Александр Бушков

Струна времени. Военные истории

Лесная легенда

Ничего, если я начну с самого начала, и разговор будет долгий – как мы вообще туда попали, зачем? Все мы люди, порой тянет по-стариковски поболтать, как в песне поется, об огнях-пожарищах, о друзьях-товарищах, но вот далеко не всегда и можно. СМЕРШ как-никак. Кроме подписок по данным конкретным операциям (а их порой брали и с тех, кто подписками и так был увешан дальше некуда), была еще железная общая установка: сколько бы там лет ни прошло, словечком не вспоминать о тех делах, с которых гриф секретности не снят. Въелось, знаете ли. Вы не против? Отлично.

Обстоятельства тут такие. Не просто снят гриф секретности (о чем старого военного пенсионера никто и не проинформировал бы). Тут даже почище: рассказ о той операции буквально три месяца назад попал в общедоступную документальную книгу, вот в этот самый сборник. Может, вы его читали? Тогда можно перейти сразу к главному. Нет? Ну тогда старикан, уж не посетуйте, поболтает – правда, без лишнего многословия, вычленять буду основное.

В книге этой все описано достаточно подробно, хотя многое – в общих чертах. Ну, а тот случай никто ни в один рапорт не включил, так что я касательно него никак не связан никакими подписками. Ну, понятно, не будь книги, я бы рассказал без всего сопутствовавшего, отделался бы чем-нибудь вроде: «Оказались мы там, выполняя задание командования…» Очень удобная формулировка: и не объясняет ничего, и все вроде бы ясно. Ну, а коли уж все рассекречено и, говоря казенно, доведено до широкой общественности, можно и напрямую…

Так вот… Март сорок пятого. Армия занимается своим делом, мы своим: немецкая агентура в наших тылах, окруженцы, банды, все прочее. И вот однажды наши ловят в эфире радиопередачу, а там и еще одну, тем же почерком, и еще одну. В относительно глубоком тылу, более чем в пятидесяти километрах от линии фронта. И определенно это немцы, что легко было установить по некоторым сугубо специфическим признакам. И еще до того, как подключились дешифровщики, качнув на косвенных, наши выдвинули версию, что это никакая не заброшенная агентура. Агентуру свою немцы готовили очень даже неплохо, и радисту накрепко вдалбливали в голову кое-какие правила: передача по возможности должна быть как можно короче, и после каждой следует менять дислокацию, перебираться подальше. А этот фриц шпарил сущими простынями, да вдобавок с одного и того же места, чувствовался обычный, как пфенниг, армейский радист, попросту не обученный кое-каким шпионским премудростям, – и рядом, очень похоже, нет никого, кто бы эти премудрости знал и мог поучить дурака уму-разуму. Так что запеленговали его в том лесном массиве очень быстро.

А там и дешифровщики сработали оперативно. Честно говоря, на сей раз не благодаря своему умению, а оттого, что кто-то толковый перевернул ворох трофейных бумаг, сопоставил кое-что и сделал выводы, каковые в докладной и изложил.

По всему выходило, что передачи ведет один из радистов немецкой пехотной дивизии, которую наши незадолго до того взяли в «котел» и расчихвостили так, что вырваться удалось буквально горсточке, в том числе и тому болтуну, оказавшемуся, видимо, настолько добросовестным служакой, что рацию не бросил и не изничтожил, пер на горбу. Вся их штабная документация, в том числе и шифры (и даже один целехонький шифровальщик), попали к нам, куда следует. Так что с расшифровкой долго и не возились.

Сгоряча решили, что дело скучное и абсолютно нам неинтересное. Обычные окруженцы, не диковина. Забились в глушь и задумались, как жить дальше. Шестьдесят два человека, такая сборная солянка – пехота, безлошадные танкисты, артиллеристы без матчасти. Командование над ними по праву старшего принял майор, командир батальона той самой разгромленной дивизии. По предварительным прикидкам, дурак с инициативой. Офицер потолковее (как многие на месте майора и поступали), да что там, толковый унтер быстро принял бы единственно возможное решение: не торчать в лесу, как леший на пне, а уходить на запад, к своим, попытаться перейти линию фронта. Крайне рискованно, но ничего лучшего в таком положении и не придумаешь. Либо идти сдаваться, либо пробираться к своим.

А этот экземпляр со своим сбродом (который он в радиограммах именовал «подразделением», ха!) торчал на одном месте и форменным образом ныл: сухпай вот-вот доедят, патронов по горсточке, просит «инструкций и помощи».

Инструкции – это бы еще ладно, не самый выдающийся идиотизм. Но вот насчет помощи… Какую такую помощь рассчитывал получить? Что за ними пошлют парочку самолетов? Парочку, потому что в один стандартный транспортник шестьдесят два рыла – да нет, шестьдесят три, включая майора, – не влезут? За пятьдесят километров в тыл? Размечтался…

Война – вещь жестокая и циничная. В условиях, когда сходятся миллионные армии, такую группочку, пожав плечами, непременно спишут в неизбежные потери. Конечно, окажись среди них серьезный генерал или важный секретоноситель, что наши, что немцы в такой ситуации обязательно самолет бы послали – но какую-нибудь легкомоторную кроху, чтобы вывезти одну эту персону, а остальным предложили бы топать ножками. Так оно всегда и бывает.

Ну, благо все документы у нас, майора проверили быстренько. Ага, есть такой. Не сказать, чтобы скверный служака, но определенно из той породы вечных неудачников, которые лямку-то тянут, но повышения и награды их с удивительным постоянством обходят стороной. Первую мировую дядя закончил капитаном, командиром роты, а за шесть лет подрос всего-то до комбата и майора. Ну вот такое у человека невезение. По-моему, такие в любой армии есть. Выпала тебе именно такая колея – и хрен из нее выберешься…

Решение подворачивалось простое: послать войска по охране тыла, и, если заерепенятся, отправить к нибелунгам. Они не первые такие и вряд ли последние, война еще на какое-то время затянется, Берлин все же не в двух шагах…

Но тут пришел ответ от немцев, и ситуация, как это частенько на войне случается, вмиг поменялась решительно и бесповоротно…

Немцы, как и следовало ожидать, сначала выругали за длинные передачи и приказали немедленно сменить место дислокации на другое, конкретно указанное – еще подальше в глушь. Что гораздо интереснее, велели ждать, когда сбросят грузовые контейнеры со жратвой и патронами, и, главное, «быть готовыми выполнять задание командования, о сути которого будет сообщено дополнительно».

Вот это решительно меняло дело и было для нас крайне интересно. Никакой сверхчеловеческой проницательности от наших и не требовалось – были уже примеры. Районы те немецкую разведку интересовали неимоверно, как и нас, окажись мы на их месте. Готовилось наше очередное наступление, и серьезное. Неизвестно, знали ли уже немцы направление нашего главного удара или пока нет. В любом случае всякая военная разведка поступает одинаково: забрасывает в тыл противнику агентов-парашютистов, чтобы отслеживали перемещение военной техники и войск, а при необходимости устраивает еще и диверсии на железных дорогах. Немцы, кстати, поначалу так и поступили, забросили две группы, но обе мы отловили (к сожалению, в обоих случаях, так уж не свезло, не удалось взять живыми радистов). И уж никак не могли пройти мимо такого подарка судьбы – в крайне интересующих их местах ховаются шестьдесят кадровых вермахтовцев, которых можно использовать в вышеназванных целях.

Правда, имелся весьма существенный нюанс, который немцы не могли не понимать… В лесу прятались обычные вермахтовцы, строевики, окопники. А подрывать рельсы и уж тем более умело вести сбор информации о военных перевозках и других перемещениях противника кто бы их учил… При всей своей тевтонской исполнительности запорются очень быстро – я о разведке. По радио, так сказать, заочно, не особенно и поднатаскаешь – еще и оттого, что долгие радиоинструктажи легко засечь. К тому же у наших «лесовиков» не было диверсионных спецсредств – откуда бы они таким разжились, драпая из «котла»? Как учил предшествующий опыт: уж если немцы всерьез решили окруженцев этих именно так использовать, непременно сбросят к ним не только нужное снаряжение, но и инструкторов – по минно-подрывному делу и по разведке. Случались прецеденты на других фронтах. Сто шансов из ста, они именно так и поступят, иначе затея теряет всякий смысл.

Ну, предположим, подрывники немецкие нас интересовали меньше всего – не бог весть какой ценный товар. А вот дела разведки… Чтобы ее грамотно поставить, несомненно, прилетит абверовец – не полковник и не генерал, конечно, но уж, безусловно, не сопливый лейтенантик, а битый волк, немало знающий помимо данной операции. А вот абверовец, свеженький, только что из-за линии фронта – это уже та фигура, из-за которой стоит рвать пупок. Икряный карась, ага…

Вот только для того, чтобы все прошло по-нашему, чтобы принять гостей, требовалась качественная, искусная радиоигра, из тех, что порой кончаются провалом, а иногда и нешуточным успехом. Дело прочно взяла под контроль Москва (судя по некоторым многозначительно скупым обмолвкам, вроде бы даже Ставка, а значит, Сам).

Мы, причастные, довольно быстро сообразили, чего следует ждать: не дети малые, не впервые. Так оно и оказалось: очень быстро нагрянуло Высокое Начальство и стало изрекать привычные формулировки: «кровь из носу», «в лепешку расшибись, но выполни», «сделай или умри, а еще лучше сделай, не умирая». И все такое прочее, чтобы прониклись, осознали до донышка всю важность поставленной задачи. Ну, это неизбежно присутствует в любой армии. Я бы на месте высокого начальства держался точно так же – функция у него такая. Философски-то говоря.

Войсковой операции проводить, разумеется, не стали, чтобы не кончилось пошлой перестрелкой с кучей трупов. Радист нам позарез требовался живым и невредимым, к тому же не успевшим отстучать на ту сторону, что им пришли кранты. Так что никаких открытых действий. Исключительно нашими усилиями.

Ну, дело знакомое. Разве что их там не, скажем, шесть, а шестьдесят с хвостиком, но методика, в общем, та же самая… Ввиду особой важности задания начальство не скупердяйничало, как это с ним, между нами говоря, иногда бывало. Спецов-разыскников, мастеров вязать волчар, выделили даже больше, чем там было этих самых окруженцев. По-моему, совершенно правильно: кашу маслом не испортишь. Умелые радиоигры все же вещь штучная, и тут уж лучше не мелочиться…

Место их дислокации мы отыскали довольно быстро, хотя и не в одночасье. Майор явно учел наставления, которые ему давали с той стороны, – и радист всякий раз с охраной человек из пяти уходил на несколько километров от заброшенного хуторка, на котором они обосновались, – и всякий раз в другом направлении, но это нам задачу ничуть не осложняло, наоборот, облегчало: так гораздо легче взять его чисто.

Наблюдение за хутором и перемещениями радиста мы вели чуть ли не круглосуточно, так и оставшись незамеченными, – куда было простым армейцам тягаться с нашими ребятами, отлично умевшими действовать в лесах. Ну, и эфир мы слушали постоянно.

Немцы (как, впрочем, и ожидалось) одно время начали проверки. Выглядело это примерно так: «Говорите, у вас там есть фельдфебель Ганс Швайне? А позовите-ка его к рации. Гутен таг, Ганс! Это твой старый камрад Вилли из второго взвода. А не вспомнишь ли, как летом сорок четвертого там-то и там-то происходило то и это?» Или задавали майору вопросы, на которые мог ответить только он сам.

Правда, проверки эти довольно быстро прекратились – немцы должны были прекрасно понимать, что полной ясности они не внесут, как ни старайся. Предположим, и фельдфебель Ганс, и майор самые что ни на есть доподлинные – но где стопроцентная гарантия, что они и в самом деле сидят на том хуторке, а не у нас квартируют и работают под контролем? Такое можно определить, только послав на место человека…

Через пару дней немцы ночью (конечно, предварительно обговорив место и условные сигналы) сбросили им на парашютах три грузовых контейнера. Как вскоре выяснилось, с продуктами, боеприпасами, питанием для рации. А самое интересное там было – четыре ящика компактных мощных мин самого что ни на есть диверсионного назначения, нескольких разных типов – и для подрыва рельсов, и магнитные, которые можно пришлепнуть, скажем, под днище паровоза или вагона с боеприпасами, третьи, мастерски замаскированные под куски угля, подбрасывают в тендер. Увы, это еще не свидетельствовало, что немцы поверили полностью. Ради большой игры можно пожертвовать и десятком контейнеров такого добра. Хватало примеров.

Еще через пару дней в Москве решили, что с этим идиллическим сидением на хуторке пора кончать. Во-первых, пора самим вступать в игру, то есть брать радиста. Во-вторых, места были хоть и глухие, но неспокойные, на запад все еще тащились окруженцы, и немцы, и власовцы, боявшиеся плена еще почище немцев. Два раза объявлялись отрядики АК, целеустремленно топавшие по каким-то своим делам. Всю эту публику, если убеждались, что она собирается идти своей дорогой вдалеке от объекта нашего интереса, пропускали беспрепятственно – пусть себе топают, взять без шума можно и потом, дав отойти достаточно далеко. А вот группу эстонских эсэсовцев, то ли не успевших, то ли не захотевших сбежать с хозяевами, пришлось окружить и уничтожить – как только стало ясно, что они не намерены пробираться к линии фонта, а намерены обосноваться в тех местах, чтобы потом, зная повадки этой публики, пакостничать в тылах.

Одним словом, поступил приказ действовать, и все пришло в движение. Радисту дали закончить сеанс и чистенько взяли вместе с охраной, к хуторку выдвинулось подразделение войск НКВД с ротными минометами, постреляли немного, не на поражение, в белый свет, положили два десятка мин вокруг хуторка, а потом через мегафон растолковали ситуацию: что господа тевтоны в полной заднице, что никакой такой особой ценности они для нас не представляют, у нас по лагерям военнопленных такого добра и без них хватает. А потому – десять минут на размышление. Либо забросаем минами, или, чтобы самим не возиться, вызовем звено штурмовиков, тех самых, которые вы зовете «черная смерть», – и уж они по хуторку поработают…

Думается мне, последний аргумент и сыграл решающую роль – обстрелянные немцы «черной смерти» боялись, как черт ладана, и было за что. У них даже, к тому времени стало известно, ходили дурацкие слухи, что на «Ил-2» летают сплошь выпущенные из тюрем смертники, законченное зверье, которое не только с воздуха гвоздит, а в свободное время еще и на земле вырезает всех попавшихся им немцев поголовно. Примерно через месяц пришлось нам вести пленных мимо полевого аэродрома, где стояли «Ил-2» – так один фриц, не пацан и не задохлик, натуральным образом хлопнулся в обморок. Решил, придурок, что мы их именно на аэродром и ведем, чтобы звери-летчики их предали самой лютой смерти. Было, ага…

Короче говоря, уже минут через пять они выкинули белую тряпку и смирнехонько вышли, побросав оружие. Майора и еще нескольких человек, упоминавшихся в радиопереговорах, мы оставили себе (мало ли, вдруг пригодятся), а остальных передали местным особистам, чтобы допросили, как положено, и отправили в ближайший лагерь военнопленных. Что было с ними еще делать?

Радиста мы очень быстро склонили к сотрудничеству – благо имели дело не с хорошо подготовленным волчарой-парашютистом, а с обычной серой пехотой. Вы не ухмыляйтесь, не ухмыляйтесь. Никто его и пальцем не тронул. Конечно, наша система – никоим образом не институт благородных девиц. Иногда, что греха таить, приходилось без всякой оглядки на Женевскую конвенцию залезать в личность – но так себя ведут исключительно с людьми, от которых нужно получить конкретную одноразовую информацию. Зато, когда склоняешь к длительному сотрудничеству, все идет на чистой психологии. В подробности я вдаваться не буду, эти методики, чует мое сердце, так и останутся засекреченными навсегда. Война давно кончилась, но, так сказать, жизнь продолжается. Уловили мою мысль? Вот и отлично…

Уже с нашей подачи радист скормил немцам конфетку – отправил две радиограммы с кое-какими «собранными разведданными». Ну конечно, искусная смесь «дезы» с обрывочками правдивой информации. В таких случаях никогда нельзя кормить противника чистой дезой. Не такие мы были идеалисты и лапти, чтобы верить, будто удалось вычистить в том районе всю немецкую агентуру. Кто-то, нами пока не выявленный, мог что-то и перепроверить…

Один маленький нюанс: донесения умышленно были составлены так, чтобы специалисту с первого взгляда стало ясно – сбор информации о наших частях и военных перевозках осуществлялся так топорно, глупо, непрофессионально, что наблюдатели, продолжай они работать в том же духе, должны очень быстро запороться. Стопроцентно уверен, что кто-то у немцев хватался за голову, как, скорее всего, и я на его месте. Ясно же: запоровшись, эти горе-разведчики моментально сдадут всех остальных – и прости-прощай обосновавшийся на хуторе абверовский кадровый резерв. Понятно, делалось это для того, чтобы показать немцам: такие помощнички, будь они сто раз верные фюреру истинные арийцы, много не наработают, очень быстро самым вульгарным образом спалятся и потянут за собой остальных. Так что специалист по разведке в тылу врага жизненно необходим, и побыстрее.

Больше всего у нас боялись даже не того, что немцы могут раскусить игру… Что, если они решат: со столь косорукими «агентами» каши не сваришь, что овчинка не стоит выделки и рациональнее будет попросту оставить майора с его воинством на произвол судьбы, попросту приказав ему бросить все и выбираться к линии фронта, уж как там у него получится. С другой стороны, они ведь прислали приличное количество диверсионных мин, прекрасно зная, что у окруженцев нет ни одного специалиста по подрывному делу. Это внушало некоторые надежды…

К тому времени немец-радист уже вел передачи из точки километрах в ста северо-восточнее того места, где мы их взяли. Немцам, правда, сообщили другие координаты места, куда якобы пришлось перебазироваться, километров на полсотни ближе к тому хутору. Ну, объяснили, надо надеяться, убедительно: на прежнем месте очень уж беспокойно, так и шляется кто попало, а два раза в лесу, хоть и далеко от хутора, появлялись советские военные, которые, такое впечатление, что-то или кого-то искали, один раз даже с собаками. Вот и пришлось перебраться в местечко поглуше. С одной стороны, придется отмахивать гораздо большие концы, с другой – так гораздо безопаснее. Немцы, чуть подумав, такое решение одобрили, еще раз напомнили об осторожности, кратенько дали кое-какие советы касаемо того, как работать не столь топорно, а в заключение пообещали «в скором времени оказать более существенную помощь». Последняя фразочка опять-таки вселяла надежды, ведь «существенную помощь» можно было в данной ситуации оказать одним-единственным образом: прислав специалистов, с которыми мы прямо-таки жаждали познакомиться и пообщаться!

По делу работали еще две обеспечивающие группы: одна готовила в штабе армии убедительную дезу, другая вела постоянное наблюдение за тем местом, о котором мы, то бишь якобы майор, сообщили как о новом месте постоя. Мало ли, как оборачивались дела в таких вот случаях. Немцы вполне могли, опять-таки проверки ради, выбросить парочку парашютистов или же послать кого-то из той самой своей здешней недовыловленной нами агентуры – чтобы проверили, имеется ли в указанном месте майорово доблестное воинство. Ну, а мою группу, с немцем-радистом, забросили в совершеннейшую глухомань.

Почему сделали именно так, почему не стали вести радиоигру из какого-нибудь близлежащего города, а погнали в глушь? Ни у кого тогда не было аппаратуры, способной определить из-за линии фронта, с достаточно большого расстояния, откуда именно ведется радиопередача. Можно было работать хоть из самой Москвы.

Ну что тут сказать… Что в армии, что в нашей системе у начальства сплошь и рядом бывают свои высшие соображения, которые до подчиненных не доводятся. Мне самому в ходе пары операций приходилось кое-что секретить от подчиненных. Так что тому, кто не посвящен во все, иные поступки руководства могут показаться блажью, а то и глупостью – а на деле за ними скрыт свой глубокий смысл…

Московские планировщики операции ни за что не допустили бы ни глупости, ни блажи – не те были люди у Лаврентия Павловича, без которого тут просто не могло обойтись, несмотря на то, что СМЕРШем руководил Абакумов. А тайная война, особенно радиоигры, – дело тонкое…

От безделья (почему оно мне выпало – чуть погодя) я пытался понять логику начальства, ставя себя на его место. Убедительнее всего выглядела такая версия: там, в Москве, опасались очередной хитрой немецкой проверки.

При любой радиоигре обязательно изучается (или освежается в памяти) опыт предшествующих – детали, подробности, успехи и неудачи. Точно так же то было заведено и у немцев. Был интересный случай парой лет раньше. У них в тылу вроде бы нормально работала заброшенная нами разведгруппа. Почерк радиста сомнений не вызывает, сведения идут верные. Настало время посылать к ним связного, немало знавшего офицера, чтобы устно передал обширные инструкции для дальнейших действий – пеленгаторная служба у немцев работала отлично, и не стоило лишний раз вылезать в эфир с обширными «простынями». Благо все проверки группа прошла.

И тут в чью-то светлую – ох, светлую! – голову пришла идея устроить все же еще одну проверку. Радисту поступил короткий приказ: завтра в такое-то время, как штык, неотлучно находиться на явке, у рации, для приема крайне важного сообщения. А назавтра поступила радиограмма примерно такого содержания: мил человек, ты у нас парень опытный, сам понимаешь, что в таких делах на любые проверки обижаться не следует. Сообщаешь, что обосновался в данном городе по такому-то адресу? Вот и ладушки. Опиши-ка немедленно и подробно вид из окна твоей квартиры…

И эта сука завиляла! Молчал минут двадцать, потом вышел на связь и погнал откровенную пургу: мол, ему вчера вечером пришлось перебраться с рацией на другой конец города, на запасную явку, а то что-то замаячили поблизости немецкие радиопеленгаторные машины, которые ни с чем другим не спутаешь, очень уж характерный у них вид…

Ах ты ж тварь! О подобном перемещении обязан был сообщить немедленно!

Тут уж не осталось никаких сомнений: радист, а то и вся группа, в руках у немцев, радиста и, очень похоже, еще кого-то из членов группы они сломали, идет радиоигра… И передачи идут откуда-то из совершенно другого места. Немцы допустили один-единственный прокол, не посадили радиста по названному ими адресу и не оставили там постоянной группы, ограничившись, надо полагать, одним наружным наблюдением за «явкой». У самого хитрого лиса, что нашего, что немецкого, порой случались проколы, гробившие все дело. Взять хотя бы историю с нержавеющими скрепками, давно известна, не секрет… Знаете? Ну вот… В общем, если бы не та светлая головушка плюс немецкий прокол, угодил бы наш офицер прямехонько к абверовцам…

Примечание автора: история со скрепками и в самом деле давно известна. Наши в документы ставили скрепки из простого железа, оно быстро окислялось, на страничках оставался следок ржавчины. Немцы это поначалу недоучли и своим агентам в поддельные документы пихали скрепки из нержавеющей стали, и как только наши это просекли, пошел у немцев провал за провалом. Кстати, есть информация, что однажды случилось с точностью до наоборот: нашим разведчикам в поддельные немецкие папиры поставили скрепки не из нержавейки, а из простого железа, быстро давшие ржавый след. На чем и погорели заброшенные…

Так вот, мне приходит в голову, что начальство опасалось со стороны немцев именно подобной проверки. Места эти были немцам прекрасно известны по одной простой причине: земли тамошние, будучи в свое время польскими, при разделах Польши попали как раз к Пруссии, ну а потом, соответственно, к Германской империи. (Пилсудский их забрал в восемнадцатом году, а в тридцать девятом немцы включили в состав рейха. Ну, а по Ялтинским соглашениям они возвращались Польше – но это к слову.)

Короче говоря, у аккуратистов-немцев должна была сохраниться груда документов и подробнейших карт этих мест. И вот, предположим, на «хутор» приходит с той стороны радиограмма, что-то вроде того: немедленно опишите окружающий лес, каков он там: сосняк, березняк, смешанный? Опишите ландшафт. В течение четверти часа сообщите, цел ли такой-то колодец или мостик над речушкой. Предположим еще, что наши повторили тот немецкий прокол и не оставили на «хуторе» постоянной группы… Конец игре. Как ты тут ни юли… Пожалуй, это самая правдоподобная версия, хотя правды я так никогда и не узнал.

А вот другое соображение, по которому нашу группу дислоцировали именно в эту глушь, начальство от меня не секретило, наоборот, провело подробнейший инструктаж. В некоторых смыслах тот район был, если можно так выразиться, стерильным. Совершенно не затронутым ни войной, ни «партизанкой». Очень уж дикая глухомань, предгорья-чащобы, совершенно бесполезные во многих смыслах. Уж там-то не было ни малейшего риска, что на наше расположение выйдут немцы-окруженцы, аковцы или какая-нибудь другая сволочь.

Я вас не заговорил, так подробно описывая всю предысторию? Наоборот, интересно? Вот и отлично. Все мы люди, все человеки, хочется поговорить о военных годах – но у нас-то, сами понимаете, положение не то, что у обычных вояк, раз в сто лет случается, чтобы вот так выпал случай свободно поговорить о наших делах…

Ну, если вам и в самом деле интересно, расскажу и о том подробном инструктаже, который я и все подчиненные мне офицеры получили перед отправкой. Благо эта информация никогда и не секретилась.

Предгорья, чащобы, глухомань. Собственно говоря, обитали там не просто поляки, а мазуры. Это такая народность… а, вы знаете? Да, язык немного отличается, но не особенно. Хорошо зная польский, и понимать, и объясняться нетрудно. А я-то знал польский хорошо, да и теперь не подзабыл, вон, целая полка детективов. Дело в том, что после выпуска я успел прослужить в Ленинградском пограничном округе лишь несколько месяцев, а потом меня перевели на запад, где оборудовали новую границу, создавали заставы. На одной такой заставе я и прослужил с ноября тридцать девятого до двадцать второго июня ясно какого года. Обязанности у меня были… гм, скажем так, специфические, требовавшие хорошего знания польского. Вот и пришлось в пожарном порядке учить так, чтобы от зубов отскакивало, – впрочем, мне, белорусу, хоть и «восточнику», в этом отношении пришлось легче, чем другим, начинавшим с нуля.

В общем, мазурские края. По обширному району разбросано немало деревушек, но в большинстве своем небольших, порой вообще на десяток дворов. То село, неподалеку от которого мы обосновались, смело могло считаться по местным меркам прямо-таки центром цивилизации: сотня с лишним дворов, костел, парафия, то бишь резиденция приходского ксендза, три корчмы, четырехклассная школа, почта, базары по воскресеньям… Цивилизация, в общем. Относительная, конечно: единственный телефон – на почте, радиоприемник до войны имелся только у ксендза (немцы, когда пришли, забрали), всей администрации – местный староста, олицетворявший своей персоною и власть над тем районом, газеты до войны выписывали только ксендз, почтмейстер (опять-таки, подобно старосте, в одном лице составлявший весь персонал почты), местный учитель да один из корчмарей (но не какую-то более-менее серьезную, а этакий бульварный листок). Медицины никакой, в случае чего-то серьезного больного приходилось везти километров за полсотни в повят[1] – но местные, знаете ли, частенько и не возили, согласно нехитрой мужицкой философии: бог даст, выздоровеет, а помрет, так это ему на роду было написано. Электричества тут не видывали со времен его изобретения. Ага, еще одна на всю округу ветряная мельница (по этой причине мельник был персоной небедной, такой местной аристократией), один на всю округу полицейский и двое лесников. Глухома-ань… Я ведь читал до войны «Машину времени» Уэллса – и казалось порой, что всех нас на такой машине зашвырнуло куда-то в девятнадцатый век. Нет, серьезно. Просто-напросто не имелось никаких внешних примет первой половины двадцатого века. Жили, как лет сто назад, разве что меньше стало кунтушей, этаких длиннополых кафтанов, их в будни носили главным образом старики, но по большим праздникам надевали и люди помоложе, кунтуши, когда мы приехали, все еще висели в лавке. Ага, я еще лавку забыл упомянуть. Единственную на все село и всю округу, а потому торговавшую всем на свете, от селедки и подковных гвоздей до кунтушей, хомутов и вил. Лавочник, монополист хренов, числился среди местных хозяев жизни. Война его коммерцию изрядно подкосила, но как-то все же выкручивался…

Жили они там довольно бедновато – места не способствовали. Пахотной земли пониже, в долине, было маловато, и довольно скудной. Выращивали в основном ячмень. Те, кто побогаче, его возили в повят, продавали на тамошнюю пивоварню, а мелкие хозяйчики пускали опять-таки на пиво, но уже исключительно для собственного употребления. Пиво, между прочим, было весьма даже неплохое.

Кое-кто держал овец – но опять-таки немногие, отары были маленькие – не было в горах хороших, богатых пастбищ, имелись еще смолокуры и углежоги – но и на этом экзотическом для советского офицера ремесле не разбогатеешь. Кто-то держал парочку коров, кто-то свиней: животина неприхотливая и особого ухода не требует. Несколько человек мыли золотишко в горах – там оно в ручьях попадалось, в вовсе уж мизерных количествах (отчего ни одна власть всерьез им никогда не занималась). Но если знать место и погорбатиться с весны до снега без передышки, можно намыть жменьку, как лишнее подспорье в хозяйстве.

И еще одна интересная подробность. Браконьерские были места – мама родная. Благо дичины в лесах имелось изрядно. Это у них там была старая традиция, уходившая куда-то в глубь веков. И ни одна власть никогда ничего не могла с этим поделать: то есть, как могли, ловили и сажали, но попробуй-ка искорени полностью. Технически нереально. Я как-то прикинул от скуки: чтобы искоренить полностью это интересное ремесло, пришлось бы в тех местах постоянно держать не менее полка – а какая власть пойдет на такое расточительство? Вот они и старались изо всех сил, были целые, прости господи, трудовые династии. И мастера с нешуточным стажем. Какой-нибудь нестарый еще мужичок лет пятидесяти озоровал и при кайзере, когда тут были охотничьи угодья какого-то князя, и при Пилсудском, и при немцах. Да и семейка не отставала.

Вот такая была глухомань. Все войны нашего века ее обошли стороной – и в Первую мировую, и в тридцать девятом, и сейчас фронты проходили гораздо южнее, так что сюда и отголосков не доносилось. Рекрутов, правда, гребли, это уж как водится – и при кайзере, и при Пилсудском. Но война сама по себе их совершенно не затронула. Настолько, что немцы сюда добрались только в середине октября тридцать девятого – на двух бронетранспортерах, с какими-то обмундированными чиновничками.

Наворотить они тут ничего особенно не наворотили – в такой-то глуши? Первым делом в три секунды сместили старосту (он, понятно, не дурак, а потому не сопротивлялся, шапку в руках мял да кланялся). На его место поставили какого-то хмурого фольксдойча, которого привезли из повята. Полицейского разоружили, велели снять форму и сидеть тише воды, ниже травы. На их место привезли каких-то двух мордоворотов, опять-таки из повята – сначала они шлялись в штатском, только с кобурами на поясе и повязками на рукаве, но потом немцы стали организовывать «гранатовых» и привезли им мундиры. «Гранатовый» по-польски – темно-синий, вот и щеголяли эти сизари до поры до времени. Почтмейстера опять-таки выгнали к чертовой матери, тоже велели форму больше не носить, а на почте поселили полицаев и нового старосту. Сгребли давным-давно прижившегося здесь еврея-сапожника со всем семейством, а заодно прихватили и учителя. Хотя никаким евреем он не был. По поводу данного обстоятельства местные потом долго чесали в затылках: его-то за что? Человек тихий, пожилой, политикой не занимался отроду, в партиях не состоял…

Ну, мы-то знали, что к чему. Немцы еще до вторжения с присущей им, сукам, скрупулезностью разработали план уничтожения польской элиты и интеллигенции. Какое там образование, когда полякам запрещалось даже есть белый хлеб. Я серьезно. За белый хлеб поляка могли и к стенке прислонить, чтоб не объедал высшую расу, недочеловек…

Да, самое интересное. Обоих лесников они по каким-то своим соображениям трогать не стали, велели только снять все прежние знаки различия, выдали взамен повязки с какими-то печатями, взяли подписку о верной службе рейху, даже ружья им оставили и наказали исполнять прежние обязанности. Ну, а поскольку без агитации и пропаганды в таком деле ни за что не обойдешься, один из чиновничков, неплохо говоривший по-польски, закатил перед согнанными деревенскими долгую речь. Объявил, что эти земли вновь отныне и навсегда возвращаются в состав тысячелетнего рейха, потребовал строжайшей лояльности к новому немецкому порядку и огласил длиннейший список прегрешений перед новой властью, за которые полагается расстрел.

Пока он распинался, бравые зольдатики свернули шеи дюжине оплошавших гусей, закинули в бронетранспортеры парочку свиней и еще того-сего, что плохо лежало. И укатили.

Собственно говоря, этим немецкие «реформы» и ограничились. Разве что налоги, как водится, увеличили, а потом угнали куда-то на работы с дюжину парней покрепче и помоложе. Да еще раз несколько в год сюда приезжали поохотиться немецкие офицеры.

А в общем и целом за последующие годы военного лихолетья округа не хлебнула. Партизан, как я уже говорил, здесь ни разу не объявлялось, ни «московских», ни «лондонских». Так и прожили почти что прежним сонным царством до начала сорок пятого. Когда немцев из этих мест вышибли, прикатили на сей раз поляки, и представители новой власти, и наши, так сказать, коллеги. Староста-фольксдойч успел сбежать, но обоих полицаев взяли тепленькими, а заодно прихватили и лесников. Многое мне в поляках не нравится, признаюсь откровенно, но одно я безоговорочно принимаю и одобряю: немецких пособников, о какой бы разновидности ни шла речь, они грабастали за шкирку быстро и беспощадно. Не без перегибов, конечно – вот взять тему лесников, они-то, по большому счету, в чем виноваты? Ну да бывают времена и ситуации, чего уж там, когда вовсе без перегибов не обойдешься…

Так вот, в такую глухомань мы однажды и прикатили на нескольких «студерах» и «Виллисах», с парочкой полевых кухонь. Именно оттуда и предстояло вести радиоигру – как я уже говорил, места тихие, ни малейшего шанса, что на нас вылезет какая-нибудь вражина. Знало начальство, что делало. Как вежливые люди, уведомили старосту (того самого, довоенного, с приходом поляков объявившегося на прежнем месте), что какое-то время будем здесь дислоцироваться. Староста это принял философски – а что еще он мог сделать. Вдобавок с ним поговорил по душам прикомандированный к нашей группе капитан Витольд Ружицкий, наш коллега из Войска Польского. Меня заранее проинструктировали, что именно его, когда все немного утрясется, назначат, переводя на наши мерки, начальником воеводского, то бишь областного ГБ. Одним словом, наш был человек, наверняка проверенный на сто кругов.

Теперь о диспозиции, это немаловажно. Она была следующая: в лесу тянулась здешняя большая дорога, этакий главный проезжий тракт, по которому жители окрестных деревушек и хуторов ходили и ездили в ту самую большую деревню. Наша группа поставила машины, кухню и разбила пять палаток метров за восемьсот до поворота направо, к деревне, на обочине тракта. Та, что осуществляла радиоигру, разместилась чуть подальше: миновать поворот, пройти метров двести и еще метров триста подниматься по отлогому склону, по редколесью. Там они и разместились: тот самый немец-радист, трое наших офицеров, осуществлявших за ним самое бдительное наблюдение, и два отделения охраны – отнюдь не из зеленых первогодков и вообще не армейских, хотя все мы были одеты классическими армейцами. Конспирация, ага. Мне даже пришлось сменить майорские погоны на капитанские. Согласно диспозиции, мы со второй группой находились практически в пределах прямой видимости.

Порядок был заведен такой: связь в качестве посыльной между обоими лагерями осуществляла наша радистка Катя Кулешова. Обычно дважды в день ходила от нас к ним и назад. Если с той стороны был сеанс радиосвязи, они пускали зеленую ракету, Катя к ним отправлялась, забирала все материалы, приносила в наш лагерь и уже со своей рации передавала в штаб фронта. Если из штаба (то есть наверняка из Москвы) поступали требующие передачи на ту сторону депеши, Катя их относила наверх. Понятия не имею, почему начальство придумало именно такую систему, ну да у него же не спросишь…

Почему столь ответственное дело поручили девчонке? А девчонки, знаете ли, бывают разные… Дело в том, что Катя была не просто вольнонаемной радисткой, а офицером из нашей системы. Училище НКВД, пусть и ускоренного выпуска, прослужила в моей группе больше года, за это время поднялась до старшего лейтенанта, четырежды участвовала в огневых контактах при задержаниях, однажды мы ее внедряли в одном только что освобожденном городке во время одной интересной операции. Свой человек, в общем. Самбистка-разрядница, «За боевые заслуги», обе «За освобождение Варшавы», наша и польская, да вдобавок польская бронзовая медаль за храбрость. Не мирный котеночек, одним словом. Такую без малейших тревог и беспокойства за нее можно было использовать в качестве курьера с серьезными документами в планшетке. Тем более в столь спокойных условиях. Да и ходила она не с цветочками – автомат ППС, пистолет, «лимонка» в кармане галифе, финка, с которой она отлично умела обращаться. Та еще девочка, одним словом: где сядешь, там и слезешь. Красивая была, между прочим, исключительно: волосы русые, глазищи синие, вся из себя… Нет, подходов я не делал, хотя иногда, признаюсь, тянуло чертовски. И никто не делал – у нас на походно-полевые романы начальство смотрело очень даже косо, и если что, могло заправить такого фитиля…

По палаткам мы разместились согласно субординации: в одной я с Ружицким, в другой Катя (ну, тут не столько субординации ради, а, во-первых, из-за наличия рации, во-вторых, из-за ее пола), в третьей старшина Сидорчук и капрал Томшик (официально наши с Ружицким ординарцы, а на деле – хваткие оперативники), в четвертой шестеро солдат с поваром. Ну, и пятая – продуктовый склад с осточертевшими консервами-концентратами. Впрочем, довольно скоро мы это дело поправили, но об этом потом…

Обустроившись, начали кой-какую работу. Для начала мы с Ружицким отправили в деревню Сидорчука с Томшиком: чтобы посидели в корчме, мягко и ненавязчиво войдя в доверие, что оба прекрасно умели. Неизвестно еще, сколько нам придется тут торчать, а потому следует немножко узнать и о деревне, и о районе. С учетом местной крестьянской психологии. Офицера, как «пана», будут сторониться, рядовой солдат – фигура не особенно и авторитетная, а вот два бравых унтера – совсем другое дело, с ними и крепкий деревенский кулачок не побрезгует выпить кружечку-другую и потолковать, что нового в большом мире.

Деньги? Не вопрос. Мы уже знали, что бумажки здесь не в почете, как оно всегда бывает во времена таких серьезных пертурбаций. А вот серебро обращалось вовсю: и довоенные злотые с Пилсудским и святой Ядвигой, и кайзеровские талеры, и даже попадались царские серебряные полтинники, рубли и четвертаки. Кое-каким запасом металла нас снабдили, так что господам унтерам рекомендовалось не шиковать особенно, но и не скряжничать, держаться золотой середины.

Кстати сказать, интересные были мужички, что один, что другой. Своеобразные. Каждый со своими тараканами, Томшик мне уже при первой встрече чертовски напомнил бравого солдата Швейка. Примерно такой человеческий типаж. Совершеннейшим дураком, «официальным идиотом» он себя не выставлял, меру знал и границ не переходил (не держат в контрразведке совершеннейших дураков, быстро вычисляют и избавляются без колебаний). Но любил сплошь и рядом изобразить этакого простачка. С простачка, понятно, спрос чуточку меньше. И никак нельзя сказать, что это польская национальная черта – столько раз я и у нас встречал таких хитрованов, в основном среди старослужащих. Да что там, между нами говоря, самому пару раз случалось включать «легкую дуринку», всякий раз в общении с вышестоящим начальством. Иногда полезно, бывают всякие ситуации…

Хотя… Вполне возможно, ему именно на это задание начальство велело именно такую маску нацепить. И я бы ничуть не удивился, окажись он не капралом, а повыше званием, – поляки, хотя и доблестные союзники, иные свои секреты нам не раскрывали, как и мы, соответственно, им. В конце концов, я вместо своих майорских погон носил капитанские, Катя щеголяла не старшим лейтенантом, а младшим, да и те наши, кто работал с немецким радистом, волею начальства временно саморазжаловались, кто на звездочку, а кто и на две. Иногда это полезно – чем меньше офицер чином, тем он незаметнее и как бы легковеснее. Вполне могло оказаться, что и Ружицкому его начальство велело одну звездочку снять. Ну и, наконец, на инструктаже мне по секрету шепнули, что Ружицкий с Томшиком в подполье как раз и состояли в отделе, выявлявшем среди «конспирации» немецкую агентуру – а простягам такие дела не поручают…

С Сидорчуком обстояло чуточку по-другому. У него, как я уже знал давно (как-никак два года в одной группе), был свой пунктик: не забираться выше, чем он сейчас есть, остаться вечным старшиной. Дважды на моей памяти его пытались определить на офицерские курсы (и послужной список, и опыт, и награды), но он оба раза ухитрялся как-то увильнуть так хитро, мягко и ненавязчиво, что и не подкопаешься. В старшинах ему было уютнее. А с офицера, что ни говори, спрос сплошь и рядом больше…

В общем, прихватил Томшик свой неразлучный аккордеон (неплохо играл, кстати), и отправились наши унтера в деревню, в этот самый пресловутый центр цивилизации. По рожам видно – с большим воодушевлением. Действительно, не задание, а прямо-таки отпуск: попивать пивко на казенные денежки не ради фасады или слежки, а просто чтобы выцепить общительного болтуна и поболтать о том о сем. Как учит жизненный опыт, в любой деревне, а уж в трактире особенно, такой всегда сыщется, обрадованный новым лицам: односельчане-то наверняка все его шутки-прибаутки и забавные случаи из жизни успели наизусть выучить…

Ну, а нам, всем остальным, ничего не оставалось, кроме как маяться нешуточной скукой. Немцы с той стороны выходили на связь раз в два дня, шифровку, которую им следовало передать при следующем сеансе, Катя давно приняла из штаба фронта (куда она, конечно же, пришла из Москвы), я ее изучил на десять кругов (что как раз и входило в мои прямые обязанности). Очередной доклад о крайне недотепистых действиях «окруженцев» – чтобы там, на той стороне, чесались быстрее.

Как говорится, хуже нет ждать да догонять. Не в засаде сидели, где расслабляться по определению нельзя, не наблюдение вести – ждать у моря погоды… И расхолаживает, и порой злит. Нет настоящего дела, да еще эта чертова неизвестность – пойдут немцы на радиоигру, не пойдут…

Часовой, которого я на всякий случай выставил (пусть и небольшой, но военный лагерь), расхаживал по отведенному ему недлинному маршруту. Остальные солдаты дрыхли у себя в палатке, Катя читала растрепанный томище «Трех мушкетеров». Ну, а мы с Ружицким… Говорили мы с ним мало. Нет, держался он со мной ровно и вежливо, но такой уж был парень – замкнутый, неразговорчивый. Мне в свое время довели до сведения, что у него в оккупации погибла вся семья: жена, дочка, мать с отцом, еще кто-то из родни. Так что я его вполне понимал и с пустой болтовней старался особенно не лезть. Разве что в шахматы садились играть частенько, когда надоедало дремать, – вот тут он немного оживлялся, и игру любил, и играл получше меня, ничего не скажешь.

Ну, а когда делать вовсе уж было нечего, я садился в палатке на солнышке (мне наши умельцы в два счета сколотили лавочку) и лениво разглядывал проезжавших и проходивших по дороге мазуров.

Движение по «большому тракту» было оживленное, правда, главным образом в одном направлении: из окрестностей в деревню. В основном продать там что-нибудь, как я очень быстро определил: идет, скажем, симпатичная деваха, несет живого гуся в корзинке, завязанной сверху холстиной, – а через полчасика возвращается уже с пустой корзинкой. Или провезет мужик на телеге с тощей клячонкой пару-тройку мешков древесного угля, или там корчагу смолы, или связанную овцу. Что характерно, мужички эти в деревне всегда задерживались не в пример дольше девушек: ну ясно, заработав малую копеечку, непременно пропускали в трактире пару кружек или рюмашку, тут и гадать нечего.

Что о них можно сказать? Бедновато одеты, но чистенько, у иного маринарка[2] из явной домотканины, но сапоги всегда начищены, а на голове сплошь и рядом городской картуз с лакированным козырьком или шляпа, тоже не деревенского пошива. Аккуратисты, в общем. И девахи пригожие.

Относились они к нашему лагерю… ну, по-всякому. Враждебных взглядов я что-то не отмечал, скорее уж с любопытством косились (оно и понятно, впервые в жизни видели советских солдат), кое-кто даже приподнимал шляпу или картуз, а бывало, какая-нибудь деваха (ох, видно, разбитная!) так сверкнет глазищами и блеснет зубками, что в голову сами собой лезут посторонние мысли, вполне простительные майору двадцати семи лет от роду…

Вот заговаривать не пытались ни разу, даже те, кто смотрел с явным интересом. Это тоже понятно: чужие солдаты, неизвестные, поди пойми, чего от них ждать. Да и буржуазная пропаганда в предвоенное десятилетие наверняка изощрялась насчет красных с хвостами и рогами. Хотя, если подумать, кто бы в этой глухомани вел буржуазную или какую другую пропаганду…

И вот что я любопытное подметил: практически ни один из мужиков не проезжал или проходил мимо, чтобы украдкой не кинуть косяка на один из наших двух «Студебеккеров», один и тот же. Чем уж он им так приглянулся, именно этот, я никак не мог взять в толк – грузовик как грузовик. Отличавшийся от второго разве что номером. А вот наш «Виллис» их не интересовал нисколечко.

Потом-то я понял, что к чему, – когда часа через четыре вернулись Сидорчук с Томшиком. Наверняка, как и было велено, держались золотой середины, но еще издали было слышно, как Томшик наяривает на аккордеоне и поет одну из своих любимых:

В первый день сентябрьский

проклятого года

враг напал на Польшу

с высокого неба…

Сидорчук ему подтягивал, и довольно складно. Польский он знал неплохо, как и я. Так уж сложилась жизнь. Оба мы до войны были пограничниками, разница только в том, что я на свою заставу попал поздней осенью тридцать девятого, через несколько месяцев после выпуска из училища, когда после известных событий стали всерьез обустраивать новую границу с немецким куском бывшей Польши. А Сидорчук в пограничники попал в тридцатом, сразу после призыва, именно что на польскую границу – естественно, еще старую. Служили мы в разных округах, но так вышло, что оба занимались, как бы это выразиться, деликатными делами, для которых хорошее знание языка сопредельной стороны просто необходимо…

Выйдя на большую дорогу, наши орелики играть и петь перестали – и вскоре объявились перед отцами-командирами, то бишь передо мной с Ружицким. Веселенькие оба, в самом бодром расположении духа: в самом деле, как уже говорилось, в нашей службе не часто выпадает хорошо посидеть в корчме по прямому приказу командира, да вдобавок за казенный счет. Редко на войне такая лафа случается…

«Золотая середина» – понятие растяжимое. Не могли же мы с Ружицким, учитывая специфику данного им задания, отдать приказ вроде: «Каждому – по две кружки, по две стопки, и больше – ни-ни!» Поди тут угадай, на которой кружке или стопке подвернется интересный собеседник…

Однако стояли они ровно, не шатались, языки у них не заплетались, так что, сразу видно, оба вполне годились для немедленного и обстоятельного рапорта.

Ну, они и доложились подробно. Никакой такой особо ценной, интересной информации они не добыли, но на нее с самого начала никто и не рассчитывал – откуда ей здесь взяться? Зато отлично выполнили главную задачу – врасти в местное, так сказать, общество.

В первой корчме они выцедили по кружечке пивка, но никого подходящего не высмотрели. Перебрались во вторую, и там-то на них очень быстро сам, можно сказать, выпрыгнул нужный элемент. Вежливо попросив разрешения составить компанию панам унтерам, подсел разбитной мужичок лет сорока, кое-чем от большинства местных отличавшийся. Пиджак не из домотканины, как у многих, а фабричного пошива, но главное – на голове армейская конфедератка, «старорежимная», с орлом в короне, а на груди медаль. Наши, люди и в этих делах кое-что понимавшие, вмиг опознали юбилейную бронзовую медаль в честь десятилетия польской независимости.

Не пришлось тратить никаких трудов, чтобы его разговорить, – сам болтал за троих. Звали его Богусь, а фамилию я давно запамятовал, в конце концов, это неважно. Оказалось, он в конце двадцатых служил в уланах, лычек не приобрел, но медальки сподобился, видимо, и в самом деле был на хорошем счету у начальства. Не напрямую, но намеками дал понять, что в некоторых отношениях совсем не тот человек, что большинство здешних космачей, дальше повята отроду не бывавших: повидал большой мир, большие города, даже в Варшаве и Кракове бывал, одним словом, как пыжился персонаж одной комедии, «я вам не что-либо где, а где-либо как». Болтали они так, болтали (в основном слушая Богуся, подробно живописавшего и здешнюю жизнь, и военные времена, с ходу высыпавшего кучу местных сплетен) – а потом Богусь с явным намеком подмигнул кому-то за соседним столом (наши усекли, но притворились, будто не заметили).

И это явно был сигнал – потому что к ним, вежливо спросив позволения, подсели еще двое местных. Сразу видно, совсем другие человеческие типажи – классические местные, из тех, что дальше повята не бывали. Не болтали, говорили степенно. И очень быстро свели разговор к одной теме, задав кучу вопросов. А интересовало их, самое забавное, одно: скоро ли здесь во всей полноте утвердится новая власть?

Наши поначалу чуточку удивились такому интересу к большой политике, но быстро разобрались, что к чему – мужички, изощряясь в нехитрой крестьянской дипломатии, якобы случайно стали сводить разговор к одной-единственной детали: как и скоро новая власть собирается здесь вводить лесную охрану, и не знают ли панове унтера, как оно будет выглядеть?

Наши сказали, что они, увы, в такие вопросы не посвящены, их дело военное – ать-два, левой-правой… Посмеялись про себя: ну конечно, самый животрепещущий вопрос для матерых здешних браконьеров, а эта парочка, несомненно, была из таких, тут и гадать нечего.

Но потом, когда еще посидели, еще выпили, еще поболтали, оказалось, что есть вопрос еще более животрепещущий…

Тут-то и выяснилось, отчего практически каждый прохожий-проезжий косил украдкой на один из наших «Студебеккеров». Следовало бы самому догадаться. Тент был убран, и любому видно, что в кузове, помимо прочего, стояли четыре железных бочонка керосина, трофейного, немецкого. Ну да, конечно. Что у нас, что у поляков при оккупации самым ценным товаром были соль и керосин. Между нами, порой, когда случалось вербовать источники из местных – ну бывало, что уж там – частенько их, как на живца, подцепляли именно что на соль и керосин.

Так что наши нисколечко не удивились, когда вскоре разговор плавненько так съехал на этот именно предмет. Не особо и тонкими намеками интересовались, не помогут ли панове унтера раздобыть керосинчику, конечно, не оставшись при этом внакладе. И о соли зашел разговор – на здешних базарах, я сам видел, ее продавали чайными ложечками, а вот для военных, мужички прекрасно понимали (особенно старый вояка Богусь), соли при кухне всегда хватает, и никто над ней особо не трясется.

Наши пообещали продумать толком, как все это провернуть незаметно для офицеров, – а детали, сказали они, в следующий раз обсудят. Местные повеселели. Когда «панове унтера» об этом рассказывали, я уже знал, что разрешу цинично пустить на сторону немного казенного имущества – для наших керосиновых ламп и одного бочонка хватило бы выше крыши, к тому же у нас были еще аккумуляторные фонари образца шахтерских. Керосин нам выдали с большим запасом именно что ради, казенно выражаясь, «установления доверительных связей с местным населением». И соли у нас хватало. Так что торговлю следовало санкционировать без проволочек. Я еще ухмыльнулся про себя: пусть убедятся, что «эти красные» на жизнь смотрят практично, и унтера у них потихоньку сбывают на сторону казенное имущество, как нормальные люди. К таким доверия больше, а нам тут, если немцы и дальше будут тянуть, здесь еще жить да жить…

Оба, изложив все подробно, замолчали, видно было, что больше им рассказывать нечего. Томшик, правда, поерзав, сказал:

– Вообще-то был там еще курьез… Если уж докладывать подробно, может, стоит и про него тоже…

Мы с Ружицким переглянулись и кивнули – никогда не знаешь с этими «курьезами», порой за ними таятся оч-чень любопытные вещи…

Увы, на сей раз, похоже, пустышка… Томшик прилежно доложил: когда они уже, изрядно посидев с местными и еще раз заверив, что торговля ко взаимному интересу обеих сторон налажена будет, собрались уходить, возле их стола объявился новый персонаж, старикан в штопаном-перештопаном кунтуше, седой как лунь, с вислыми усами ниже подбородка. Посмотрел на наших и пробурчал:

– Вы бы, панове унтера, сказали панам офицерам, что плохое они место выбрали для лагеря на дороге. Нехорошее место. Не будь с вами паненки, все бы ничего, а так перебраться бы вам куда, к тем, другим, что ли, что повыше, за дорогой…

И ушел, в дальнейшие разговоры не вступая. Наши посмотрели на местных: мол, как сие понимать? Те двое пожали плечами, махнули руками, а Богусь чуть ли не с хохотом покрутил пальцем у виска. И объяснил, что старый Конрад – не сказать, чтобы деревенский дурачок, но что-то вроде. Уж точно с тараканами в голове. Сколько Богусь себя помнит, старый, подвыпив, любит из себя изображать знатока нечистой силы, а то и колдуна. Но опять-таки, сколько Богусь себя помнит, случая не было, чтоб он хоть малую пустяковину наколдовал. Другое дело, травознатец изрядный, травами многих лечил, и с пользой – но это совсем другое. А вся эта его болтовня насчет «нехороших мест», лесной нечистой силы и прочей чертовщины, которой он якобы великий знаток, – плюнуть и растереть…

Заслышав про нечистую силу, Ружицкий поскучнел и откровенно поморщился. Я, впрочем, тоже: нечистая сила, как говорится, совсем по другому ведомству, да и не верю я в нее, как офицер с высшим военным образованием и партийным билетом. Вся нечисть, что мне до сих пор попадалась, имела, так сказать, чисто человеческое происхождение, и управлялся я с ней не колдовством, ха, а исключительно руками либо табельным оружием…

В общем, доклад они закончили, а курьез решено было считать именно что курьезом.

И продолжались, так сказать, рабочие будни. Правда, если нашим «панам унтерам» жилось веселее, они каждый вечер отправлялись в ту корчму, то всем остальным было, смело можно сказать, тягостно и уныло. День проходил за днем, а результатов ни малейших. Немцы продолжали кормить своих окруженцев обещаниями: твердили, что при первой же возможности пришлют специалистов, а пока что наставляли проявлять максимальную осторожность при наблюдении и чаще менять места выхода в эфир. И только.

И никто (не только я здесь, но, несомненно, большое начальство во фронтовом управлении и в Москве) не мог понять, как такое поведение объяснить. То ли они нас разгадали, то ли и в самом деле не могли в ближайшее время прислать людей. Могли быть какие-то свои причины, о которых никто у нас и представления не имел. Как-никак весна сорок пятого – даже не лето сорок четвертого. Хваленый немецкий порядок чуточку засбоил. Вдобавок к тому времени абвер после известного покушения на Гитлера и ареста адмирала Канариса забрали у армии и переподчинили Главному управлению имперской безопасности, что могло добавить бюрократических проволочек, каких-то неведомых нам коллизий. Объяснения могли оказаться любыми – ну, скажем, абверовский спец по разведке в тылу противника и диверсиям попал под бомбежку в прифронтовой полосе, отдал богу душу, и теперь ему ищут равноценную замену. Вполне жизненная версия. В одном можно было быть твердо уверенным: на том погорелом хуторе в глухомани, который мы немцам обозначили как «приют окруженцев», так и не появилась ни одна вражья душа, и близко не было вообще ни одной живой души – за остатками хутора наблюдали круглосуточно знатоки этого ремесла, и уж явись кто от немцев с проверкой, засекли бы моментально…

Единственный светлый момент – в отличие от иных прежних операций, начальство нас не дергало абсолютно, и всевозможные втыки-разносы отсутствовали полностью. Специфика операции, конечно. Любой начальник понимал, что дергать и ругать нас бессмысленно: лично от нас ровным счетом ничего не зависело, не могли мы ни на что повлиять, ничего изменить, оставалось сидеть и тупо ждать у моря погоды. Что, впрочем, хорошего настроения не прибавляло. Как и то, что с некоторых пор появилась существенная прибавка к обычному казенному рациону. Наши бравые унтера понемножку пускали на сторону керосин и соль из кухонных запасов, а потому у нас появились и домашняя колбаса, и сыр, и ветчина, а порой и дичь вроде пойманных в силки зайцев, кабанятины, а один раз наши орлы выменяли даже серну. Весенняя дичь, конечно, подтощалая, истратившая за зиму весь накопленный жирок (я сам до войны немного охотничал, понимаю толк), но супец даже из подтощалого зайца по-любому лучше казенного борщеца, сварганенного обычным армейским поваром, или каши с тушенкой. Все бы ничего, но от полнейшей неопределенности касаемо немцев и тягостной скуки любое яство в глотку не полезет… Одно и то же: через день Катя приносит сверху очередную, если можно так выразиться, абверовскую отписку (они прямо-таки повторяли одна другую, чуть ли не слово в слово), через день мы кормим немцев очередной порцией качественной дезы – и так оно и тянется, хоть волком на полную луну вой. Каждый день по дороге взад-вперед ходят-ездят опостылевшие мазуры (кое-кто уже снимает шляпу или картуз и раскланивается – наверняка клиентура наших бравых унтеров). Придя из корчмы в очередной раз, означенные унтера докладывают о сущих пустяках – но приходится выслушивать порядка ради. Тоска зеленая, короче говоря…

И когда наступил тот день, век бы его не помнить, я и понятия не имел, что тоска уже взорвалась, все пошло наперекосяк и вдребезги. Да и кто бы понял?

Потому что, на первый взгляд, ничего вроде бы и не произошло. Просто-напросто однажды, видя, что близится время Кате вернуться, я ее ждал на окраине лагеря, как давно уже взял в привычку: от нетерпения скулы сводило, теплилась надежда, что уж сегодня-то дело сдвинется с мертвой точки. Все было, как обычно – она шагала с автоматом на плече, стойкий оловянный солдатик, вот только в левой руке держала букет лесных цветов довольно приличных размеров.

Я на него поначалу не обратил особого внимания, меня в первую очередь интересовала радиограмма, я забрал у Кати бланк, ушел к себе в палатку и расшифровал в два счета – шифр ведь не менялся, я к нему привык, как орешки щелкал. И запустил про себя в семь этажей с присвистом и кандибобером – очередная отписка, с наилучшими пожеланиями и очередным напоминанием о всех возможных мерах предосторожности, чтоб их там черти взяли… И снова начинаются два дня тягостного безделья.

В таком состоянии, чтобы не рехнуться от тоскливой скуки, займешься любой мелочью, выбивавшейся из повседневности. Потому что больше и нечем. Не проводить же строевые занятия или учения по быстрому окапыванию с нашей невеликой воинской командой – солдат всего шесть, смешно как-то… Посидел я у входа в палатку, покурил, от нечего делать вернулся мыслями к Катиному букету – и очень быстро определил, где тут концы с концами не сходятся. Не особенно и сложный ребус, быстренько решается, в два счета.

Когда я вошел к ней в палатку, Катя как раз этот букетище пристраивала в банке с водой. Я спросил совершенно нейтральным тоном:

– Ребята с радиостанции наконец расстарались? Потому что местный, будь он первый парень на деревне, вряд ли стал бы тебя на дороге поджидать, чтобы букетик вручить, – они люди осторожные, не стали бы вязаться к девушке в офицерских погонах да с автоматом на плече…

Она прищурилась:

– А если я сама собрала?

Я ухмыльнулся:

– Такую версию категорически отметаю с ходу…

– Успели меня прокачать, товарищ майор?

– А тут особенно и нечего прокачивать, Катюша, – сказал я. – Задачка для младших школьников… Знаешь, я тут от скуки по ближайшим окрестностям похаживаю, разглядываю все подряд. В том числе и к цветам присматривался, кое-какие выводы давно сделал. Цветы уже пошли, но их еще довольно мало. А эти, желтые, не знаю, как называются, вообще поблизости от расположения не растут – повыше в гору, за радиостанцией. Чтобы собрать такой букетище самой, тебе бы час понадобился, не меньше. А ты времени на дорогу туда-назад затратила примерно столько, сколько у тебя уходит обычно. Ну там плюс-минус пара минут, я ж с секундомером не стоял. Вот и вся дедукция вместе с индукцией… Это Паша постарался или Горбань?

Она преспокойно ответила:

– В одном дали ма-аленькую промашечку, товарищ майор. Букет и в самом деле местный подарил.

– Ого! – сказал я с любопытством. – Нашелся все же ухарь? Не расскажешь?

Катя пожала плечами:

– Тут рассказывать особенно и нечего… На обратном пути свернула к родничку, пить что-то захотелось…

Все мы этот родник прекрасно знали – на полпути от поворота к деревне и нашим лагерем, метрах в десяти от дороги, с которой его прекрасно видно, там редколесье. Из нагромождения каменных глыб бил родничок, понемногу, уходя вниз по склону, превращаясь в ширившийся ручей. Еще и из-за него это место выбрали, чтобы поварам не ходить за водой слишком далеко.

– Понятно, – сказал я. – И тут подходит к тебе роковой красавец с букетом…

– Ага, – безмятежно сказала Катя. – Самое смешное, что это был как раз этакий роковой красавчик: прилизанный, усики в стрелочку. Наподобие Макса Линдера – помните, в Сандомире мы все в кино ходили? Вылитый Макс Линдер. И очень вежливо, чуть ли не с расшаркиванием, интересуется: можно ли поднести паненке эти скромные дары леса? Я подумала и взяла. Не бить же его пяткой в лоб, если он держался самым вежливым образом, – она легонько улыбнулась. – Нас же на сей раз на инструктаже не предупреждали о «запрете на несанкционированные контакты». Наоборот, прозвучало «по возможности поддерживать доверительные отношения с местным населением»… Ну вот, я букет и взяла…

– И заулыбалась наверняка на все шестьдесят четыре зуба?

– Было дело, каюсь, – сказала Катя. – От лишней улыбки не убудет. А потом… Ну, перекинулись буквально несколькими фразами, пару минут у родника постояли. Так, самая препустая болтовня. Он интересовался, не страшно ли девушке на войне, не скучно ли в этой глухомани. Очень вежливо держался, прямо-таки по-шляхетски. Ничуть не похож на обычную деревенщину. Я когда читала исторические романы, именно такими шляхтичей старых времен и представляла. Тем более он… – она вдруг сменила тему. – Но должна доложить, товарищ майор: никаких военных тайн, даже самых малюсеньких, выведать не пытался.

Я зацепился за ее обмолвку:

– Кать, а что ты имела в виду, говоря «Тем более он…»?

– А он одет был очень интересно, – сказала Катя все так же безмятежно. – В переливчатом таком зеленом кунтуше – но совсем не того фасона, что носят местные. А в точности таком, какие носили лет триста назад. Шаровары тоже не из дешевой материи, кушак красивый обмотан, очень похоже, шитый золотом, сапоги фасонные…

– А сабли при нем, случайно, не было? – фыркнул я. – С золотой рукоятью?

– Сабли не было, – серьезно сказала Катя. – Никакого оружия я при нем не заметила. Но по одежде – вылитый шляхтич старинных времен. Когда шли по Польше, я не раз такие портреты видела, да и вы наверняка тоже…

– Было дело, – сказал я. – Ну, а теперь, как на духу: свидание назначать пытался?

– Ага, – сказала Катя (к моему удивлению, с толикой мечтательности во взоре). – Не то чтобы назначал – деликатно поинтересовался, может ли назначить.

– А ты?

– А я – как всякая женщина: поиграла глазками-зубками и сказала, что подумаю. И ушла, сославшись на занятость, благо это была чистая правда. Вот и все, товарищ майор, как на духу. Никогда не думала, что в этой глуши может оказаться такой персонаж. Странновато одевается, конечно, но причуда, если подумать, безобидная, верно?

– Верно, – сказал я, глядя на нее задумчиво.

И гадал, что же в этой ситуации следует предпринять, как командиру группы? Ну, поболтала пару минут с местным ухажером (которого я чисто по-мужски вполне понимаю: красавица писаная…). Поведение такое и в самом деле нисколько не противоречило полученным инструкциям, наоборот. Действительно, с какой стати бить человека пяткой в лоб (а она, кстати, неплохо это умела), если он всего лишь галантно дарит букет, держится предельно вежливо? А что пытался назначить свидание, не он первый и даже не двадцатый, и опять-таки нет в этом ничего предосудительного. В то, что немцы или какой другой супостат пытались таким образом подвести к нам своего агента, я категорически не верил что-то. Да, въедливой точности ради, ни один агент не стал бы наряжаться таким павлином, какого она описывала, вылитым шляхтичем старинных времен.

Вот только один маленький нюанс: пусть и пару минут, но разговаривала она с ним, имея в планшетке секретнейший документ, который обязана была мне доставить как можно быстрее. Правда, за это ей не светит даже легонького разноса, и вина в том исключительно моя собственная: я ей, когда все началось, не давал прямого приказа, запрещавшего бы перекинуться с кем-нибудь парой слов на дороге. Говорил только, чтобы не задерживалась, с ребятами на радиостанции не садилась поболтать или погонять чаи (и к тому и к другому ее наверняка склоняли, знаю я своих орлов). «Одна нога здесь – другая там». Что-то вроде этого было сказано. Но это, строго рассуждая, все же не есть приказ. Сам лопухнулся, сам виноват. Если не было прямого приказа, никак нельзя песочить за нарушение. Это надо учесть и немедленно поправить…

Катя с любопытством спросила:

– Так как же, товарищ майор? Отпустите на свидание, если что? Я же девушка вовсе не легкомысленная, сами прекрасно знаете. Скука неописуемая… Отчего бы с интересным человеком не пообщаться чисто платонически? А он, мне кажется, интересный, не из простых селян. Сам намекнул, что человек он творческий, хотя в подробности и не вдавался. Может, пересиживал тут войну? Мы же с таким не раз сталкивались.

Было дело, кивнул я мысленно. Случалось, что в деревенской глуши укрывались подальше от немцев творческие люди, представители интеллигентских профессий, вообще образованные. Учитывая, что немцы, как я уже говорил, твердо взяли курс на истребление польской интеллигенции, ничего удивительного тут не было. Какой-нибудь художник или актер, да еще, может быть, еврей вдобавок, что его положение при немцах лишь усугубляло. А старинный шляхетский наряд? Ну, мало ли у творческих людей безобидных бзиков. Может, он так психологически дистанцируется от двадцатого века, от войны? Иные здешние, окажись они в большом городе в своих кунтушах, тоже, очень возможно, смотрелись бы людьми с легоньким бзиком…

Смотрю я на нее – а у нее в синеглазом взоре присутствует та же легонькая отрешенная мечтательность. Я еще ухмыльнулся про себя: неужели в конце концов и нашу неприступную валькирию Катьку зацепило? Ну, она девушка взрослая, а я ей не отец и не муж…

– Интересно, – сказал я. – Каким же это образом он собрался тебе свидание назначать, не уточнял? – спросил я, потому что мне действительно стало интересно. – Подкрадется к лагерю и будет филином ухать? Или где-то под камушком записочку оставит?

– Да ничего подобного, – сказала Катя. – Он просто говорил, что каждый день, примерно в полдень, часа два просиживает у родника, и его всегда там можно найти. Нравятся ему тамошние пейзажи… вот и складывается у меня отчего-то впечатление, что он художник, – и посмотрела с явной надеждой. – Так что прикажете, товарищ майор, – ни шагу из расположения или…

Я подумал немного и сказал:

– Решим так, Катерина свет Андреевна… Поскольку служебных обязанностей у тебя и в самом деле крайне мало, а постоянно сидеть на рации ты не обязана… Да и скука, действительно… В общем, хоть завтра – завтра тебе все равно за шифровками наверх не идти, а связь со штабом, как всегда, вечером. Ступай себе в полдень к родничку и общайся со своим интересным человеком. Только – и это прямой приказ – держись настороже. Хоть кругом тишь, гладь и божья благодать, мы все-таки на войне, да вдобавок, как в песне поется, на чужой сторонушке. Да и этот его наряд старинного шляхтича… В общем, наше профессиональное недоверие не врубай на всю катушку, но включенным держи. И автомат чтоб постоянно был при тебе. Уяснила?

– Уяснила, товарищ майор! – воскликнула она с определенной радостью. – Вы не беспокойтесь, меня обидеть не так просто, сами знаете…

– Знаю, – проворчал я. – Далее. Встречаться только у родника или идиллически гулять у дороги. В лес не углубляться. Это еще один прямой приказ.

– Есть! – отчеканила она браво. – Будет в точности исполнено, товарищ майор!

– Вот и ладушки, – сказал я. – Прямой приказ номер три, последний… Когда возвращаешься сверху с шифровками, идешь скорым шагом и ни с кем не останавливаешься пообщаться даже на минутку, ни с твоим «шляхтичем», ни с кем другим. Ясно?

– Так точно! – ответила она вполне уставным тоном.

– На отлучку тебе отводится не более двух часов. Чтобы мы тут лишний раз не беспокоились.

– Есть!

– Ну вот, вроде бы все обговорили, – сказал я и вышел из ее палатки.

Я не думал, что поступаю неправильно. Нечто вроде короткой увольнительной, если подумать. Ничего страшного, если она поболтает пару часов со своим загадочным «шляхтичем» буквально метрах в трехстах от расположения. Обидеть ее и в самом деле трудновато, не обладая кое-какой спецподготовкой. Ну, а если этот Макс Линдер и питает игривые надежды, то ему, заранее можно предсказать, не обломится. Как до него не обломилось многим другим…

На войне, что греха таить, хватало военно-полевых романов, порой романтических, порой – ничуть. И хватало девушек, живших по принципу: «Так это что же, вдруг меня завтра убьют, и я девочкой помру?» Война, знаете, штука сложная, и психология у людей совсем не та, что на гражданке…

Вот только наша Катька была не из тех, кто жил по принципу «война все спишет». Случая не было, чтобы кто-нибудь, как писали в старинных романах, воспользовался ее благосклонностью – хотя пытались многие, что уж там. Мы бы знали. Мы как-никак были не крупной армейской частью, а небольшим, этаким тесно сплоченным коллективом, вдобавок состоявшим сплошь из людей, умевших профессионально работать с информацией, наблюдать, прокачивать, делать выводы. Мы бы знали. На гражданке у нее никого не было – и это мы точно знали. Но девушка себя блюла. Может быть, ждала, что однажды придет большое и настоящее, с такими мыслями женщины попадаются не только в романах, но и в реальной жизни тоже.

Одним словом, отшивала всех. Большей частью словесно, но прошлым летом в Белостоке случилась откровенная веселушка: познакомился с Катькой какой-то летный ас, этакий ухарь с неплохим набором наград и Золотой звездочкой, целый майор. Должно быть, не привыкший к отказам, а Катьку полагавший обычной армейской радисткой. Пригласил ее прогуляться по парку и там, на скамеечке, без особых прелюдий распустил руки. И тут же получил по организму так, что улетел в кусты через спинку не хуже сбитого «мессера» – как сама Катька потом со смехом выразилась. Тут, как назло, объявились патрули. В таких случаях не бывает ни мужеского, ни женского пола, уставная логика совершенно другая: средь бела дня какая-то сопля с единственной звездочкой на погонах (игра тогда шла такая, что она ходила под видом младшего лейтенанта, сняв награды, – вроде того, как и я сейчас был не майором, а капитаном без единой награды на груди) лупит старшего по званию, аж майора, да еще с геройской звездочкой… Ну, неприятностей у нее не случилось, удостоверение оказалось при ней, а фронтовое управление контрразведки СМЕРШ – не банно-прачечный пункт. Патрули вмиг прониклись и даже поинтересовались, не нужна ли помощь в задержании означенного майора – видимо, решили: вдруг тут не драка, а операция по захвату, и не майор это вовсе, и награды у него чужие… Майор, к тому времени очухавшийся и просекший ситуацию, из кустов так и не решился пока что вылезать, сидел там, как Тарзан в джунглях, только глазами лупал. Ну, Катька отказалась от всякой помощи и с достоинством удалилась.

В общем, я за нашу боевитую девочку Катю не беспокоился ничуть, смысла не видел. Одно смущало: эти шалые бесенята, определенно прыгавшие у нее в глазах. И я с некоторым унынием повторил про себя: что же, зацепило на сей раз нашу неприступную валькирию? Даже если и так, что тут поделаешь? Как говорится, совершенно неуставная ситуация…

Но то самое профессиональное недоверие у меня не отключалось никогда. Вспомнил я, что наши бравые унтера сегодня ближе к вечеру отправляются в очередной культпоход в корчму, разыскал Сидорчука, описал ему «шляхтича» как мог подробнее, с Катиных слов, и поручил выяснить у деревенских, что это, собственно, за персона такая. Рассуждал я просто: вряд ли этот хренов Макс Линдер перед тем, как вернуться в деревню, снимает свой шляхетский наряд, прячет где-нибудь в тайничке под кустиком и переодевается во что-нибудь более соответствующее окружающему времени. Наверняка и по деревне так ходит – а деревня, как уже говорилось, всего-то в сотню дворов. И наверняка все прекрасно знают, кто он такой. И если он тут достаточно давно, к нему попросту притерпелись – что в деревне, что в городе к чудакам относятся спокойно, если они тихие. Уж Богусь-то, пройдоха и первостатейный сплетник, должен знать, что это за птица…

Вот только вернулись они ни с чем, пустышку я вытянул – ну, не так уж редко в нашей работе случается… И сложившийся уже невеликий круг постоянных собутыльников наших бравых унтеров, и даже всезнающий Богусь ничем помочь не смогли. Все дружно пожимали плечами: нет и не было в деревне такого фацета[3], ходившего бы в наряде старинного шляхтича. Катя, хорошо обученная составлению словесных портретов, подробно мне описала своего нового знакомого, а я старательно повторил все Сидорчуку. Но и схожего по внешности типа, пусть не отличавшегося одеждой от остальных, никто не мог припомнить.

Чуть поразмыслив, я здесь не увидел ничего странного, ничего, из-за чего следовало бы встревожиться и встать в охотничью стойку. Наоборот, объяснение имелось насквозь жизненное, ясное и логичное: Катькин эксцентричный кавалер обитал где-то в другом месте. Я уже говорил: в радиусе километров двадцати имелось не так уж мало крохотных деревушек и просто хуторов. Где-нибудь там и обосновался бы человек, хотевший укрыться от немцев. В «центре цивилизации» постоянно жили два полицая, да вдобавок, к бабке не ходи, имелась парочка завербованных немцами стукачей, которые сейчас сидели тихонечко, как мыши под метлой, боясь, чтобы правдочка о них не выплыла наружу. Обязаны были быть. Глухомань глухоманью, но и здесь агентурное освещение немцы должны были наладить. Это как закон природы, понимаете? Независимо от того, кто работает по данной территории, немцы, мы или какие-нибудь бразильцы, агентурная сеть должна быть накинута плотно, без прорех. Не раз мы натыкались и в наших, и в польских освобожденных районах, глухих местечках на немецкую агентуру – да и сами по тому же принципу сплошь и рядом агентуру заводили. Сегодня там тишина, а завтра, чего доброго, объявятся в лесу какие-нибудь черти из нашей обычной клиентуры… То же самое про несомненно затаившуюся здесь пару-тройку немецких информаторов говорил и Ружицкий еще до того, как мы сюда приехали. Одной из поставленных перед ним задач как раз и было поручение агентуру эту вычислить и взять за кислород…

А эта его одежда… Парень, Катя заверяла, ничуть не похож на чокнутого, а значит, при немцах ни за что не стал бы разгуливать в этом своем наряде – бросался бы в глаза, как монах в борделе, пошли бы разговоры… Вот когда немцев отсюда вышибли и стало ясно, что навсегда, он, надо полагать, и начал гулять в шляхетском кунтуше – в точности как Богусь, который свою конфедератку и медаль во время оккупации где-то искусно ховал, а после ухода немцев тут же нацепил. Наверняка наш «шляхтич» тоже так поступил – а времени после ухода немцев прошло не так уж много, не успел примелькаться и стать предметом для вечерних пересудов в корчме. В особенности если вдобавок старался особо не светиться по людным местам, гулять по лесам…

В общем, все складывалось ясно, логично и жизненно. А потому я назавтра около полудня со спокойной совестью словесно выдал Катьке увольнительную на два часа, еще раз наказал прихватить автомат, держать ушки на макушке и по чащобам со своим кавалером не шастать. Она пообещала исполнить все в точности и ушла к роднику, а я занялся обычными делами – то есть маялся от безделья, сыграл с Ружицким пару партий в шахматы да лишний раз почистил личное оружие. И не испытывал ни малейшей тревоги за Катьку – чутье, знаете ли. Оно есть, и оно частенько вещует – и нет тут ни капли мистики…

Когда срок «увольнительной» истек, я забрался в кузов одного из наших «студеров» – якобы от нечего делать лишний раз проверить казенное имущество. Оттуда, сверху, дорога отлично просматривалась, и я сразу увидел, как из леса, в том месте, где в лесу бил родник, появилась Катя и неспешно направилась к лагерю – ну вот и ладушки, никакого беспокойства, дисциплинированно уложилась в предписанное время, молодец…

И автомат был при ней, и выглядела она как обычно, разве что в левой руке несла очередной букет, поменьше прежнего, из каких-то белых, смутно знакомых цветов (названия я с ходу не мог припомнить).

Я не стал тут же бросаться к ней очертя голову – к чему? Только отметил, когда она подошла ближе, что лицо у нее отрешенно-мечтательное, и весьма. Выждал еще минуток десять, поворошил в кузове то-се (попутно убедившись, что «коммерсанты» одну бочечку с керосином уже практически опустошили). Вылез из кузова, покурил и пошел в Катину палатку.

На входе, как ни смешно это выглядит, пришлось снять сапоги. Дело в том, что Кате, единственной из всех, досталась не армейская палатка, а трофейная немецкая, туристическая – из какой-то добротной прорезиненной ткани, и пол имелся, сплошной, из той же ткани. Произошло так не случайно, а оттого, что в палатке у нее располагалась рация. Брезент в дождь может и промокнуть, а эта ткань выдержит самый лютый ливень. Есть, конечно, всякие непромокаемые футляры для раций, но так, мы рассудили, будет гораздо проще.

Вот только пол этот Катя по извечному женскому инстинкту содержала в большой чистоте и сама, войдя в палатку, тут же переобувалась в шлепанцы. Она, конечно, о том не просила, но все равно приходилось скидывать сапоги, неловким казалось натоптать.

Черт его знает, как женщины ухитряются при минимуме возможностей создать уют в самых, казалось бы, неприспособленных для этого местах… Она всего-то и сделала, что расставила по банкам оба букета, принесла из леса затейливый корень и поставила в уголок, а на торцовую стенку прикрепила синей изолентой цветную репродукцию из немецкого журнала – красивый замок высоко в горах. Один из тех, что в свое время строил сумасшедший король Людвиг Баварский. Может, слышали или видели снимки? Ну, тогда понимаете, о чем речь. Сумасшедшим он был на всю голову, в конце концов утопился в озере, да вдобавок, не исключено, предварительно и своего врача утопил (хотя есть и версия, что врач потонул сам, пытаясь спасти короля, точно уже никто не установит, неразгаданная загадка истории).

Короче говоря, два букета да причудливый корень и картинка – но все равно, сразу возникало ощущение нешуточного уюта. Умеют женщины это…

Катя лежала на своей аккуратно застеленной раскладушке, закинув руки за голову. Посмотрела на меня и осталась лежать – ну, порядки в полевых условиях всегда были не стопроцентно уставными, к чему сейчас, в самом-то деле, ей вскакивать при виде начальства и становиться по стойке «смирно»? Перебор в наших условиях, точно.

Я осторожненько присел на хлипкий раскладной стульчик из дюралевых трубок с брезентовым сиденьем (тоже трофейный), присмотрелся к ней как следует. По губам не похоже, чтобы так уж завзято целовалась, а вот в синих глазищах прибавилось тех самых шалых бесенят, затуманенные словно бы, а на губах все еще играет мечтательная улыбка, которую она ничуть не прячет.

Первая мысль у меня была веселая, даже игривая: что же, зацепило наконец нашу недотрогу, дождалась своего принца, пусть и без белого коня? А потом я подумал уже сердито: в нынешних условиях только чуйств не хватало. К тому же парень не наш, а поляк. И это что, в моей группе, есть такое подозрение, завязывается классический военно-полевой роман? А ведь похоже, судя по ее глазам и загадочной улыбке – Мона Лиза, ага…

Но я тут же себя одернул: не стоит злиться по пустякам. Ничего страшного, в общем, не произошло. Катька – девушка дисциплинированная, офицер толковый. На работу все это никак не повлияет, наоборот, человек в столь прекрасном расположении духа, как показывает жизненный опыт, еще лучше работает. Нехай прогуляется пару раз по лесу с этим своим красавчиком, пожалуй что, нехай даже… Жизнь есть жизнь. Она девушка взрослая и одинокая, пусть делает что хочет, только бы не в ущерб делу.

Неловкое какое-то молчание стало затягиваться. И я кивнул на букет из белых цветов:

– Что за красота? Явно что-то знакомое, а названия вспомнить не могу…

– Кувшинки, – сказала Катя все с той же мечтательной улыбкой. – Их еще ненюфарами называют. Выше, в сторону гор, километрах в трех есть озеро, их там много…

Я усмехнулся:

– Похоже, Катерина, зацепила ты хлопца всерьез. Иначе не ходил бы в гору три километра за кувшинками. И ведь наверняка пришлось еще в воду лезть – я что-то смутно помню, что у берега они не растут…

Она ничуть не смутилась. Только шальные бесенята в глазах:

– Может, и зацепила…

Ох, как у меня язык чесался порасспрашивать ее о подробностях, которые она наверняка уже знала! Кто такой, что тут делает, отчего щеголяет в таком виде. За два часа они наверняка о многом успели поговорить, девушки – создания любопытные, и уж эти вопросы Катька, кровь из носу, непременно должна была ему задать. С одной стороны, выглядит все это совсем безобидно. С другой, профессиональной, как ни крути, казенно именуется «попыткой инфильтрации в группу постороннего человека». И, строго говоря, личность сия подлежит проверке. Ну вот такая у нас была профессия, да и операция шла серьезнейшая, уж если она на контроле у Ставки, значит, непременно и у Самого…

Однако, вот черт, мне как-то неловко было тогда выспрашивать ее дотошно о подробностях. Я ведь ее не на задание по сбору информации посылал наподобие Сидорчука с Томшиком, я ее просто-напросто отпустил пару часов погулять по лесу с молодым человеком. Ну вот неловко как-то. Благо кое-какие выводы о том, что дела идут мирно и благолепно, можно сделать уже сейчас. Во-первых, хлопец, несомненно, по-прежнему держался галантно, или, как выражаются поляки, гжечно – иначе не выглядела бы она столь довольной, я бы даже выразился, романтично умиротворенной. Катькин характер прекрасно известен: поведи он себя как-то не так, сто процентов повторилась бы история с тем ухарем-авиатором, и вернулась бы она из «увольнительной» гораздо раньше, уж безусловно, не в столь радужном настроении. Во-вторых, опять-таки несомненно, он и не пытался задавать подозрительных вопросиков, иначе Катя непременно бы об этом доложила, и немедленно. Бесенята в глазах бесенятами, а с дисциплиной и ответственностью у нее обстояло наилучшим образом, было время убедиться.

Вообще-то, если первое можно было принять как аксиому, со вторым пока что обстояло гораздо гуманнее. Да, сегодня не пытался ни о чем толковом расспрашивать – но толковый агент в жизни не станет на первом же свидании бухать напрямик: «А вот скажите, панна Катажина, какое у вашей группы задание?» Нет уж, толковый агент работает гораздо тоньше и лошадей не гонит…

Единственное, на что я решился, – сказал с непринужденным видом, даже шутливо:

– Сияешь, Катерина, как новенький рубль-целковый… Все нормально?

– Ага, – сказала она, мечтательно уставясь в прорезиненный потолок. – Погуляли, поговорили… Очень интересный человек.

– А что в нем такого интересного? – поинтересовался я, самым простецким видом.

– Да многое… – ответила она.

И замолчала. Ясно было, что подробностями делиться она не собиралась – понимала ситуацию, чертовка, не хуже моего, я ее сам многому учил. Быстро должна была прийти к тем же выводам, что и я только что: ее не на задание посылали, а, выражаясь старинным стилем, разрешили сходить на рандеву. Так что не было смысла лезть к ней с подробными расспросами – подождать дальнейшего развития событий, и только. Если это обычный парень, ничего страшного. Если поддаться профессиональной подозрительности и допустить, что это все же чужой агент, которого к нам пытаются подвести, Катька сама доложит при первых признаках неблагополучия – все же не тот характер и выучка, чтобы из-за какого-то красавчика потерять голову напрочь…

Одним словом, следовало тихонько уходить – и ждать развития событий, момента, когда можно будет прийти к конкретным четким выводам…

– Вы меня завтра отпустите… в увольнительную, товарищ майор? – спросила она.

– Что, опять условились? – усмехнулся я.

Она на миг опустила ресницы:

– Ага… Если разрешите.

– Отпущу, – сказал я. – Если только стаканчик земляничной нальешь, пить хочется…

Лесной земляники тут летом была пропасть. Местные из нее давным-давно приноровились делать и наливку на водке, и совершенно безалкогольный напиток типа морса. В числе прочего провианта Сидорчук с Томшиком выменяли и две приличные бутыли и с тем и с этим. Наливки мы с Ружицким употребили по стакану – хороша была, зараза! – а остальное я отнес ребятам наверх, они, по справедливости, все время получали долю от бурной деятельности «панов унтеров». А бутыль с «морсом» мы нетронутой отдали Кате – единственная девушка среди нас, иногда хочется чем-нибудь таким пора- довать…

– Уговор, товарищ майор? – спросила она радостно.

– Уговор, – сказал я серьезно.

Она проворно вскочила с раскладушки – и вот теперь, когда оказались на виду ее пальцы, я и заметил. Трудненько было бы не заметить…

– Так-так-так, – сказал я, в общем, не сердито. – Выходит, тебе, кроме кувшинок, еще и подороже подарки дарят? Да, зацепила ты парня, я вижу…

– Вы о чем, товарищ майор? – спросила она, я бы поклялся на полевом уставе, с неподдельнейшим изумлением.

Тут уж настала моя очередь удивиться не на шутку:

– То есть как это о чем? Вот об этом самом колечке. Или ты его на дороге нашла?

На безымянном пальце правой руки, там, где сейчас носят обручальные кольца (в те времена их как-то почти и не было), у нее красовалось… да нет, пожалуй, не колечко, а, если оценивать по размерам, перстень. Сыгнет, как говорят поляки. Большой, красивый, явно не деревенским умельцем сделанный, и по цвету словно бы золотой. С продолговатым, красивой огранки зеленым камнем.

Катя на него уставилась так, словно видела впервые в жизни, – будь она актрисой, это была бы гениальная игра. У нее пропала с лица всякая мечтательность, осталось лишь безграничное изумление, округлила глаза, протянула прямо-таки жалобно:

– Товарищ майор, я сама первый раз вижу… Представления не имею, как он на пальце оказался…

– Ну, Катерина… – мягко сказал я. – Ты у нас и умная девушка, и офицер СМЕРШа с некоторым опытом… Как это он ухитрился тебе надеть на палец немаленький перстень, да так, чтобы ты его только сейчас заметила? Несерьезно… Может, боишься, что я буду отбирать? Честное слово, не буду, это, в конце концов, никакой не вещдок, это подарок, вот и владей…

Она таращилась на меня с тем же несказанным изумлением, потрясла сжатыми кулачками, даже слезинки на ресницах заблестели. Ну просто яростно ей хотелось меня убедить, что говорит правду:

– Честное слово, товарищ майор, понятия не имею, как так вышло! Я его только сейчас увидела, чем хотите поклянусь: здоровьем мамы, партийным билетом…

Знаете, что тут самое примечательное? Как ни дико и странно это звучит, я начинал ей верить. С одной стороны, сущая фантасмагория: ну никак не могло такое получиться! С другой… Понимаете, я разыскник с немалым опытом. Допросов мне в жизни пришлось провести столько, что и не сосчитать – начиная еще с заставы, с довоенных времен, а уж за войну… Рано или поздно вырабатывается своеобразное чутье на ложь и на правду. Так вот, если не думать о странности произошедшего, если оценивать с чисто профессиональной точки зрения – у меня создалось прямо-таки железное впечатление, что она не врет. Что и в самом деле заметила этот чертов перстень только сейчас, хотя я и не понимал, как такое может быть. Кое-каким матерым волкам и то не удавалось меня переиграть, влепить ложь за правдочку – а что касается опыта и подготовки, она все же передо мной, без ложной скромности, соплячка соплячкой. Не ей меня переиграть…

Она уже тихонько всхлипывала.

– Отставить хлюпанье, Катерина, – сказал я приказным тоном. – Сними-ка и покажи, разберемся…

Она прямо-таки сдергивать стала с пальца этот злосчастный перстень, старалась изо всех сил. Наконец разжала пальцы, морщась от боли:

– Не снимается, ну никак!

– Спокойно, Катя, – сказал я, видя, что она опять нацелилась хлюпать носом. – Паниковать тут нечего, подумаешь… Сходи к умывальнику, хорошенько намыль палец и еще раз попробуй…

Она выскочила из палатки, как была, в шлепанцах. Умывальник у нее был приколочен тут же, к толстой сосне. Прекрасно слышно было, как она возится, как постукивает сосок умывальника, как она тихонько чертыхается. Время шло, процедура затянулась, и я в конце концов громко позвал:

– Кать, хватит! Иди сюда!

Она вошла медленно, вытирая полотенцем мокрые ладони. Потерянно улыбнулась:

– Как я ни билась, ни за что не снимается, хоть тресни…

– Знаешь, а ты права на сто процентов, – сказал я мягко, чтобы ее успокоить. – Твой новый знакомый и в самом деле человек интересный, факир прямо-таки… Давай-ка ручку белоснежную, я так посмотрю. И не хнычь больше, это тебе прямой приказ…

Она протянула руку с грустным видом, но уже не хлюпая носом. Я присмотрелся как следует – ну да, искусная работа. И камень огранен искусно, так лучиками и посверкивает. Уж в чем я был чурбан чурбаном, так это в ювелирном деле, но не удивился бы, окажись, что перстень золотой, а камень – настоящий изумруд. Какой-то такой у него был вид… убедительный. Раз несколько, при обысках у агентов, полицаев и пособников, находили мы золотые цацки, иногда с натуральными драгоценными камнями. Очень походило на золото – вот и все, что я по скудости опыта мог сказать. Прекрасно знал, что есть способы безошибочно определить, настоящие золото и камень или подделка, – но не помнил, в чем они заключаются. Кажется, на золото нужно чем-то капать, кислотой какой-то… Не вызывать же по рации ювелира, не устраивать шум до небес? Когда есть более простые методы?

Потрогал его так-сяк – на пальце провертывается относительно легко, но через сустав, через косточку никак не проходит, не снимается…

Катя сказала с убитым видом:

– Что же теперь делать? Вы меня наверняка больше не отпустите…

– С чего ты взяла? – сказал я самым убедительным тоном. – Наоборот. Мне и самому стало интересно, что тут за факирские штучки. Так что завтра, когда принесешь радиограммы, так и быть, ступай к своему интересному человеку. И поинтересуйся первым делом, как он такие трюки проделывает. Интересно мне, да и тебе наверняка тоже…

– Правда отпускаете?

– Конечно, – сказал я.

И говорил чистую правду – только не всю. Потому что план действий у меня уже начерно сложился…

– Обязательно спрошу, первым делом, – заверила Катя уже словно бы даже чуточку воинственно. – Первый раз со мной такие фокусы устраивают…

Я посидел еще немного, поговорил о том о сем и, убедившись, что она окончательно успокоилась, ушел к себе в палатку. Закурил и стал обдумывать штрихами-набросками оформлявшуюся версию.

Если она не врет – а полное впечатление, что она не врет, – объяснение есть. Одно-единственное, насквозь реальное и жизненное, вполне материалистическое.

Гипноз.

Гипноз – не мистика и не сказка, а доподлинная реальность. Он есть. Видывал я и цирковых фокусников, лишь благодаря хитрой системе трюков прикидывавшихся гипнотизерами – но и настоящих, без дураков, гипнотизеров пару раз видел. В том числе и одного серьезного военврача, о котором никак нельзя было сказать, что он шарлатан или фокусник. А пару раз от людей, которым можно верить, доводилось слышать, что и в нашей системе гипнотизеров порой используют – но дело это настолько засекреченное, что мало кто знает подробности. Стоит только допустить, что этот тип – настоящий, серьезный гипнотизер, как тот военврач, – и все становится на свои места, упрощается до предела. Он ей надел перстень и внушил, чтобы она об этом забыла. Реалистично и жизненно. После общения с тем военврачом точно выяснилось, что я из тех людей, кто гипнозу не поддается, а с Катей, получается, обстоит как раз на- оборот…

От того, что все странности, без сомнения, имеют твердое научное объяснение, легче на душе у меня не стало. Как раз наоборот. Из-за того, что этот хренов Факир (коли уж он вошел в игру, пора его «окрестить», так что пусть будет Факир, ему вполне подходит) общался с Катей…

Последствия тут могли оказаться самыми неожиданными. Может ли тот факир из чащобы быть агентом и в этом случае гипнозом вытянуть из Катьки секретную информацию? Первое исключать нельзя – лучше перебдеть, чем недобдеть. Второе… Стопроцентной уверенности у меня нет, подзабыл многое из того, что рассказывал военврач (поскольку с тех самых пор и до сегодняшнего дня это для меня никакого практического значения не имело), однако… Весьма даже вероятно. Коли уж он ухитрился проделать этот номер с перстнем. Иногда заранее стоит предполагать самое худшее, это мобилизует…

Но даже если он не агент и никакой секретной информацией не интересуется, дело не упрощается. Где гарантия, что завтра он тем же гипнозом не заставит Катьку снять галифе и завалиться с ним под кустик? И снова – весьма даже вероятно. Она уже сейчас выглядит малость обмороченной. При одной мысли о таком бешенство берет. Чтобы так поступили с нашей Катькой… Да я его собственными руками…

Отогнав эмоции, я заставил себя думать исключительно о деле. Изо всех сил напрягал память, пытаясь вспомнить еще что-то из тогдашних наших разговоров с военврачом. И одновременно думал об акции, которую следовало провернуть завтра же, прежде чем он успеет снова встретиться с Катькой. Чем больше думал, тем больше убеждался, что все козыри будут на руках как раз у меня, потому что дело предстоит насквозь привычное, мы на том собаку съели…

Когда план окончательно сложился, я вышел из палатки. Огляделся. Вдоль обочины исправно прохаживался очередной часовой. В лагере стояла тишина, только слышно было, как повар чем-то погромыхивает возле кухни (близилось время обеда, в наших условиях легко было соблюдать расписание). Да совсем неподалеку терзал свой аккордеон Томшик, Моцарт наш доморощенный. И заливался соловушкой. Залихватский был мотивчик, плясовой, и мелодию, и песню я слышал впервые, хотя за это время репертуар Томшика поневоле изучил достаточно хорошо. Очень может быть, он ее подхватил уже здесь. Сидорчук, как ему в последнее время понравилось, подтягивал.

Умер Мачек, умер, он в гробу, бедняжка,

но мы ему сыграем, и он еще попляшет.

Гей! У Мазуры та натура —

мертвый встанет – плясать станет…

Я приложил ладони ко рту рупором и гаркнул во всю глотку:

– Сидорчук! Как лист перед травой!

– Есть! – откликнулся он громко, и слышно было, как забухали его яловые сапоги, – ну конечно, какой же старослужащий старшина будет ходить в кирзачах, где он ни служи?

Томшик на всякий случай примолк. Я ему был не командир, но лагерь-то мне подчинялся, а он, пройдоха, служил достаточно давно, чтобы хорошо разбираться в некоторых военных тонкостях… Старшина объявился очень быстро, ему и пробежать-то пришлось метров десять. Я молча кивнул ему на свою палатку, вошел первым, сел на стульчик-раскладку, кивнул Сидорчуку на второй. Еще раз прокрутил в памяти все задуманное, спросил:

– Случайно, не пил сегодня?

– Никак нет, товарищ майор, – сказал он веско. – В лагере вы запретили, а на задание нам только вечером…

– На то задание достаточно будет сегодня одного Томшика, – усмехнулся я. – Ты мне завтра понадобишься трезвехоньким, без малейшего остаточного алкоголя в организме. Задание будет боевое.

Он не сказал ни слова – все просек по моему тону. Подобрался весь, стал цепкий, собранный – любо-дорого смотреть. И ни единого вопроса не задал, ждал.

– Итак… – сказал я. – Я тебя давненько уж знаю… Ты, конечно, удержал в памяти ориентировку на того типа, про которого я приказывал порасспрашивать в корчме?

– Конечно, товарищ майор, – сказал он. – И словесный портрет, и все прочее. Мало ли что, вдруг будет продолжение…

– Именно что будет, – сказал я. – Только нужно, чтобы это было не продолжение, а завершение. Завтра нужно его взять. У родника. Ты ведь у родника бывал. Я не знал, что срочно понадобится там работать, потому и не присматривался. Но, по-моему, там есть местечки, где ты сможешь засесть в засаду…

– Даже несколько, – спокойно кивнул старшина.

– Вот и отлично, – сказал я. – Значит, расклад… Он там появится около полудня. Значит, заранее возьмешь маскхалат (у нас на всякий случай была припасена парочка хороших, трофейных) и заранее сядешь в засаду, откуда хорошо просматривается родник. Время сам рассчитаешь, учить тебя не надо. Когда припрется, тут же его возьмешь. Без серьезных дырок, он мне необходим для немедленного душевного разговора. Вопросы?

– Супостат? – деловито осведомился старшина.

– Нет данных, – честно признался я. – Крепко сомневаюсь, но на всякий случай и такую возможность будем допускать. Есть ли у него оружие, неизвестно, но опять-таки нужно до- пускать…

– Подстраховка у него будет?

– Я и тут повторю то же самое: крепко сомневаюсь, но будем допускать. Если она все же будет, она мне в хозяйстве совершенно ни к чему при любой погоде. Мне один он нужен. Так что, в случае чего, вали его подстраховку без церемоний и разговоров. Справишься ведь?

– А то, – сказал Сидорчук без капли рисовки. – Будь он даже с подстраховкой и с оружием…

Он ничуть не пижонил, просто-напросто знал свои возможности. Только за время нашей совместной службы взял один на один четверых матерых волков – в одном случае положив предварительно подстраховку объекта в количестве двух экземпляров. И ни единой царапинки не получил. А если учесть, что служил он с тридцатого и начинал в пограничниках, то, несомненно, было еще немало успешных вязок. Серьезный был спец. Ремесло знал.

– И вот что еще… – сказал я. – Руки ты ему, конечно, свяжешь и без моих уточнений… Только непременно нужно будет еще завязать ему глаза и вставить хороший кляп. Это необходимо. Так что подручными средствами запасись заранее. – Я подумал чуточку. – Вот и весь, собственно, инструктаж… Еще вопросы будут?

– Нет, – сказал Сидорчук. – Все ясно. Я сам потом для себя кое-что обмозгую, но это уже чисто моя забота… Все ясно, как букварь, вопросов нет. Разрешите идти?

– Иди, – сказал я.

Он встал – уже совершенно другой в чем-то человек, волкодав на тропе, – четко повернулся через левое плечо и вышел. И я сразу ощутил громадное облегчение – похоже, одной заботой меньше. Уж если Сидорчук возьмется, Факир наш, объявись он там, будет упакован в полном соответствии с инструкциями. Даже если у него найдутся оружие и подстраховка – хотя и в то, и в другое я плохо верил, чутье работало…

Не все я помнил насчет гипнотизеров, далеко не все, но еще одно вошло в память прочно: гипнотизер – не колдун. Ни за что не сможет взять противника одним быстрым взглядом в глаза или в затылок. Чтобы подчинить себе человека, ему обязательно нужен разговор. Завести беседу, оплести словами, вульгарно говоря, заболтать. И никак иначе. А времени на забалтывание Сидорчук ему ни за что не даст. Ну, а уж я с ним потолкую один на один без всякой опаски. Как это сказал военврач? «Вы, капитан (я тогда еще был капитаном не по игре, а по жизни), учено выражаясь, совершенно не гипнабельны. Хоть целый взвод гипнотизеров против вас выпускай». Вот и отлично…

Был еще один махонький нюанс. Если подходить строго формально, не имел я права без согласований производить здесь задержания. Формально здесь была Польша, у которой сейчас имеется не только Войско Польское (пусть в изрядной степени и состоявшее из не вполне, так сказать, поляков), но и самое настоящее правительство в Люблине, официально признанное Советским Союзом. Но это в теории. А на практике – новая власть здесь еще официально не утвердилась. Ни гражданской, ни военной администрации. Ружицкий – не представитель власти, а такой же, как я, офицер военной контрразведки, присланный для каких-то конкретных оперативных заданий – без всяких дополнительных полномочий на власть.

Так что никто меня песочить не станет, железно. Согласуем задним числом. Тем более что есть отличная формулировочка: «Задержана подозрительная личность, искавшая подходы к расположению воинской части». Как на Факира сшита. Уж если он не подозрительная личность, то уж и не знаю, какими бывают подозрительные. И пусть потом доказывает, что он не искал подходы к воинской части через Катьку. Как цинично порой говорится, докажите вашу невиновность, гражданин хороший. А мы сейчас, пусть нас и горсточка, с точки зрения тех же формальностей – воинская часть. Строго говоря, вообще-то не воинская часть, а воинское подразделение, но разницы никакой, что в лоб, что по лбу, та же самая формулировочка относится и к подразделению. Так что обойдемся без согласований с отсутствующей здесь что гражданской, что военной властью, и втыка опасаться не следует. Куча оснований для оптимизма…

Ближе к вечеру, еще до ужина, я сходил к Кате, посмотреть, как она. Чтобы хоть как-то сделать ей приятное, прихватил с кухни полный граненый стакан сарала, а из аптечки взял полдюжины таблеток пирамидона – то и другое, добавленное в воду, позволяет цветам дольше не завянуть.

В общем, мне понравилось, как она держалась, – сразу видно, полностью уже овладела собой, ни уныния, ни угнетенности – ну, все же не старорежимная гимназисточка с романом Чарской под мышкой, ага. Вот только в глазах, в глубине, отметил я с неудовольствием, все еще оставались явственные следы той самой дурной мечтательности. Ну ничего, завтра мы эту проблему снимем к чертовой матери, у Сидорчука и не такие мордой в землю ложились…

Назавтра, когда подошло время, я отправился в палатку, где квартировали старшина с Томшиком. Сидорчук как раз облачился в маскхалат и раскладывал по карманам орудия производства: кастет (трофейный, фабричной работы) и два «нагана». Он, как некоторые (да и я порой), предпочитал именно что револьверы. У любого, самого надежного пистолета в любой момент может перекосить патрон, а при скоротечном огневом контакте каждая секунда важна. Револьвер в том смысле надежнее: при осечке всего-то навсего быстренько еще раз нажимаешь на спусковой крючок, и под боек становится очередной патрон – и выигрываешь те секунды, за которые пришлось бы извлекать из пистолета заклинивший патрон…

Томшик наблюдал за ним с любопытством, но никаких вопросов, разумеется, не задавал: все же вышколенный был мужичок, и не только Войском Польским – он еще до войны служил в старой армии, сверхсрочник, тогда и заработал свои капральские «уголки». В сентябре две недели воевал, потом ушел на нашу сторону. Ни с какого боку не коммунист, но как-то так вышло, что ему оказалось не по пути ни с генералом Андерсом, ни с аковцами. Таких поляков хватало, у Ружицкого во многом похожая биография: закончил университет, в сентябре две недели повоевал офицером запаса, потом подполье, уход на нашу сторону, КБВ…[4]

Закончив, Сидорчук покосился на свой ППШ с рожковым магазином, висевший на колышке в углу, вопросительно глянул на меня.

– Прихвати, – кивнул я. – Запас карман не тянет.

Действительно, мало ли что. В сорок четвертом, когда мы втроем пошли на задержание, по всем оперативным данным, агент должен был быть на хуторе один, но супостатов там оказалось с дюжину, и автоматы нам здорово пригодились…

Когда он ушел, я отправился в свою палатку – а что еще оставалось делать, кроме как в очередной раз ждать у моря погоды? Правда, на душе было легко и где-то даже весело, когда представлял скорую встречу с Факиром – каковой, будем надеяться, и сегодня объявится у родника, где тут же попадет в теплые дружеские объятия Сидорчука. Полюбуемся на это чудо в перьях, косящее под старинного шляхтича…

Из своего окошечка я не мог видеть пущенной наверху зеленой ракеты, но она, несомненно, была, потому что в сторону верхнего лагеря пошла Катя.

Мне понравилось, как она держалась: автомат, как положено, на плече, походка уверенная, лицо спокойное. Совершенно прежняя. Вот только этот чертов перстень на пальце… Ребята наверху ничего не скажут вслух, но про себя будут недоумевать, как и я на их месте: был довольно давний, с довоенных времен, приказ наркома обороны о запрете женщинам-военнослужащим носить украшения. Даже маршал Жуков, между нами, самодур тот еще, его соблюдал: навешивал на свою постоянную б… боевые награды, на что имел право как командующий фронтом, а вот сережек-колечек носить не позволял. Ничего, план действий на тот случай у меня уже имелся: как только вернемся в город, при первой же возможности свожу ее к ювелиру-поляку (видел я его вывеску и помнил адрес) – а уж он, я так думаю, сумеет аккуратно распилить кольцо в самом узком месте прямо на пальце. А потом запаяет разрез… или нет, не стоит возиться, в таком виде и присовокуплю колечко к протоколу допроса Факира, как ни крути, а это стопроцентный вещдок… Однако наступило время, когда я начал тревожиться, а там и всерьез обеспокоился: ни Кати, ни Сидорчука. Ну, предположим, сегодня Факир припозднился, и старшина прилежно сидит в засаде – не ограниченный конкретными сроками, имевший приказ «брать, когда появится». Но Кате-то давно пора вернуться! Что за сбой у них там, наверху? Если очередного сеанса радиосвязи по каким-то причинам не случилось, они бы не пускали ракету – а Катя не отправилась бы наверх, не будь ракеты…

В конце концов не вытерпел, вышел из палатки и еще с четверть часа торчал возле нее, прикуривая одну от другой папиросы. Что-то мне начинало не нравиться Катино отсутствие. Линию полевого телефона мы меж лагерями не стали прокладывать, не было такого указания, а жаль, сейчас телефон ох как пригодился бы…

Время шло, но ни Сидорчука, ни Кати. С того места, где я торчал, отлично просматривался и верхний лагерь, и дорога к нему на всем протяжении. Не видно Кати…

В конце концов я плюнул и решил сам идти наверх – никакие инструкции и приказы мне не запрещали посещения верхнего лагеря в любое время, наоборот, я на это имел полное право как командир группы.

Но, не успел я сделать и пары шагов, как сверху выскочил из автобуса с рацией человек и припустил вниз с такой скоростью, будто собирался выиграть «золото» на какой-нибудь спартакиаде. Лица я на таком расстоянии рассмотреть не мог, но, судя по форме, это кто-то из трех наших офицеров. Ага, вот уже он гораздо ближе, перебежал дорогу и, не снижая темпа, чешет к нашему лагерю… Витя Межов, конечно…

Я пошел навстречу и ждал его у крайнего «Виллиса», которым лагерь, собственно, и заканчивался. Увидев меня издали, он прибавил прыти, подбежал, остановился, переводя дух, быстренько откозырял:

– Товарищ майор… Товарищ майор…

– Отставить, – сказал я, уже понимая, что из-за пустяка он бы к нам так не бежал. – Отдышись немного, потом доложишь.

Отдышавшись чуток, все еще жадно хватая полной грудью воздух, он достал из правого, незастегнутого кармана гимнастерки и протянул мне сложенный вчетверо листок, уже прекрасно знакомый. Я его машинально взял, потом спохватился:

– Витя, а почему ты мне ее принес? Вопреки четким инструкциям?

Он, ничуть не смутившись (парень был лихой и порой «пользы дела для» нарушал то и это по мелочам, за что был неоднократно руган и мною, и полковником, но без особой пользы), сказал:

– Пользы дела для, товарищ майор. Я ж не прямой приказ нарушил, а допустил некоторое отклонение от инструкций, а это две большие разницы, как говорят в Одессе…

– Короче и по делу! – прикрикнул я. – Одессит нашелся родом из Брянщины…

– Если по делу, товарищ майор, то дела, очень похоже, резко рванули вперед. Подробностей мне, конечно, знать не положено, но я нутром чую – сдвинулось что-то… Понимаете, наш ганс все прежние сеансы связи вел словно бы даже со скукой, словно повинность отбывал – как оно вообще-то на самом деле и есть… А сегодня, когда закончил работу, чуть ли не в пляс пустился у рации с радостной мордой. Стал талдычить, какой он полезный и лояльный, твердить, что эту радиограмму следует немедленно доставить «герру гауптману», вам то бишь. Ну в самом деле, чуть не пляшет от радости! Я и решил малость отступить от инструкций…

Я ехидно оборвал:

– Прекрасно зная, что ограничится парой дней гауптвахты, что для тебя как слону дробина, к тому же сплошь и рядом дела оборачиваются так, что не стоит тебя держать на «губе»… – и только тут спохватился: – Погоди! А Катя?

Он глянул недоуменно, пожал плечами:

– Так она ведь не пришла. Хоть мы и пускали ракету, как положено…

– Вообще не приходила? – спросил я, ощутив по всему телу неприятный холодок.

– Вообще не приходила, – снова пожал он плечами. – Иначе бы я к вам не бежал. Когда вышли все сроки, подумал: вдруг что-то случилось? У женщин же бывают дни, сами знаете, иногда и лежат в лежку, я ж женатый, разбираюсь…

Мысли у меня прыгали ополоумевшими мартовскими зайцами, а на душе становилось все тревожнее. Не приходила. Вообще. Значит, не дошла. Но что могло случиться? Факировы штучки? Но ведь там Сидорчук, а у него не забалуешь… Что за хрень с кандибобером?

Положеньице было не из легких. Меня ситуация словно пополам раздирала. С одной стороны, инструкция от меня требовала немедленно после получения радиограммы прочитать ее, зашифровать уже с помощью своего шифрблокнота и вручить радистке для немедленной передачи. С другой – радистка, получается, где-то запропала, не дошла… А ведь военврач мне рассказывал про отложенные гипнотизерские команды: скажем, он свободно мог ей вчера внушить, чтобы она сегодня направилась прямиком к роднику… Но там же Сидорчук…

Я раздумывал недолго: в конце концов, Витька в чем-то и прав: есть разница меж отступлением от инструкций и нарушением приказа, есть… Когда на одной чаше весов – инструкция, а на другой – твой боевой товарищ, Катька Камышева, с которой неизвестно что приключилось… Короче говоря, выбор я сделал быстро и без всяких угрызений совести.

– Витя, – сказал я. – Иди-ка в мою палатку и жди меня там. Я быстренько обернусь…

Зачем-то быстрым шагом припустил к Катиной палатке и заглянул внутрь – ну конечно же, никого… Тогда по обочине, к роднику двинул уже бегом – но рассудочно, как умел, держа ритм и умело вдыхая-выдыхая.

Пистолет я на всякий случай достал еще на бегу, снял курок с предохранительного взвода. Оказавшись напротив родника, остановился и заставил себя пару минут постоять, приводя дыхание в порядок – чтобы любую неожиданность встретить в полной форме. И по лесу к роднику двигался уже шагом, держа пистолет наготове, сторожко прислушиваясь и озираясь, как сто раз бывало прежде.

Ни одной живой души, тишина, только какие-то птахи заливаются там и сям. Я машинально отметил: коли уж они так распелись, людей поблизости нет, вон как при моем приближении замолкают и перепархивают подальше. То есть в их прямой видимости людей нет – а Сидорчук умеет замаскироваться так, что его никакая птаха не увидит.

Возле родника лес редел, и я издали увидел груду камней, текущую меж двумя из них струйку чистейшей родниковой воды. А у родника…

Нет, никаких трупов – что запутывает дело…

Подошел вплотную. Справа от родника, у высокой глыбы… К ней аккуратно прислонен ППШ с рожком – несомненно, Катькин. Потому что тут же лежит ее планшетка, на которую опять-таки аккуратно, такое впечатление, выложены «лимонка» и ремень с портупеей: пистолет в кобуре, финка с прекрасно знакомой ручкой – в ножнах. Наборная ручка, многоцветная, красивая – это ей кто-то из разведбата подарил…

И – тишина. И – ни единой живой души вокруг…

Некогда было растекаться мыслью по древу. Я позвал Сидорчука – громко, так что он, сидя где-то поблизости, не мог не слышать. Но он не появился. Я еще раз позвал. И еще. Бесполезно. Хотел позвать Катьку, но вовремя понял, что это как-то глупо: будь она где-то близко, непременно услышала, как я во всю глотку зову Сидорчука. А присядь она в кустиках по естественной надобности – мало ли когда приспичит – не оставила бы ничего у родника. И ни один супостат, окажись, что все дело в нем, ни за что бы оружия не оставил…

Некогда голову ломать, действовать надо… Я сунул в карман «лимонку», повесил на левое плечо планшетку, портупею, автомат и быстрым шагом двинулся к дороге – с пистолетом в руке. Спрятал его в кобуру, только оказавшись на дороге. Но на полпути к лагерю снова выхватил – в лесу кусты и подлесок, совсем близко, затрещали так, будто сквозь них напролом пер кто-то ополоумевший. Ни один зверь вот так, производя столько шума, ломиться не будет, разве что спасаясь от хищника или охотников…

Я ждал, держа пистолет наготове. И точно, человек: кусты затрещали совсем рядом, и на дорогу выломился Сидорчук, но такой, каким я его никогда прежде не видел: вид прямо-таки ополоумевший, взгляд, как у сумасшедшего… Я убрал пистолет. А он бросился ко мне, крепко ухватил за рукав, как малое дите хватается за папку, чтобы не потеряться в какой-нибудь толчее. Забормотал что-то невразумительное. Не полная и законченная истерика, но что-то близкое к ней. Это у Сидорчука-то, огни и воды прошедшего?! В жизни бы не подумал.

У женщин такое состояние лучше всего обрывать хорошей пощечиной. А вот для старослужащего старшины, пришло мне в голову, лучше будет другой способ…

Я его стукнул по руке, по известному местечку у кисти – так что пальцы у него сами собой разжались, и рукав мой оказался свободен. Отступил на шаг и гаркнул хорошо поставленным командным голосом:

– Смиррна!

А ведь подействовало! Выполнил он команду, встал по стойке «смирно» точнехонько по уставу – правда, страшно медленно, неуклюже, словно пьяный вдрызг или зеленый новобранец.

Я, не сбиваясь со взятого темпа, продолжал тем же тоном:

– Вольно! Смирно! Вольно! Смирно! На месте шагом марш! Отставить! Вольно! Смирно! На месте шагом марш! Смирно!

Действовало! Всякую последующую команду Сидорчук выполнял быстрее, чем предыдущую, все справнее, как человеку с его сроком службы и положено. Помаленьку приходил в норму. Когда мне показалось, что он почти вернулся в ясное сознание, я в последний раз отдал команду:

– Вольно! Старшина, как себя чувствуешь?

Лицо и волосы у него так взмокли от пота, словно его облили из ведра. Но все же он ответил почти нормальным голосом:

– Вроде отпустило, товарищ майор…

– Докладывай! – рявкнул я тем же приказным тоном. – Быстро!

Он заговорил – сбивчиво, порой глотая слова и шумно переводя дыхание, – но, в общем, вполне членораздельно.

Что выходило… Он вошел в лес, двинулся к роднику, шел, шел, шел… И вдруг сообразил, что идет слишком долго. Что он десять раз должен был выйти к роднику, до которого от обочины рукой подать. Но родника нет, словно испарился волшебным образом вместе с полянкой, и лес вокруг насквозь незнакомый.

Поначалу он еще пытался идти спокойно. Пытался сориентироваться по солнцу (за густыми кронами его не видно, но тени, их направление и длина примерно показывают положение солнца на небе), по мхам и лишайникам на стволах деревьев, по прочим приметкам, которые прекрасно знал…

Ничего не получалось, хоть тресни.

– Словно леший кружил, – говорил он. – В наших местах старики так это и описывали…

В какой-то момент он дрогнул, запаниковал, потерял себя. Остатками ясного сознания понимал, что уже не ищет путь к роднику, а бессмысленно блуждает, но ничего не мог с собой поделать. Вот, оказался вдруг на дороге…

– Ну не могло со мной такого стрястись, товарищ майор! – выдохнул он едва ли не жалобно. – В жизни не случалось, разве что разок в детстве…

Действительно… Чтобы Сидорчук заплутал там, где всего-то нужно было пройти по прямой метров не более пятнадцати? Да быть такого не может! Родом он с Вологодчины, из затерянной в дремучих лесах деревни. По лесу начал ходить с детства, несколько лет прослужил на заставе в лесах, за годы службы в СМЕРШе не раз по лесам работал. Лесовик божьей милостью, как у них в деревне в таких случаях выражались. И чтобы он так глупо заплутал, в буквальном смысле слова в трех соснах? Поверить невозможно. Однако же…

– Автомат где? – спросил я.

Он словно бы только сейчас заметил, что автомата нет ни на плече, ни в руках. Уставясь в землю, убито протянул:

– Не могу знать, товарищ майор… Слетел где-то…

И весь помертвел. Да уж, положеньице не из приятных – утеря личного оружия с записанным на тебя номером в условиях, приравненных к боевым… Это, знаете ли, сулит серьезные неприятности вплоть до трибунала…

– За мной, – скомандовал я, решительно направляясь к лагерю.

Он послушно двинулся следом. Кое-какие соображения у меня уже возникли, и не на пустом месте, учитывая свеженький наглядный пример с перстнем. Про себя помянул матерным словцом и науку с медициной, и персонально того военврача, со столь авторитетным видом мне о гипнозе вещавшего тогда. Выходит, далеко не все он о гипнозе и гипнотизерах знал…

Ага, вот именно. В данных обстоятельствах имелось одно-единственное объяснение: гипноз. Получается, военврач знал не все, и они в самом деле могут, как в каком-то читанном мною перед войной романе, взять без убалтывания, взглядом? Да вот именно так и получается, другого объяснения попросту нет. Факир пришел к роднику первым и увидел Сидорчука первым, взял взглядом, пустил блуждать по лесу. А потом тем же манером взял идущую по обочине Катю, заставил снять у родника оружие и планшетку, увел куда-то, лучше не думать, куда и зачем. Другого объяснения попросту нет. Скверновато. Этак он может и часового с поста увести, да мало ли что выкинуть… ну, предположим, меня ему не взять… или сейчас ни в чем нельзя быть уверенным, коли уж военврач, хороший, как меня заверяли, специалист по гипнозу, сам гипнотизер (может, зря я его по матушке?), как оказалось, не знал всего? Может, это у нас в Советском Союзе и в каких-то других странах нет гипнотизеров, способных захомутать взглядом в затылок, а здесь, в польской глухомани один такой все же сыскался? Вдали от ученых и медиков? Ситуация…

Когда мы вошли в лагерь, я приказал Сидорчуку:

– Иди к себе, ляг и постарайся полностью опамятоваться. Взять себя в руки. Да пить не вздумай, ни глотка. Шагом марш!

Козырнув с прежней справностью, он направился к палатке, которую занимали они с Томшиком. А я прямиком отправился к Катиной – теперь, когда хоть половина загадки разрешилась (я про Сидорчука, понятно, нашлась пропажа), радиограмма прямо-таки жгла мне нагрудный карман гимнастерки. Главное для нас – радиоигра, что бы с кем ни случилось, наша главная задача – функельшпиль. А свой шифрблокнот я держал именно в палатке у Кати, в железном ящике с хитрым навесным замком, при отправке выданном мне вместо сейфа. Исключительно там и занимался шифровкой-дешифровкой. И дело тут не в одном Ружицком – никто в группе, кроме Кати, об этих моих занятиях не должен был знать. Конечно, народ у нас опытный и видывавший виды, но даже если кто-то о чем-то и догадался, то трепаться о своих догадках ни за что не станет, уж это точно…

Чертовы цветы благоухали себе по-прежнему, как ни в чем не бывало. Достав шифрблокнот и несколько листов чистой бумаги, я справился быстро. И тут же понял, отчего немец едва ли не плясал. Тут и нам бы не грех сплясать…

Не подвело Витюху чутье – дело рвануло. Абверовцы с той стороны приказали майору в кратчайшие сроки подыскать в окрестностях, в тамошних лесах поляну таких-то и таких-то размеров, крайне желательно – без поваленных деревьев, больших ям и пней. О выполнении приказа сообщить немедленно, вне обычного расписания.

Неужели мы вытянули-таки десятку к тузу? Рано радоваться, но весьма даже не исключено. Размеры требующейся площадки, которая должна быть как можно более ровной, вполне позволяют выдвинуть версию, что они не просто хотят выбросить парашютистов, а собираются сажать планер – не только с гостями, но и с дополнительным грузом. Такое случалось. И радиограмму такую следовало донести до сведения полковника первой, а рапорт о ЧП отправлять вторым, пусть даже получается выигрыш всего-то в пару минут…

Я уже своим шифром зашифровал немецкое сообщение. Потом тем же макаром – короткое донесение для Первого, для полковника Крутых, привычно составленное в уме в кратчайшие сроки.

«Леший – Первому. Сегодня около полудня по дороге из верхнего лагеря нижний бесследно исчезла радистка Камышева. Ее планшетка и все имевшееся при ней личное оружие обнаружены мною лично в лесу. Жду указаний».

Ага. Именно такой позывной мне на сей раз присвоили – Леший. «Потому что в чащобе сидеть будешь», – ухмыльнулся полковник. А настоящим лешим – конечно, фигурально выражаясь, – как выяснилось, оказался вовсе не я…

Пошел к себе в палатку, так и держа свернутые вчетверо два листа бумаги в руке, – идти всего-то в соседнюю палатку. Вошел. Витя, маявшийся на раскладном стульчике, обрадованно вскочил. Ружицкий, полулежавший на своей раскладушке с пухлым растрепанным томом «Крестоносцев», тактично сделал вид, что погружен в чтение. Как и я порой поступал при его разговорах с Томшиком. Кое-что мы друг от друга секретили – пусть и братство по оружию, но такое уж у нас обоих ремесло, – но в этом случае оба всегда выходили на открытый воздух. Никаких обид, служба такая. В данный момент я не видел необходимости уводить Витюху из палатки – Ружицкий и так знает, что из обоих лагерей ведут радиопередачи. У него самого рация – вон она, в уголке, – на которой он работает сам, морзянкой (я в это время опять-таки тактичности ради притворяюсь веником в уголке).

– Слушайте приказ, товарищ старший лейтенант, – сказал я насквозь официальным тоном. – Вот это немедленно передадите Первому. Чтобы не перепутать, сразу положите в левый карман. А это – вслед за первой.

И протянул ему оба листа. Он, не моргнув глазом, разложил по разным карманам, как было указано. Прекрасно понимал, что оба мы нарушаем инструкцию, согласно которой с Первым связывался исключительно я через посредство Кати – ну да, согласно его любимой поговорке про то, что нарушение инструкции и нарушение приказа есть две большие разницы… Выполнит в точности, раз это, опять-таки по его присказке, пользы дела для…

– Далее, – продолжал я. – Половину ваших бойцов немедленно отправите сюда, в мое распоряжение. Оставшимся – повышенная бдительность и полная боевая готовность… к чему угодно. Все понятно?

– Так точно, товарищ капитан, – ответил он, приняв стойку «смирно».

Столь церемонно мы держались и обращались друг к другу на «вы» исключительно из-за Ружицкого, неплохо владевшего русским. Дабы иметь собственный гонор. Пусть видит, что дисциплина у нас на высоте (сам он, наверняка по тем же причинам, в присутствии кого-то из нас держался с Томшиком крайне официально).

– Выполняйте, – сказал я.

– Есть! – браво ответил Витюха, взял под козырек и пулей вылетел из палатки.

Ружицкий, отложив книгу, довольно нейтральным тоном спросил:

– Что-то случилось, пан капитан?

Не было смысла секретить от него случившееся, все равно сам узнает очень скоро.

– Случилось, – сказал я. – Моя радистка пропала средь бела дня…

– Панна Катажина?! – Он даже приподнялся резко.

Ну что же. Я пару раз перехватил брошенные им на Катьку вполне мужские взгляды. Ничего странного, пресловутая «лебединая верность» бывает только в книжках – а в жизни я как-то ни разу и не сталкивался со случаями, когда после потери любимого или любимой он или она давали бы монашеский обет «на всю оставшуюся жизнь». Жена у него погибла аж три года назад, жизнь есть жизнь, она берет свое. И ничего тут нет дурного, я так думаю.

– Можно узнать, как это случилось?

Не раздумывая, я рассказал – и о Факире, и о перстне, и о найденном у родника ее оружии. Каюсь, откровенничал не без задней мысли: я здесь, как ни крути, иностранец, а он поляк, хоть и не мазур. Вдруг усмотрит что-то, что я мог упустить? Коллега-контрразведчик как-никак.

Ружицкий сказал тихо:

– Очень странно… Любой враг, кто бы он ни был, ни за что не оставил бы оружия…

– Вот именно, – мрачно поддакнул я.

– Томшик, сами понимаете, мне рассказал, как вы его просили – а своему подхорунжему приказывали – попытаться разузнать что удастся в корчме о странном типе с внешностью Макса Линдера, в старинной одежде… Вот оно что… У вас уже есть версии?

– Только одна, – сказал я, – учитывая случай с перстнем и то, что произошло с Сидорчуком (и рассказал кратенько), – версия напрашивается одна-единственная: этот тип – хороший, сильный гипнотизер. Ничем другим просто не объяснить… В конце концов, гипноз – не мистика, а реальность…

Я уже разобрался к тому времени, что он, хоть и не коммунист, но твердокаменный атеист и материалист (в противоположность Томшику, который носил крестик, а в деревне ходил не только в корчму, но и в костел). Однако он-то, с его университетским образованием, должен знать, что гипноз, как выразился бы Остап Бендер, – медицинский факт.

И правда, он спокойно кивнул:

– Безусловно, гипноз – реальность. Признанная наукой. Я однажды, в студенческие времена, был на выступлении гипнотизера. Настоящего. То, что он показывал, никак не могло оказаться искусным фокусом. Гипноз… – повторил он задумчиво. – Мне думается, вы правы, пан капитан, другого объяснения попросту нет. Но надо же, в этой мазурской глуши…

– Может быть, у вас найдутся какие-то свои соображения? – спросил я напрямую.

– Пожалуй, нет… пока что, – чуть подумав, ответил он. – Нужно все как следует обдумать. – Резко встал и потянулся за фуражкой. – Пойду поговорю с Томшиком. Он ничего полезного для вас не нашел, но с учетом всего, что вы рассказали… Пусть еще раз прокрутит в голове все разговоры в деревне. Он мог услышать что-то, чему тогда не придал значения…

– Логично, – кивнул я. – Так бывает…

– Я могу рассказать ему то, что услышал от вас? Конечно, он – верующий и пройдоха, но оперативник неплохой…

– Пожалуй, – чуть подумав, кивнул я.

– Если понадобится, мы оба в полном вашем распоряжении.

– Спасибо, пан капитан, – сказал я искренне. – Вам приходилось когда-нибудь участвовать в прочесывании леса?

– Два раза, – ответил он без заминки. – И Томшик всякий раз был при мне.

– Вот это совсем хорошо…

– Хотите прочесать лес? – догадался он.

– Да, – сказал я. – Хотя бы кусок, примыкающий к роднику. Людей у меня горсточка, но хоть что-то попробую сделать…

– Я понимаю, – кивнул он. – На вашем месте поступил бы точно так же. Если есть хоть малейшая возможность что-то сделать…

И ушел к Томшику. Что же, особых надежд на эту проческу я не возлагал заранее, совсем небольшой район удалось бы охватить, но все же… Не мог я сидеть сиднем. На проческу у меня не было указаний (кто бы предвидел, что она в этой безопасной глуши вдруг понадобится?), но и запрета, соответственно, не было. Частенько на инструктажах, как и в нашем случае, звучит заключительная фраза: «Во всем остальном, в случае непредвиденных обстоятельств – действуйте по обстановке». Отличная фраза, порой очень нужная и ценная, под нее многое при необходимости можно подверстать. Как сейчас – я не самоуправствовал, никаких инструкций и приказов не нарушал, действовал по обстановке, в силу самых что ни на есть непредвиденных обстоятельств…

Вскоре, как я и приказывал, прибыла ровно половина наших тамошних скудных вооруженных сил, стрелковое отделение полного состава – девять человек с двумя дегтяревскими ручниками. Отличие было разве что в том, что в обычном армейском отделении автоматчик частенько только один, а остальные – с винтовками. Учитывая нашу специфику, с автоматами были все.

С ними примчался Витя, принес радиограмму, оказавшуюся совсем коротенькой: «Скором времени ждите подкреплений. Первый». Ну что же, там не было фразочки, которую порой страшно не любят: «Без дальнейших указаний ничего не предпринимать». Так что руки у меня развязаны…

Объяснить бойцам задачу я не успел – примчался джип с прекрасно мне знакомым подполковником Ульяшовым, правой рукой Первого, и каким-то незнакомым старлеем. Как я и подозревал, подполковник мне его представил как нового радиста, замену Кате, и добавил, что порядок ведения связи остается прежним, но за имевшее место нарушение инструкций Первый ко мне претензий не имеет: все я правильно сделал, действовал по обстоятельствам, следовало сообщить о ЧП как можно быстрее. Услышав, что я собрался провести проческу, чуть поморщился (прекрасно понимал, как и я, насколько это мелко), но одобрение дал. Потом сказал:

– Пойдем-ка чуток прогуляемся за лагерем…

Мы отошли метров на двадцать, и он сообщил:

– Писать будешь потом. Но Первый приказал, чтобы ты мне сделал для передачи ему обстоятельный устный доклад. Давай, не тебя учить.

Действительно… Я доложил, как давно навострился: обстоятельно, но без ненужных мелких подробностей, не рассусоливая. Одновременно прикинул мысленно расстояние до города, где дислоцировалось управление, и время, прошедшее от моего сообщения до прибытия Ульяшова. Выходило, что они гнали, как на пожар, – Первый, как не раз случалось, не стал терять ни секунды…

Конечно, о версии с гипнотизером я упомянул – как о самой вероятной с моей точки зрения. Когда я закончил, не смог определить по лицу Ульяшова, что он обо всем том думает, – с ним всегда так, хорошо умел держать лицо. Лишь пожевал губами с непонятным выражением, сказал:

– Черт знает что тут у вас: гипнотизеры бродят, наряженные, как на маскарад… Но вот в чем я с тобой согласен, так это в том, что гипноз – дело, можно сказать, житейское. Ладно. Завтра ранним утречком встречай подкрепление, приказано устроить настоящую проческу. А пока… Делай уж, что можешь. Авось… Хоть и редко, но порой выручали авось да небось… А я помчал, у меня приказ обернуться как можно быстрее.

Кивнул мне, прыгнул в машину, и она умчалась. Что ж, и то хорошо, что все мои действия неодобрения начальства не встретили… Велев оставить ручники в лагере, я выстроил всю нашу невеликую армию: пятнадцать солдат, да Томшик на левом фланге, да Ружицкий рядом со мной перед строем. Семнадцать. Повара я, конечно, оставил в лагере – от него только и толку, что хороший повар. Чуть поразмыслив, оставил и Сидорчука, чтобы окончательно привел в порядок подрасшатавшиеся нервы, хотя кто бы мог подумать до сегодняшнего дня, что у старшины есть нервы…

Инструктаж был недолгим. В лесу без вести пропала наша радистка. У родника развернуться в цепь, имея родник ее центром, прочесать лес до того места, где он кончается у деревни, потом развернуться на сто восемьдесят градусов и пройти назад цепью по тому району, где лес примыкает к дороге. (Это значит, им пройти километра три в одну сторону и столько же назад – значит, до сумерек справятся.) Искать труп, возможное его захоронение, вообще любые следы, при обнаружении любого предмета, являющегося делом рук человеческих, забирать с собой – конечно, если речь пойдет не о предметах неподъемных и ненужных, вроде старой брошенной телеги или ржавой бороны. Повышенное внимание и бдительность. Всех встреченных, если такие окажутся, задерживать до выяснения. Вооруженный противник, вероятнее всего, не встретится, но все равно сохранять бдительность, соседям по цепи держать друг друга в пределах прямой видимости…

Стандартный инструктаж, в общем. И я сразу подметил, что слушают меня самую чуточку невнимательно – оттого, надо полагать, что народ, судя по многим признакам, бывалый, не одну проческу проводил и инструктажи прекрасно помнит. Оживились они, лишь когда я подробно описал Факира, коего, объявись он на пути, следовало брать, хоть в лепешку расшибись, непременно живым. Конечно, они и такие приказы не раз выслушивали, но наверняка впервые слышали о субъекте, наряженном по-старинному, как на маскараде.

– Командует, как старший по званию, капитан Ружицкий, – сказал я напоследок. – Вольно!

Обвел по привычке взглядом их лица – ну, обычные лица бывалых солдат, которым предстоит выполнять знакомую работу. Вот только Томшик выбивался из общего ряда – не в прямом смысле, просто никогда прежде я у него не видел на физиономии такого выражения, ярко выраженного мучительного раздумья. Но не расспрашивать же его сейчас, в чем дело… Я кивнул:

– Командуйте, пан капитан.

Ружицкий подтянулся, козырнул мне на польский манер – два пальца к козырьку фуражки, конфедератки совершенно довоенного фасона, только орелик без короны – и неплохим командным голосом распорядился:

– Левое плечо вперед, шагом марш!

Никак нельзя сказать, что после их ухода я места себе не находил, – с самого начала не было особенных надежд. Сходил проведать старшину, лежавшего на раскладушке с самым несчастным видом: от неожиданных блужданий по лесу он наверняка уже отошел, но вот утеря оружия любому душевного покоя не даст, и надолго… Подумав, я сказал:

– Ладно уж… Фляжка с НЗ у тебя просто обязана быть, а то я не знаю… Водка или спирт?

– Спирт, – сказал он уныло. – Чистый медицинский. Знакомства у меня в госпитале…

Слышал я о его «знакомствах» – учитывая его годы, не девчонка-санитарка, как и следовало ожидать, – фельдшерица годочков за тридцать, симпатичная, в звании младшего лейтенанта медслужбы. Хороший командир должен знать о подчиненных как можно больше…

– Ладно уж, – повторил я. – Разбавь водичкой стакан половина на половину и дерябни, разрешаю. Но больше – ни-ни. Усек?

– Так точно, – отозвался он вяло.

После чего отправился налаживать контакт с новым радистом. Парень, в общем, понравился: общителен, но не болтлив, службу понимает, кадровый, сам из Харькова, там у него жена с ребенком – дочке четыре года, под оккупацию не попали, повезло, гораздо раньше успела жена уехать к тетке в Подмосковье. Про квалификацию я его расспрашивать не стал – и так ясно, что Первый кого попало на это дело не отправит.

Ну, побродил по лагерю, постоял у дороги, скуки ради разглядывая проезжавших и проходивших. Пошел к себе в палатку, почитал немного «Крестоносцев», но скоро надоело. Еще побродил без особенных мыслей, ради скоротания времени лишний раз смазал и вычистил свои «ТТ», «наган» и автомат, вовсе в этой процедуре не нуждавшиеся. Так и время прошло помаленечку…

Они вернулись примерно тогда, когда я и рассчитывал, – за часок до сумерек. Пустые. То есть в прочесанных местах они не нашли ни трупа, ни следов возможного захоронения, вообще никаких следов – девственные, нетронутые леса без следов посещения их человеком (ну конечно, смолу добывают и уголь жгут в других местах, подальше, да и дичь водится подальше, так что браконьерам тут делать нечего). Ни единой живой души они не встретили. Разве что Сидорчуку будет нешуточная радость: нашли они его автомат, метрах в трехстах к северо-востоку от родника, лежал себе под кустом – а кто сопрет?

Я особо и не огорчился – следовало ожидать именно таких результатов: всего-то семнадцать человек, крохотный по сравнению с окружающими дебрями кусочек леса…

Приказал отделению забрать ручники и отправляться к месту прежней дислокации, своих отправил по месту расквартирования, предварительно назначив часового – ни к чему он тут, по-моему, но инструкция прямо требовала…

Подошел к Ружицкому с Томшиком. Ружицкий, как в таких случаях и бывает, выглядел чуточку виновато, хотя не виноват был ни в чем. Я в его шкуре не раз бывал: когда вытянешь пустышку, хоть и по не зависящим от тебя причинам, командиру всегда неуютно и уныло…

– Ничего, – сказал я. – Обещали в скором времени серьезное подкрепление, тут уж мы эти леса посмотрим основательно…

Что-то с Томшиком происходило необычное – переминался с ноги на ногу, едва ли не приплясывал, глаза стали шальные какие-то. Ружицкий на это тоже обратил внимание, посмотрел не без удивления – а поскольку он-то своего давнего подчиненного знал гораздо лучше, похоже, с Томшиком что-то этакое впервые происходило…

– Томшик, что с вами? – спросил капитан.

Наш пройдоха уставился себе под ноги:

– Вы ж смеяться будете, пан капитан, вы в такое никогда не верили…

– В чем дело, Томшик? – прикрикнул Ружицкий уже вполне командным голосом. – Говорите!

Капрал решился. С видом человека, решившего-таки сигануть в холоднющую воду, выпалил:

– Пан капитан, это ж Борута! Вылитый, все сходится, до мелких подробностей…

Борута?! Он-то тут при чем? Ну да, был у аковцев командир отряда по прозвищу Борута, немало кровушки из нас попил прошлой осенью, но здесь он никак не мог оказаться, потому что его в октябре упокоили при ликвидации их последнего в тех местах отряда…

Ружицкий, однако, поморщился чуть ли не страдальчески, словно откусил от целого лимона:

– Томшик, ну что за вздор?

– Но ведь, пан капитан, по описанию – вылитый Борута. Правда, местный старикан говорил, что он тут не появлялся бог знает с каких времен. Но ведь мог и вернуться…

Все так же досадливо морщась, Ружицкий, уже явно начиная злиться, прикрикнул:

– Хватит, Томшик! Вы еще Бабу-ягу приплетите или болотного лешего… Марш в палатку!

Томшик как-никак был не новобранец. Именно такой тон подействовал, как надлежит: он вытянулся, козырнул, четко повернулся через левое плечо и направился к себе в палатку, удивительным образом выражая спиной обиду и разочарование.

– О чем это он? – спросил я.

– Сплошные глупости, – все еще досадливо морщась, сказал Ружицкий. – Нечистая сила, изволите ли видеть. Ох уж мне этот суеверный народец из глуши… Надеюсь, пан капитан, вы в нечистую силу не верите?

– Ни капельки, – сказал я искренне. – Не бывает никакой нечистой силы.

– Вот именно. А он… Хороший оперативник, парень смелый, но эта его поповщина… Если снова заведет свою шарманку, пропесочу, давно собираюсь…

Мы перекинулись еще парой слов, и он ушел в нашу палатку, а я, прихватив автомат Сидорчука, направился в ту, где квартировали они с Томшиком.

В армии стучаться не принято, что в помещении, что в палатке. Поэтому я без церемоний откинул полог и вошел. Сумерки уже подступали, но в углу горела керосиновая лампа, и я успел заметить, как Томшик молниеносным движением спрятал что-то под одеяло, предательски вздыбившееся небольшим характерной формы холмиком. Фляжка, конечно, и уж никак не с компотом. Я сделал вид, что ничего не заметил: в конце концов, не мой подчиненный, да и не из РККА, у него свое начальство есть, пусть Ружицкий и песочит, если приловит на горячем.

Сидорчук, повернувшись лицом к брезентовой стенке, негромко похрапывал на своей раскладушке. Судя по пустому стакану, дозу он принял, наверняка не превысив предписанной, – дисциплину знает туго. Будить ни к чему, пусть поспит, а как проснется, будет ему радость…

Я только положил автомат рядом с раскладушкой, на видном месте, чтобы старшина сразу заметил, как продрыхнется. Хотел уже уходить, но словно бы споткнулся о странный взгляд Томшика. Не знаю, что на меня нашло, но повел я себя, как дурак: придвинул разложку поближе, сел почти вплотную к капралу – моментально уловив запашок только что выпитого – и сказал:

– Томшик… Я вам не командир, а вы мне не подчиненный, если не хотите, можете вообще со мной не разговаривать, и никто вам ничего не сделает. Но хотелось бы поговорить…

– Конечно, пан капитан, – сказал он, сразу видно, со всем расположением. – В конце концов, одно дело делаем, одного врага бьем. О чем пан капитан хотел поговорить?

Я сказал напрямую:

– Расскажите мне все про Боруту.

– Вы ведь все равно не поверите, пан капитан, – понурился Томшик. – Как пан капитан Ружицкий не верит. И дело не в том, что вы большевик и вам не полагается, а он атеист, с образованием. Простите уж на дерзком слове… Просто вы оба – горожане. У вас в городах этого, считай, не осталось, по крайней мере, мне за всю жизнь в городах ни разу не попадалось ничего… А вот в лесной глухомани еще осталось всякое, верите вы там или нет. Я ведь примерно в такой глуши вырос, подгалянский, у нас случалось…

– Плевать, верю я или нет, – настойчиво сказал я. – Выходит, есть какая-то дополнительная информация, о которой я не знаю. И вы ее обсуждали с местными… Расскажите, – перехватил его взгляд, исподтишка брошенный на койку, усмехнулся. – Выпейте, если хотите, стопочку, я вам, повторяю, не командир, а вашему командиру ябедничать на вас не буду…

Он решился, вытащил из-под одеяла фляжку – трофейную, с удобной крышечкой-стаканчиком граммов на пятьдесят, – отвинтил стопочку, налил, судя по запаху, местного бимбера, то бишь самогона, выпил одним духом, упрятал флягу на прежнее место. Повертел в пальцах «дважды трофейную» сигаретку (взятую на немецком складе, но французскую), вопросительно глянул на меня.

– Да курите, конечно, – сказал я. – В конце концов, это ваша палатка… Я и сам закурю.

И вытащил точно такую же синюю пачку с белым силуэтом танцующей женщины, как у него. Мы с этими сигаретами давно столкнулись и при первой возможности старались запастись – начальство сквозь пальцы смотрело, если малая часть трофеев утекала «на нужды действующей армии» (речь шла главным образом о продуктах, алкоголе и табачке). Это у немцев сигареты и раньше были паршивенькие, а в конце войны пошел сплошной эрзац, резаная бумага, пропитанная никотиновым раствором. А у французов табачок был натуральный, добрый, забористый…

Задымили мы, и он понемногу разговорился.

По его словам выходило, что лесная нечисть бывает разная. Есть леший, всегда страхолюдный, до глаз заросший дикими космами. А есть Борута – как бы это выразиться, чином повыше. Этакий лесной черт, хоть некоторые и считают, будто он не совсем классический черт, а что-то другое. Но точно никто не знает.

Видели его по всей Польше – всегда исключительно в лесах. И выглядит он стопроцентно так, как описывала Катя: ни шерсти, ни рогов, ни хвоста, от человека не отличишь, красавчик, одетый под старинного шляхтича. Особого вреда он людям, в общем, не причиняет, скорее уж проказничает: то у косарей вдруг станут ломаться древки кос, то смирная вроде бы лошадь убежит со двора так, что искать придется три дня, то у воза с сеном где-нибудь на крутом подъеме лопнут веревки, и все сено разлетится по окрестностям. В таком примерно духе. Особое развлечение для него – сбить ксендза с дороги и заставить поплутать или сыграть какую-нибудь шуточку с хозяйством парафин: то куры на недельку совершенно перестанут нестись, то свинья, если войти к ней вечером, вдруг выругается на чистом человеческом языке. Не боится он ни ксендзов, ни крестных знамений, ни святой воды – в отличие от «нормального черта». Иногда предлагает прохожему перекинуться с ним в картишки или кости. Но люди знающие ведают словечки, с помощью которых можно от такого предложения отвязаться, и он отстанет. Потому что садиться с ним играть никак нельзя, обязательно кончится одним из двух: либо ты ему проиграешься в дым, спустишь все, что было в кошельке, либо выиграешь немало, но дома всегда окажется, что в кошельке или в кармане у тебя вместо денег – черепки, а то и конские катыши.

Одним словом, по большому счету, скорее проказит, чем вредит серьезно. Правда, пусть и редко, но на него иногда находит дурное настроение, иногда он шутит гораздо жестче: человек вдруг может себя обнаружить по уши в болоте или на верхушке высоченного дерева, а то и на верхушке утеса, откуда самому ни за что не слезть – иным, говорят, приходилось вот так суток двое торчать, до хрипоты вопя о помощи. Но и при том смертоубийств или серьезных калечений за ним не числится.

А главное – он порой уводит девушек или молодых женщин, всегда незамужних. Никто не знает, почему так, но такая уж у него привычка. Средь бела дня уводит неизвестно куда, и никто не слышал, чтобы уведенная потом возвращалась. С замужней, если попадется в одиночку на лесной дороге, непременно поболтает, поточит лясы, позубоскалит, правда, со всем шляхетским обхождением – но не уведет и вреда не причинит. Интересно, что такие вот замужние домой возвращаются не со страхом, а словно бы даже с некоторым восторгом описывают, как чесали язычок с галантным кавалером. И долго потом вспоминают – бабы есть бабы, пан капитан, их не переделаешь. Может, меж ними и Борутой кое-что и случалось, но ни одна не признавалась, даже ксендзу на исповеди – хотя подозрения такие у мужей возникали не раз…

– В наших местах он тоже показывался, пан капитан, хоть и нечасто, – говорил Томшик самым будничным тоном. – Сам я ни разу не видел, бог миловал, но люди встречались, и такие, что верить им безусловно стоит. И девушка однажды пропадала – средь бела дня, в лесу, где никак не могла заблудиться. Как ни искали потом… Только ее ожерелье и нашли, прямо на дороге. Есть у него и такая привычка: когда уводит, обязательно что-нибудь из ее вещичек оставляет. И случилось это, между прочим, не сто лет назад, а уже в двадцать девятом, аккурат за две недели до моей свадьбы. Потом у меня жена частенько ходила одна по лесу из деревни в повят, но я за нее нисколечко не беспокоился, все ж знают, что замужних он не уводит. Вот так с ним и обстоит, пан капитан, есть места, где в него верят все поголовно. Здесь он, правда, как сказал тот старикан, объявлялся в последний раз еще в прошлом веке, за пару лет до наступления нынешнего, так что в него верят одни старики, а народ помоложе – как-то и не особенно. Пан капитан… Я ту историю, с панной Катажиной, прокручивал в голове и как человек, в Боруту верящий всерьез, и как розыскник. Все совпадает до мельчайших деталей, что бы вы ни думали, как бы ни относились… Это Борута. Доподлинный…

Я ему не верил, конечно. Поскольку до сих пор не верю в нечистую силу любой разновидности. Тут другое. При ярком солнечном свете его история представала бы как-то по-иному, а сейчас, здесь, в полутьме, при пляшущем порой огоньке керосиновой лампы и колыхавшихся тенях… Нет, я не верил. Просто чувство возникало какое-то странное, я не мог его описать словами, но оно было, непонятное, странное, самую чуточку даже жутковатое…

Чего-то не хватало с некоторых пор… Ага! Размеренного и негромкого похрапывания Сидорчука. Мельком оглянувшись, я обнаружил, что Сидорчук уже не спит, а внимательно слушает наш разговор – польский он знал достаточно хорошо и, безусловно, понимал все до словечка. И лицо у него какое-то странное, отнюдь не скептическое. Словно бы он…

Полог взлетел вверх – точно так же, без стука, вошел капитан Ружицкий, посмотрел на нас с Томшиком, усевшихся друг против друга, с некоторым удивлением, но спрашивать ничего не стал. Спросил только:

– Вы не против, пан капитан, что я поговорю с Томшиком на свежем воздухе?

Понятно – свои секреты, которые следует уважать, как он уважает мои…

– Мы, собственно, уже закончили, – сказал я, вставая.

Когда они с Томшиком вышли, я снова глянул на Сидорчука – и точно, лицо у него было какое-то неправильное. Ему бы смотреть на свой вновь обретенный автомат и радоваться, что все обошлось, – а у него физиономия, как тогда в шеренге у Томшика, и взгляд пару раз вильнул так, как никогда за ним не замечалось…

До меня кое-что стало доходить, но я до конца не верил.

– Старшина, – сказал я, подойдя и останавливаясь над ним. – У тебя такой вид, будто… Ты что, всему этому веришь?

Он вскинул на меня страдальческие глаза и тут же опустил, так что сомнения уже не оста- лось.

– Сидорчук, мать твою, – сказал я, сердито отметив, что это прозвучало чуть ли не жалобно, вовсе не внушительно. – Ты же, бога в душу, кадровый, у тебя пятнадцать лет под портупеей против моих пяти! (Годы учебы я считать не стал.) Ты же в партию вступил на десять лет раньше меня… И веришь всему этому? Черти лесные самого франтоватого вида… Черепки вместо золота, девушки уведенные… Сидорчук! Я с тобой совершенно неофициально говорю, слово офицера. Или ты трус, и тебе слабо по душам поговорить?

Как ни смешно, но «на слабо» он и повелся, как мальчишка. Поднял голову, какое-то время колебался, потом сказал решительно:

– Если неофициально, товарищ майор, то я вам скажу так… Он очень правильную вещь сказал. Не в партийности тут дело и не в безбожии. Вы – горожане, а мы с Томшиком – мужики из глухомани. Там и в самом деле еще остается по чащобам… всякое.

Я саркастически ухмыльнулся:

– Что, и у вас, в вологодских буреломах, ходят такие вот красавчики в старинной одежке, девок воруют?

– Нет, – сказал он серьезно. – Таких у нас отроду не водилось, это уж какая-то польская разновидность. В каждой избушке свои игрушки… Но вот кой-чего другого хватает. О многом я только слышал, но и сам по молодости повидал. Хоть под трибунал отправляйте, а оно есть…

– Да брось ты… – поморщился я. – Какой трибунал… Значит, веришь? Что есть такой Борута, каким его Томшик описал?

– Верю, товарищ майор, – сказал Сидорчук с видом человека, поставившего все на карту. – И в самом деле, все до мелочей сходится, до капельки. Как он меня, сволочь, по лесу водил… Леший так именно и водит.

– И что ж ты такого видел на своей Вологодчине? Расскажешь?

– Коли уж разговор неофициальный… Уж извините, товарищ майор, не расскажу. Потому что вы все равно не поверите. Томшику ведь сейчас не поверили?

– Нет, – сказал я. – Не поверил и не поверю. Ладно. Лежи, отдыхай, тихо радуйся, что автомат нашелся. А у меня, уж не посетуй, нет никакого интереса слушать про лесных чертей. Не бывает их, не верю…

Повернулся и вышел, даже не злой, а скорее уж расстроенный: от кого-кого, а от Сидорчука не ожидал никак. Чтобы кадровый военный, партиец с многолетним стажем, матерый разыскник верил во все эти стариковские сказки… И Томшик хорош…

…Назавтра меня разбудил Сидорчук. Я, как за мной всегда водилось, проснулся моментально, огляделся. Уже стало светать, но до подъема пара часов.

– Снизу идут «студеры», приличной колонной, – доложил старшина. – Как бы не обещанное подкрепление? Быстро закрутилось…

Действительно, поддакнул я мысленно. Что ей делать, длинной колонне, где-то в другом месте? «Большая дорога» тянется в обе стороны километра на три, а потом с обоих концов рассыпается на превеликое множество вовсе уж узеньких, ведущих к тем самым деревушкам-хуторкам…

– Пошли посмотрим, – сказал я, уже влезши в сапоги и застегивая гимнастерку. – И вот что, Сидорчук… Не вздумай болтать про эту свою чертовню, разве что с Томшиком, потому что вы кое в чем, я вижу, одного полета птички. Сам понимаешь.

– Прекрасно понимаю, – сказал он сумрачно. – Кто ж тут болтать станет…

Когда мы вышли на обочину, передний «студер» как раз сворачивал на большую дорогу, влево, проехал мимо нас, следом потянулись остальные, задний брезентовый борт был скатан и поднят, в кузовах я увидел солдат. Они вроде бы нацелились проехать мимо – но, когда на большой дороге оказалась замыкающая машина, передняя резко взяла вправо, остановилась на обочине (там, на противоположной стороне дороги обочина была шире, чем наша, так что оба наших «студера» выдавались на дорогу, и проезжающим мазурам приходилось, объезжая их, брать чуточку влево), одна за другой – а в хвост ей стали сворачивать остальные. Теперь никаких сомнений не осталось – подкрепление, к нам, и немаленькое. Оперативно… Даже учитывая особую важность нашего задания, такой оперативности на фронтовом уровне сплошь и рядом не добьешься, тут без Москвы явно не обошлось…

Все пока что оставались в кузовах. Только из-за передней машины показался офицер и быстрым, упругим шагом направился в нашу сторону. Невысокий майор, этакий крепыш, с кантами и в фуражке НКВД. Подойдя ко мне, вытянулся, лихо бросил руку к козырьку:

– Майор (фамилию за давностью лет запамятовал), командир отдельного батальона войск НКВД по охране тыла. Прибыл в ваше распоряжение, товарищ… капитан.

Я козырнул в ответ, тоже представился. Что характерно, у него на лице не было и тени легкого неудовольствия, какое непременно будет присутствовать, как ты его ни прячь, у любого офицера, которого направляют в распоряжение младшего по званию. Отсюда автоматически проистекает: ему либо сказали мое настоящее звание, либо намекнули, что по званию я буду повыше капитана. Не зря же он сделал эту коротенькую, но многозначительную паузу перед тем, как произнести мое «маскировочное» звание, – уж не давал ли мне тонко понять, что его посвятили в некоторые детали? Судя по ухваткам и наградам, мужик бывалый…

– Какими силами располагаете? – спросил я, уже прикинув, что «Студебеккеров» все же недостаточно для батальона.

– Две роты, два проводника с собаками.

– Какая задача поставлена?

– Прочесать лес в указанном районе. Во всем остальном, сказали при отправке, вы сориентируете на месте.

– Карта с указанием отведенного для прочески района при вас?

– Конечно. – Он полез в планшетку, подал.

Забавно. Один в один та, что у меня, – маломасштабная, вроде наших двухверсток, и, судя по печатному грифу, тоже не из военного ведомства, а из повятого лесничества. Что же, лесники такие карты составляют не хуже военных…

Отведенные им для прочески районы были нежирно, но четко обведены синим карандашом: чтс ж, пусть и не так округа охвачена, как мне хотелось бы, но уж никак не тот пятачок, что мы вчера прочесали скудными собственными силами. Собаки – это хорошо…

– Сколько времени вам отведено?

– Два световых дня.

Я прикинул масштаб: ну да, примерно столько и потребуется…

– Разрешите личному составу покинуть машины?

– Разрешаю, – кивнул я.

Он ловко вынул из нагрудного кармана большой бронзовый свисток и пустил две громкие пронзительные трели. Из кузовов так и посыпались солдаты, стали строиться у машин – без лишней спешки и суеты, сноровисто. Ага, вот и овчарки… Я присмотрелся: буквально все ближайшие, кого мог рассмотреть, при наградах, хоть парочка медалей да сыщется, а у многих и ордена, у некоторых нашивки за ранения. Тоже бывалые ребята, сразу видно. Вполне может оказаться (отдельный батальон, мои впечатления от увиденных бойцов), что это не просто наши войска, а Осназ (спецназ, говоря по-современному). В любом случае не стоило и спрашивать, есть ли у них опыт прочесок, – кого попало не пошлют, никак они не похожи на желторотиков…

– Личный состав не завтракал? – спросил я.

– Никак нет.

– Тут такие дела, майор… – сказал я. – На котловое довольствие я вас взять, к сожалению, не могу, полевых кухонь у меня только две, к тому же две роты все наши запасы выметут под метелку… Сухим пайком, я так полагаю, вас обеспечили?

– Вполне, товарищ капитан.

– Тогда сделаем так… – сказал я. – Пусть личный состав позавтракает, а сразу после завтрака вы с командирами взводов и рот – ко мне на инструктаж. Вопросы есть?

– Никак нет.

– Выполняйте.

Он козырнул, ловко повернулся через левое плечо и тем же быстрым пружинистым шагом направился к машинам. С первого взгляда мне понравился – именно такой, хваткий, со столь же хваткими ребятками тут и нужен.

С завтраком они управились примерно за четверть часа, после чего майор во главе всего офицерского состава явился ко мне. Я, он, двое ротных и восемь взводных – такой ораве в любой нашей палатке будет тесновато. Так что инструктаж я проводил в кузове того нашего «студера», что стоял пустой. Как и следовало ожидать, пока я повторял все, что говорил вчера своим, и те слушали с легкой, хорошо скрываемой скукой – не первый год замужем, ага. Но, как опять-таки следовало ожидать, оживились, когда я, дав словесное описание Факира, описал подробно его одежду – ну да, о таких фигурантах не каждый день услышишь, да и наставление немедленно завязать глаза, вставить кляп, если попадется и удастся взять, к рядовым безусловно не относилось – обычно достаточно было руки связать…

Традиционно спросив, есть ли вопросы (таковых, как я и ожидал, не оказалось), я распорядился:

– Товарища майора попрошу остаться, остальным вернуться к личному составу. – И, оставшись с майором один на один, сказал: – Ваши офицеры все равно какое-то время будут, в свою очередь, вести инструктаж личного состава… Не возражаете, если я возьму обоих ваших проводников и в темпе отработаю один маршрут?

– Весь личный состав в вашем распоряжении. Я сейчас же пришлю.

Буквально через пару минут пришли оба проводника. Как человеку с пограничным и розыскным опытом, собачки (как оказалось, Джульбарс и Маркиза) мне на первый взгляд понравились. Остановился я от них в нескольких шагах, на дистанции, вполне достаточной для негромкого разговора с проводниками. Знал я наших собачек. Вплотную подходить категорически не рекомендуется, будь ты хоть маршал – запросто прыгнут из положения «сидя», и мало тогда не покажется. В данной ситуации, в отличие от некоторых других, палочкой-выручалочкой моя советская форма послужить никак не сможет – у собак войск по охране тыла тренировка своя, им порой приходится брать и тех супостатов, что нашей формой прикрываются…

Инструктаж, впрочем, был недолгим и нехитрым…

Собачки оказались неплохими не только на вид. Понюхав Катины вещички и чуть потоптавшись у палатки, они быстро выскочили на обочину и, держа нос к земле, уверенно по ней двинулись – не настолько быстро, чтобы нам пришлось за ними бежать, но все же с шага перешли на трусцу. Хотя прошло несколько дней, и на обочине посторонними было натоптано немало, след они держали уверенно.

Джульбарс первым свернул к роднику… и, оказавшись в паре шагов от него, вдруг затормозил с маху, упираясь в землю передними растопыренными лапами, встал, щетиня шерсть на затылке, едва ли не поджав хвост, взвыл громко и жалобно. Как ни понукал его проводник, как ни пытался пустить по следу, пес только пятился с жалобным скулежом… В конце концов я распорядился:

– Отставить, старший сержант. Посадите собаку и успокойте. Пускайте Маркизу.

Как я в глубине души и подозревал, с ней произошло то же самое: едва достигнув некой невидимой черты, она повела себя в точности, как Джульбарс, упиралась, вперед не шла, хвост едва ли не поджавши, поскуливала совершенно по-щенячьи. Сюда бы Томшика с Сидорчуком, мистиков доморощенных – чует мое сердце, они бы и это истолковали как дополнительный аргумент в пользу своей версии. Лично я не сомневался, что всему тому есть какое-то вполне материалистическое объяснение, пусть и неизвестно пока какое.

Проводники были явно сконфужены: опозориться перед офицером, пусть и чужим… Старший сержант, перехватив мой взгляд, сокрушенно развел руками:

– Ничего не понимаю, товарищ капитан. Года полтора работал отлично, первый раз с ним такое. Это ведь не «присыпанный» след, тут что-то другое…

Напарник его мрачно поддержал:

– Точно, что-то другое, товарищ капитан. За год с ней впервые такое…

– Отставить, ребята, – сказал я, вздохнув. – Не виноватить ни себя, ни собак. Не виноваты собачки, точно. Просто места у нас такие… интересные. Возвращаемся в расположение.

Еще через четверть часа роты вместе с обоими проводниками (собаки выглядели вполне оклемавшимися) ушли на прочесывание – да, цепь получилась широкая, не то что у нас вчера. Судя по тощему «сидору» за спиной у каждого, обеденный сухпай они прихватили с собой – и правильно, не возвращаться же сюда ради быстрого обеда всухомятку. Вода у них имелась своя, по фляге на машину – а где родник, я майору пояснил заранее.

И вновь я весь день проболтался без дела, разве что принял принесенную сверху депешу. Сулину, новому радисту, перешифровал ее и велел передать. Радиограмма оказалась коротенькая: «Продолжаем поиски подходящей поляны».

И на сей раз нельзя сказать, чтобы я в ожидании вечера маялся нетерпением. Как и вчера, когда на проческу ушли наши, не было особенных надежд, не было отчего-то, и все…

Ну да, они вернулись пустыми. Майор, докладывая мне о результатах – точнее, о полнейшем отсутствии таковых, – выглядел чуть сокрушенным. Видимо, полагал, что обязан был хоть что-то, да найти. И в заключение сказал:

– Все было, как обычно, только в одном месте, – и показал на карте, – собаки повели себя крайне странно. Впервые на моей памяти. Они…

Я прервал его и описал поведение собак у родника. Он подтвердил: именно так они и держались. Причем испугавшее их нечто, по личным впечатлениям майора, походило на некую узкую полосу, уходившую вправо, – когда он велел проводникам обойти то место справа, собаки точно так же артачились, а вот слева обошли охотно и вскоре пришли в норму.

Я ничего ему не сказал, пожал плечами: мол, мало ли что в лесу бывает… И отпустил к его людям, наказав завтра начинать проческу с рассветом – и, если удастся, если справятся, прихватить еще кусочек сверх предписанного.

На ночлег они располагались, не разбивая палаток. Кому хватило места, устроились в кузовах, а остальные намеревались спать прямо на земле, завернувшись в шинели. Ну что же, не декабрь месяц, ночку перетерпят, ребята бывалые…

Я стоял и покуривал, когда подошел Сулин:

– Товарищ майор, разрешите обратиться?

Не козырял – я его еще раньше предупредил, что мы тут обходимся без некоторых формальностей вроде козырянья. Я, разумеется, сказал:

– Обращайтесь.

Но он молчал и словно бы не просто мялся – маялся. Еще с утра мне пришло в голову, что с парнем что-то не то: выглядел он чертовски невыспавшимся – глаза красные, припухшие. Ну явно не спал эту ночь. Бессонница у парня, что ли? Если так, почему не доложился у себя еще до отправки? Обязан был – ни к чему на таком задании радист – да и любой другой член труппы – с бессонницей. Иногда люди вот так не спят всю ночь, получив из дома какое-нибудь плохое письмо, – но он-то никаких писем не получал, не ездил к нам почтальон, понятно, ввиду засекреченности. Вообще-то в аптечке у меня есть и бром, и люминал, но нужно прояснить все…

– Ну, что вы мнетесь, Сулин? – с легким раздражением спросил я. – Меня с вашей биографией не знакомили, но легко догадаться, что зеленого новичка к нам не отправили бы… – и подпустил металла в голос. – Говорите!

Подействовало. Он поднял глаза:

– Товарищ майор, я, кажется, с ума схожу. Посчитал, что обязан доложить…

Только такого мне не хватало для полного счастья… Однако я припомнил кое-что и сказал:

– Я, конечно, не психиатр, старший лейтенант, но слышал от знающих людей: настоящий сумасшедший, даже начинающий, ни за что не признает, что он сумасшедший или только начинает с ума сходить. Была у меня операция, когда понадобилась подробная консультация психиатров – причудливый фигурант попался… Так что не делайте заранее столь убитого вида, лучше объясните кратенько: отчего вы решили, что сходите с ума? Может, с вами ночью попросту приключилось что-нибудь… этакое? Во что, как вы полагаете, никто из окружающих не поверит? Не могу вас посвящать в детали, но места у нас, знаете ли, интересные. Совершенно внезапно может приключиться что-нибудь такое, во что вроде бы и поверить невозможно, а оно тем не менее происходит. Были примеры, не вы первый, честное слово. Ну?

Кажется, он чуточку приободрился. Сказал, не отводя глаз:

– У меня в палатке ночью цветы поют.

Знаете, я даже и не удивился как-то – после всего случившегося. Сказал только:

– Подробности?

– Я где-то около полуночи проснулся, точно время не засекал, – сказал Сулин. – Как раз из-за того. Негромко, но вполне явственно пела девушка. Язык мне незнаком, я только на немецком специализировался. Потом были еще разные звуки – словно бы ручей плещется, девушки смеются, потом опять запели, уже на два голоса, мужчина и женщина, и снова весело так… Потом опять всякие звуки… Вполне мирные: птицы щебечут, кто-то что-то насвистывает. И опять поют. И так – до рассвета. Причем звук шел со стороны цветов, определенно. Я вставал, зажигал лампу – и все тут же стихало. А когда гасил и ложился, снова все начиналось. Так до рассвета и промаялся. Вот и все… Товарищ майор… Я как-то слышал, что у сумасшедших звучит как бы в голове, а тут звук точно шел со стороны, от цветов… Вот и все, наверно…

Ну, что тут сказать? В других обстоятельствах я бы после таких признаний, не колеблясь, тут же отправил бы шифровку Первому: дескать, у радиста что-то не в порядке с головой, требуется срочно замена. Но сейчас, в данных конкретных условиях меня что-то на подобные поступки не тянуло…

– Цветы поют, говоришь… – задумчиво сказал я. – Вот цветы у нас до сих пор не пели… Да не дергайся ты! Цветы, говорю, не пели, а вот случалось кое-что и почище. Места у нас такие… интересные места. То одно, то другое.

– Так что же делать, товарищ майор? – спросил он тоскливо. – Если сегодня ночью опять начнется…

Решение у меня уже было.

– А ничего особенного делать не будем, – сказал я. – Возьму раскладушку и переночую сегодня у тебя. Инструктаж слушай сразу. Если опять… начнется, не вскидывайся, лежи тихонечко, как мышка, и слушай, будто ты в опере или там в оперетте. Можешь не сомневаться: сон у меня чуткий, проснусь я моментально, но вскакивать сразу не буду, полежу и послушаю. Все ясно?

– Так точно… А если ничего не будет?

– То ничего и не будет, – пожал я плечами. – Тогда и будем думать, как жить дальше…

Минут за десять до того, как согласно уставу должен был наступить отбой, я сложил раскладушку, скатал постель. Сказал Ружицкому, что ночевать сегодня буду у радиста – такое, мол, пришло указание, в любую минуту следует ждать чрезвычайно важной радиограммы. Он явно поверил: объяснение было вполне убедительное, такое случалось.

Цветы, как оказалось, ничуть не увяли – ага, она успела подсыпать сахарку и бросить пирамидона. Стали устраиваться спать: Сулин разделся до исподнего, а я почему-то так и прилег поверх одеяла, сняв только сапоги и ослабив ремень. Почему – сам не знаю. Под подушку сунул фонарик, гораздо ближе, под самый подушкин уголок, примостил часы, немецкие, трофейные, для подводников, с покрытыми фосфором делениями и стрелками.

Уснул, как всегда, практически сразу.

А проснулся – рывком. Тут же вытянул часы за ремешок, глянул: после полуночи и минутки не прошло. Чуть скрипнула раскладушка Сулина, судя по изменившемуся дыханию, он проснулся, но указания выполнял четко, молодец – не ворочался, не позвал меня, лежал тихонечко.

Я тоже притаился, как мышь под метлой. Со стороны столика, где стояли обе банки с цветами, раздавалась песня, как Сулин и говорил, негромко, но явственно. Девушка пела на польском, весело так, игриво, задорно:

Помнишь, в Кельцах жили?

В лесочке шли вдвоем?

Помнишь, как кружили

стрекозы над ручьем?

Что характерно, песенку эту я прекрасно знал – Томшик ее как-то пел, еще до появления Сулина, так что у нас в лагере Сулин ее слышать никак не мог. Пел только раз – на Ружицкого она наводила тоску, сам он ничего не запрещал, но Томшик мигом сообразил, что к чему, и больше ее не пел. Потому что она только поначалу веселая – парень с девушкой поют на два голоса, вспоминают весело прошлое лето, романтические свои прогулки, поцелуи и все такое прочее. А в последних куплетах вдруг выясняется, что они оба из «конспирации», из подполья, что ее убили немцы прошлой осенью, и это он смотрит на ее фотографию, и представляется ему, что они эту песенку на два голоса беззаботно поют. В общем, ничего веселого, неудивительно, что Ружицкий затосковал, у него жена как раз в подполье и погибла, вместе они там были. Но тому, кто польского не знает, вот как Сулину, песенка до самого конца должна казаться веселой…

Кончилась песенка, мужской и женский голоса смолкли. Нахлынули звуки: весело журчал ручей, а может, и небольшой водопадик, звонко шлепал по лужам дождик, не проливной, а именно что не особенно и сильный летний дождик, девушки смеялись, щенок весело тявкал…

Достал я бесшумно фонарик, посветил в сторону цветов – и все моментально смолкло. Цветы как цветы, какими были, такими и остались, не шелохнутся, стоят смирнехонько, как и полагается давно срезанным цветам при полном отсутствии малейшего ветерка…

Послышался, честное слово, радостный голос Сулина:

– Слышали, товарищ майор?

– А то, – сказал я. – Затаись и полежи тихо, я свет гашу…

Выключил фонарик, тихонько прилег, как вновь весело запели на два голоса:

– Ай лав ю, прости мне это, ай лав ю!

– Не дури…

– Дай твою я сигарету докурю?

– Докури…

– Я сверну ее из писем, из твоих…

– Дать огня?

– Словно листья, вспыхнут письма для двоих…

– Для меня…

Вот эта песенка была незнакомая. Я тогда представления не имел, что такое «ай лав ю», но пели красиво, я даже заслушался:

– Оборачиваюсь. Нету. Пустота.

– И пускай…

– Тай, как тает сигарета возле рта…

– Сам ты тай!

– Что ж, растаю в дымке лета и спою…

– Нет, я спою: ай лав ю, прости мне это, ай лав ю…

– Энд ай лав ю[5].

И вот чем дальше я слушал, тем больше мне ее голос стал казаться похожим на Катькин. Очень похожим. Когда это стало непереносимым, я включил фонарик, и песня оборвалась. Не выключая его, подошел к столику, чиркнул спичкой, зажег керосиновую лампу, выкрутил фитилек, чтобы пламя было поярче. Выключил фонарик. Цветы, непоседливые наши, молчали.

Оглянулся. Сулин, отбросив одеяло, сидел на койке, и лицо у него было примечательное: тут и радость оттого, что он, выходит, с ума и не сошел, тут и безмерное удивление. Удивления, по-моему, даже больше, что вполне объяснимо…

Тихонечко, чуть ли не шепотом, он спросил:

– Что же это тут у вас делается, товарищ майор?

– Да просто весело живем, сам видишь, – хмыкнул я. – То цветы у нас запоют, как дуэт в оперетте, то еще какая-нибудь хрень…

– Никто ведь не поверит, пока сам не услышит…

– Удивительно верно подмечено, – сказал я.

– Нужно же что-то делать…

– Что, чадушко? – спросил я почти ласково. – Ну что? Ученых сюда вызывать, чтобы послушали, как у нас тут по ночам букеты распевают? Во-первых, так они тебе и поедут, во-вторых, кто ж их сюда пустит, а в-третьих, в-главных – радиограмма наша дальше Первого не пойдет. А Первый – давно его знаю – не в Академию наук названивать будет, а попросту мигом отзовет отсюда нас обоих, заменит в темпе, поскольку мы не пупы Земли, и найдется кому нас заменить… А нас обоих засунет к психиатрам, и выберемся мы оттуда нескоро, и хрен его маму знает, какие будут последствия, могут и списать подчистую, в запас… Ну? Если в чем-то со мной не согласен, излагай смело.

– Да нет, – отозвался он уныло. – Вы все правильно говорите, товарищ майор. Это я так, бухнул, не подумав…

– То-то, – сказал я.

Он кивнул в сторону букетов, смирнехонько молчавших на столике у стенки:

– Но нужно же с ними что-то делать? Не до утра же их слушать? Так и вправду рехнуться можно…

– Нервишки у тебя, Сулин, ни к черту, – поморщился я. – Чуть что – сразу рехнуться… Живенько одевайся!

Он быстро оделся, обулся, застегнул портупею и пояс с кобурой. Я тоже на всякий случай надел свою амуницию. Я взял банку с букетом-веником, велел ему взять вторую, с озерными кувшинками, и следовать за мной. В таком порядке мы следовали и далее. Откликнувшись негромко на тихий окрик часового: «Стой, кто идет?», я пошел по обочине от лагеря. Сулин исправно шагал следом, не произнеся ни одного слова.

Не видел я смысла тащиться слишком далеко. Отойдя метров на десять, вошел в лес, подсвечивая себе свободной рукой фонариком, прошел метров пять, переложил фонарик в левую руку, а банку взял в правую, размахнулся как следует и запулил цветики-лютики в чащобу. Далеко банка не улетела, влепилась в замшелый ствол сосны неподалеку. Стекло посыпалось, вода брызнула, цветы разлетелись…

Сулин без команды запустил в лес свою. То ли он специально, то ли вышло такое совпадение – вторая банка вмазалась в ту же сосну, только чуточку пониже. С теми же последствиями.

– Вот так, – сказал я ободряюще. – Пусть себе тут распевают арии ежикам и белочкам, если им охота… Пошли досыпать.

И спали мы до подъема нормально, без всяких песен и прочих посторонних звуков, которым и быть-то не полагается…

Второе прочесывание тоже не дало ни малейших результатов – хотя они и успели прихватить еще кусочек леса сверх предписанного. Разве что на сей раз собаки с начала и до конца вели себя без всяких капризов, как хорошим служебно-разыскным собакам и положено. Майор выглядел еще более сокрушенным, а вот я по-прежнему никакого разочарования не ощущал: как-то незаметно свыкся с мыслью, что ничего мы не найдем и никого. Мысль эта мне не нравилась оттого, что соотносилась с одной фразочкой Томшика из рассказа о Боруте (уведенные им девушки всегда пропадали бесследно) – но она, подлая, сидела в мозгу, и я с ней свыкся. В конце концов, при чем тут Томшик с его Борутой? Мы прочесали лишь небольшой участок окружающего лесного массива, и к черту мистику…

На ночлег майор со своими людьми оставаться не стал, сказал, что у него приказ: по завершении операции возвращаться немедленно, пусть по темну. Благо на дорогах здесь не шалят. Распрощались мы, в общем, равнодушно: оба понимали, что таких вот мимолетных встреч-знакомств на военных дорогах не перечесть, какие тут эмоции?

А назавтра мне – да и всем – вышел нешуточный сюрприз.

У нашей крайней машины остановился «Виллис», где рядом с водителем сидел Первый, полковник Крутых. На заднем сиденье – два автоматчика охраны. Места тут были в некотором смысле чистые, но никто не отменял приказ по фронту о том, что определенная категория лиц, старших командиров и начальников (в которую полковник как раз входил), обязана в любую загородную поездку выезжать исключительно с охраной.

Я подошел, вытянулся, отдал честь, по всем правилам отрапортовал: то, се, и еще это, во вверенном мне подразделении произошло ЧП – пропала без вести старший лейтенант Камышева… Из ощущений присутствовало лишь легкое, смутное опасение, знакомое каждому послужившему офицеру: вроде бы ни в чем не виноват, но мало ли что означает внезапный приезд непосредственного начальства. К тому же, как ни крути, ЧП у меня произошло…

Полковник вылез из машины, потянулся, сделал несколько энергичных движений, разминая затекшие суставы, спросил преспокойно:

– Ребят моих накормишь? Выехали с рассветом, позавтракать не успели. А у тебя, я отсюда вижу, кухня еще дымит…

Невозможно было определить по тону, в каком он настроении, но с ним всегда так… Я повернулся к сидевшим в машине:

– Бойцы, ступайте во-он туда и скажите, что я распорядился. Товарищ полковник, может, и вы…

– Потом, – отмахнулся он. – Есть у тебя местечко, где мы могли бы побеседовать с глазу на глаз? Вот и отлично. Веди.

Я прямиком повел его к своей палатке, прекрасно знал, что она пуста: Ружицкий, прихватив верного Санчо Пансу, уехал в деревню по каким-то своим делам, предупредив, что вернется поздно, может, даже к завтрашнему утру. Походило на то, что и у него что-то резко сдвинулось с мертвой точки.

Полковник, с сомнением покосившись на хлипкий раскладной стульчик, – скорее уж табуреточку, не по его комплекции сделанную, – присел на мою раскладушку. Выглядел он, как всегда, внушительно: метр восемьдесят, сложение соответствующее, холодные серые глаза, лобастый, голова брита наголо, если широко улыбнется во весь рот, видно, что добрая половина зубов справа, и в верхней, и в нижней челюстях – сплошные стальные фиксы. Еще до войны, на дальневосточной границе, замешкался однажды на пару секунд, и ему прилетело по зубам прикладом карабина. Хорошо еще, успел уклониться – приклад с самого начала в висок шел…

Молчание подзатянулось, но я, понятно, дисциплинированно молчал – а он меня разглядывал с непонятным выражением лица.

У нас его серьезно уважали – правильный был начальник. Любимчиков не заводил, наушников не терпел (штатные осведомители – это другое), заслуги подчиненных, в отличие от некоторых, себе не приписывал, в полном соответствии с фамилией – случаются же совпадения! – бывал не просто крут, лют, но никогда не лютовал понапрасну. Все у него разложено по полочкам: заслужил – поощрит так или иначе, за мелкую провинность или упущение по службе пропесочит так, что иные от него после разноса выходили с мокрой от пота на спине гимнастеркой, а уж за серьезные мог устроить так, чтобы небо с овчинку показалось. В отличие от некоторых других, под чьим началом мне приходилось служить, с ним служилось, в общем, легко. Он никогда таких вещей вслух не высказывал, но я по некоторым признакам давно понял, что числюсь у него на хорошем счету, а это тоже весьма немаловажно на военной службе.

– Ну что? – спросил он наконец с ухмылочкой. – Дожился? Доспекулировался керосином и сольцой?

Я молчал. Началом разноса это никак не могло оказаться – ни за что не стал бы он устраивать разнос из-за нашей мелкой торговлишки, которую сам же и санкционировал. Опять-таки в отличие от иных начальников, которые в сложной ситуации порой открещиваются от данных устно распоряжений…

– Радистки у него пропадают… Средь бела дня и в безопасных местах… – продолжал он чуть сварливо.

Воспользовавшись паузой, я сказал:

– Товарищ полковник, вот, кстати, о радиоигре…

Он ухмыльнулся во все свои фиксы:

– Переключить меня хочешь? Ну ладно, можно, только ненадолго. С функельшпилем, тьфу-тьфу-тьфу, все идет, как по маслу, и разговаривать о нем особенно нечего. Есть, правда, новости, которые тебе по отведенной роли положено знать. Прогалину, полностью отвечающую требованиям «заказчика», ребята Петренко отыскали еще вчера. Размеры даже чуть побольше нужных, нет ни поваленных стволов, ни пней, ни рытвин. Хоть пляши. Вот, посмотри.

Он достал из планшетки две карты и сунул мне. На одной, крупномасштабной (польское военное ведомство), нужное место было обозначено лишь маленьким красным крестиком. Зато на второй (совершенно такой же «двухверстке» повятового лесничества, что у меня и комбата, только места другие) прогалина выделялась четко среди обозначавших лес значков и для наглядности была обведена синим карандашом.

– Вот так, – сказал полковник. – Решено, там решено, – ткнул он в потолок пальцем, – не спешить, не передавать координаты сразу, несколько дней подержать немцев в напряжении, пусть сучат ножонками от нетерпения, как мы столько дней сучили. Дело, конечно, не в мелкой мести – кто бы в серьезных играх таким детством заморачивался? Тут другое. Они считают – и я с ними полностью согласен, – что излишняя поспешность может абвер насторожить. Отыскать за сутки требуемую площадку для группы окруженцев не вполне и реально – в конце концов, тот лесной массив им плохо знаком, да и поиски надо вести с большой оглядкой, в любой момент можно наткнуться на наших. Одним словом, неделю тянуть не будем, но дней несколько выждем. После того как немцам понадобилась площадка, учитывая, что за это время возле объекта «Хутор» так и не появился их высмотрень, – есть все основания полагать, что немцы клюнули, и выброска будет. Карты я оставлю тебе, изучишь как следует, потому что брать их тебе придется – ты чуть ли не с самого начала в игре, к чему расширять круг посвященных… вот, кстати, – продолжал он с прищуром: – Как полагаешь, парашютисты это будут или планер?

Не особенно и раздумывая, я ответил:

– Полагаю, все-таки планер. Для парашютистов больше подошла бы площадка, близкая контурами к квадрату или кругу. А здесь – ярко выраженный овал, пусть и не вполне правильный. Длина относится к ширине примерно как пять к одному. Это больше подходит для планера.

– Вот именно, – кивнул он. – И большинство планировщиков, в том числе столичных, того же мнения. Видимо, решили, чтобы два раза не ездить, прихватить еще и полезного багажа, – он сменил тон. – На этом все с радиоигрой. Поговорим о твоем ЧП, то есть пропавшей без вести радистке. В других обстоятельствах меня бы вполне устроил твой доклад Ульяшову – подробно, четко, обстоятельно. Но не в обстоятельствах нынешних. Объясни-ка ты мне, сокол ясный, почему намеренно утаил часть имевшейся у тебя информации? Я имею в виду всю ту историю с лесным чертом, ворующим девушек, и прочей чертовщиной?

– Потому что это и есть чертовщина, – сказал я. – В которую верить как-то и не полагается.

– Крутишь, сокол, – сказал он. – Уж тебе ли не знать, что есть еще и категория «слухи, циркулирующие по поводу случившегося». Что их, слухи эти, тоже полагается освещать все. А ты утаил. И в лагере у тебя ползут мистические разговорчики, и кое-кто из твоей группы треплется в корчме о лесном черте…

– Мои люди не трепались, – сказал я.

– Да знаю я, что трепался тот капрал, – сказал полковник. – Так что с этой стороны к тебе претензий нет, пусть поляки сами разбираются… хотя крепко сомневаюсь, что станут. Религия у них веры в чертовщину не исключает, наоборот. Вон сколько у них в Войске Польском ксендзов – что ж, коли есть указание уважать чувства верующих католиков… Ладно, пусть капрал… Все равно ты обязан был и его болтовню отразить. А ты этого не сделал, – он чуть наклонился вперед, впился в меня взглядом: – Уж не привиделось ли тебе самому что-нибудь… эдакое? А? Если так, выкладывай как на духу. У нас сейчас идет «неофициальная часть», так что можешь смело. Ну?

Здесь и в самом деле не было никакого подвоха, никакой ловушки. Это у него было в обычае – частенько устраивать сначала «неофициальную часть», когда обсуждались самые дурацкие, нереальные, даже чуть сумасшедшие версии, идеи и гипотезы. И лишь потом, отсеяв, как решетом, все лишнее, начинали уже сугубо официальное обсуждение.

Полковник ласково пообещал:

– Будешь молчать, осерчать могу…

А он мог… и я, уже не колеблясь, стал говорить: про все, что слышал от Томшика о Боруте, историю с цветами, даже упомянул про того старикана, сболтнувшего тогда, будто бы лагерь устроили «на плохом месте».

Дослушав, полковник кивнул:

– Если не считать цветочков, обо всем остальном у меня есть примерно такая же информация. Ты так не смотри, я не волшебник и осведомителей возле тебя не держу. Ларчик просто открывался. В деревне с рассветом начали работать поляки, оперативники из КБВ. Я по дороге завернул к ним, их старшой мой давний хороший знакомый, он и поделился. Они уже успели выяснить, кто вел в корчме те разговорчики, я поговорил неофициально с вашим Томшиком, он без особого запирательства выложил мне все, что говорил тебе, – благо прекрасно понимал, прохвост, что ничего ему за это не будет… Значит, вот так… Лесной черт Борута… Выкладывай: ты, часом, не поверил ли всерьез, что он есть? Мое слово, ничего тебе за это не будет. Я не замполит. И случалось мне уже встречать людей, которые в нечистую силу верили всерьез, хотя не должны бы: кадровые офицеры, члены партии, хорошие специалисты… Ну?

И я ответил честно:

– Не знаю, что и думать теперь…

Полковник явственно поморщился:

– Сказать по совести, такая позиция мне очень не нравится. Предпочел бы услышать твердое «верю». Или столь же твердое «не верю». А вот это «не знаю что и думать» мне как-то поперек души. Что-то тут есть неправильное, выглядит так, будто ты вихляешь мыслью, не в силах будучи занять какую-то твердую позицию. Как-то оно… не особенно и красит твою персону, уж извини…

– Виноват, товарищ полковник, – сказал я. – Впервые со мной такое…

– Ну что ты скукожился? – хмыкнул полковник. – Не стану я тебя нести по кочкам, не обмирай заранее. Разыскник ты хороший, службу знаешь, орденов полна грудь, и пользы от тебя еще будет немало, чует мое сердце. Ну, завилял мыслями в необычной ситуации, дрогнул, готов поддаться мистике… Бывает. Самое главное, что это не халатность, не упущение, не промах – нечто, уставом вовсе не предусмотренное. Так что не стану я тебя разносить, попробую выправить мозги. Заодно лишний раз и прокачаем кое-что… – Он устроился поудобнее, оперся спиной о тугую стенку хорошо натянутой палатки, положил ногу на ногу. – Итак… Знаешь, мне страшно нравится версия насчет гипнотизера. Что бы там ни плел твой Томшик, будто версия Боруты все прекрасно объясняет… Вздор. Это как раз версия гипнотизера все прекрасно объясняет. Сильный гипнотизер – а вдобавок еще и малость тронувшийся умом половой выродок (термина «сексуальный маньяк» тогда еще не было). Не помню, знаешь ты или нет, но начинал я в НКВД с МУРа. Давненько то было, но два года опером оттрубил. Повидал всякое, и половых выродков тоже, хоть и не обладавших гипнозом. А ваш, выходит, обладает. Вот и вся разница. Я не советовался еще с медиками, но допускаю, что и у тронувшегося умом гипнотизера могут сохраниться его способности в полном объеме. Если так, головоломка отлично складывается. Потянуло мужика на изнасилования – а тут твоя Катька-раскрасавица. Воспылал. Заморочил, увел за собой подальше. Получил свое. Раз он местный, лес знает как свои пять пальцев, что ему стоит подыскать укромное местечко. Потом… То ли убил, то ли до сих пор держит под гипнозом в своем логове… хотя, как ни грустно, мне больше верится в первое, второе больше для романов годится… К чему ему такая обуза?

– Местные говорили, что прежде никаких изнасилований в округе не случалось.

– Может, это у него дебют, – хмыкнул полковник. – Или… Это они так думают, будто ничего не случалось, а на деле может оказаться, что случалось, и не раз. Просто он потом приказывал этим дурехам все забыть – сильному гипнотизеру такое по силам, уж об этом в свое время медики мне говорили. Потому и не было прежде никаких загадочных исчезновений молодых красоток. Что до Камышевой… Он, скажем, мог решить, что с советскими обстоит как-то иначе, что гипноз на них как-то по-другому действует. Потому и увел, потому и убил. Тело мы можем никогда и не найти. Чтобы качественно прочесать всю округу радиусом километров в десять, нужно работать не одну неделю и иметь не менее полка. А полка нам никто не даст, не настолько уж важная персона – Камышева… Вот кстати… Я вполне допускаю, что он и в самом деле, когда бродит по лесам, одевается именно так, как Камышева тебе описала. Просто-напросто косит под Боруту. Чтобы народец посуевернее, завидев его издали, обошел бы десятой дорогой и помалкивал потом. Был у меня похожий случай в сороковом, на Дальнем Востоке. Клиент попался с фантазией. Он был контрабандист, челночил через границу, таскал разное, что можно продать с прибылью. А попутно шпионил для японцев. Ты же начинал на границе, должен знать, что сплошь и рядом контрабандисты путаются с разведкой – на любой границе, не только на Дальнем Востоке. Очень уж легко разведке их вербовать – всего-то пригрозить, что дадут своим пограничникам смотреть за ним в оба и быстренько прикроют его гешефты… Много было примеров. Согласен?

– Согласен, – сказал я. – Знаю примеры, сам сталкивался…

– Ну вот… Хочешь знать, что устроил тот прохиндей? Чтобы не заморачиваться с тайниками в тайге, устроил себе самую натуральную «чертову избу». Стояла там не так уж и далеко в глуши заброшенная фанза, то бишь избушка. Он там жег всякую химию, которая давала разноцветное пламя, и огни на тропинках ночами жег типа бенгальских, и орал-ухал там и сям нечеловеческим голосом, и другие номера откалывал. И добился-таки своего, поганец: корейцы, люди суеверные, очень быстро поверили, что в избушке поселился черт, и обходили ее десятой дорогой. Да наши, деревенские из приграничной полосы, сплошь и рядом верили во всякую чертовщину – ну, в основном старшего возраста, молодежь-то уже советское воспитание получила… В общем, какое-то время он благоденствовал. Пока мне не поручили вплотную им заняться. Ну, я не верю ни в бога, ни в черта, поработал немного, смекнул, что к чему, – и взяли мы голубчика целым и невредимым, без пальбы и драки. В той самой избушке. Выгребли из подвала все его захоронки, под метелку… Вот так и твой Факир может косить под Боруту в расчете на темноту народного суеверия… Ну, что ты ерзаешь? Сказать что-то хочешь? Пожалуйста.

– Хорошо, – сказал я. – Допустим, он наряжается под Боруту. А внешность? Она ведь остается прежняя. Если это человек, он должен жить не особенно далеко, не за сто верст. Что же, местные лица не опознали бы? В такой глуши, вообще в деревне все друг друга знают. Давно пошли бы разговоры, что в виде Боруты попадался в лесу такой-то и такой-то. Но нет таких разговоров…

– Или твои люди их попросту не зафиксировали, – уточнил он педантично. – Согласись, не могли же они, пусть и каждый вечер сидя в корчме, дознаться обо всех остальных разговорах, имевших место быть в деревне? Ну вот не говорят об этом в корчме, и все тут… Ситуация на этот счет следующая: в деревне уже вовсю работают, я уже говорил, польские оперативники. Их там человек двадцать, и ожидается подкрепление. Все согласовано на очень высоком уровне. Когда закончат здесь, отработают каждую деревушку, каждый хуторок в округе радиусом километров в девять. Деревушек и хуторов, как мне сказали, всего-то десятка три с лишним, так что работа надолго не затянется. Не может быть, чтобы они при столь плотном охвате населенных пунктов не зацепили ни малейшего следочка этого «лесного черта»… – Он чуть подумал. – Да, если уйти в сторону, разговор все равно насквозь неофициальный… Ты ничего не слыхивал о «лесных людях»?

– Приходилось, – сказал я. – В Белоруссии. Причем от людей, которым стоит верить. Правда, судя по всему, там никакой мистики…

– И в Белоруссии они есть? – чуть удивился он непритворно. – Вот не слышал… Хотя ничего удивительного: в Белоруссии тоже чащобы добрые, иные нашим сибирским не уступят. Все правильно, никакой мистики. Мы с отцом в тайге такого собственными глазами видели, да и многие наши деревенские… Годов до тридцатых их в тайге не то чтобы кишмя кишело, но обитало немало. Это потом пошли стройки-лесоповалы, и они ушли, я так полагаю, на север, в места необжитые. И точно, никакой мистики. Это не леший и не черт, просто животное такое, хоть и очень умное – ну да медведь с росомахой тоже не дураки… К чему это я? Животное. Здоровенный такой дядя, весь в шерсти, и рожа, довольно-таки обезьянья, сплошь заросла диким волосом, такая, что не только красотка – ни одна баба не польстится. Да и говорить они не умеют, достоверно известно, и в жизни я не слышал, чтобы они баб уманивали или обижали как-то, случаев не было. Они вообще никого первыми не обижали, если их не трогать, – ну и не было дураков их первыми трогать. Отношение к ним держалось самое спокойное, они, в отличие от прочего зверья, никому никогда вреда не приносили. К чему я клоню? Да к тому, что верю я исключительно в ту разновидность лесного черта, который и не черт вовсе… Что у тебя еще?

– Странно, что Сидорчук вдруг заплутал в трех соснах. Старый лесовик, и вдруг…

– Тоже не ребус, – моментально ответил полковник. – Вот об этом я обстоятельно поговорил с медиками, было время. Объяснение есть. Твой старшина, не забывай, чуть ли не десять дней каждый вечер в корчме бимбер[6] пивком лакировал. Верю, что не увлекался, и тем не менее… Медики уверенно говорили: подобных случаев немало, и они им прекрасно известны. Понимаешь ли, при достаточно долгой, пусть и умеренной, но регулярной выпивке любого может торкнуть хоть и не белая горячка, а кратковременное помутнение сознания. Потом проходит без всяких последствий. Крайне это похоже на то, что с твоим старшиной произошло… Еще что?

– Поведение собак, – сказал я.

Он даже рассмеялся, без малейшей насмешки, искренне, весело:

– Ну, тут уж ответ долго искать не надо. Ты же вроде охотничал?

– Да так, баловался, – сказал я. – Исключительно по птице, раз только на кабана ходили…

– Значит, с медведями дела не имел?

– Не приходилось как-то…

– Вот то-то и оно, сокол мой! – нацелил он на меня указательный палец. – А у меня дед с отцом знатные были медвежатники, да и меня первый раз взяли на берлогу, когда мне шестнадцать стукнуло – аккурат в последний год перед Великой Октябрьской. Ну, тогда не я один по нему стрелял, но лично за мной два медведя числится. Так вот, чтоб ты знал… Только зверовая лайка, как раз и натасканная медведя за «штаны» хватать, попав на его след, преспокойно по нему пойдет, без малейшего страха. А все остальные, попав на медвежий след, будут себя вести в точности так, как ты описывал Ульяшову. В точности. Собачки у нас хорошие, охулки на лапу не положат, но натасканы они исключительно на человека. И нет у меня никаких сомнений, что там крутился медведь. Они ведь тут водятся, насколько я знаю?

– Водятся, – сказал я. – Но гораздо выше, у самых гор, и сюда забредают редко.

– Но ведь забредают? Вполне мог забрести и сейчас – тем более что они, вылезши после спячки, худющие и голодные. Вполне мог рыскать возле деревни в надежде чем-то да поживиться, да хотя бы оплошавшей собакой. У нас одного такого мужики застрелили по весне, потому что он с голодухи в овчарню полез, когда еще и не стемнело толком. Медвежий запах – это я тебе скажу, такая штука… Если снова чуть отклониться от главного… Случались, знаешь ли, штукари, выдававшие себя за колдунов выгоды и уважения ради. Вот едет свадьба, прямиком в распахнутые ворота, и вдруг кони встали, шарахнулись, упираются, во двор не идут. «Колдун» стоит тут же и ухмыляется: мол, не позвали меня на свадьбу, вот я и изладил, в следующий раз зовите заранее, да на почетное место. А это он, хитрован, столбы у ворот заранее медвежьим салом намазал! У лошадей зрение плоховатое, а вот нюх отличный, они почуяли и шарахнулись. Не только колдуны самозваные, но и обычные парни из ухарей порой так шутили. Но редко. Потому что, если свадьба дознается, били крепко. Вот тебе и объяснение. Что-то еще не слава богу?

– Цветы, – сказал я. – Вот как вы их объясните? Ведь мы, слово офицера, их оба с Сулиным слышали. Я не большой знаток психиатрии, но вроде бы двум людям одновременно одни и те же галлюцинации привидеться или услышаться никак не могут. Дело сугубо индивидуальное…

– Цветы, цветы… – барабанил он пальцами по коленке. – Верю я, что вы все это слышали, оба вместе. И не допускаю даже мысли, что вы, сговорившись, меня разыграть решили – прекрасно понимаете, что не время и не место. Да и в спокойное время, в спокойном месте не стали бы начальство разыгрывать, не курсанты сопливые. Цветы… Ладно, согласен, что это самое темное местечко во всей этой истории. Однако само по себе это никак не доказывает реального существования лесного черта. И нет доказательств, что это вообще с ним как-то связано. То, что подарил их именно Факир, ничего еще не доказывает. – Он помолчал. – Ты знаешь, твой капрал-мистик прав в одном: в глуши порой и в самом деле случается всякое. Не лезущее в обычные рамки. Сугубо между нами… Не только отец с дедом, но и наши мужики, и я сам видели в тайге кое-что такое… не лезущее. Но лично я, в отличие от стариков, уверен на все сто: никакая это не чертовщина, а попросту неизвестное пока что науке, непризнанное ею явление природы. Некий природный феномен. Ну не докопалась еще наука до разгадки! Кстати, она очень многое далеко не сразу признавала – те же метеориты вспомнить, да мало ли случаев… Кстати, в «лесных людей» она тоже пока что не верит, хотя они есть. Говорил я с одним ученым еще до войны, как раз на их тему. Он мне так и отрезал: пока, мол, этот ваш лесной человек не попадет нам в руки живым или мертвым, пока мы его не исследуем со всей скрупулезностью, не признаем. А он не такой дурак, чтобы им в руки попадаться… В общем, запишем ваши цветочки в разряд неизвестных пока что науке феноменов природы. Тем более что опровергающих такую точку зрения фактов у тебя наверняка нет? Ну вот видишь… Нехай себе проходит как загадка. Загадка природы. Их до сих пор хватает. Так оно выйдет материалистичнее, что ли…

Меня так и подмывало спросить: а что же он в тайге видел своими глазами? Не лезшее в рамки? Но крепко я подозревал, что не расскажет…

– Вот так, – сказал полковник. – Ну что, сокол, сбил я тебя с этой паршивой, откровенно говоря, позиции? «Не знаю, что и думать». Или как?

Собрав все свое скудное лицедейское мастерство, я сделал вид, будто чуть призадумался, потом сказал медленно:

– Пожалуй что сбили, товарищ полковник…

Отчаянно кривил душой: на самом деле с моей позиции он меня изрядно потеснил, но полностью не сбил, краешек позиции я все же удерживал. Краешек… Где-то на обочине сознания прочно угнездилось прежнее «не знаю, что и думать».

Крутых так и впился в меня пытливым взглядом, но, видимо, сыграл я хорошо – он определенно поверил, что полностью поставил мне мозги на место. Ухмыльнулся удовлетворенно:

– Ну вот, порой вовремя проведенная профилактическая беседа с людьми чудеса делает… Держи хвост пистолетом, не лезь в мистику, и все обойдется. А Факира твоего поляки накроют, не могут не накрыть. И если нас к тому времени не передислоцируют – что вряд ли, не будут они месяц копаться – я с ним, паскудой, лично побеседую… Ну что, все обговорили вроде? Теперь можно и пообедать? Вообще-то несолидно начальнику у подчиненных их пайком харчиться, но, я так понимаю, у вас найдется что-то… внештатное, не из казенного довольствия?

– Так точно, – сказал я. – Суп сегодня с зайчатиной, а к каше найдется и ветчина, и колбаса домашняя. Самогон мы, согласно вашей инструкции, тоже берем, иначе получилось бы подозрительно – что это за унтера, которые каждый вечер бимбер в корчме попивают, но в уплату за керосин и соль его не берут? Не бывает в жизни таких унтеров. Но, опять-таки согласно инструкции, выливаем ночью до капельки. А вот съестного хватает.

Он даже причмокнул:

– Супец с зайчатиной, говоришь? Ветчина с домашней колбаской? Кучеряво живете. Выгодное это все же, выходит, дело – казенным имуществом спекулировать среди местного населения… Ладно, веди к супцу и прочему.

Когда он уехал, снова подступили скука и безделье. И я, как уже не раз, сидел у палаточного окошка, смотрел на дорогу. Довольно быстро отметил: у мазуров кое-что изменилось. Понаблюдав еще с полчаса, понял, что именно.

Они больше не отпускали девушек и женщин в одиночку, не то что раньше. Всякий раз, шла ли мазовшанка пешком или ехала в повозке, рядом обязательно шагал хмурый мужик или парень. У парочки сзади торчали из-под домотканых пиджаков топорища, а у одного парня, местного ухаря на вид, правый карман очень уж многозначительно и знакомо оттопыривался – ну да, война в эти места не заглянула, но пистолетик и тут раздобыть, сдается мне, не особенно и трудно, скажем, в повяте, на тамошнем базаре, из-под полы, да в особенности если еще на золотой песочек… Чем только на базарах во время войны не торговали из-под полы…

Вот, значит, как. Быстренько они сориентировались и приняли меры, хотя и непонятно пока, откуда узнали, Сидорчук с Томшиком ни за что не проговорились бы. Ну мало ли как. У мазуры та натура…

А еще через полчасика меня словно бес попутал. По всем правилам оставил за себя Сулина, как старшего по званию, взял «Виллис» и поехал в деревню, благо запрещавших это инструкций не было. Поехал отыскать Конрада и потолковать кое о чем, если согласится. Нет, я ни во что мистическое по-прежнему не верил, да и паршивая, по выражению полковника, позиция «не знаю, что и думать» понесла значительный урон. Просто… Просто-напросто разыскник и должен был отработать все источники, даже такие как Конрад. Так я себя, по крайней мере, убеждал…

Корчму, где каждый вечер сиживали наши, я, по их рассказу, нашел легко. Время было еще раннее для выпивки, но за столами уже наливались четыре человека, судя по облику и замашкам, записные местные пьянчуги. Корчмарь, сразу видно, продувная бестия, как его и описывали наши, ко мне прямо-таки разлетелся. Чуть поскучнел, узнавши, что мне не нужно ни обеда, ни выпивки, но быстренько растолковал, как найти домишко Конрада. Я туда прямиком и поехал. Пару раз попадались шагавшие с деловым видом польские разыскники, но всякий раз ограничивалось взаимным отданием чести – ну, понятно, у них своих забот по горло, а мне их спрашивать и не о чем…

О Конраде, как обо всех заметных в деревне персонах (от старосты до самых искусных браконьеров), наши успели кое-что разузнать. В том числе и вызывавшее к нему определенную симпатию: оказалось, он не поляк, а чистокровный немец (дед с бабкой и мать с отцом по каким-то своим причинам обосновались в этой глухомани еще до создания империи, когда здесь была не она, а Пруссия). Тем не менее он, когда пришли немцы, не записался в фольксдойче[7], хотя имел к тому все основания. Автоматически стал бы полноправным гражданином рейха, что в оккупацию несло немалые выгоды, но вот не захотел. Был в его биографии и такой интересный момент: он, оказалось, не в местной четырехклассной школе учился, а закончил полноценную гимназию, даже не в повяте, где ее не имелось, а в воеводстве. И после того, да еще отслужив обязательную военную службу при кайзере, вернулся в деревню, где безвылазно и обитал до старости. Жил с огорода, с курятника, но главным образом зарабатывал тем, что лечил травами. Круг пациентов у него был обширный, ездили даже из довольно отдаленных деревенек и хуторов, так что шарлатаном он наверняка не был: крестьяне – народ прижимистый и зря выкладывать денежки, да не один раз, не станут. Забавно, но те же самые люди, что у него лечились и исправно платили, в то же время считали его кем-то вроде деревенского дурачка или по меньшей мере блаженного. То ли какие-то его высказывания их на это толкнули, то ли своим практичным мужицким умом не могли взять в толк, как такое может быть: чтобы человек, единственный на всю округу закончивший воеводскую гимназию, не стал делать карьеру в городе, а вернулся сюда на всю оставшуюся жизнь. Откровенно говоря, у меня самого такое не вполне в голове укладывалось…

Я без труда нашел его избу. Вот он, немаленький огород, окруженный хлипким плетнем, вот он, курятник – он вместе с изрядным куском земли отгорожен проволочной сеткой, и там разгуливают куры, каких я уже видывал в Польше, – побольше наших деревенских и как-то даже посолиднее. И вот что интересно: яблоньки, в отличие от тех, что я видел на других здешних подворьях, не укутаны внизу так, чтобы зимой оголодавшие зайцы их не обгрызли, а курятник, в отличие опять-таки от других, сколочен тяп-ляп, с изрядными щелями меж досками – а ведь тут хватает лисиц, без зазрения совести шаривших по курятникам во все времена года, и в иные щели лиса протиснется запросто…

Едва я остановил машину у невысокой калитки, он показался на пороге – в точности таким описывали, седой как лунь, усы вислые, длинные, совершенно не на немецкий, на чисто польский манер, лицо в морщинах. И взгляд какой-то… глубокий, что ли. Не бывает таких глаз ни у деревенских дурачков, ни у «блаженненьких», как разыскник говорю…

Я вошел во двор, козырнул, представился. Он спокойно, неторопливо кивнул, потом спросил:

– Что привело в мой скромный домик пана капитана?

Речь у него была правильная, не совсем деревенская, и, как оказалось позже, в ней гораздо меньше словечек из местного говора, хотя они все же присутствовали, – ну конечно, он здесь родился и прожил почти всю жизнь, ни у кого не получилось бы в таких условиях полностью избавиться от местного диалекта.

Я сказал, чувствуя себя чуточку неловко:

– Хотелось бы поговорить, пан Конрад, если вы не против. Совершенно частным образом, ничего официального…

Он спокойно посторонился:

– Прошу вас.

Вошел следом за мной в небольшие чистенькие сени, провел в комнату, явно служившую, как у нас в старину говорили, горницей. Бедновато, но очень чисто – а ведь он бездетный вдовец, неужели сам управляется? Шкаф, явно сделанный еще при кайзере, стол, покрытый домотканой скатертью с узорами («Интересно, а кто ему стирает? – подумал я машинально. – Или и тут сам управляется?»), два столь же старых, но крепких на вид стула. Икон не видно – ну да, он же, по агентурным данным, не католик, а лютеранин, лютеране икон не держат. И семейных фотографий не видно, хотя поляки их обычно вешают, что в городе, что в деревне, – ну, может, так у немцев заведено, в немецких домах я еще не бывал. Большой, тоже явно старый, писанный красками портрет Бисмарка на стене – видел я раньше его портреты в энциклопедиях и сразу опознал. А в углу предмет меблировки, совершенно нетипичный для здешних мест – высокая этажерка из темного дерева с изрядным количеством книг. Есть сравнительно новые, то есть довоенные (кто бы при немцах разрешил печатать книги на польском?), есть постарше, хватает и вовсе уж старинных: толстенные тома в потертых, потрескавшихся переплетах из натуральной кожи, без тисненых на корешках названий. Я такие уже видел в Польше. На столе большая медная пепельница с окурками самокруток – ага, и в комнате присутствует табачный дух, уже легче, значит, и я смогу подымить вволю…

Он предложил сесть, спросил, не угодно ли пану капитану того или этого. Я отказался и от бимбера с закуской, и от чая, спросил только, можно ли закурить. Он кивнул, взглядом указав на пепельницу, Я достал почти полную пачку своих французских, предложил сначала ему, но теперь он, в свою очередь, отказался, вынул кисет, лист коричневатой папиросной бумаги, ловко свернул длинную самокрутку (хотя в деревне, как мне говорили, предпочитали трубки). Потянуло хорошим табачком, не каким-нибудь самосадом-горлодером, явно по- купным.

Какое-то время мы молча курили. Я не то чтобы чувствовал себя неловко – просто совершенно не представлял, с чего начать. И он заговорил первым:

– Признаться, не ожидал, что вы придете, пан капитан. Я говорил вашим панам унтерам, что вы выбрали для стоянки очень плохое место, но вы там остались. Значит, кое во что не верите совершенно. Дело даже не в том, что вы большевик и вам не полагается…

Я его прервал достаточно вежливо:

– …а в том, что я – горожанин, верно? Мне это уже говорили, пан Конрад…

– Вот именно, – кивнул он спокойно. – Хотя такие утверждения в последние годы поколебались. Теперь и в деревнях сплошь и рядом люди помоложе не верят в то, во что верили их деды и отцы… – Он смотрел на меня цепким, пронзительным, умным взглядом. – Интересно, пан капитан, после того, что случилось, вы поверили или все-таки не верите и теперь?

– Откуда вы знаете про… случившееся? – спросил я как мог спокойнее.

– Деревня, пан капитан, – пожал он плечами. – Любая новость форменным образом носится в воздухе…

Темнил, старый черт, ох, темнил. Новости все же не сороки и сами собой в воздухе порхать не способны, даже в деревне. Любые новости нужно как-то узнать… Конечно, проведенное комбатом (да и нами) прочесывание от посторонних взглядов не укрылось, особенно комбатовское, но из самого его факта никак нельзя сделать конкретные выводы… или можно, кое-какие. Предположим, человек с хорошим дедуктивным мышлением, вроде Шерлока Холмса, мог бы выстроить логическую цепочку, вычислить, что в лесу ищут именно тело: коли уж точно известно, что в здешних лесах нет ни бандитов, ни мин, ни каких-то немецких тайников… Но как бы они узнали, что пропала именно Катя? Пусть даже кто-то и видел, что вместо нее наверх теперь ходит Сулин, – и этого факта опять-таки недостаточно для того, чтобы сделать конкретные выводы. Постоянного наблюдения за лагерем никто здесь не вел – уж такие-то вещи мы определять умеем.

И тем не менее… Он говорил так, словно имел в виду нечто конкретное, именно то, что произошло, да и мазуры на дороге ведут себя так, будто знают, будто верят…

– Так вы поверили теперь? – спросил он без напора. – Можете не отвечать, если не хотите, мне просто интересно…

И как-то так получилось, что я сказал ему чистую правду, повторил то, что говорил полковнику:

– Откровенно говоря, не знаю, что и думать…

– Случается с людьми и такое… – сказал он раздумчиво. – Сдается мне, что такая позиция – несомненный шаг вперед от упрямого неверия…

Я подумал, что точки зрения на мою позицию у них с полковником совершенно противоположные, но говорить об этом, разумеется, не стал.

– Интересно, что вы сами думаете, пан Конрад? – спросил я.

– Вы имеете в виду, конечно, Боруту? – И, хотя я не ответил ни словечка, даже не кивнул, он уверенно продолжал: – Ну конечно же, Боруту. Видите ли, пан капитан, я ничего не «думаю». Я просто верю, что он есть. Хотя ни я, ни отец никогда его не видели, однажды видел дед. Но я верю не только поэтому. Есть много других причин… Уж не о Боруте ли вы пришли поговорить?

– Угадали, пан Конрад, – сказал я, не отведя взгляда.

– Интересно. Вы не знаете, что и думать, но поговорить о нем все же пришли… Ну что же, не имею ничего против. Итак, Борута… Вам уже что-нибудь о нем рассказывали?

Я кратенько изложил то, что слышал от Томшика. Пан Конрад, аккуратно гася самокрутку, кивнул:

– Не исчерпывающе, но все же… Я вам сейчас кое-что покажу.

Он прошел к этажерке, уверенно вынул один из тех самых томов в одряхлевших кожаных переплетах, со второй попытки нашел, похоже, нужную страницу, положил книгу передо мной.

На одной странице был текст, на другой – выполненная на старинный манер географическая карта. Впрочем, без труда можно было понять, какие значки изображают лес, они не особенно и отличались от нынешних – деревья, пусть и чуточку в другой манере изображенные. Что за местность на карте, я так и не понял. Перевел взгляд на страницу, попытался прочитать хоть что-то – но, сколько ни смотрел, не понимал ни словечка, хоть ты тресни.

Хотя готический шрифт и выучил – в интересах дела. У немцев готика и теперь кое-где была в ходу – вот, например, эсэсовские удостоверения личности заполнялись исключительно готикой, и это не единственный пример. Кстати, изучение готики – та еще мука мученическая. Похуже даже, чем шифровальное дело, на первых уроках которого все чувствуют себя тупицами. Готика – хитрая штука. Достаточно добавить к одной букве почти заметную завитушечку – и она становится совершенно другой…

В общем, я не понимал ни слова. А Конрад именно в карту ткнул указательным пальцем с аккуратно подстриженным ногтем:

– Обратите внимание на это место. Там всего два слова…

Ну да, два. Первое, подлиннее, я так и не понял, зато второе читалось без труда: Борута…

– «Борута» – это я понял, – сказал я. – Но вот первое слово не понимаю. И в тексте не понимаю ни словечка, хотя умею читать напечатанное готикой…

– Современные тексты, конечно?

Я кивнул.

– Не терзайтесь, – усмехнулся пан Конрад. – Ничего удивительного, что не понимаете. Это старонемецкий, который и в Германии сейчас мало кто поймет, разве что ученые… Я хорошо читаю, меня старательно учили отец и дед. Нужно было хорошо выучить старонемецкий, чтобы читать эту и ей подобные книги, – он мельком оглянулся на этажерку. – Первое слово в переводе на современный немецкий означает «родник», «источник», «ключ». «Родник Боруты». Тот самый, возле которого вы на свою беду ухитрились разбить лагерь. Книга датирована тысяча шестьсот девяносто девятым годом от Рождества Христова. В том столетии он в наших местах появлялся так часто, что родник – неизвестно который уж век бьющий там – все называли «родником Боруты». В восемнадцатом столетии он появлялся реже, в последующем еще реже, в последний раз его видели за пару лет до начала двадцатого века. Так что и местные как-то помаленьку перестали в него верить, – он вновь усмехнулся. – И не верили вплоть до последнего времени… Когда пришлось кое-что вспомнить…

– Это видно, – кивнул я. – Они перестали отпускать женщин одних…

– И совершенно зря, – сказал пан Конрад. – Во-первых, половина из них замужем, а Борута и впрямь, как вам уже рассказывали, никогда не трогает замужних. Во-вторых… По некоторым источникам, Боруте свойственно постоянство – когда он уводит девушку, проходит много, довольно много лет, прежде чем это повторяется.

– Что это за книга? – спросил я.

– Это не научный трактат. Попросту сборник рассказов, как говорится в заголовке – длиннейшем, на тогдашний манер – «о всевозможных чудесах, диковинах и загадочных существах, обитающих в Прусском и Польском королевствах, а также некоторых иных сопредельных землях». Если вам интересно мое мнение… Примерно половина изложенного – откровенное баснословие, чистейшей воды сказки. Но вот другая половина… Там речь идет о явлениях и созданиях, которые, безусловно, существуют, пусть в них теперь большинство и не верит, по самым разным причинам, от атеизма до простой человеческой забывчивости, как случилось с местными. Борута слишком долго не появлялся, и в него помаленьку перестали верить… пока не припекло. Теперь поневоле вспомнили, пусть и далеко не все, многое искажая и путая…

– Что там про него написано, в той книге? – спросил я.

– Главным образом то, что вы уже знаете. Но и то, что вам безусловно неизвестно. Утверждается, что он бродит по лесам «с незапамятных времен». «Когда он стал объявляться впервые, не упомнят и дряхлые старики». К сожалению, как вы понимаете, нет возможности по таким вот оборотам определить время… Настойчиво, несколько раз подчеркивается, что приходит он не из преисподней, а из какого-то «другого места», но откуда именно, никому неведомо. Пишут, что в середине семнадцатого столетия тогдашний польский король, прослышав о том, что Борута вовсе не из преисподней, решил, что «этакую лесную диковину» стоит изловить и доставить ко двору для развлечения его величества и господ придворных. Что по окрестностям чуть ли не месяц, исполняя королевскую волю, рыскал большой отряд, но вернулся ни с чем. Что где-то в архивах с тех пор лежит обширный доклад на имя его величества, где начальник отряда подробно излагает историю поисков и… – Он перелистнул пару страниц. – И упоминаются «многие загадочные и пугающие события, коим не только он, но и иные из его людей были свидетелями». Вполне возможно, что этот доклад сохранился до сих пор и лежит где-нибудь в уголке под толстым слоем пыли. Я не ученый и никогда не работал в архивах, да и желания такого не испытывал – к чему? Я знаю, что Борута есть, и мне этого достаточно. Но наслышан, что в иных архивах по дальним углам порой пылятся и гибнут от мышей документы, о которых забыли на столетия…

– Как вы полагаете, она вернется? – спросил я хрипло.

Пан Конрад, глядя мне в глаза, медленно покачал головой:

– Позвольте усомниться. Никогда, ни разу не было случая, чтобы уведенная им девушка возвращалась. Разве что Боруту порой, хотя и редко, видели не одного, а в компании девушки. И всякий раз ее наряд казался видевшим «ужасно старомодным», принадлежавшим давно минувшим годам. В сказках многих народов говорится, что похищенных другими людей можно вернуть при определенных обстоятельствах и определенных условиях – но к Боруте это не относится, нет ни единого подобного упоминания. Наоборот, всегда держалось стойкое убеждение, что девушки никогда не возвращаются… И как любили в старину, часто попадается оборот «иные говорят». Иные говорят, что Борута каждой уведенной дарит предварительно красивый золотой перстень с изумрудом, своим цветом вроде бы символизирующим лес. Иные говорят, что Борута никогда не тронет всерьез любящую кого-то девушку, что уводит только тех, «чье сердце свободно либо преисполнено тоски». То ли сам завел такой обычай, то ли некими стоящими над ним высшими силами было велено так именно и поступать…

Я сидел, малость пригорюнившись. Все это было интересно, но что до дела, получалось, вытянул очередную пустышку. Ни малейшего труда не составит попросить Ружицкого эту книгу у старика конфисковать оперативной необходимости ради. Предположим, случится чудо, и начальство санкционирует поиск специалистов по старонемецкому, чтобы перевели слово в слово. Ну и что? Никаким это не станет доказательством, в том числе и для меня. А Крутых, заранее предугадать можно, лишь фыркнет:

– Мало ли что эти мистики могли двести пятьдесят лет назад насочинять…

Даже если предаться вовсе уж безудержному полету фантазии и допустить, что обширные поиски помянутого в книге доклада польскому королю опять-таки будут санкционированы, и его найдут в дальнем углу не стресканным мышами – снова никаких твердых доказательств.

А посему делать мне здесь более было нечего. И я, не колеблясь, встал:

– Простите, пан Конрад, все это очень интересно, но мне пора… Служба.

– Иными словами, вас все услышанное ничуть не убедило, – уточнил он. – Следовало ожидать… Что же, не смею вас задерживать. Хотя… – Он глянул мне в глаза серьезно, с некоторой лукавинкой. – Хотите увидеть Боруту собственными глазами?

И уж не знаю, что у меня творилось тогда в бедолажной головушке, но я, почти что и не промедлив, решительно кивнул:

– Хочу. А у вас получится?

– Должно получиться. Прошу, пан капитан. – Он распахнул дверь в соседнюю комнату, я без колебаний шагнул туда – и оказался в облаке неописуемых запахов сушеных трав. Прямо-таки лаборатория знахаря-травника. Стены сплошь увешаны пучками сухой травы и цветов на длинных и коротких стеблях (иные травы и цветы явно сорваны уже этой весной и не успели толком засохнуть). Две большие, как в «горнице», этажерки уставлены превеликим множеством мешочков с наклеенными этикетками с надписями, надо думать, и на том самом старонемецком, а кое-где нормальным латинским шрифтом, видимо, по-латыни – у них в гимназии, как и у нас до революции, преподавали латынь. Без сомнения, там хранились те же травы, цветы и сушеная кора разных деревьев, только уже крошеные. В углу – рядок бутылей темного стекла, тоже с аккуратными этикетками. Некрашеный деревянный стол с разными причиндалами, разложенными с чисто немецкой аккуратностью. Довольно внушительное впечатление производило – серьезная мастерская, ничего не скажешь, ничего удивительного, что к нему ездят со всей округи…

Пан Конрад кивнул на один из стульев:

– Садитесь, пан капитан, то займет мало времени…

Я сел и, обнаружив рядом на столике пепельницу, наполовину полную окурков тех самых самокруток, вытащил сигареты. А он принялся работать: быстро, споро, ловко, так что сразу чувствовалась многолетняя практика.

Не раздумывал и не оглядывал свое богатое хозяйство, сразу приступил к делу. Уверенно снял со стены пучочек сушеных цветов, в два счета искрошил его на потемневшей от времени деревянной доске, которую предварительно протер тщательно мокрой тряпкой. Очень сноровисто работал простецким ножиком с деревянной рукояткой, похоже, очень острым. Тремя разными по величине ложечками добавил содержимого трех разных мешочков, все тщательно перемешал, залил почти до краев прозрачной жидкостью из глиняного кувшина – судя по отсутствию запаха и виду – обыкновенная вода. Снова тщательно все перемешал, разжег примус, поставил кружку на огонь и застыл над ней с тряпкой в одной руке и большой серебряной ложкой – время от времени, но не особенно часто помешивал свое варево. Когда оно закипело, помешал пару раз и, прихватив ручку тряпкой, снял с огня, поставил на лист железа в углу стола. Рядом стояла такая же, пустая, в нее знахарь и вылил все, тщательно процедив через большое железное ситечко. Сел на свободный стул, ловко свернул самокрутку и сказал:

– Подождем, пока остынет.

Когда остыло, он туда добавил столовую ложку жидкости из одной бутыли, по чайной из двух других (запах был непривычный, но алкоголя там не унюхивалось – а уж русский-то человек его всегда унюхает…). Снова тщательно размешал. По моим прикидкам, там у него получилось грамм двести пятьдесят. Оглянувшись на меня, отлил в прозрачную хрустальную рюмку, демонстративно осушил ее до донышка. Усмехнулся:

– Чтобы вы не думали, будто я хочу вас отравить, пан капитан. У нас в роду никто людей не травил… хотя порой и поступали крайне заманчивые, если учесть количество золота, каким они подкреплялись, предложения. Но таких всегда отправляли из дома взашей…

– Пан Конрад… – поморщился я совершенно искренне. – Я и мысли не допускаю, что вы собрались меня отравить! Ну к чему это вам? Нет никаких причин, человек вы безусловно вменяемый…

– Кое-кто в деревне считает как раз наоборот, – усмехнулся он. – Мало ли какие у вас могли возникнуть мысли… Знаете ли, порой кто-то из… клиентов, те, кто попадает ко мне впервые, прямо требует, чтобы я сначала отпил глоточек сам. Осторожничают люди. Я всегда так и поступал – коли уж человек платит деньги, имеет право на такие требования, тут никаких обид…

Он через воронку аккуратно все слил в немаленькую склянку с широким горлом, из непрозрачного коричневого стекла, тщательно ее закупорил пробкой, завязал еще чистой тряпицей, перевязал бечевочкой. За все это время он никаких таких заклинаний не произносил, под нос ничего не нашептывал, так что уж тут-то не было никакого колдовства. А в травников я верил всерьез. Меня самого, когда у меня в пять лет выпала здоровенная грыжа, бабушка повела не к врачу, а к какой-то старухе, в домишко на окраине города. Та примерно так же что-то намешала, только тогда склянка была гораздо побольше. Велела пить по две столовые ложки по два раза в день, пока питье не кончится. И через пять дней грыжа как-то сама по себе вправилась и больше никогда не беспокоила. Травники – вещь вполне реальная, лишенная мистики, хотя официальная медицина их не то чтобы не признает, так, пофыркивает в их сторону. Далеко не все врачи, впрочем…

Он подал мне склянку:

– Отправляйтесь к роднику, там и выпейте до донышка. Если и через полчаса никого не увидите, можете считать, что ничего не получилось, уходите. Хотя сдается мне: есть большая вероятность, что получится… Денег не нужно никаких. Правда, если это в ваших возможностях, то скажу откровенно: я бы не отказался от банки керосина. С ним сейчас плохо…

– О чем разговор… – сказал я. – Несите банку.

Банка отыскалась тут же, в уголке, небольшенькая, литра на три – уж столько-то отлить мне ничего не стоило, я и больше мог… Пора было и уходить, но меня, уже в дверях, то ли черт потянул за язык, то ли сработал рефлекс разыскника, не привыкшего оставлять что-то непроясненным. Я сказал:

– Пан Конрад, отчего вы при немцах не подписали фолькслист? Если это не секрет, конечно…

– Никакого секрета, – ответил он охотно. – Все дело в воспитании. Дед и отец с невероятным уважением относились к Бисмарку, считали его великим человеком. И воспитали меня с раннего детства в соответствующем духе. Вы, наверное, не знаете, но Бисмарк долго и настойчиво предостерегал Германию от войны с Россией…

– Отчего ж, знаю, – сказал я. – У нас до войны издавались мемуары Бисмарка, в трех томах…

– Вот как? Не думал… В общем, такое я получил воспитание. Если вам интересно и это, мой отец долго служил в армии, сначала прусской, потом германской, участвовал в датской кампании, в австрийской, во французской, за каждую имел награды. В офицеры, разумеется, выйти не смог, но до фельдфебеля дослужился. Это был потолок для человека недворянского происхождения, такие уж тогда были порядки. Потом, в девяносто четвертом, получил и медаль в честь юбилея кайзера – большая такая, с профилем кайзера, бронзовая, но внушительная. Все эти награды ему лишь прибавляли авторитета в моих глазах. Так что дело не в симпатиях к России, ее нет, как, впрочем, и антипатии, просто я очень мало о России знаю… Однако, воспитанный в уважении к великому канцлеру, никак не одобрял фюрера, вторгшегося в Россию, – как раньше вслед за отцом и дедом не одобрял поступившего так же кайзера. Вот и вся разгадка…

…К роднику я гнал, насколько позволяла дорога. Склянка с неведомым зельем прямо-таки жгла карман гимнастерки – и я старался выбросить из головы все мысли, какие только были…

Сел у родника на то самое поваленное дерево, извлек склянку, откупорил, принюхался – запашок странный, но не противный. И на вкус не столь уж и отвратительно, просто непривычный вкус. До донышка, так до донышка…

Точного времени я не засек, но прошло, по моим прикидкам, с четверть часа.

Я сидел, понурясь, глядя на траву под ногами, – и словно бы крепенько толкнули в плечо. Поднял голову рывком…

Они стояли от меня метрах в десяти, меж двумя вековыми соснами. И смотрели прямо на меня. Катька, как и следовало ожидать, в распоясанной гимнастерке, с этим чертовым перстнем на пальце, ничуть не изменилась, только коса не скручена на затылке, а полураспущена, свисает на правое плечо. И знаете… Она никак не выглядела угнетенной или страдающей, вовсе нет, я бы сказал, казалась не просто спокойной, а словно бы даже довольной жизнью, вот ведь что…

Борута, в точности такой, каким его Катька описывала перед тем, как пропасть бесследно, смотрел на меня без всякого злорадства и насмешки, скорее уж с любопытством: мол, как так получилось, соколик, что ты нас видишь? С легкой улыбочкой чуть пожал плечами, словно говорил: ну что, так получилось, как вышло, так и вышло… Обоих я видел совершенно отчетливо, они казались никакими не призраками, а живыми людьми…

Рука как-то сама собой потянулась к кобуре, захотелось на него кинуться. Но ничего не вышло, я словно оцепенел, не в силах и шевельнуться. Они так и стояли, я так и сидел, мы смотрели друг на друга, продолжалось это, я прикидывал потом, недолго, с минутку или самую чуточку дольше. Потом меж соснами словно бы стал подниматься столб раскаленного воздуха от невидимого, большого костра, их фигуры и лица исказились, стали расплываться в горячем мареве, оно очень быстро пропало, и с ним исчезли те двое. Меня отпустило – и руки у меня самую чуточку тряслись, когда полез за сигаретами.

Что оставалось делать? Выкурил подряд две сигареты, убедился, что дрожь в руках прошла, сел в машину и поехал в лагерь. Должен уточнить сразу: то, что я их увидел, ничуть моей позиции не поколебало, ни тогда, ни потом. Мало ли какое зелье мне мог намешать старик, безопасное для здоровья, но вызывавшее видения. Ну, а после войны мне пришлось прочитать кое-что о наркотиках: иные из них, если можно так выразиться, узконаправленного действия – о чем человек подумает, то ему и мерещится. Вполне возможно, что иные травяные настои вызывают тот же эффект, что и иная химия. И старикан мне как раз и подсунул такой – ну, не обязательно ради розыгрыша, а по другим каким-то своим причинам. Следуя логике Крутых – да и моей тоже, – это было наиболее правдоподобное, без тени мистики, объяснение…

Следующие четыре дня прошли опять-таки в скуке. Абверовцев кормили короткими однотипными депешами: мол, поиски продолжаются со всем усердием и предосторожностью. Они особо не нажимали, но всякий раз повторяли в ответ: необходимо, насколько это возможно, приложить все силы. Ружицкий с Томшиком с утра до вечера пропадали в деревне, дважды, заранее предупредив, там и ночевали – польские разыскники, похоже, работали серьезно, от темна до темна. По дороге, как всегда, проходили и проезжали мазуры, и по-прежнему девушки и женщины всегда оказывались в сопровождении мужчин. А я маялся бездельем – Сулин, как выяснилось, в шахматы не играл.

Сидорчук, в отсутствие Томшика, в одиночку окучивавший корчму, ничего интересного не выловил. За исключением одного эпизода. Он хорошо расслышал, как за соседним столиком один мазур спросил собутыльника довольно громко:

– Получается, зря мы столько лет Конрада юродом считали?

И видел краем глаза: собутыльник промолчал, но вот лицо у него заметно изменилось. Вот только этот эпизод для включения в рапорт никак не годился, поскольку касался того, о чем писать безусловно не следовало…

На пятый день на ту сторону отстучали, что отвечающая всем требованиям площадка найдена, дали координаты. Тут же пришел ответ: радисту два часа держать рацию на приеме, ждать сообщения. И ровно через два часа, с той самой немецкой аккуратностью, пришло сообщение, именно то, на которое и у нас, и в Москве так надеялись.

Немцы клюнули! Сообщение пришло следующее: завтрашней ночью, в два пятнадцать, зажечь на прогалине три сигнальных костра: два в том конце прогалины, что обращен к линии фронта, третий посередине, на прямой линии с первым, если смотреть сверху. Ждать прибытия планера, встречать лично майору, имея с собой десять солдат. Пароль и отзыв – такое-то и такое-то мигание фонариком. На связь пока что больше не выходить, но за пятнадцать минут до разожжения костров выдать в эфир, уже на другой частоте (она указывалась) четыре такие-то цифры. Повторить это четырежды. Конец связи.

События завертелись и рванули… Я мигом кое-что прикинул в уме, пока Сулин передавал шифровку: багаж, несомненно, будет, десяток солдат для того и нужен, чтобы унести все за один раз. Планер они потом определенно собираются сжечь, больше он ни на что полезное непригоден, самостоятельно с той прогалины взлететь не способен. Немцы рассуждали незатейливо, как и мы бы на их месте: даже если кто-то и наткнется в лесу на обгоревшие остатки, ничуть не удивится, по лесам сейчас столько разбросано разнообразной военной техники, где сожженной, где выведенной из строя отступавшими…

Поскольку служил я не первый год, после того, как Сулин все передал, остался у него в палатке, у работавшей на прием рации. И, как уже случалось в других случаях, буквально через пять минут пришла шифровка от Первого: Лешему безотлучно находиться на связи для приема чрезвычайно важного. Почти в той же формулировке, которую потом привел Богомолов в своем знаменитом романе, – ну, он дело знал…

Не прошло и десяти минут, прилетела новая шифровка от Крутых, на сей раз не в пример обширнее: Лешему с получением сего немедленно свернуть оба лагеря, погрузить все имущество, посадить в машины личный состав и возвращаться в город. Ружицкий с Томшиком остаются в деревне, на обратном пути завезти туда их вещи.

Приказ был выполнен в точности.

На следующую ночь прогалину мы оцепили заранее, оставаясь в лесу, – полная ясность будет только после прилета планера, могли вместо него на костры и бомбы сыпануть в виде издевательского привета, дав понять, что игра наша разгадана… В два ноль один наш радист получил короткий условный сигнал, означавший, что немец-радист (а куда бы он делся?) четырежды отстучал предписанные цифры – судя по новой частоте, предназначавшиеся уже экипажу вылетевшего самолета. Ровнехонько в два пятнадцать – мы, когда потребуется, можем быть аккуратистами не хуже немцев – ярко вспыхнули костры, щедро политые керосином из того самого бочоночка, который немцы сбросили окруженцам вместе с прочим и велели не расходовать до особого распоряжения. Запалив костры, ребята вновь укрылись в чаще.

Дальше все шло, в общем, привычно, предстоящая акция была гораздо проще радиоигры с ее томительной неизвестностью. Минут через пять высоко в небе послышалось знакомое нытье немецкого самолета – и, не успело оно утихнуть вдали, как над крайними деревьями появился бесшумно снижавшийся силуэт, заслонявший звезды длинными крыльями и округлым фюзеляжем…

Планер остановился, преодолев примерно две трети прогалины. Почти сразу же оттуда мигнули сильным фонариком: тире-точка-точка. Мы тут же ответили: точка-точка-тире. Фонарик почти сразу же мигнул еще дважды, что означало приказ для майора: подойти к планеру со своими людьми.

У нас, как в хорошем ателье или пошивочной мастерской: желание клиента – закон… К планеру с понятной поспешностью направился майор, тот самый, настоящий (мы его с самого начала держали под рукой). С ним шли, как заказано, десять его людей – на вид типичнейшие окруженцы, разных родов войск, потрепанные и небритые. Однако все до одного были нашими, включая вашего покорного слугу.

Почти полная луна стояла высоко, и майора те, в планере, должны были опознать издали – а вот разномастных окруженцев, на что и был расчет, хрен кто опознает. Немцы – аккуратисты. Личные дела офицеров с фотографиями хранились в соответствующем отделе ОКХ, Главного командования вермахта, а вот на унтеров и уж тем более рядовых таких досье никогда не заводили, фотографии были только у них в «зольдбухах», солдатских книжках, каковые при служивых и оставались.

Едва майор одолел полдороги до планера, его, надо полагать, опознали: хлопнула дверца, вылез какой-то черт с горы, рявкнул начальственным голосом:

– Немедленно погасить костры!

Тут мы их аккуратненько и взяли «на рывок» – без всякой стрельбы, без рукопашной, без всякого членовредительства, разве что второй пассажир, сидевший в планере с автоматом на изготовку, крепенько получил два раза ногой, чтобы не баловал с оружием, оно и выстрелить может…

Третий пассажир и пилот, видя такое обращение, сами подняли руки. В сорок пятом немцы уже частенько поднимали руки, не то что в прошлые года.

Одним словом, успех был полный и окончательный. Планер мы быстро разгрузили и сожгли, а весь улов в два счета доставили в город, где немедленно им и занялись, несмотря на ранний час. Очень даже неплохо, просто великолепно: майор лет пятидесяти, сразу видно, волк битый, двое молодых верзил в лейтенантских чинах (радист и специалист по минно-взрывному делу, как вскоре выяснилось). Ну, и пилот. Вот этот нас не интересовал – классический извозчик. Правда, и его мы держали при себе пока что – чтобы в лагере для военнопленных не наболтал лишнего.

В багаже у них, как и следовало ожидать, оказалась всякая всячина, необходимая в хозяйстве для такого именно случая, – аптечки, два «места» нестандартных, чисто диверсионных мин, бинокли и тому подобное.

Ближе к полудню меня вызвал Крутых, сообщил, что операцию можно считать законченной, группу – расформированной, должные новые распоряжения воспоследуют, когда в них будет надобность. И добавил:

– Благодарю за службу, товарищ майор.

Я, как положено, встал по стойке «смирно» и отчеканил:

– Служу Советскому Союзу!

– Ну а теперь, сам понимаешь, пора тебе запереться в чьем-нибудь кабинете и писать обширнейший рапорт… – Он встал из-за стола, подошел, взял за локоток и сказал уже другим тоном, доверительно: – Ты ведь сам понимаешь: ни малейших упоминаний о лесных чертях и прочей мистике. Вот версию о гипнотизере отработай на всю катушку. Уяснил? Дело на контроле у Верховного, наши с тобой каракули к нему, конечно, не попадут, но другие из них будут оставлять, как говаривали в старину, экстракт. У Верховного забот выше крыши, а потому ему нужно давать экстракты. И если, не дай бог, кто-то из составителей экстракта помянет какую мистику… Думать боязно. Пойдем мы с тобой не в трибунал и не в партком на проработку, а прямиком к психиатрам на долгое и вдумчивое обследование…

У меня мелькнула крамольнейшая по тем временам мысль: а что, если у Верховного, всем известно, закончившего духовное училище и недоучившегося в духовной семинарии, есть свое, особое мнение касательно вещей вроде лесных чертей? Но мысль была такая, что я сам ее испугался и постарался быстрее выкинуть из памяти, не говоря уж о том, чтобы высказать вслух… Я лишь сказал с некоторой, вполне искренней обидой:

– Товарищ полковник, да за кого вы меня принимаете? Не первый год служу…

– Ну, мало ли что… – протянул он. – Ситуация была очень уж… нестандартная. Лучше уж лишний раз напомнить… Можешь идти.

Я вышел, раздобыл термос крепкого кофе и заперся в своем кабинетике (крохотный, но отдельный, полагавшийся по занимаемой должности) писать подробнейший рапорт. И легко справился, конечно, дело привычное. Не было никакого Боруты, и никакой мистики не было, и никакие цветы песен не распевали… А как же иначе? Крутых был кругом прав насчет психиатров. Хотя для них при любом обороте никак не дошло бы: наткнись он в моем рапорте на «дурную мистику», велел бы переписать и устроил бы разнос вселенский.

Вскоре после того как я сдал рапорт, группе объявили: всем дается «вольный» день – начиная с этой минуты плюс завтрашние сутки. А вот нам с Сидорчуком дали по двое суток – умен был полковник Крутых. Между прочим, я ему так и не рассказал про историю с зельем пана Конрада, о том, что видел их у ключа. И нарушения в том не вижу: мне было велено отбросить всякую мистику, я и отбросил…

Вы ведь догадались, чем я занялся, оказавшись на двое с лишним суток вольным как птичка Божья? Ага, вот именно. Напряжение снимал. Без труда раздобыл должное количество водки и закуски – и стал снимать…

Только предварительно в первый и последний раз за время службы сделал то, чего ни до, ни после не делал в «вольные» дни. Взял свои «ТТ» и «наган», отнес к Витюхе и попросил подержать пока у себя. Он явно удивился, но вопросов задавать не стал, молча прибрал мои стволы к себе в сейф.

Нет, конечно, о боязни самоубийства и речь не шла – я как-никак не гимназистка, и даже всему, что я пережил в тех местах, меня не вышибить из полного душевного равновесия. Просто-напросто я отчего-то твердо знал: могу по достижении определенного градуса сделать то, чего со мной опять-таки не случалось ни до, ни после, – в стену палить или в шкаф. С некоторыми такое случалось, что греха таить – и втык они потом получали добрый…

Я напился. Точнее и честнее говоря, надрался в хлам, что со мной крайне редко случалось. Но тогда просто необходимо было полностью выпасть из ясного сознания…

Как в воду смотрел: продрав глаза назавтра, обнаружил, что я и точно на каком-то этапе лез к личному оружию: пустую кобуру на старательно повешенном на стул ремне с портупеей я, вернувшись от Витьки, тщательно застегнул, но наутро она оказалась расстегнутой, хотя совершенно не помню, когда это я успел…

В общем, потихонечку надирался и, что опять-таки случилось в первый и последний раз в жизни, пел сам себе песни, стараясь особенно не орать. Отчего-то главным образом польские, слышанные от Томшика: и про стрекоз над ручьем, и ту, про самокрутки из писем, с английскими словечками. Два раза подряд выдал и слышанную от Томшика же неведомо кем сочиненную «песенку о проваленной явке», стараясь, как он тогда, выводить на мотив танго:

Смерть не просит прощенья…

Есть всего две мишени,

Только две есть мишени,

мы с тобой, ты и я…

В черта, в душу и в Бога,

ну зачем их так много?

И сверкают штыков острия…

Страха нет, как ни странно,

но обидно так рано,

свежим утречком ранним

уходить по путям небытия…

При Ружицком он ее никогда не пел, чтобы не бередить капитану душу. Говорили, что жена Ружицкого так и погибла, отстреливалась с двумя другими членами группы на проваленной провокатором явке, но немцев было слишком много, хотя живыми они, правда, никого не взяли.

А потом припомнил и ту, местную:

Гей! у Мазуры та натура:

мертвый встанет, плясать станет!

В какой-то момент меня бросило-таки на койку – но не отключило, как я надеялся. Словно бы чуть протрезвел, несмотря на количество к тому времени выпитого. И мерещилась мне в алкогольном полусне всякая чушь. То появлялась Катя, в той же распоясанной гимнастерке, с косой на плече, ничуть не унылая, присаживалась на край койки и заботливо так, ласково просила за нее не беспокоиться и не мотать себе нервы, мол, у нее все хорошо – и перстень этот чертов у нее на руке посверкивал… То объявлялся Борута, вставал возле меня и душевно просил не считать его такой уж сволочью, он, мол, берет только тех, у кого сердце пусто, свободно от любви и полно тоски, так что с ним ей будет только лучше… Исчезали, потом возвращались, снова твердили о том же, пусть и не слово в слово, спели мне даже на два голоса:

– Ай лав ю, прости мне это, ай лав ю!

– Не дури…

– Дай, твою я сигарету докурю.

– Докури…

А может быть, это я себе под нос пел – прекрасно понимал, что они мне только чудятся в алкогольном дурмане. В конце концов все же провалился в каменный сон без сновидений и уж тем более кошмаров.

Назавтра я уже не нарезался, скорее уж тихонько похмелялся по глоточку, курил без продыху и песен сам себе уже не пел. Нужно было помаленьку приводить себя в порядок: по неписаному правилу после «вольных» следовало явиться к начальству в самом свежем виде, без малейшего запашка, боже упаси, в это утро уже не опохмеляясь. Так я и поступил, благо и на этот счет опыт был богатый, и следовало поступать, как надлежит, не дал бы мне Крутых скидку на некоторую необычность операции. Прежде всего он сообщил, что всех наших фигурантов забрала Москва – и майора, и трех абверовцев, и немца-радиста, и даже планериста. Работу по делу считать законченной, все группы расформировываются.

Подробностей он не приводил, но человеку понимающему все было понятно и так: теперь, получив такой улов, Москва намерена продолжать игру сама, но уже, похоже, в масштабах, выходящих за рамки одного нашего фронта. Иначе бы их оставили нам. Не думаю, чтобы понадобилось много времени для склонения абверовцев к сотрудничеству – у нас это получалось получше, чем у Дон Жуана, склонявшего красоток к постелям. Только, я вас душевно умоляю, не надо снова про «пытки в застенках». Кулаком еще можно выбить какую-то конкретную разовую информацию, а вот склонение к долгому сотрудничеству, повторяю, требует совсем других методов, чисто психологических, давно и хорошо разработанных. К тому же время и обстановка благоприятствовали: уже многим из немцев, кто не был зашоренным фанатиком, стало приходить в голову, что хваленому «тысячелетнему» рейху приходит аллес капут.

На нас уже через неделю посыпались награды. Судя по оперативности, с какой я прежде и не сталкивался, вывод напрашивался один: Верховный дал указание наградить всех участников операции. Его указания полагалось исполнять немедленно. Вот и выполнили, я так полагаю, в сжатые сроки…

Я получил «Александра Невского». Остальные офицеры, в том числе и Ружицкий – кто «Боевое Красное», кто «Красную Звезду», Сидорчуку дали «Славу» первой степени (вторая и третья у него уже имелись), Томшику – «Славу» третьей. Бойцы, включая двух поваров, получили «За боевые заслуги». Не обошли и другие группы, работавшие на своих участках. У полковника Крутых на груди появился новехонький орден Ленина – но есть сильные подозрения, что он был и не особенно рад.

Своя специфика, понимаете ли. Орден Ленина в армии не то чтобы недолюбливали, но относились к нему с некоторым холодком. С одной стороны – высший орден СССР, с другой – награда, так сказать, двойного назначения. Ею часто награждали и гражданских – и передовиков производства, «знатных», как тогда говорили, машинистов, ткачих, чабанов, и актеров, и поэта Михалкова за детские стихи.

Ничего не имею против поэта Михалкова, стихи его я читал и детям, и внукам – а уж к передовикам производства следовало относиться тем более со всем уважением, без них и армия воевать не смогла бы, труженики тыла необходимы. Тут другое: боевому, заслуженному офицеру носить на груди тот же орден, что есть и у знатного чабана… Не унизительно, но все равно как-то не то…

Тогда я эту мысль высказать не решился бы, а вот сегодня уже можно… Сталин многое не побоялся позаимствовать у царских времен, и погоны, и шашки у железнодорожной милиции, и «министерства» вместо «наркоматов», и еще разное, вплоть до раздельного обучения мальчиков и девочек. А вот с наградами не все продумал, старую систему не ввел. При царе, да простят меня за легонькую крамолу, наградная система была устроена пограмотнее. За гражданские заслуги – орден. За военные – тот же самый орден, но непременно с мечами. Даже если офицера отправляли в отставку без права ношения формы, любой, глянув на его награды, моментально определил бы, что получены они именно за военные заслуги. Ничто не мешало добавить к орденам Ленина или «Знаку почета», скажем, не мечи, а скрещенные сабельки – для военных. Не додумался никто…

Как раз когда мы малость обмывали ордена, пришла информация, лично мне чуть подпортившая настроение. Поляки отозвали своих разыскников. Винить их не в чем: они скрупулезно и добросовестно отработали каждую деревушку, каждый хутор в том самом круге диаметров километров двадцать, а кое-где и вышли за его пределы – но нигде не обнаружили следов Факира. И Катю, описанную со всем прилежанием, никто не видел. Кстати, она единственная и осталась без награды, потому что пропала без вести. Посмертные награждения – практика распространенная, но вот пропавших без вести в жизни не награждали…

А еще через несколько дней фронт резко пошел вперед, а следом и мы, как же иначе. Работы для нас моментально стало выше головы – мы чистили тылы от «Вервольфа». Знаете, что это была за гоп-компания? Хорошо… Вот только у нас, уж и не знаю отчего, о «Вервольфе» принято писать с иронией: дескать, бегали по лесам и темным углам мальчишки-фанатики из «Гитлерюгенда», не умевшие толком держать винтовку.

Таких бы писарчуков на наше место… Попадались и мальчишки, но редко. «Вервольф» ставили несколько серьезных немецких учреждений, имевших прямое отношение к разведке и контрразведке, отправляли туда эсэсовских и партийных функционеров, но немало было и фронтовиков, как правило, прошедших именно Восточный фронт. Так что враг был серьезный: поджоги, взрывы, убийства, даже порой обстреливали наши военные комендатуры и пускали поезда под откос. Сотрудничали с АК и УПА. Порой, суки, использовали наш же партизанский опыт: скажем, мальчишки, старики и девушки в роли разведчиков, информаторов, исполнителей разных поручений. Так что хлестались с ними всерьез, до начала сорок шестого, и потерь у нас хватало. Армия после победы имела полное право расслабиться, а вот мы воевали, как все прежние годы…

Другое дело, что не было массовости – счет им шел на сотни, а не на тысячи. Между тем перед вступлением наших войск на территорию Германии и многие толковые люди, и сам Верховный всерьез опасались, что наши там столкнутся именно что с массовым партизанским движением. По приказу Верховного был разработан обстоятельный и толковый план мероприятий по противодействию как раз массовому движению.

Никак нельзя назвать это глупостью или блажью. Наши учитывали не только советский опыт – Польша и Югославия, Франция и Италия, Греция и Словакия. Вспомнили, как в самой Германии обстояло некогда: у них в некоторых государствах после вторжения Наполеона было довольно крепкое подпольно-партизанское движение. Был и Фемгерихт, этакая помесь контрразведки с трибуналом. Выражаясь современными терминами, выявляли пособников оккупантов и вызывали ночью на суд, где приговором сплошь и рядом была высшая мера.

Причем предупреждали заранее, но в бега пускались немногие: знали, что в покое не оставят, под землей найдут.

Но массового движения мы не встретили – что нам хлопот ничуть не убавило и погибших не вернуло…

Конца я не застал, правда, гонял их до начала августа. И понемногу происшедшее в той лесной глуши начало уходить из памяти. В нашем деле еще и важно уметь забывать, неважно, странную ту историю в мазурских чащобах или обычную операцию. Если держать в голове все – голова, чего доброго, лопнет… Нельзя сказать, чтобы забывали совсем, но очень многое уходило в самые дальние закоулки памяти и уже не вспоминалось. Вот и теперь мазурская история начала было уходить в те самые закоулки-закутки, как не раз прежде, и я надеялся, что ей там и почивать вечным сном.

А судьба рассудила так, что получилось вовсе даже наоборот…

Так вот, в конце августа немало наших ребят вдруг получили предписания о переводе на Дальний Восток – и с армейскими офицерами стало происходить то же самое. Мы моментально сообразили, что к чему – для этого вовсе не требовалось быть такими уж прорицателями. Просто люди с военным опытом прекрасно понимали: рано или поздно разберутся и с Японией, с которой союзники давненько уж воевали. Был, конечно, Договор о ненападении, но подобные договоры столько раз перечеркивали в одностороннем порядке… Нельзя было оставлять у наших границ недобитого врага, союзника рейха. Японцы, кстати, несмотря на упомянутый договор, всю войну нам пакостили по мелочам. И обстрелы территории нашей случались, и провокаций хватало. Видели такой фильм – «Приказ: огня не открывать»? Ну вот. В жизни, как рассказывали служившие там, именно так и выглядело. Захватывали наши торговые суда, а порой и происходило их торпедирование «неизвестными подводными лодками». Одним словом, никто у нас тогда не сомневался, что вскорости придет черед Японии, которая к тому же вовсю воевала с нашими китайскими партизанами.

Меня тоже потянуло на Дальний Восток. Дело было не в мальчишеской жажде экзотики (хотя капелька таковой, каюсь, присутствовала). Скорее уж, хотелось себя проверить в совершенно других условиях. Пожалуй, это главный мотив.

И отправился я к Крутых позондировать почву, выяснить нехитрыми намеками, нельзя ли и мне на Дальний Восток. Однако получилось так, что я и рта не успел раскрыть, успел лишь спросить по уставу: «Разрешите войти?» Полковник, оживившись, сообщил, что я заглянул как нельзя более кстати, что он сам собирался меня вызывать. Что на меня уже есть предписание отправиться к новому месту службы, вот только не на Дальний Восток, а в Польшу, советником УБ – Управления безопасности при польском МВД. По его словам, решал не он, а вышестоящее начальство: мол, польский знаю неплохо, как и тамошнюю обстановку, некоторый опыт по взаимодействию с польскими коллегами имеется. Идеальная кандидатура, решило начальство. Так что – сутки на сборы, сдачу дел, билет в зубы – и на поезд…

Ну что же, в армии, как известно, приказы не обсуждаются.

Сдача дел много времени не отняла, я как-никак не начальник, лицо подчиненное. Просто-напросто часа два рассказывал своему преемнику о кое-каких наших наработках. А сборы отняли и того меньше времени – барахлишком я не оброс, все уместилось в один, не особенно и большой чемодан. Выставил ребятам «отвальную» и поздним вечером сел в поезд. Опасался только одного: что меня запихнут на какую-нибудь чисто кабинетную должность шуршать бумагами, а такое совершенно не в моем характере.

Зря опасался. По прибытии выяснилось, что меня распределили, и точно, в МВД, но не в УБ, а в КБВ – другой, новый, только что сформированный. Аббревиатура та же, а расшифровывается иначе – корпус внутренней безопасности, аналог наших войск НКВД, в первую очередь занимавшийся борьбой с подпольем. Кабинет мне и в самом деле выделили, но бывал я там редко, выходил на акции, натаскивал новичков. Наших советников, и не только в МВД, оказалось гораздо больше, чем в других занятых нами странах, – учитывая историю и национальную специфику, ничего удивительного. Пусть это и звучит чуточку цинично, но за поляками нужен был особый пригляд… Иные, чисто кабинетные мои коллеги порой жаловались втихомолку меж своих, за рюмочкой, что отношение к ним поляков не то чтобы откровенно враждебное, но сплошь и рядом отстраненное – холодная корректность от сих и до сих, и не более того, пся крев…

У меня сложилось совершенно иначе. Нормальные были отношения, с некоторыми я даже подружился – не сказать, что стали «сердечными друзьями», но все же… Наверняка все дело было в том, что общался главным образом с такими же разыскниками, как сам, а это, знаете ли, если называть вещи своими именами, каста. Без оглядки на историю и национальную специфику. Они быстро убедились, что я в деле за чужими спинами не прячусь, ремесло знаю неплохо. И приняли.

Доводилось бывать и на Возвращенных Землях – так у поляков в обиходе именовались территории, отошедшие им от Германии по Ялтинским соглашениям. Там имелась своя специфика, все структуры власти, и гражданской, и военной, и прочей, приходилось, по сути, создавать на голом месте. И долго наводить порядок. Есть такой польский фильм «Закон и кулак», не видели? Ну, если будет случай, обязательно посмотрите, там очень точно показана тогдашняя обстановка – американский Дикий Запад, да и только…

Забегая вперед, скажу: так уж карта легла, что в Польше мне пришлось пробыть до весны пятьдесят третьего. За это время вырос до полковника – нашего, а соответственно, и польского. Заработал два польских крестика, Виртути Милитари и Крест Грюнвальда, пусть оба и самой низшей степени, но ордена чисто боевые. В сорок седьмом году там же и женился – не на польке, конечно, нам такое было прямо запрещено. Зашел как-то в наше официальное представительство МГБ, встретил там новую вольнонаемную машинистку, москвичку – и, как говорится, искра проскочила. Буквально за два месяца дошло до регистрации, о чем мы с ней до сих пор нисколечко не жалеем. По этой причине вместо прежней «кавалерки», то есть холостяцкой однокомнатной квартирки, получил, как поляки говорят, М-2, то есть двухкомнатную, в том же самом доме для сотрудников КБВ. В сорок восьмом сын родился.

Не скажу, что я так уж особенно тосковал по Родине – так, в меру. Возвращаться мне, собственно, было некуда и не к кому – сам я туляк, в свое время бои за Тулу шли ожесточеннейшие, немцы даже прорвались на окраины, хоть дальше их и не пропустили. Соответственно, бомбежки были лютые – и однажды бомба не из малых легла аккурат в наш домик. Родители и младшая сестренка на этот раз не успели укрыться в вырытой во дворе щели. От домика только воронка осталась. Мне соседи потом написали, добрые наши знакомые, у них был номер моей тогдашней полевой почты.

Так что остался я один-одинешенек, ни кола, ни двора. К тому же с семнадцати лет в военной форме – это тоже влияло. В общем, нельзя сказать, чтобы я в Польше особенно уж тосковал – вдобавок ко всему некогда было. Вот только многие новости доходили с большим запозданием: я, к примеру, в сорок седьмом только через четыре месяца узнал, что Крутых, к тому времени уже генерал-майор, погиб в Закарпатье. Несомненно, крутил какую-то очередную операцию: сам он ехал тогда в погонах подполковника медицинской службы, все, кто был с ним в «доджике – три четверти» – пятеро оперативников и шофер – тоже носили узенькие погоны медслужбы. Так и осталось неизвестным, то ли была наводка, то ли «трезубы» устроили засаду на первых попавшихся. По машине с двух сторон резанули из трех ручников, немецких, как быстро определили по гильзам, – и всех семерых убили вмиг. Вот тут я погоревал и при первой возможности выпил стакан за помин души – толковый был разыскник, хороший начальник…

Но я не о личном. Вышло так, что, вопреки ожиданиям, мне пришлось оказаться в той самой мазурской глухомани. Нет, не по службе. В сорок шестом я случайно узнал, что Ружицкий так там и остался, его назначили начальником как раз создававшегося повятового управления УБ. Позвонил при случае, с тех пор, хоть и не особенно часто, но перезванивались. А в августе наступил очередной отпуск. Вот что было хорошее на польской службе – ежегодные отпуска. За войну я и забывать стал, что они бывают…

В первый свой отпуск, будучи еще холостым, я съездил в Тулу – все же родной город. Кое-кого из старых знакомых встретил. В последующие годы, когда дитенок подрос, с женой и с ним ездили на курорт в Советский Союз. Главным образом на Черное море. Но в августе сорок седьмого сынишке было только два с половиной месяца, даже еще не ползал, и мы с женой решили, что не стоит тащить кроху в дальнюю поездку, остаемся в Польше.

И у жены, и у сына все обстояло нормально – и я, черт меня дернул, решил выбраться на пару дней в те места – Ружицкий сам приглашал…

Поехал, понятно, не в мундире – железная дорога на некоторых участках была неспокойной, аковцы порой нападали и на поезда. Одинокий офицер в полной форме, с «вороной» на фуражке (это они так именовали орла без короны), в случае чего стал бы первой мишенью. В лесу у меня были бы неплохие шансы – но не у заблокированного в вагоне…

Поразмыслив, я решил предстать в облике городского охотника: форменная куртка немецкого армейского егеря (удобнейшая одежда, кстати!), бриджи, высокие шнурованные ботинки, тирольская шляпа с фазаньим перышком, разобранная двустволка в чехле. И удостоверение личности с польскими именем и фамилией, где род занятий был указан самый что ни на есть мирный и безобидный: бухгалтер одного из краковских небольших заводиков, ага…

Конечно, и служебное удостоверение я прихватил на всякий случай – но запрятал его в подкладке куртки так, что при поверхностном обыске ни за что не нашли бы. А обыск аковцы, попадись я им, цивильному бы учинили чисто поверхностный: обшарить карманы, охлопать… Во внутреннем кармане куртки лежал служебный «ВИС» – довоенного выпуска весьма даже неплохой пистолет на базе американского «кольта», уж его-то обнаружили бы вмиг, но сам по себе он против меня уликой не был: в те смутные времена куча народу таскала при себе нелегальное оружие, и не один только криминальный элемент, такое уж стояло времечко. Ну, а отточенный до бритвенной остроты охотничий нож на ремне и вовсе ни малейших подозрений не вызвал бы – у охотника на поясе ему самое место.

Обошлось. Ранним утром вышел из вагона, добравшись без всяких приключений. День был воскресный, и в повятовом управлении мне сказали, что пан майор у себя дома – а когда я предъявил служебное удостоверение, сразу назвали адрес. Места там по сравнению с кое-какими другими так и остались тишайшими, так-то начальнику не было нужды сидеть на работе и в выходной. Вообще у меня осталось впечатление, что во всем здании не было никого, кроме дежурного: повезло им, сущий курорт, везде бы так…

Дверь мне открыла очень даже симпатичная молодая блондинка – как тут же выяснилось, Витек пару месяцев назад все же женился. Что ж, оставалось за него только порадоваться – время многие душевные раны лечит, в наши с ним годы (он был мне почти что ровесник, разве что месяца на три моложе, тридцати еще не стукнуло) бобылями на всю оставшуюся жизнь обычно не остаются, и это правильно.

Он собрался было накрывать стол, но я, туманно ссылаясь на «некоторые обстоятельства», сказал, что всему свой черед. И попросил у него джип без водителя, сказал – черт же дернул! – что должен сначала съездить в ту деревню.

Ружицкий меня тут же повел к ним в гараж, вопросов никаких не задал, только предупредил, чтобы я держал ушки на макушке: в соседнем повяте, километрах в тридцати отсюда, видели трех вооруженных, пробиравшихся лесом, – а ведь прежде тут такие гости не разгуливали. Ну, понятно: аковцев и прочих крепенько прижимали, иные перебирались в места поглуше, где прежде совершенно не водились.

Я пообещал держать ушки на макушке, но особо не беспокоился: даже если на дороге и объявятся супостаты, по одетому вроде меня человеку сразу палить из леса вряд ли станут, разве что тормознут проверить, что за птица. Ну, удостоверение у меня опять в тайничке, номера сам Ружицкий перед тем, как отдать мне машину, заменил на безобидные гражданские (у них там в ящике, как и следовало ожидать, был запасец). Смотришь, и отпустят восвояси безобидного бухгалтера с мирного пивного заводика. А если обернется хуже, опять-таки особой тревоги нет: вряд ли их будет особенно много, стрелять они выучились неплохо, но и только. А я по-прежнему регулярно тренировался и в стрельбе, и врукопашке, и в прочем, в том числе и в том, что именуется «качанием маятника». Мне бы только из-за руля выбраться – а там, не хвастаясь, еще посмотрели бы, кто кого…

Дорога была немощеная, но хорошая, и тридцать километров я преодолел примерно в полчаса, въехал в деревню. Ружицкий говорил, что особых перемен там не произошло: разве что вновь открыли школу и прислали учителя, еще нового почтмейстера и участкового милиционера, а в остальном – без изменений. Собираются провести электричество, но когда это еще будет…

И действительно, практически все за два года осталось, как и было, разве что вывеска на почте висела новая (когда мы здесь стояли, не было никакой, немецкой так и не повесили, посчитав, видимо, что эти унтерменши, да еще в такой глуши, и без почты обойдутся). Ту корчму я нашел легко. Несмотря на ранний час, там, как обычно, сидело четверо заядлых пьяниц.

Сам не знаю, что я хотел выяснить, и хотел ли вообще. Просто что-то потянуло в те места со страшной силой, вот и все, хотя прежде такого со мной никогда не случалось…

И корчмарь был прежний. Меня он, сразу видно было, не узнал – один раз виделись два года назад, мельком, к тому же я был тогда в советской форме, а не в обличье почти стандартного поляка-охотника. По-польски я все же говорил недостаточно хорошо, чтобы в местах более многолюдных и цивилизованных сойти за поляка, но вот мазуры с их диалектом за поляка принять вполне могли…

Взял я куфель, то есть кружку пива, и, как сразу же наметил, бегло осмотрев корчму при входе, подсел к самому старому из четырех. То ли он и в самом деле был уже стариком, то ли казался таковым вследствие регулярного пьянства, кто его там знает. Но выглядел он там самым старым.

Он меланхолично цедил пиво и разговор завязал охотно, хотя говорил медленно, с паузами.

Пан Конрад? Пан его знал? Он, да будет пану известно, умер еще прошлым летом, прямо на улице, неподалеку. Шел себе, вдруг схватился за сердце и упал, а когда к нему подбежали, он уже отошел. Легкая смерть, пане, мне б такую… Дом? Так и стоит заколоченный. Пана Конрада похоронили честь по чести, хоть и он сам, и его отец с матерью, и дед с бабкой были, как это, лютеранами, и в костел ходила только его покойная жена, она была местная. Но ксендз, добрейшей души человек, сказал: все же христианин, а остальным Бог разберет, ему судить, не людям. Точно так же он говорил, когда хоронили Конрадовых отца с матерью (дед с бабкой упокоились еще при прежнем ксендзе, но и он говорил то же самое). Ну, а дом и хозяйство, получается, остались выморочными. Разве что кур староста, посоветовавшись с полицейским… тьфу, мильцанером… велел разобрать по домам, ведь быстро передохли бы без присмотра. По закону, объяснил мильцанер, нужно выждать полгода – вдруг объявятся наследники. Больше года прошло, наследники так и не объявились, так что дом, сказал мильцанер, можно теперь через сельскую управу продавать любому желающему. Вот только желающих пока что не нашлось. Многие зарятся на большой огород, но… Всякие слухи ходят про пана Конрада, знаете ли. Что уж там, слишком многие болтали, что он не просто травяной знахарь, а еще и водится с теми, кого к ночи поминать негоже, да и днем особенно ни к чему. Раньше-то так не думали, да вот весной сорок пятого у нас тут случилось кое-что, вот и заговорили… Одним словом, люди как-то опасаются покупать дом. Так и стоит, окна-двери заколочены, и ни единой вещички оттуда не взято. Места тихие, воров у нас нет, до войны был один, Чесек Млынарж, трясца ему в селезенку, но его году в тридцать пятом как увезли в повят жандармы за чужую овцу, так он больше и не возвращался. Теперь полное благолепие. Пан, случаем, не из наследников будет? Нет? Ну что же, пусть и дальше стоит, поговаривают, Вацек Шанота все же собирается его купить, чтобы жить отдельно от стариков с молодой женой, – очень может случиться, он молодой, был на войне, мир повидал, во все такое не верит…

Черт же дернул за язык! Я спросил негромко:

– А Борута в ваших местах давно появлялся?

И знаете, он нисколечко не удивился. Почти без промедления ответил меланхолично:

– В последний раз, все говорят, показывался весной сорок пятого. С тех пор вроде не видели…

И тут же, по лицу видно, замкнулся, как устрица. Уж не знаю, что он обо мне подумал и кем посчитал, но сразу стало ясно, что больше разговора не получится – да и к чему?

Допил я пиво, расплатился – уже не серебром, конечно, а новыми деньгами. Вышел, сел в машину, закурил и ненадолго призадумался. Если ничего не тронуто, та самая книга, где написано про Боруту, и сейчас стоит на этажерке. И раздобыть ее нетрудно: окна «горницы», я помнил, выходят на задворки, тихонько отодрать доски и залезть в окно можно. Даже если приловят местные или участковый – удостоверение при мне, достаточно будет одного телефонного звонка в повят Ружицкому…

Вот только зачем? Как и в прошлый раз, я подумал, что никаким доказательством она послужить не сможет. Война давно кончилась, СМЕРШ расформирован, Катино личное дело ушло в архивы с соответствующей записью «пропала без вести там-то и тогда-то», все быльем поросло…

Тут бы мне и возвращаться в повят, но я – снова не знаю, как черт дернул – свернул не налево, а направо, к роднику. Совершенно как два года назад, попадались встречные и попутные мазуры, с одним отличием: девушки и женщины вновь ходили и ездили в одиночку – ага, за два года поизгладилось кое-что в памяти, успокоились…

Место я нашел сразу, там ничего не изменилось, а память у меня, как полагается человеку моего ремесла, была фотографическая. Оказалось, кое-что из дальних закоулков легко извлекается…

Дойдя до родника, я посидел на том самом поваленном дереве, не успевшем еще сгнить окончательно, покурил. Ни о чем, в общем, не думал, не вспоминал, ничего не ждал – просто тупо сидел и курил. А когда окончательно уверился, что веду себя, как последний идиот, сердито встал и направился было к дороге.

И встал как вкопанный.

Возле родника, на плоском камне, стояла маленькая плетеная корзиночка, до краев полная крупной лесной земляники, – ягодка к ягодке, очищенная от черенков с листьями. Чем угодно могу поклясться, но четверть часа назад, когда я подошел, ее там не было, никак я ее не мог проглядеть! Ну никак! А сейчас она там стояла…

Протянул руку, потрогал корзиночку – нет, не мерещится, натуральное лыко, которое здесь всегда драли на разные поделки. Взял ягодку, прожевал – настоящая земляника, сладкая, спелая. Но ведь не было той корзиночки четверть часа назад! И никто не мог прокрасться от дороги, поставить ее туда и уйти столь же бесшумно – я бы непременно заметил, уж я-то…

Подступившие тогда чувства я до сих пор не могу описать – смесь самых разнообразных эмоций. Вот страха не было, точно. И не было ощущения, что кто-то смотрит на меня из леса, а ведь у меня, как у многих, давненько выработалось чутье на посторонний взгляд. Стоял и оглядывал лес. Тишина. Никого. Так и подмывало закричать: «Да покажитесь вы хоть на минутку, что вам стоит!» – но я, понятное дело, сдержался. Закричать такое – означало бы поверить окончательно, а я до сих пор не верю…

В конце концов резко развернулся, направился к машине. В голове меня отчего-то навязчиво крутилось:

– Оборачиваюсь. Нету. Пустота.

– И пускай…

– Тай, как тает сигарета возле рта.

– Сам ты тай!

Корзиночку я, конечно, оставил там, где стояла.

Жена Ружицкого собрала неплохой стол, и мы хорошо посидели. Говорили, в общем, о постороннем – у нас с ним не было таких уж особенных общих воспоминаний, а ту историю марта сорок пятого как-то оба обходили молчанием. Помянули Крутых. Помянули Томшика: он, оказывается, погиб в апреле сорок пятого, когда до Берлина оставалось всего ничего. Немецкий танковый батальон, изрядно поредевший, ошалело пер из глубокого окружения к своим и, прежде чем его накрыла авиация, успел напаскудить в тылах. Машина, в которой Томшик ехал, как раз и выскочила на полном ходу из-за поворота под огонь танковых пулеметов…

И как-то так само собой вышло, что разговор после Томшика незаметно съехал на март сорок пятого. Собственно, начал не я, а Ружицкий, сказавши: хотя дело давно и закрыто, он до сих пор периодически дает своей агентуре в деревне (уж мне-то можно признаться, что она есть, пусть и в малом числе) ориентировку на Факира. Потому что все же надеется выловить того чертова гипнотизера, к которому осталось немало вопросов. И тут мне в голову пришла мысль, которая два года назад как-то и не при- ходила.

– Витек, – сказал я. – А что, если ваши хлопцы тогда, в сорок пятом, все же натыкались на Факира? Живущего в одиночку на каком-нибудь дальнем хуторе? Но он, паскуда, им попросту отвел глаза, они увидели седого старичка или кого-то, совершенно на Факира непохожего? Гипноз, оба знаем, вещь вполне реальная и наукой признанная… А?

Он чуть подумал и ответил:

– Теоретически можно допустить, почему бы и нет… Гипнотизер он, безусловно, сильный… – и упрямо продолжил: – Но не сможет он прятаться всю жизнь, я его обязательно в конце концов прищучу. И тогда поговорим…

И разговор вновь перешел на другие темы. Я у него переночевал, а утром он отвез меня на вокзал. Назад я опять-таки добрался без приключений.

Витек так Факира и не нашел. В феврале сорок девятого его с повышением перевели в воеводское управление, а летом на лесной дороге его машину расстреляли из засады аковцы, и никто из четверых не уцелел. Скверный выдался год – тогда же, в сорок девятом, точно так же в аковскую засаду попал и погиб не кто-нибудь, а замминистра обороны Польши генерал Роля-Жимерский. Не знаю, поддерживал ли преемник Ружицкого ориентировку на Факира, но известно достоверно: в середине июля пятьдесят третьего, когда я уезжал из Польши, его так и не нашли. А та чертова корзиночка с земляникой, оказалась, к счастью, последней неправильной вещью, которую я видел в жизни. Никогда больше не случалось ничего такого – и хорошо, по-моему.

Вот и вся история, собственно. Но коли уж мы сидим третий вечер… Хотите, расскажу кратенько про свою дальнейшую судьбу? Вы об этом ни в одной книге не прочитаете, как-то до сих пор не принято об этом писать. Но и подписок я никаких не давал. Хотите?

Ну так вот… В октябре сорок девятого министром обороны Польши стал маршал Рокоссовский. Как писали тогда в газетах, по просьбе польского правительства и с согласия советского. Ну, между нами, прекрасно понятно, кто его туда назначил. Я же говорю, за поляками нужен был особый пригляд.

Свои мелкие интриги поляки, несмотря на весь присмотр, плели. И Рокоссовского очень быстро взяла плотно «под колпак» польская военная разведка – между прочим, по принадлежности ему же и подчинявшаяся. Шустрые попались подчиненные… Ну, а мы организовали постоянное контрнаблюдение за этими шустриками. В детали я вдаваться не буду – не знаю, можно ли…

В конце июля, через три с лишним месяца после смерти Сталина меня вызвали в Москву. Формулировка была стандартная: прибыть для получения нового назначения, на передачу дел и сборы – трое суток. На сей раз передача дел длилась гораздо дольше, чем тогда, в сорок пятом, и уже не устно, а с подписанием бумаг. И сборы тянулись дольше – успели, как люди семейные, обзавестись кое-каким барахлишком, которое не хотелось бросать.

Да вдобавок нужно было решить в лихорадочном темпе два вопроса. Один – посерьезнее. Поскольку по формулировке было ясно, что в Польшу я уже не вернусь, жене следовало за трое суток уволиться, что в те времена было не так просто сделать. Даже то, что она не военнослужащая, а вольнонаемная, могло делу и не помочь. Но у меня были неплохие отношения с начальником представительства МГБ (точнее, уже МВД – буквально через несколько дней после смерти Сталина МГБ влили в МВД). Он и подписал уже в первый день приказ об увольнении – «в связи с требующимся в Москве лечением». Возможно, такая быстрота объяснялась еще и тем, что времена стояли зыбкие, мутные какие-то – мы уже знали, что арестован маршал Берия, несколько человек из высшего руководства министерства, некоторые министры внутренних дел в республиках. И никто ничего не понимал…

Вторая загвоздка была скорее юмористической. Все время, что я прослужил в Польше, так и не имел советского военного мундира, так уж мне полагалось. Не отсвечивать особенно. Если и появляться в форме, то исключительно в польской.

Хорошенькое дельце – являться к московскому начальству в штатском… Втык воспоследовал бы моментально. Хорошо, наши ребята, советники, подмогли: быстренько раздобыли на складе представительства новенький мундир – галифе и погоны с соответствующими кантами, надлежащая фуражка, китель… вот смех, я впервые в жизни надел китель, до Польши обходился гимнастерками. Ну, отвальная, конечно – и для наших, и для поляков.

И застучали колеса по рельсам… В Москве, как и при прежних поездках в отпуск, остановились у родителей жены. Жилье позволяло: тесть мой служил в МИДе (правда, на должности не особенно и высокой, переводя на армейские мерки, вряд ли выше майора). И квартира у него была отдельная, трехкомнатная, не в самом центре, но и не в Марьиной Роще, понятно. Как обычно, мы с женой и сынишкой обосновались в бывшей комнате жены. Во второй обитали тесть с тещей, третья служила гостиной. По тем временам – сущие хоромы…

С тестем и тещей у меня, в общем, сложились нормальные отношения (виделись мы до того по паре дней в год, за столь короткое время рассориться не успеешь, а главное, они вовсе не считали дочкино замужество неудачным, наоборот). Но на сей раз создалось полное впечатление, что мысленно он на меня чуть пофыркивает. Причину мне как-то через пару дней рассказала, посмеиваясь, жена, успевшая поговорить с матерью. Тестюшка мой, оказывается, не на шутку сердился оттого, что из-за меня его кровиночке пришлось уйти с загранработы, на коей, он надеялся, любимая доченька сможет сделать карьеру.

Вот такое у него было тихое чудачество, над которым супруга открыто посмеивалась при мне, а теща, как призналась жена, – про себя. В самом деле, на какую карьеру могла рассчитывать вольнонаемная машинистка в представительстве МВД за границей? Имевшая за плечами лишь три курса пединститута? Связей у тестя насилу и хватило, чтобы на то место ее пристроить, какая уж там карьера… Дорасти до начальницы машбюро разве что…

Теща-то и сгладила ситуацию: согласно полученным от жены агентурным сведениям, прямо сказала мужу: и черт с ней, с незадачливой этой загранработой, я как-никак полковник, пост занимал достаточно серьезный, так что и новое назначение будет, надо полагать, соответствующим. Года мои такие, что свободно вообще могу выйти и в генералы. Пусть дочка и не сделает карьеру, но разве плохо, если она станет генеральшей? Тесть немного отмяк и со мной держался уже доброжелательнее: не то чтобы он был у жены под каблуком, но привык с ее мнением считаться – весьма неглупой женщиной была моя теща, в партии состояла, одним из московских РОНО[8] руководила…

Я доложил о прибытии по телефону. Мне велено было ждать вызова – и растянулось ожидание на неделю. И я ни капельки не обеспокоился, дурак такой, даже не думал, что времена стоят смутные. Всего-навсего места себе не находил от любопытства: куда пошлют? Ясно, что человека с моим послужным списком и званием не загонят в какую-нибудь тьмутаракань руководить райотделом, место будет повыше. Правда, я чертовски боялся оказаться в центральном аппарате на бумажной работе, каковую органически ненавидел. Куда угодно, лишь бы и далее служба была связана с розыском, с активными действиями. Но мало ли что начальство решит…

Потом явился посыльный с вызовом на завтра. В МВД я, олух царя небесного, летел, как на крыльях – форму жена нагладила так, что любую морщиночку пришлось бы искать под микроскопом, сапоги я сам надраил до зеркального блеска, надел все до одной награды, такси вызвал по телефону…

Принял меня генерал-майор: на табличке указаны только звание да инициалы с фамилией, без указания занимаемой должности – но у него приемная, хоть и небольшая, лейтенант-порученец за столиком…

Не понравился он мне с первого взгляда: лицо желчное, как у хронического язвенника, губы в ниточку (а к узким губам у меня отчего-то всю жизнь антипатия), но главное, на кителе всего-то три ленточки: орден «Знак почета», медаль «За оборону Москвы», ну и, как водится, «За победу над Германией». Последнюю автоматически получали практически все воевавшие, и масса тыловиков, и много гражданских. А «За оборону Москвы» опять-таки можно было при некоторой оборотистости получить и тем, кто отроду не бывал на передовой.

Одним словом, передо мной сидел классический тыловой барсук, но я свои личные впечатления быстренько упрятал подальше: пусть и тыловик, но генерал. А коли уж о новом назначении сообщает генерал, речь явно пойдет не о помянутом райотделе в тьмутаракани…

Я вытянулся, как на смотру, представился по всей форме. Он кивнул на стул для посетителей. Я сел, держа фуражку на коленях, волнуясь, как мальчишка, не подозревая ни черта…

Он не тянул – положил предо мной лист машинописи, сказал сухо:

– Ознакомьтесь и распишитесь, полковник.

Просто «полковник», без «товарища». Ну что же, быть может, попросту полное и законченное хамло – попадались мне на войне и такие начальнички… Я стал читать – и глазам своим не поверил, пришлось перечитать еще раз, медленнее.

Ну никак это не могло быть обо мне! Как говорится, и близко не лежало. Однако бумага составлена по всем правилам: выписка из приказа министра внутренних дел. Полковника такого-то уволить в запас без права на пенсию по выслуге лет за… Твою мать, холера ясна! За систематические и серьезные упущения по службе, неоднократно проявленную халатность и совершение ряда поступков, порочащих честь и достоинство советского офицера!

Не было ничего подобного! Ни разу. За мной, как у многих, числилось некоторое количество мелких промахов и мелких провинностей, но не было ничего, что дало бы повод для такой формулировки, все выговоры так и остались устными, без занесения в личное дело. А вот благодарности там значились, в том числе одна от Верховного.

Я вскипел, как перестоявший чайник, но постарался этого не показать, не первый год служил. Хотел всего-навсего, нисколько не повышая голоса, поинтересоваться, нет ли здесь ошибки, потому что я никак не заслужил такого…

Он не дал мне и слова сказать: категорическим жестом поднял ладонь, осведомился так же сухо:

– Служебное удостоверение при вас? Личное оружие, я вижу, взяли…

– Так точно, – сказал я. – Согласно указанному в вызове, имею при себе удостоверение и личное оружие…

Когда я ватными руками выложил перед ним удостоверение, пистолет рукояткой к нему, запасную обойму из кармашка в кобуре, он быстренько убрал все в ящик стола с таким видом, словно опасался, что я брошусь отбирать, продолжал:

– Немедленно отправляйтесь в сто седьмой кабинет, там сфотографируйтесь, три на четыре с уголком. Дождитесь фотографий и с ними – в триста сорок шестой. Военный билет офицера запаса для вас уже готов, осталось вклеить фотокарточку и поставить печать, это сделают там же. И можете считать себя свободным. Все ясно?

Я был в такой оглушенности, что не ответил, как полагалось по уставу: «Так точно!», лишь кивнул. Генерал сказал с непонятным выражением лица:

– Когда-нибудь поймете, полковник, что вам чертовски повезло. Один крохотный шажок вас отделял от категории «бериевские пособники». Попади вы в нее, с вами обошлись бы покруче… Я вас более не задерживаю, можете идти…

Вышел я, кое-как откозыряв, форменным образом поплелся по коридору, едва ли не налетая на проходящих, – не умещалось происшедшее в сознании, хотелось проснуться, но это ведь был не сон.

Какой, к чертовой матери, «бериевский пособник»? Если подумать, я был совсем недолго «бериевцем», а потом почти десять лет «абакумовцем», и еще два года, если придерживаться той же терминологии, «игнатьевцем». Забегая вперед, скажу: хотя Абакумова арестовали еще при Сталине и при Хрущеве отчего-то не выпустили, а расстреляли, никто никогда не устраивал охоту на «абакумовских пособников». И уж тем более на «игнатьевских»: Игнатьев мелькнул по МГБ этакой серой мышкой: с партийной работы пришел, на нее и вернулся после упразднения министерства…

Покинув здание с удостоверением офицера запаса в кармане и пустой кобурой, я только на улице в полной мере осознал, что родная контора меня вышвырнула, как нашкодившего щенка, без всяких на то оснований замазав дерьмом с ног до головы. Долго в сознании не умещалось. Зашел в ресторан, заказал двести грамм коньяка со скромной закуской, которая так и не полезла в рот, но и после коньяка не отпустило. Слезы на глаза наворачивались, наверное, впервые в жизни – ведь несправедливость лютая!

Две недели после того, наученный житейским опытом, я украдкой от жены клал под свою подушку пистолет – на случай, если за мной придут ночью. После войны немало народу, несмотря на строгие запреты и проверки, ухитрилось провезти домой трофейные пистолеты – военные в иных случаях словно дети малые, любят хорошее оружие невероятно. Вот и мне в Германии достался «вальтер» армейского образца в роскошной прямо-таки отделке, даже с золотом – генеральский, а то и фельдмаршальский, а то и какого-нибудь эсэсовского или партийного большого чина. В пятьдесят третьем провезти его оказалось и вовсе просто, багаж офицеров на границе тогда не обыскивали.

Конечно, я не собирался стрелять в тех, кто за мной придет, они-то при чем? Они лишь исполняли бы приказ. Для себя держал. Никак мне не хотелось попадать в теперь уже бывшую мою систему в качестве подследственного. Лучше уж так, честное слово…

Обошлось, не пришли, но оказался я в жизненном тупике: полковник в отставке, тридцати пяти с небольшим лет, вся грудь в орденах – но нет у меня ровным счетом никакой гражданской специальности, разве что идти в почтальоны, грузчики или дворники. В семнадцать с небольшим надел форму. Выслуги у меня двадцать шесть с лишним годочков – не только календарной, по реальному времени, но и в так называемом льготном исчислении – на войне год записывался за три. Только ничем мне эта выслуга не поможет, меня даже причитающейся за нее пенсии лишили. А я, будто дите несмышленое, представления не имею даже, как за квартиру платят, и не знаю кучи других мелочей, необходимых в гражданской жизни…

И наступила черная полоса. Забегая опять-таки вперед: довольно скоро стало ясно, что тыловой барсук говорил чистейшую правду – смело можно сказать, что мне чертовски повезло. По сравнению со многими другими. Теми самыми, что угодили в «бериевские пособники»: их вышвыривали не то что в запас, а в позорную отставку, лишали званий, исключали из партии, сажали на долгие срока. Правда, после пятьдесят третьего больше не расстреливали – спасибо, милостивцы, и на этом. И на том. Так что меня, можно сказать, судьба мягкой лапкой погладила. Один старый знакомый, человек очень осведомленный и под чистки не попавший, как-то сказал потом под рюмку едва ли не на ухо:

– Спасло тебя то, что ты так долго прослужил в Польше. Они в основном набирали процент дома, те, кто служил за границей, если только они не большие начальники, пошли даже не вторым, третьим эшелоном…

Каюсь, тестю я соврал, хотя и не большой любитель вранья, – такая уж сложилась ситуация. Сказал, что у меня сдвинулся осколочек, сидевший поблизости от серьезной артерии, и медики безжалостно выперли в запас. Не было у меня никакого осколка, за войну я получил лишь четыре легких ранения, причем в госпитале лежал только раз, и то пару недель – ну, справки предъявлять ведь не требовалось…

Он мне не сказал прямо, но довольно быстро, судя по изменившемуся отношению, узнал правду – у него, никаких сомнений, имелись кое-какие связи еще в старом МГБ, иначе ни за что не попала бы дочка на загранработу именно туда. Не знаю, поделился он с тещей или нет, как бы там ни было, она, хоть и относилась ко мне гораздо лучше тестя, стала порой поглядывать как-то иначе. Вполне возможно, это было чисто житейское разочарование от того, что дочка так и не стала генеральшей, а оказалась супругой неизвестно кого…

Жена сравнительно быстро и легко устроилась машинисткой в довольно серьезное учреждение, тесно связанное с оборонной промышленностью, – ну, у нее-то характеристика с прежнего места работы была отличная, и все необходимые допуски имелись. Даже не в них дело… Учреждение было такое, что там имелся Первый отдел, проверявший в первую очередь ближайших родственников, родителей, мужа… Коли уж взяли ее на работу без особых проволочек, меня после того, как выкинули, не пасли, вышвырнули и забыли. И то хлеб. На учет в военкомате я встал без малейших проблем – благо в билете формулировка, приведенная в приказе, не значилась – только ссылка на приказ министра, его номер и дата. Кстати, судя по дате, приказ был отдан за день до того, как мне было предписано покинуть Польшу – ну да, все решили загодя, а потом какое-то время попросту руки до меня не доходили, третий эшелон, ага…

И на партийный учет в райкоме встал легко, и гражданский паспорт получил без хлопот. А вот с пропиской на жилплощадь жены обернулось похуже – никак не прописывали, пудрили мозги. Есть подозрения, что тесть постарался. И я на какое-то время подвис – ни работы, ни прописки… Приходил даже участковый, судя по орденским планкам, повоевавший. Проверив все мои документы, вежливо, но непреклонно говорил: все я понимаю, товарищ полковник, но вы теперь человек гражданский, обязаны соблюдать законы и правила. И прописаться следует, и на работу устроиться… вот, кстати! А почему бы вам не попробовать в милицию, в МУР? С вашим-то послужным списком, да и годочков вам не особенно много – а у них кадровый голод…

Я сделал вид, будто крайне обрадовался этой идее, которая у меня самого как-то и не возникала. Но прекрасно знал, что соваться мне в МУР нет смысла, не возьмут при любом кадровом голоде. Непременно запросят характеристику с прежнего места службы, а уж труженики тыла вроде того генерал-майора, а то и он сам, уж понапишут такого… Нет уж, не стоит лишний раз о себе напоминать. Все равно не будет никакой пользы, раз клеймо на мне поставлено…

Я не сдался, не опустил руки, не запил. Еще и потому, что жена держалась молодцом, без ее моральной поддержки было бы хуже. Сначала решили вопрос с жильем. Сбережения как-никак имелись: все эти годы мое советское денежное довольствие перечислялось на сберкнижку в Советском Союзе, а оно было немаленькое, с разными надбавками за то и за это. А польского мне вполне хватало и на холостую, и на семейную жизнь. В отпуске мы особенно много не тратили. С женой обстояло точно так же, разве что ей, как вольнонаемной, дома платили не полную зарплату, а половину.

Сам я ничегошеньки в этом не понимал, но жена, с кем-то из знакомых посоветовавшись, обнадежила: денег хватит, хоть и придется ухнуть едва ли не все. В Москве тогда, надо вам сказать, было немало «черных маклеров» по торговле жильем. Нашли одного такого, он крутанулся – и досталась нам двухкомнатная квартирка в дореволюционной еще постройки доме в Замоскворечье. Тесная, но с центральным отоплением, газовой плитой и электричеством, отдельная. По тогдашним меркам – сущие хоромы.

А там и с работой срослось. Нас, туляков, так просто из седла не вышибешь, мы упрямые, не зря же наши мужики когда-то блоху подковали… Короче говоря, я однажды сел и крепенько, как раньше на фронте, прокачал ситуацию: может, и найдется что-то, способное пригодиться на гражданке?

А ведь есть! Весьма даже неплохое знание польского! Конечно, в МИД или во внешнюю торговлю и соваться не стоит, повторится тот вариант, что, несомненно, был бы с МУРом – но мало ли других мест, пусть и не столь престижных? Должны быть. Выбирать в моем положении не приходится.

И когда я стал старательно отрабатывать это направление, уже через пару недель нашел постоянное место – переводчиком в научном журнале. Никакого Первого отдела там не имелось, так что получилось. Зарплата, правда, к некоторому моему стыду, оказалась чуть поменьше, чем у жены, но тут уж выбирать не приходилось. Трудновато было в первое время – несмотря на все знание языка, с научной и технической терминологией почти не приходилось иметь дела, но я старался. В начале шестидесятых стали широко издавать иностранную литературу, в том числе и польскую, и я, уловив момент, перешел в одно немаленькое издательство. Там тоже поначалу пришлось туговато, не хватало на сей раз умения излагать литературно, но я и это препятствие одолел. Да так до пенсии оставался в той системе. Работа как работа, не столь уж и малопрестижная. Да и после того, как Лысого вышибли, дышать кое в каких смыслах стало полегче. Правда, ту формулировочку, из приказа, так и не сняли, хотя я делал раз осторожные подходы – но, в итоге, и черт с ней. Все равно поздновато возвращаться после двенадцати лет гражданской жизни, да и в остальном формулировочка эта особой роли в моей жизни никогда не сыграла. Главное, в шестьдесят пятом мне наряду с другими вручили медаль к двадцатилетию Победы – а это, по кое-каким неписаным правилам, означало если не полную, то частичную реабилитацию.

Дальнейшую мою жизнь описывать нет смысла – не было особенно интересного. Вот разве что… В семьдесят пятом меня пригласили в Польшу на День Победы. Уж не знаю, как там будет в восемьдесят пятом, учитывая непростую ситуацию в стране, – но раньше День Победы и в Польше отмечали, как надлежит, особенно круглые даты: что бы там ни было с историей и национальной спецификой, а Войско Польское участвовало в штурме Берлина.

Естественно, я больше встречался не с их армейскими ветеранами, а с людьми из КБВ – того, второго, где я сам послужил (корпус, кстати, просуществовал до шестьдесят пятого, да и тогда был не расформирован, а перешел из МВД в другое ведомство).

Польскую медаль к тридцатилетию Победы получил и я. Но, главное, встретился с теми двумя бывшими сослуживцами, которые в свое время считались добрыми приятелями. Хорошо посидели, хорошо поговорили. У них в пятьдесят шестом прошла своя кампания по охоте на тамошних «бериевских пособников», армия изрядно потопталась по госбезопасности – но обоим повезло, обошлось без неприятностей.

И я, так уж получилось, не сдержался, благо иным подпискам вышел срок давности. Рассказал им ту историю, главное, не особо углубляясь в детали. И спросил: хлопцы, а нельзя ли как-нибудь узнать, чем все кончилось касаемо Факира?

Еще когда они слушали, глаза знакомо загорелись у обоих – пусть оба давно на пенсии, инстинкт разыскника о себе непременно даст знать, это уж навсегда. И оба пообещали, задействовав старые связи, что-то выяснить.

Я не особенно верил, что у них получится, но оба были волкодавами старой школы, к тому же и у них наверняка истекли сроки особого режима секретности по некоторым делам. Назавтра к вечеру оба появились с коньяком, довольные.

Оказалось, что тогда же, в пятьдесят шестом, когда шла борьба с перегибами, охота на «перегибщиков», настоящих и мнимых, вот наподобие меня, реформы и прочие послабления, приказано было отменить ориентировки местной агентуре на Факира. Кто-то рассудил (быть может, не без резона), что за одиннадцать лет в деле не произошло ни малейших подвижек, и пора сдавать материалы в архив. И сдали…

Вот этими новостями из прошлого для меня та история закончилась окончательно…

Мое сегодняшнее мнение? Оно, знаете ли, остается тем же, что без малого тридцать лет назад. Я по-прежнему не знаю, что и думать. До сих пор остаюсь твердым материалистом, а потому принять объяснения Томшика и пана Конрада не могу, очень многое в себе пришлось бы тогда сломать. Но, с другой стороны, кое-какие обстоятельства…

Не знаю, что и думать. С такой позицией наверняка и помру. Ладно, признаюсь по совести: порой, очень редко, лезла в голову всякая дурь, давал я слабинку, представлялась Катька, ничуть не постаревшая за все эти годы, идущая по каким-то неведомым дорожкам под руку с этим… типом. Но такое, повторяю, случалось очень редко, и всякий раз я эти мысли быстренько прогонял. Пусть даже иные в свое время настаивали, что Борута приходит не из пекла, а из какого-то другого места, моя позиция остается прежней. Не знаю, что и думать. Вот и весь сказ…

Только песня…

Хотите верьте, хотите нет, но я однажды, в войну, своими глазами видел людей из будущего; вот как вас сейчас. И не просто видел – общался целый день. И верит мне кто или нет, но я всегда оставался в твердом убеждении, что они из будущего. Хотя никаких доказательств представить не могу.

Но давайте по порядку. Было это ранней осенью сорок четвертого. Линия фронта на участке нашей дивизии установилась или, выражаясь казенными оборотами, стабилизировалась. И наши, и немцы зарылись в землю, укрепили оборону. Наступило относительное затишье, даже без боев местного значения: артиллерийские перестрелки, и те были редкими, в основном шла контрбатарейная борьба, когда стреляют исключительно для того, чтобы противник ответным огнем выдал расположение своих батарей.

Кое-какие признаки будущего наступления я, как человек повоевавший, определял легко: в не столь уж и глубоком тылу стали концентрироваться танки и артиллерия, пехота в массовом порядке принимала пополнения, да и другие признаки имели место быть. Однако, по всему выходило, начать собирались не в самое ближайшее время – я давненько служил в разведке, поднялся до командира разведвзвода и прекрасно знал: незадолго до наступления резко активизируют поиск разведгрупп. Но пока что ничего подобного не наблюдалось, за полтора месяца на ту сторону ходили только трижды (два раза под моим началом), всякий раз задача была собирать данные насчет немецкой обороны. Активный поиск вели как раз немцы, их разведгруппы зачастили, вот они-то и пытались выяснить что удастся о нашем наступлении – а их наступлением что-то не пахло.

Однажды утром без всякого предупреждения прикатил майор Сажин из разведотдела дивизии. Я отлично знал, кто он такой, но до того общался только раз, когда он точно так же приезжал на передовую – боевые задачи мне обычно ставили на батальонном уровне, и только иногда – на уровне полка. А Сажин появлялся редко, в особо важных случаях. Видимо, таковой был и сейчас.

Он привез с собой трех незнакомых офицеров и поставил передо мной боевую задачу: с темнотой переправить их на ту сторону по самой надежной тропе. Возвращения ожидать не следует – они будут выходить на другом участке.

Что ж, подобные задачи передо мной ставили не в первый раз. За полтора месяца мы присмотрели несколько подходящих тропок, и я выбрал самую из них надежную, по которой наши три раза уходили и возвращались, так и оставшись незамеченными немцами. Особенности местности, стык частей противника… Эти детали, в общем, сейчас неинтересны, как не имеющие отношения к главному. В общем, самой надежной была тропа проверенная, позволявшая рассчитывать, что и на сей раз все пройдет успешно. Сажин был с ней знаком не только по донесениям, в тот раз он приезжал именно для того, чтобы лично проконтролировать уход очередной группы – и потому сразу со мной согласился в выборе места. Дал кое-какие инструкции, порядка ради, знал, что я не новичок, но так уж полагалось. Познакомил нас, пожелал удачи и уехал.

Они назвались только по именам: Кирилл, Сергей и Виктор – случалось и такое, ничего удивительного. Их старшему, Кириллу, капитану, я так прикинул, лет под тридцать, а вот двое старлеев – примерно мои ровесники (мне тогда было двадцать три с небольшим). Они у меня не первые такие – и я их сразу отвел в подходящее место. Мы давно оборудовали блиндажик именно для того, чтобы в нем без всяких посторонних ушей обсуждать все с уходящей к немцам группой. Классическая «землянка наша в три наката» из известной песни, уже послевоенной. Накат, если вы не знаете, крыша из бревен в один ряд.

И вот очень быстро, не успели мы еще дойти до блиндажика, я в них усмотрел… как бы это выразиться… ну, ничего странного и уж тем более подозрительного. Тут другое. Просто-напросто мне показалось, что они вовсе не были бывалыми фронтовиками. То, что ни у кого из них не было на гимнастерке ни одной награды, вряд ли позволяло делать именно такой вывод. Скорее уж наоборот: ситуация понятная, знакомая. Разведчики перед уходом во вражеский тыл всегда сдавали награды и документы, к чему им брать с собой и то и другое, если им предстояло выходить на другом участке?

Тут другое… Объяснять это подробно долго и скучно. Видите ли, была масса мелких деталей и нюансов, по которым быстро определяли человека бывалого, даже если он был без единой награды. Один пример. Бывалые сплошь и рядом на стул или табуретку садились заметно иначе: сплошь и рядом достаточно долго воевавший человек, в том числе и офицер невысокого звания, попросту отвыкал от стульев-табуреток, и такое моментально усматривалось.

В общем, уже в блиндажике, пока они пристраивали в углу свои объемистые вещмешки, у меня уже сложилось впечатление, что на войне они недавно. Подчеркиваю: сложилось это впечатление не после, а именно в тот самый момент, я прекрасно помню. Никаких «догадок задним числом». Новички, полное впечатление, странно даже, что таких отправляли на дивизионном уровне, а впрочем, случалось подобное, у начальства есть свои соображения, которыми оно с нами не делится. В конце концов, задача передо мной была поставлена четко и конкретно, следовало ее выполнять без лишних умствований.

Я разложил карту, и мы стали обсуждать переход. Вот тут они уже не выглядели новичками – хотя мне порой казалось все же, что все необходимые знания у них чисто теоретические. Но опытный человек в такой ситуации лишних вопросов не задает – у начальства, повторяю, свои соображения.

Крепкие такие были ребята, спортивные, уверенные в себе. И не заметно было свойственного новичкам легкого волнения. Но все равно, не казались они бывалыми, хоть ты меня режь…

Управились мы как раз к обеду, ну я и распорядился принести нам обед в блиндажик. Чтобы приезжие выходили исключительно по нужде: хоть прямого приказа не последовало, но в таких случаях чем реже приезжие попадаются на глаза, пусть своим, тем лучше. Порядок такой.

Пообедали. Без капли спиртного, конечно, – им ведь уходить с темнотой. Зато чайку попили от пуза, спешить было некуда, все, что следует, обговорено-повторено, им оставалось канителиться до темноты, да и у меня не было, в общем, срочных текущих дел. Распоясались, расстегнули верхние пуговицы гимнастерок: хорошо сидели, хоть и без выпивки.

И когда один из старлеев, Сергей, с явным намеком покосился на висевшую в уголке гитару Паши-одессита, я без особых раздумий кивнул:

– Давай.

Уточню такую подробность: гитары на фронте имели не столь уж широкое распространение. Другое дело – гармонь. Вот гармонистов было не в пример больше, они старались при первой же возможности раздобыть инструмент. Объяснение очень простое: большинство бойцов (и немало офицеров военного времени) происходили из деревни, в деревне гармонь присутствовала исстари, а вот гитара в те годы была чисто городским музыкальным инструментом. Однако у нас во взводе, так уж сложилось, большинство составляли как раз городские ребята вроде меня и Паши-одессита, так что у нас в ходу была именно гитара.

Сергей взял гитару, проверил, как она настроена, взял пару аккордов – сразу видно, знал инструмент не хуже Паши. Сказал:

– Я свое, ладно?

Я вновь кивнул:

– Давай.

Мы тогда и знать не знали слов «авторская песня», «барды» – они появились лишь в конце пятидесятых. Но немало народу и в те времена сочиняли песни сами, уж как у кого получалось, иногда весьма неплохо, иногда крайне коряво. Паша у нас тоже иногда сочинял – и не так, и не этак, средненько, но все же не настолько скверно, чтобы затыкать уши и просить его спеть что-нибудь другое. Фронт как-никак, не академический музыкальный конкурс.

Мне было даже интересно послушать его «свое» – я и сам иногда брал гитару, хотя играл похуже Паши, но и не бренчал подобно балалаечнику. Сам я никогда не брался сочинять песен, попробовал пару раз и быстро понял, что мне этого не дано. У меня – и не у меня одного – имелась тетрадочка, куда я записывал понравившиеся «самопальные» песни.

Он ударил по струнам и негромко запел, ничем не хуже Паши-одессита, а то и получше, честное слово:

Как привычный набат, прозвучали в ночи тяжело шаги, —

значит, скоро и нам уходить и прощаться без слов.

По нехоженым тропам протопали лошади, лошади,

неизвестно к какому концу унося седоков.

Наше время иное, лихое, но счастье, как встарь, ищи!

И в погоню летим мы за ним, убегающим, вслед.

Только вот в этой скачке теряем мы лучших товарищей,

на скаку не заметив, что рядом товарищей нет…

Ага, встрепенулись? Вот именно это тогда и прозвучало в блиндажике… Слово в слово. Я, сами понимаете, сидел совершенно спокойно, ну откуда я мог знать, Владимиру Семенычу в то время и семи годочков не исполнилось. Слушал, и мне очень нравилось.

Капитан бросил на Сергея примечательный взгляд: быстрый, колючий, явно недовольный. Но не сказал ни слова. И Сергей допел до конца:

И еще будем долго огни принимать за пожары мы,

будет долго зловещим казаться нам скрип сапогов,

о войне будут детские игры с названьями старыми,

и людей будем долго делить на своих и врагов.

А когда отгрохочет, когда отгремит и отплачется,

и когда наши кони устанут под нами скакать,

и когда наши девушки сменят шинели на платьица —

не забыть бы тогда, не простить бы и не потерять!

Когда он закончил, капитан сказал решительно:

– Давай-ка теперь, Сережа, «Трех танкистов»!

И опять-таки не задним числом, а по моим тогдашним впечатлениям – в голосе у него явственно прозвучали приказные нотки. Сергей, не прекословя, затянул «Трех танкистов». Насквозь знакомую еще с довоенных времен. Ее-то мне дослушать не пришлось, о чем я нисколечко не сожалел: наслушался. Пришел Мухаметшин, обнаружились все же текущие дела, я оставил их одних, предупредил, что могу вернуться нескоро, и ушел. Не дети малые, посидят и одни, не было у меня приказа находиться при них неотлучно.

Дела оказались не особенно серьезными и важными, но все равно затянулись надолго. Но уже через часок я выбрал время, пошел к себе в блиндаж, достал ту самую тетрадь и записал песню, слово в слово – память у меня на стихи была и осталась фотографическая. В блиндаж к ним я вернулся только к ужину, а после ужина Сергей уже ничего не пел. Ближе к вечеру они стали переодеваться в немецкое, надели форму ваффен СС с петлицами именно того полка, что стоял против нас на стыке с другим, чисто вермахтовским. Видно было, что готовились тщательно: на шеи повесили немецкие «смертные медальоны», разложили по карманам исключительно немецкую мелочовку, сигареты там, зажигалки, перочинные ножики (Сергей прихватил губную гармошку, опять-таки немецкую, красивую, никелированную).

Чуть отклоняясь от темы, скажу: вопреки устоявшемуся мнению (и творениям иных кинематографистов) войска СС носили не черную форму, а обычную полевую, как в вермахте, разве что воротники были черными, с эсэсовскими рунами, двойной молнией, руной «Зиг» (уж эти тонкости разведка знала) и эмблемами тех полков, что имели эмблемы. По воротникам этим бывалые их и распознавали, что кончалось для носителей рун чаще всего скверно – эсэсовцев, пусть и «ваффен», у нас (и уж тем более у поляков, с которыми пару раз пришлось взаимодействовать) не особенно-то и брали в плен, в сто раз реже, чем вермахтовцев, сплошь и рядом кончали на месте, потому что водилось за ними в сто раз больше грязи, чем за обычной армейской пехотой. Хотя порой, столкнувшись со зверствами обычных вермахтовцев, получали негласный приказ: всех, кто по документам числился в каком-то конкретном подразделении, в тыл не отправлять, решать с ними опять-таки на месте. Кстати, о черной форме: именно из-за нее отправилось на тот свет немало танкистов, ни в каких зверствах не замешанных. Бывалые люди их сразу отличали от СС, а вот новички как раз и считали, что попались им натуральнейшие эсэсовцы: как же, форма черная, на петлицах черепа с костями, тут и рассуждать нечего…

С темнотой они надели наши плащ-палатки, чтобы лишний раз не светиться пусть и среди своих, и повел я их на передок. Там они, конечно, плащ-палатки оставили – но вокруг был народ, прекрасно понимавший, что к чему, и приученный держать язык за зубами. И уползли с парочкой наших саперов. Саперы вскоре вернулись, а эта троица растворилась в совершеннейшей неизвестности.

Я абсолютно уверен, что к немцам они вышли благополучно. Дело даже не в том, что у немцев так и не началось никакого шевеления, никакой пальбы. Само по себе это ни о чем еще не говорило: и у нас, и у немцев были мастера, умевшие без шума и лишнего переполоха, без единого выстрела взять разведгруппу противника. Другое придавало уверенности: этой тропой мы пользовались еще четыре раза, когда началась та самая предшествовавшая наступлению резкая активизация разведгрупп. И немцы ни разу, до самого конца, то есть начала наступления, наших не засекли (я, к слову, получил «За боевые заслуги» как раз за умелый выбор такой именно тропы). Так что никаких сомнений: вышли они к немцам тихо.

А вот что с ними было потом, вернулись или нет, – представления не имею. С Сажиным я встречался несколько раз, но вопросов, как бывалый, не задавал, а сам он ни разу, ни словечком не упомянул про ту группу: значит, не полагалось мне знать, и точка. Тут уж никаких обид – обычное в армии дело, каждый знает ровно столько, сколько ему положено, тем более в разведке…

Много лет после войны я ни о чем таком и не подозревал. Когда в конце пятидесятых стала широко распространяться авторская песня, стал большим ее любителем, а уж особенно полюбил Высоцкого, когда он вошел в известность, и уж тем более старался записать все, что возможно, когда в обиход вошли первые магнитофоны: здоровенные ящики, катушки с пленкой, вы таких, наверное, и не застали? Застали, но не такие уже громоздкие? Понятно. Значит, имеете некоторое представление.

Самое интересное, я ту песню пару раз пел, играя на гитаре на людях, – в самом начале шестидесятых, ни о чем опять-таки не подозревая. Тетрадь моя сохранилась до конца войны и еще лет около двадцати была при мне, пока не затерялась как-то во время одного из очередных переездов. Дело в том, что жизнь мне надолго выпала кочевая, цыганская: большую часть года проводил в разъездах – после войны выучился на инженера и до шестьдесят третьего года работал в мосто-отрядах, строил мосты. Главным образом восстанавливал их наш мостоотряд на той территории, что побывала под немецкой оккупацией, – немцы мостов порушили изрядно, когда отступали. В общем, кочевал, что твой бедуин. Сколько вам было в шестьдесят третьем? Семь? Значит, ярко выраженную романтику тех времен помнить никак не можете, а тогда у нас было в обычае каждый вечер собираться у костра и петь под гитару. Ага, вот оно что! Говорите, геологическая партия, семьдесят седьмой, семьдесят восьмой? Без особой романтики, но песни под гитару у костра были? Другое дело! Хотя у нас в те времена, в начале шестидесятых, особого, романтического духа было не в пример больше, в том числе и у тех, кому, вроде меня, перевалило за сорок. Такие уж времена, шестидесятые…

Ну вот. К шестьдесят третьему я был давно женат, дочка подрастала. И жена стала не то что устраивать скандалы – она у меня не такая, – но разговоры стали заходить часто: ребенок растет без отцовского присмотра, да и она, меня не видя по полгода, а то и дольше, истосковалась во многих смыслах, так что в мои годы пора бы эту цыганщину бросать…

Я и сам уже подумывал, несмотря на всю романтику шестидесятых… Вот в шестьдесят третьем и осел прочно в родном городе, зажил с семьей оседло, без всякого бедуинства. Место на большой ТЭЦ подвернулось хорошее, пришлось, конечно, кое-чему подучиться, но я как-никак инженер, справился и сейчас там работаю, да и на пенсию, теперь уже ясно, оттуда и буду уходить.

Но вернемся к песне… Высоцкий ее написал в шестьдесят шестом, самое позднее, в шестьдесят седьмом. В конце шестьдесят седьмого я ее и услышал в записи у друга, такого же любителя Высоцкого. Вот тут меня и шандарахнуло крепенько: ведь никакой ошибки, не могла меня память подвести, я прекрасно помнил слова, сам ее в последний раз пел всего-то пять с лишним лет назад. А теперь вот что оказалось!

Давно и достоверно известно: Владимир Семеныч поет исключительно свое, им сочиненное (именно так, в не прошедшем времени он выразился, разговор наш происходил в семьдесят девятом. – А.Б.). Вот как такое могло случиться? Объяснение находилось одно-единственное, и я его принял без всякого внутреннего сопротивления, тем более что не был таким уж ярым любителем фантастики, но почитывал ее часто. Единственное, четкое, логически непротиворечивое объяснение, несмотря на его фантастичность: это были люди из будущего. Уж не знаю, из каких точно времен, но явно из тех, где Высоцкого знают и любят.

Как технарь, не вижу ничего удивительного в том, что однажды все же изобретут машину времени – мало ли было изобретений, в которые до самого последнего момента не верили? Если допустить некоторый полет фантазии… Может быть, ее уже изобрели – но в этом случае она, я так полагаю, строжайше засекречена…

И правильно, если так – уж с такими-то вещами нужна предельная осторожность и сугубая секретность, иначе, согласитесь, такого можно наворотить, почище атомной войны…

Если допустить полет фантазии… Допустим, сейчас машины времени еще нет, изобретут позже…

О многом можно порассуждать. Я прекрасно помню тот взгляд капитана – колючий, недовольный. И все же он Сергея не оборвал под каким-нибудь убедительным предлогом, дал допеть до конца. А чем они, собственно, рисковали? Никаких прямых доказательств, никаких признаний, никаких сведений из будущего – только песня… А она сама по себе – никакое не доказательство, тут уж я начинаю рассуждать как технарь. Даже сохранись у меня тетрадка… Ну да, есть научные методы, чтобы установить ее точный возраст. Предположим, мне удалось бы найти нужных ученых и уговорить их такой анализ провести.

А дальше что? Никого этим убедить я бы не смог, ничего доказать. Уж в этом не сомневаюсь. Отмахнулись бы от меня в серьезных учреждениях, те же ученые первыми бы на смех подняли. Сказали бы что-нибудь вроде: подобный научный анализ не дает стопроцентной гарантии и не застрахован от неверных датировок. И чем мне крыть, даже располагая той тетрадкой? Да нечем. Думается мне, и сам Владимир Семеныч не поверит, разыщи я его и расскажи эту историю. Подозреваю, и вы втихомолку не верите – хотя все было именно так. Нет у меня ничего, кроме слов…

Иные вопросы, понятно, так и останутся без ответов – даже если вы мне поверите. Что им понадобилось в нашем времени, в том именно месте? Поди догадайся… Почему они сразу не попали в нужное им место, а добирались кружным, если так можно выразиться, путем, через наши позиции, таким именно образом? Найди тут ответ… Может, тропинки по времени устроены наподобие наших тогдашних троп? И приходилось идти именно кружным путем? А может, кто-то у них, да тот же капитан Кирилл, пишет научную работу под названием вроде «Деятельность советской дивизионной разведки в годы Великой Отечественной войны»? И одних наблюдений ему мало, следует лично… как это у вас, в геологии, называлось? Работать в поле? Да, вот именно. Может, ему следовало поработать в поле? Историк, писатель… Да мало ли кто…

Но над подобными вопросами голову ломать не стоит, все равно чисто умозрительным путем ответов не доищешься. Тем более что доказательств никаких. Только песня…

Дверь в чужую осень

Очень редко я эту историю рассказываю, сплошь и рядом не верят, ну да уж…

Случилось это в апреле сорок пятого, в Германии, когда мы крепенько ломили немца и не оставалось уже ни малейших сомнений в исходе войны и близком ее конце. Служил я тогда инженером стрелковой дивизии – была такая должность, рассказывать о ней вряд ли стоит, и нет ничего особо интересного, и не имеет никакого отношения к случившемуся…

Нет, стоп! Некоторое отношение имеет. Я в том городке оказался именно потому, что был инженером дивизии. Когда поступил рапорт от комбата, начальство меня в первую очередь и вызвало, решив (и не без резона, как я сам думаю), что это как раз по моей части.

Не знаю, как обстояло дело на других участках, но полагаю, точно так же. Одним словом, перед самым вступлением в Германию поступил приказ не откуда-нибудь, а из Ставки. Номера уже не помню, да он и ни к чему, но сводилось к следующему: если наши войска в наступлении обнаружат хоть что-то похожее на научно-технические лаборатории, немедленно докладывать в штаб фронта и ждать прибытия спецгруппы, а до того по возможности произвести осмотр имеющимися силами. В самом деле, для такого поручения лучше всего подходит инженер. Я к тому времени уже встречался с такой спецгруппой, имел приказ оказать им содействие, так что понимал суть дела. И наши (и союзники, как вскоре выяснилось), называя вещи своими именами, рьяно охотились за научно-техническими достижениями немцев. Сейчас уже можно открыто сказать: кое в чем немцы тогда и нас, и союзников обошли…

Знаете, была в этом смешная сторона, ага. Очень трудно было довести этот приказ, как предписывалось, до каждого рядового бойца. Хватало, что там, и малограмотных братьев-славян из глухих деревень, и вовсе неграмотных среднеазиатов. В жизни они не слышали таких слов: «научно-технические лаборатории» и «научное оборудование», представления не имели, что это вообще такое. Политрукам и взводным пришлось немало потрудиться, чтобы изложить суть в доступной форме: ну, куда денешься, приказ Ставки – вещь крайне серьезная, в лепешку расшибись, но выполни до буковки…

В общем, начальник штаба сказал: наверх он рапорт комбата доложил моментально, оттуда довольно быстро ответили: ближайшая спецгруппа доберется только завтра к полудню, а пока, согласно приказу, произведите первичный осмотр своими силами. Так что, товарищ майор, вам и карты в руки, к исполнению приступить немедленно…

Взял я ординарца, сели мы в «Виллис» и покатили. Ехать пришлось километров двадцать, что по отличным немецким автобанам оказалось делом нехитрым. Особенных боев в тех местах не происходило, немцы там не стали держать оборону, откатились в хорошем темпе, так что разрушений в крохотных немецких городках, через которые пришлось проезжать (они там стояли густо, как опята на пне), не наблюдалось.

В одном таком маленьком городке я быстро нашел и штаб батальона, и комбата. Оказалось, интересующий нас объект находится не там, а в соседнем городке, столь же крохотном. Комбат туда отправил две роты, радиста и разведвзвод: соседний городок километрах в трех западнее, а еще дальше к западу от него наших войск нет, и где немцы – пока неизвестно (последнее я и сам уже знал от начштаба, и он сказал, что контрудара немцев, пожалуй что, ждать не следует – судя по радиоперехватам, они все еще откатываются на запад).

На всякий случай комбат со мной отправил капитана из батальонной разведки, которого, по его словам, отлично знали и командиры рот, и уж в особенности командир разведвзвода: мало ли что случается в такой неразберихе, могут и пальнуть по нам сгоряча, и задержать до выяснения.

Я знал случай, когда офицера задержали и долго проверяли как раз от того, что предписание его было подписано лично наркомом обороны, что бдительным нашим орлам в белорусской глубинке как раз и показалось крайне подозрительным… Сейчас, конечно, не сорок первый, но случается всякое. И не только у нас. Не так уж и давно дошла до нас информация, что американские бомбардировщики однажды разгрузились над своим же штабом, погибших было много, в том числе и весьма высокое начальство, в том числе и генерал. Не головотяпство, а трагическая случайность: американцы должны были обозначить свой передний край ракетами, что они и сделали, однако неожиданно налетел сильный ветер, дым ракет моментально разнес в клочки, пилоты условного сигнала внизу не увидели, вот и ошиблись…

Три километра – пустяки, долетели вмиг. У въезда в городок скорость резко сбросили, почти поползли, и предосторожность оказалась нелишней: к тому времени уже стемнело, нас тут же окликнул часовой, укрываясь в тени дома, предупредил, что держит нас на прицеле, и велел сидеть тихо, заглушить мотор. Что ординарец мой тут же и сделал – с часовым шутки плохи, он – лицо неприкосновенное и наделенное немалыми правами, мог и положить нас рожей на бетонку, что вполне по уставу…

Ну, все разъяснилось быстренько: он свистком вызвал разводящего, тот, выслушав капитана, вызвал одного из командиров рот, моментально капитана опознавшего в луче фонарика. Что ж, все нормально: если вспомнить, что сразу за городком начинается этакая «терра инкогнита», повышенная бдительность необходима…

Правда, когда капитан доложил обстановку, оказалась не такая уж «инкогнита»: разведчики на паре мотоциклов провели поиск, углубившись на запад километров на двадцать, и нигде противника не усмотрели ни в пешем виде, ни в моторизованном, ни в каком другом. Проехали четыре подобных городишка, но и там немцев не оказалось – армейских, имеется в виду, гражданское население, судя по всему, сидело себе по домам тихонечко, как мышки, а то и драпануло на запад следом за отступающими войсками (и такого мы насмотрелись).

Здесь, правда, массового бегства цивильных не произошло – даже если у них и было такое намерение, осуществить его бюргеры не успели: наши ворвались слишком быстро, и народонаселение засело по домам, вывесив чуть ли не из каждого окна все белое, что только нашлось под рукой, – и все это белело сейчас в темноте. Я не обращал внимания – уже навидался. Во многих окнах горел свет; занавески кое-где не задернуты, видно, как там вечеряют уже расквартированные по домам братья-славяне, но не шумят и не безобразят – то ли дисциплина поставлена отлично, то ли сами понимают, что нужно держать ухо востро, находясь, собственно, на передовой. Конечно, нельзя исключать, что там, где окна не светят, не добрались до хозяйского шнапса: умели наши солдатики, что уж там, тихонько дерябнуть малость подальше от глаз начальства без всякого шума и безобразий…

Электричество не горело – я к тому времени уже знал, что местная электростанция располагалась километрах в десяти западнее. В поиске разведчики и на нее натыкались, при беглом осмотре сделали вывод, что ничего там вроде бы не попортили отступавшие немцы, но никого из персонала там нет. Ночь, правда, была лунная, и небо довольно чистым, так что дорога и дома различались хорошо, никак нельзя сказать, что приходилось блуждать в потемках.

По указаниям комроты мы быстро добрались до нужного объекта – небольшой двухэтажный домик посреди десятка лип, железная ограда высотой примерно по пояс. На крылечке уже стоял человек, сразу, едва мы остановились у ажурных ворот, направившийся к калитке и представившийся: командир взвода, старший лейтенант такой-то.

Не особенно и раздумывая, я сказал командиру роты, что он может считать себя свободным. Положительно, когда он ответил «Есть!», в голосе у него не было ни разочарования, ни обиды, скорее уж радость. В самом деле, к чему ему, не имея такого приказа, глубокой ночью лазить вместе с нами по подвалам? Не любопытный пацан, как-никак, ему бы выспаться…

Мы с капитаном Клементьевым – тем самым, из батальонной разведки, все втроем вошли в небольшую прихожую, освещенную керосиновой лампой, стулья там нашлись всем. Да, еще когда входили, я, мазнув лучом фонарика над дверью, видел, что там высечено 1702 – явно год постройки дома, в Германии я уже такого насмотрелся. Часто попадались и дворянские гербы, и какие-нибудь изображения, но здесь ничего подобного не оказалось, только дата. Ну что ж, это еще не седая старина, видел я даты, относившиеся аж к шестнадцатому веку…

С такими вот командирами разведвзводов я встречался не раз и заранее знал, что столкнусь с какой-нибудь колоритной персоной.

Никак нельзя сказать, что разведка пользовалась какими-то особыми привилегиями – однако располагала гораздо большей свободой, чем бойцы обычного строевого подразделения. И на тех, кто в непосредственной близости от передовой себе позволял кое-какие вольности, в основном нарушая установленную форму одежды, начальство, в общем, смотрело сквозь пальцы. Правда, по сравнению с иными виденными мною пижонами старлей выглядел даже скромненько: ну, кавалерийская кубанка вместо пилотки или фуражки, начищенные хромачи против устава собраны «гармошкой», кобура с «вальтером» висит на поясе на немецкий манер, а на боку офицерский кортик «кригсмарине», немецкого ВМФ, судя по исполнению, принадлежавший ранее старшему офицеру: все в позолоте – ножны, перекрестье, головка рукояти в виде орла со свастикой, крученая проволока, вившаяся вокруг рукоятки из пластика под слоновую кость. У меня в вещмешке лежал такой же, но без позолоты. Между прочим, не такое уж это и пижонство: такой кортик хорош в рукопашной и тогда, когда в поиске нужно бесшумно снять часового…

Старлей стал докладывать, быстро показав себя парнем дельным, – ну да и по наградам видно, что не рохля.

Именно в том домике он расквартировал свой разведвзвод – и перед тем на всякий случай велел домик тщательно обыскать, начиная с подвала – мало ли что, отступавшие немцы порой оставляли сюрпризы, минировали самые безобидные предметы, ставили растяжки, мины закладывали. Так он и доложил с самым невинным видом – но я (и уж наверняка капитан) прекрасно знал, что дело тут не только в поисках взрывчатых сюрпризов. Не всякий раз, но частенько в таких вот домиках немцы устраивали в подвалах винные погребки – не только разведка, но и обычные солдаты не упускали случая по подвалам пошуровать. И ведь не подкопаешься: просто необходимо убедиться, что нет ни заложенных мин, ни «сюрпризов».

Обнаружив в подвале нечто, крайне напоминающее научную лабораторию (каковые слова он произнес без малейшей запинки), точнее, то, что от нее осталось, старлей, зная соответствующий приказ, тут же доложил в штаб батальона и этим не ограничился. Уже по собственному почину обошел соседей слева-справа и пару напротив, довольно прилично, по его словам, владея немецким, допросил касаемо личности хозяина (поскольку, когда они пришли, в доме не нашлось ни единой живой души, ни людей, ни собаки, хотя последняя безусловно тут обитала до недавнего времени, они обнаружили в одной из комнат подстилку, миски для еды и воды, пару поводков и хлыстик). Да и среди висевших на стене кабинета фотографий обнаружилась парочка, где мужик лет сорока, в штатском, был снят как раз со здоровенной овчаркой.

Соседи поначалу тряслись как банный лист, но когда поняли, что их не будут резать на кусочки и жарить на маргарине, малость успокоились и показания дали достаточно подробные. Да, на снимке (одну фотографию старлей прихватил с собой) изображен хозяин дома со своим Рексом. Никакой не фон, фамилия звучала не особенно и примечательно, хотя и не была такой уж простой вроде Мюллера или Бауэра (что означает «мельник» и «крестьянин», у немцев подобных фамилий не меньше, чем у нас Кузнецовых и Плотниковых).

Ничего особенно интересного они не рассказали – у немцев не принято «дружить домами», запросто захаживать к соседу за солью или на рюмочку. Но информации старлей собрал немало. Очень приличный, вежливый господин, инженер по образованию, до последнего дня служил в гау (по-нашему «гау» – область), в тамошнем управлении Министерства почт и телеграфа, занимал вроде бы не особенно высокую должность, но и не рядовую. На фронт не попал. Дом ему достался от родителей, а тем – от их родителей, вообще семейство там обитает достаточно давно, с доимперских времен. Детей нет, жена погибла полтора года назад – поехала в гости к родственникам куда-то в западные земли и там попала под бомбежку (кажется, в Гамбурге, но точно никто не знает). Около двух лет в домике обитал еще и племянник хозяина, как его хозяин отрекомендовал. Примерно за сутки до того, как в город вошли наши, хозяин с племянником погрузили в «Опель» несколько чемоданов, усадили Рекса и укатили, никому из соседей ничего не объясняя. То ли провидцы такие, то ли располагали более точной информацией, чем прочие горожане.

– Думается мне, товарищ майор, что этот племянник – фигура загадочная и интересная, – сказал старлей. – Соседи его описывают как рослого парнягу под тридцать, кровь с молоком. Хозяин, правда, вскользь упоминал, что его племянник из вермахта списан по ранению, но вот лично мне плохо верится. Конечностей – полный набор, видимых следов тяжелого ранения нет, нисколечко не прихрамывал… Подозрительно как-то. Даже если допустить, что его серьезно зацепило по организму. Наверное, сами знаете (я знал), что немцы сейчас гребут в фольксштурм всех мало-мальски пригодных, от подростков до стариков. Никак не прошли бы мимо, да и сам инженер отчего-то так и не попал под мобилизацию. А если учесть, что в подвале мы нашли натуральнейшую лабораторию… Есть у меня версия, что это не племянник, а ассистент или что-то вроде. Да и хозяин с этой точки зрения смотрится подозрительно: соседи говорят, что он гораздо больше времени проводил дома, чем на работе, – а кто бы такое позволил чиновнику, тем более в войну? И выглядит лаборатория как-то очень уж солидно для простого увлечения. Когда балуются радиолюбительством или модельки клеят, все гораздо скромнее выглядит. А в подвале очень уж солидно все оборудовано. Прямых доказательств нет никаких – мы после того, как собрали о нем сведения, и дом, и подвал обыскали тщательно. И не нашли никаких следов его профессиональной деятельности – ни единой бумажки, даже по Министерству почт и телеграфа. А ведь бумаг должно было быть немало, но они, похоже, все выгребли, когда смывались. В шкафу у него, правда, висят мундиры этого именно министерства, парадный и два повседневных, но это вполне может оказаться камуфляжем, прикрытием. А на деле он занимался какими-то серьезными работами. Мало ли примеров?

Действительно, мало ли примеров? И у немцев, и у нас, и у многих других. Для всех окружающих он – чистый почтарь, вот как тот, а на деле занимается чем-то гораздо более серьезным и секретным…

– Очень солидно выглядит лаборатория, – повторил старлей.

– Какое у вас образование? – спросил я. – Часом, не кадровый офицер?

– Да нет, – сказал он. – Я на войну ушел после двух курсов ИФЛИ, в сорок первом…

Что же, ни с какой стороны не технарь, но парень должен быть весьма неглупый и интеллигентный. Московский институт истории, философии и литературы был, говоря современным языком, очень престижным вузом, с большим конкурсом. Недалекие ребята туда просто не попадали, не то что в другие вузы, обычные, так сказать, стандартные, что гуманитарные, что технические…

– Ну что же, – сказал я. – Если у вас все, пойдемте посмотрим.

Он прихватил сильный шахтерский фонарь (не наш, а трофейный), и мы трое цепочкой спустились в подвал по узкой каменной лесенке. Подвал, тут и гадать нечего, выглядел современником дома, перестройке так и не подвергавшимся. Вот уж здесь мне быстро стало ясно, никакого камуфлета[9] ни за что не заложишь так, чтобы он остался незамеченным. Сплошной камень – плиты пола, сводчатый потолок, стены… Две самые обычные двери, справа и слева. Старлей кивнул на левую:

– Ничего интересного. Кладовая для продуктов. Кое-что там оставалось, но мы, виноват, пустили… на нужды действующей армии. Справа – какая-то штуковина, не похожая, по-моему, на научное оборудование, и выглядит вполне целой…

– Потом посмотрим, – прервал я, взял у него фонарь и посветил во все стороны, чтобы осмотреться как следует.

Справа у стены – шесть больших столов, не менее чем полтора метра на три, в луче фонаря прекрасно видно, что от неизвестной аппаратуры остались одни ошметки. Толстые кабели соединяли их параллельно, но были разрублены в двух местах каждый.

Я присмотрелся. Тянувшиеся меж столами кабели немцы обрубили, но оставили пару других – они, надежно прикрепленные к полу железными креплениями, тянулись через весь подвал к стене, потом поднимались по ней к оставшемуся целехоньким распределительному щиту, укрепленному рядом с правой дверью.

Пройдя туда, я распахнул дверь, посветил с порога. Да, многим хорош старлей, но не технарь. Для инженера никакой загадки – всего-навсего стандартный дизель-генератор. Я с такими сталкивался, и довольно давно – немцы их поставляли нам до войны в числе прочего оборудования: ну да, вот и шильдик знакомый, овальная бронзовая табличка с памятной мне эмблемой завода, его полным наименованием и заводским изомером генератора. Ни малейших видимых повреждений – ну, ничуть не секретное оборудование, можно сказать, бытовая вещь наподобие утюга. Правда, этот был гораздо мощнее, чем те, что я видел до войны. С одной стороны к нему шли кабели от распределительного щита, с другой – кабель уходил в потолок. У меня, как у инженера, сразу появились объяснения. Мощная штуковина, определенно тока должно было хватать не только для освещения, но и для всей этой научной аппаратуры.

Старлей сказал у меня за спиной:

– Наши эту штуку как следует осмотрели. Никишин саперное дело знает прилично, клялся и божился, что не заминирована.

Ну, коли так, и он выглядел вполне исправным. Судя по уровню топлива в стеклянной трубке, его в баке еще достаточно, а у стены – с дюжину приличного объема емкостей, каждая литров на тридцать, с удобными длинными носиками. Я их покачал – две пусты, а вот остальные полнехоньки. Старлей, похоже, прав: никаким увлечением тут и не пахнет. У немцев давно уже введен строжайший режим экономии горючего. Никак не мог бы не особенно и высокий чиновник-почтарь раздобыть столько солярки на свои подобные увлечения. Да и бензин для «Опеля» имелся, а ведь к тому времени частные авто практически стояли на приколе, их владельцам бензина попросту не выдавали. Ох, не прост немец, та еще птичка…

Я решился попробовать. В конце концов, все кнопки и переключатели были знакомыми. Нажал-повернул где следует. В недрах генератора что-то басовито рокотнуло, привычно для меня застучало, характерные шумы-стуки стали ритмичными – и генератор заработал, как миленький, в нормальном режиме, без перебоев. И тут же, за нашими спинами, в подвале вспыхнул яркий электрический свет.

Старлей даже головой покрутил:

– Лихо у вас получилось, товарищ майор…

Я пожал плечами:

– Да нечем тут гордиться. Обычный генератор, в рабочем состоянии, горючего навалом. Пойдемте теперь осмотримся как следует, со всеми удобствами…

Итак, шесть столов – простых, рабочих, но сделанных с хваленой немецкой аккуратностью. Но то, что на них укреплено, – в таком состоянии, что невозможно и понять, что перед глазами.

– Это не наши, честное слово, товарищ майор, – сказал старлей. – Обычная пехотушка, царица полей, могла б и похулиганить сгоряча, но мы-то приказ помним прекрасно, и люди у меня смышленые…

Вот тут московский мальчик с двумя курсами ИФЛИ определенно угодил пальцем в небо. Наши – случалось мне видеть – действовали бы совершенно иначе: пусть и возникни у кого охота похулиганить, двинули бы пару раз прикладом наобум, и очень быстро надоело бы. А здесь все было порушено, ручаться можно, с теми самыми, характерными немецкой аккуратностью и педантизмом. Работали обстоятельно и не в спешке. Ни единого самого маленького приборчика или устройства не осталось целым. Обломки аккуратно сброшены на пол. Абсолютно невозможно определить, для чего эта хитрая машинерия предназначалась, ни кусочка головоломки не собрать. Один из столов раньше был сплошь покрыт радиолампами, установленными, судя по сохранившимся подставкам, блоками, по какой-то непонятной системе, но от ламп остались только цоколи со смятыми, погнутыми металлическими потрошками – да и цоколи, добрая их половина, выбиты из гнезд горизонтальными ударами. В хлам, вдрызг, в щепки… Хоть академика сюда приводи, хоть самих Эдисона с Лодыгиным – ни за что не разберутся, для чего все это было устроено, а уж мне-то, обычному военному инженеру, и голову ломать не стоит.

Ага. Вот они, орудия производства, не брошенные на пол, а аккуратно, в рядок, сложенные у стены, – кувалда, кое-где в стеклянном крошеве, длинный лом и топор с обтянутым резиной топорищем – им и рубили кабели, что тут думать. Аккуратисты… Непохоже, чтобы их так уж поджимало время…

Стоял там еще рабочий стол. Перехватив мой взгляд, старлей торопливо сказал:

– Смотрели, пусто, ни единой бумажки, ни детальки…

Несколько массивных жестких кресел – не ровесники дома, но довольно старые. Ни одно не перевернуто. Высоченный тяжелый на вид шкаф у противоположной стены, метрах в двух от угла. Вот и вся обстановка. Да, действовали они не спеша, педантично и рационально: старательно разнесли в хлам все, что, по их мнению, к нам не должно было попасть, а генератор и распределительный щит не тронули, как не представлявшие ни малейшей секретности. Не стали тратить время на мелкие пакости, выполнили главную задачу и смылись… Спецгруппа, когда прибудет, разочаруется почище, чем я сейчас. И нечего мне тут больше делать, чтобы не ехать ночью, переночевать здесь, утром вернуться в дивизию и написать рапорт – получится, думаю, не особенно длинным. Пожалуй, когда приедет спецгруппа, меня с ними вновь сюда пошлют – ну и что? За мной нет ни малейшей вины, ни промахов, ни упущений, я все в таком виде и застал, да и разведчики тоже…

Следовало отправляться восвояси, оставив генератор включенным, – пусть разместившиеся в доме братья-славяне поживут с комфортом. Разве что бак залить доверху.

Пока я об этом думал, старлей прошел к шкафу, присмотрелся, присел на корточки, пригляделся еще внимательнее, не вставая, повернулся ко мне:

– Посмотрите, товарищ майор…

Мы с капитаном подошли. Старлей чуть ли не ликующе показал пальцем:

– Видите? Царапины на полу довольно заметные, да и у шкафа понизу красочка содрана – вон и вон… Он пустой, мы смотрели, но бандура тяжеленная, вот и остался след. Его совсем недавно должны были туда передвинуть. Не просто так, а?

Вот это было уже интересно, и я, особо не рассуждая, скомандовал:

– Навалились!

Шкаф был без ножек и к стене придвинут вплотную, так что никакого заряда немцы за ним не сумели бы установить, физически не нашлось бы места. Так что подступили мы без всякой опаски. Тяжеленный был, сволочь, но, коли уж немцы управились с ним вдвоем, мы и подавно быстро его сдвинули, с невероятным грохотом поставили на прежнее место, легко определявшееся по царапинам.

И стало ясно, что уходить отсюда рано!

Оказалось, шкаф скрывал невысокую железную дверь (подергали за ручку – заперта). Ну что же, единственное, что они могли сделать, – это как раз задвинуть ее шкафом; чтобы надежно дверь замаскировать, понадобилось бы не два человека, а гораздо больше, с инструментами, стройматериалами… Ничего они больше сделать не могли при всей своей аккуратности и педантичности, и никто бы на их месте не смог.

Замочной скважины не было. Над ручкой, почти впритык к краю двери, врезана стальная пластинка с десятью квадратными стальными кнопками. Глубоко выдавленные, заполненные черной краской цифры от нуля до девяти.

– Кодовый замок, а? – азартно воскликнул старлей. – Как в сейфе.

Мы с капитаном согласились, что так оно и есть. И поскучнели все трое, причем я – гораздо сильнее всех. Инженеру полагается хорошо знать математику. И некоторые ее области, пусть и далеко не всегда пригодные для практической деятельности. Я быстро сообразил: если мы станем искать код, наугад перебирая комбинации, год провозимся. К тому же неизвестно точное число цифр в комбинации. Вполне возможно, задействованы не все десять, а, скажем, шесть или семь, остальные служат своего рода отвлекающим маневром… Петли у нее внутри, подогнана без малейшей щелочки, так что ломом ее не подденешь и замок не сковырнешь…

– Но не уходить же теперь просто так? – подумал я вслух. – Этакие двери так просто не ставят…

Не особенно и задумываясь, старлей воскликнул:

– Да что тут думать, подорвать ее к чертовой матери, и точка?

Непохоже что-то, чтобы она была заминирована. А если там и есть мина, и она сдетонирует, найдется где укрыться, весь дом на воздух вряд ли поднимет. Судя по всему, они в первую очередь думали о том, как аппаратуру порушить, а не дом минировать.

И как-то передался нам его азарт – нетронутая, не похожая на заминированную дверь, которая здесь определенно неспроста. Аккуратненько захлопнули, задвинули шкафом и ушли. В городе, саперы уже доложили, ни единой «закладки» не нашлось, очень уж быстро они отступали. Ломами ее ни за что не вывернешь, петли внутри… Неспроста она здесь…

В общем, мы тоже загорелись, как, прости господи, пацаны. Я только пожал плечами:

– А откуда взрывчатку взять? Осколочной такой замочек не возьмешь…

– Придумаем кое-что получше, – заверил старлей, вставая с корточек. – Нам, казакам, нипочем, что бутылка с сургучом!!! Я мигом, только ребят предупрежу, чтобы не суетились, когда в подвале грохнет, убедительное что-нибудь совру…

Он вернулся быстро, минуты через две, с брезентовой сумкой, откуда торчали ручки гранат, которые я опознал сразу: новейшие противотанковые гранаты РПГ-6, кумулятивные, то есть прожигавшие танковую броню струей пламени высокой температуры. Пояснил:

– Нам, когда отправляли, выдали ящик, полную дюжину. Ввиду специфики поиска…

Я прекрасно понял, в чем специфика. При обустроенном переднем крае, когда фронт на какое-то время стабилизировался, разведчики, уходя в немецкий тыл, таких игрушек обычно не берут – от противотанковых лишний шум, да и задача эта не для разведчиков, бесшумных невидимок – танки подрывать. А вот сейчас, в данных конкретных условиях, когда неизвестно, где противник, разведку, как правило, ведут с «колес»: на мотоциклах, «Виллисах», легких броневичках, средь бела дня – и неизвестно, на кого можешь внезапно напороться с маху, вот тут-то «шестые» могут и пригодиться…

Вот только капитан, оглядев гранаты, задал вполне деловой вопрос:

– Орлы, а как мы это добро будем к замку приспосабливать?

Действительно, задачка… Даже старлей чуточку приуныл, начал что-то про себя соображать. В чем сложность? Далеко не у всякой гранаты расправляются усики и выдергивается чека. Будь это простая осколочная – никаких проблем: приперли бы ее к замку спинкой одного из тех тяжеленных кресел, привязали к кольцу бечевку, отошли подальше и дернули. С противотанковыми сплошь и рядом обстоит иначе, у них другие системы постановки на боевой взвод, самые разные.

Особенно с «шестеркой» все непросто. Объясняя кратенько: сначала нужно выдернуть шплинт, который держит планку ленточного стабилизатора из четырех полос. Стабилизатор, как по названию ясно, для того и служит, чтобы граната не кувыркалась, а летела горизонтально, конусом корпуса вперед. Тогда, когда граната полетит, вдобавок струей воздуха сбрасывает колпак стабилизатора, он-то и ставит гранату на боевой взвод. Граната попадает в цель, моментально срабатывает взрыватель, бьет струя раскаленных газов, пробивающая любую броню тогдашних немецких танков. Хорошая граната, ничего не скажешь. Вот только включается запал исключительно в летящем положении, к двери ее ни за что не приспособить…

Старлей думал недолго. Широко усмехнулся:

– Ну, и что тут сложного? Если не получается приспособить, нужно метнуть. Все равно разлета осколков не будет, неоткуда там осколкам взяться…

– С открытого места? – запротестовал капитан.

– Зачем – с открытого? – пожал плечами старлей. – Отодвинем шкаф к противоположной стене, за ним и укроемся, особой взрывной волны не будет. Я ее метну аккуратненько – старый городошник, заядлый, не только в детстве баловался, но и потом увлекался, у нас в парке культуры и отдыха роскошная городошная площадка была. Всегда у меня получалось неплохо, а на войне и пригодилось. Разрешите, товарищ майор? Ведь никакого риска. В крайнем случае дыру не там прожжет, поправим…

И знаете, я разрешил, не на меня одного эта чертова дверь действовала как красная тряпка на быка. Строго говоря, я ничуть не отступал от полученного приказа: обследовать там все. А за такими дверьми винные погребки обычно не прячут, тут что-то посерьезнее. Да и риск, он прав, не особенно и большой.

Обставили дело со всеми мыслимыми предосторожностями. Шкаф, кряхтя и отдуваясь, оттащили к противоположной стене, поставили так, чтобы хватило места человеку укрыться. Старлей принес два мотка немецкого шпагата, крученного из бумаги, но надежного, прочного на разрыв. Отмотали мы куски нужной длины, скрутили еще втрое и протянули через весь подвал, привязав второй конец к ручке двери, располагавшейся пониже замка – вот тут уж сюрпризов опасаться не стоило, будь там соединенная с ручкой мина, она бы раньше сработала, когда мы ручку пробовали…

Укрылись за шкафом. Старлей – я краем глаза смотрел – какое-то время буквально баюкал в руке гранату, примерялся, прицеливался, даже губами шевелил от напряжения. Еще пару раз отвел в вытянутой руке – и метнул наконец.

Грохнуло не так уж и громко, даже в ограниченном пространстве. Резко пахнуло газами, жаром – и старлей, первым высунувшись из-за своего угла, ликующе крикнул:

– Сработало в лучшем виде!

Выглянули и мы – действительно, старый городошник… Все получилось в наилучшем виде: на месте стальной пластиночки – дыра в два кулака. Ну конечно, по сравнению с танковой броней дверь едва ли не картонная, замок выжгло к чертовой матери, ригели, три штуки, так и остались в гнездах, но ничто их больше не держало, и дверь преспокойно можно было распахивать настежь: шпагат нисколько не затронуло, осколков от «шестерки» не бывает. Запашок гари стоял тот еще, но это уже пустяки.

Потянули мы шпагат – и покореженная дверь отошла на хорошо смазанных петлях. В подвале было достаточно света, чтобы рассмотреть, что там за ней: неширокий, выложенный камнем вход, не так уж и круто уходивший вниз, на семь ступенек. Ступеньки упирались в другую дверь, совсем уж низенькую, явно старинную, с полукруглым верхом, из широких досок, окованных железными полосами. Ни кодового, ни любого другого замка не видно: только широкий, вычурный, опять-таки старинного вида засов с кольцом вместо ручки. Для пущей надежности посветили фонариками, присмотрелись: нет, не видно ни растяжек, ни проводов, со всех сторон камень, нигде камуфлет не спрячешь…

Молча спустились к плотно прилегавшей двери. По моему кивку старлей отодвинул засов, тот, широкий, массивный, отлично смазанный, отошел легко и бесшумно. Взявшись за кольцо, старлей осторожненько попробовал дверь – и она отошла на пару сантиметров. Петли не скрипнули – тоже хорошо смазаны.

Старлей, вернув дверь на место, вопросительно оглянулся назад. Я, недолго думая, кивнул:

– Вот именно. Давай-ка опять со шпагатом. Инженеры, чьи бы ни были, на выдумки горазды…

Он проворно все сделал. На сей раз мы укрылись за стеной возле двери. Шпагат натянулся, старлей потянул посильнее. Скрипа петель мы не услышали, они тоже были хорошо смазаны, но прекрасно можно было расслышать, как дверь ударилась о стену коридора.

Взрыва вновь не последовало, но внизу, полное впечатление, стало гораздо светлее, словно помещение, в которое вела дверь, было ярко освещено электричеством не хуже подвала.

Выждав и на сей раз пару минут, вышли и посмотрели вниз. С того места, где мы стояли, много не удавалось рассмотреть, но за дверью и в самом деле пространство ярко освещено… и виден на несколько метров довольно полого спускавшийся вниз участок дикого камня, голой скалы. Что-то это не вполне походило на вход в соседнее помещение, как-то иначе выглядело…

– Пойдемте посмотрим? – предложил старлей почти шепотом почему-то, машинально отстегнув ремешок кобуры.

Ну, куда уж теперь отступать, слишком далеко зашли. Черт, ну никак это не походит на дверь в соседнее помещение?! В конце концов я распорядился:

– Оружие наготове. Спускаемся осторожно. Если увидим противника, тут же отступаем и поднимаем тревогу.

Мы стали спускаться, медленно, крадучись, держа пистолеты наготове. Мы с капитаном загнали патроны в стволы еще наверху, поставили курки на боевой взвод. Старлей тоже щелкнул предохранителем, дослал патрон.

Тишина стояла мертвая. Чем ниже мы спускались, тем длиннее выглядел этот отлогий спуск – голая скала, никаких ступенек, не видно, чтобы человек приложил где-то руку. И яркий свет, уже показавшийся непохожим на электрический.

Я шел первым, решив, что мне так полагается, как старшему по званию, хотя обстановка, в общем, и не предусмотрена уставами. Первым я, оказавшись у самой двери, и увидел ту сторону…

Скальный откос полого уходил вниз метров на десять, справа и слева высились голые скалы примерно в три человеческих роста…

А впереди, теперь прекрасно видно, откос упирается в нечто вроде широкой немощеной дороги, ровной, пыльной (причем в пыли заметны какие-то следы), за дорогой невысокое редколесье, отсюда видно, метров через тридцать начинается высокий обрыв, и можно рассмотреть внизу широкую, поросшую высокой травой равнину с редкими деревьями, а за ней, похоже, кромка леса.

И над головой чистое голубое небо! На котором, несомненно, светит солнце – от деревьев в сторону обрыва тянутся тени, и от деревьев на равнине тоже – не такие уж и длинные, можно прикинуть: сейчас, навскидку, от пятнадцати до шестнадцати часов дня, и время осеннее. Ранняя осень – листья кое-где пожелтели и опали, на дороге их немало, большинство оставшихся отливают золотом и багрянцем…

В бога в душу, какая осень?! Какая середина дня?! Наверху – половина второго ночи, и середина весны, и темнота! Куда это нас занесло?!

Старлей с капитаном придвинулись, заглядывая мне через плечо. Шумно вздохнув, старлей прокомментировал открывшееся нам зрелище словечками, которые вряд ли звучали в почтенных стенах ИФЛИ. Клементьев молчал.

– Все видят одно и то же? – спросил я, держа пистолет в опущенной руке. – Дорога, лес, обрыв, равнина, солнышко на ясном небе?

Оба поддакнули обалдевшими голосами. Тут не просто обалдеешь – и слов-то таких не подберешь, чтобы описать наше тогдашнее состояние…

– Значит, не сон. И не галлюцинация, – сказал я, с большим неудовольствием отметив, что и у меня голос подрагивает, точно. – Это есть. И что-то это никак не похоже на Германию апреля сорок пятого…

– А где ж мы в таком случае? – с жадным любопытством спросил старлей.

Я чуть не засмеялся:

– По-вашему, дивизионный инженер должен знать все на свете? Понятия не имею. Отроду не видывал ни таких ходов, ни таких мест. И не слыхивал ни разу…

Клементьев сказал голосом человека, чуточку подрастерявшего спокойствие, но изо всех сил стремившегося взять себя в руки:

– Между прочим, я и таких деревьев не видывал ни разу…

– А что с ними не так? – тут же спросил старлей.

– Да ничего особенного, – сказал Клементьев. – Просто никак не могу определить породу. Я, конечно, не лесовед, но батя у меня был старшим лесничим, и дома у нас стояла куча книг с цветными картинками. Любил я их пацаном разглядывать… Читать я их не читал ни тогда, ни потом, а вот картинки любил разглядывать, даже уже в старших классах. Отец, видя это, меня хотел пустить по своим стопам, но не срослось, мало оказалось одной любви к картинкам, вот и пошел в военное училище… Так вот, не помню я что-то таких деревьев в Европе…

Старлей тихонечко фыркнул:

– А ошибиться не можете, товарищ капитан?

– Да нет, пожалуй, – уверенно сказал Клементьев. – У отца был толстенный атлас, так и назывался: «Деревья Европы». Еще дореволюционного издания. Обстоятельная книга. Изображено дерево, а рядом, отдельно – лист, цветок, если есть, плоды-ягоды, опять-таки, если имеются. И не помню я таких деревьев, таких листьев. Вроде бы похоже на клен, но не клен…

– А для всего мира были атласы или справочники? – без малейшей подковырки поинтересовался старлей.

– Нет, – признался Клементьев. – Только по Европе.

– Вот видите, товарищ капитан… Свободно может оказаться, что здесь Австралия или Северная Америка…

Я в эту ботаническую дискуссию не встревал – из-за плохого знания предмета. Легко мог определить березу, сосну и елку, с первого взгляда опознавал тополь, яблоню, черемуху и иву (у нас в городке их росло много). Ну, пожалуй, еще и дуб. На нем мои познания исчерпывались. По моему мнению, деревья как деревья – высотой не уступавшие тополю, с темноватой корой, пышными кронами и листьями, похожими на яблоневые (в голове сама собой всплыла строчка из школьного учебника ботаники: «Лиственные деревья делятся на широколистные и узколистные»). Широколистные, вот и все, что я мог о них сказать.

Меня гораздо больше интересовала наружная сторона двери – ее поверхность была покрыта чем-то, идеально имитировавшим поверхность окружающих скал. Вынул обойму, патрон из ствола, простукал рукояткой – не камень, а какая-то пластмасса – но на взгляд не отличить. Дверь, весьма похоже, была подогнана идеально, когда ее закрывали, наверняка ее контуры не выделялись на фоне камня. Ничего похожего на ручку, как-то немцы без нее управлялись…

Дискуссия наконец закончилась, и старлей спросил не без азартного любопытства:

– Разрешите обследовать прилегающую местность, товарищ майор?

Меня и самого грызло нешуточное любопытство, как и Клементьева, сразу видно, да и любого бы на нашем месте. Я прислушался – совершеннейшая тишина, только справа, совсем недалеко, безмятежно заливалась какая-то птаха. Уж это я знал: если столь беззаботно гомонят лесные птицы, людей поблизости нет. Разве что замаскировались в засаде, тихонько сидят достаточно долго, так что птица их не видит. Да нет, не похоже. Хотя я не разведчик и уж никак не лесовик. Вижу, что лес довольно редкий, подлеска и кустарника нет вообще…

– Автоматы у вас найдутся? – спросил я старлея.

– Конечно, товарищ майор, у каждого…

– Быстренько принесите три, – распорядился я. – И еще… поставьте-ка вы часового снаружи у двери в погреб.

– Вообще-то мои проинструктированы: в подвал и носа не казать…

– Приказы не обсуждаются, – сказал я вовсе не сердито. – Поставьте. И дверь оставьте чуть приоткрытой. Часового проинструктируйте: если услышит стрельбу или какой-нибудь другой… шум, пусть поднимает всех по боевой тревоге. Исполняйте.

– Есть! – сказал он и кинулся наверх прямо-таки бегом, хотя я этого и не приказывал, – сгорал от любопытства, конечно.

Я повернулся к Клементьеву:

– А вы, капитан, принесите стул потяжелее и подоприте дверь. Тяжелая, взад-вперед мотаться не будет, но мало ли… Если захлопнется, так тут и останемся, разве что гранатой дверь прожжем над засовом…

Он как раз закончил, когда вернулся чуточку запыхавшийся старлей с тремя автоматами и парой запасных рожков к каждому. Себе он оставил «шмайсер» (видимо, его собственный), нам с капитаном вручил ППШ. Вытащил из карманов галифе две «лимонки», отдал нам, пояснив:

– На всякий случай, лучше уж пересолить…

Тут я был с ним полностью согласен, учитывая совершеннейшую неизвестность вокруг. Ну что же, разведгруппа получалась небольшая, но вооружена неплохо: автоматы, пистолеты, «лимонки», так и не понадобившаяся вторая «шестерка» по-прежнему у старлея за поясом – в общем и целом, не так уж слабо…

– Часового поставили?

– Так точно! – отрапортовал он, прямо-таки переминаясь на месте от нетерпения.

– Приказ будет такой… – сказал я, чуть подумав. – Спускаемся вниз, если не встретим… людей, выдвинемся к обрыву. Там осмотримся. Если кто-нибудь начнет обстреливать, немедленно отступаем и захлопываем дверь. В остальном – действуем по обстоятельствам. Вопросы есть?

Почти сразу же старлей спросил:

– Если обстреляют нас не немцы, а… кто-нибудь другой? На немцев совершенно не похожий?

– В таком случае отступаем, не открывая ответного огня, – сказал я. – Пошли осторожненько…

И мы двинулись вниз плечом к плечу – ширина спуска позволяла. Автоматы держали на из-готовку, обратившись в слух, как писали в приключенческих романах. Да уж, приключеньице… Поначалу ступали осторожно, как по тонкому льду, потом как-то свыклись, под ногами был твердый, надежный камень, и никаких растяжек не видно.

Быстро вышли к дороге. Я не куперовский индеец и не разведчик, но без труда определил, что в пыли четко выделяются следы тележных колес или другой какой-нибудь повозки, а также отпечатки подкованных копыт – и того и другого насмотрелся что в детстве у себя в городке, что на войне.

Присев на корточки, старлей осмотрел дорогу, прокомментировал негромко:

– Слева направо проезжала какая-то повозка, запряженная парой лошадей… А в обратном направлении – конные, человек несколько… Ни единого следа машины или мотоцикла, следов гусениц тоже не видно…

– И даже велосипедных нет, – сказал я ему в тон. – Сам вижу.

Он, нажав кнопку, вынул кортик с роскошным травлением на лезвии, поковырял землю. Лезвие входило легко, чуть ли не по рукоять.

– Сплошной песок, – сказал он, убрав кортик в ножны и выпрямившись. – Там… в Германии совершенно другая почва.

Ну конечно, вряд ли мы были в той Германии, что осталась наверху. Где угодно, только не там…

– Вперед, – приказал я.

И мы тихонько, настороженно двинулись по редколесью, мало походившему на аккуратненькие леса Германии. Быстро достигли края обрыва, откуда открывался вид на многие километры. Куда ни глянь, пейзаж один и тот же, огромная равнина, густо поросшая травой, и далеко за ней – кромка леса, в обе стороны уходившая за горизонт. Тишина, легонький ветерок, чистейший воздух, пахнущий лесом и травами, на голубом небе – солнце совершенно привычного вида.

– Товарищ капитан, посмотрите влево, – сказал старлей звенящим от любопытства голосом. – Во-он там… Дом, точно… И дымок из трубы…

Я напряг зрение, насколько мог. И точно, там виднелось светлое пятно, словно бы похожее на свободный от травы участок песчаной почвы, посреди него стоял неразличимый в деталях домик, казавшийся отсюда в половину спичечной коробки, и от него в небо практически вертикально (похоже, там ни ветерка) поднималась темная струйка дыма, тонюсенькая, чуть толще иголки. Не похоже на пожар – просто кто-то печь топит…

– Я сбегаю за биноклем, товарищ майор? – предложил старлей. – Отличный цейс, восьмикратник…

– Не стоит, – сказал я. – Прикиньте сами: расстояние такое, что мы и в бинокль мало что увидим… Очень уж далеко.

– Пожалуй, – согласился он, оживился. – А если рискнуть…

Проследив направление его взгляда – в сторону дома, – нетрудно было понять ход его мыслей. Меня самого так и подмывало, но я азарту не поддался – все же не мальчишка, начитавшийся тех самых приключенческих романов. Как ни любил я их в детстве и в юности, но вряд ли имеет смысл…

– Никакой глубокой разведки, – сказал я твердо. – Возвращаемся назад, будем ждать прибытия спецгруппы, – подумал и хмыкнул: – Чует мое сердце, без вашего разведвзвода уж точно не обойдется, а то и меня привлекут.

«А если не привлекут, постараюсь из кожи вон вывернуться, но набиться в глубокий поиск», – подумал я. Вполне могут привлечь, и Клементьева тоже, как инженера дивизии и представителя дивизионной разведки, к тому же уже знакомых с обстановкой. Ну, а разведчиков обязательно пошлют по окрестностям, к бабке не ходи…

– Назад, шагом марш! – приказал я.

Ох, как не хотелось старлею уходить! Да и Клементьеву, похоже, тоже. Да и мне, откровенно говоря. Но мой приказ был выполнен беспрекословно. Мы вернулись, заперли дверь на засов, поднялись в подвал. Клементьев откровенно зевнул, прикрывая рот ладонью. Заметив это, старлей предложил:

– Товарищ майор, устроить вас с товарищем капитаном на ночлег? В доме четыре кровати, две для вас мигом освобожу.

– Да неудобно как-то бойцов сгонять, – сказал я. – Возьму шинель из машины, устроюсь как-нибудь, и капитан тоже. Мы с ним далеко не все время штаны в штабе протираем, по-всякому приходилось ночевать…

Старлей энергично возразил:

– Неудобно как раз будет, если офицеры из дивизии улягутся на полу, а бойцы будут дрыхнуть на перинах. Против субординации.

– Ладно, – сказал я. – Проводите товарища капитана, а мне просто объясните, куда мне потом идти. Поброжу с часок, что-то спать совершенно не тянет…

Обычно я, как практически все на фронте, не упускал случая выспаться или подремать – могли и посреди ночи поднять, не так уж редко случалось. Засыпал моментально и спал крепко, но на сей раз сна, и правда, не было ни в одном глазу. О причинах и гадать нечего – такое открытие взбудоражило не на шутку. Редко такое со мной случалось, но обстоятельства слишком уж… причудливые. Такого никто не видывал…

– По городку прогуляться пойдете? – спросил старлей. – Ну что, вроде неопасно, наши патрули до утра ходить будут…

– Нет, пожалуй, – сказал я. – Посмотрю-ка эту «обсерваторию» – смотришь, и ко сну потянет…

Они с Клементьевым ушли, а я (старлей показал нужную дверь на втором этаже) направился в башенку. Которая меня до этого совершенно не интересовала – после обстоятельного доклада старлея. А теперь вот пригодилась как возможность убить время, пока спать не захочется.

Справа от входа (мы ее сразу увидели, когда подъехали) была пристроена высокая, метров десяти, башенка без окон: круглая, с чем-то вроде застекленной беседки наверху. Она была выкрашена под цвет дома, и невысокая, конусом, крыша крыта черепицей под стать кровле дома – но все равно, хоть я и не архитектор, как-то с первого взгляда она с домом не гармонировала, поздняя пристройка, без сомнения. Ни в одном немецком городе мне таких прежде не приходилось видеть.

Стены сложены из кирпича, и винтовая лестница, ведущая наверх вокруг кирпичного же опорного столба, – кирпичная. Фонарь не понадобился: генератор исправно работал, и лестница была довольно ярко освещена – едва я, открыв дверь, повернул выключатель, зажглись лампочки. Наверху – небольшое помещение, сплошь застекленное, правда, перегородки меж высокими окнами довольно широкие, массивные, из кирпича же – ну понятно, крыша должна весить немало.

Старлей был прав, охарактеризовав ее как «обсерваторию», – она самая и есть. У одного окна, очень близко к нему, стоял на солидной треноге большой телескоп в бронзовом корпусе, и возле окуляра – удобное кресло. В другом углу – огромный глобус на массивной подставке из темного дерева. Не Земли, а звездного неба. Тут же – книжная полка. Я наугад вытянул одну книгу – точно, что-то по астрономии – рисунки созвездий, и старинные, с изображениями то ли богов, то ли людей, разных животных, ага, Скорпион, Весы, Рак и так далее… и гораздо более современные. Остальные книги, надо полагать, той же тематики. На столе – толстые тетради и листы бумаги. Ну что же, не подлежит сомнению, то ли отец нынешнего хозяина, а то и дед, всерьез увлекались наблюдениями за звездным небом. Но никак не он сам: вопреки обычной немецкой аккуратности-опрятности (тротуары перед домом мыли, швабрами драили, ага) пол покрыт слоем пыли толщиной едва ли не с палец (на ней четко отпечатались следы наших армейских сапог, кажется, двух человек), да и на всем вокруг лежала застарелая пыль, а бронзовая труба телескопа потемнела, кое-где покрылась большими пятнами ядовито-зеленой окиси. Однако глубоко выбитые надписи еще читались: ага, Карл Цейс, Иена, судя по знакомой мне уже кайзеровской короне, еще во времена империи произведен… вот и дата – девятьсот второй. Судя по пыли и общему запустению, «почтарь» астрономией не интересовался абсолютно и сюда не поднимался, я так прикинул, лет несколько. Ну да, у него свои забавы, в подвале…

Как-то неуютно было при электрическом свете на верхотуре, в той стекляшке с окнами без единой занавески: в городке тишина и покой, но война накрепко вбила в подсознание кое-какие рефлексы… Так что электричество я погасил – луна и так давала достаточно света. Опустил нижнюю половинку окна (заранее заметил большие, удобные бронзовые крючки), насколько удалось, выбил пыль из обитого, кажется, плюшем сиденья кресла, немилосердно при том расчихавшись, перетащил телескоп – тяжеленный, зараза! – сел и без особого труда навел его на луну. Никогда особенно астрономией не увлекался, но так уж люди устроены: многих тянет при удобном случае посмотреть во всякую оптику отнюдь не по служебной необходимости – и вокруг, и на небо. Один наш майор из штаба дивизии еще в Польше отыскал где-то подзорную трубу: бронзовую, раскладную, сделанную тем же «Карлом Цейсом» в Иене, судя по клеймам и надписям, предназначенную для военно-морского флота. Отчистил, привел в божеский вид и частенько выкраивал часок, чтобы полюбоваться на луну, звезды «и прочие небесные планеты», как выразился один из героев Аркадия Гайдара. К этому давно привыкли, подшучивать перестали, иные даже просили дать глянуть – кличка Звездочет к нему пристала прочно…

Телескоп, судя по маркировке, был шестидесятикратный, так что я отлично мог разглядеть и крупные кратеры, и темные «лунные моря», и загадочные белые полосы. Время от времени приходилось чуточку поворачивать телескоп – луна на месте не стояла, перемещалась из поля зрения довольно медленно, но безостановочно.

Посидел я так с полчаса – и возбуждение схлынуло, и ко сну потянуло. И отправился я искать дверь на втором этаже, про которую объяснял старлей. Нашел быстро. В тех самых видах субординации, надо полагать, комвзвода нам отвел супружескую спальню с огромной двуспальной кроватью. Клементьев уже спал сном младенца, поверх покрывала, не раздеваясь, снявши только сапоги и портупею, пристроив кобуру на тумбочке, чтобы была под рукой, – ну что же, работали те же рефлексы, мы находились практически на передовой, точнее, в совершеннейшем неведении касаемо месторасположения и сил противника – а это иногда на нервы действует даже больше, чем «передок»…

Уснул я быстро. Снилась всякая ерунда – будто мы все же спустились на равнину, пошли к дому, но навстречу нам выскочило какое-то здоровенное, невиданное прежде чудовище, а у нас, как порой во сне бывает, ноги прилипли к земле, автоматы не стреляли, как мы ни давили на спуск, а чудище в довершение ко всему, вдруг разинув клыкастую пасть, стало издавать звуки наподобие пушечных выстрелов…

Когда я подхватился, уже понимая, что вокруг не сон, а натуральная явь, Клементьев успел запрыгнуть в сапоги и лихорадочно застегивал ремни. Не так уж и далеко били танковые, нет сомнения, пушки, еще ближе слышались разрывы, заливались пулеметы, немецкие МГ – ну конечно, кто бы еще стал обстреливать городок, не наши же…

– Немцы! – выдохнул Клементьев.

– Сам слышу, – сказал я, соскакивая с постели и в том же лихорадочном темпе натягивая сапоги.

Откуда их черт принес? По данным разведки, и близко не было. Контрудар, конечно, вот только какого масштаба?

В коридоре мы натолкнулись на бегущих к спальне старлея и того капитана, командира роты. Капитан и стал с ходу мне докладывать: без всякого волнения, хоть и частил порой, привычно, без лишних слов…

На восточной окраине он поставил одного-единственного часового, а на западной, как человек бывалый, поместил боевое охранение, шестеро бойцов с ручным пулеметом, седьмым – сержант; один из командиров отделений. Он, когда с рассветом началось, и прислал одного из бойцов с донесением… Немцы выломились неподалеку от городка из редколесья, круша деревья – впереди танки, тяжелые, за ними бронетранспортеры с пехотой, и с ходу открыли пальбу из всех стволов. Двух бойцов тут же срезало пулеметной очередью, остальные отступили и засели в ближайшем доме. Им там долго не продержаться, сказал посыльный уже от себя, где там против танков с одним ручником и без гранат, похоже, хана ребятам…

Минут через пять прибежал второй посыльный, от командира одного из взводов. По его словам выходило, что немцы в городок вроде не рвутся, танки встали неподалеку от окраины, пехота пока что не вылазит из-под защиты брони, но танки лупят безостановочно, хоть и не канонадой, и вдоль улиц, и прямехонько по домам, везде, где в окнах есть малейшее шевеление, пулеметы с бронетранспортеров поливают огнем вовсю, командир второй роты убит, комвзвода считает, что долго они так не продержатся, ждет распоряжений…

Выложив все это, комроты глянул на меня со значением. И я прекрасно понял этот взгляд, от чего под ложечкой, что уж там, неприятно заныло. Согласно уставу, в таких случаях оборону должен был возглавить старший по званию. То есть я…

Я кратенько расспросил его обо всем, чем он располагает, – и все это время слышался грохот танковых орудий, тарахтенье пулеметов, в которое порой вплетались легко распознававшиеся очереди наших ручников и автоматов, винтовочные выстрелы. Судя по звукам, немцы так и не двинулись с места, а вот наши помаленьку отступали к центру городка…

По сравнению с немцами капитан мало чем и располагал. Противотанковый взвод батальона остался в соседнем городке. Одни винтовки и автоматы. На каждое отделение, как полагается, приходится и ручной пулемет, но ручники в данной ситуации годятся только на то, чтобы отсекать от танков немецкую пехоту – однако танки и не думают атаковать, а пехота вроде бы так и не «спешилась». «Лимонки» есть, но противотанковых ни одной (у меня одиннадцать, спокойно дополнил старлей). Хреновато, весьма…

– Какие будут приказания, товарищ майор? – спросил капитан.

Я, недолго думая, скомандовал:

– За мной!

И кинулся первым к двери в башенку – тут же вспомнил, что она окажется великолепным НП.

Остальные трое исправно топотали следом – и, оказавшись в «обсерватории», по лицам видно, мгновенно сообразили, что к чему. Я распорядился, не теряя ни секунды, открыть выходящее на запад окно, перенести к нему телескоп! Кое-какой опыт командования стрелковым подразделением у меня имелся – подробнее потом расскажу…

Кресло я, конечно, придвигать не стал, не до того. Согнувшись, приник к окуляру, покрутил бронзовые «барашки», нацелился точно, до окраины было метров восемьсот, всего-то, так что я немцев видел словно бы в десятке шагов от себя…

Хреново. Шесть танков, да не каких-нибудь «Пантер» – «Тигр II», который американцы прозвали «Королевским тигром» – самый тяжелый из серийно производившихся в Германии. Десять тяжелых полугусеничных бронетранспортеров (были и средние) – каждый такой вооружен двумя пулеметами и перевозит двенадцать солдат. И весь этот зверинец лупил из всех стволов. Причем они, сволочи, создали классический огневой мешок, пусть и небольшой размерами – четыре танка стояли на окраине и шесть бронетранспортеров с ними, а остальные с двух сторон, растянувшись цепочкой, охватили городок с севера и с юга, простреливали боковые улочки, перпендикулярные к автобану.

Как они били из орудий, сволочи! Осколочно-фугасными, и не только вдоль улиц, но и по собственным немецким домам. Понятия не имею, знали они, что в домах осталось немало гражданского народа, или такой уж получили приказ. Как бы там ни было, разрушений хватало. И трупов наших бойцов по улицам лежало немало – я прекрасно видел, как из домов выскакивают наши, бегут на восток, пригнувшись, прижимаясь к стенам, как многих накрывают разрывы и достают пулеметные очереди. Нельзя сказать, чтобы это был панический драп – кое-кто сгоряча палил по немцам из автоматов и винтовок, что не могло причинить тем ни малейшего вреда, кто-то подбирал раненых. Но все же, как это именуется, неорганизованное отступление – я видел парочку командиров взводов, пытавшихся командовать, но никто не старался остановить отступавших: ну не с чем было нормально обороняться!

За спиной у меня хлопнула дверь, кто-то крикнул:

– Товарищ капитан!

И капитан отозвался:

– Докладывайте товарищу майору.

Я разогнулся, повернулся к двери. Не такой уж и молодой усатый ефрейтор на меня воззрился не без удивления (ну конечно, удивишься тут – откуда взялся незнакомый майор?), но дисциплина моментально взяла свое:

– Товарищ майор, радист связался с батальоном, доложил обстановку. Распоряжений пока что не было. Один ротный миномет потерян вместе с расчетом, второй вынесли в то место, куда они пока не достают…

Последняя фраза мне нисколечко не добавляла оптимизма: 50-миллиметровый ротный миномет образца сорокового года хотя и способен на тридцать выстрелов в минуту, но бьет только осколочными, хорош против атакующей на своих двоих пехоты или огневых точек, а сейчас от него толку мало – и стрелять придется с закрытых позиций, не имея корректировщика, и предельная дальность у него всего-то восемьсот метров, а немцы примерно на таком расстоянии и находятся, просто чудом будет, если хоть одну мину да удастся положить в кузов бронетранспортера, а для танка осколочные и вовсе что слону дробина…

– Где радист? – спросил я.

– Да туточки, в соседнем доме…

– Пусть срочно перебазируется на восточную окраину, в самый крайний дом, – распорядился я. – Рацию держать на приеме. Выполняйте!

Он выбежал. Я продолжал:

– Гляньте-ка быстренько по очереди в телескоп, оцените обстановку!

И когда они это сделали, стал, не мешкая, отдавать команды:

– Примете под командование оставшуюся без командира роту (это Клементьеву). Оба отправляйтесь к бойцам (это уже адресовалось и комроты). Попытайтесь их в темпе сорганизовать, займите оборону на воображаемой линии север-юг, проходящей через два дома западней от этого. Минуту! – повысил я голос, когда оба уже собирались сделать «налево кругом». – Отберите пятерых бойцов из тех, кто хорошо умеет метать гранаты. Старший лейтенант раздаст по две… ну а одному, выходит, три. Пусть идут двумя группами по обе стороны автобана и попытаются что-нибудь сделать…

Старлей сделал шаг вперед:

– Товарищ майор, я пойду с тремя. Как раз работа для старого городошника. И возьму парочку своих ребят, тех, кто хорошо умеет.

Такие лица, как у него, я видывал на фронте не раз. Лицо человека, знающего, что он уходит на верную смерть, но обязан, хоть тресни. Этакое отрешенное уже от всего и всех… точно не объяснить, это видеть нужно…

Война есть война, некогда рассусоливать, и я сказал:

– Хорошо. Капитан, подберите в таком случае еще двух гранатометчиков из своих. Миномету увести беспокоящий огонь. Позиции немцев вы видели, сможете сориентировать расчет. Свой КП буду держать здесь. Выделите мне посыльного… пожалуй, лучше трех. Один пойдет к радисту, двое будут держать связь с командирами рот. Выполняйте.

И мигом остался я в полном одиночестве. «КП» – это, конечно, громко сказано, состоит он из меня одного, ну да чем богаты… Отсюда, с верхотуры, я и без телескопа видел, что под прикрытием соседних домов, куда немцы пока что огонь не переносили, группируются по взводам и ротам солдаты: ага, появились оба ротных, прежний и новоиспеченный. Видел деловитую суету взводных и отделенных, видел, как минометчики, расположившиеся в соседнем дворе, опускают в ствол своей «перделки» первую мину. Быстренько приник к окуляру – ну да, недолет, мина угодила в крышу четвертого от окраины дома, сорвала пару черепиц, и только…

Вбежали двое солдат, доложили, что их назначили ко мне посыльными. Я велел стоять в сторонке, пока не понадобятся, а сам приник к окуляру.

Те, что расположились справа и слева, передвинулись метров на пятьдесят ближе, но уже не стреляли – не было целей, те из наших, кто сумел вырваться из огневого мешка, уже были далеко, а те, кому не удалось, лежали неподвижно там и сям, и было их немало… Остальные так и оставались на прежнем месте, пулеметы на бронетранспортерах молчали, солдаты их так и не покинули, а вот танки стреляли, пусть и гораздо реже, все по западной части города, не перенося огонь ближе, хотя им ничего не стоило это сделать. Не исключено, ждали нового приказа.

Каким он может быть? Будут наступать? Танки они в городок вряд ли пустят. Танк в городе, особенно на таких вот узких улочках, что мишень на полигоне, почти слеп и беззащитен. Должны прекрасно понимать: нет полной гарантии, что никто из наших не затаился в обработанных танковой артиллерией домах. Аккуратненько уронит сверху гранату на прикрывающие моторное отделение жалюзи – и капут танку, будь он трижды «Королевский тигр». Они же не знают, что противотанковых у нас кот наплакал, не знают, есть ли у нас пушки, и какие. А вот пехоту свою вполне могут пустить в атаку под прикрытием танкового огня и идущих следом бронетранспортеров – пусть это и против немецких уставов, но и они в случае крайней необходимости отступали от уставов. И ни одного гранатного разрыва. Первое время я еще видел, как зигзагами, меж домами, перебегают те пятеро, но где-то на полдороге потерял из виду.

Так… Меж двумя квадратными стальными щитами, прикрывавшими пулеметные расчеты на одном из бронетранспортеров (впрочем, так на всех было устроено), появился прекрасно видимый по пояс фриц. Чуточку странный фриц, какому здесь быть вроде и не полагалось: все немцы, которых я до того видел в кузовах, и солдаты, и офицеры – обычный вермахт. У этого та же форма цвета «фельдграу», но с черными эсэсовскими петлицами, и фуражка не с вермахтовской кокардой на околыше, а с черепушкой. Ваффен СС, тут и гадать нечего. Какого черта он затесался к вермахтовцам, чего ради? Поднял бинокль к глазам, сволочь. С такого расстояния он и в восьмикратный «цейс» меня быстро высмотрит… ну что же, как говорится, не помирай прежде смерти. Очень уж выгодный у меня НП. Пушка «Тигра» с такого расстояния мою «обсерваторию» накроет легко, но это я их вижу, как на ладони, а вот немецкие башенные стрелки как раз и не видят, бить будут наугад, спущусь, забрав посыльных, когда станет жарко, а пока что рановато уходить…

Впрочем, я тут же сообразил, что дела мои не так уж и плохи, если танки не пойдут вперед. Этот эсэсовский черт может пялиться на меня в бинокль до посинения, а вот немецкие башнеры меня не видят и накрыть башенку ни за что не смогут – танковое оружие не гаубица, ничего не получится, хоть сам фюрер прикажи… Вы не знаете разницу меж пушкой и гаубицей? Ну, объяснить можно предельно кратко. Гаубица кидает снаряды и на небольшое расстояние, по крутой дуге, как миномет, а вот снаряд танкового орудия (да и обычного) летит по прямой. И довольно далеко. При том что «Королевский тигр» лупит и на два с лишним километра, в данном случае с занятой позиции меня ни за что не накроет. Лишь бы не пошли в городок, не вышли на прямую наводку.

Бронетранспортеры на флангах вдруг начали лупить из всех пулеметов – то ли кто-то из бойцов, переждав огонь, попытался прорваться к своим, то ли, что вероятнее, засекли наших гранатометчиков.

Ага! На лобовой броне «Тигра», что стоял на правом фланге, сверкнула вспышка, появилось облачко разрыва – кто-то все же добрался и метко влепил гранату. Но второго взрыва не последовало, и довольно скоро пулеметы пре- кратили огонь…

Танк не загорелся. Но так и стоял с закрытыми люками, никто из него не показался. Все правильно: когда огненная струя от кумулятивной гранаты, снаряда или авиабомбы прожигает танковую броню, взрыв произойдет только в том случае, если угодить в бензобак и боекомплект. Но экипажу в любом случае придется несладко – от внутренней поверхности брони отлетает масса раскаленных осколочков, и эта огненная метла порой выметает весь экипаж. Как, судя по всему, сейчас и произошло: сам танк не так уж сложно отремонтировать, а вот с экипажем кончено…

Куда-то мой ординарец запропастился, хотя сейчас он мне, при двух посыльных, не особенно и нужен…

Мать вашу так! Немцы горохом сыпанули из всех почти кузовов, только в двух остались сидеть, как сидели. И двинулись в городок по трем продольным улочкам – цепочками, очень осторожно, держась у стен. Следом по тем же улочкам двинулось по бронетранспортеру, а по двум еще и по танку.

Тут и гадать нечего – началась серьезная атака. Тот, кто у немцев командовал, рискнул парой танков – не исключено, у него был приказ типа «любой ценой!». Оставил резерв, посмотрит, как пойдут дела у наступающих, и, чего доброго, в бой и резерв бросит. И будет нам полная хана. Да и сейчас придется несладко, при полном отсутствии у нас противотанковых средств…

Наши, закрепившиеся в домах, противника еще не видели – и я отправил одного из посыльных доложить обстановку. Едва он выбежал, объявился Паша, мой ординарец. Оказалось, комроты просит (ну да, не может же он мне приказывать) взять мой «Виллис». Чтобы вывезти Клементьева в соседний городок, где остался медсанбат. Клементьев, оказалось, кинулся навстречу отступающим бойцам, искать своих взводных – и получил осколочное. С ним совсем скверно, нужно бы в медсанбат… Есть еще несколько тяжелых, но на задних сиденьях поместится лежа один-единственный человек, в таких случаях положено спасать в первую очередь старшего по званию, у войны свои законы, жестокие…

Я, конечно, разрешил: ни к чему мне сейчас ни машина, ни ординарец… Немцы осторожненько продвигались вперед, пока что не стреляла ни пехота, ни пулеметчики, не видели целей. И наши по тем же причинам пока молчали. Если и дальше будут продвигаться такими же темпами, через несколько минут моя башенка окажется в прямой видимости танкистов. Эсэсовец меня уже засек, а расположившегося где-нибудь на верхотуре наблюдателя положено накрывать в первую очередь. Это азбука войны. С первого снаряда могут и не попасть, но вскоре НП придется покинуть…

Тут влетел ефрейтор, закричал с порога:

– Товарищ майор, Первый приказывает: всем немедленно отступать в расположение батальона!

Ну что же, комбат верно оценил обстановку и понял, что при таком раскладе всех нас тут передушат, как цыплят. А приказа держать городок любой ценой у него явно не было. Как-никак не сорок второй и даже не сорок третий, когда вовсю гремело: «Ни шагу назад!», теперь можно и поберечь людей, а командирам – отступать без письменного приказа…

Я сбежал вниз, отыскал ротного и передал приказ. Он ничего не сказал, но в глазах мелькнуло облегчение: тоже понимал, что с нами со всеми будет при таком раскладе. Я лишь добавил кое-какие собственные распоряжения-уточнения, уходить скорым шагом, легким бегом, унося тех раненых, что сами идти не могут.

И стали мы отступать: без малейшей паники, организованной колонной, не особенно и срываясь в бег: нужно было равняться на тех, кто выносил раненых на плащ-палатках. Минометный расчет оказался в хвосте – миномет они тащили с собой, не бросать же его совершенно исправным, за это можно и под трибунал угодить. Благо весил он всего-то десять килограммов, а в расчет подобрали не хлюпиков. Два ящика с минами пришлось бросить – ну, это другое дело, черт с ними, по большому-то счету, доложим, что расстреляли весь боезапас, и точка, главное, сам миномет вытащить…

В арьергарде, то есть в хвосте в переводе на гражданский язык, я собрал всех, кто был с ручниками, на случай, если немцы пешедралом бросятся в погоню. Числом они, рота усиленного состава, не особенно и уступали нам – никто еще точно не подсчитывал, но потери у нас вышли немалые, уже ясно…

Но немцы следом не бросились, и не последовало ни единого танкового выстрела вслед. Никакой погони, то есть преследования отступающего противника. Так что три километра редколесьем мы одолели минут за двадцать, могли бы добраться и побыстрее, но, как я уже говорил, приходилось равняться на отстающих.

В соседнем городке суетились вовсю, готовились к отражению возможной атаки – выкатили орудия на огневую позицию, бойцы лихорадочно окапывались: повоевавший солдат сам знает, что, получив приказ окапываться, нужно пахать, как дюжина бешеных кротов, – целее будешь…

Я форменным образом оказался посторонним наблюдателем, совершенно не у дел: нигде не требовалось заменить командира, они все были в строю. Комбат вертелся, как юла, наскоро выслушав мой рапорт, велел ротному со всеми наличными силами присоединиться к окапывающимся, а мне бросил таким тоном, словно отмахнулся:

– Товарищ майор, посидите в штабе, что ли…

И припустил к артиллеристам. Я и не подумал обидеться – в самом деле, какой от меня сейчас толк? Пошел в штаб. Возле него сидел в «Виллисе» понурый ординарец, доложивший, что Клементьев умер еще по дороге. Ну что тут скажешь? Жалко, конечно, но не он первый, не он последний, с любым из нас такое может приключиться: везли в медсанбат, не довезли…

Батальонный особист мне быстренько обеспечил радиосвязь со штабом дивизии. Приказ поступил очень быстро: оставаться в городке, при штабе, вскоре прибудет спецгруппа, с ней и войти в городок, показать тот дом. Больше мне ничего не сказали, но тут сразу стало ясно, что готовится контрудар, – все правильно, о таком не следует шпарить по радио открытым текстом…

И мне пришлось еще долго бездельничать. Я не завтракал, но, как бывает в подобных ситуациях, знал, что кусок в горло не полезет. Выдул только графин воды. Присел на аккуратную лавочку у занятого под штаб дома, закурил наконец-то впервые за пару часов. Вот теперь было достаточно времени кое-что обдумать.

Кое-какой опыт в качестве строевого командира у меня имелся, пусть и не особенно богатый. В сорок втором на Южном фронте две недели пришлось в обороне командовать ротой: как и сегодня, я там со своими тремя «кубарями» оказался старшим по званию, пусть даже оно тогда звучало не «старший лейтенант», а «воентехник первого ранга». Ротного убило, у политрука роты на петлицах было только два «кубика», из взводных офицеров остался только один, младший лейтенант. Немцы перли, рота таяла, как кусок сахара на раскаленной сковородке, но я держался. Тогда как раз вышел знаменитый приказ Верховного за номером двести двадцать семь: «Ни шагу назад!» Командиров за самовольный отход с позиций, без письменного приказа начальства, без разговоров отправляли под расстрел. Жесткий был приказ, конечно, но, знаете ли, многие потом в армии, и солдаты, и офицеры, говорили, что его бы следовало отдать и пораньше – смотришь, не так далеко и отступили бы. Кстати, Верховный такой приказ отдал вторым. Первым, практически того же содержания, отдал Гитлер, когда понял, что быстрое отступление его войск от Москвы грозит обернуться неуправляемым драпом с потерей всей боевой техники. Да и штрафные роты у немцев появились раньше, чем у нас…

В общем, я продержался до прихода кое-каких подкреплений. И меня с ходу поставили на батальон, от которого осталась едва половина. Немецкие пикировщики что-то очень уж точно, первым же заходом отбомбились по штабу, где комбат собрал всех офицеров, кроме взводных – нельзя исключать, что у них имелись кое-какие разведданные. И снова я оказался старшим по званию, на сей раз в батальоне, неделю им командовал, тающим.

Ну, и общий, так сказать, военный опыт… По размышлении я пришел к выводу: у немцев наверняка был приказ попросту вытеснить нас из городка. Иначе их поведение объяснить просто нельзя. Им ничего не стоило перебросить часть танков и бронетранспортеров на восточную окраину городка, получилось бы полное окружение, и нас свободно могли прикончить всех до одного. Решение о контрударе явно принимали не зеленые лейтенанты, так что, как ни верти, а приказ они явно получили именно на вытеснение…

Очень быстро признаки теперь уже нашего контрудара обозначились явственно: пришла колонна грузовиков, доставившая не менее батальона, с тремя полковыми пушками на прицепе. С грохотом к передовой пропылила шестерка «зверобоев», самоходок со 152-миллиметровыми орудиями. Вот эти могли всерьез потягаться с «Королевскими тиграми», разнести им и лобовую броню на близком расстоянии, а уж если снаряд «зверобоя» попадал под башню любого немецкого танка, ее срывало к чертовой матери.

А следом и два взвода «восемьдесят пятых», именовавшихся так по калибру орудия «тридцатьчетверок» – шесть машин. Я сразу подумал: что-то многовато сил и техники стягивается, чтобы взять городок, в общем и целом не имевший ни малейшего стратегического значения. Ну, вполне возможно, немцы стали туда стягивать дополнительные силы и налаживать оборону – если так, меня никто не поставил бы в известность.

Часа в два дня прибыла та самая спецгруппа на «Виллисе», а с ними – «Виллис» с полковыми особистами и трофейный немецкий грузовик повышенной проходимости, с приводом на все три оси, набитый бойцами из войск НКВД. Группа состояла из полковника и двух майоров, в которых я моментально, едва вылезли из машины, распознал людей совершенно штатских. Дело даже не в том, что на кителях у всех трех не было ни единой медальки, что для офицеров в их званиях само по себе странно. Нетрудно было определить, что военную форму они надели первый раз в жизни. Так уж они держались. Встречавший их начштаба, майор, козырнул и отрапортовал, как полагается – на что полковник, не отдавая чести, вежливо кивнул – ну, несомненно, штатский…

Вполне возможно, у них имелось немало гражданских регалий – простого лаборанта или младшего научного сотрудника если и пошлют на такое задание, то вряд ли станут цеплять ему не то что полковничьи, но и майорские погоны. Скорее всего, по гражданским меркам, научный полковник и научные майоры. Должны кое-какие награды заслужить. Но если и так, надевать их не велели, видимо. И правильно: офицеры в таких званиях без единой военной награды на груди, но с набором гражданских бросались бы в глаза куче народа; а от них явно требовалось соблюдать в своей миссии полную секретность.

Очень быстро меня вызвали к ним. Даже майор-особист остался за дверью, в комнате сидели только они трое. По въевшимся уставам я козырнул и сказал, как полагалось:

– Разрешите войти? Разрешите представиться?

Полковник мне кивнул, как давеча начштаба, совершенно по-штатски, так что не осталось никаких сомнений, ответил:

– Проходите, проходите, присаживайтесь. Чаю хотите? Нам как раз любезно принесли…

Я не отказался, коли уж предлагают. Полковник был пожилой, с седыми висками и модной в то время среди научного народа «профессорской» бородкой: неширокой, в виде такого прямоугольничка. Вполне могло оказаться, он и в самом деле профессор по каким-нибудь техническим нартам – хотя вряд ли академик, академик все же слишком большая величина, чтобы раскатывать в составе таких спецгрупп. Двое других – помоложе, лет по сорок пять.

Они спокойно дождались, когда я выпью стакан – и сами пили чай, – потом полковник сказал:

– Не расскажете ли, что вы там видели? Очень вас попрошу, как можно подробнее. Вы курите, если есть такая привычка, мы все трое дымим, как паровозы…

Я все доложил – обстоятельно, но не растекаясь мыслью. Имел к тому времени немалый опыт подобных докладов, пусть и касавшихся чисто военных вопросов. Об одном умолчал: о двери, ведущей неизвестно куда, в чью-то чужую осень. Язык не повернулся. Боялся, не поверят, как многие на их месте не поверили бы. Очень уж фантастично. А свидетелей у меня нет – Клементьев погиб, старлей, судя по всему, тоже. Согласитесь, трудно в такое поверить тому, кто своими глазами не видел. Я решил поступить по-другому: когда отобьем городок и приведу их туда, то и покажу дверь, отодвину засов…

Полковник мне задал с дюжину вопросов – судя по хватке, ему не раз приходилось экзаменовать студентов. Однако все они касались лишь тех или иных подробностей моего доклада. Ручаться можно, он нисколечко не заподозрил, что я от него что-то скрываю. Напоследок спросил:

– Вы не могли бы изложить все это на бумаге самым подробным образом?

Хотя настроение у меня было отнюдь не веселым, я все же мысленно ухмыльнулся: уморушка с этими штатскими, пусть и научными светилами… «Не могли бы вы написать?» Это вместо команды: «Составьте подробный письменный рапорт, товарищ майор!» Ну да что поделаешь, если люди сугубо не военные? Окажись я у них, в их, так сказать, расположении, наверняка сам совершил бы массу мелких промахов, не зная гражданских порядков…

Особист меня отвел в отдельную комнатку, но рапорт я успел составить примерно до половины: буквально влетел тот же особист и с порога выпалил, что следует немедленно выезжать. Началось!

По пути он успел мне кратенько рассказать, что посланная на двух легких броневичках разведка быстро обнаружила полное отсутствие немцев как в городке, так и на несколько километров вокруг. Похоже, они просто ушли.

Тем не менее все пошло по правилам: впереди танки с самоходками, за ними пехота, грузовики и легкие артиллерийские тягачи с расчетами и пушками на прицепе, а уж следом – машины спецгруппы, к которым присоединился и я на своем «Виллисе».

Сюрприз… Вместо дома «почтаря» – огромная воронка, почти до краев заполненная даже не обломками, а прямо-таки щебенкой, мелким каменным крошевом. Ни следа ни башенки, ни ближайших деревьев. Чертову уйму взрывчатки немцы должны были заложить, далеко вокруг в домах повылетали все стекла.

Постояв на краю воронки, обойдя ее неторопливо кругом, полковник сказал уверенно:

– А ведь, пожалуй что, батенька, основной заряд они заложили в подвале, так что раскапывать нечего…

Я с ним был совершенно согласен – походило, что в этом он понимал толк не хуже военного. В самом деле, раскапывать нечего. Даже если и сохранился выход в чужую осень, теперь у меня тем более язык не повернулся о нем рассказать. Не поверили бы, как пить дать. Могли – уже не они, а мое прямое начальство – к психиатрам отправить…

Так что, дописывая рапорт, я ни словечком не упомянул о той двери, ведущей неизвестно куда. А впрочем, меня после того не особенно и дергали: ученая троица, прочитав мой рапорт, вызвала только раз, задала пару-тройку вопросов, уже чисто для проформы, и отпустила душу на покаяние. А начальник штаба дивизии, которому мне тоже пришлось писать рапорт – повторение первого, почти слово в слово, разве что пришлось немного добавить обо всем случившемся в то утро, – меня и вовсе не вызывал. В конце концов, это прямо не относилось к нашим чисто военным делам, я все сделал, как надлежит, и упрекать меня было не в чем…

Что еще? Если не считать погибших, больше всего не повезло майору-комбату: его понизили до капитана, сняли с батальона и поставили на роту. Кто-то решил, что на нем есть своя вина, что ему, коли уж передовой, собственно, был наш городок, именно туда ему следовало отправить всю артиллерию. Возможно, в таком решении и был резон. Хотя… Есть сомнения, что нам удалось бы отбиться даже при наличии у нас всей батальонной артиллерии – не так уж ее и много имелось в батальоне, да и калибры не те, чтобы на равных драться с «Королевскими тиграми». Бой просто-напросто был бы более долгим и кровавым, подмога могла бы и не успеть. В одном я твердо уверен: у немцев был приказ вытеснить нас из городка, взорвать дом «почтаря» и уходить. Ничем иным их поведение не объяснить.

Да, тот «Тигр» подорвал именно старлей. Действительно, старый городошник… Когда мы его нашли, все было ясно: одну гранату он успел метнуть, метко поразивши цель, а потом его срезали пулеметной очередью с бронетранспортера. Другие четверо и того не успели сделать… Так их и нашли – с парой гранат у каждого.

Потом? Берлин мне брать не довелось, и до победы я больше не получал наград – но и не ранило ни разу, тоже неплохо. Поздней осенью нашу дивизию вывели домой и расформировали, в число демобилизованных офицеров попал и я, но очень быстро обустроился на гражданке: инженеры с опытом были нарасхват, учитывая, сколько немцы у нас порушили, сколько пришлось всего восстанавливать. За время службы в Германии я в том городке не бывал ни разу, да и в ГДР (к которой городок и отошел) бывать не довелось, да, наверное, уже не доведется: я знаю, иные ветераны туда ездят на разные торжества и никогда не жаловались, что их в ГДР принимали плохо, но вот лично я из тех, у кого к немцам до сих пор… особое отношение. Не хочу их видеть, пусть даже социалистических, речь немецкую слышать не могу. Со многими такое бывает – на всю оставшуюся жизнь, знаете ли.

Так что представления не имею, что теперь на месте того домика. Даже если допустить, что там затеяли какую-то большую стройку, что дверь сохранилась и ее обнаружили – засекретили, конечно же, наглухо. И если почтарь остался жив, попал к нам или к союзникам и восстановил под надзором свою машинерию – опять-таки засекречено наглухо. Вот вы бы засекретили? Ну да, и я тоже…

Вот что еще. Лет через десять после войны мне случилось прочитать кое-что интересное про германское Министерство почт и телеграфа. Любопытная вещь обнаружилась: оно, кроме писем, открыток и прочих посылок-телеграмм, еще и всерьез занималось научно-техническими исследованиями, главным образом в области электротехники, но не только. Были и серьезно оборудованные лаборатории, и соответствующие кадры. Министерство это даже немного поучаствовало в немецком проекте по созданию атомной бомбы. Единственный пример в Европе, да, наверное, и во всем мире. Почему так вышло, выяснять скучно: ну, так уж исторически сложилось. В общем, скорее всего, долбаный изобретатель этот не прикидывался «почтарем», а действительно работал в том министерстве, сугубо по своему профилю, не имел ничего общего с открыточками-телеграммами.

Мои предположения? Нет ни малейших. По недостатку данных. Я все-таки инженер, привык к точным формулировкам, а их просто неоткуда взять. Не берусь и гадать, где мы побывали, где ходили с четверть часа. В ботанических атласах я ни разу не копался, похожих деревьев по книгам не искал – к чему? Возможно, покойный старлей был прав касаемо деревьев, и мы прогулялись по нашей же планете, по матушке-Земле, где-нибудь в Северной Америке или Австралии. Там другие часовые пояса, ничего удивительного, что там ясный день, когда в Германии – глубокая ночь.

Чисто теоретически нельзя исключать, что это какой-нибудь пресловутый параллельный мир. Я о них кое-что читал. Наука, как я понял, их существование допускает, но опять-таки чисто теоретически. В общем, не вижу смысла гадать. Быльем поросло. Дорога, где проезжали повозки и всадники, лес, равнина, домик вдали, который мы не могли тогда рассмотреть… Никаких привязок, никакой полезной информации. Было… И все тут, что еще можно сказать?

1

По нашим терминам – райцентр.

2

Маринарка – пиджак (польск.).

3

Фацет – тип, субъект (польск.).

4

Корпус беспеченьства войсковего (корпус воинской безопасности) – примерно аналог СМЕРШа и войск НКВД в Войске Польском.

5

Автор стихов А. Прийма.

6

Бимбер – польский самогон.

7

Фольксдойче – этнические немцы, жившие до войны не в Германии.

8

Районный отдел народного образования.

9

Камуфлет – замаскированный подрывной заряд.

Content

Александр Бушков
Струна времени. Военные истории

Лесная легенда

Только песня…

Дверь в чужую осень

1