонения, про которые мы уже упомянули в предыдущем задании. Возьмите героев, которые ведут себя аморально, и представьте это нарушение как новую норму. Если что, «Норма» – поле, уже освоенное Владимиром Сорокиным. С помощью чего можно превратить детский сад или исторический музей в место, пострашнее заброшенной фабрики?

Список рекомендованной литературы

1. Дарья Бобылева «Вьюрки»

2. Стивен Кинг «ОНО»

3. Томас Лиготти «Песни мертвого сновидца»

4. Джо Хилл «Пожарный»

5. Анна Старобинец «Икарова железа»

6. Мария Елиферова «Смерть автора»

7. Клайв Баркер «Сотканный мир»

8. Рюноскэ Акутагава «Муки ада»

9. Говард Лавкрафт «Цвет из иных миров»

10. Оксана Разумовская «По, Кинг, Лавкрафт. Четыре лекции о литературе ужасов»

11. Стивен Кинг «Пляска смерти»

Эротика

История жанра

Евгений Чикризов

Не важно, открыли ли вы сборник ради этой страницы, найдя слово «эротика» в оглавлении, или добрались до нее путем добросовестного чтения всего того, что было написано о других жанрах, мы перво-наперво предложим вам поразмышлять над тем, чем эротика и порнография отличаются друг от друга. Не то чтобы мы намекаем на вашу неэрудированность, но грань между ними настолько неуловима, что один и тот же текст разными людьми (вашими читателями, например) может восприниматься по-разному.

Впрочем, так было всегда. Проблема соотношения и восприятия эротики и порнографии была подмечена еще в начале нашей эры. И с тех самых пор стала причиной горячих споров.

Первым растолковать, чем одно отличается от другого, вызвался американский ученый Кен Байнес, который предложил миру ряд критериев, разграничивающих физические и художественно-эротические проявления сексуальности. По Байнесу, эротика – это отдельный жанр, на грани между художественным искусством и порно. От первого ее отличает обилие постельных сцен и обнаженных тел, а от второго – наличие сюжета и отсутствие сцен самого полового акта. «Художественной эротике всегда присуща некоторая индивидуальность, в то время как порнография безлична. Помимо этого, публичное восприятие художественной эротики отличается от восприятия порнографии, рассчитанной на приватный характер».

Четкие границы прочертить и в самом деле сложно. Однако не лишним будет руководствоваться советами доктора Гехрке и Полного справочника сексопатолога: «Порнография, в отличие от эротики, заостряет внимание на графическом изображении откровенно сексуальных сцен. Порнография фиксируется на описаниях половых органов, полового акта». Эротика же подается как некое облагороженное явление, как духовное влечение инстинкта продолжения рода.

Чтобы лучше понять этот жанр, полезно вспомнить, когда он зародился. Эротическое искусство появилось в эпоху Античности. Некоторые стихотворения Сафо и Овидия, к примеру. От нее, собственно, и идет эволюция жанра, открывшего дорогу «Пятидесяти оттенкам серого», главному эротическому флагману наших дней. Формально некоторый эротизм присутствует и ветхозаветной «Песни песней», и в «Декамероне» Боккаччо.

Марк Шапиро отслеживает эволюцию эротической литературы. В главе «История эротической литературы» книги «Тайны жизни ЭЛ Джеймс» он выделяет несколько ключевых этапов и фигур. Обратимся к его исследованиям.

По мнению Марка Шапиро, временем массового возникновения эротической литературы стали XV–XVII века. Интересным примером ранней фривольной прозы является «История о двух влюбленных», написанная не кем-нибудь, а самим Папой Римским Пием II. Тот факт, что в 1444 году он был простым и никому не известным Энеа Сильвио Пикколомини, нисколько не умаляет ее значения.

«Речи шлюхи», «Школа Венеры», «Беседы дамы и служанки», «Школа женщин», появившиеся позже, – результаты поиска новых литературных форм для разговора об эротике. Эта замысловатая смесь эротических зарисовок и стихов знаменуют период, когда эротизм кокетливо маскировался витиеватой речью, которая отнюдь не скрывала его истинного посыла. Любопытно упомянуть в этом контексте пьесу «Содом, или Квинтэссенция разврата» Джона Уилмота (второго графа Рочестера), которая выделяла (о боже!) анальный секс в качестве привлекательной альтернативы тому, что считалось нормальными половыми сношениями. В общественном сознании отношение к пикантной литературе было не самым благосклонным, однако, сколько ни избавлялись от тиражей, простой народ все равно читал подобную литературу с удовольствием.

Окончательно жанр сформировался только в следующем столетии – в произведениях Джона Клеланда, Дени Дидро, Шодерло де Лакло. XVIII век оказался на редкость богатым беллетризированными эротическими текстами: в это время широко распространялись маленькие книжицы с бойкими заголовками – Merryland Books. Merryland Books – очень необычный жанр: что-то вроде учебника географии, только вместо нашей с вами планеты здесь человеческое тело. Наиболее известны среди них «Эротополис: Нынешнее состояние Беттиленда» и «Новое описание Мериленда». Однако «Пятьюдесятью оттенками серого» эпохи суждено было стать «Фанни Хилл. Мемуары женщины для утех» (1747–1748). Книга, написанная Джоном Клеландом, была вскоре запрещена и долгие годы существовала исключительно в формате списков и самиздата.

Центром мира эротики стала Франция, где только-только стали появляться романы с первыми намеками на БДСМ. Здесь Марк Шапиро приводит в качестве примера любопытную историю небезызвестного Маркиза де Сада. Его скандально известные сочинения «Жюстина, или Несчастья добродетели» и «120 дней Содома» могли бы никогда не увидеть света, так как автор писал их… в тюрьме.

В XIX век эротика входит уже как почти легализованный и весьма прибыльный литературный жанр. Часто подчеркивают, что книги, с одной стороны, выходят в свет под абсолютно нейтральными названиями («Аноним», «Рэмрод» и «Роза Кут»), а с другой – с яркими и порой даже вульгарными заголовками («Похотливый турок», «Мои похотливые похождения», «Флосси, пятнадцатилетняя Венера»).

Конец столетия, как отмечает Марк Шапиро, важен следующими итогами: первый – садомазохистская модель де Сада была подхвачена писателями, обладающими куда более утонченным и культурным стилем. Так, «Венера в мехах», авторства легендарного Леопольда Захер-Мазоха, оказала влияние настолько значительное, что дала начало многочисленным эпигонам, сотворившим свой собственный отдельный стиль, известный с тех пор под названием «мазохизм»; второй – к концу XIX века либеральный Париж все больше притягивает к себе издателей и авторов популярного жанра, но перенасыщенность рынка приводит к заметному снижению художественного качества литературы.

В XX веке основными трендами являются повсеместное распространение эротизма в других жанрах и ее интеллектуализация. Анонимно изданные «Исповедь Немезиса Ханта» и «Садопедия», «Жозефина Мутценбахер – история жизни венской проститутки, рассказанная ею самой» Феликса Зальтена и «Подвиги юного Дон Жуана» Гийома Аполлинера – яркий пример того, что в мире эротики появилось множество авторов с широким кругозором, видевших в эротике нечто большее, нежели обжимания на заднем дворе. Это было время подлинного и всестороннего развития жанра.

Результаты не заставили себя ждать, и уже с середины века появляются произведения, которые можно смело назвать классикой мировой литературы: Генри Миллер с романом «Тропик Рака», Полин Реаж и «История О». Романы «Лолита» и «Ада» Владимира Набокова настолько раздвинули границы эротической литературы, что навсегда изменили отношение прогрессивного человечества к жанру в целом.

Но довольно истории. Самое время перейти к резюме. А затем к инструкциям и практике. В семействе литературных жанров эротика занимает отдельную нишу. Сегодня ее уже не прячут от гостей и незнакомых. И в отличие от порно, эротика – это еще и искусство, до которого нужно во всех смыслах дорасти.

Инструкция

Наталия Подлыжняк

«Как написать эротический текст?»

Если в вашей книге есть секс, то продаваться она будет в прозрачной пленке с маркером 18+. Это не минус, который должен отвратить вас от попытки описывать самые интимные и чувственные моменты из жизни ваших героев, это та деталь, которая должна напомнить вам о первом правиле, если вы взялись писать об эротике. Не нужно рассказывать, как это делается! Предоставьте это авторам учебников или преподавателям сексологии (возможно, когда-нибудь Минобразования введет их уроки в школах). Лучше рассчитывайте, что ваш читатель в возрасте от 18 и выше уже хоть в какой-то степени знаком с тем, что такое секс.

1-е правило – не нужно просвещать читателя и описывать всю последовательность действий героев.

«Мой член как доска прислонялся к ее животу. Движением бедер она перевернула меня, и я оказался сверху. Она раздвинула ноги, подняла платье и, удерживая мои бедра вокруг себя, направила мой член внутрь».

Этот фрагмент текста итальянского писателя Эрри де Лука из романа «Дни перед счастьем» стал худшим описанием секса в 2016 году по мнению английского журнала The Literary Review, издания которое проводит одну из самых обсуждаемых литературных премий «Bad Sex in Fiction Award». Главная идея этой премии на протяжении более 15 лет ее существования – сбить спесь с авторов, которые зачастую думают, что сцены секса могут увеличить продажи. Но, плохо сделанные, они могут лишь отпугнуть читателя от книги.

2-е правило – ответьте себе на вопрос: «Зачем я добавляю в свой текст эротическую сцену?»

Здесь может быть несколько ответов. Если для того, чтобы читатель наравне с героями пришел в возбужденное состояние, тогда ему нужно пространство для воображения. Исключите конкретные образы, которые будут лишь отталкивать, в случае если не совпадут с представлениями самого читателя, и добавьте больше тактильных описаний. Они помогут представить себя на месте героя. Другой вариант ответа – сцена интимной близости нужна вам для того, чтобы раскрыть поведение героя, его рефлексию. В таком случае вы должны сосредоточиться на мыслях героя в этот самый момент, его впечатлениях, сожалениях и надеждах. Вы можете добавлять такие сцены и для того, чтобы смутить читателя или даже рассмешить! Но всегда четко держите в голове цель.

Вот пример хорошей любовной сцены, описанной глазами героя в романе Джона Фаулза «Волхв». Мы проникаем в те воспоминания, которые героя возбудили, при этом подключаются и наши органы чувств: осязание, обоняние.

«Я вспомнил Алисон, наши любовные игры. Будь она рядом, нагая, мы занялись бы любовью на подстилке из хвои, окунулись бы и снова занялись любовью. Меня переполняла горькая грусть, смесь памяти и знания; памяти о былом и должном, знания о том, что ничего не вернуть, и в то же время смутной догадки, что всего возвращать и не стоит – например, моих пустых амбиций или сифилиса, который пока так и не проявился. Чувствовал я себя прекрасно. Бог знает, что будет дальше; да это и не важно, когда лежишь на берегу моря в такую чудесную погоду. Достаточно того, что существуешь. Я медлил, без страха ожидая, пока что-нибудь подтолкнет меня к будущему.

Перевернулся на живот и предался любви с призраком Алисон, по-звериному, без стыда и укора, точно распластанная на камнях похотливая машина. И, обжигая подошвы, бросился в воду». Джон Фаулз «Волхв»

Никто не отрицает, что писать о сексе крайне сложно, но никто не говорит, что невозможно.

3-е правило – старайтесь избегать чрезмерной метафоричности.

Вульгарные сравнения и нагромождение абстракций вряд ли помогут читателям «прочувствовать» момент. «Она пахла миндалем, словно хорошо приготовленный пудинг, а он превратился в ложку со взбитыми сливками; он стал беспомощной ложкой теплого заварного крема. Она закипает» – цитата из романа Никола Баркера «Мандраж». После такого описания у читателя скорее проснется аппетит, чем интерес к происходящему. Если ваши герои находятся в интимной атмосфере, попробуйте превратить обыденные детали в «говорящие». Смотрите, как это делает Евгений Замятин в рассказе «Север»: рыжие волосы и зеленые сосны, кровь гуся и сгустившаяся темнота – лишь намеками автор помогает читательскому воображению работать.

«В рыжих волосах – зеленый венок, скатываются капли с грудей, с нежных, розовых, как морошка, кончиков – должно быть холодных. В руках – гуси, из гусей – сочится кровь, обтекает точеные ноги.

Нет сил стерпеть. И тут же, на теплых красных камнях, Марей греет губами прохладную, бледно-розовую морошку.

– Нет, не согрелись еще, видишь – еще холодные.

Где-то горят леса. На красном камне возле тихого озерка дымит костер из душистой хвои. Пелька жарит над костром жирного гуся; огонь играет на зеленом, рыжем; губы и руки в крови. Чуть слышно улыбается глазами Марею: вслух не надо.

Издали хруст: медведь прет через трущобу. Затих – и только еще ворчит сердито белая лайка сквозь сон.

Костер тухнет. Ближе придвигаются из темноты сестры-сосны – все темнее, все уже мир – и вот во всем мире только двое».

4-е правило – лучше недосказать.

Намеки работают еще со времен Лоренса Стерна, жившего в XVIII веке, у которого щели в стене, вырезы в юбке, усы, пуговичные петли – все имело подтекст. В романе «Жизнь и мнения Тристрама Шенди, джентльмена» нет ни одного прямого описания, хотя он полон сексуальных переживаний и действий. И спустя тысячелетие таким же приемом в начале своего творчества воспользовался Джон Апдайк, который в романе «Кролик, беги» намеренно не использовал слова «оргазм» и другие анатомические подробности. Так, недосказанное «это» становилось гораздо более интимным и в какой-то степени духовным действием. Не случайно на описание ночи между Рут и Кроликом отведена ни одна страница, но на них упоминаются только отдельные участки тела – изгиб бедра, впадина на пояснице и прохладная обнаженная кожа.

Заметьте, что приведенные выше авторы используют лишь детали, как если бы режиссеры вставляли в фильм только крупные планы. Они и помогают нашему воображению работать, держат нас в томительном напряжении и ожидании, не сразу раскрывая все происходящее. Поэтому если сцена описана искусно и чувственно, то уже и неважно, какое конкретное действие персонажей за ней стоит. Владимир Набоков в «Лолите» описывает всего лишь поцелуи впервые влюбленных подростков, но мы ощущаем их, как удары током:

«Там, на мягком песке, в нескольких шагах от старших, мы валялись все утро в оцепенелом исступлении любовной муки и пользовались всяким благословенным изъяном в ткани времени и пространства, чтобы притронуться друг к дружке: ее рука сквозь песок подползала ко мне, придвигалась все ближе, переставляя узкие загорелые пальцы, а затем ее перламутровое колено отправлялось в то же длинное, осторожное путешествие; иногда случайный вал, сооруженный другими детьми помоложе, служил нам прикрытием для беглого соленого поцелуя».

А в сцене из романа «Левая рука тьмы» Урсулы Ле Гуин вообще дело не доходит до интимной близости, но трудно не назвать ее эротической:

«Некоторое время мы оба молчали, а потом он посмотрел на меня прямо и нежно. Лицо его в красноватом свете печки казалось столь же мягким, ранимым и далеким, каким бывает порой лицо женщины, когда она вдруг глянет на тебя, оторвавшись от собственных мыслей, и промолчит. И тогда я снова увидел, и очень отчетливо, то, что всегда боялся в нем увидеть, притворяясь, что просто не замечаю этого: он был в той же степени женщиной, что и мужчиной. Всякая необходимость объяснять причину моего внезапного страха улетучилась вместе с самим страхом; мне осталось в конце концов просто принимать его таким, каким он был».

5-е правило – даже красивая постельная сцена должна быть оправдана – она должна двигать сюжет.

Фрейд утверждал, что либидо – главная движущая сила для человека. Желания или «влечения», как говорил австрийский психоаналитик, лежат в основе всех совершаемых нами действий. Поэтому так популярны книги, авторы которых не стесняются показать эту сторону нашей жизни. Секс и эротика не ограничиваются половыми сношениями, как и весь ваш сюжет не должен быть завязан исключительно на постельных сценах. Важно четко продумать структуру всего любовного произведения. В вашем сюжете обязательно должен быть конфликт, вынуждающий героев действовать и преодолевать препятствия, иначе, как они укрепят свои чувства или поймут их несостоятельность? Любовь может возникнуть между разными людьми: матерью и ребенком или друзьями, но она всегда приближает героя к читателю – это тот код, который все мы можем считать и понять.

6-е правило – опирайтесь на собственный опыт.

Постарайтесь вспомнить себя в моменты влюбленности или сильной страсти. Наше внимание в такие моменты обращено только на объект воздыханий, и никак не на внешний мир, поэтому говорят, что влюбленные часов не замечают. Убрав четкое описание окружающего мира, вы сможете создать атмосферу уединения и полного взаимопонимания персонажей. Или же, если чувства героев не взаимны, внимание одного будет подчеркнуто направлено на внешнее на контрасте с другим – влюбленным персонажем. Этим пользовался уже упомянутый нами Стерн в романе «Жизнь и мнения Тристрама Шенди, джентльмена». Момент зачатия Тристрама он описывает так:

«– Послушайте, дорогой, – произнесла моя мать, – вы не забыли завести часы?

– Господи боже! – воскликнул отец в сердцах, стараясь в то же время приглушить свой голос. – Бывало ли когда-нибудь с сотворения мира, чтобы женщина прерывала мужчину таким дурацким вопросом?

– Что же, скажите, разумел ваш батюшка?

– Ничего».

7-е правило – избегайте штампов.

Не стоит вслед за множеством других писателей сравнивать женскую грудь с фруктами. Нам не кажется, что в реальной жизни образы персиков, нектаринов, яблок или дынь приходят в такие моменты! Как взывал к сознанию писателей Ричард Коэн в книге «Писать как Толстой»: «Зачастую мы можем понять, что заставило автора выбрать конкретную метафору, но нередко ее «оборотная сторона» – то, в чем сопоставленные понятия различны, – делает ее нелепой». Поэтому старайтесь избегать сюжетных и описательных штампов: изображать долгожданный поцелуй героев на фоне фейерверков, знакомить их случайно на улице и без памяти влюблять, насильно женить главного героя, который чуть позже поймет, что нашел свою судьбу.

Как предупреждает тот же Ричард Коэн, «написать хорошо о сексе – похвальное стремление, но добиться успеха тут очень тяжело. Попытайтесь, но будьте готовы замарать немало бумаги». Мы подобрали для вас пару упражнений для того, чтобы вам было легче при первых встречах с этой опытной дамой «эротикой».

Упражнения

Наталия Подлыжняк

1. Начнем с деталей. Попробуйте описать сильное напряжение, возникшее между героями, не доводя действие до физического контакта. Ваши герои не раздеваются, они могут даже не дотрагиваться друг до друга. Передайте их эмоции через движения, жесты или разговор. (Вспомните пример из Урсулы Ле Гуин.)

2. Попробуйте понять, из-за чего в 2018 году победителем премии «Bad Sex in Fiction Award» стал Джеймс Фрей. Отметьте непонравившиеся моменты, постарайтесь ответить на вопрос почему:

«Ослепительный бездыханный трясущийся переполняющий взрывающийся белый Бог. Я кончаю в нее, мой член пульсирует, мы оба стонем, глаза, сердца, души, тела стали едины. Едины. Белый. Бог. Кончаю. Кончаю. Кончаю. Я закрываю глаза, выдыхаю. Кончаю. Я прислоняюсь к ней, мы оба тяжело дышим, я все еще в ней, улыбаюсь. Она поднимает мои руки и обнимает ими себя, обнимает своими руками меня, мы не двигаемся и дышим, твердый внутри нее, узкая, теплая и влажная вокруг меня, мы дышим. Она мягко отталкивает меня, мы смотрим друг другу в глаза, она улыбается».

Подумайте, как бы вы изменили этот отрывок, если бы перед вами стояла задача показать подобное действие. Можете поэкспериментировать с рассказчиком, с тем, чьими глазами мы видим происходящее, или обратить внимание на то, где происходит сцена.

3. Опишите эротическую сцену так, чтобы читатель поверил, что это последняя ночь героев перед расставанием (или первая после долгой разлуки). Совсем разный посыл должен по-разному повлиять на проявление их чувств.

4. Послушайте пересказ подруги или друга (вспомните собственный опыт), запишите и подумайте, какие образы вы бы добавили/убрали, на чем заострили бы внимание, чтобы сделать жизненную историю, рассказанную устно, подходящей для литературного произведения.

5. Опишите сцену любви между ручкой и рыбкой.

6. Чтобы вам легче было перебороть себя или абстрагироваться, попробуйте написать сцену, в которой плед приглашает в спальню тапочки.

Список рекомендованной литературы

1. Джон Клеланд «Фанни Хилл. Мемуары женщины для утех»

2. Леопольд фон Захер-Мазох «Венера в мехах»

3. Зинаида Гиппиус «Влюбленные», «Тварь. Ночная идиллия»

4. Иван Бунин «Визитные карточки», «Митина любовь», «В одной знакомой улице»

5. Евгений Замятин «Север»

6. Владимир Набоков «Лолита»

7. Джон Фаулз «Волхв», «Женщина французского лейтенанта»

8. Джойс Кэрол Оутс «Делай со мной что захочешь»

9. Людмила Улицкая, рассказ «Двое» из сборника «О теле души»

10. Денис Осокин, рассказ «Ветлуга» из сборника «Огородные пугала с ноября по март»

11. Сцены из романов Иэна Макьюэна «Искупление» (2018), Франсуазы Саган «Здравствуй, грусть» (1954), Владимира Набокова «Король, дама, валет» (1928)

Юмор

История

Евгений Чикризов

«Satira castigat ridendo mores» – «Сатира, смеясь, исправляет нравы».

История юмористического жанра берет начало в пятом столетии до нашей эры – времени, когда Аристофана написал свои первые комедии. Античные авторы тесно связывали юмор с соотношением в организме человека четырех жидкостей – крови, лимфы, желтой и черной желчи. «Гумор», по их мнению, во многом определял психическое и физическое здоровье человека.

Проблема юмора впервые была поставлена Платоном и Аристотелем. Их взгляды не только помогли осознать социальную значимость комического, но и определили вектор развития юмора как литературного жанра.

Юмором, с легкой подачи древних греков, долго будет называться преодоление препятствий жизни при помощи «доброго» смеха. А смех, в свою очередь, будет считаться сильнейшей эмоцией, имеющей ярко выраженное «общественное значение».

В Средневековье слово «юмор» одним из первых употребит Бен Джонсон, автор комедий «Всяк в своем нраве» и «Всяк вне своего нрава». На Бенсона же через два столетия в своей статье «О различии остроумного, смешного, эксцентричного и юмористического» сошлется С. Т. Колридж. Цитируя стихи Джонсона о четырех жидкостях, Колридж демонстрирует живучесть античных представлений о юморе, с одной стороны, и с другой – определяет юмор как «необычную связь мыслей или образов, производящих эффект неожиданного и тем доставляющих удовольствие».

Юмор в литературе довольно долго оставался низким жанром. И именно поэтому смешнейшего «Гаргантюа и Пантагрюэля» Рабле современники воспринимали как страшную похабщину. Скабрезных шуток в произведении действительно много, а еще юмора, что называется, на злобу дня: например, образ желчного короля Пикрохола отчасти является сатирой на императора Карла V, долгие годы воевавшего с Францией.

Немало повлияла на эволюцию юмора и немецкая классическая эстетика. Иммануил Кант считал, что «смех есть ни что иное как аффект от превращения напряженного ожидания в ничто» – именно это позволило в дальнейшем мыслить юмор как психический механизм, конечным результатом которого является смех.

В XVIII веке термины «ирония», «сатира», «юмор», «смешное» и «комическое» разделились. Не последнюю роль сыграли в этом гуманистические движения. До конца XVII века было принято смеяться над неудачливыми и психически больными людьми, теперь напористые и агрессивные формы юмора стали расцениваться как неприемлемые и вульгарные, а юмором все чаще стали называть благоразумное веселье, противопоставленное жестокости сарказма.

Любопытен взгляд на природу юмора Зигмунда Фрейда, который считал юмор «одним из наиболее здоровых защитных механизмов выражения социально неприемлемых, агрессивных и сексуальных импульсов».

Говоря об эволюции юмора как литературного жанра, важно помнить о традиционном делении юмора на «высокий» (или интеллектуальный) и «низкий». Мы привыкли полагать, что наибольшим глубокомыслием отличается английский юмор. И обязаны мы этим стереотипом Жан-Полю Рихтеру. Это он одним из первых ввел английский юмор в ранг эталона, написав про него следующее: «великие юмористы не только были крайне суровы, но и наилучшими из них обязаны мы меланхолическому народу». С этим можно соглашаться, а можно и нет. Но кто из нас не восхищался чувством юмора Стерна и Диккенса?

Но не Англией единой. Возникновение высокого комизма в литературе давно и прочно связывают с испанским «Дон Кихотом» Мигеля де Сервантеса, а Франции приписывается изобретение иронии: в «Необычайных приключениях Тартарена из Тараскона» Альфонса Доде – небезызвестной вариации «дон-кихотского» сюжета – ирония уж очень преобладает над юмором.

Применительно к русской литературе нельзя обойти стороной раннее творчество Гоголя, «гумор» которого был восторженно оценен Белинским. Юмор Гоголя имеет куда менее личностную окраску, нежели юмор западноевропейский. Герои Гоголя оригиналы, они – чудаки. И их чудачества соответствуют исходному – античному значению слова «юмор», в отличие от чудачеств Дон Кихота, мистера Шенди и Пиквика. Вклад Гоголя покажется куда более значительным, если вспомнить, к примеру, то, что в России юмор в литературе стал появляться только в петровскую эпоху. Публиковать что-либо юмористическое до этого попросту запрещалось. Юмор же был в основном бытовой или устно-скомороший. Известно, что Тарковскому для «Андрея Рублева» пришлось самому составлять скоморошьи частушки, потому как оригинальные XV века почти полностью состояли из знаменитого русского мата.

С 1880-х годов в России распространяется юмористическая развлекательная литература. Во многом благодаря Чехову. Его безудержное стремление к новым формам оказало мощное влияние на развитие драматической литературы и театра, где изящный чеховский юмор стал чем-то вроде недостижимого идеала.

Талантливо сконструирована юмористика в произведениях Тэффи, Саши Черного, Аверченко, Зощенко. Юмористическое и серьезное, трагическое, сочетаются в творчестве Булгакова, Шолохова, Твардовского, Шукшина, Белова.

Направления изучения смешного в советское время обусловлены взглядами Белинского, Герцена, Луначарского, которые акцентировали внимание на деструктивных функциях смеха. Характерно, что в этот период «юмор» теряет свою определенность, что приводит к возникновению обособленного явления «сатира и юмор».

В XXI век юмористический жанр входит как исторически сложившийся и имеющий большие перспективы развития.

Перспективы эти уже на наших с вами глазах оформились в настоящий тренд. Вот о нем еще два слова перед практической частью статьи.

Шутить и смеяться в современной литературе по-прежнему можно и нужно, но делать это стало модно с использованием метаюмора, постиронии и новой искренности. Наверняка вы о них слышали. А если нет, то не беда. Суть здесь вот в чем. Если раньше шутка была смешной сама по себе, и смеющимся не нужно было знать, откуда у нее растут ноги, в каком контексте она шутилась и как видоизменялась со временем, то метаюмор как раз на этом и построен. В меташутке важно знать всю предыстрию, иначе вам на этом междусобойчике смеющихся будет просто не смешно.

Метаюмор на самом деле зародился еще в середине прошлого столетия. Все советские люди помнят анекдоты про маленького мальчика, попадающего в комичные ситуации, а американцы свои анекдоты про слонов. Вот про мальчика нам все ясно – это реакция на социально-бытовые проблемы эпохи, а вот про слонов уже не очень. И правильно – для этого нужно было быть американцем и жить во времена борьбы темнокожего населения за права. У метаюмора есть один важный нюанс – почти даже «минус». Он почти всегда недолговечен. Смешно ли будет современному ребенку, прочти он анекдот о маленьком мальчике? Другой нюанс – это почти «плюс». Метаюмор существенно обогащает произведение и придает ему неповторимое звучание. Про «Бесконечную шутку» Д. Ф. Уоллеса не знает только ленивый. И к тому же метаюмор – это почти обязательный ингредиент для книжных серий. Помните, какими чудесными шутками-колкостями обменивались из книги в книгу Гермиона и Рон? И вроде бы они нам и понятны, но, если прочтешь всю серию, то эти шутки будут смешны уже совсем в ином свете. В общем, использовать или не использовать метаюмор – дело исключительно авторское, но стоит ли забывать о моде?

Постирония – очень затейливо устроена. Это – настоящее преодоление границ жанра В постиронии автор создает ситуацию множественной интерпретации, конечным результатом которой должно стать замешательство читателя. Шутит ли герой, иронизирует или говорит ясно, без всяких таких намеков? В такой неопределенности рождается дополнительный смысл написанного автором и прочитанного читателем. Постирония – высший пилотаж литературного юмора, которому стоит учиться, ибо читателем такой текст никогда не будет забыт.

И самое новое в юмористическом жанре – это «новая искренность». Ее культивирование на литературную почву связывают с тем же Д. Ф. Уоллесом, который в «Бесконечной шутке» противопоставляет искренность другим чувствам и с ее помощью пытается вновь заполнить опустошенную цинизмом американскую литературу. Как работать с новой искренностью? Скрывать не станем. Трудно. И посоветуем банальное: лучший способ научиться – это разобраться в том, как это сделали другие. «Бесконечная шутка» – хорошее для этого пособие.

История юмористического жанра не проста и вся состоит из взлетов и падений. И еще она – лучшее доказательство того, что главный судья для литературного смешного – это время.

Инструкция

Юлия Дудник

Как писать смешно?

Если вы решили научиться писать смешно – спешим огорчить. Универсальной инструкции и ответа на вопрос «как это делать?» не существует.

Смеемся мы по-разному и над разным. Для кого-то падение на банановой кожуре или запущенный в лицо торт – это смешно, а для кого-то – грустно, и на тысячу тех, кто будет смеяться над персонажами таких ситуаций, найдется тысяча, обливающихся слезами сочувствия к ним.

Все смешное – от анекдота до пародии – тесно переплетается с культурными и социальными кодами. Чувство юмора индивидуально. Поэтому, если ваша шутка не была понята конкретным человеком, не спешите расстраиваться: в передаче комического непросто найти благодарного адресата. Хорошая новость состоит в том, что люди зачастую обладают схожим чувством юмора. И если над чем-то смеетесь вы – значит, это может быть смешным и кому-то еще.

Отсюда и основной совет тем, кто хочет писать смешное, – пишите о том, что кажется смешным вам, и так, чтобы было смешно прежде всего вам. По крайней мере, получите удовольствие от процесса.

Если же вы все-таки рассчитываете, что смешно будет не только вам или сочувствующим вам родным и близким – вот несколько советов, как вызвать улыбку читателя.

1. Учитывайте целевую аудиторию.

Постарайтесь представить читателя вашего текста. Кому вы рассказываете историю? Сколько ему лет? Что его волнует? Какие шутки могут его обидеть?

Ребенку смешны одни истории, а родителям совсем другие. Шутка про коммунальную квартиру будет понятна старшему поколению, но вряд ли ее оценит подросток. Зато шутки с отсылками к звездам инстаграма могут пройти мимо старшей аудитории. Только то, что делается с оглядкой на возраст и культурный багаж аудитории, имеет шансы быть правильно воспринятым.

Юмор может возникать из контекста, поэтому так важно его знание и понимание. Необходимость объяснять шутку веселья не добавляет.

2. Юмор на злобу дня, например политическая сатира, – продукт скоропортящийся. Слишком актуальное, как правило, не слишком долговечно и не всегда находит место в читательской памяти.

Дозируйте актуальность и в выборе средств достижения комического эффекта. Сленг и модные слова и выражения работают только в конкретных обстоятельствах, в определенное время и для определенной аудитории, а потому более уместны в разговоре с друзьями или в лентах социальных сетей. В литературном юморе такие средства запросто могут превратить текст в однодневный. Хотите ли вы, чтобы через несколько лет читатели вашей книги искали значение слова «хайпануть»?

А вот тонкая субстанция иронии никогда не устаревает. Ключевой элемент иронии – противоречие между произносимым (и, соответственно, явным) и подразумеваемым.

«Журналиста Костю Белякова увольняли из редакции за пьянство. Шло собрание.

Друзья хотели ему помочь. Они сказали:

– Костя, ты ведь решил больше не пить?

– Да, я решил больше не пить.

– Обещаешь?

– Обещаю.

– Значит, больше – никогда?

– Больше – никогда!

Костя помолчал и добавил:

– И меньше – никогда!»

(С. Довлатов «Соло на ундервуде»)

3. Комическое возникает от неправильности, отклонения от ожидаемого, привычного. Эта неправильность может выражаться через сюжет (водевильные ситуации и комические положения, путаница персонажей и мест, алогичность событий, их неожиданная последовательность и повороты и т. д.) или заключаться в характере, внешности, имени героев, их речи и мыслях (разрыв в оценке себя или ситуации героем и окружающими его людьми, несоответствие героя окружающей обстановке, непредсказуемые и нелогичные реакции персонажа, парадоксальные умозаключения, несоответствие целей и выбранных средств, особенности речи, манеры говорить, образа мышления, например, путанность и нелогичность мыслей и высокопарность речи, словесная избыточность или, наоборот, немногословность и т. д.).

Юмор работает там, где есть эффект неожиданности и предполагалось одно, а получилось другое. Обманывайте читательские ожидания, разрушайте клише и стереотипы! Читатель ждал трагического разрешения конфликта? Получи фарс: все прекрасно, никто не умер, все счастливы и здоровы.

Например, в рассказе «Родственные души» О. Генри описывает, как в особняк проникает вор. Читатель ожидает логичного развития событий – поимки вора или его исчезновения с награбленным. Но вместо этого вор сталкивается с хозяином и во время словесной перепалки выясняется, что оба страдают ревматизмом. Рассказ завершается уходом новоиспеченных приятелей в паб, чтобы за выпивкой обсудить лекарства от болезни.

4. Сделайте ситуацию узнаваемой и… утрируйте и гиперболизируйте. Привычное, поданное в необычном ракурсе, может стать весьма комичным. Например, в рассказе «Старый дурак» Зощенко описал свою версию «неравного брака»: он «старик, лет, может быть, шестидесяти. Такой, вообще, облезлый тип», она – «интересная красавица, приехавшая из Пензы». Мы читаем рассказ, где образы и детали утрированы, и видим за этим узнаваемые типажи и современную ситуацию.

Возьмите обыденную, типичную ситуацию и сделайте знакомое преувеличенным и укрупненным, вдавайтесь в крайности, утрируйте штампы.

Разного рода искажения характеров и событий, несоразмерность между действиями и их восприятием, гротесковые реакции персонажей, карикатурные характеры, в которых выпячены одни черты и сглажены другие, – отличная почва для комического эффекта.

Многие комические характеры в литературе строятся именно на эффекте преувеличения значимых сторон, обычно пороков или недостатков. Например, помещики в комедии Гоголя «Мертвые души» – череда характеров, в которых акцентированы отдельные черты.

5. Не бойтесь абсурда! Смешное рождается, когда мы берем привычное и выворачиваем его наизнанку, например наделяем привычное «неправильными» свойствами и функциями. Или разрушаем логическую последовательность. Или берем привычное и скрещиваем его с другим привычным, но не сочетаемым с первым, – на выходе получается невозможное и не вписывающееся в наше понимание мироустройства. Абсурд. Вспомним, например, крокет, который описал Льюис Кэрролл в «Алисе в Стране чудес». В нем согнувшиеся солдаты служили воротами, птицы фламинго – молоточками, а живые ежи были шарами.

В абсурде правильный, знакомый нам и логичный порядок вещей уступает место странному и парадоксальному, нарушенным связям и хаосу, иррациональности и непредсказуемости.

«Одна старуха от чрезмерного любопытства вывалилась из окна, упала и разбилась.

Из окна высунулась другая старуха и стала смотреть вниз на разбившуюся, но от чрезмерного любопытства тоже вывалилась из окна, упала и разбилась.

Потом из окна вывалилась третья старуха, потом четвертая, потом пятая.

Когда вывалилась шестая старуха, мне надоело смотреть на них, и я пошел на Мальцевский рынок, где, говорят, одному слепому подарили вязаную шаль».

(Даниил Хармс, сборник «Случаи», «Вываливающиеся старухи»)

Сочетайте несочетаемое! Помещайте героев в самые необычные ситуации и обстоятельства. Пусть на страницах вашего текста вампиры проводят акции в защиту человека, инопланетяне гонят самогон, а грибы ведут друг с другом светские беседы.

6. Не забывайте о языковых средствах, позволяющих добиться художественной выразительности и комического эффекта. Метафоры, афоризмы, каламбуры, сравнения, эпитеты, гиперболы и литоты, архаизмы и вульгаризмы, жаргонизмы и профессионализмы, неологизмы и даже ненормативная лексика при правильном использовании служат верой и правдой и позволяют создать особый, комический язык персонажей и произведения в целом. Экспериментируйте!

7. Только не перегните палку! Всегда нужно видеть грань между остроумием и откровенной пошлостью, пародией и оскорблением.

Легко переборщить с физиологическим юмором. Нам почему-то смешно, когда герой попадает в нелепую ситуацию и получает затрещины и пинки. Кто-то из авторов брезгует таким юмором, а для кого-то он – основной производственный инструмент. Как и всегда, важно чувство меры. Посмотрите, как остроумно у Бабеля: «Мой внук, – он выговорил эти слова презрительно и внятно. – Я иду принять касторку, чтобы мне было, что принесть на твою могилу». (И. Бабель, Одесские рассказы, «В подвале»).

Или перегните палку! В конце концов, комическое – это и есть нарушение пропорций, игра на несоответствиях и контрастах. Но помните золотые слова Остапа Бендера из «Золотого теленка» Ильфа и Петрова: «Я, конечно, не херувим. У меня нет крыльев, но я чту Уголовный кодекс. Это моя слабость».

Упражнения

Александра Сорокина

Которые научат вас быть «несерьезными».

1. Просмотрите новостную ленту. Существуют отдельные порталы и группы в соцсетях, соревнующиеся в абсурдности заголовков. Выхватываете парочку из потока и раскручиваете. Что случилось после? Что к этому привело? Вот, к примеру, новость: «В Коми батюшка освятил новый участок дороги из люка «Лексуса». Смешно ли читателю? Да или нет, попробуйте объяснить почему.

Ссылка:

В Коми батюшка освятил новый участок дороги из люка «Лексуса» https://www.komi.kp.ru/daily/26902/3947904/

2. Придумайте или подслушайте спор, дискуссию, беседу. А затем превратите внешний конфликт во внутренний. Мы сами с собой не всегда соглашаемся, и наши размышления полны отступлений, оговорок, сомнений в собственных словах и поступках. Две разные точки зрения изводят одного человека, в результате чего он попадает в курьезные ситуации. Подумайте, что может случиться с сыном священника на футбольном матче? А с мясоедом на акции PETA? Мысли героя должны совершенно не соответствовать моменту, окружающей обстановке, произносимым словам.

3. Возьмите маленькие листочки и разложите их на четыре стопки. На листочках из первой стопки напишите имена главных героев, из второй – антагонистов или помощников, из третьей – места действия, из четвертой – события, например, свадьбу или убийство. В эту игру можно играть с друзьями: участники вытягивают по одному листочку из каждой стопки. У вас есть два героя, локация и информация о том, что произошло или произойдет. Герои и места могут быть любыми. Попробуйте представить, что случится, если краснодарский вампир станет директором начальной школы.

4. Разделите лист на пять колонок. Подумайте, о чем ваш персонаж мечтает, чего он хочет и боится, что его раздражает и расстраивает. В каждой колонке должно быть 5–6 пунктов. После ответа на эти вопросы персонаж кажется более цельным и гармоничным. Но затем переиграйте: поменяйте ответы местами. Если раньше герой боялся вступать в конфликты, то теперь он получает удовольствие, когда на него кричат.

5. Доведите клише до крайности, в этом приеме – основа сатирического жанра. Поляна благодатная: выпущено множество статей и разного рода передач с советами, как похудеть без усилий, привлечь богатого мужа, бросить курить силой мысли, зарабатывать на видео, на которых вы просто едите, и прочее, и прочее. А теперь соедините, казалось бы, несочетаемое. Что будет со страной, если президентом окажется фитнес-блогер? А если в школах введут предмет «Основы выживания на десять тысяч рублей»?

6. Подбираете ли вы профессию главному персонажу или причину его бегства из дома, накидывайте варианты, не останавливайтесь на первом, что придет в голову. Тогда начнется самое интересное. Давайте попробуем: «Игорь купил осла, потому что…»

Список рекомендованной литературы

1. М. А. Булгаков «Собачье сердце», «Мастер и Маргарита»

2. И. Э. Бабель «Одесские рассказы»

3. О. Генри. Рассказы

4. Н. В. Гоголь «Мертвые души»

5. Джером К. Джером «Трое в лодке, не считая собаки»

6. С. Д. Довлатов «Чемодан», «Заповедник», «Компромисс»

7. В. В. Ерофеев «Москва-Петушки»

8. М. М. Зощенко. Рассказы

9. И. Ильф, Е. Петров «Двенадцать стульев», «Золотой теленок»

10. Льюис Кэрролл «Алиса в Стране чудес»

11. Ф. К. Сологуб «Мелкий бес»

12. Марк Твен «Приключения Тома Сойера», «Приключения Гекльберри Финна»

13. Н. А. Тэффи. Рассказы

14. А. П. Чехов. Юмористические рассказы

15. Д. И. Хармс. Рассказы

Кросс-жанр

Сергей Лебеденко

У жизни нет жанров. Жизнь – это ужасающий романтический трагический комический научно-фантастический детективный роман с ковбоями. И с щепоткой порнографии, если повезет.

Алан Мур, писатель, автор комиксов

Давайте сразу признаем одну важную вещь: разделение культуры на «высокую» и «низкую» никуда не делось. Утверждая обратное, мы только рискуем впасть в когнитивный диссонанс, когда захотим почитать дискуссии о современной литературе: литературные критики на полном серьезе отказываются обсуждать фантастику, за ними следуют издатели, которые фантастику не печатают, с другой стороны, появляются фантасты, которые искренне признаются, что не знают, кто такой Лев Данилкин, и с религиозным пылом набрасываются на литературного критика, пишущего об условном «мейнстриме», если он попытается вынести хоть какое-нибудь суждение о фантастике, претендующее на компетентность. Фантастика как жанр оказывается в «гетто», куда ее загоняют предрассудки высоколобых критиков и защитные инстинкты самих фантастов.

С другими жанрами происходит все то же самое, но там конфликта «высокого» и «низкого» восприятий не наблюдается: авторам детективов и романтической прозы просто не за что воевать, а фантастам как провозвестникам будущего приходится свою версию этого самого будущего отстаивать. А в каких-то случаях отстаивают и саму попытку заглянуть в будущее, ведь разочарованный житель 2019 года предпочитает антиутопии утопиям, а новости из наших лент соцсетей только поддерживают пессимистический настрой.

Если мы утверждаем, что разделения на «низкое» и «высокое» не существует, то подобные дискуссии вызовут у нас только недоумение.

Вот только правомерно ли это деление?

«Но ведь «большие романы» всегда отличает изысканный стиль, высокое качество прозы, цельность замысла!..» – воскликнет здесь консервативный читатель, на что в ответ я молча разверну список книг авторов «большой прозы», где мой уважаемый незримый собеседник увидит драму с элементами детектива, историческую прозу с перемещениями во времени, историческую прозу с элементами фэнтези и антиутопии и настоящий магический реализм, в котором древнегреческая мифология тесно сплетается с реалиями обычного российского города нулевых.

Авторы «большой прозы» пишут фантастику и ужасы, а фантасты пишут популярный нон-фикшн. Происходит полное смешение жанров и разрыв границ литературы, так что у уверовавшего в границы между «высоким» и «низким» при взгляде на шорт-листы главных литературных премий может случиться легкое помешательство.

Но его ждет еще большее изумление, когда я скажу, что смешение жанров и переплетение «высокого» с «низким» существовало всегда.

Нет необходимости прослеживать всю историю жанровых смешений от средневековых мистерий до фантастического «Гаргантюа и Пантагрюэля» Рабле и фэнтезийного «Сна в летнюю ночь» Шекспира, так что перенесемся сразу в 1764 год, когда Хорас Уолпол публикует первый готический роман – «Замок Отранто». Смешение жанров встречает нас уже во вступительной статье, в которой автор пишет:

«В этом произведении была сделана попытка соединить черты средневекового и современного романов. В средневековом романе все было фантастичным и неправдоподобным. Современный же роман всегда имеет своей целью верное воспроизведение Природы, и в некоторых случаях оно действительно было достигнуто. В вымысле нет недостатка и ныне; однако богатые возможности воображения теперь строго ограничены рамками обыденной жизни. Но если в новом романе Природа сковала фантазию, она лишь взяла реванш за то, что ею полностью пренебрегали в старинных романах». (Перевод В. Шора)

Итак, автор задавался целью соединить в романе миметическое повествование с диегетическим, то есть и сюжетные события показать как-они-есть, и насытить рассказ художественной образностью. В результате герои романа вовлекаются в драматический конфликт, который сопровождают сверхъестественные события. Тут важно и то, что главным героем «Замка» является некий Манфред Отрантский, прототипом которого стал реально существовавший король Сицилии XIII века. Таким образом, в сплетенном из разных художественных традиций «Замке Отранто» рождаются два новых жанра: исторический и готический романы, – и два этих отпрыска XVIII века долго будут находиться в нерушимой взаимосвязи[5]. Достаточно вспомнить, как в романах классика исторического романа Генрика Сенкевича в роли второстепенных героев появляются вурдалаки и нежить – гости из «готики».

Готический модус характерен и для исторических романов Вальтера Скотта, а действие произведений «певцов романтизма» Гёте и Кольриджа часто разворачивается в Средневековье.

Для русской литературы этого периода характерно жанровое смешение не просто характерно. Все еще серьезнее: русская литература из этого смешения родилась. Юрий Тынянов пишет:

«Вся революционная суть пушкинской «поэмы» «Руслан и Людмила» была в том, что это была «не-поэма» (то же и с «Кавказским пленником»); претендентом на место героической «поэмы» оказывалась легкая «сказка» XVIII века, однако за эту свою легкость не извиняющаяся; критика почувствовала, что это какой-то выпад из системы. На самом деле это смещение системы»[6].

«Смещение» литературы в результате «смешения» жанров вообще ключевое определение для Тынянова. Его поддерживает Лотман:

«При таком соотношении жанров, их постоянной перекличке и взаимном вторжении, образовывавшем как бы единый многоголосый оркестр, в принципе отменялся иерархический подход к жанрам. Ценность того или иного жанра определялась его художественной выразительностью в рамках данного замысла, а не местом в абстрактной иерархии. Перенесение норм одного жанра в пределы другого оказалось важным революционизирующим средством пушкинского стиля и источником его динамики. Отсюда поражавшее современников ощущение новизны и необычности пушкинского стиля»[7].

Итак, Пушкин переформулировал литературу как систему за счет того, что отбросил привычные представления об иерархии и играл на смешении жанров и стилевых регистров. Разумеется, не стоит считать, что на Пушкине эксперименты в литературе закончились. Поэма Лермонтова «Валерик» представляет собой переплетение элементов эпистолярного романа, эпоса и репортажа. На смешении построено и творчество Гоголя: «Петербургские повести» соединяют элементы готической поэтики и характерное для позднего романтизма внимание к быту и нравам людей. Смешав жанровые элементы, Гоголь положил начало русскому реализму. Всю историю русской литературы XIX века можно представить как большую реку, в которую вливаются новые жанровые притоки, чтобы, входя в единый культурный поток, создавались произведения вне иерархических скоб.

Рождение газет и массовой печати привело к появлению бульварных романов, в которых действовала намного более простая сюжетная и стилевая машинерия по сравнению с «высокой» литературной традицией. В России популярность приобрели лубки о Ваньке-Каине, в Великобритании – лубочная сатира на современные сюжеты. Уже в викторианскую эпоху «грошовые романы», насыщенные сценами ужаса, сексуальных перверсий и опасных приключений, приобретают особую популярность у «низов». После тяжелого дня рабочие фабрик, солдаты, матросы, ткачихи, прачки, кухарки читали насыщенные ужасами и юмором истории, напечатанные на дешевой бумаге. Как замечал философ Алексис де Токвиль: «низы не индифферентны к культуре, наукам и литературе, они лишь разрабатывают их на свой манер». Кажется, именно из восприятия бульварных романов как «романов для низов» и растут предрассудки по отношению к массовой культуре. Тем забавнее, что бульварным чтивом как источником новых идей и элементов повествования пользуются два крупнейщих писателя эпохи: Чарльз Диккенс и Федор Достоевский, в романах которого элементы авантюрных произведений в духе Эжена Сю сплетаются с элементами проповедей, житий святых и детективов.

В это же время начинаются эксперименты c пространством текста: книга должна быть больше самой книги, книга должна вместить все книги. По мнению Мишеля Фуко, первой такой книгой должно было стать «Искушение святого Антония» Гюстава Флобера – недописанный роман-мистерия, отдельными частями издававшийся в 1856–1857 годах. Структура книги «матрешечная»: укрываясь от ужасов ночи, Антоний зажигает факел и открывает книгу, откуда в свою очередь на него (а значит, и на читателя Флобера) выливается целый поток ярких образов – пиршества, дворец, сладострастная царица и ученик Иларион. Иларион, в свою очередь, открывает иллюзорное пространство, откуда появляются еретики, боги и разные формы жизни. Однако и здесь текст не прекращает плодить сущности: еретики рассказывают о своих обрядах, боги повествуют о временах былого могущества и т. д. Фантастические герои сосуществуют с историческими, и все повествование разворачивается в своеобразный марионеточный театр, где самые страшные образы выныривают из глубины повествования на передний план. Фуко отмечал, что мотивы из «Искушения» появляются почти во всех крупных произведениях Флобера.

Таким образом, жанровые иерархии оказываются неактуальными для литературы XIX века. Все несколько меняется с появлением фантастики: несмотря на то, что крупнейшие писатели вроде Толстого и Достоевского также экспериментировали с фантастикой, фантастический элемент еще довольно долго (вплоть до наших дней) будет восприниматься как маркер «низкой» литературы, на которую серьезному читателю не стоит обращать внимания. Уже Жюль Верн жаловался на то, что его тексты о техническом прогрессе и космических приключениях не воспринимаются серьезно. Не в последнюю очередь этому способствовали сами фантасты: визионер и блестящий писатель Герберт Уэллс решительно отказал фантастике в способности «предсказывать будущее»: «У меня, в конце концов, нет хрустального шара». Даже в Советской России, где произведения футуризма грезили будущим и фантастика была на подъеме, писателям-фантастам в итоге указали на дверь, за которой часто оказывался припаркован «черный воронок». В опале оказались Кржижановский, Платонов, обэриуты. Беляеву и Алексею Толстому предлагают искать «новый жанр», фантастический элемент активно изгоняется из литературы. Советский человек должен узнавать о том, как живут и трудятся советские люди, а мечты о будущем коммунизме должны оставаться максимально неконкретными, чтобы ненароком не разойтись с генеральной линией партии.

Итак, и в западноевропейской, и в русской литературной традиции фантастика оказалась в «жанровом гетто». «Несерьезной» литературой считались и детектив, и романтическая проза. Тем временем эксперименты продолжались: в «Опавших листьях» Розанова максимы в стиле Ларошфуко смешиваются с традиционным мемуарным нарративом; смешением литературных стилей отличается повесть Андрея Белого «Петербург». Фантастичны по своей сути повести Кафки, а Джеймс Джойс создает «Поминки по Финнегану», которые можно назвать буквально памятником жанровому смешению, потому что их невозможно отнести к какому-либо жанру в принципе – как и «Искушение святого Антония» Флобера много раньше.

Особняком в нашем кросс-жанровом списке стоит синтез фантастики и сатиры. На Западе примером становится «Война с саламандрами» Карела Чапека – пародия на современную политику, а в России – «Мастер и Маргарита». Сатирический очерк о нраве Москвы 1920-х «становится повествованием о судьбе художника, о его отношениях с властью и о любви, которая его спасает», в повествование вплетается фантастический сюжет с визитом сатаны в Москву, и в качестве еще одного сюжетного пласта возникает евангельская история Иешуа из романа Мастера. Фантастика, евангельские мотивы тесно сплетаются с любовной линией, и жанровый синтез порождает один из крупнейших русских романов XX века.

Воплощением жанрового синтеза стала литература Латинской Америки. Реальность накладывается на древние мифы, сливается с ними; современность и миф переплетаются в слиянные миры магического реализма. «Америка – это единственный континент, где человек ХХ столетия может оказаться среди людей, живущих в самых различных эпохах, вплоть до эпохи неолита, и эти люди тоже будут его современники», – писал Алехо Карпентьер. В 1940-е начался золотой век так называемой «философской фантастики» (en. Speculative fiction) – фантастики о вымышленных мирах, в которой научной стороне сюжета уделяется меньшее внимание, чем в научной фантастике. И хотя теоретически оба понятия разработаны еще не были, на практике уже начались эксперименты по их слиянию. С 1939 по 1945 год писатель и богослов, автор «Хроник Нарнии» Клайв Льюис издает «Космическую трилогию» – цикл романов, в которых в космическую фантастику в духе Уэллса и Жюля Верна вплетаются фэнтезийные элементы с тем, чтобы в последней части, «Мерзейшая мощь», научная и христианско-мифологическая картины мира сплелись в единую авторскую концепцию бытия.

Фантастика вообще оказывается отличным полигоном для жанрового смешения, поскольку главный ее элемент – фантастическое допущение вида «А что, если?..» – позволяет писателю наиболее свободно распоряжаться другими элементами сюжета. В 1950-е выходит цикл детективно-фантастических романов Айзека Азимова «Детектив Элайдж Бейли и робот Дэниел Оливо». Роман Энтони Берджесса «Заводной апельсин» 1962 года оказывается одновременно антиутопией, социальной драмой и фантастикой с элементами триллера. Поводом к написанию книги стала травма: первую жену Берджесса Луеллу Джонс изнасиловали и избили четверо дезертиров из американской армии, после чего беременная Луелла потеряла ребенка и впала в тяжелую депрессию, из которой так и не выбралась. Попытка осмыслить травму в принципе рождает кросс-жанровые произведения, поскольку травма сама по себе сложное явление нашей психики. «Бойня номер пять» Воннегута основана на реальных событиях: писатель попал в плен к немцам в 1944 году, во время Арденнского наступления вермахта, и был направлен на работы в Дрезден, где он и стал свидетелем уничтожения города союзной авиацией. Ужасы войны, потеря товарищей готовят героя романа Билли Пилигрима к встрече с инопланетной расой тральфамадорцев – существ, наблюдающих все события одновременно. Метафора приходит на помощь травмированному сознанию – и все это задолго до того, как американские психиатры разработают понятие «посттравматического синдрома» и методы его лечения.

Главное оружие фантастики – метафора – помогает задавать вопросы, на которые так называемая «внежанровая» литература оказалась неспособна, «Левая рука тьмы» Урсулы Ле Гуин 1969 года – важное высказывание о проблемах гендерного равенства, религиозного фанатизма, общечеловеческой коммуникации. В жанровом смысле оно представляет собой хитросплетение фантастики, фэнтези и мотивов притчи. Ле Гуин – не единственный фантаст, прибегающий к кросс-жанру. «Мечтают ли андроиды об электроовцах?» Филипа Дика 1968 года – смесь фантастики и детектива. «Противостояние» Стивена Кинга 1978 года оказывается одновременно антиутопической эпопеей и романом ужаса, который по величине замысла часто сравнивают ни много ни мало с «Войной и миром» и «Властелином Колец».

Постмодернизм окончательно покончил с жанровыми границами. На практике это означало обособление жанровой прозы от прозы экспериментальной, однако вскоре они снова сблизились – и на сей раз не только на поле фантастики. Если роман Итало Кальвино «Если однажды зимней ночью путник…» 1979 года сочетает традиции магического реализма с литературной игрой, то «Имя розы» Умберто Эко 1980 года переосмысляет жанр детектива, создает произведение массовой литературы на основе постмодернистского принципа «двойного кодирования»: «Наличие разных уровней прочтения моделирует ситуацию, когда один и тот же текст может по-разному восприниматься читателем: например, как детектив или приключенческий роман или как произведение, поднимающее актуальные вопросы современности»[8]. «Имя розы» можно читать как детектив, как исторический роман или как драму о том, как человек зависит от знаковой системы, в которую он погружен. «Хазарский словарь» Милорада Павича 1984 года окончательно ликвидирует границу между литературой и игрой – знаковый признак постмодернизма. «Двойное кодирование» как метод хорошо освоил Владимир Сорокин: ужин провинциальной дворянской семьи конца XIX в рассказе «Настя» превращается в ритуал в духе «каннибальских метафизик», а в загородный дом олигарха в «Заносе» под видом ОМОН вторгается нечисть.

В 1990-е между жанровым синтезом и постмодернизмом снова появляется граница – читателю в постмодернистских произведениях недостает искренности. Литература синтеза оказывается более отзывчивой к читателю за счет наличия выстроенной сюжетной линии, вплетенной в правдоподобный вымышленный мир, который становится глубже за счет масштабных жанровых заимствований. С этой точки зрения иконической является «Бесконечная шутка» Дэвида Фостера Уоллеса – в сущности своей антиутопия и постмодернистский роман, главной целью которого становится «дать голос» всем его персонажам. От литературных игр фокус смещается на героя, который путешествует между жанрами – в каком-то смысле это тема комедийно-фантастического романа Дугласа Адамса «Автостопом по галактике».

Цикл Стивена Кинга «Темная башня» (первая книга издана в 1982 году, последняя – в 2004-м) становится образчиком смешения жанров, поскольку вбирает в себя и фэнтези, и традиционный для Кинга роман ужасов, и вестерн.

В 1999 году выходит культовый роман Косюна Таками «Королевская битва» – антиутопия здесь сочетается с приключенческим романом, романом взросления и даже с ужасами (школьников в антиутопическом мире будущего заставляют сражаться друг с другом на масштабной кровавой арене).

Русская литература 1990-х также возникает из жанрового переплетения. Фантастика и философия синтезируются в произведениях Виктора Пелевина и Владимира Сорокина. В романе Марии Елиферовой 2007 года «Смерть автора» филологический роман смешивается с вампирской прозой. Тему вампиров обыгрывает и деревенский роман Олега Дивова «Ночной смотрящий». Синтез жанра как метод освоил и успешно применяет Алексей Иванов – фэнтези и исторический роман сочетаются в «Сердце Пармы» 2003 года, в «Летоисчислении от Иоанна» 2009 года и в «Псоглавцах» 2011 года.

На рубеже 1990-х и 2000-х популярным становится направление New Weird, ключевые представители которого, Чайна Мьевиль и Джефф Вандермеер, выступили решительно против жанровых границ, призвав сочетать в литературных произведениях элементы разных жанров, обозначая ключевым мотивом «новых странных» мотив сверхъестественного чувства – мотив того, что под зыбкой материальной реальностью скрывается реальность метафизическая. Из русских писателей к «новым странным» относят Марию Галину и Эдуарда Веркина.

Синтез жанров уничтожает границы между «высоким» и «низким», топчет маркетологические межи, которые прокладывают издательства и книжные магазины (по меткому выражению Нила Геймана, автора романа «Американские боги», в котором типичный «дорожный» роман смешивается с фантастикой и фэнтези). Кадзуо Исигуро, попытавшийся экспериментировать с постмодернизмом в «Безутешных» 1995 года, вступил на арену жанрового смешения с фантастическим романом «Не отпускай меня» 2005 года и «Погребенным великаном» 2015 года.

Особняком стоят романы-«мэшап», популярные в начале 2010-х в Европе и на российском рынке. Мэшап – это роман, в котором в качестве «основы» используется известное классическое произведение и к нему примешивается знаковый образ из масскульта. К «мэшапу» относятся «Гордость и предубеждение и зомби» Сета Грэма-Смита 2009 года, «Тимур и его команда и вампиры» Татьяны Королевой 2011 года и «Андроид Каренина» Бена Уинтерса 2010 года издания. Исследователи отмечают: мэшап-романы, во‐первых, позволяют широкой публике ознакомиться с классическими произведениями, а во‐вторых, обнаруживают заложенный в самом произведении потенциал. Так, появление зомби в мире романов Остин можно трактовать как реализацию подавленных злобы и боли, которые у самой Остин сублимируются в обмене любезностями[9].

К 2019 году литература подбирается в условиях, когда жанровые границы максимально разъяты. «Петровы в гриппе и вокруг него» Алексея Сальникова сочетает реалистический сюжет с триллером и мифологическими мотивами. «Тобол» Алексея Иванова оказывается одновременно фэнтезийным и историческим эпосом. В романе Алексея Поляринова «Центр тяжести» реалистическое повествование перерастает в антиутопию и сатиру. «В Советском Союзе не было аддерола» Ольги Брейнингер сочетает фантастический элемент с реалистическим нарративом. Слияние переходит границы литературы и захватывает другие жанры: «Раунд» Анны Немзер использует журналистские приемы для ведения повествования, такие как репортаж и интервью.

Разрушение жанровой иерархии – как мы помним, именно на этом основании когда-то строилась русская литература XIX века, – гибкая, стройная литературная система, свободная от условностей, стала основой для будущей эволюции. Нечто подобное происходит и в нашу эпоху – знаковые романы последних лет часто оказываются образцами жанрового синтеза.

Современный писатель не мыслит жанрами. Он мыслит замыслом и сюжетом, а уже потом использует те жанровые элементы, которые ему необходимы.

Современный писатель не мыслит шаблонами. Он разрушает их, чтобы создать нечто новое.

Инструкция

Итак, что же нужно делать, чтобы жанровый микс удался и не превратился в нечитабельную макулатуру? Иначе говоря, как экспериментировать правильно?

1. Выбрать основной жанр произведения. Чаще всего в романах синтеза можно определить один элемент, по которому определяется ведущий, «векторный», жанр. При наличии фантастического элемента ведущим жанром оказывается фантастика, при наличии загадки – детектив. Если же речь идет о взаимоотношениях двух возлюбленных, то ведущим жанром окажется любовный роман. К примеру, «Сумерки» – любовный роман с элементами фэнтези. Историю можно считать законченной, только ответив на главный вопрос: останутся ли вместе Белла и Эдвард? В синтетическом романе главным остается жанрообразующий вопрос.

2. Жанров не может быть намешано много. Жанровые элементы следует добавлять так, чтобы они не мешали ключевому сюжетообразующему элементу, иначе мы рискуем потерять читателя. Обычно ключевых жанров в произведении два: это могут быть научная фантастика и детектив, либо детектив и любовный роман, либо – распространенный ныне вариант – детектив и триллер.

3. Второстепенная линия может облегчить задачу в построении сюжета произведения. Чтобы середина романа не просела, не вышла затянутой и скучной, ее либо насыщают событиями, либо вводят второстепенные сюжетные линии. И здесь в дело вступают элементы из других жанров. К примеру, сыщик может влюбиться, либо это может произойти с одним из второстепенных героев – тогда детектив смешается с романтическим произведением, однако в идеале эта линия будет связана с основной – разгадыванием загадки.

4. Главное – не увлекаться жанровыми формулами, а переосмыслять их, держа в центре внимания сюжет. Что, если главная героиня сможет стать колдуньей, которая способна быть вместилищем духов и призраков, но из жертвы превратится в героиню, которая противостоит колдовскому клану на фоне большого исторического полотна? Именно так выглядит «Девочка с медвежьим сердцем» Фрэнсис Хардинг – один из шедевров young adult прозы последних лет.

Упражнения

1. Выберите два жанра из следующего списка:

– Детектив

– Триллер

– Научная фантастика

– Комедия

– Драма

– Ужасы/мистика

Напишите короткий (4–5 тысяч знаков) этюд на тему: «Талант и бездарность», «Деньги моего друга», «Зачем соседу понадобился мой телефон?», «Философия кота» и «Биография несуществующего писателя».

2. Напишите 1–2 предложения в духе космической оперы. Это будет начало вашего рассказа. Затем напишите 1–2 предложения, которые стали бы идеальной концовкой романтической комедии. А теперь напишите абзац – середину истории. Получилась ли связная история?

3. Попробуйте написать уже известную историю с точки зрения разных героев. Как выглядела бы «Красная Шапочка» с точки зрения волка? А «Колобок» с точки зрения Лисы? А «Золушка» с точки зрения тыквы?

4. Напишите историю о червячке, живущем в яблоке, в стиле ветхозаветной притчи или в стиле Гомера.

5. Зайдите в «Википедию» и откройте несколько статей по ссылке «Случайная статья». Пусть это будут пять случайных статей. Попробуйте придумать историю на основе заголовков этих статей или частей их содержимого.

Список рекомендованной литературы

1. Мэгги Нельсон «Аргонавты»

2. Алексей Иванов «Тобол: дилогия»

3. Дэн Симмонс «Террор»

4. Сюзанна Кларк «Джонатан Стрендж и мистер Норрел»

5. Мариам Петросян «Дом, в котором»

6. Дэвид Митчелл «Облачный атлас»

7. Владимир Набоков «Ада»

8. Павел Майка «Мир миров»

9. Виктор Мартинович «Ночь»

10. Реза Негарестани «Циклонопедия: соучастие с анонимными материалами»

11. Евгений Водолазкин «Лавр»

12. Алексей Поляринов «Центр тяжести»

13. Владимир Сорокин «Белый квадрат: рассказы»

14. Кадзуо Исигуро «Погребенный великан»

Примечания

1

Roberts, Adam «The History of Science Fiction». New York: Palgrave Macmillan, 2006. ISBN 0-333-97022-5.

2

Джон Рональд Руэл Толкин, эссе «О волшебных сказках».

3

Цит. по: Бабенко В. Странно и наоборот. Русская таинственная проза первой половины XIX века. М.: Бослен, 2016.

4

В детстве ребенок учится отличать себя от другого, и это умение может проявляться в том числе в вытесненном на границу сознания страхе двойника, то есть страхе встретить самого себя.

5

Можно сказать, что «Замок Отранто» положил начало и жанру комедии ситуаций, ведь молодой принц в самом начале погибает от того, что на него неизвестно откуда падает гигантский рыцарский шлем, – сцена, достойная фильмов Чарли Чаплина или мультфильма Looney Tunes.

6

Тынянов Ю. Поэтика. История литературы. Кино. М., 1977. С. 255.

7

Лотман Ю. В школе поэтического слова. Пушкин. Лермонтов. Гоголь. М., 1988. С. 9.

8

Н.Н. Валуева. Разработка литературных жанров с использованием постмодернистских приемов.

9

М. Антоничева. Роман с зомби // «Знамя», № 1, 2012.

Content

Майя Кучерская, Марина Степанова
Мама, у меня будет книга! Как научиться писать в разных жанрах и найти свой стиль

Предисловие

Опыт и пот: игра в литературный канон

Детектив

Наталья Калинникова Анастасия пономарева История жанра

Инструкция

Упражнения

Список рекомендованной литературы

Фантастика

История жанра Анастасия Фрыгина

Инструкция Анастасия Фрыгина

Упражнения Анастасия Фрыгина Александра Сорокина

Список рекомендованной литературы

Антиутопия

История жанра Илья Наумов

Инструкция Илья Наумов

Упражнения Илья Наумов Наталия Подлыжняк

Список рекомендованной литературы

Фэнтези

История жанра Наталья Калинникова

Инструкция Наталья Калинникова Анастасия Фрыгина

Упражнения Наталья Калинникова Анастасия Фрыгина

Список рекомендованной литературы

Магический реализм

История жанра Надежда Шмулевич

Инструкция Денис Банников Илья Наумов Надежда Шмулевич

Упражнения Денис Банников Илья Наумов Надежда Шмулевич

Список рекомендованной литературы

Ужасы

История жанра Сергей Лебеденко

Инструкция Сергей Лебеденко Александра Сорокина Денис Банников

Упражнения Сергей Лебеденко Александра Сорокина Денис Банников

Список рекомендованной литературы

Эротика

История жанра Евгений Чикризов

Инструкция Наталия Подлыжняк

Упражнения Наталия Подлыжняк

Список рекомендованной литературы

Юмор

История Евгений Чикризов

Инструкция Юлия Дудник

Упражнения Александра Сорокина

Список рекомендованной литературы

Кросс-жанр Сергей Лебеденко

Инструкция

Упражнения

Список рекомендованной литературы

Примечания