Юрий Корчевский

Ученик Путилина

Глава 1

Несчастный случай

Все же хорошо после напряженной трудовой недели выбраться из города на отдых. Пятница, вечер. Павел сложил папки с делами в сейф, опечатал, отправился на вокзал, на электричку. Полчаса в набитом людьми вагоне, и вот он уже в родных пенатах. В пятницу все, у кого есть дом за городом, либо родня, устремляются на встречу с природой. Свежим воздухом подышать, поесть свежих овощей прямо с грядки, не отравленных химикатами. А Павлу сам бог велел за город, родители-пенсионеры там проживали. Благо – по линии железной дороги, добираться удобно. Своей машиной доберешься не быстрее по пробкам, да и нет авто у Павла, не заработал еще. Кредиты брать не хотел, это как удавка на шею на многие годы. Удивлялся, как люди берут кредит в банке на вещи, без которых можно обойтись легко, например на смартфоны. Каждая новая топ-модель стоит, как месячная, а то и двухмесячная его зарплата. Вполне можно обойтись смартфоном дешевым. Функция телефона – позвонить. А в соцсетях часами зависают только бездельники, которым времени не жалко. Так же и с машиной. Какие его годы? В армии срочную отслужил, потом учеба в юридическом институте, в Следственном комитете служить начал. Должность самая маленькая – рядовой следователь, на погонах по две маленькие звездочки, если к армейским званиям приравнять – лейтенант. Сказать, что от службы в восторге был, так нет. Больше работы бумажной. Запросы, экспертизы, поручения. Но по нынешним временам – стабильность, денежное довольствие выше средней зарплаты по региону, положение, перспективы роста. Считал – все впереди, квартира, семья, машина.

В двадцать четыре года кажется, что все лучшее еще впереди. Поскольку родители простые труженики, то и богатое наследство не светит, всего самому добиваться надо. Но по натуре Павел оптимистом был. Впрочем, в его годы пессимистов почти нет, жизнь еще не била жестоко.

К родителям наезжал каждую неделю, если дела позволяли. Хоть и учился в Питере, а друзей-приятелей почти не осталось, разъехались по местам службы, работы. Павлу еще повезло, как отличник попал на службу в госструктуру. И всяко лучше в Следком, чем в УФСИН. Конечно, были «блатные», которых богатые родители пристроили юристами на свои производства, но таких единицы.

Приехав, быстро перекусил, переоделся и на огород, родителям помочь. Земля, она ухода требует. Грядки вскопать, кусты обрезать, забор подправить. Ребенок он в семье единственный и поздний, помогать есть необходимость. Да и самому приятно летом свежую клубнику с куста поесть или яблоко. Правда, таких вкусных яблок, как на юге, здесь не было. То ли сорта яблонь не те, то ли погодные условия. Все же Ленинградская область – не благословенный Краснодарский край.

Как стемнело, посидели за чаем, поговорили. У родителей новостей никаких, какие новости на пенсии? Больше Павел говорил о том, что в городе произошло. А потом и спать. В деревянной избе ничего не изменилось. Как спал в детстве в своей комнате, так и сейчас там. Кровать, письменный стол, два стула и шифоньер с одеждой, вот и вся обстановка.

После напряженной недели засыпал быстро. Показалось, хлопнуло что-то, громко, недалеко. Наверное – приснилось. Перевернулся на другой бок, а уже отец трясет за плечо.

– Паш, вставай.

– Ночь же еще!

– В соседнем доме Василий чудит. Напился, домочадцев гоняет, а ныне за ружье схватился. Как бы худого не вышло. Ты бы сходил, ружьишко отобрал, а то у него одно бабье царство – жена и три дочки.

Не хотелось сон прерывать, идти, но раз отец просит… К тому же Василий был мужиком спокойным и работящим, пока трезвый. А как выпьет, с катушек слетал, домочадцы прятались то в сарае, то к соседям бежали. Поутру Василий не помнил ничего из «подвигов», а рассказывали – не верил. Конечно, сейчас можно полицию вызвать. Ружьецо отберут, самого Василия в «обезьянник» определят, штраф выпишут. Да с чего его платить, если Василий случайными заработками перебивается? Нет в селе работы и в городе не берут, если только дворником, так ныне конкуренция велика из-за среднеазиатских гастарбайтеров.

Ладно, потратит десять минут, заберет ружье и спать вернется. Зашел на соседний участок, навстречу жена Василия, тетя Катя, метнулась.

– Паша, не ходил бы ты в дом. Как бы чего дурного не случилось.

– А дочери где?

– Они у родни в Питере. Василий-то опять напился, бузотерит, в грудь себя бьет, обиды вспоминает.

Это повторялось почти каждый месяц. Василий был «чернобыльцем», участвовал в событиях на Чернобыльской атомной станции, был ликвидатором. Только многие получили инвалидность, пенсии, а его государство обошло. Для Василия обида, ведь болячек полно, да и зубы сплошь железные, свои сразу после ликвидации аварии выпали.

– Тетя Катя, я быстренько. Ружье только заберу.

– Я патроны-то спрятала, уж неделю как.

– Выстрел-то был, я слышал.

Патроны могли быть в двустволке. Не положено так ружье хранить, заряженным, но кабы все жили всегда по закону. Павел на крыльцо поднялся, дверь распахнул, а перед ним стволы и перекошенное злобой лицо.

– Изыди!

И тут же выстрел. Павел предпринять ничего не успел, слишком неожиданно. В грудь удар сильный, дикая боль, в глазах потемнело, слабость мгновенно накатилась, упал. В голове мысль мелькнула: «Зачем?»

И отключился. Сколько так пролежал – не знает. А только открыл глаза – сверху белое. Выстрел вспомнился.

«В рай попал? Или это больничный потолок?»

Сделал глубокий вдох, боли в теле не почувствовал. А должна быть боль, в грудь Василий стрелял, тоже мне, соседушка.

Скосил глаза – окно, свет дневной бьет. Перед окном стол. От души отлегло, не умер, все земное. Дверь хлопнула, вошел кто-то – и женский голос:

– Павел Иванович, вставать на службу пора.

Женский голос незнаком, но его назвали правильно. Привстал, оперся о локоть. В комнате тетенька лет пятидесяти, на стол завтрак собирает. Странно, он не видел ее никогда, а память на лица у него фотографическая.

Встал, с удивлением увидел на себе исподнее. Кальсоны, белая рубаха. Вроде подобное в кино видел про старину.

– Пожалте умываться, Павел Иванович! – снова тетка и полотенце протягивает.

А где умываться? Осмотрелся, увидел дверь, шагнул. В конце коротенького коридора умывальник. Очень давно был у родителей похожий. Вверху умывальник полукруглый с соском, ниже железная, клепаная раковина, под ней ведро. Роскошь для деревень, похоже – довоенной или послевоенной поры. Да ладно, не привыкать, не боярин. Умылся, вытерся и в комнату. На столе баранки, чашка ароматного чая, в вазочке сахар крупными кусками, щипчики, сахар колоть. Что-то шевельнулось в душе. Странность есть. Пиленого сахара в магазине он не видел давно. Тетка вышла, а Павел к пожелтевшему зеркалу в углу. Рубаху задрал, а кожа чистая. Никаких шрамов от ранений. За руку себя ущипнул – не снится ли все? Да нет, от щипка боль. Бросил кусок сахара в чашку, ложкой размешал, откусил баранку. Ух ты! Давно такого не ел. Мягкая, свежая, сверху маком присыпана, духовитая. Необычным завтрак получился. Обычно чашка кофе и печенье. Обедал в час дня уже в столовой Следкома. Неплохо кормили, но все же не домашняя пища. А ужинал обычно дома. А сейчас он где? Комната не родительского дома и не съемной квартиры. Подошел к окну и замер. Такого не может быть, потому что не может быть никогда! Неизвестная ему улица. Проезжая часть мощеная, по тротуарам люди идут, но одежда странная, такую не носят уже век, а то и два. Глаза потер, но ничего не изменилось. Конный экипаж проехал. Копыта цокают, на передке кучер сидит в картузе. И вывески просто наповал сразили.

«Лавка купца Стасова. Лучшая рыба!». Или «Харчевня господина Воеводина». И вывески старомодные, какие видел на картинах. Это где он? Подошел к шкафу, дверцу распахнул. На плечиках мундир, не похож ни на форму Следственного комитета, ни на какую другую.

Темно-зеленая куртка, серые шаровары, кепи. А еще юфтевые сапоги. Здесь же висела серая шинель и серый же плащ для ненастной погоды, папаха для зимы. А еще – большая черная кожаная кобура с огромным револьвером.

Полиция была утверждена в 1715 году императором Петром I, и первоначально штат ее был невелик. Полицмейстер, его товарищ (заместитель), четыре офицера и тридцать шесть нижних чинов. Кроме того, дьяк и десять подьячих для ведения делопроизводства. Для огромного уже в те времена города мизер. И потому в 1718 году полицмейстеру передали армейский пехотный полк, все чины которого стали полицейскими служащими. Функций на полицию было возложено много – пограничная охрана, выдача паспортов, надзор за питейными учреждениями, уголовный сыск, пожарная безопасность. С годами, кроме городских управлений во главе с полицмейстером, появились полицейские части и участки во главе с участковыми приставами, околотки во главе с околоточными надзирателями. Самые нижние чины – городовые.

И попасть в полицию, получить жетон полицейский было непросто. Предъявлялись жесткие требования. Возраст от 25 до 40 лет, крепкое телосложение и здоровье, рост не менее 2 аршин и 5 вершков (169 см), русской национальности и обязательно православные (иудеев не брали категорически). Кандидат должен был иметь не менее трех классов обучения в училище, предъявить справку, а еще положительные отзывы из полка или от полиции по месту проживания. Большая часть полицейских новобранцев прошли службу в армии, были уволены по выслуге лет либо семейным обстоятельствам.

Служить в полиции было не только почетно, но и выгодно. Например, полицейский надзиратель, имевший чин, равный прапорщику в армии, получал 450 рублей жалованья в год против 300 рублей у армейского прапорщика. Полковник полиции получал в год 1500 рублей довольствия, 700 рублей столовых и 600 рублей на разъезды, кроме того, обеспечивался квартирой от казны. А полковник в армии имел 750 рублей в год, вдвое ниже и без всяких доплат. Правда, гвардейские офицеры имели вдвое больше, да еще премии из личной казны императора в дни его тезоименитства.

В городах был положен один городовой на 500 жителей, на четырех городовых – 1 старший. Всего в Санкт-Петербурге было 38 полицейских участков по состоянию на 1866 год или 58 кварталов. Кстати, в Зимнем дворце была своя дворцовая полиция, в 1861 году она насчитывала 30 человек, в 1905 году их было 144 человека.

Павел форму решил примерить. Не ходить же все время в исподнем, нехорошо. Оделся – шаровары, рубаха с поперечными погонами, сапоги, кепи. Все пришлось впору, как будто на него пошито. Опоясался ремнем с шашкой и револьвером в кобуре, подошел к зеркалу. И едва себя узнал. На него смотрел бравый полицейский, каких видел на редких картинах в музеях. Прямо театрализованное представление, маскарад. Но все это чужое, надо снимать. Если его застанет хозяин, можно получить по шее, разрешения ему никто не давал.

Однако вошла тетушка, всплеснула руками.

– Павел Иванович! Вы, как всегда, вовремя! Уже экипаж прибыл.

Какой экипаж? Он не ждал никого. Однако решил идти. Надо же разобраться, в какую историю он влип, а сидя в комнате ничего не узнаешь. Вышел из дома, обернулся. На углу номер – пятый. Еще бы улицу узнать, да не написано. Что город Питер, это ясно, с запада легкий ветерок, явно морской, с запахом йода, соли. А еще вдали виден купол Исаакиевского собора, его не спутаешь с другим, ориентир отличный.

У пролетки кучер стоит, при виде Павла колпак с головы снял, поклон отвесил.

– Доброе утро, господин Кулишников!

Епрст! Что творится – непонятно. Имя, отчество, фамилия – его, но время другое. Ни машин, ни электричества, ни телефона! На улице ни одного столба с проводами. А должны быть – электрические, телефонные. Хоть бы узнать, какой год?

Павел уселся на сиденье пролетки. Мягко, удобно. Возничий сразу вскочил на передок.

– Как всегда, сперва на службу?

– Именно так.

Пролетка по каменистой мостовой шла мягко, благодаря огромным колесам, но шумно. Цокали копыта лошади, громыхали окованные железом ободья колес. Перебрались через мост.

– А какой сегодня день, братец? – спросил Павел.

В старых фильмах он слышал такое обращение.

– Шутить изволите? Двадцатого дня мая месяца одна тысяча восемьсот шестьдесят седьмого года от рождества Христова! – отчеканил кучер.

Павел был в шоке. Как он попал на полтора века назад? Такого быть не может! Но вида не подал. Мало того, еще были вопросы. Почему его приняли за своего? Он никогда этих людей не видел, но они правильно называют его имя, фамилию. Похож? Но голос, привычки, походка – другие. Не может быть двух абсолютно одинаковых, даже однояйцевые близнецы имеют отличия, пусть и минимальные. Был повод подумать. Но не сейчас, когда цейтнот. Теперь же вести себя спокойно, осторожно. Он стал осматриваться по сторонам. Похоже, едут они в сторону Гороховой улицы, одной из трех центральных, наряду с Невским проспектом, или как называл его государь Петр – Невская першпектива. Однако проехали дальше.

Кучер лихо подкатил к зданию, у входа стоял полицейский. При виде Павла вытянулся во фрунт, отдал честь. Сразу за входом его встретил подьячий, как позже узнал его должность Павел.

– Доброе утро, господин прапорщик. Изволите ознакомиться с почтой?

– Изволю.

– Я уже вам на стол положил. Сверху срочные, из канцелярии.

– Пройдем, почитаешь.

Прочитать Павел мог бы и сам, да не знал, где его рабочее место. Подьячий засеменил на полшага впереди, угодливо распахнул дверь, Павел моментально осмотрелся, увидел вешалку, повесил на нее кепи, пригладил волосы, уселся за стол.

– Чти там срочные! – приказал Павел.

Подьячий по очереди стал читать письма. Написано канцелярским языком, но вполне понятно. В общем – указания, ничего реально срочного. Павел поинтересовался:

– Какие происшествия случились?

Во всех оперативных службах обычно с этого вопроса начинался рабочий день.

– Один момент!

Вернулся подьячий с чиновником «стола приключений», который вел журнал о всех, ставших известными, происшествиях – убийствах, кражах, драках с поножовщиной, разбоях. Павел пробежал взглядом журнал. Написано каллиграфическим почерком тушью. Единственно, что мешало читать – знаки «ять». Знаки эти были отменены советской властью после октябрьского переворота 1917 года. Драка в трактире, ничего серьезного, карманная кража, ущерб невелик – три рубля.

А вот это существенно – убийство на Адмиралтейской. Улица в центре, бедные там не живут, дома частные, а не доходные, не дома, а хоромы. Многие из домов старой постройки до сих пор хорошо сохранились, ибо строили добротно, на века. Не чета нынешнему массовому строительству, где используется труд гастарбайтеров. Выглядит неплохо, а по сути – недолговечно и уж двести лет точно не простоит.

Судя по записи, на происшествие поехал полицейский урядник Абрикосов. Фамилия известная, но в Москве. Вроде промышленник, владелец кондитерской фабрики. Ничего нового в мире не появилось, судя по записям «стола приключений». Так же грабят, убивают. Надо бы съездить, посмотреть. Интересно, как эти полицейские дела расследуют.

– Я поеду на Адмиралтейскую, посмотрю.

– Как изволите, господин прапорщик. Пролетка у подъезда ждет. Только осмелюсь напомнить, через два часа ежедневное совещание у начальника Сыскного отдела.

Память услужливо подсказала фамилию.

– А разве Путилин уже приехал?

– Нет, но он, как всегда, точен.

– Спасибо, я не забыл.

И ехать недалеко, два квартала, но если на каждое происшествие пешком, то к вечеру подошвы сотрешь. Шутка, на полицейских сапогах подошва двойная. В таких зимой, да с теплым носком нога не мерзнет.

На пролетке доехали быстро. У искомого дома несколько человек. Один из них, судя по бляхе – дворник. Перед Павлом расступились. Он вошел в дом. Слуг и домочадцев не видно, но со второго этажа слышен разговор. Легко взбежал по лестнице. У дверей одной из комнат плачущая женщина, рядом две зареванные девицы.

– К убитому вчера посторонние не приходили? – из комнаты мужской голос.

И в ответ, тоже мужской:

– Никак нет-с. Мимо меня мышь не проскочит!

– Не сам же он себя убил? Стало быть – был посторонний.

Павел прошел в комнату. На ковре, на левом боку лежал убитый, мужчина лет пятидесяти, в костюме-тройке. Под головой кровавая лужа расплылась. Увидев вошедшего Павла, со стула вскочил полицейский урядник, в звании вроде старшины. Павел – прапорщик, по-армейски – лейтенант. Был еще офицерский чин поменьше – подпрапорщик, соответствующий младшему лейтенанту.

– Убийство, Павел Иванович! – доложил урядник. – Мыслю – тяжелым предметом по голове ударили.

– И где этот предмет?

– Не обнаружен.

– Из карманов, из комнаты что-либо пропало?

– Не могу знать!

– Женщин допросить надо было.

– Виноват, не успел.

Павел подошел к женщинам.

– Кто обнаружил тело?

– Я.

– Представьтесь.

– Лукерья, жена хозяина.

– Во сколько это было?

– Без четверти одиннадцать. Я смотрю – свет в комнате горит. Чего керосин попусту жечь? Открыла дверь, а он…

Женщина снова заплакала.

– К убитому подходили?

– Было такое. Сначала подумала – плохо ему, а как кровь увидела….

– Не дотрагивались? Я имею в виду – пытались помощь оказать?

– Не было, он уже не дышал.

– Теплый или остыл?

– Не помню.

– Портмоне у хозяина при себе было? В карманах?

– Зачем его дома носить? В горке хранил.

Горкой называли письменный стол для работы стоя, столешница наклонена, чернильница стоит. Вдова подошла, откинула столешницу. Там стопка бумаги, очиненные гусиные перья, песочница с сеяным мелким песком – написанное присыпать, чтобы не смазать. И здесь же кожаное портмоне. Павел взял его в руки, раскрыл, показал содержимое женщине.

– Все здесь? Или пропали деньги?

В портмоне пачка бумажных банкнот разного достоинства. Грабитель не взял бы часть, прихватил все. Похоже, версия ограбления отпадает.

– Ценные предметы, может быть, пропали? Перстень или табакерка?

– Господь с вами, сударь, не курил он и табак не нюхал. А кольцо обручальное на пальце до сих пор.

– Может быть, ссорился с кем-то?

Женщина переглянулась с девицами.

– Вроде нет.

Павел почувствовал – неправду говорит.

– Члены семьи все на месте?

– Сына нет, Прохора.

– Где же он, позвольте спросить?

– Не знаю. Вчера был дома.

– Где-нибудь служит?

– Да нигде он не служит! – выступила вперед одна из девиц. – Только и знает, что в карты играть.

Это уже интересно. В карты могли проигрываться состояния. Не это ли явилось причиной ссоры и убийства? Но какие нервы должен иметь убийца, если это сын? Ударил папеньку и смылся? Куда?

– Родня еще в Петербурге есть?

– Нет, мы сами тверские, здесь еще не обзавелись.

Надо срочно проверить, где сын убитого. Складывалось впечатление, что он каким-то боком причастен к трагическому событию. Павел подошел к уряднику.

– Берите девушку, похоже – она знает, где ее брат может находиться, постарайтесь доставить сюда. И поаккуратнее, без применения силы, по возможности.

– Слушаюсь!

– А я отправлюсь в Сыскное отделение.

Урядник с девушкой вышли. Павел посмотрел на часы, откланялся. Как быть с трупом, он не знал. Надо срочно изучать наставления, приказы, свод законов империи. Без этого плохо. В свое время отправил бы труп на судмедэкспертизу. По крайней мере, была бы установлена причина смерти, но есть ли в Петербурге такие врачи? Вроде бы должны быть так называемые полицейские врачи. Но где они, каковы их функции, он не знал.

Павел поторапливался. Одно дело на пролетке ехать, другое дело пешком. На тротуаре полно людей, не будешь же расталкивать? Едва-едва успел. Интересно было посмотреть на начальника Сыскной полиции. В дальнейшем Путилин Иван Дмитриевич стал легендой сыска.

Современники считали его человеком одаренным, наблюдательным, добродушным и вежливым. Но очень смелым. Своим продвижением по службе и наградам обязан только своему умению видеть то, что другие не видели, аналитическому складу ума, способности делать выводы. Начинал полицейским чином, в звании титулярного советника в отделении полиции рядом с Сенным рынком. Там поднаторел в раскрытии карманных краж и разбоев. В декабре 1867 года получил коллежского асессора, в январе 1870 надворного советника. И дорос до действительного статского советника, чина гражданского, приравненного к генерал-лейтенанту в армии.

Сыскная часть расположена на углу набережной канала Грибоедова и Львиного переулка. А полицейская управа на Садовой улице.

В кабинете Путилина уже три офицера, Павел был последним. Остальные в Сыскной полиции – нижние чины. По моде тех лет Иван Дмитриевич имел пышные бакенбарды. Моду такую завел государь Александр II. Чиновники, как это водится, императору стали подражать.

Путилин поприветствовал собравшихся, открыл «книгу приключений», как назывался журнал происшествий, зачитывал криминальные события, спрашивал – кто конкретно занимается и есть ли какие-нибудь наметки по делу. Спрашивал Иван Дмитриевич по старшинству. Первым отвечал ротмистр. Павел слушал внимательно, на лету хватал образец для ответа и сумел достойно доложить.

– Все свободны, уезжаю к Федору Федоровичу на совещание.

Федор Федорович Трепов был обер-полицмейстером Санкт-Петербурга. Именно по его предложению была создана Сыскная полиция, и он предложил кандидатуру Путилина, разглядев в полицейском задатки отличного сыщика.

Российской империей управлял царь Александр II, сменивший Николая I. Удостоен был эпитета «освободитель» в связи с освобождением крестьян от крепостного права в России и победой в войне за независимость Болгарии от османского владычества. Жаль только, недолго помнили болгары, кому обязаны свободой. И в Первую и Вторую мировые войны выступали на стороне немцев против «братушек», да и в более близкие времена на них надежды не было. То красный свет строительству газопровода включат, когда значительная его часть, морская, уже построена. То запретят строительство атомной электростанции в Беляне, когда по подписанному контракту уже строительство идет. То памятник русскому солдату Алеше осквернят, то запретят пролеты российских самолетов над своей территорией.

Пожалуй, Александр II, как никто другой из императоров после Петра I, провел больше всего назревших реформ. В 1857 году ликвидировал военные поселения, в 1861 году отменил крепостное право, в 1863 году провел финансовую реформу, в этом же году реформировал высшее образование, в 1864 году прошли Земская и Судебная реформы, в 1870 году реформа городского самоуправления, на следующий год – реформа среднего образования, в 1874 году военная реформа.

По Ключевскому: «Александру II досталось обременительное наследство. Он не хотел показаться лучше, чем был, и часто был лучше, чем казался».

За период его правления Российская империя приросла Средней Азией, Северным Кавказом, Дальним Востоком, Бессарабией, Батуми.

В 1867 году Русская Аляска была продана Америке за 7,2 миллиона долларов. По договору Россия передала Японии все Курильские острова в обмен на Сахалин. Уступки на двадцать лет обеспечили нейтралитет США и Японии для России на Дальнем Востоке. В 1858 году по договору с Китаем Россия получила Забайкалье, Хабаровский край, часть Маньчжурии.

Но некоторые реформы запоздали, разразился экономический кризис. Устойчивый рост показывало развитие железных дорог.

Павел не подозревал, что ему лично придется встретиться с государем. Он вновь направился на Адмиралтейскую, в дом, где произошло убийство. Туда уже вернулся урядник, да не один, с уловом, сыном убитого. Сын был изрядно пьян и «поплыл».

– Не хотел я папеньку убивать, случайно вышло.

– Урядник, засвидетельствуйте показания, для суда пригодятся.

Незатейливое какое-то отцеубийство и убийца – слабохарактерный недоумок. Талантов хватило только проматывать отцовские деньги. Оставшуюся часть дня Павел изучал законы Российской империи. В его кабинете, в книжном шкафу собраны все тома, вместе с поправками, а также уложения, постановления. Понятно, что за три часа только несколько страниц одолел, все же не беллетристика легковесная. Еще один том забрал домой. Телевизора, как и интернета, нет, так проведет время с пользой.

В бумажнике обнаружил несколько бумажных купюр и мелочь, решил на обратном пути заехать в «Пышечную», сохранившуюся до современных дней. Заведение было широко известно всем петербуржцам и многим гостям города и располагалось на углу Невского проспекта и Большой Конюшенной. Туда отвезла его пролетка.

– Ждать? – спросил кучер.

– Езжай!

Боже, какие восхитительные ароматы! В пышечной народу полно. Выбор пышек, пирожных, пирожков – огромный. Чай горячий, ароматный, из самовара, к чаю подавали кусковой сахар.

Подкрепившись, повеселел, отправился на съемную квартиру. Мысль мелькнула – далековато он живет, надо бы поближе к службе найти. Многие так и делали. Проезд на извозчике дорог, конка ходит редко, особенно зимой. Однако жилье в центре совсем не дешевое, Павел предполагал. В его время было так же. Учитывая служебный транспорт, можно было повременить.

На квартире разделся, нашелся домашний халат и тапочки. Мысль мелькнула. Каков был этот Кулишников? Ведь полный его тезка! А может, и не тезка, а он сам, только в другом измерении. Ну не должно совпадать всё – имя, фамилия, внешность. А еще занятно было, что он надел халат и тапочки, хотя был брезглив и никогда чужих вещей не носил. Обычно чужие вещи пахнут прежним хозяином, а теперь он запахов не уловил, как будто вещи после стирки. Начал читать нехотя, потом увлекся. Начало темнеть, и он зажег свечи в канделябре и оторвался от свода законов, когда в комнате хозяйки, через стену, настенные часы пробили полночь. Спать пора, завтра наверняка день не из легких, потому как не знает толком ни сотрудников, ни законов, тех многих деталей, которые отличают новичка.

Ближе к обеду его вызвали к Путилину.

– Присаживайтесь, голубчик. У меня к вам деликатная просьба.

– Помогу, если это в моих силах.

– Сейчас объясню. Попал я вчерашним вечером в неприятную ситуацию. Возвращался из Парголова в столицу на одноколке. И вдруг из темноты четверо мужиков, да с топорами. Один лошадь под уздцы схватил, а трое подступились. Требуют бумажник отдать, не то зарубят. Один из тех, что совсем с цепи сорвался, готов был топор в дело пустить. Главарь остановил. Бумажник из сюртука вытащил, а другой часы на цепочке из часового кармана выхватил, причем цепочку дернул так, что петлю на брюках порвал. Бога благодарю, что жив остался.

– Совсем обнаглели! Самого начальника Сыскной полиции ограбили!

– О том никому пока!

– Велика ли потеря?

– Часы жалко, подарены Федором Федоровичем за службу, с дарственной гравировкой, известной фирмы «Буре и сын». Полагаю, рубликов сто стоят, как не больше. И в бумажнике двести тридцать было.

– О!

Отобрали половину месячного жалованья Павла, если по количеству судить. А Путилин продолжил:

– Мыслю я, это как раз «парголовские черти». Точно сказать не могу, они обычно жертв своих убивают. И лиц в темноте я толком не разглядел, уж очень темно было.

«Парголовскими чертями» называли жестокую банду, около полугода терроризировавшую жителей пригорода столицы. Грабили только в темноте на дорогах. Местные уже знали, по вечернему времени не ездили. А кто транзитом следовал в столицу – вот же они, уже огни города видны – жестоко расплачивались за свою торопливость и беспечность.

И Путилин едва не пострадал, ибо оружия с собой никакого не брал, иногда только кастет.

– Прикажете сыскное дело завести, Иван Дмитриевич?

Путилин фыркнул возмущенно.

– Полноте, сударь. Мщения желаю и поимки. Вы, как человек не семейный, да из драгунов, очень могли бы помочь.

– Внимательно слушаю.

– Данилу Плещеева знаете? Себя шире и силы немереной, жеребца на спор поднимал. Полагаю маскарад устроить. Данилу в женское платье одеть, в темноте усы-то видно не будет. Он со мной в коляске, а вы ездовым, уж простите.

– Вроде как на живца хотите людишек разбойных выманить?

– Абсолютно точно!

– Я согласен! – выпалил Павел.

– Затея опасная.

– Я готов.

– Тогда приготовьте оружие. Револьвер, только не в кобуре. И палаш обязательно. И в цивильном.

Палаш – вроде длинного кинжала. С шашкой несподручно, ее не спрячешь, да и мешается. А палаш – штатное холодное оружие артиллерийских расчетов. Под полу верхней одежды спрятать можно и применить в нужный момент. Путилин продолжил:

– И я вооружусь, и Данила. Тогда встречаемся в восемь вечера. Проедемся до Парголово и назад. Думаю – после полуночи кататься уже бесполезно. Да и на следующий день всем на службу.

– Разрешите идти?

– Павел Иванович! – укоризненно покачал головой Путилин. – Вы уже не в армии.

– Но на государевой службе!

– Можете быть свободны.

В своем кабинете Павел проверил револьвер. Вычищен, заряжен, вот только не стрелял из него никогда Павел. Упущение большое, личное оружие должно быть пристреляно. Получил под роспись у урядника палаш. В потертых ножнах, явно побывавший в боях, потому как на клинке зарубки есть. Зато без ржавчины и смазан, из ножен выходит свободно и беззвучно. После службы, когда в отделении остались только двое дежурных, на пролетке доехал до съемной квартиры, переоделся, поужинал и снова в отделение. В коридоре едва не испугался. Навстречу ему тетка дородная и с усами.

– Фу ты, Данила! Напугал.

– Я сам себя в зеркале испугался! Ха-ха!

Уселись в пролетку. Павел на место ездового, на передок взгромоздился. Путилин и Данила на мягкое сиденье. От лошади сильно пахло терпким потом. Пролетка мягко покачивалась на рессорах. По Невскому народ гуляет, все в нарядах добротных. Выехали за город, не спеша добрались до Парголово, дали лошади отдых. Данила с наслаждением выкурил папироску. Отправились в обратный путь. И, как назло, никакого нападения. На следующий день поездку повторили, снова безрезультатно. И еще одну, с нулевым эффектом. С каждой поездкой Путилин мрачнел. Получается, он, начальник Сыскной полиции, кавалер четырех орденов и медали, не может изловить грабителей, людей примитивных, алчных и жестоких. Повезло на четвертую ночь. За предыдущие поездки устали. Днем работа, а потом полночи в напряжении. И это сказывалось, Павел ловил себя на мысли, что хорошо бы запереть дверь и хоть пару часов вздремнуть. Голова соображала туго, отвечал он на вопросы с задержкой.

И в эту ночь выехали уже без особой надежды на успех. Не зря говорят, Бог помогает терпеливым и настойчивым. Не успели отъехать от последней городской заставы на пару верст, как из ночной темноты появились грабители. Все шло по сценарию, описанному Иваном Дмитриевичем. По всей видимости, роли у грабителей были расписаны. Один сразу к лошади, схватил за уздцы. Двое к пролетке справа, один слева, чтобы не сбежал никто. У всех в руках топоры. В умелых руках оружие страшное. А на Руси издавна каждый деревенский мужик умел с топором обращаться мастерски. Никто не успел ни слова сказать, как Данила треснул грабителя огромным кулаком по харе. Тот без звука рухнул. И Павел, и Путилин схватились за палаши. Ими сподручно топоры отбивать. Пока револьвер выхватишь, пока курок взведешь, ибо самовзвода не было, можно схлопотать удар топором. Но грабители не убоялись, вступили в схватку. Еще неизвестно, кто одержал бы верх, если бы не Данила. Еще один удар кулаком в грудь бандита. Хруст костей, вопль – и еще один повержен. На другого оба сыщика навалились разом, топор из рук выбили. Павел применил удушающий прием, грабитель и обмяк. Четвертый, державший лошадь, видя, как развиваются события, бросился наутек.

– Держи его! – закричал Путилин.

Павел принял команду на свой счет, побежал. Ориентировался по топоту ног убегавшего бандита. На ходу ухитрился палаш в ножны убрать, достать из внутреннего кармана револьвер, взвести курок и выстрелить. Целился вниз, по ногам. Для него было важно захватить живого грабителя, чтобы допросить можно было, а лучше всего награбленное вернуть. Особенно хотелось часы карманные Путилину возвратить. Грабитель только ходу поддал. Павел закричал:

– Стой! Буду стрелять!

На мгновение остановился, повел оружие на звук ног, нажал спуск. Вспышка выстрела ослепила. Да о чем говорить, если патроны шпилечные, допотопные, заряжены дымным порохом. В ночи дыма не видно, а белым днем было бы целое облако. Грабитель завопил и упал. Павел подбежал.

– Кричал же – стой! Куда тебя?

– Ой, в ногу! Как палкой ударили, не чувствую!

– Оружие есть?

– Нож-складенец.

– Давай сюда.

О! Ничего себе складенец. Лезвие едва не в локоть длиной. Павел нож в свой карман убрал.

– Вставай, идем к пролетке.

– Больно!

– Сам виноват. Топай, не зли! А то я еще выстрелю, уже в башку твою глупую!

Троих у пролетки уже Данила повязал. Полицейский не церемонился, узлы завязывал крепко. Одного, которого он первым ударил и который все еще без чувств был, положили под ноги седокам. Раненого усадили на передок, соседом к Павлу. А еще двух веревками к экипажу привязали. Лошадь медленно пошла к городу. Тяжеловато ей с таким грузом. За пролеткой семенили грабители. До Сыскной полиции добирались долго, сдали задержанных в кутузку. Было такое зарешеченное помещение, ныне его называют «обезьянником».

Ехать домой? Спать уже некогда. Да и грабителей по горячим следам допросить надо. Если в банде другие члены есть, узнав об аресте, разбегутся, ищи их потом. Так думал Павел, и так решил Путилин.

– Павел Иванович, голубчик! Все понимаю – устал, спать хочется. Но надо бы допросить грабителей. Вам двое, мне двое, до утра управимся.

В принципе, так и надо действовать, пока разбойники в шоке от задержания, в себя не пришли.

Помощь раненному в ногу бандиту оказал полицейский Данила. В армии научился, и в полиции часто приходилось помощь оказывать раненым. Доктора-то поди найди, а «скорой» не существовало в принципе. Да и будь она, как вызвать карету к пострадавшему? Перебинтовал, кровь остановил, а пулю из раны доставать уже доктор в тюрьме будет, если раньше не повесят. За «парголовскими чертями», как прозвали банду в народе, не только грабежи, а и смертоубийства. Закон за такие преступления карает сурово: или виселица, либо каторга, на которой долго не живут, слишком суровые условия в Сибири. Работы для каторжников тяжелые, в каменоломнях, на рудниках. Для уголовников условия намного жестче, чем для политических.

Если Павел допрашивал разбойников жестко, то Иван Дмитриевич вежливо, чего разбойники не заслуживали. Оказалось – все из Парголовского пехотного полка, солдаты должны были демобилизоваться и решили домой вернуться с «капиталом». Парни деревенские, насмотрелись, как городские живут, завидно стало. И не придумали ничего лучше, как грабить. Мало того, жажда наживы была столь велика, что не останавливались перед убийствами. Рубили топорами даже женщин, снимали с убитых украшения, стягивали кольца и перстни.

И если бы не такая подвижная ловушка на «живца», то их бы поймать не удалось, поскольку через несколько дней солдаты уже поехали бы домой. Ценности, добытые неправедным путем, хранили в общем тайнике. Путилин и Павел сразу решили содержимое тайника изъять. Если кто-то из сообщников остался на свободе, может воспользоваться. Взяли с собой самого «разговорчивого», который не стал запираться, и снова в пролетку. Лопату прихватили, на облучке ездовой сидит. Утром рано, едва рассвело, уже прибыли на место.

– Тут, – ткнул пальцем под большую сосну разбойник.

– Бери лопату и копай! – приказал Павел.

Сам взял в руки револьвер, предупредил:

– Вздумаешь бежать, башку прострелю без предупреждения и оставлю в этой же яме.

– Грешно не отпевать, – ответил разбойник.

– А ты других убивал и не отпевал? Или свечи в храм ставил, святцы читать священнику заказывал? Не зли меня, копай.

Земля рыхлая, копать легко, да и зарыты ценности были не глубоко. На два штыка лопаты углубился разбойник, как железо лопаты звякнуло о железо сундука. С трудом вытащили из земли деревянный сундук, окованный железными полосами, откинули крышку. Путилин сразу показал пальцем:

– Мои часы и бумажник!

– Иван Дмитриевич, лучше бы вам забрать. Иначе только после суда вернут, как без часов-то?

– Верно.

Павел сам и бумажник достал и часы. Путилин открыл крышку, часы остановились, запас хода за четверо суток иссяк, стрелки застыли. Иван Дмитриевич определил часы в часовой карманчик на правой стороне брюк, прицепил цепочку. И бумажник открыл. Деньги были на месте.

Павел распорядился кучеру:

– Грузите сундук вместе с разбойником. Да не на запятки, а нам под ноги.

За сиденьем для пассажиров была площадка, на которую ставили сундуки путешествующих. У богатых были кожаные кофры. Они легче, элегантнее, чем деревянные сундуки. А чемоданов еще не было. Если вещей не много, везли в саквояжах. Грузить сундук с ценностями на запятки небезопасно.

Добрались до Сыскной полиции к полудню, втащили сундук в помещение. Путилин сразу приказал составить опись содержимого. Опись проводили при двух свидетелях, как положено по закону. Описывать долго, поэтому привлекали дворников. Они всегда сотрудничали с полицией. Обычно дворниками работали татары, трудились добросовестно, на улицах чисто. Вообще некоторые сферы деятельности захватили явочным порядком. Например, почти во всех ресторанах официантами были молодые мужчины из Твери. И место передавалось по наследству. Многие лодочники – чухонцы. Весь Петербург стоял на реках и ручьях и без лодки во многие районы города добраться затруднительно. Изначально на Васильевском острове улиц не было, а по примеру Голландии каналы, и назывались они линиями. После смерти Петра каналы пришли в запустение, их засыпали, а название «линия» осталось. Именно линии, а не улицы, проспекты, переулки или тупики.

Путилин подозвал Павла.

– Павел Иванович, главное сделано. «Парголовские черти» под замком, награбленное изъято. Езжайте домой, голубчик, отдыхайте. А завтра с утра дело оформлять и в суд.

Сыскная полиция работала быстро. Если злодей задержан и доказательства есть, нечего его содержать. Суд решит, куда его определить. На каторгу, на виселицу или в тюрьму. Членовредительством, как то: выжиганием клейма с надписью «ВОР» на лбу, либо вырыванием ноздрей, отрезанием языка – уже не занимались.

Павел уснул прямо в пролетке, и разбудил его извозчик:

– Господин Кулишников! Мы на месте!

– Спасибо, братец! Что-то сморило меня.

В комнате разделся и спать. Какое же это счастье – спать в уютной постели вволю! А утром проснулся с мыслью: «Какой сегодня день недели? На службу он ходит уже шесть дней. Или семь? Должны же быть выходные? Понятно, что у полицейских ненормированный рабочий день, переработки как правило. Надо узнать у хозяйки. Хотя нет. Иван Дмитриевич говорил – сегодня оформлять дело и подавать в суд. Все равно выспался, дома делать нечего. Надо бы найти квартиру поближе к службе. Очень много времени уходит на дорогу. А надо бы так, что пешком да неспешно пять-десять минут».

На службе взял образец дела, все оформил, перепроверил. Непривычно писать гусиным пером и тушью. С непривычки испортил два листа, тушь упала, кляксы получились, пришлось листы переписывать заново. Уже и «яти» стал ставить, где надо. Закончив дело, подошел к дежурному надзирателю.

– Не подскажете, как можно комнату или квартиру поближе снять?

– Да чего проще? Вон в ведомостях объявления. Берите, читайте.

На столе у дежурного лежали «Невские ведомости». Павел снова уселся за стол в кабинете. Одно объявление показалось интересным. Судя по адресу – рядом. Вернул газету дежурному, спросил – далеко ли адрес? Для перепроверки. Все же многие улицы имели другие названия. После революций и Великой Отечественной войны массово переименовывали, потом нагрянула демократия, и улицы снова стали переименовывать. То прежние, дореволюционные имена возвращали, то новые давали. И с памятниками такая же вакханалия. Сносили, ставили на их место новые.

Отправился смотреть. Действительно, от отделения Сыскной полиции – один квартал. Сейчас рядом с этим адресом стоит храм Спаса-на-Крови, на месте гибели императора Александра II. Частный одноэтажный дом, для квартиранта отдельный вход, комната меблированная и цена подходящая – четыре рубля в месяц, ежели без пансиона. А ежели завтракать и ужинать, то восемь. Павел договорился о полупансионе – только завтрак. Вручил задаток и получил ключи. Завтра первое июня, начало месяца, сегодня можно переехать. Пришлось нанимать извозчика. Вроде не семейный, а вещей набралось много – форма летняя, зимняя, парадная, по две пары обуви к сезону, да головные уборы, бритвенный прибор, да прочего набралось так, что всю пролетку загрузил. К вечеру же и все вещи развесил в шкафу. Возня утомила, зато радовала перспектива поспать на полчаса больше. Павел по определению был совой. Спать любил ложиться поздно и так же поздно вставать.

В понедельник предупредил дежурного о смене адреса. Случись вызвать на происшествие, чтобы нашли сразу.

А немного позже Путилин его удивил, да не только его. Павел в кабинете сидел, когда из коридора донесся шум. Вышел полюбопытствовать. У стола дежурного старик сидит с окладистой бородой, по одеянию – селянин, на голове колпак, на ногах – плетеные лапти. Одно слово – беднота. И дежурный ему втолковывает:

– Тебе не сюда, дед. Здесь серьезное заведение, полиция. Всяких супостатов ищем. А будешь отрывать от работы, вытолкаю взашей.

А селянин вдруг расхохотался. Бороду снял и колпак, и перед Павлом и дежурным предстал Иван Дмитриевич собственной персоной.

– Как я вас провел?

А ведь действительно, начальника никто не признал. А всего-то накладная борода, немного грима и другая одежда. Тогда не знал Павел, как и многие сотрудники Сыскного отдела, что Путилин мастер по переодеванию. То в священника вырядится, то в солдата, а то и босяка из низов, как сегодня. Прямо актер в Путилине умер. И переодевался в дальнейшем Иван Дмитриевич часто. Причем переодевания помогали делу, позволяли выходить на след подозреваемого.

А еще, поскольку первое число месяца, после обеда прибыл на пролетке казначей полиции с охранником, вооруженным полицейским. Холодное оружие имели все полицейские, а с огнестрельным хуже. Всего имелось револьверов на тридцать процентов от штатной численности. Позже, когда появился русский «смит-вессон», оснащенность возросла, но не до конца. И только после массовых выступлений 1905 года, да с производством дешевого и надежного «нагана», револьверы имели уже все полицейские. Никто из власть предержащих подумать не мог, что волнения могут быть массовыми. Ведь царственная особа, это посланник Божий, данный народу на управление. А народ стал бунтовать, подстрекаемый разного рода партиями. К сожалению, все силовые структуры зреющее недовольство проморгали. А если кто из агентов и докладывал, то начальство отмахивалось. Власть считала главным злом уголовников, к политическим относились снисходительно. Мол, бузят по молодости, по недомыслию. Политический ссыльный вместе с уголовником не находился, мог брать в ссылку до 5 пудов багажа (80 кг). Им, в отличие от уголовников, дозволялось носить собственную одежду, а не арестантскую робу, пользоваться постельными принадлежностями. Они могли приобретать в тюремной лавке один раз в неделю продукты и предметы обихода. Имели право читать газеты и журналы, могли общаться между собой, им давали свидания с родными, но не более двух раз в неделю.

Режим более чем лояльный. Не вразумились, подстрекали народ. Кончилось потом все февральской революцией 1917 года и октябрьским переворотом. Страна, имевшая полновесный золотой рубль и пятую экономику в мире, скатилась к гражданской войне. Знали бы еще революционеры, что многие из них закончат свою жизнь в 1937 году.

Жалованье получили все, ходили довольные. И Павел получил свои сорок рублей, жалованье полицейского прапорщика.

По заведенному порядку офицеры вечером пошли в трактир по соседству, попили пива, да с пирогами, пообщались. Такие посиделки были редки, но сотрудников сплачивали.

Глава 2

Лодочники

В Петербурге появилась банда, грабившая дома. Причем не только грабили, но убивали домочадцев. Обер-полицмейстер Трепов приказал Сыскной полиции в кратчайшие сроки сыскать злодеев и задержать. Дело резонансное, как правило, грабили и убивали людей в домах богатых – чиновников, купцов, промышленников.

На совещании офицеров у Путилина высказывались разные версии. Сначала думали – слуги были наводчиками, зачастую из зависти, злобы. Так ведь и слуг убивали, что делало версию маловероятной. В городе росли и множились слухи об огромной банде. Люди состоятельные стали нанимать дополнительную охрану. Сыскной отдел озадачил всех информаторов. В среде низшего сословия такие были. Кто-то доносил за деньги, другие – чтобы от полиции было послабление, не посадили за проделки, пусть и не очень серьезные, но незаконные. Без информаторов нельзя, они были и будут во все времена и в любой службе, как бы она ни называлась. Достоверные сведения изнутри банды можно получить только от людей, действующих в самой группировке. Они знают членов, место их жительства, о совершенных преступлениях и готовящихся. Но пока никакой «стукач» никакую информацию дать не мог.

И Путилин решил вечером попытать счастья сам. После службы переоделся, надев тряпье, измазался грязью, взлохматил волосы, в общем, выглядел настоящим мошенником, бродягой. И отправился в трактир у Сенного рынка. По прежней службе знал, что место это злачное, порядочные люди туда не заходят, опасаясь быть ограбленными или избитыми. Были слухи, что и водка там продается не казенного производства, а кустарного и скверного качества. Уже само это было серьезным нарушением закона со стороны владельца трактира. Но по поговорке: не пойман – не вор. Хоть и служил прежде в этом районе Иван Дмитриевич, а не боялся, что узнают его, настолько «маскарад» изменил облик. Водочки заказал, закуску скромную – ржаной хлеб и селедку. Незаметно для окружающих ухитрился водочки на себя плеснуть, для запаха, чтобы не усомнился никто, что пьяница перед ним. Да еще с трактирщиком рассчитался мелкими медными деньгами, якобы милостыня, собранная на паперти. Ну не расплачиваться же десятирублевой ассигнацией, новенькой и хрустящей, пахнувшей краской? Сидел за столом, подперев голову рукой, внимательно слушал разговоры вокруг. Народу в трактире все прибывало, уже тесно сидели, после выпитого говорили громко, особо не стесняясь. Да и кого? Вокруг все свои, гопота, воры, насильники, грабители, можно сказать – близкие по духу.

Заинтересовавший его разговор случился ближе к полуночи. Посетители все под хмельком, уже и драки вспыхивали. Здоровенный вышибала не церемонясь хватал драчунов за ворот, выволакивал на улицу. Деритесь там, а в трактире должен быть порядок, чтобы ни посуда не пострадала, ни мебель. Хотя мебель пострадать никак не могла. Лавки и столы массивные, деревянные, такие кувалдой не сломать.

А услышал Путилин слова о купце Шумилине, ограбленном три дня назад. Самого купца и жену его спасло то, что у родни ночевали. А двух слуг, вступившихся за хозяйское добро, убили ножами. Добро-то все равно забрали, и много. Один-два человека унести столько не смогли бы, отсюда Путилин делал вывод, в шайке не менее пяти человек орудовало. Одежды вынесли много – шубы, шапки, да еще товаров, припасенных для продажи. А торговал Шумилин тканями, и каждый рулон весил немало, а таких пропало восемнадцать.

С виду говорившие о Шумилине похожи на мастеровых, судя по одежде, а вот руки не рабочие. Нет ни мозолей, ни въевшегося в кожу мазута. Мужички встали, направились к выходу. Почти сразу за ними Путилин. Мужички абсолютно не стереглись, никакого понятия о скрытности, болтали громко, не оборачиваясь. В ночи голоса хорошо слышны, и сыщик, отстав от пьяненьких, слышал отчетливо разговор. Между тем мужики вышли к Екатерининскому каналу, ныне имени Грибоедова, спустились с набережной к реке, сели в лодку, отомкнув замок на цепи. Оба сели на весла, и лодка ходко пошла по течению. Путилину приходилось идти быстро, даже временами бежать.

Через версту с гаком Екатерининский канал пересекался с Крюковым. Лодка свернула в него, вышла к реке Фонтанке и опять вниз по течению и пристала к берегу у Мало-Калинкина моста. Фу! Сыщик перевел дух. Люди выбрались из лодки, прошли в дом. Путилин, немного выждав, подобрался ближе, рассмотрел номер. Домой отдыхать уже не пошел, скоро утро, направился в Сыскную часть, где вздремнул на коротком и неудобном диванчике у себя в кабинете.

Утром, на совещании с офицерами сообщил о мужиках, о разговоре. Самое занятное было в том, что в газетах фамилия купца не упоминалась, да и о самом происшествии упоминалось вскользь.

Павел напрягся, все время мелькала и исчезала какая-то мысль. Взял со стола «книгу приключений». Зачитывал криминальные происшествия и втыкал булавку в адрес на карте. Двенадцать грабежей с убийствами и все по набережным рек и каналов. Путилин сразу ухватил догадку.

– Лодочники? Награбленное на лодках увозили? Вот почему их свидетели не видели. Ни подвод, ни людей. А ведь ночью городовые службу несут, никто банду не узрел. Очень логично, Павел Иванович! Вопрос ко всем. Что мы можем предпринять? Устроить засаду? Не знаем адреса будущего преступления. Только перехватить лодку с бандитами и награбленным.

После обсуждения решено было дежурить по ночам на реках и каналах. Пять офицеров отдела, пять лодок, в помощь сыщикам по паре полицейских из околотков. Каждому офицеру определили местоположение на воде. В основном там, где были перекрестки водных путей. При такой расстановке малых сил удавалось контролировать центр города, на окраины уже личного состава не хватало. Да и сомневались офицеры, что разбойники будут орудовать там. На окраинах живет рабочий люд, мелкие лавочники, особо на грабеже не разживешься. Преступники далеко не дураки, выгоду свою видеть умеют.

Павел нашел еще одно упущение в Сыскном отделе. То ли не видел его Путилин, то ли не хватало сил. На весь огромный город, не считая Путилина, четыре офицера по особым поручениям, двенадцать сыщиков в чине унтер-офицеров и двадцать человек нижних чинов.

А вопрос касался сбыта краденого. Грабители и воры забирают чужое добро, чтобы продать на рынке, выручить деньги – на выпивку и еду, продажных женщин, на обувь и одежду себе. Задержи сбытчика, сразу двух зайцев убьешь. Вернешь украденное владельцу и выйдешь на след преступника. По мнению Павла, стоило делать подробную опись предметов да человеку наблюдательному обходить рынки. Пойманный на сбыте краденого торговец отпираться долго не будет, ибо тогда сам пойдет под суд, как вероятный разбойник.

С советами Павел к Путилину не лез, такой инициативы начальство обычно не любит. Сказал как-то раз, Иван Дмитриевич отмахнулся. Немного позже сказал:

– На горячем преступников брать надо, а не на свидетельских показаниях. Найдется грамотный адвокат, скажет – он не скупщик, сам купил, да размер вещички не подошел, решил продать.

М-да, сложно. Ибо ни фото еще не было, ни отпечатков пальцев, ни химических меток на деньгах. Сыск только начинал свое существование, не имел опыта. Павел теоретически знал больше, чем весь Сыскной отдел. Но многие знания были неприменимы. Отличное доказательство – отпечатки пальцев с места преступления, а метода еще нет. ДНК биологических жидкостей – слюны, крови, но и его не существует. Вот и остается надеяться на интуицию, знание местных особенностей, логику.

К вечеру Павел поужинал, проверил револьвер. Его лодка должна была располагаться на пересечении Екатерининского канала и реки Мойки. Обе водные артерии довольно оживленные днем и пустынные ночью. Мосты есть не везде, на извозчике иной раз объезжать приходится. А реками, каналами пронизан весь город, на болотах построен и в устье большой реки. И на лодке зачастую добраться до нужного адреса быстрее. Многие зажиточные люди имели и выезд – пару лошадей с пролеткой, и лодку у причала рядом с домом.

Полицейский департамент имел речную полицию, правда, немногочисленную по личному составу. А на оснащении лодки и небольшой паровой катер. Вот эти лодки и полицейские были задействованы в придачу к сыщикам.

Речная полиция располагалась тогда в здании рядом с домиком Петра, недалеко от Петропавловской крепости.

Павел уселся в лодку, где уже находились двое полицейских. Они на веслах, он на руле. Для речных полицейских грести – дело обычное, набирались в это подразделение уволенные из флота по выслуге лет или перешедшие на службу, что тоже дозволялось.

Гребли мощно, сейчас главное – уйти с Невы, с судового хода. На Неве течение быстрое и глубины большие, морские корабли до Биржи доходят от устья, а то и выше.

Идти под веслами пришлось далеко и против течения, но уже через час заняли позицию. Встали в тени набережной. Луна в эту ночь светила ярко, но с воды и набережной их не видно. Однако во вторую половину ночи диспозицию придется менять, встать на другую сторону канала, потому что луна сменит место на небосклоне.

Павел попросил полицейских не курить и не разговаривать. Над водой звуки разносятся далеко. Первый месяц лета, но от воды сыростью тянет, зябко. Павел посожалел, что легко оделся. Поверх гимнастерки можно было куртку набросить. По набережной проезжали редкие экипажи, на каналах движения нет. В ту пору люди спать ложились рано и с солнцем вставали. Электричества нет, а при лучине или свечке тонкую работу – писать, читать, шить – долго не выполнишь, глаза устают. Да и платить за свечи надо. Сальные подешевле, однако запах от них. Восковые дорогие, но пахнут приятно. Но хватит одной свечи не более чем на пару часов.

Павел посмотрел на часы. Еще час и можно заканчивать. Полицейские откровенно зевали, борясь со сном. Ночью и в неподвижности сложно не уснуть. Ба! Послышался всплеск, потом еще и еще. Полицейские встрепенулись. С Мойки на Екатерининский канал выскользнула лодка. Да не одна, а две. Позже оказалось, что на первой лодке гребцы, а вторая шла на привязи, на буксире. Гребцы на лодке работают слаженно, в такт, гребки мощные. Что это они перевозят во второй лодке? Нормальные люди, которым скрывать нечего, работают днем, а ночью спят.

– Стой! – закричал Павел. – Полиция!

Гребцы заработали активней.

– Хорош ночевать! За весла! – скомандовал Павел.

Полицейские принялись грести. А догнать не получается, скорости одинаковы. Павел достал револьвер.

– Приказываю остановиться! Или буду стрелять!

И для убедительности выстрелил вверх. А еще выстрелом подал сигнал – преследую. Вторым выстрелом из «Лефоше» прицельно по лодке, целясь в гребцов. Промазал, движение их подобны маятнику: согнутся – разогнутся. В темноте ни мушки, ни целика не видно. Но выстрел сыграл свою роль. Поперед лодки уже выгребал ялик с полицейскими с Крюкова канала. Казалось бы, на неизвестной лодке оказались в западне. И спереди и сзади полицейские. Но лодочники думали иначе. Один из гребцов ножом перерезал линь к буксируемой лодке. И гребцы налегли на весла, желая скрыться. Но уже и Павел закусил удила. Он закричал полицейским с другой лодки:

– Держите лодку с грузом, а я за беглецами.

Сам привстал и открыл огонь из револьвера. Бах! Бах! Шесть выстрелов подряд. И все мимо. Лодка, в которой Павел, раскачивается от мощных гребков. Павел сел, с трудом перезарядил револьвер. Чертовы шпилечные патроны, очень неудобные при перезарядке даже днем, а в темноте вообще мучение.

– Суши весла! – приказал он.

Полицейские грести перестали, теперь лодку несло только течение, она слегка покачивалась с борта на борт. Павел снова встал. Выстрел, другой, весь барабан выпустил. На этот раз удачнее, на лодке беглецов вскрик и видны только два силуэта. Но уже и мост Мало-Калинкин прошли, впереди Нева. Смогут ли полицейские догнать? Павел недооценил Путилина. У места слияния Фонтанки и Невы маячил паровой катер.

Первые пароходы, называемые стимботами, появились в Санкт-Петербурге в 1815 году. Пароход был изготовлен на заводе Берда, имел маломощную паровую машину, развивал ход до 9 км/час и осуществлял движение между Санкт-Петербургом и Кронштадтом. В 1817 году пароходы появились на Волге, ходили между Москвой, Нижним Новгородом и Казанью. Паровая машина приводила в движение гребные колеса – либо два по бортам, либо одно на корме. Гребной винт появился только к концу века. Строительство пароходов продолжалось до 1959 года, а последний пассажирский пароход был снят с линии в 2012 году в Архангельске.

На катере слышали стрельбу, сразу насторожились, вывели паровик на середину Фонтанки. А уже по течению к ним несет лодку. Речные полицейские опытные моряки, направили катер на лодку, легкий таран в скулу лодки, и она перевернулась. Люди из лодки выпали, барахтаться стали, орать. Тонуть никому не хотелось. С катера бросали веревки с петлей на конце, по типу татарских арканов, вытаскивали людей на палубу, обыскивали и связывали. Из четверых, находившихся в лодке, вытащить из воды удалось троих. Четвертый не ушел, а будучи ранен Павлом, пошел на дно. Еще один был легко ранен в руку, так что стрельба Павла не пропала.

Паровой катер пошел вверх по Фонтанке, взяв на буксир лодку Павла. На перекрестке водных путей катер пристал к берегу. А здесь полицейские уже обыскивают лодку с грузом. В мешках – вещи, много, все в хорошем состоянии. Почти сразу появился Путилин. Сыщик был на пролетке, курсировал по набережной. А услышав стрельбу, поехал на звук. Тут же, на палубе катера, устроили короткий допрос. Задержанные были в шоке после погони и задержания. Да еще смерть приятеля морально угнетала. Сознались в грабеже дома на Мойке. Но Главаря среди них не оказалось, он плыл на другой лодке. Задачей же этих гребцов было доставить награбленное на берег Финского залива, недалеко от устья Невы.

А дальше уже дело техники. Допросы, аресты тех, кого разбойники выдали, изъятие из тайников вещей, которые не успели продать, опознание хозяевами. И благодарность обер-полицмейстера и Сыскному отделу и речной полиции.

Павел же при первой возможности, как только появились в продаже в России револьверы Смита-Вессона, так называемой 3-й модели, русской, приобрел себе. Почти одновременно с ним появился «Кольт Нэви». В обращении проще, чем «Лефоше», патроны нормальные, не шпилечные и надежные. Револьвер – устройство точной механики, и такую освоили в Туле и Сестрорецке, близ столицы.

На суде грабителям и убийцам банды назначили каждому по семнадцать лет каторги.

А вскоре произошло происшествие, в дальнейшем изменившее место службы Павла. Рано утром 25 апреля 1871 года камердинер обнаружил в спальне на своей кровати тело задушенного князя Людвига фон Аренсберга, австрийского военного агента, по-нынешнему – военного атташе, работника дипломатического. Скандал сильнейший! Например, убийство посла могло привести к войне. После убийства нашего посла Грибоедова в Персии шах вынужден был отдариться крупным бриллиантом, попавшим затем в хранилище Оружейной палаты, и принести извинения.

Как только Путилина известили об убийстве, он, прихватив с собой Павла и еще одного сыщика, выехал на пролетке на Миллионную улицу. На этой улице жили фабриканты, крупные чиновники, дипломаты. Дом, где проживал убитый, располагался рядом с Зимним дворцом. В квартиру убитого вели два входа, парадный с Миллионной улицы и черный, для прислуги, с тыльной стороны дома. С черного хода доставлялись дрова для печи, продукты. Князь имел шесть слуг, из них лишь один кухонный мужик проживал в огромной квартире постоянно, другие слуги на ночь уходили в свои жилища. Князь был холост в свои шестьдесят лет, любил проводить время по клубам и влиятельным знакомым, где перебрасывался в картишки. Он имел свой ключ от двери парадного подъезда, отпирал сам.

По приезде Путилин и его офицеры были немало удивлены большим скоплением народа. Кроме слуг, которых требовалось допросить, были еще лица высокопоставленные – принц Петр Георгиевич Ольденбургский, министр юстиции Пален, шеф жандармов граф П. А. Шувалов, австрийский посол граф Хотек, градоначальник Ф. Ф. Трепов. Как сказал Трепов, сам государь повелел регулярно докладывать о ходе расследования. Павел, как увидел массу народа в квартире убитого, охнул. Да они затопчут все следы! На месте происшествия никого не должно быть. Но попробуй сказать министру юстиции, что он тут лишний и даже вредит. По тому, каким бесстрастным стало лицо Ивана Дмитриевича, Павел понял, что он думает о том же. Начальство потолкалось, дали кучу наставлений, абсолютно бестолковых.

Один Шувалов, шеф жандармов, ситуацию оценил, подхватил австрийского посла под локоток и увел. Наконец-то покои освободились, сыщики приступили к осмотру тела. В комнате беспорядок, видимо, убийцы что-то искали, вещи разбросаны. Для начала начали допрос камердинера.

– А скажи, любезный, что могло пропасть у князя ценного?

– Дозвольте ящики осмотреть?

– Обязательно, как без этого.

Камердинер действовал быстро, четко и вскоре доложил:

– У князя были французские золотые монеты, двадцать штук, золотые часы-луковицы, два ордена иноземных, серебряная мыльница, три револьвера, а еще… шляпы-цилиндра нет. Он вот здесь обычно лежал.

Камердинер показал на край письменного стола.

– А это что? – Путилин указал на крепкого дерева сундук, окованный железными полосами и прикованный железными цепями к полу.

Такой сундук больше на сейф похож. Путилин подошел, подергал крышку сундука. Не поддается.

– Хранилище для дипломатических бумаг, – ответил камердинер. – Князь там и свои личные вещи хранил и служебные.

– Откуда знаешь?

– Я у князя несколько лет служу, иногда он при мне открывал, удалось увидеть.

Путилин беседовал с камердинером долго, выяснил привычки князя, круг его знакомых. Впрочем, расследование это не продвинуло ни на шаг. Среди приятелей и знакомых либо иностранные дипломаты, либо русские дворяне. Вряд ли они пойдут на убийство ради нескольких золотых монет. При допросе других слуг выяснилась интересная подробность, только вчера днем приходил Гурий Шишков, уволившийся три месяца назад. Якобы князь не все жалованье ему отдал. Князя он не дождался и ушел. Путилин тут же послал офицера в адресный стол полиции, узнать адрес бывшего слуги князя. Однако он там не числился. Через стукачей удалось узнать адрес его жены, проехали на пролетке. Оказалось – муж вернулся из тюрьмы, где отбывал двухмесячный арест за драку, но где он, она не знает.

Тюрьма никого лучше не делает, не исправляет, а только удаляет из общества на время, а то и навсегда человека, преступившего закон. Побывавшим в тюрьме Путилин не верил. Соблазн украсть, обогатиться, не затрачивая труда, всегда велик. И устоять могут только люди, крепкие духом, для которых честь и порядочность не пустой звук. Путилин через нижних чинов оповестил всех информаторов – искать Шишкова, причем срочно. Сам же переоделся, как и другие офицеры, отправился по злачным местам.

В трактир «Избушка» попал Павел. Его задачей было посидеть, послушать и, если ничего интересного для расследования не будет, посетить еще два трактира по соседству – «Калач» и «Три великана». В первом же повезло. За стойкой разговаривали два трактирщика. Один говорил второму, что утром был Гребень, за выпивку хотел рассчитаться золотой монетой не российского производства. Трактирщику она показалась мала по весу, да и вид незнакомый, брать такую монету он отказался. Тогда Гребень рассчитался ассигнацией. Павел, как услышал про монету, сразу вспомнил слова камердинера о французских золотых монетах. Подойдя к трактирщику, назвался шепотом, дабы не все слышали, что он из Сыскной полиции, попросил уединенного разговора. Уже в подсобке удалось выяснить, что Гребень это Гребенников, завсегдатай трактира, бывает здесь часто, но золотом никогда не расплачивался. И даже адрес трактирщик назвал.

– На Знаменской улице, третий дом с угла, доходный дом купчихи Пантелеевой, там он проживает.

Такого момента упустить нельзя. Павел сразу покинул трактир. На улице подошел к городовому, представился. Пошли вместе, у дома городовой взял в помощь дворника. В ситуации, когда требовался понятой или физическая сила, дворников привлекали часто. Они и жильцов знали хорошо и чем каждый дышит. Взяли Гребня спокойно, пьяненький отсыпался. Разбудили, связали руки. Павел обыск учинил и не зря. И монеты французской чеканки нашел, и часы золотые, которые Гребень еще продать перекупщикам не успел. С Гребнем и изъятыми ценностями на грузовом извозчике, на подводе ломовой, к Сыскной полиции. А там уже Путилин допрашивает Шишкова, информаторы его сдали с потрохами.

Путилин результатами поисков и задержаний доволен, папиросу курит, да еще и Шишкова угостил. Задержанный рассказал, что, будучи обиженным на князя, решил его обворовать. Об убийстве не помышляли. Зная распорядок, днем вошли в открытую парадную, поднялись на второй этаж, квартира на котором пустовала. Через окно видели, как уехал князь. Парадную дверь он всегда замыкал своим ключом, а дверь в квартиру оставлял не запертой. Шишков с приятелем Гребенниковым спустились в квартиру князя, успели обшарить все места хранения, выгребли все ценное – часы, монеты, мыльницу. Сильно заинтересовал их окованный железом сундук. Что только ни делали, а открыть крышку не смогли. Решили подождать князя, а как уснет тот, вытащить из карманов одежды ключи и открыть злосчастный сундук. Полагали – там сокровища несметные, ради которых стоит рискнуть. Прятались за шторами. Князь приехал за полночь, слегка пьяный. Раздевшись, улегся в кровать и быстро уснул. Шишков вышел из-за шторы, нашел в карманах две связки ключей. В темноте, опасаясь зажечь свечу, приятели принялись подбирать ключи к замку сундука. Ни один не подходил, видимо, князь хранил ключ отдельно. Добыча показалась маленькой, начали обшаривать карманы одежды князя да шумнули неосторожно.

Проснулся князь, спросил:

– Кто здесь?

Чтобы князь не поднял тревогу, на него накинулись разом, принялись душить. И удушили насмерть. Ночи в Петербурге короткие, начало светать. Приятели выждали, пока на улице никого видно не будет, открыли дверь парадной ключом князя и ушли. Перед уходом Гребенников надел себе на голову цилиндр князя. При этом выглядел нелепо, в поношенной одежде ремесленника и шикарном цилиндре обращал на себя внимание.

Путилин доложил Трепову и Шувалову о задержании убийц. Оба тут же приехали в Сыскную полицию, желая самим удостовериться. Сами лично допросили преступников, остались довольны. На глаза начальству Павел попался. Путилин показал на него.

– Гребенников его стараниями арестован.

– Хм, молод, а способен, значит, – хмыкнул Шувалов. И внимательно Павла осмотрел.

Начальство уехало в Зимний дворец, доложить императору. Успех несомненный. К исходу вторых суток преступники задержаны, дело чисто уголовное и политикой не пахнет и близко, как опасались в руководстве. Уголовники в любой стране есть, это понятно. Но в России в последнее время появились разные группы, якобы радеющие за народ, убивали чиновников, жандармов, мутили народ. Царь и двор опасались, что убийство военного агента – дело рук доморощенных революционеров. Тогда могут быть проблемы, особенно если какой-нибудь кружок выдвинет политические требования. А сейчас ситуация благополучно разрешилась.

Уже через пару часов к Сыскному отделу подкатила карета, из нее выбрался сам посол, побеседовать с преступниками с глазу на глаз. Не заставили ли полицейские взять на себя чужую вину, уж больно быстро злодеяние раскрыто! Посол долго беседовал с каждым из убийц и разговором остался доволен. Ему придется сообщать своему правителю об убийстве, о скором раскрытии его, и каждый факт в письме должен быть тщательно проверен. Если бы расследование затянулось, это в неблагоприятном свете выставило Российскую империю перед европейскими государствами. На тот момент Австро-Венгрия была страной большой по европейским меркам, влиятельной, сильной в военном отношении.

Через несколько дней Путилин, как начальник Сыскного отдела, был приглашен к Трепову, а потом и к государю. Через несколько дней все активные участники поиска преступников были награждены денежной премией. Павлу досталось сто рублей. С отмеченными сотрудниками сходили в ресторан «Медведь» на Невском, посидели. А в ближайший свободный день Павел сходил в Охотный ряд, своего рода универмаг, торговый центр на Невском. Там в первую очередь появлялись европейские обновки. Приоделся в цивильное – костюм-тройка, рубашка, лакированные штиблеты и шляпа-котелок.

Но все приобретения – мелочь. Хотелось своего жилья, а не съемного, но дорого, не накопил еще даже на квартиру, не говоря уже о скромном доме. В своем жилье можно купить мебель по вкусу, обустроить. Хотя большую часть времени Павел проводил на службе, на съемную квартиру являлся только спать, да еще выходные проводил, когда удавались. Служба в полиции не «от и до», часто сверхурочная, когда и сутки на ногах и двое без отдыха, и часто без еды, если только на ходу успеешь купить пирожок у уличного торговца. Но постепенно привык, пообтерся, знал все злачные места города, куда лучше ночью в одиночку не заходить, где обитает отребье, где могут убить за три копейки, чтобы на них похмелиться. Здесь обитали воры, насильники, грабители и убийцы, проститутки и скупщики краденого. Почти все обитатели дна не имели документов и могли себя называть под разными фамилиями. Попробуй, найди Малахова, когда он уже Филипповым называется.

Павлу был памятен один момент. Привели задержанного, подозреваемого в грабеже. Он утверждал, что крестьянин и только два дня как приехал в столицу. Но Путилин попросил его снять рубаху. А вся спина исполосована старыми рубцами. Оказалось – беглый солдат, которого приговорили к битью шпицрутенами, пропустив через строй. Как побои зажили, солдат снова бежал, украв полковую кассу. Снова был пойман, осужден к ссылке в арестантские роты в Динабург, оттуда тоже бежал. А сейчас влип, поскольку на Путилина нарвался. Павел потом спросил, почему сыщик заподозрил ложь?

– А ты руки его видел? Где мозоли от тяжкого сельского труда? Подозрение возникло, что лжет!

Павел смотрел, как работает над раскрытием преступлений Иван Дмитриевич, учился наблюдательности, анализу, умению делать выводы. Для всего опыт нужен, а это приходит с годами работы и обязательно под началом толкового учителя. Конечно, теоретическая база была, все же юридический институт закончил. Но не всякий начальник свой опыт щедро передавать будет, ибо подчиненный может оказаться способным и учителя обойдет в профессионализме. А не всем это понравится. Иной учитель выглядит на голову выше всех, но только потому, что подчиненные не растут. Путилин как учитель был превосходен. Показывал, разъяснял, почему сделал так, а не иначе. И если была совершена ошибка, то подсказывал пути исправления ее.

Однажды летним вечером Павел прогуливался. Завел себе привычку каждый вечер совершать моцион – вдоль Екатерининского канала до набережной Мойки, потом до Невского и на квартиру. Получалось восемь кварталов, причем немалых. Прогулка давала нагрузку мышцам и очищала голову. Центр почти, народ по вечерам променад совершает, все принаряжены, раскланиваются со знакомыми. Тускло горят масляные или газовые фонари. Дворники у домов на вверенном участке стоят, наблюдают. Случись непорядок – в свисток дуют, сигнал городовому подают. Оттого шпана и гопота в центр обычно не суются, знают – повяжут сразу при нарушении порядка. Однако все равно происшествия бывали. Слишком лакомый кусок для разбойников или грабителей. Угрожая ножом или кастетом, забрал бумажник у господина и ходу! Ибо если догонят, могут побить, и сильно. В Петербурге осенью и зимой погода скверная – с Финского залива промозглый ветер, влажность большая, как во всех приморских городах, скользко, хотя дворники и снег счищают и посыпают тротуары мелкой золой из печей или песком.

Зато летом благодать. Темнеет поздно, ближе к полуночи, светает рано. Да и сама ночь серая и короткая. Нет жары, но комары донимают. Когда легкий ветерок, комаров сносит, тогда совсем хорошо.

Только подошел к углу набережных водных путей, как крики услышал, шум потасовки. На мостовой легкий возок стоит, люди мелькают. Благостное настроение сразу пропало. Павел помчался вперед, на ходу достал из кобуры под пиджаком револьвер.

– Стоять! Полиция!

От возка в стороны сразу рванули два мужика.

– Стоять! Стрелять буду!

И выстрелил вверх. Беглецов это только подстегнуло. По булыжной мостовой в сторону Малой Конюшенной мчатся. Еще можно выстрелить, но неизвестно, как велика их вина? А то можно и самому за самоуправство под суд попасть или быть уволенным. Павел вскочил на подножку возка. От него в испуге отшатнулся извозчик. Да и любой бы испугался. В руке револьвер, волосы взъерошены, глаза горят.

– Я из полиции. Что случилось?

С сиденья возка голос. Павел даже не понял сперва – женский или мужской? Оказалось – подросток лет четырнадцати. От испуга заикается.

– На… нас… напали, сударь! У меня и денег-то нет.

– Верно, верно, испугали только мальчонку, – поддакнул извозчик.

– Ничего не забрали? Сам цел? – спросил Павел.

– Цел.

Грабители в сумерках думали, что в возке важный господин или знатная госпожа, есть чего отобрать – сумочку с деньгами, кольца-перстни – цепочку золотую или бумажник с ассигнациями. Да обломилось. А если убытка нет, то и преследовать бесполезно. Ну, задержит Павел неудачников, а что предъявить? Какую вину? Стало быть, и суда не будет, придется с извинениями отпустить. Не факт, что эта же парочка никого сегодня не ограбит, но пока предъявить им нечего. Павел решил сопроводить возок, все-таки подросток напуган.

– Далеко ли до дома, юноша?

– На Итальянской.

– Трогай, – приказал кучеру Павел.

Зацокали подковы по булыжнику. Павел уселся на сиденье рядом с подростком, убрал револьвер в кобуру, пригладил ладонями волосы.

– Что же мы так поздно? – поинтересовался Павел.

– Так я же не один, с Мефодием, – показал на кучера подросток.

– Наверное, лучше будет, если будете возвращаться домой пораньше, – заметил Павел.

– Непременно так буду делать впредь, сударь. А вы и вправду из полиции?

– Что, не похож? Я из Сыскного отдела.

– Это где Путилин? – воскликнул подросток.

– Именно так. Наслышан о нем?

– Дядя сказывал.

Ехать недалеко, кучер остановился у ворот особняка. Улица для состоятельных господ. Павел соскочил с возка.

– Удачи вам, юноша.

– Подождите, сударь! А как ваша фамилия?

– Зачем она вам? Прощайте.

Павел направился домой. Настроение хорошее, что-то полезное сделал, день не зря прошел.

Утром о юноше не вспомнил, службу начал с журнала приключений. Было ограбление ночью, в ноль тридцать, на Большой Конюшенной. В ту сторону побежали неудачливые грабители. Все же удалось кого-то ограбить мерзавцам. Приметы прочитал – двое и одежда совпадает. Теперь все чины полиции искать будут.

А к полудню к отделению подкатил возок. Павел с офицерами как раз у Путилина в кабинете собрались. Дверь распахнулась, за ней дежурный полицейский в струнку тянется. А в кабинет заходит шеф жандармов граф Шувалов и с ним вчерашний юноша. И юноша сразу воскликнул:

– Вот же он! – И рукой на Павла указывает.

Павел увидел, как всегда невозмутимый Иван Дмитриевич брови вскинул. Предположил, наверное, что промашку Павел допустил. Шувалов сначала к Путилину подошел.

– Рад за ваш отдел, Иван Дмитриевич. Вчера на племянника моего два грабителя напали, так сыщик ваш отбил! Дозвольте обнять и поблагодарить!

Шувалов шагнул к Павлу, взял его обеими руками за плечи, притянул, прижал. И прошептал в ухо:

– Зайди вечером, адрес ты знаешь, разговор есть.

И уже для всех:

– Не буду мешать! Честь имею!

После ухода графа Путилин спросил Павла:

– Ты чего же молчал?

– А что я должен был делать? Грудь колесом и героя изображать? Обычный поступок полицейского чина.

Путилин хмыкнул. В самом деле, мужчину красят дела, а не слова. До вечера ничего значительного не произошло. Павел и Путилин встретились уже у дверей, после окончания службы.

– Иван Дмитриевич, позвольте не служебный вопрос?

– Ради бога!

– В какое время можно визиты наносить?

– Если приглашены, то к вечернему чаю, это восемь вечера.

– Благодарю.

– К Петру Андреевичу приглашен? – догадался Путилин.

– Точно так-с!

– Язык там не распускай, – посоветовал Путилин. – Вроде одно дело делаем, но у нас сыск уголовный, а у жандармов политический. Граф – человек обходительный, но поговорку помни – мягко стелет, да жестко спать.

Всю дорогу до своей съемной квартиры Павел думал над словами начальника. Что он имел в виду, говоря про язык? Никаких секретных операций сыск не проводит, и сболтнуть лишнего просто невозможно. На квартире поужинал, почти всухомятку, кусок копченой колбасы с ржаным хлебом и стакан чая с ситным. Неудобно голодным в гости, все же граф и генерал-майор, шеф жандармов, чиновник высокого ранга. Дистанция между ними велика. И приглашает его граф только из приличия, в знак благодарности за племянника.

Вышел загодя, почти за час, хотя быстрым шагом идти четверть часа. Своего выезда – экипажа и лошадей – не было. Если торопиться – вспотеешь, потому и вышел с запасом времени. Без пяти восемь постучал в дверь. Слуге назвал свою фамилию, и тот впустил. В домах высокопоставленных чиновников дворянского происхождения Павел никогда не был, из интереса глазел по сторонам. Дом в два этажа, чувствовался достаток. Огромные сени, как называлась тогда прихожая, на второй этаж лестница с мраморными ступенями, рядом скульптура стоит. Сени достаточно освещены многочисленными свечами. Слуга в ливрее проводил Павла в столовую. Огромный стол, персон на двадцать, а сидят двое – сам Шувалов и его супруга, урожденная графиня Елена Ивановна Орлова-Дашкова, бывшая вдова, вышедшая замуж за Шувалова. Насколько знал Павел, у пары имелся маленький, трехлетний наследник. Павел поклонился, Шувалов махнул рукой.

– Присаживайтесь, сударь. Разделите с нами трапезу.

Слуга тут же поставил чайные приборы. На столе сушки, колотый сахар в сахарнице, конфеты, сухофрукты в сахарной глазури. Павел выпил чашечку превосходного чая, похоже – английского. В тишине попили, супруга встала и откланялась. Граф поднялся.

– Пройдем в кабинет.

Кабинет на втором этаже, большой, сразу видно, рабочий. На столе, покрытом зеленым сукном, документы, бумаги. В книжных шкафах вдоль стены – законы, уложения, какие-то папки.

– Садитесь, Павел Иванович, курите.

– Я не курю.

– А я балуюсь.

Граф закурил папиросу, откинулся на спинку кресла.

– Вам нравится ваша служба?

– Несомненно, иначе бы ушел. И начальник у меня отличный.

– Вижу – не для проформы говорите, уважаете.

– Сыщик он от Бога и учитель хороший.

– Не надоело с отбросами общества общаться? Грабители, убийцы, сутенеры, воры, насильники. Тьфу! Виселица по ним по всем плачет.

– Мы своей службой общество чище делаем. Арестуем убийцу и под суд.

– А он отсидит на каторге двенадцать лет и вернется. А пока его в городе нет, из деревни другие придут ему на замену. Чем не вечный двигатель?

– Перпетуум-мобиле? Так без полиции совсем плохо будет! Народ должен видеть, что государство в лице полиции его защищает, иначе вовсе тоска! Еще со времен древнего Рима государство должно учить, лечить и защищать своих граждан.

– Вы умны для прапорщика. Не хотите перейти к нам?

– Вы имеете в виду жандармерию?

– Даже посерьезнее— в Третье отделение. Для империи наша служба важнее.

Третье отделение Собственной Его Императорского Величества канцелярии – фактически политическая полиция. Каждое государство такую имело, а называться она могла по-разному. Применительно для России – охранное отделение, либо ОГПУ или НКВД, функции-то те же, только служат другой политической системе. Первым начальником, создателем III отделения был граф А. Х. Бенкендорф. Силовую поддержку отделению оказывал отдельный корпус жандармов. Униформу они имели голубого цвета, и это о них А. С. Пушкин писал: «И вы, мундиры голубые, и вы, покорный им народ». Третье отделение делилось на экспедиции. Первая – следила за неблагонадежными, наблюдала за недовольными, организовывала политический сыск, проводила репрессивные меры.

Вторая экспедиция занималась раскольниками, фальшивомонетчиками, сектантами, а также обеспечивала работу тюрем для политических – Алексеевского равелина, Петропавловской крепости, Шлиссельбургской крепости, Спасо-Евфимиевого монастыря.

Третья экспедиция присматривала за иностранными подданными в империи, фактически выполняя функции контрразведки.

Четвертая экспедиция занималась надзором за печатью, цензурой, борьбой с контрабандой, а также личным составом жандармерии.

И последняя по счету, пятая экспедиция, занималась театральной цензурой, цензурой переводов с других языков, театральными афишами, контролем над типографиями.

Очень похожую структуру скопировали в КГБ. И не зря, очень эффективной оказалась. Но так же как и КГБ, Третье отделение боялись и не любили, хотя необходимость данной структуры понимали как в руководстве, так среди людей разумных.

Павел молчал, обдумывая неожиданное предложение. С Путилиным он уже сработался, они хорошо понимали друг друга, и Павел много перенял полезного от сыщика, особенно в практическом плане. Но граф прав. С маргиналами и отбросами общества работать в моральном плане нелегко. Хочется этого гада, хладнокровно убившего двоих малолетних детей, пристрелить или повесить. А вынужден с каменным лицом продолжать допрос, выуживая все новые подробности и улики, свидетелей. Да и большая часть преступников – люди необразованные, у которых всех интересов – украсть или ограбить, деньги промотать в трактире, нажраться от пуза, да еще, чтобы денег хватило на продажную женщину. Никаких интересов в жизни, настоящие животные. Но те хоть себе подобных не убивают, а только пропитания для. Главное отличие преступника от нормального человека в отсутствии жалости, совести. Нет у них таких чувств. Отобрать последнюю монету у нищего старика, либо задушить без угрызений совести молодую женщину – служанку, чтобы украсть серебряный подсвечник и пропить. И никакая тюрьма или каторга его не исправит.

Надолго задумался Павел. Его раздумья прервал граф:

– Вот что, время уже позднее. Предлагаю вам, сударь, все обдумать, взвесить, может быть и посоветоваться. Только помните, что вы, задерживая преступника, отдавая его под суд, спасаете общество от одного негодяя. А у нас спасаете весь строй, государя. Надеюсь, вы наслышаны о покушениях на императора?

– А как же!

Покушений уже было два. Одно совершил четвертого апреля революционер-террорист Дмитрий Каракозов. Царь прогуливался с дворянами, когда Каракозов начал стрелять в государя. Толпа бросилась на него, и от самосуда террориста спасла только полиция. Когда его скрутили, связали, подвели к царю, чудом не получившего ни царапины, он сказал:

– Ваше величество, вы обидели крестьян.

После допросов Каракозова поместили в Петропавловскую крепость, а после суда повесили, третьего сентября этого же года.

Второе покушение произошло на следующий год, 25 мая. Антон Березовский, деятель польского национально-освободительного движения, прибыл во Францию, где находился с государственным визитом русский император. Вместе с Наполеоном III они ехали в открытой карете, когда поляк начал стрелять из пистолета. Офицер охраны толкнул террориста, две пули угодили в лошадь. Третьего выстрела не произошло, пистолет разорвало, повредив поляку кисть руки. Террориста схватили, и 15 июля суд отправил его на каторгу в Новую Каледонию.

В русских газетах о покушениях широко писали, и Павел негодовал. Как может Третье отделение так небрежно относиться к охране государя? Понятно, что к первому покушению были не готовы. Никто предположить не мог, что у кого-то поднимется рука на императора. Но уже после должны были принять исчерпывающие меры. Была же личная охрана у советских вождей. Да и после падения социализма. При посещении какого-либо города и канализационные люки заваривают, и снайперы на крышах дежурят, и глушители для сотовой связи задействуют. Да много чего еще Федеральная служба охраны предпринимает. Применительно ко времени и условиям пошустрее действовать надо. И телохранителей приставить, и маршруты движения продумать. Ныне никто не увидит гуляющего по саду президента, опасно. Александр Второй любил разгуливать по Летнему саду, не опасаясь фланирующей публики, чем не преминули воспользоваться террористы. Некоторые покушения приводили к успеху. Например, на Столыпина. Разве стране стало лучше? И как факт – покушались на руководителей передовых взглядов.

Но Павел еще не знал реальных цифр удавшихся и неудавшихся покушений, например, на киевского прокурора Котляровского, харьковского губернатора князя Кропоткина, шефа жандармов Мезенцева и десятках других. При власти монархической инакомыслие подавлялось, но стоило Александру II ослабить жесткую хватку, дать крестьянам вольную, начались брожения, в немалой степени поддерживаемые либералами-вольнодумцами в европейских странах. Начали образовываться кружки, типа «Земля и воля» или «Народная воля», где молодые люди с жаром обсуждали способы свержения самодержавия. Многие ошибочно полагали, что если убьют царя, на его место придет хороший, добрый. А дело было в системе. Да и начитались книг философов-теоретиков, вроде Кампанеллы «Город солнца». Нет и не может быть такого равноправия!

Шувалов, как шеф жандармов, о политической ситуации в стране знал лучше, чем кто-либо другой. Но Павел знал о других, будущих покушениях на государя, о развитии страны, о грядущих революциях и потрясениях, о предстоящих развалах страны. Сначала после октябрьского переворота, организованного большевиками, отделились Финляндия и Польша. Потом Сталин с подписанием секретного договора присоединил земли Западной Белоруссии до Прута и Западной Украины. А с развалом СССР в девяностых от империи уцелела одна Россия, потеряв и в населении и в территориях. И, пожалуй, у Павла перед графом было преимущество. Как там в Библии? Многие знания – многие печали.

На квартиру Павел пришел в смятении. Уходить от Путилина не хочется. А с другой стороны – в Отдельном корпусе жандармов для страны он больше пользы принесет. Вдруг получится сохранить самодержавие? Сохранились же многие монархии, главная из которых – Британия. Растеряла многие колонии, но выжила, процветает. Да и контингент будет другой, не дебильные убийцы, а люди образованные. Павел даже понадеялся, что кого-то можно переубедить, вывести из противников режима. Не спал всю ночь, сам с собой спор вел, решал, что предпринять. От предстоящего шага многое в дальнейшей судьбе зависит.

Утром пришел на службу с тяжелой головой, не выспавшийся. А Путилин его сразу к себе.

– Что решил?

– Вы о чем, Иван Дмитриевич?

– Не прикидывайся! Предлагал тебе граф перейти в жандармы?

– Было дело.

– Ты на себя в зеркало посмотри. Глаза ввалились, под глазами круги темные. Значит, не спал, мысли одолевали. Зная, что вчера ты к графу приглашен был, вывод следует однозначный.

– Ну да, информация и дедукция. Ничего я не решил.

– Там и жалованье повыше нашего будет, и звание тебе сразу на ступеньку повысят.

– Я что-то не пойму. Вы от меня избавиться хотите?

– Напротив. Рассказываю все, чтобы ты не обижался на меня потом. Как говорится – карты на стол. Ладно, иди, просмотри «книгу приключений». Дежурный сказал – много происшествий было. Может, и по нашей части есть.

Листал книгу Павел, да текста не видел, все из рук валилось. Понимал, что на распутье. Второго такого шанса судьба может не дать. И противник у жандармов посерьезнее, стало быть – служба интереснее. День тянулся долго, вечером Путилин сказал:

– Если завтра ничего срочного не будет, отдыхай. Обмозгуй все, прими решение. Но окончательно. Если надумаешь уйти, не обижусь. Ты человек башковитый, тебе расти надо.

– С вами расставаться не хочется, Иван Дмитриевич! – вырвалось у Павла.

– Так по-любому встречаться будем, служба такая.

– Не будете на меня сердиться?

– Упаси Бог! Важно на любом месте быть полезным государю, обществу, людям.

– Хм, обществу! Оно разное.

– А ты смотри на порядочных людей. А пена уйдет.

Эх, Иван Дмитриевич! Вашими бы устами мед пить! Пена как раз всплывет наверх, хуже того – властвовать будет, приберет к липким рукам предприятия, обогащаться будет несоразмерно заслугам. Блажен, кто верует!

Глава 3

Жандарм

Утром Павел, тщательно побрившись, направился на набережную Фонтанки, дом 16, где располагалось тогда III отделение. Что удивило – никакой суеты. Посторонних нет, только служащие в голубых мундирах. На Павла в мундире полицейском поглядывают с любопытством. Дежурный офицер сопроводил его в кабинет шефа жандармов. Граф был в цивильном платье, костюме-тройке. Увидев Павла, встал из-за стола.

– Рад приветствовать! Неужели надумали?

– Долго раздумывал и решился.

– Похвально. Пишите прошение о приеме на службу.

Павел написал, стараясь строки выводить ровно. Граф прочел, тут же наложил резолюцию.

– Сейчас в четвертую экспедицию. Там все оформят, как полагается. А потом во вторую экспедицию, начнете службу с нее. Для начала с нашим сотрудником проведете инспекцию мест заключения подследственных.

Павла приняли благожелательно. В столичном Третьем отделении тогда служили немногим более семидесяти человек. Для большого по тем меркам столичного города – ничтожно мало. Террористов всех мастей привлекали правительственные учреждения, сама императорская особа. Пару часов в четвертой экспедиции его инструктировали, потом выдали казенные деньги авансом на пошив мундира.

Павел сходил к мастеру, сделал заказ на пошив мундира. Солдатам выдавали из готовых мундиров, которые шили по государственному заказу на частных предприятиях. Поскольку объемы заказов были огромные, на миллионы рублей, за них боролись. Государственные заказы позволяли избежать головной боли о сбыте, гарантировали несколько лет спокойной жизни для фабриканта. Офицеры, что в армии, что в полиции, жандармерии и других структурах, мундиры заказывали у мастеров, чтобы сидели по фигуре, были пошиты со всем тщанием. Особым щегольством отличались гвардейские офицеры, у них даже шпоры на сапогах были серебряные.

На следующий день началась рутинная работа. Засел на неделю за изучение документации. Что дозволено жандарму, а что запрещено, кого считать сектантом, а кого нет. От большого объема информации к вечеру голова совсем не соображала.

На службу ходил в цивильной одежде, как добрая половина Третьего отделения. Мундир нужен, когда требуется показать присутствие власти. Например, на массовых собраниях – митингах, крестных ходах, тем более забастовках. Но по большей части работа Третьего отделения скрытная. Войти в доверие, получить информацию, не привлекая внимания. Взять ФСБ или ФСО, часто ли удается увидеть их сотрудников в форме?

У Павла и вопросы возникали. Во дворце императора охраняет дворцовая, весьма немногочисленная стража. На торжественных выездах, когда государь в карете едет, его сопровождает конный конвой из казаков, они службу несут ревностно. Тогда почему император на прогулках по саду или городу вообще без охраны ходит? Для террориста момента лучше придумать невозможно. Упущение большое. Павел обратился к начальнику экспедиции. Тот сразу ответил:

– Не нашего ума дело! Будет распоряжение руководства – создадим!

– Для государя – риск!

– Ты хочешь указывать государю, как себя вести? – удивился начальник.

– Совсем нет! Но охранять, сопровождать можно тайно. В цивильной одежде, не привлекая внимания.

– Я доложу Петру Андреевичу о предложении, ему решать.

Доложил начальник или нет, но не изменилось ничего, что показали дальнейшие события.

Павла, как новичка в службе, определили к опытному офицеру – Скрябину. И первым делом, в котором Павел активно участвовал, было фальшивомонетничество. Стали появляться фальшивые ассигнации в десять рублей и пятьдесят. Причем подделки были высокого качества и выявляли их только в банке. Обычный человек на глазок определить подделку не мог. Единственный внешний признак – на всех ассигнациях один и тот же номер. Бумажная фабрика, выпускавшая бумажные деньги, располагалась в Петропавловской крепости. Местоположение удачное – внутри крепости, стоит гарнизон, проникнуть в крепость непросто, мимо армейских часовых, да еще на входе в монетный двор своя охрана. Для начала штабс-капитан Скрябин и Павел отправились туда. Вполне вероятен вариант, что выпускали там. Для выпуска фальшивых денег нужны многие условия – рисовая бумага, которую в то время в стране не выпускали, а закупали за границей. Или пеньковая, отечественная, особой выделки. Краски определенного колера, защитные знаки, да много чего еще, те же станки. Пока ехали на пролетке, Павел сказал:

– Думаю – в подполье каком-то делают, не на Монетном дворе.

– Объяснись.

Отношения между офицерами сразу сложились дружеские, обращались друг к другу на «ты». Разница в возрасте и званиях невелика.

– Если бы на Монетном дворе печатали, были бы разные номера ассигнаций. А тот, кто сидит в подвале, делает оттиски на клише. Такая металлическая гравированная пластина.

– Разумно. Но я хочу получить мнение профессионала.

Скрябин предъявил дежурному офицеру у ворот крепости документы, и пролетка была пропущена. Павел несколько раз был в крепости, и сейчас ему было интересно, что изменилось? Булыжная мостовая, похоже, та. Памятника Петру нет, это понятно. В крепости полно солдат, многолюдно. Ныне военных практически нет, одни туристы. В отдалении, в другом конце крепости, считая от ворот, стоит солидное помещение Монетного двора. Слышен шум работающих станков, стук прессов, чеканящих монеты. Часовой на входе свистком вызвал караульного начальника, проверили документы и только тогда впустили. Шум внутри оглушал. Прессы с паровым приводом чеканили монеты, они со звоном падали в железные лотки. Скрябин, уже бывавший ранее на Монетном дворе, повернул к кабинетам начальства.

Директор оказался на месте. Скрябин протянул ему поддельную ассигнацию.

– Ваша работа?

Директор начал при помощи лупы изучать денежку, потом вызвал главного мастера. Тот и без лупы определил:

– Не наше производство. Когда ассигнацию поворачиваю слегка, сиреневый цвет таким и остается. А должен менять оттенок на фиолетовый. Один момент.

Мастер вышел и вернулся с только что отпечатанной десятирублевкой, она еще пахла красками. Он положил обе купюры на сукно стола.

– Присмотритесь, видите отличия?

Если рядом две ассигнации, то отличия в оттенках есть, но они очень невелики, доступны опытному глазу, да и то с подсказки мастера. Кроме того, мастер сказал, что такие номера на ассигнациях были года три назад.

– Сейчас уже серия и номера другие, извольте видеть.

– А еще что можете сказать?

Мастер взял фальшивку, помял в руках.

– Бумага пеньковая, хорошего качества, краски тоже фабричные, но не наши.

– Скажите, года три-четыре назад кто-нибудь из работников фабрики увольнялся?

– И не один, – это уже директор ответил. – Надо бумаги поднимать, смотреть.

– Меня интересуют граверы, художники, в общем – люди высокой квалификации.

– Это будет долго.

– Ничего, мы подождем.

Из небольшого окна, выходящего к Трубецкому бастиону, было видно, как подъехала тюремная карета. Черный цвет, на маленьких оконцах – железные решетки, на запятках кареты два тюремных стража. Открыли заднюю дверцу, вывели арестанта в грубой, шинельного сукна, робе. На руках и ногах железные кандалы. Государственный преступник, только их перевозили с такими предосторожностями.

Скрябин закурил папиросу, пыхнул дымом.

– Кованько. Убил жандарма в Москве. Будет сидеть а, скорее всего, отправят на виселицу.

Судопроизводство было скорым. Если есть улики, свидетели, чего ждать? Или каторга, или эшафот, если вина серьезна. Для солдат могут быть арестантские роты, вроде дисциплинарного батальона. Небольшой срок виновные могут отбывать в тюрьме в своем городе, либо их перешлют в ссылку. И не все этот путь, долгий и тяжелый, могут преодолеть. Только с появлением Транссибирской магистрали участь ссыльных немного улучшилась, их уже возили в «столыпинских» вагонах.

Вернулся директор с бумагами в руках. За последние четыре года уволилось по разным причинам восемь человек. Особой текучки не было. В Монетном дворе неплохие условия труда и жалованье. Оба жандарма склонились над бумагой.

– Вы можете по каждому пояснить, что он делал, какими навыками владел и что из себя представляет? Скажем – выпить любил или за мелкие кражи уволен?

– Это с мастерами вам беседовать надо. Я отвечаю за весь Монетный двор. А чем каждый рабочий дышит – знать не могу.

Список жандармы с благодарностью забрали, начали говорить с мастерами. У каждого из них свой участок работы, подчиненные. Под началом мастера по двадцать – двадцать пять человек. Скрябин карандашом делал отметки против каждой фамилии.

Конечно, мастера своих людей, пусть и бывших, знали хорошо. Помнили не только способности, квалификацию, но и привычки, даже адреса. Помогли больше, чем директор, П. А. Олышев.

Монетный двор был переведен из Москвы в Санкт-Петербург в 1724 году. Чеканил медные, серебряные и золотые монеты, а также печатал бумажные ассигнации, но в небольшом количестве. Монетные дворы были и в других городах империи – Гельсингфорсе, Тавриде. А печать бумажных денег – в Перми и в столице. Стоимость денег была высока. В серебряном рубле 17,995 грамма чистого серебра, в золотом империале 11,988 грамма чистого золота. И стоил золотой рубль 0,77 доллара США или 4 франка, либо 3,24 германские марки. Золотые монеты выпускались в виде империала, десяти рублей. И полуимпериала, в пять рублей.

Из тех людей, кто уволился, на первый взгляд никто подозрений не вызывал. Литейщик, рабочий, кладовщик. Обычные специальности, только литейщик требует обучения, а остальных хоть с улицы бери. В лучшем случае они могут быть на вторых-третьих ролях в шайке фальшивомонетчиков, если состоят там.

В общем, от Монетного двора столицы следов к фальшивомонетчикам, на первый взгляд, не тянулось. Но на дворе трудятся сотни рабочих. Их надо проверять, а еще монетные дворы в соседних городах. И тоже может ждать неудача, ибо фальшивомонетчики могли никакой связи с монетными дворами не иметь. Вон Наполеон Бонапарт, при походе на Россию напечатал огромное количество российских ассигнаций, правда, сделал ошибки в написании. По ним фальшивки обнаружили. Для любой страны денежная система – очень чувствительная, болезненная тема. На ней зиждется экономика страны. Будет крепкая валюта своя – и экономика при катаклизмах уцелеет, и страна. Гитлер, прекрасно понимая значимость экономики, выпускал на государственных фабриках английские фунты, советские рубли. И не зря после войны была деноминация и обмен денег на купюры нового образца. А сама Германия поступила хитро. Во всех оккупированных ею странах имели хождение, наряду с местными деньгами, оккупационные марки, а рейхсмарки – только в Германии. Правда, Великий Рейх это не спасло от поражения.

Просидели на Монетном дворе целый день и без эффекта. Когда ехали назад, Скрябин сказал:

– Завтра утром подходи к Сенату.

Павел посмотрел на штабс-капитана вопросительно.

– Ах, да! Ты, наверное, не в курсе. При Сенате есть Особая экспедиция. Основной объем бумажных денег выпускают они, еще со времен Екатерины Второй повелось.

Эка все мудрено! Бумажные деньги ввели во время Крымской войны. Производство бумажных денег намного дешевле и проще, чем чеканка монет. Да и по весу бумажные ассигнации легче. Одно дело везти в Крым одну карету с кредитными билетами на жалованье армии и другое – целый обоз медных монет. Одних подвод, лошадей и охраны сколько надо! Однако бумажные деньги должны быть обеспечены серебром или золотом, иначе обесцениваются. Но Екатерина во вкус вошла, денег печатать стали больше, чем добывалось серебра или золота, ассигнации стали обесцениваться.

Созданный ею в 1768 году Ассигнационный банк на набережной Екатерининского канала был закрыт в 1843 году, и ассигнации перестали выпускать, начав производство кредитных билетов. В 1849 году в здании бывшего Ассигнационного банка стал работать Государственный Российский банк. Через канал в 1826 году был переброшен пешеходный Банковский мост.

За сегодняшний день Павел устал и чувствовал себя не лучшим образом. Ни на шаг не сдвинулись вперед, а сутки прочь. То ли дело ловить преступников в Сыскном отделе! Там уже и навык появился, и осведомленность о преступном мире. А в новом подразделении он как новичок, вынужден только приглядываться к старшему. А, похоже, и он не сильно в этих вопросах силен. Все же фальшивомонетчики не часто появляются. Для такой работы знания нужны. А еще отпугивает наказание. Согласно Уложению двадцать пять лет каторги. Такой срок мало кто выдерживает. Либо смертная казнь через повешение, ибо фальшивомонетничество подрывает устои государства. И в любой, даже просвещенной монархии Европы или Французской республике, наказания суровые.

Следующим днем встретились у Сената, что рядом с известным памятником Петру. Пришлось ждать аудиенции у чиновника, который выписал разрешение на допуск в Особую экспедицию. Все же деньги не любят посторонних глаз и шума.

От Сената до Государственного банка шли пешком. Погода чудесная, тепло, по Неве корабли, лодки шныряют. И здесь постигла неудача. Экспедиция немногочисленная, за работу печатника держались. Уходили по болезни или смерти. Начальник экспедиции вроде экскурсии провел.

– Такую бумагу из чистой пеньки только на фабрику кредитных билетов поставляют. Пощупайте.

Бумага слегка желтоватая, не хрустит, как современные деньги, легко мнется и плотная. Это Павел сам ощутил, даже понюхал. У этой бумаги запах особенный.

– У нас печать в три прогона с каждой стороны, под разные краски, – говорил начальник. – Новинку используем – металлография называется. Если коротко – удается пропечатать микроскопические рисунки сверхточно!

Чувствовалось, что начальник производство знал до деталей. И список выбывших с предприятия составили быстро. По каждому сотруднику начальник сам комментарии давал.

– Просянко, Савельев и Горобцов умерли. Высочин под поезд попал, без обеих ног, в инвалидном доме проживает.

И так по всем двум десяткам фамилий. Скрябин перед уходом впрямую спросил – мог ли кто фальшивые деньги выпускать?

– Нет, даже если захотел бы – не осилят. У нас таких только два специалиста, оба на службе. Один гравер, другой художник. За обоих ручаюсь. Проверены не раз и закон не преступят.

Вышли из банка, Скрябин папиросу закурил.

– Даже не знаю, с какого боку за дело взяться. Почти каждый день в банке новые фальшивки выявляют. И не в Москве, а здесь, в столице. Стало быть – не завозные деньги, здесь их сбывают.

– Нам бы лучше разделиться, – осторожно сказал Павел.

Он не знал, как отнесется к его словам старший товарищ.

– Я бы занялся бумагой, а вы, господин штабс-капитан, краской. Если обратили внимание – четыре цвета используют. И краска редких цветов. Кто производит, куда отправляют, особенно – кто приобретатель? Мыслю – небольшими порциями берут, чтобы внимание не привлекать.

– Чувствуется путилинская выучка, – улыбнулся в усы Скрябин. – Согласен. Берусь за краску, ты за бумагу. Каждый день встречаемся утром в экспедиции, обмениваемся информацией.

Офицеры козырнули друг другу и разошлись. Павел уже в новом мундире. Честно сказать, жандармы большой любовью горожан не пользовались. Потому как служба скрытая от посторонних глаз. И второе – ошибки были. Ввиду малочисленности состава. К 1870 году в III отделении, во всех его экспедициях насчитывалось всего 72 человека. Они физически не могли осилить всю тяжесть обязанностей. И руководство, не имея опыта борьбы с террористами, не смогло организовать должную борьбу с ними.

После скромного ужина Павел улегся на кровать. Так ему думалось лучше. С чего начать поиски? С поставщиков бумаги? Сложно и долго. Бумагу производят небольшие частные производства, и они могут быть на другом конце страны. Объем выпуска фальшивок не велик, на сегодняшний день банками изъято около полутора сотен подделок. Стало быть, расход бумаги на них не велик. Покупка большой партии была бы заметна, ее как-то можно отследить. Для начала решил посетить книжные лавки. Там продавались, как сопутствующие товары, бумага, чернила, тушь, папки. Одним словом – канцелярские принадлежности.

Сразу после завтрака на Невский проспект, благо – недалеко. Первый же магазин на углу Екатерининского канала и Невского, куда еще Пушкин захаживал.

– Есть ли у вас бумага? – обратился он к продавцу.

– Какую изволите?

Павел был в цивильной одежде, которую чаще всего носили сотрудники III отделения, чтобы не привлекать внимание.

Выбор бумаги действительно велик. И по качеству и по размеру листа.

– Пеньковая есть?

На всякий случай спросил, ибо не увидел.

– Имеется. Господин понимает толк.

И продавец выложил на прилавок несколько листов. Павел пощупал, даже понюхал, чем удивил приказчика. А ведь один лист в точности соответствовал тому, что применялся в производстве денег.

– Это чья выделка? – спросил Павел.

– Да вологодская, фабриканта Лузгина.

– Я возьму десяток листов.

– Да хоть всю.

– Часто ее берут?

– Да не жалуют. Чаще беленую спрашивают.

Отбеливали хлоркой.

Купив бумагу, перешел Невский, уселся на скамейке у Казанского собора. Из бумажника достал деньги, стал сравнивать. Очень похоже. Павел даже предположить не мог, что фальшивомонетчик так легко может купить бумагу. Если и с красками такая же ситуация, то дело скверное. Прежде чем начать печатать деньги, фальшивомонетчик должен потратить уйму бумаги для проб – краску подобрать, силу оттиска, да много чего. Павел вернулся в магазин.

– Скажи, любезный, приблизительно полгода назад брал кто-либо большую партию пеньковой бумаги? Скажем – листов триста.

– Был такой случай, только не у меня. Знакомый приказчик из книжной лавки, что на Лиговке, подмастерье прислал. Тот и пояснил, что был один покупатель, забрал всю пеньковую бумагу и еще просил. Я и отдал. Что-то не так?

– Нет, все так. Благодарю. А как мне эту лавку найти?

– Да она там одна, не ошибетесь.

Павел направился на Лиговский проспект. Раз приказчик вспомнил про такой случай, значит и в книжной лавке должны вспомнить.

Приказчик в самом деле покупателя припомнил. Пеньковая бумага из числа дорогих, покупают ее по нескольку листов. А тут сразу взяли триста. Выбрали почти весь припас из книжных лавок. Приказчик поднял глаза к потолку.

– Чесучовая пара, картуз, сапоги. Я еще обратил внимание – дегтем сапоги сильно пахли.

– А рост какой? Лицо?

– Вы кто такой будете, что интересуетесь?

– Из полиции сыскной! – соврал Павел.

Он уже там не служил, но осталось удостоверение, если его можно было так назвать.

На листе бумаги типографским образом – герб, ниже надпись «Генерал-полицмейстер. Отделение Сыскной полиции. Сим удостоверяется…». При увольнении со службы положено было сдать, но осталось. Павел решил не сдавать, коли так получилось, вышло хорошее прикрытие.

– Вон как! Помню – лицо круглое, усы. А рост… не помню.

– Комплекция? Ну – толстый, худой, может быть, какие-то приметы были, скажем шрам на лице или прихрамывал.

– Точно! Прихрамывал на левую ногу и опирался на трость. По виду – приказчик или делопроизводитель.

– По одежде судите?

– Не только. На пальцах правой руки следы от туши и красной краски.

У Павла сердце екнуло. Неужели удача? Не спугнуть бы!

– Раньше этот покупатель к вам заходил?

– Нет, не припомню.

– Может, имя знаете? Не называл он себя?

– Нет.

– Не встречали потом в городе?

– Нет, у меня память на лица хорошая. Да и когда смотреть? Я с утра до вечера в лавке. А что он совершил? Убил кого-то?

– Упаси господи! Двоеженец и мошенник! Занял денег у компаньона, не отдает, скрывается.

– Нехорошо-с! Знаете, можно пацанов поспрашивать. Рядом с нами продуктовая лавка, там часто мальчишки вертятся. Помочь поднести что-то, копеечку заработать. Бумага – она тяжелая, мошенник этот мог ребят нанять донести.

– А вдруг он на пролетке приехал?

– Исключено. Я бы в окно увидел. А во-вторых, я помощника своего за бумагой посылал в книжную лавку на Невском. Если бы у покупателя пролетка была, он сам поехал, а то он ожидал. Наверное, не меньше получаса.

Все же приказчик – человек наблюдательный, мелочи подмечает. Не каждому дано. А что не рассмотрел, так уже сколько времени прошло? И сколько людей перед приказчиком промелькнуло? Запоминаются не все. Либо какие-то физические особенности, либо поведение, например – скандалист, заика.

Павел поблагодарил приказчика за помощь и к продуктовой лавке. Слева от входа мальчишки кучкуются. Похоже, старший лет тринадцати-четырнадцати, в картузе, великоватой куртке. Остальным лет по десять-двенадцать и вся команда человек восемь. Павел зашел в лавку, купил жестяную коробку леденцов – монпансье. Любой, даже мелкий подарок лучше всего развязывает языки. Выйдя, подошел к мальчишкам, вручил старшему коробочку с леденцами. Парень угощение принял.

– Чего тебе, дядька?

– Человека одного ищу. Около полугода назад в книжной лавке хромой мужчина брал бумагу. Груз тяжелый, нанимал кого-то из вас. Мне бы адрес узнать.

Мальчишки стали переговариваться. Павел не мешал, он почти перестал дышать. Вспомнят! Может, хромой в помощь мальчишек не привлекал, хотя сомнительно. Одна рука была занята тростью. Хотя мог и один груз унести, вдруг физически сильный?

Старший из мальчишек подтолкнул одного вперед.

– Вот этот пакет подносил. Что в нем было, не знаем. Пакет в бумажной обертке, бечевкой перевязан.

– Было бы совсем хорошо, если бы адрес показать.

– Это будет денег стоить, – стараясь казаться солидным, произнес вожак.

– Сколько?

– Копейка Петьке и полкопейки мне!

Павел отсчитал монеты. Медяки, мелочь. Медные монеты выпускались номиналом в пять, три, две и одну копейку, а еще в половину (полушка) и четверть копейки.

– Петька, веди господина.

Неужели повезло? Хочется верить в удачу и боязно. Идти пришлось порядочно. По Лиговскому проспекту в сторону Обводного канала до Расстанной улицы, что при железнодорожном пути была. Направо с Лиговского Волково кладбище, налево доходные дома.

Паренек шел быстро, подвел к дому, ткнул пальцем в подъезд.

– Сюда!

– А этаж какой, квартира?

– Не знаю. Мужик мне деньги отдал, пакет забрал, я назад пошел.

– Может, он как-то себя называл?

– Не было этого. Молчал всю дорогу и трубку курил.

– Ладно, спасибо.

Павел в подъезд зашел и сразу разочарование. Подъезд, или как говорят питерские – парадное, был проходным. С площадки первого этажа лестничный пролет на второй этаж, а если прямо, то есть и дверь и выход.

Павел вышел. Характерный для Санкт-Петербурга двор-колодец, в плане – как буква «О». Дом – квадрат, внутри дворик и восемь подъездов, а еще две арки во двор ведут. Через них можно выйти на соседние улицы. Настроение сразу упало. Отсюда хромой мог уйти куда угодно.

Поговорить с дворником надо, он всех жильцов знает, тем более есть примета – хромота. Дворник жил, как всегда, в полуподвальном помещении. Павла узнал в лицо, как-то пересекались по службе.

– О! Сыскная полиция! Что надобно?

– Мужчина в возрасте, с усами, хромой на левую ногу, ходит с палочкой, курит трубку.

– Так это жилец из тридцать седьмой квартиры! – сразу опознал хромого дворник. – Человек порядочный. Никогда не видел его выпившим, матом не ругается, шлюх к себе не водит.

– Подожди, он что, один живет?

– Я разве не сказал? Один, как есть один.

– Как фамилия?

– Бородин Филипп Лукьянович!

– Чем на жизнь зарабатывает?

– Вроде отставной офицер, пенсию по инвалидности получает. Но точно утверждать не берусь, слышал от кого-то.

– Еще что-нибудь добавить можешь?

– Никак нет, ваше благородие!

– Как околоточного надзирателя найти?

– Я провожу, тут недалеко.

И в самом деле недалеко, через два дома. У надзирателя комната на первом этаже, вроде филиала полицейского участка. Даже зарешеченная клетка в углу для задержанных есть. И околоточный надзиратель знаком, встречались по службе.

Павел сразу спросил, что известно по Бородину? Надзиратель глаза к потолку закатил, потом порылся в бумагах.

– Проживает в городе двенадцать лет, перебрался из Вологды, вдовец, ни в чем предосудительном замечен не был.

– Круг общения?

– Не знаю, но постараюсь выяснить.

– Только поосторожнее, нельзя спугнуть, насторожить.

– Понимаем, не первый год в полиции. Ивану Дмитриевичу передавайте привет от Петровского.

– Передам. Когда зайти?

– Через неделю что-то соберу.

– Буду.

Следующим утром, как и уговаривались со Скрябиным, встретились в экспедиции.

– Вижу, что-то нарыл! – сказал штабс-капитан. – Больно лицо довольное.

– Есть подозреваемый, некий Бородин.

И Павел выдал все, что успел узнать.

– Надо же! А я пока ничего путного не узнал. Больше вопросов, чем ответов. Я по своим связям его отработаю – кто такой, где служил, кем. Каждое утро встречаемся здесь. Кстати, через десять дней нам отчет сдавать по местам заключения. Полагаю – за два дня осмотрим, больше писанины будет. Единственная загвоздка – Спасо-Евфимиев монастырь. Туда ехать в одну сторону два-три дня.

За второй экспедицией III отделения канцелярии был контроль за местами заключения политических узников. Таких мест было четыре. Самое отдаленное – во Владимирской губернии, в мужском монастыре, на левом берегу реки Каменки, в северной части Суздаля. Монастырь был основан в 1352 году, а по распоряжению императрицы Екатерины II с 1766 года в монастыре учреждена тюрьма, в которую заключали сектантов, богоотступников, хулителей веры. Из самых известных арестантов были предсказатель Авель, проведший в тюрьме с 1826 по 1841 год, где и умер. Был декабрист Шаховской, старообрядческие священнослужители. С 1923 года в монастыре находился политизолятор ГПУ, а с 1935 года тюрьма особого назначения, где содержался митрополит Крутицкий, репрессированные политические деятели. Затем и фильтрационный лагерь для бывших советских военнослужащих, попавших в немецкий плен, потом лагерь для пленных иностранцев – итальянцев, румын, венгров, испанцев. Здесь же содержался Фридрих Паулюс, фельдмаршал, сдавшийся под Сталинградом. Русским патриотам монастырь больше известен как место последнего упокоения князя Дмитрия Михайловича Пожарского.

Остальные места все в столице, их осмотреть можно быстро.

Самое старое – Алексеевский равелин Петропавловской крепости, самый западный, прикрывающий Трубецкой и Зотов бастионы, а также Васильевскую куртину и Васильевские ворота. В 1797 году каменная тюрьма на два десятка камер называлась «Секретный дом». Среди заключенных – декабристы, народовольцы, петрашевцы. Многие умерли в одиночных камерах или сошли с ума. В 1884 году заключенные были переведены в Шлиссельбургскую крепость, после чего Алексеевский равелин не использовался как тюрьма и в 1895 году был разрушен, и проток Невы был завален его обломками.

Тюрьма Трубецкого бастиона также существовала в Петропавловской крепости с 1872 по 1921 год, для политических заключенных. Двухэтажное, пятиугольное в плане здание, в котором изначально было три одиночных камеры, с 1878 года – 69. Это была главная следственная тюрьма, целью которой была полная изоляция подследственных от внешнего мира и других арестантов. Охрана бастиона осуществлялась наблюдательной командой, а с 1880 года охрану несли жандармы. Многие узники были не под фамилиями, а под номерами, для пущей секретности. Режим содержания исключительно суровый – запрещалось пользоваться книгами, кроме Библии, переписываться, курить, свидания с родными. Постель из тонкого войлока вместо матраца на железной кровати, в подушке солома. Толстенные стены не давали возможности перестукиваться, оконца узенькие, под потолком, двойная железная решетка на них, и видно в окна только небо. Многие лишились здесь рассудка. С декабря 1917 года Петропавловский бастион вошел в состав ВЧК. В годы красного террора расстрелы проводились у левого фаса головного бастиона, между крепостной стеной и Кронверкским проливом. В 2010 году здесь были обнаружены массовые захоронения.

Петропавловская крепость на Заячьем острове была заложена Петром I 16 мая 1703 года, имела шесть бастионов, соединенных куртинами, два равелина и кронверк. Остров соединялся с Петроградской стороной, Иоанновским мостом.

С 1730 года с Нарышкина бастиона в полдень стали производить пушечный выстрел, ибо редко у кого из горожан имелись часы. С 11 до 12 часов в крепости играл духовой оркестр. В 1732 году закончили строительство Петропавловского собора, этой императорской усыпальницы, ее шпиль с ангелом стал доминантой столицы.

И еще одна тюрьма – на Ореховом острове в истоке Невы, напротив города Шлиссельбурга. Крепость, основанная еще князем Юрием Даниловичем, внуком Александра Невского.

С 1723 года использовалась как политическая тюрьма, и узники были самые известные. Первой узницей стала сестра царя Петра, царевна Мария Алексеевна, с 1725 года содержалась первая жена Петра – Евдокия Лопухина. Учитывая, что сын Петра – Алексей – был батюшкой замучен, то ореол над головой царя должен померкнуть. Ну не любил Петр ни родню свою, ни жен, а и подданных, коих сгубил немало.

В этой же крепости содержали Ивана IV Антоновича, юношу вовсе безвинного, и провел он в страшной тюрьме с 1756 по 1764 год и был убит стражей по письменному указу Елизаветы I при попытке освобождения. В 1826 году узниками были Пущин, Кюхельбекер, братья Бестужевы. В тюрьме было 14 карцеров и военно-арестантская рота, карцеров стало десять, до наших дней уцелело шесть. Здесь был казнен А. И. Ульянов, кровный брат В. И. Ульянова – Ленина. Не за это ли мстил вождь мирового пролетариата царскому правительству? Впрочем, диктатура пролетариата получилась значительно страшнее царского режима.

Осмотр решили начать прямо сегодня. Тем более две тюрьмы в Петропавловской крепости. Предстояло проверить содержание заключенных. Хорошо ли налажена охрана, нет ли упущений, могут ли общаться между собой заключенные? Штабс-капитана начальник Трубецкого бастиона знал, тот не первый раз приходил с проверкой. Павел же в действующей тюрьме с особым режимом был впервые, все было интересно. Низкие полукруглые своды длинного коридора, узкие зарешеченные окна в толстенных стенах, холод. Печи были только в помещении караульной команды. И тишина, лишь побрякивание железа. Это звякали ножные кандалы на узниках.

Начальник наблюдательной команды взял списки узников, и в сопровождении надзирателей с ключами от камер пошли на проверку. Сами камеры на втором этаже. Проверяли решетки на окнах, простукивали и осматривали стены. Павел поразился карцеру. Помещение маленькое, темное, от стен веет холодом. На узниках тюремная роба грубого сукна, шапочки. Кожа на лицах бледная, давно не видевшая солнца. Многие так и умрут в своих камерах, не увидев свободы. Но всего во всех тюрьмах содержались не более двух сотен политических узников, из которых полсотни – сектанты либо предсказатели, люди не в своем уме. Для огромной по тем меркам страны – совсем мизер. Никак не соотносится с заявлением Ленина, что Россия – тюрьма народов, а царский режим – деспотическое правление. Между тем за время правления Александра II было приговорено к смертной казни 143 человека, из них 126 с 1876 по 1880 год, по политическим мотивам из-за всплеска террористической активности – с взрывами бомб, стрельбой. Тогда как в период октябрьского переворота, гражданской войны, красного террора, голодомора тридцатых и репрессий большевики уничтожили миллионы россиян.

За два дня проверили обе тюрьмы в Петропавловской крепости, на следующий день собирались осмотреть Шлиссельбургскую, но планы изменились.

Уже вечером к Павлу на квартиру пришел сотрудник Сыскного отдела. Павел обрадовался, думал – новости узнает. А коллега по отделу огорошил:

– Меня Путилин к тебе послал. Адресок Расстанная, восемнадцать, тебе знаком?

Екнуло в груди. Путилин вышел на фальшивомонетчика или случилось что-то?

– Федор, ты про тридцать седьмую квартиру?

– Именно. В четыре часа пополудни дворник в отдел прибежал, тебя спрашивал. Дежурный сказал – нет тебя. Дворник говорит – сутки уже некий Бородин из квартиры не выходит. Не было прежде такого.

У Павла сразу мысли замелькали. «Неужели почуял фигурант, что ему на “хвост” сели? Собрал саквояж и сбежал. Гельсингфорс финский рядом, Великий Новгород, Псков. Пойди найди беглеца. Или случилось что? Если так, нити к фальшивомонетчику снова оборвались».

Федор расценил молчание Павла по-своему.

– Думаешь – убили?

– Всякое могло быть. А где сейчас дворник?

– Путилин отправил с ним Козлова, они тебя у дома будут ждать.

– Очень правильно.

Долго ли накинуть куртку цивильную? Только что кобуру с револьвером на ремень нацепил. Так вдвоем и направились. По дороге Федор коротенько обо всех делах в отделе обсказал. Во время службы в Сыскном отделе они приятельствовали.

У восемнадцатого дома, в арке их ждали. Козлов и дворник.

– Ну наконец-то. Бородин – твой?

– Да.

– Идем в квартиру или дворника послать?

Сообща решили – лучше дворника. Вдруг этот Бородин в пьяный загул ударился. При виде чужого человека насторожится.

– Пойди в тридцать седьмую квартиру. Попробуй узнать у жильца – дома ли? Что-нибудь спросить надо бы.

– За аренду он задолжал. Надысь купчиха Арефьева спрашивала – не случилось ли чего?

– Вот и узнай у жильца.

Дворник ушел. Вообще, дворники были первыми помощниками полиции и жандармерии. Всех жильцов знали в лицо, чем занимаются. А еще понятыми были, иной раз в задержании участвовали в качестве физической силы. А, кроме того, приглядывали за домами на вверенной территории. Вроде охраны получалось. И жильцам за мзду малую помогали – вещички поднести, дров наколоть, иной раз печь натопить. Жильцу облегчение, дворнику копеечка в карман.

Козлов и Федор даже по папиросе выкурить успели, дворник к арке торопится.

– Ой, беда! Жилец-то мертвый!

Полицейские и Павел переглянулись.

– Веди! Только тихо.

Подошли к двери квартиры. Дворник рассказывать стал.

– Потянул я за цепочку колокольчика, через дверь слышу – звенит. Но не отворяет никто. Уходить собирался, толкнул дверь, а она открылась. Покричал, вдруг хозяин спит? Не отзывается. Прошел в коридор, вижу – в комнате на полу жилец лежит.

– Почему решил, что он мертвый?

– Сами посмотрите!

Вошли, двери за собой прикрыли, подошли к двери комнаты. Это столовая была, судя по обстановке. Жилец лежит на полу, голова в сторону двери повернута, глаза открыты, не моргают, мертвые. Убийство – вотчина Сыскной полиции. Сыщики сразу дворника спросили:

– Ты раньше в квартире бывал?

– Один раз, но дальше коридора не заглядывал.

– Тогда, братец, ищи подводу, надо будет труп в морг доставить.

Дворник ушел. Козлов сказал:

– Я осмотрю труп, надо установить причину смерти. А вас попрошу осмотреть квартиру. Не взяты ли ценные вещи? Хотя на грабеж не похоже.

Да, бывал Павел на ограблениях. Вещи обычно раскиданы, забирали самое ценное, то, что можно было быстро продать. Здесь же полный порядок.

Павел расстроился. Вышел на предполагаемого фальшивомонетчика, а теперь тупик. Один действовал Бородин или с сообщниками и какова его роль в шайке, если она была?

За фальшивомонетничество наказание было суровым – смертная казнь. Причем довольно жуткая. Осужденным заливали в глотку расплавленный металл, и казненные долго мучились.

По Соборному уложению 1649 года смертной казнью карались 60 видов преступлений. Казнь могла быть простой (повешение) или квалифицированной (сожжение, отрубание головы, утопление, четвертование, посажение на кол). При Екатерине II смертная казнь четвертованием была применена к участникам пугачевского восстания. Сжигание применяли за богохульство или сектантство. Например, в 1682 году в Пустозерске сожгли живьем пророка Аввакума с тремя его сподвижниками. В 1826 году декабристов, всего 31 человек, приговорили к отсечению головы, но казнь им заменили каторжными работами, а пятерых, приговоренных к четвертованию, повесили. После восстания декабристов применяли только два вида казни – расстрел (за военные преступления) и повешение. В 1881 году было отменено публичное исполнение казни.

Желая помочь сыщикам, Павел начал тщательный обыск. Как учили – по часовой стрелке, не пропуская ни одного предмета. Простукивал стены, стыки мебели. Упорная и кропотливая работа принесла успех. Подоконник оказался полым, а открывалась ниша малозаметным гвоздиком. Потянул Павел за его головку – и вот он – тайник! Небольшой по глубине, узкий, но во всю ширину подоконника. Павел сразу сыщиков позвал. Для сыскной полиции он нынче не сотрудник, потому может быть понятым.

Козлов обрадовался.

– Жильца-то убили, не сам умер. Тупым предметом по затылку приложили. Не содержимое ли этого тайника искали?

Из тайника выудили полсотни фальшивых кредитных билетов, ибо у всех имелся одинаковый номер. Да и как он мог быть другим, если и клише нашли – гравированную металлическую табличку. А еще несколько листов чистой пеньковой бумаги. Не было только краски и пресса. Но их вполне мог прихватить убийца. Фактически жандармерия могла закрывать дело о фальшивомонетничестве – фигурант убит, изъято клише, что гарантировало прекращение выпуска поддельных денег. И клише и фальшивые деньги описаны и отданы Павлу. А сыщикам достался труп, и найти убийц Бородина – их задача.

На службу Павел не пошел, уже поздний вечер. А у себя на квартире написал рапорт. Все расписал, в том числе находку в тайнике – клише. Это было важнее поимки фальшивомонетчика, без клише он никто. Тем более виновный уже мертв.

Утром положил на стол Скрябину рапорт, клише и фальшивые деньги, целую стопку.

Скрябин аж подскочил на стуле.

– Где взял?

– В тайнике у фигуранта. Убит он, полагаю – кем-то из шайки.

– Отличная работа, Павел Иванович. Я иду к шефу. Не так часто случаются удачи!

Штабс-капитан вернулся через четверть часа.

– Иди к Петру Андреевичу. Жаждет видеть!

После стука Павел вошел в кабинет. Граф выказал уважение, встал из-за стола.

– Ну-с, Павел Иванович! Рад, что не ошибся в вас. Клише у нас, сам фальшивомонетчик мертв! Вкратце расскажите о ходе расследования.

Павел доложил о посещении Монетного двора и Особой экспедиции при Сенате, а потом про поиски краски и бумаги, которые и вывели на фальшивомонетчика.

– Занятно! Интересный метод! Чувствуется аналитический подход. О вас хорошо отзывался штабс-капитан Скрябин. У меня для вас предложение. Что вы скажете о переводе в первую экспедицию? Мыслю – наблюдение за узниками не для вас. Объясню, почему предлагаю. Вы у нас недавно, ходите в цивильном платье, не примелькались. В первую экспедицию такие нужны, нестандартно мыслящие. К тому же жалованье там выше, поскольку служба опаснее.

– Я готов, ваше превосходительство!

– Вот и славно! Скрябину предстоит поездка во Владимирскую губернию; если незавершенных дел нет, завтра с утра на новое место службы. Канцелярия подготовит приказ.

Павел вытянулся.

– Слушаюсь.

– Да, с завтрашнего дня повышаю вас, голубчик, в звании, очередное – штабс-капитан.

– Благодарю.

При переходе из полиции в жандармерию обычно звание повышали на ступень.

Во вторую экспедицию Павел вернулся, уселся на стул, поглядел на Скрябина.

– Что? – штабс-капитан почувствовал какие-то перемены.

– Меня с завтрашнего дня в первую экспедицию переводят с повышением в звании.

– Ты знаешь, чем там занимаются?

– В общих чертах.

– Вот что. У меня еще дела, думаю, на пару часов задержусь. А завтра еду в Спасо-Евфимиев монастырь. Если не против, давайте посидим в ресторане. Звание обмоем, поговорим.

– Приказа еще нет.

– Граф слово всегда держит. Как насчет «Медведя»?

В северной столице «Медведь», что на Невском проспекте, был рестораном популярным.

– Согласен.

– Тогда в пять пополудни.

В ресторане народ обычно набивался попозже, часам к семи вечера, и сейчас зал был полупуст. Оба жандарма пришли точно в срок, оба в штатском. Звание обмыли, поговорили. Скрябин рассказал о некоторых тонкостях службы в первой экспедиции. Оборот сотрудников там большой, поскольку специфика службы тяжелая и физическая убыль есть.

– Не знаю, как с орденом, заработаешь или нет, но взорвать могут запросто.

– Поостерегусь.

Глава 4

Маскарад

Новое место службы располагалось в этом же здании. Встретили приветливо, о переводе нового сотрудника уже знали. Два дня знакомился с ситуацией – каковы функции экспедиции? Первая экспедиция считалась самой важной и самой трудной для службы. После отмены крепостного права Александром II разночинцы как с ума сошли. По логике отмена крепостного права есть облегчение участи крестьянства, за что и боролись. Но «защитники» народа решили идти дальше, причем путем незаконным, преступным, кровавым. Убийствами государственных чиновников, невзирая на ранги и принадлежность к разным ведомствам, вынудить пойти на дальнейшие уступки. И даже убить царя, как символ самодержавия. Не понимали, что террором можно раскачать устои государства, но не изменить власть. Как грибы после дождя стали появляться разные общества под названиями нейтральными, вроде «Земля и воля».

Члены таких добровольных обществ могли в самом деле нести пользу, например – учить грамоте рабочих или их детей, заниматься благотворительной помощью. Но были случаи, и не единичные, когда там разрабатывали планы по убийствам жандармов, градоначальников и даже самого императора. Некоторые планы удалось осуществить, как взрыв в Зимнем дворце Степаном Халтуриным или подрыв поезда с императорской семьей недалеко от Рогожской заставы. Так что не только планы строили, но и готовились. Осуществить планы было относительно легко. Например, оружие продавалось в оружейных лавках. И, если за гражданином не числилось уголовных преступлений, полиция выдавала разрешение на покупку. Государственные служащие оружие могли покупать свободно. Часто приобретали оружие офицеры, путешественники. С изготовлением бомб сложнее. Взрывчатка в те годы была слабая, капризная, в основном нитроглицерин, который мог взорваться при небрежном обращении, например, ударе при падении. Да еще и знания химии были нужны. В аптеках того времени можно было купить всё – от лекарств до бензина и нужных ингредиентов для изготовления бомбы. Бомбы, изготовленные кустарным способом, часто взрывались в процессе изготовления или при перевозке, убивая или калеча изготовителя и находившихся рядом невинных людей. Казалось бы, что проще – смесью глицерина и азотной кислоты обрабатывали вату или другое тряпье.

Только с началом производства динамита Нобелем в 1867 году взрывчатка стала относительно безопасна. А всего-то и требовалось смешать нитроглицерин с кремнистой землей. Получившуюся смесь заливали в бумажные круглые цилиндры диаметром три сантиметра и длиной двадцать. Уже в первый год производства было выпущено тринадцать тонн, а в 1875 году восемь тысяч тонн.

Первым заданием Павла на новом месте службы было последить за обществом «Народная расправа». В жандармерии даже подсказали адрес руководителя, некоего Нечаева. А как это сделать – уже забота самого Павла. Для начала он прошелся к адресу. Двухэтажный мещанский дом, несколько квартир, жилой полуподвал. Женщин и детей как фигурантов отмел сразу. Для начала надо было выбрать пункт, место для наблюдения. Удобная лавочка была напротив дома, но если на ней торчать с утра до вечера, сразу обратишь на себя внимание. Тоньше надо действовать. После раздумий снял комнату в доме напротив, окна которой выходили на интересующий дом. Ситуация ухудшалась тем, что он имел краткое описание этого Нечаева, да и то размытое – средний рост, серые глаза, длинные, почти до воротника, волосы, усы. Да под такие приметы подпадает четверть мужского населения страны. Дагерротипы в мире появились в 1802 году, а в России с 1839-го, когда подполковник Теремин получил снимок Исаакиевского собора. Но низкая светочувствительность пластин позволяла запечатлять здания, а не людей, ибо выдержка доходила до получаса. Первая фотография в России появилась в 1840 году, для использования в полиции стали использовать позже. Так что фотографии этого Нечаева не было.

За несколько дней наблюдения Павел изучил и запомнил внешность всех обитателей дома, зрительная память у него была отличная. Даже и гостей стал различать. Когда один из жильцов вышел из дома с гостем, Павел отправился за ними. Либо это были не члены общества, либо понятия о конспирации не имели. Ни разу не оглянулись, не перепроверились. А зашли в Народный дом. Были такие раньше, содержались на деньги фабрикантов. В этих домах для всех читали лекции, учили грамоте, подростки получали основы ремесла – сапожника, шорника, медника, столяра. В Народном доме работали библиотека и чайная. В общем – нечто вроде дома культуры. Народные дома после октябрьского переворота 1917 года были новой властью упразднены.

Павел зашел следом за мужчинами. А их не видно. Недалеко от входа двое подростков играли в шашки.

– Ребята, Нечаев уже пришел?

– Только что, в библиотеку пошел.

Вот свезло так свезло! Павел пошел по коридору, читая надписи на дверях. Вот и библиотека. Приоткрытая дверь, слышен мужской голос. Прошел, укрываясь за стеллажами с книгами и стопками газет. Разговор нейтральный, о привлечении рабочих. Вот только куда? В библиотеку? Павел неосторожно зацепил рукавом книгу, которая с шумом свалилась на пол. Почти сразу у стеллажей возник Нечаев.

– Вы откуда, сударь?

Павел, неожиданно для себя, выпалил:

– С Путиловского.

– Ага. Говорили – двое будут. Садитесь.

Похоже, намечается какое-то собрание по интересам. Буквально через несколько минут подошли двое с Ижорского завода, потом мужчина с табачной фабрики Богданова, затем двое с Обуховского завода. Э, да похоже на сборище заговорщиков! Некоторые уже знакомы, здороваются за руку, называют друг друга по именам. Знать бы еще, что их объединяет? Павлу неудобно. Вдруг пожалуют с Путиловского завода?

Правда, завод велик, там трудятся тысячи рабочих, и не все друг друга знают. Но обошлось. Нечаев завел разговор о последних декретах и указах власти.

– Прогнил режим! Надо подтолкнуть, чтобы упал! – вещал Нечаев.

Возник спор. Более молодые поддерживали Нечаева. Мужчины постарше были против.

– Не нами порядки установлены. На Руси от века государи были. Как можно без управителя? В любом стаде пастух должен быть! – утверждали они.

Спор бесплодный, длился не меньше часа. Стали расходиться. Павел, зная место жительства Нечаева, пошел в его направлении. Нарочито не спеша. И угадал. Нечаев сам догнал его.

– А вы что думаете?

– Мне все равно, кто будет правителем. Лишь бы народу жилось хорошо и не было войны.

– Соглашательская позиция!

Каждый приводил в пользу своей позиции аргументы. Дошли до дома, попрощались. Павел направился на Фонтанку. Надо доложить о Нечаеве. В III отделении из начальства был Мезенцев.

– Из новичков? – спросил начальник штаба. – Что-то я вас раньше не видел.

– Во второй экспедиции служил, а ныне в первой.

Николай Владимирович доклад выслушал, кивнул.

– Продолжай! Попытайся войти в доверие. Нам нужны сведения о наиболее активных членах. Власть ругай, да поактивней, провоцируй.

– Слушаюсь!

– Отдыхайте.

За две недели Павел встречался с Нечаевым несколько раз, неизменно в библиотеке, поскольку фигурант там работал библиотекарем. Удобно, прямо на рабочем месте устраивал собрания единомышленников. Павел, пользуясь инструкциями руководства, на встречах выступал с резкой критикой правительства и государя. Одним словом – втерся в доверие к заговорщику настолько, что тот даже показал списки государственных чиновников, кандидатов на уничтожение. Два исписанных мелким почерком листа. Сам царь первым номером вписан, за ним граф Ф. Ф. Трепов, как питерский градоначальник, потом уже пошли все министры, начиная с начальника III отделения. Забегая вперед, можно сказать, что заговорщикам от разных обществ кое-что удалось. Например, четвертого августа 1878 года член «Земли и воли» С. М. Кравчинский заколол ножом шефа жандармов Н. В. Мезенцева. Были убиты харьковский губернатор, множество полицейских чинов, полтора десятка жандармов и более двух сотен чиновников. Потому за пять лет, с 1876 по 1880-й, резко выросло число приговоренных к смертной казни, до 126.

Павлу интересно было пообщаться с членами кружка заговорщиков. Почему они вошли в террористическую организацию, чем так сильно их обидел государь или другие чиновники, что они решили их физически уничтожить. Для того, чтобы решиться на столь крутые меры, обида должна быть велика. Как выяснилось, никакой обиды и не было. Наслушались пламенных пропагандистских речей о деспоте-царе, о царских сатрапах, душителях свободы, взыграло чувство справедливости, якобы попранной. Те, кто вовлекал рабочих, разночинцев в свои подпольные организации, были хорошими организаторами, психологами, умели найти аргументы. А фактически обрекали членов разных обществ на ответные карательные меры государства – тюремное заключение, каторгу или смертную казнь. Похоже, таких людей, как Нечаев, судьба заговорщиков не интересовала.

Сергей Нечаев был незаконнорожденным сыном, ни в одном учебном заведении не обучался, но семья нанимала учителей, и Сергея обучали латыни, немецкому, французскому, истории, математике, риторике (вот откуда способность оратора)!

В Петербурге, через год после того, как перебрался в столицу, сдал экзамен на право учителя и был принят в Андреевское городское училище, что на 7-й линии Васильевского острова. В 1869 году уехал в Швейцарию, где свел знакомство с Михаилом Бакуниным и Николаем Огаревым. В сентябре того же года организовал общество «Народная расправа». Его агрессивности поражались члены других революционных обществ и кружков. Потери для достижения цели для Сергея ничего не значили.

Павел познакомился с Нечаевым именно в этот период. Через некоторое время Нечаев стал доверять Павлу настолько, что дал поручение переписать всех членов общества в единую книгу. Надо ли говорить, что Павел исполнил поручение со всем тщанием и даже больше, сделал второй экземпляр, который отнес в экспедицию. Свое место службы он посещал поздним вечером, неоднократно проверяясь, нет ли слежки? В подобных организациях на расправу скорые. Вскоре так и случилось. Нечаев отправился в Москву, желая посетить филиал своего общества. Один из членов, студент Иван Иванов, отказался подчиниться Нечаеву. Тогда Сергей с несколькими единомышленниками заманил студента в грот Петровской академии, где и зарезал 21 ноября 1869 года. Сообщников почти сразу схватили, но Нечаев успел выехать в Швейцарию. По тетрадке Павла все известные члены общества были арестованы и преданы суду. Все восемьдесят семь заговорщиков получили кто тюремный срок, а кто и каторгу. По запросу России правительство Швейцарии в 1872 году выдало Нелаева на родину. В 1873 году судом присяжных он был приговорен к двадцати годам каторжных работ на руднике.

Однако отправили отбывать срок в Алексеевский равелин Петропавловской крепости.

Здесь Нечаев умудрился завязать отношения с солдатами конвойной команды, через них передавал письма на волю. Однако холодные камеры, скудная пища сделали свое дело, узник заболел цингой, осложнившейся водянкой, и третьего декабря 1882 года, в возрасте тридцати пяти лет, скончался.

Память о себе среди заговорщиков разных обществ оставил недобрую. Убийство студента черным пятном легло на его биографию. После октябрьского переворота большевики назвали его именем улицы в Санкт-Петербурге, Москве, Уфе, потом переименовали.

Павел получил за участие в разработке общества «Народная расправа» денежную премию. А все благодаря тетрадке со списками членов. И угрызениями совести не мучился. Он не предатель, он исполнял свой служебный долг. Причем верил, что служба его на пользу империи. Каждое государство сохраняет свои устои.

Недовольные любым режимом будут всегда, но ни одна революция не приносила весомого благоденствия. Свергали монарха, но приходили Марат и Робеспьер. Но общество не было готово к упразднению монархии. Сначала отрубили голову на гильотине Робеспьеру, а через два года и королю Людовику XVI.

Если общество готово, созрело для изменения формы правления, то перемены происходят плавно, путем плебисцита, а не революций, которые по определению кровавые. Так было во Франции в восемнадцатом веке, так случилось в России в двадцатом веке, так повторилось на Украине в двадцать первом на майдане.

Павел историю знал и был ярым противником насильственного свержения императора. Убьют одного – придет другой, возможно, еще более жесткий. Общество не готово. Революционеров-низвергателей жалкая кучка. Что для России сто, тысяча бунтарей? Есть купечество, промышленники, крестьяне, кустари-одиночки, которым потрясения не нужны. Павел считал правильным высказывание Столыпина: «Им нужны великие потрясения, а нам великая Россия». Это он о революционерах всех мастей. Та же Вера Засулич, член «Народной расправы» уже на склоне лет октябрьский переворот не приняла, осуждала, признавая множество совершенных по молодости ошибок.

Поэтому для Павла борьба с разного рода революционерами, террористами, потрясателями устоев была не столько делом службы, сколько внутренней потребностью. По крайней мере, он находил для себя монархию лучшим способом государственного устройства, чем то, которое было сейчас в России. Социализм развалили, провозгласили строительство демократии, а по факту получалась олигархическо-промышленная структура.

Нет уж, на своем месте в жандармерии он сделает все, что в его силах, чтобы на корню уничтожить возмутителей и террористов. При монархии рабочие пользовались многими благами – при заводах были детские сады и школы для сотрудников, четкая система оплаты за труд, столовые. Политических свобод было меньше, это тоже правда.

Кроме того, у Павла была некоторая фора относительно других жандармов. Он знал ход истории, знал о покушениях на царя. Вот только следы в истории остались о совершенных, пусть и неудавшихся покушениях, после которых царь остался в живых.

После «маскарада» с внедрением в кружок Нечаева Павел понял, что это лучший способ получить нужную информацию. Мало того, попытался убедить в этом руководство. Нехотя, но согласились, ибо работа под другой личиной принесла результаты. В жандармерии Павел почти не появлялся, только в случаях крайней и срочной необходимости, да и то с заднего выхода. Был такой для стукачей, без них нельзя. Да и современные службы пользуются услугами осведомителей. И красивая форма жандармского офицера пылилась в шкафу. Павел приобрел цивильную одежду, причем облачение могло быть разным – рабочего или разночинца, скажем учителя или писаря городской управы, мелкого торговца. Уж коли Путилин пользовался маскарадом, то ему сам Господь велел.

Как говорится, на ловца и зверь бежит. Однажды, ближе к вечеру, Павел шел по Малой Морской. У одного из доходных домов стоит пролетка, кучер увещевает пассажира:

– Господин хороший, приехали. Заплатить надобно и вещички забрать.

Интересно стало Павлу, почему пассажира уговаривать надо. Поравнялся с пролеткой, голову повернул. На сиденье полуразвалившись пристроился пассажир. Молодой, судя по тужурке – студент. Для студентов единая униформа была. Легким ветерком от залива запашком занесло – водочкой. Видимо, не рассчитал сил студент. Дело молодое, с кем не бывает по отсутствию опыта. Дальше бы прошел, подвыпивший студент его не касается. Студент не бузотерит, не ругается, не пристает к прохожим. А бросил взгляд вниз Павел, на вещички, и насторожился. Небольшой деревянный ящик у студента в ногах, разделен перегородками, в ящике стоят стеклянные емкости. В таких в аптеках продают разные химикаты, в частности кислоты. В аптеках в то время можно было купить не только лекарства. Например, керосин, как наружное средство при болезнях суставов, либо нафталанскую целебную грязь. Позже в аптеках продавали в жестяных банках бензин, покупаемый шоферами для чадящих самобеглых колясок. И кислоты для химических опытов для любопытствующих граждан, для промышленников и кустарей.

Однако такой гражданин купил бы себе одну склянку кислоты серной, другую – муравьиной или уксусной. А сейчас все одинаковые, судя по наклейкам – с азотной кислотой. Она применялась для изготовления взрывчатки, причем с целями террористическими. Причем с годами научились делать бомбы довольно мощные. Так, при покушении на Петра Аркадьевича Столыпина переодетые в жандармов террористы метнули портфель со взрывчаткой. Мощный взрыв унес жизни двадцати четырех человек. Террористы осознали, что взрывчатка куда как эффективнее револьвера в руках заговорщика.

И уже профессиональный интерес появился.

– Помочь? – спросил у извозчика Павел.

– Был бы рад, господин хороший. Адресок-то студент назвал, да дом-то велик.

– Сейчас узнаем.

Павел легко вскочил в пролетку, начал растирать оба уха. Если человек не мертвецки пьян, то помогает. И сейчас студент начал крутить головой, делая попытки оттолкнуть ладонью руки Павла.

– Эй! Ты в какой квартире проживаешь?

– По… по…

– В подвале, – догадался извозчик.

В подвалах, чаще в полуподвалах, имеющих маленькие оконца, через которые были видны только ноги людей, проходящих по тротуару, проживали люди вовсе небогатые, ибо цены за такое жилье были самые низкие. Павел зашел через арку во двор. Входов в полуподвалы было два. Спустился по лестнице в первый, постучал в дверь. На стук открыла девушка.

– Простите великодушно. В пролетке студент, сам дойти не может, ибо пьян. Не ваш жилец?

– Сейчас! Ваня! Выйди, помоги.

Ага, еще Ваня есть. Вышел тщедушный парень в очках, прошел с Павлом к пролетке.

– Игнат! Как тебя угораздило? Вы мне не поможете?

– Попробую.

Вдвоем вывели пьяного студента на подгибающихся ногах, повели к арке. Извозчик вслед прокричал:

– А оплата?

– Сейчас вернусь, – ответил Иван.

Павел помог довести пьяного до двери, а дальше помогала девушка. Павлу очень хотелось зайти внутрь, но с ним попрощались.

Он перешел на другую сторону улицы, встал за дерево. Довольно быстро вышел Иван, отдал извозчику монеты, забрал ящик с кислотой. За этой квартирой надо проследить, очень подозрительные молодые люди. Ни к владельцу дома, ни к дворнику Павел пока обращаться не стал, это успеется. Надо, чтобы подозрения его подтвердились. Извозчик уехал.

Плохо, что и Иван и девушка видели Павла в лицо, теперь следить за ними будет сложнее. Через час в арке дома появилась девушка. Шла быстро, не проверялась. За весь путь не обернулась ни разу. Идти пришлось долго, почти в самый конец Гороховой улицы.

Когда девушка исчезла в подъезде, Павел подбежал, зашел в парадное. По звуку каблучков и хлопнувшей двери определил – третий этаж и ключ у нее свой, ибо не стучала и не звонила. Электрических звонков еще не было, а механические – повернул ручку, и колокольчик звякает, ставили во многих квартирах.

Тихонько поднялся на площадку третьего этажа, а квартиры две. В какую зашла девушка? Приник ухом к одной двери. Тишина полная, скорее всего в квартире никого нет. Перешел к другой двери. Дверных глазков нет, увидеть его никто не может. Английских замков в помине не было, замки во всех квартирах сувальдные, ключ с двумя бородками, соответственно скважина под него в двери большая. К ней приник ухом. Легкие шаги слышны, девушка напевает. Посмотрел на номер квартиры – шестьдесят девятая. Цифры на двери добротные, бронзовые, чтобы подчеркнуть состоятельность хозяина.

Выйдя во двор, нашел вход в подвал. Дворники обычно проживали там, здесь полуподвал был. Такое жилье было казенным, для дворника с семьей бесплатное, за службу держались. Жалованье, да еще бесплатное жилье, пусть и служебное, такие условия еще поискать надо. Все дворники числились по полицейскому ведомству. Жильцов знали хорошо и не только в лицо. Кто чем занимается, вредные привычки, зачастую даже постоянных гостей жильцов. Дворник был на большой доходный дом, практически все жильцы под приглядом. А вот в частных усадьбах дворник, садовник, кучер и прочая челядь были наняты хозяином усадьбы или мажордомом и полиции неподотчетны.

Дворником оказался крепкий мужчина средних лет. Павел показал ему значок жандарма, дворник кивнул.

– Скажи-ка, любезный, кто проживает в шестьдесят девятой квартире?

– Исключительно добропорядочные люди. У хозяина своя мыловарня, супружница еще и дочка-студентка.

– И где учится?

– Вроде на учительских курсах, но утверждать не берусь.

– Гости у них часто бывают?

Вопрос заставил дворника задуматься.

– А, пожалуй, и не видел. Хозяин, когда выпимши, приезжает на извозчике, но матом не ругается, песни не горланит. Чинно в подъезд, никакого шума. Порядочные люди!

– Как фамилия?

– Моя?

– Студентки!

– Так Соловьева Дарья, по батюшке Степановна.

– Квартира-то у них большая?

– Кому как. Пять комнат и кухня, есть черный ход.

Дополнение ценное, видимо – полицейские интересовались, без наводящих вопросов сказал.

Черный ход для прислуги – дрова к печам принести или кухарка с рынка провизию принесет. Парадная-то она для господ. Там чисто.

– Ладно, о разговоре никому, – предупредил Павел.

– Нешто мы не понимаем? Я в дворниках уж десять лет как.

– Вот и славно.

Похоже, нежданно-негаданно вышел Павел на подпольную организацию. Хотя нет, все же не случайно. Обычный прохожий не обратил бы внимание на кислоту. А кто в курсе, как Павел, тот сразу насторожится. Азотная кислота в смеси с глицерином образует нитроглицерин, взрывчатое вещество. Но пользоваться им в чистом виде чрезвычайно опасно. Жидкость эта чувствительна к сотрясениям, и иногда стоит взять склянку в руку и переставить, как последует взрыв, очень нестабильная взрывчатка, но простая в изготовлении. Альфред Нобель сделал два важных открытия – стабилизировал нитроглицерин кремнистой землей, называемой кизельгуром, и придумал детонацию полученного вещества подрывом гремучей ртути. Получился динамит, который прославил и обогатил Нобеля. В 1878 году русский полковник Петрушевский предложил порошкообразный динамит, состоящий из 75 % нитроглицерина и 25 % сернистой магнезии. Были и другие виды динамитов. Но почти все упакованы были одинаково. Круглая картонная гильза с динамитом обернута вощеной бумагой.

Именно в таком виде динамит поступал в российскую кавалерию и инженерные войска, уложенный в ящики. Отдельно поставлялись огнепроводные бикфордовы шнуры и детонаторы. Саперы использовали его для строительства укреплений и для подрыва оборонительных сооружений противника, делая подземные минные галереи.

Павел сразу направился в жандармерию, сделал письменный запрос в полицию по мещанке Соловьевой. Случись следствие и суд, нужны бумаги. К сожалению, бюрократия родилась с изобретением письменности, а в судебном производстве она сильнее, чем в любой другой отрасли.

Сам же с утра на Малую Морскую, к доходному дому. Центр города, с утра уже движение оживленное. По мостовой извозчики на пролетках, на ломовых подводах, по тротуарам рабочий люд. Чиновники пойдут и поедут к своим канцеляриям попозже. Павел стоял за деревом, но уже через полчаса к нему подошел городовой.

– Извольте ваши документы, господин.

Павел значок жандарма показал.

– Не срывай мне задание, служивый.

– Простите великодушно. Это дворник всё. Толкается, мол, человек подозрительный. Не «домушник» ли? Ну я ему задам!

– Не надо, он исправно службу несет. Подойди, похвали, скажи – сыщик.

– Понял.

Городовой козырнул и отошел. Вот же бестолковый! Если кто со стороны наблюдает, сразу поймет – не простой гражданин за деревом стоит, явно служивый.

В девять часов из арки дома вышел вчерашний студент. Физиономия помятая. Вчерашний день не зря прошел. Это Игнат, в той студенческой тужурке. Нормальный студент должен на занятия в университет спешить. Павел отпустил студента на двадцать шагов, пошел за ним. Игнат в лицо его не видел, был сильно пьян. Да и не проверялся. Студент первым делом в первую же пивную зашел, здоровье поправить. Павел наблюдал за ним через окно. Студент ни с кем не разговаривал, купил кружку пива, быстро выпил ее, даже не присаживаясь за столик. Видимо – похмелье тяжелое, не до учебы парню. Живет на съемной квартире, стало быть – не местный. Родители надеялись, что выучится, получит специальность, устроится на хорошее место, будет к старости опорой. А сын мало того, что выпивает, так еще и в нехорошую компанию записался. Все революционеры подпадали под серьезные статьи. После 1878 года, когда присяжные оправдали Веру Засулич, стрелявшую в градоначальника Трепова, на следующий день вышел закон, что все террористы подлежат юрисдикции военных трибуналов, а не гражданских судов и наказание суровое, от каторги до смертной казни. Так что родители могут сына не дождаться. Но каждый сам выбирает свою дорогу.

Павел хотел выявить связи Игната. Изготовление динамита, планирование покушения – это дело не одиночки, а группы единомышленников. И задача Павла, как сотрудника Охранного отделения, все связи выявить, всех участников заговора. Арестовать – дело чисто техническое. Но если останутся не выявленные члены, группа может возродиться в другом составе, но с прежними целями. Это как метастазы. Удали опухоль, но оставь метастазы, и опухоль вырастет снова.

Павел был бы рад ошибиться. От того, что молодой человек попадет на каторгу, в ссылку, а то и на виселицу, радости это не доставит. Но его служба такая – охранять империю и государя от посягательств, от развала. Тем более он один в стране знал, чем закончатся заговоры – октябрьским переворотом, миллионами погибших в гражданской войне, миллионами покинувших империю, эмигрировавших в другие страны мира. И погибли и покинули страну не самые худшие люди. Уехали видные инженеры, литераторы, ученые. Кто-то умер в забвении, непросто себя найти в чужой стране, с незнакомым языком и чуждой религией. Другие, как Игорь Сикорский, смогли продолжить любимое дело, основать свою фирму и прославить страну, его приютившую, а не Россию.

Павел в душе был государственником, и за державу ему было обидно. Не случись октябрьского переворота, последовавшей гражданской войны, вполне могло быть, что страна по уровню производства и благосостояния граждан равнялась Америке или европейским странам и уж никак не уступала Китаю. Поднебесная, не имевшая промышленной истории, из производственного карлика за три десятка лет при грамотном управлении превратилась в гиганта, которого опасаются США.

Поправив здоровье, студент повеселел, уже более бодрой походкой направился в Кирпичный переулок. К удивлению Павла – в магазин химических товаров Штоля и Шмидта. Павел полагал, что террорист закупает ингредиенты в аптеках, но ошибся. Магазин этот торговал в основном оптом – для учебных заведений, небольших производств, вроде красильных фабрик или мыловарен, химикаты нужны на любом почти производстве, даже Путиловском, ныне Кировском заводе, где в основном металлообработка.

Студент пробыл в магазине недолго, вышел с бутылью в двенадцать литров, оплетенной в ивовую корзину. Пока Игнат еще не скрылся, Павел забежал в магазин. Удачно, покупателей нет. Под нос приказчику сунул жетон жандарма.

– У вас сейчас покупатель был, в студенческой тужурке. Что он покупал?

– Глицерин, целую бутыль.

– И всё?

– Вот тебе крест.

Приказчик перекрестился. Павел выбежал из магазина. Да, он не ошибся, студент в компании таких же балбесов мастерит в подвале бомбу. И явно не для того, чтобы глушить рыбу в Неве.

Еще была видна спина студента, все же бутыль тяжелая, шел он медленно. Видно, деньги вчера спустил на выпивку, и на извозчика средств не было. Извозчик на пролетке никогда дешевым не был. Копейка, а то и с полушкой квартал. Ломовой извозчик, возивший грузы, стоил значительно дешевле. Потому чиновники для экономии времени и средств снимали квартиры поближе к службе. Все департаменты располагались в центре, где доходных домов хватает, но цены в них кусались. Еще с Петра Великого повелось, что военный и деловой центр это Адмиралтейство, Синод, здание Двенадцати коллегий и Генштаб.

А Зимний дворец, хоть и царская резиденция и на Дворцовой площади, но на аудиенцию к государю попадали немногие избранные и в больших чинах.

Магазин Штоля и Шмидта открылся в 1849 году на Гороховой улице для торговли красками и аптекарскими товарами. Торговля расширялась, стали торговать химикатами, в 1860 году переехали в дом на Кононова по Кирпичному переулку, а через 21 год вновь переезд, уже в специально отстроенное большое здание на Малой Морской, дом одиннадцать. Заведение имело филиал в Томске.

По мнению Павла, химикаты, из которых можно сделать взрывчатку вроде динамита, тротила, следовало запретить к свободной продаже. Мало того, в оружейных магазинах свободно можно было купить револьвер или ружье, патроны по выбору. И покупали. Та же Вера Засулич стреляла в градоначальника Трепова из револьвера «Веблей» модели «Бульдог», калибра 577 со сферической пулей диаметром 14,7 мм. Фактически – крупнокалиберной. Покупай патроны, езжай в пригород и тренируйся, набивай руку и глаз для черных дел. По мнению Павла, бреши в законодательстве изрядные. Не будь их, террористы бы не имели свободного доступа к ингредиентам взрывчатки, оружию. Во дворце была дворцовая охрана, при выездах императорской особы на экипаже в город его охраняли конные казаки. Но императоры еще имели привычку гулять по Дворцовой площади или в Александровском парке и без всякой охраны. Самонадеянность вопиющая! Но государи хотели демонстрировать близость к народу, общаться с подданными. Правители не брали в расчет, что народ бывает разный, в том числе психически неуравновешенный.

Павел хоть и не служил никогда в ФСО – федеральной службе охраны, но недочеты и упущения охраны императора видел. Да, собственно, охраны не было. Как у императора, так и государевых чиновников высокого ранга – градоначальников, министров, директоров департаментов, губернаторов. Народовольцы и прочие революционеры убивали всех, кто состоял на государевой службе – рядовых полицейских, жандармов, мелких клерков, вплоть до письмоводителей. Задачей заговорщиков было разрушить саму государственную машину. Не понимали главного – любая страна должна иметь государственную структуру, иначе это анархия, хаос. Даже пещерное племя имеет свою иерархию – вождя, приближенных людей.

Студент добрался до своего подвала, а через какое-то время вышел Иван. В студенческой тужурке и форменной фуражке, бодро зашагал, за ним Павел. Через четверть часа Иван зашел в Горный институт. Павел перевел дух, наконец-то студент учиться пришел. Присел на лавочке перевести дух, а Иван уже вышел. На этот раз Иван направился на окраину города. Что радовало, не обернулся ни разу, стало быть, слежку за собой не заметил. Студент завернул в ворота какой-то мастерской. Павел подошел, прочитал вывеску.

«Столярная мастерская Федотова В. Н. Изготовление мебели по французским образцам».

Со стороны мастерской доносился визг пилы, голоса рабочих. Интересно, что тут Иван забыл? Отошел в сторонку, не теряя из вида ворота. Укрыться негде, деревьев и лавочек нет, район мелких кустарей. Из ворот выехала подвода. На ней извозчик и студент, а еще два мешка из рогожи. Извозчик, перевозящий грузы, назывался ломовым. Лошадь он не погонял, ехали не спеша, и Павел вполне поспевал. Добрались до доходного дома. Извозчик и студент взялись за мешок, понесли в подвал. Подвода осталась без присмотра, Павел кинулся к ней, пощупал мешок и отошел, разочарованный. В мешке опилки. Да и что следовало ожидать от столярной мастерской? Наверное, купил по бросовой цене опилки печь топить. Петербург стоит на болотах, рек и речушек в избытке, грунтовые воды высоко стоят, в подвалах и полуподвалах даже летом ощущается сырость, и многие жильцы таких квартир даже летом периодически подтапливают, чтобы просушить стены и вещи. Извозчик и студент снесли в подвал второй мешок, и извозчик укатил. Павел выждал немного, не появится ли студент вновь. Во дворе дома показался дворник с метлой. Павел подошел к нему. Двор из маленьких узких окон полуподвала не просматривался, окна выходили на улицу. Павел достал жетон, показал дворнику.

– Кто в полуподвале проживает?

– Студенты, три человека. Спокойные жильцы, ни скандалов, ни драк, платят исправно, не то что некоторые.

– Кто такие?

– Иван Добродеев, Игнат Косарев и Федор Охлобыстин.

– Женщины бывают?

– Одну видел несколько раз. Тоже студентка, не потаскуха. Серьезная, с книгами иной раз вижу.

– Давно живут?

– Второй год.

– Сыро в подвале? Топят?

– Сухо! У нас место хорошее, летом не топят.

Павел спросил на всякий случай, и ответ его удивил. Если не топят, зачем опилки? Да еще два мешка. Опилки еще применяют для горячего копчения рыбы или мяса.

– Они что, рыбу коптят?

– С чего вы взяли, господин офицер?

– Да это я так.

Рыбу в городе и солили и коптили. Город на берегу нескольких рек и Финского залива. Рыба и морская и речная есть, на выбор. Но всякого рода коптильни на окраинах города, а чаще в деревнях и поселках в округе. Рыба стоила недорого и была ходовым товаром.

За деревом простоял еще пару часов, до сумерек. Устал, хотелось есть. Утром скромный завтрак только съел – бутерброд с сыром и чай.

Зашел в харчевню, которых в центре множество. Ресторан – дорого и по времени долго. Поужинал гречневой кашей с убоиной, на запивку компот из местных ягод – черники и морошки. Сытно, вкусно, недорого и все горячее, из печи. И всего-то копейка цена, да еще полушка за ситное. На квартире с наслаждением вытянулся на кровати. Весь день на ногах, ноги гудят. Сон сморил незаметно. А ведь прилег отдохнуть немного, а потом фигурантов записать, даже схему группы. Он еще не уверен был, что видел всех. Вполне может быть, что студенты – лишь видимая часть айсберга. Должен быть руководитель как минимум. На идейного вдохновителя ни один студент не тянул. Если даже студентов арестовать, хотя пока не за что, за намерения судить нельзя, суду нужны факты, то останется руководитель, голова. И он организует новую группу, внушаемые люди найдутся всегда. А если их обрабатывать методично и долго, вполне могут пойти на самопожертвование. Молодость жизнь не ценит. И главной задачей Павел считал выявить руководителя, идеолога. Именно он корень зла.

Спал в неудобной позе, согнутая рука затекла. Зато сон освежил, а главное – пришло понимание некоторых событий, в частности – зачем студентам опилки. Видимо, мозги усиленно трудились над разгадкой и ночью. Опилки нужны для стабилизации нитроглицерина, как Нобелю кизельгур, как полковнику Петрушевскому магнезия. И придумать такой ход мог только химик. Опилки хорошо впитывают нитроглицерин, как и любую другую жидкость. Такую самодельную взрывчатку можно уложить в коробку или портфель. И она будет не так опасна при транспортировке, как жидкий нитроглицерин.

«Молодец, Паша!» – похвалил себя жандарм.

Студенты собирают ингредиенты, потом соорудят бомбу, детонатор. Обязательно попробуют испытать изделие, для чего выберутся за город, в укромное место, которых в округе полно. Стало быть, небольшой запас времени у него был, неделя, дней десять.

Павел ошибался. Одна небольшая, весом в три фунта, бомба уже была готова, и заговорщики собирались испытать ее завтра. Причем, собирая ее в подвале, подвергали жителей доходного дома смертельной опасности. Если бы бомба сработала вследствие небрежного обращения, рухнул целый подъезд пятиэтажного дома.

Павел решил сегодня за студентами не следить, а посетить полицию. Фамилии и адрес заговорщиков известны, надо запросить. Хоть и не было компьютеров, но бумажный учет полиция вела. Кто приехал, откуда, где родня. Иной раз сведения давали ценные зацепки. Откуда Павлу было знать, что именно сегодня студенты отправятся к своему идейному вдохновителю? Для таких сборищ он арендовал отдельную комнату в трактире на окраине. И перекусить можно, и поговорить без посторонних ушей. Решено было готовую бомбу испытать завтра в лесу в Лисьем Носу на берегу Невской губы. Сбор наметили у трактира в десять часов утра.

В восемь утра Павел, отдохнувший и сытый, был уже на своем наблюдательном посту. В девять к доходному дому подкатила пролетка, и через пару минут трое студентов вышли и уселись в экипаж. Там уже сидел человек, мужчина в котелке. Обычно в пролетке больше троих на сиденье не умещалось, да и лошади тяжело тащить большой груз. К тому же в руках у Игната был большой коричневый кожаный саквояж. Такими обычно пользовались доктора и коммивояжеры. Павел понял – сейчас уедут, видимо – какой-то важный сбор. Пролетка тронулась, он заметался. Ну, уйдут же! Из-за угла вывернула пролетка, но не пустая, а с пассажиром. Павел выскочил наперерез, схватил лошадь под уздцы. Извозчик вскочил на облучке, выхватил из-за пояса кнут.

– Отойди от животины, а то получишь по хребту!

Павел уздцы бросил, в два прыжка подскочил к извозчику, вытащил жандармский жетон, очень похожий двуглавым орлом на полицейский.

– В кутузку захотел?

– Звиняйте, вашбродь, не признал.

Павел повернулся к пассажиру.

– Вам придется сойти.

– Безобразие! Я не доехал! По какому праву вы распоряжаетесь? Я буду жаловаться самому градоначальнику!

– Будете, но потом. Срочно! Или я применю силу.

Пассажир с недовольным лицом сошел. Павел вскочил в пролетку.

– Гони! Впереди пролетка, вон смотри – на Невский проспект пролетка поворачивает. За ней езжай!

Извозчик повернулся.

– А кто платить будет?

– Заплачу, не беспокойся!

Лошадь сытая, отдохнувшая за ночь, и на сиденье один Павел. А в экипаже впереди четверо, это не считая извозчика. Да лошадина похуже. Пролетку почти догнали на Биржевой площади, у Ростральных колонн.

– Не приближайся, – скомандовал Павел. – Я не хочу, чтобы нас заметили.

Не должны, движение здесь оживленное. Кто в центр едет, кто на окраину, к заводам. Через Биржевой мост на Петроградский остров, а потом и на Аптекарский. Извозчик обернулся.

– Похоже – за город едут, в Шлиссельбург.

Павел уже и сам догадался. Ездил сюда по службе в самом начале. А зрительная память у него хорошая, можно сказать – фотографическая. Уже Черную речку проехали, где дуэль Пушкина была. Перелески пошли, город уже закончился. И вдруг вспышка, грохот взрыва, черный дым. Пролетку впереди разнесло в клочья, как и людей. Извозчик потянул поводья, но лошадь уже сама остановилась, косилась глазом, прядала ушами. Лошадь – животное пугливое. Павел с пролетки соскочил, бросился вперед. Лошадь еще была жива, но вся в крови, билась в агонии. Чтобы животина не мучилась, Павел вытащил револьвер, выстрелил ей в голову. Из людей в живых не было никого. Куски тел, причем обгорелые от взрыва, обрывки одежды и кровь, много.

Похоже – рвануло в саквояже. Толкнули или согрелся динамит. Тепла взрывчатка не любила.

Извозчик стянул шляпу, перекрестился.

– Бомбисты?

– Именно так. Удумали покушение на государя учинить, да сами взорвались.

– Ох, что деется!

– Вот что, езжай в полицейское управление, расскажи, что видел. Пусть сюда чины приедут.

Извозчик помялся. Павел причину понял, достал портмоне, вынул ассигнацию в рубль.

– Благодарствую, вашбродь!

Видимо, извозчик служил в армии, там солдаты так обращаются к командирам, сокращенно от «ваше благородие». Извозчик уехал. От останков пролетки пахло химикатами и гарью. Придется писать рапорт о происшедшем, а еще показания свидетеля, коим будет извозчик. И улизнуть ему не удастся, на бумазейной кофте значок с номером 1462. Каждый извозчик имел такой номер. А пока придется торчать на дороге и отгонять любопытствующих. А таковые были из проезжающих. Останавливали пролетки, глазели, испуганно ахали. Будет сегодня в городе разговоров! Павлу влетит по полной программе – не уследил. А он в душе доволен. Не взорвись бомба сейчас, по ее подобию сделают другую и швырнут в государева чиновника. Судя по мощному взрыву, если применить бомбу в городе, будут случайные жертвы. А сейчас бомбисты мертвы, наказал Господь. Случись теракт, мог погибнуть исполнитель, а другие остались бы целехоньки и готовили другие бомбы. Ну пожурят его – почему не сообщил о подозрениях. Надо будет еще конфисковать в подвале ингредиенты бомбы. И допросить студентку Соловьеву. Причем сегодня же. Иначе узнает, такие новости быстро разносятся, и сбежит, спрячется на время у знакомых или родни.

Через час прибыли сразу три пролетки. Две с полицейскими и одна с извозчиком, которого он посылал. Из полицейских старшим был участковый пристав, Павлу знакомый, представляться не пришлось. Павел рассказал, что следил за подозреваемыми, не приближался, взрыв последовал неожиданно. Назвал фамилии студентов, а еще доложил, что был неизвестный. И не исключено, что в действие бомбу привел он.

– Задал ты мне задачу!

Полицейские записали фамилии студентов, принадлежность к Горному институту. Вдруг неизвестный оттуда? Хотя Павел сомневался. Для студента он по возрасту стар, на преподавателя не похож, не в униформе, сюртуке с галунами на стоячем воротнике.

Горный институт был организован еще Екатериной II в 1773 году, располагается на 21-й линии Васильевского острова. Сначала учебное заведение называлось горным училищем, готовило специалистов для Берг-коллегии по горной части. С 1866 года училище повысили в ранге до института. Институт поставлял кадры для геологоразведки, горной промышленности, преподаватели и студенты носили униформу.

Павел сел в пролетку. Несколько секунд раздумывал – куда сначала ехать? На Гороховую к Соловьевой или в полуподвал, к студентам. Жильцы уже переехали на тот свет, но обыск провести следовало. Но туда можно не спешить, а Дарья могла сбежать. Тогда к ней.

– На Гороховую, – скомандовал он.

Гороховая, наряду с Невским, Литейным проспектами и обеими Морскими улицами, самые престижные. Центр, квартиры в доходных домах дорогие. Пока ехал, проверил револьвер. Все каморы снаряжены. За оружием Павел ухаживал регулярно – смазывал, чистил. От револьвера может зависеть собственная жизнь или жизнь окружающих людей, пренебрегать уходом за оружием нельзя.

Подъехали к нужному адресу.

– Все, свободен, любезный.

Извозчик перекрестился и уехал. Таких впечатлений, как сегодня, он раньше не испытывал.

Павел поднялся по лестнице. Времени два часа пополудни. Дарья могла быть в институте, дома, в подвале дома на Морской, если у нее был ключ от двери.

Повернул ручку на двери, в квартире брякнул колокольчик. Раздались шаги, дверь распахнулась, на пороге возникла девушка.

Похоже, только что пришла, либо собралась уходить, одета не по-домашнему, на выход.

– Дарья Степановна Соловьева вы будете?

– Я. Что вам нужно?

– Побеседовать.

– Не имею желания. Мне нужно срочно уходить.

В глазах девушки мелькнула тревога. Но лицо спокойное, о трагедии, о взрыве еще точно ничего не знает.

– Не хотите беседовать дома, тогда будем говорить в участке.

Павел пока не хотел раскрываться. Участки существовали в полиции, а не жандармерии. И полиция могла беседовать по любому поводу.

– Ну хорошо, входите, – смилостивилась девушка. – Только не долго.

– Славно.

Павел прошел за хозяйкой, прикрыл дверь. Дарья прошла в комнату, предложила Павлу присесть на стул у стола.

– Чем обязана? Вы ведь филер?

На лице брезгливая гримаска. Филерами презрительно называли тайных агентов полиции.

– Ваше занятие?

– Слушательница учительских курсов.

Слушательница, в отличие от студентки, человек с вольным посещением занятий и после окончания курсов получает не диплом, а справку, что прослушала курс лекций. Для гувернантки в богатом доме вполне достаточно или для учительницы в селе.

– Знакомы ли вам фамилии Косарев, Охлобыстин или Добродеев?

Лицо Дарьи побледнело. Знает, как не знать, если в подвале была?

– Разве знать их предосудительно?

А у самой голос уже дрожит, испугалась. Судя по тишине, в квартире никого больше нет.

– Нет, конечно, если не брать в расчет, что они злоумышляли против государя. А вы соучастница!

Сейчас важно подавить девушку морально, даже запугать, чтобы за судьбу свою тревога проняла до самых печенок. На упрямицу не похожа, скорее всего, по молодости и глупости попала под влияние заговорщиков. Впрочем, как и студенты, пусть земля им будет пухом. Девушки вообще быстро ведутся на речи звонкие, пусть и пустые. И вербовщиками во все группы являются хорошие ораторы, знатоки основы словесности, обладающие даром убеждения. Это не все могут. Павлу девушку было даже немного жаль. Если серьезных улик против нее не найдется, пожурят и жандармерия официально возьмет ее под наблюдение. То есть без их ведома нельзя менять место жительства, надо регулярно являться и отмечаться, не участвовать в массовых мероприятиях. По большому счету – легко отделается. А если в подвале найдутся компрометирующие серьезные данные, то светит ей статья о государственной измене и ссылка в Сибирь или каторга. После выстрелов Засулич ввели смертную казнь через повешение.

Лицо девушки вовсе белым сделалось, на лбу испарина выступила. Павел забеспокоился – как бы девица в обморок не упала. Грохнется на пол, а у него даже нашатыря нет.

– Что-то мне нехорошо, – сказала девушка. – Можно мне на кухню? Водички попить.

– Ступайте.

Слегка покачиваясь от слабости, Дарья прошла на кухню. Было слышно, как полилась вода в стакан, потом Дарья пила. Легкий стук дверцы шкафа, шаги. Павел повернул голову, потом тут же вскочил, сунул руку во внутренний карман пиджака, где лежал револьвер. Потому что в руках Дарьи был револьвер, и девушка целилась в него, а палец выжимал спусковой крючок.

Выстрел! Комната наполнилась дымом от сгоревшего черного дымного пороха. Впрочем, бездымный появился позже. Но боли или удара Павел не почувствовал. Успел выхватить свое оружие, еще выстрел. Это Дарья стреляла. И опять промах. Это с четырех-то метров! Третьего выстрела Павел сделать не позволил, выстрелил девушке в правое плечо. Револьвер выпал из ее руки, плечо окрасилось кровью, она рухнула на пол.

Черт, черт, черт! Надо оказывать помощь теперь! А есть ли в квартире аптечка?

Во входную дверь звонят и стучат. Павел открыл. Как был с револьвером в руке. На пороге солидный господин.

– Что здесь происходит? Кто стрелял? Вы кто?

– Я стрелял в ответ на выстрелы Дарьи. А вы кто?

– Ее отец! Пустите меня.

Мощной рукой он отодвинул Павла в сторону и вошел. Увидев дочь на полу без чувств и с окровавленным плечом, повернулся и с каким-то рычанием, как медведь, двинулся на Павла.

– Стоять! Жандармерия! Стоять, а то застрелю!

Упоминание о жандармерии заставило мужчину остановиться.

– Лучше перевяжите ее, в тюремной больнице лекари не самые лучшие.

Мужчина кинулся в одну комнату, другую, засуетился.

– Господи, где же аптечка! Ею ведает супруга. У вас на руке кровь!

И верно, на левой кисти несколько капель. Подумал – вымазался брызгами при ранении девушки.

Глава 5

Ротмистр

Видя, что отец Дарьи бестолково бегает, Павел прошел в спальню, оторвал полосу ткани от простыни. Хорошо хоть не шелковая, как любят богатые, а хлопковая. Перевязал, как мог, не обращая внимания на стенания мужчины.

– За что вы так с моей дочерью? – Воздел руки мужчина.

– Вы интересовались кругом ее знакомых? Она попала в плохую компанию, бомбистов. Они сегодня утром сами взорвались, думаю – случайно. Заметку о происшествиях найдете в утренних газетах. Я решил поговорить с вашей дочерью, а она начала в меня стрелять. За покушение на государственного служащего знаете, что ей грозит, знаете?

Мужчина растерялся. Дочь и террорист? Бред! Но револьвер валяется у ее ног, в комнате пахнет порохом.

– Филер?

Мужчина посмотрел на Павла с ненавистью. В народе обычно называли филеров шпиками. Филеры были и в полиции, и в Охранном отделении, занимались наружным наблюдением за лицами неблагонадежными. Набирались на службу, как правило, из унтер-офицеров армии, гвардии, флота. Предпочтение отдавалось разведчикам, охотникам. Не принимались на службу евреи и поляки, так как не вызывали доверия в благонадежности. В самих спецслужбах филеры пользовались уважением, в народе – ненавистью. Документов при себе на службе не имели из-за опасности провала, были прецеденты, причем со смертельным исходом.

Павел в ответ показал жетон жандарма.

– Я бы на вашем месте нашел извозчика. Девушку в больницу нужно.

– Да, да, что же это я? Растерялся что-то.

Мужчина быстрым шагом ушел. Павел подобрал револьвер девушки. Пятизарядный небольшой «Пипер» бельгийского производства. Осмотрел, сунул в карман. Снятие отпечатков еще не практикуется, и оружие лучше убрать с глаз долой. Пока отца девушки не было, быстро прошелся по квартире. Похоже – вот эта комната девичья. Проверил ящики стола, никаких подозрительных предметов или записей не обнаружил. Видимо, все самое интересное в полуподвале. Еще успел осмотреть кухню. Именно здесь хранился револьвер, из которого стреляла девушка. Нашел свернутую трубочкой бумагу. Развернул – столбиком идут фамилии, против каждой какие-то значки. Сунул в карман и почти сразу в квартиру почти вбежал отец.

– Есть извозчик, пролетка у парадного.

– Тогда что же мы стоим? Несите, кстати, дайте мне ключи, я дверь замкну.

– У меня нет, надо посмотреть у дочери в ридикюле. Вообще-то в квартире всегда прислуга, но на сегодня я ее отпустил, какое-то семейное торжество.

Отец вынес дамскую сумочку.

– Позвольте мне.

Павел настоятельно потянул сумку к себе. Вдруг там опасный сюрприз? Нашлись ключи, записная книжка. Павел уложил обе находки в карманы.

– Поторопимся!

Пока отец нес дочь, Павел закрыл дверь на ключ и спустился во двор. Девушка полулежала на руках у отца, пришлось примоститься сбоку на сиденье кое-как.

С тюремными больницами в городе скверно. Женская и вовсе одна, в Тюремном переулке, а с 1844 года, в переулке Матвеева, что в районе Новой Голландии, детище Петра. Позже, в 1877 году, на Казачьем плацу близ Пересыльной тюрьмы появится больница для заключенных, где занимался врачеванием знаменитый доктор Федор Павлович Гааз. Еще была тюремная лечебница на Матисовом острове, набережной реки Пряжки.

Гражданских больниц и военных госпиталей было несравнимо больше. Но девушка должна быть под караулом. Папенька ее уже в курсе прегрешений дочурки и грозящего ей наказания. Из обычной больницы вывезет, как только ей станет лучше, и отправит к дальней родне куда-нибудь в Вологодскую губернию. Поди сыщи ее потом.

– К Новой Голландии! – распорядился Павел.

Добрались быстро. Увидев, где предстоит находиться его дочери, отец приуныл. У входа вооруженный караул, на окнах решетки. Пролетка въехала во двор. Павел показал жетон, санитары на носилках занесли раненую в больницу. Отца не впустили. В больнице своя специфика.

– За кем числиться будет? – спросил дежурный фельдшер.

– Охранное отделение, Кулишников моя фамилия.

Отныне выдать болящего узника можно только по распоряжению Павла или его начальника. Павел перевел дух. Что-то многовато событий для одного дня. Так и день еще не закончился, надо в полуподвале делать обыск. Во дворе пролетки с отцом уже не было. От Новой Голландии до Малой Морской пешком четверть часа идти. У доходного дома Павел нашел дворника. У него запасные ключи от всех квартир, и он будет одним из свидетелей. Для соблюдения процедуры обыск и изъятие каких-то предметов проводится при двух свидетелях, ныне их называют понятыми.

Дворник двери полуподвала открыл, но нехотя.

– Нехорошо без жильцов-то, – пробурчал он.

– Не дождешься ты их, померли не своей смертью.

– Это как?

– Все трое студентов взорвались в пролетке, бомбу везли.

– Ох ты!

– А бомбу ту делали в этом подвале. Не исключено, что еще одна здесь находится.

Дворник сделал шаг к выходу.

– Стоять! Ты лучше еще одного видока найди.

– Чего его искать? Федора со второго подъезда, истопника.

– Веди.

Сам Павел начал осмотр, еще как учили в институте. Слева направо по часовой стрелке, не упуская ни одного предмета. В полуподвале крохотная кухня и две небольшие комнатки. В одной, под топчаном, нашлись мешки с опилками. Их занесли в протокол. В другой комнате стояли в ящике бутылки с кислотой и глицерин. Бомба еще не была готова, а по отдельности ингредиенты не представляли опасности, взорваться не могли. Но пары кислоты явно не улучшали воздух в полуподвале, чувствовался тяжелый запах.

Описали найденное. Заканчивали уже при свечах, хотя темнеет летом в Санкт-Петербурге поздно.

– Найди пролетку, вещдоки надо вывезти, – распорядился Павел.

– Чего вывезти? – не понял дворник.

– Жидкости вот эти, из них бомбу делают. А мешки с опилками можете забрать.

Из жидкостей можно приготовить нитроглицерин, взрывчатку. Опилки – безопасны, в бомбе лишь как загуститель.

Дворник нашел извозчика, погрузили бутылки. Павел уже уселся на сиденье, как дворник спросил:

– Так что передать хозяину? Можно квартирантов искать?

– Можно, не вернутся более эти студенты.

– Ох, беда какая! Молодые же совсем были!

– Ты повнимательнее будь! Как увидишь у кого-то такие бутыли, сразу ко мне!

– Всенепременно! Прощевайте, вашбродь!

У охранного отделения, что на Гороховой, пришлось просить извозчика помочь занести вещественные доказательства в кабинет. Здание это в дальнейшем перейдет к ВЧК, ОГПУ, НКВД – по наследству. Хоть и называли большевики жандармов царскими сатрапами, а фактически занимались такими же делами, охраняли государство, только цели, задачи были другие. А методы более жесткие, Охранное отделение не использовало взятие заложников и массовые казни. Да и другое здание – на Литейном, выходящее другим фасадом на Шпалерную, 25 или Захарьевскую, 4, прозываемое питерцами «Большим домом», тоже использовался НКВД и КГБ, ныне ФСБ.

Павел уселся на стул в кабинете. Устал, и сильно хотелось есть. А главное – надо написать подробный рапорт о произошедших событиях. Завтра утром уже выйдут газеты, где в колонках «Происшествия» или «Полицейская хроника» пронырливые репортеры в красках опишут ужасающее происшествие на дороге в Кронштадт. Обычно с подробностями – о разорванных телах и лужах крови, чтобы у читателя стыла от ужаса кровь в жилах. Считалось – также подробности поднимают тиражи газет. Ни радио, ни телевидения не было. В двадцать первом веке ТV переплюнет по показу жутких натуралистических сцен прессу девятнадцатого века.

Павел подошел к дежурному офицеру.

– Подскажи, где поесть можно?

– В это время только на Невском.

До Невского проспекта квартал, а ноги как чугунные. Все же дошел до ресторана «Медведь». Поел сытно, а добрел до Охранного отделения и глаза слипаться стали. Улегся на кургузом диванчике. Под голову руку подложил, ноги в коленях согнул, иначе не получится. И отрубился сразу.

Была у него хорошая черта – мог просыпаться в назначенное время. И сейчас проснулся, как и хотел – в четыре утра. За четыре часа голова отдохнула, зато тело ныло, все члены затекли на жестком деревянном ложе. Зажег свечи, уселся за стол. Описал в рапорте подробно о выявленной группе: где покупали составляющие вещества бомбы, кто входил в группу, где и при каких обстоятельствах произошел взрыв, о задержании Соловьевой, ее стрельбе и ранении. Поставил точку, потянулся, прочел написанное. Нет, не все. Вчера у Дарьи изъял лист бумаги. Начал читать. Ба! Да это же список членов! Есть сама Дарья, уже мертвые студенты. Всего восемнадцать человек. Учитывая четверых погибших в пролетке и раненую Дарью, остается чертова дюжина. И еще неизвестно, какое у них оружие и есть ли готовая к применению бомба. Последний лист рапорта пришлось переписывать. Получалось – он раскрыл целую сеть, настоящую организацию бомбистов-террористов.

За писаниной время пролетело быстро, рассветало. По коридорам отделения началось движение. Павел посмотрел на часы. Без пяти восемь. Надо идти на доклад к начальнику Третьего отделения. Этот пост занимал генерал-майор Мезенцев Николай Владимирович. Одновременно он был товарищем шефа жандармов графа Шувалова. Товарищем тогда назывался заместитель. Мезенцев был аккуратен, исполнителен, на службу являлся минута в минуту. Павел знал, что его начальник имеет любовницу – француженку Бланш д’Антеньи. Правда, немного позже государь Александр II распорядился выслать ее в Висбаден. Серьезных подозрений не было, но иностранка вполне могла шпионить, все же Мезенцев занимал высокий пост и мог знать по долгу службы многие секреты государства.

Адъютант уже в приемной. Павлу сказал по секрету, наклоняясь к уху:

– Не в духе сам. Вчера взрыв был с жертвами. Ему из Управления полиции сообщили. Сам понимаешь, такое происшествие по нашей части, ему в полдень на доклад к государю, а кто взорвался, почему?

– Я как раз с рапортом, вышел на группу бомбистов.

– Очень вовремя! Заходи, думаю – порадуешь Николая Владимировича.

И распахнул перед Павлом дверь. Мезенцев был хмур, не в духе. Но по мере доклада Павла лицо его разглаживалось, в конце даже улыбка появилась.

– Помощь нужна? Да что я спрашиваю? Конечно, нужна. Сегодня же всех арестовать, я выделю сотрудников.

Для арестов и люди нужны и транспорт. Город велик даже по тому времени. Арестованных надо доставить либо во внутреннюю тюрьму во дворе штаба Отдельного корпуса жандармов, что на Фурштатской, 40. Или в небольшой изолятор при Охранном отделении, на Гороховой, 4.

В некоторых делах полиция и жандармерия конкурировали, потому арестованных не следовало помещать в уголовные или военные тюрьмы.

Сразу оживилось Охранное отделение, задействовали всех сотрудников. Каждому вручили адрес и установочные данные, офицерам в помощь придали солдат конвойной команды, да еще Мезенцев подсуетился, обеспечил пролетками. Чтобы не привлекать внимание, многие жандармы переоделись в цивильное.

Аресты прошли без происшествий в виде драк или стрельбы. При каждом офицере два солдата с ружьями, с примкнутыми штыками, сразу отбивают желание сопротивляться. К полудню большая часть людей из списка была арестована и помещена во внутренние тюрьмы при Охранном отделении. Не смогли арестовать двоих, со слов соседей – были на работе. В их квартирах оставили засады, и задержание было делом времени.

Мезенцеву докладывали о ходе операции, и к государю он отправился уже с информацией. До Зимнего дворца ехать пять минут, но то ли доклад растянулся, то ли государь желал знать подробности, но вернулся начальник Охранного отделения только через три часа. И сразу вызвал к себе Павла. Он, наряду с другими офицерами, был во внутренней тюрьме, допрашивал арестованных. Группа на самом деле готовила покушение на императора и целиком оказалась арестована. Для Охранного отделения большой плюс, Мезенцеву было что доложить царю.

Когда Павел прибыл к начальству, Мезенцев попыхивал папиросой, вид довольный, как у кота, полакомившегося сметаной.

– Вольно, Кулишников! От самого государя тебе благодарность за усердие в службе. Ознакомься.

И бумагу из ящика стола достает.

Павел читать начал.

«Высочайшим распоряжением Его Императорского Величества… присвоить звание ротмистра Кулишникову П. И.».

Жандармерия числилась при создании по ведомству конной гвардии и звания были гвардейские. Ротмистр соответствовал армейскому капитану или в табеле о рангах гражданскому коллежскому асессору. Уже солидно и прибавка к жалованью. Павел повышения в чине не ожидал. Еще трое суток назад он о бомбистах не знал ничего, потом два сумасшедших дня. И такие перемены. Он стоял, немного ошарашенный. Первое лицо в государстве знает о нем и действия одобрил, это ценно. Мезенцев из ящика стола достал погоны ротмистра.

– Одевай немедля, чтобы все видели, как государь отмечает своих подчиненных.

– Прямо здесь?

– А почему нет?

Пришлось снять китель, менять погоны. И это еще не всё. Генерал вытащил из портмоне золотой червонец, причем новенький, сверкающий, без единой царапины.

– Это уже от меня, премия за службу. Надеюсь, после службы отметишь с офицерами новое звание?

– Так точно, господин генерал!

– Ступай.

Адъютант в приемной пил чай и, увидев Павла с новыми погонами, едва не поперхнулся.

– Повысили?

– Как видишь, Алексей. После службы приглашаю в ресторан. Можешь передать офицерам.

В то время в Охранном отделении было по штату двадцать шесть офицеров. Кто на дежурстве, принять участие не сможет. А уж двадцать человек Павел вполне угостить сможет. Даже на радостях мысль мелькнула – купить квартиру поблизости от службы. Свое жилье лучше арендованного. Можно обставить по своему вкусу. Мысль понравилась, стоит попозже обдумать. А сейчас надо продолжить допрос арестованного.

Уже через несколько дней дела арестованных передали в суд, а их самих перевели в тюрьму для политических, что была на углу набережной Фонтанки и Пантелеймоновской улицы, ныне Пестеля, имени одного из казненных декабристов. Как причудлива порой бывает судьба.

Звание обмыли в ресторане, продвижение все же ввиду малочисленности Отдельного корпуса жандармов бывает не часто. Самое печальное бывает, когда освобождается должность после убийства жандарма.

Чтобы не возбуждать у посетителей разные чувства, праздновали не в общем зале, а в отдельной комнате. Люди государства – чиновники всех рангов, а также промышленники, купцы – относились к жандармам уважительно, понимали нужность жандармов для государства. Но были и разночинцы, для которых голубой мундир был как красная тряпка для быка. Павел, борясь с заговорщиками, террористами, недоумевал. Неужели эти люди не понимают, что убийством государя политическую систему не изменить? Для великих потрясений народ не созрел, да и понимают ли, что революция – это всегда реки крови и многочисленные жертвы? Павел историю знал и октябрьский переворот, и гражданскую войну оценивал отрицательно.

Здравицы произносили в честь Павла, желали успехов и продвижения в чинах. Выпив, закусив, перешли к разговорам о службе. Жандармские офицеры отмечали нехватку знаний. Для армейских и флотских офицеров есть военные училища, а для жандармов нет. В жандармах офицеры из всех родов войск, но служба особая и знания специфические нужны. С опытом приходит понимание, но путем трудным, полным ошибок. У мужчин, связанных общей службой, и на отдыхе разговоры о ней.

Два последующих дня офицеры допрашивали арестованных. Причем допрашивали два офицера по очереди. Один играл роль добряка, второй – человека злого, жестокого, грозил пожизненной каторгой. Разные подходы приносили плоды. Кто-то не выдерживал психологического давления, ломался, выкладывал о своих товарищах всё. Другие упорствовали, но таких было всего двое. Смысла молчать не было, соратники сдавали друг друга с потрохами. Главным было выявить всех и арестовать, изолировать от общества. Всю цепочку выявили, арестовали, допросили под протокол, передали в суд. Долго не тянули. Зачем арестанту сидеть на казенных харчах? Пусть зарабатывает себе содержание в каменоломнях, на лесоповале, строительстве железной дороги. Как раз по России разворачивалось строительство железных дорог, остро не хватало рабочей силы, ибо никаких механизмов – экскаваторов, бульдозеров – в помине не было, все вручную, перемещались миллионы кубометров грунта, щебня.

Суд состоялся через два месяца, и тюремные сроки арестованные получили маленькие.

В группе заговорщиков состояли, но злодеяний совершить не успели, а что взрыв произошел и люди погибли, так это трагическая случайность. Суды присяжных либеральничали, а это множило ряды желающих изменить режим насильственным путем. Только в 1878 году все дела по политическим терактам были переданы в ведение военных судов, которые действовали жестко, но время уже было упущено. Настала осень, в Петербурге пора слякотная. С Финского залива сырость, туманы, ветер. Почти обязательный аксессуар – зонт. Для офицеров во время службы запрещен, как защиту во время дождя использовали пелерины. И активность поугасла. Кому охота мокнуть на маевках или митингах? В домах начали топить печи, не столько для тепла, а как защиту от сырости в квартирах, возможность просушить обувь и одежду. На улицах народу изрядно поубавилось. Извозчики подняли на пролетках пологи над пассажирским сиденьем.

Павел такую слякотную погоду не любил. Без пелерины иной раз шинель промокала насквозь. Павел снова задумался о покупке квартиры поближе к службе. Денег не хватало, и он решил арендовать. Каждый раз в непогоду нанимать извозчика дорого, а пешком за двадцать минут от квартиры до жандармерии промокал. В такую непогоду не позавидуешь тем, кто несет службу на улицах – полицейские, почтальоны, дворники.

Осень быстро сменилась ранней зимой. По ночам подмораживало, тонким слоем выпадал снег, а днем таял.

В такую погоду Павел познакомился с девушкой, причем при обстоятельствах криминальных. Шел вечером со службы, наслаждаясь свежим воздухом. Кое-где уже зажгли газовые или масляные фонари. Вдруг впереди девичий вскрик. Насторожился Павел. Фонари здесь еще не успели зажечь, видно только какое-то движение. Оскальзываясь на подмерзшем кое-где снегу, побежал. На сапогах подошвы кожаные, скользкие. Углядел в темноте, как грабитель с девушки шубку стаскивает. Выхватил револьвер из кобуры.

– Стой! – закричал и выпалил вверх.

Положено сделать окрик и предупредительный выстрел. Грабитель отпустил шубку и побежал прочь. Павел за ним. Куда там! Грабитель мчался быстрее зайца. Павел вскинул револьвер, выстрелил. Мимо! Грабитель прибавил ходу и скрылся за углом. Преследовать его в сапогах со скользкой подошвой Павел не решился. Патроны заряжены дымным порохом. Точность стрельбы, дальность и убойное действие пули скверные. А вполне неплохой наган появится только в 1895 году.

Павел вернулся к девушке. Она трясущимися от волнения и испуга руками застегивала пуговицы на шубке, не получалось.

– Вы целы?

– Цела, спасибо вам.

– Давайте помогу.

Павел застегнул пуговицы. Шубка беличья, мех мягкий.

– Готово.

– Даже не знаю, как вас благодарить. Могла бы остаться без теплой одежды, а впереди зима.

– Не надо ходить так поздно. Мерзавцев полно!

– Я с занятий, сегодня задержалась немного. А вы офицер?

– Позвольте представиться, Павел.

Павел щелкнул каблуками, кивнул.

– Настя. Ой, Анастасия, – поправилась девушка.

– Вот и познакомились. Давайте я вас провожу.

– Не откажусь. Только мне далеко, на Сенную площадь.

– Ничего!

Идти в самом деле было далеко. В общем-то, стоило взять пролетку, но девушка была хороша собой, дома делать было нечего, почему бы не прогуляться, не подышать свежим воздухом?

Пока шли, девушка выговорилась. Видимо, испуг был сильный, произвел на нее большое впечатление.

– Он такой страшный! Бородатый, одна ноздря разорвана, зубов нет, глаза злющие, страшные! У! Я теперь спать не смогу.

– А вы вспоминайте что-нибудь хорошее. Скажем – родителей.

– Они у меня в Твери живут, а еще брат с сестрой дома остались.

– Будь я на месте ваших родителей, не пустил бы вас в другой город.

– Это почему?

– Город столичный, много соблазнов, а еще всякой шпаны.

– Я хорошо себя веду, это сегодня задержалась.

За разговорами добрались незаметно. Девушка показала на дом.

– Вот здесь я квартирую у родни. И веселее и дешевле.

– Могу ли я вас увидеть еще?

Стояли у фонаря, и Павел видел, как зарделись щеки девушки. По правилам приличия соглашаться девушке на свидание с незнакомцем не следовало. Но сами обстоятельства их встречи были необычными.

– Можете.

– Где и когда?

– Завтра воскресенье. С утра в церковь на заутреню, потом свободна.

– Ну хорошо, в одиннадцать у Казанского собора вас устроит?

– Вполне.

– Тогда до свидания.

Девушка ушла, не оглянувшись, по правилам приличия. Павел подосадовал на себя. Ни фамилии не узнал, ни номера квартиры. Вдруг по службе не получится быть на свидании, но хоть заскочить, предупредить.

Сам Павел ходил в небольшую церковь на Большой Конюшенной улице. В маленьких храмах особая атмосфера, а многих прихожан настоятель знает в лицо.

На квартиру к себе Павел заявился поздно, около полуночи. Хотелось есть, а ничего съестного не было. Сколько раз намеревался сделать запасы, тем более зимой их хранить сподручно – сало, копченую рыбу, копченую колбасу да сухари. Уж голод в любой момент утолить можно, не до разносолов. Так и лег голодным. А с другой стороны посмотреть – на ночь есть вредно. Павел усмехнулся. А весь день голодным быть не вредно? И не потому, что денег на еду не было, времени не хватило. То некогда было, потом происшествие с девушкой. Зато толстым не будет. Впрочем, среди офицерства – армейского, флотского, жандармского – толстых не было, если только в больших чинах и возрасте. Из вольностей офицерам дозволялось носить усы. Павел поразмышлял о покупке квартиры. Иметь свое, а не съемное жилье – солидно, но дорого. Основное жалованье жандармского ротмистра девяносто один рубль в месяц. Было еще жалованье добавочное. Полковник Отдельного корпуса жандармов добавочного жалованья имел одну тысячу рублей в год, а ротмистр – 500. А еще офицеры получали квартирные, подполковник – 52 руб. 33 коп. в месяц, а ротмистр – 36 руб. 75 коп. Нижним чинам выплачивали квартирные один раз в год – девяносто рублей. Кроме того, офицеры получали столовые деньги, в зависимости от звания, а унтер-офицеры и нижние чины получали провиантские деньги. В целом жандармские офицеры получали в полтора раза выше жалованье, чем армейские, причем числились за военным ведомством.

Уснул поздно, но проснулся в хорошем настроении. Не зря говорят – утро вечера мудренее. Решил квартиру арендовать поближе к службе и часть жалованья откладывать в кубышку, иначе говоря – копить.

Перво-наперво побрился и направился в церковь. Не сказать, что воцерковленным человеком был, но в те годы было принято. А втянулся и понравилось. Церковь, куда он ходил, старинная, полторы сотни лет, место намоленное. Зайдешь в храм, и чувствуется особая атмосфера, благодать! И думается хорошо, на душе спокойно. Было еще одно обстоятельство – в жандармы не принимали инородцев, людей чужой веры, например иудеев, если только крещеных. Поэтому Павел православный крестик, доставшийся ему при крещении, не прятал.

После заутрени направился в пышечную на углу Невского. Пышечная была широко известна, и заходили в заведение и бедные и богатые. Ассортимент широкий, все свежее, с пылу, с жару. Запах выпечки такой, что по тротуару мимо пройти нельзя, ноги сами в заведение несут. Одним словом – знаковое место. Откушал пирожком с семгой и кренделем под чай. Чай заварки изысканной, терпкий, ароматный, под сахар колотый в вазочке. Не торопился, ибо до свидания еще время было. Однако задался вопросом. С пустыми руками на свидание идти – признак дурного тона. А что купить, если он девушку совсем не знает? Букет цветов? По зимней погоде он быстро завянет, еще неизвестно, успеет ли донести до места встречи. Что-нибудь вкусненькое? Банально. Да и девушки к еде относятся не так, как мужчины, опасаются фигуру испортить. Ювелирное украшение? Не настолько знакомы, такие безделушки солидных денег стоят. В тупик встал, даже настроение упало. В первый раз почувствовал себя не способным принять решение. И знакомых женщин, посоветоваться, нет. С такой службой вообще непонятно, как он с Настей познакомился. Другие офицеры на его службе уже с семьями, с детьми. Ему уже двадцать восемь, самое время. Однако человеком он был решительным. Решил пройти по Невскому проспекту. Улица фешенебельная, полно магазинов и лавок и товары любые – отечественные и европейские, на выбор – ткани, костюмы, шляпки, украшения, обувь, табачные изделия. Все что душе угодно и качества отменного, ибо магазины на Невском самые дорогие в городе. И за качество владелец ручался честью. Вот чего не хватает нынешним производителям и продавцам. День свободный, не торопился. На Невском был не один раз, но больше по делам службы. Обмундирование и обувь за казенный счет, кушал в трактирах и ресторанах, заходить в магазины нужды не было.

Вот пройти мимо оружейного магазина торгового дома Депре не смог, заглянул. Ба! Какого оружия только нет! Револьверы, охотничьи ружья, ножи. В основном производства заграничного. Оружие в империи продавали свободно. Через три десятка лет, к концу века, можно было купить и новинки – автоматические пистолеты – Маузера, Парабеллума, Браунинга и очень достойный отечественного производства револьвер наган. И стоил он всего 26 рублей, тогда как «маузер» 34 целковых, «парабеллум» больше 58 рублей. А тульское охотничье ружье 12-го калибра вполне доступные 16 рублей. Поэтому охотой занимались многие мещане, занятие достойное.

После октябрьского переворота 1917 года большевики оружие у населения изъяли. А ну как поднимут его на власть?

Постоял, поглазел и зашел в соседний магазин, да и то из-за ароматов.

В империю, почуяв возможность обогащения, поехали иностранцы. В 1843 году в Москве француз Альфонсо Ролле открыл парфюмерную фабрику. Производил товары для женщин – пудру, мыло, помаду, духи. Почти одновременно другой француз Адольф Сиу открыл в Москве сначала кондитерскую фабрику, а следом парфюмерную. Торговые дома от этих фабрик стали открываться в крупных городах. Тот же Сиу имел девиз «Высокое качество – низкая цена!». Для богатых разливал духи во флаконы хрустальные или чистого серебра, а для женщин небогатых эти же духи в простой и дешевый стеклянный. Спрос был ажиотажный. Были и другие парфюмеры-заводчики.

Павел был одним из немногих мужчин в зале, почти все – особы женского пола. Выбирали товар, советовались с подругами. Мужчины скучали, оплачивали товар. К Павлу подошел приказчик.

– Что желает господин? У нас самый лучший в столице товар! Богатый выбор! Для кого желание сделать подарок? Маменька, супружница или невеста?

– Девушка.

– О! Господин знает, чем можно обольстить даму!

Еще две минуты назад Павел и не помышлял о духах как подарке. Подумал – почему бы нет? А приказчик медовым голосом:

– Лучшие духи, пик сезона. Наверное, слышали о духах «Снегурочка»? Нет? Ну как же!

Приказчик снял с витрины флакон, капнул каплю на бумажную полоску.

– Извольте сами оценить!

Запах Павлу понравился. Духи легкие, как раз для молодой девушки. Приказчик не отстает:

– Для вас скидка! Всего два рубля! Надеюсь, вы станете постоянным покупателем. Не желаете себе одеколон?

– Пожалуй, только духи сегодня возьму.

Уболтал его шельма приказчик.

Флакон духов завернули в красивую цветную обертку, вручили. Павел опустил покупку в карман, уже на тротуаре посмотрел на часы. Без четверти одиннадцать. До Казанского собора рукой подать, только проспект перейти. Павел привык к точности, к четкости. Для любого человека в погонах это одно из неизбежных правил. Точность и исполнительность!

Без десяти одиннадцать уже прогуливался между колоннами собора. Посматривал по сторонам, опасаясь пропустить появление девушки. Настя появилась с пятиминутным опозданием, вполне приемлемо. Раз пришла, значит – он ей интересен. На щечках от быстрой ходьбы легкий румянец, никакой косметики, выглядит чудесно. В сумерках-то, когда познакомились при не самых приятных обстоятельствах, не разглядел толком, а сейчас залюбовался. Хороша девка!

Поздоровавшись, Павел преподнес подарок. Видимо, не привыкла к подаркам от мужчин Настя, зарделась. В Твери, наверное, родители держали в ежовых рукавицах, а в столице только начала учиться. Ко всему, похоже – не испорченная девушка, скромная. Развернув бумагу, Настя понюхала духи.

– Как хорошо пахнут! Спасибо. Жаль, пользоваться можно только по выходным.

– Это почему так?

– Курсисткам пользоваться косметикой запрещено.

– А где вы учитесь? А то вчера вы не сказали.

– На Бестужевских курсах.

– О!

Тогда, в первый год создания, курсы не имели такого авторитета. Появились в Санкт-Петербурге как первое высшее учебное заведение для женщин.

Учредителем и первым директором был профессор К. Н. Бестужев-Рюмин. По его фамилии курсы и называли бестужевскими. Располагались курсы в здании Алексеевской женской гимназии, на Гороховой улице, дом двадцать. Через год был дополнительно снят в аренду еще один дом, госпожи Боткиной, на Сухаревской улице. На первый курс было принято 468 постоянных слушательниц и 346 вольнослушательниц. Принимались девушки со средним образованием, закончившие гимназию. Обучение на трех факультетах было платным, двести рублей в год, сумма большая. Принимались дочери военных и гражданских чинов, коих на курсах было семьдесят процентов, еще двадцать процентов составляли купеческие дочки и десять процентов из религиозной среды. Бестужев запретил курсисткам под страхом исключения участие в собраниях, митингах и шествиях. Преподавательский состав был сильным. Среди них Д. И. Менделеев, П. А. Орбели, И. М. Сеченов, А. П. Бородин, А. М. Бутлеров, К. Д. Глинка. Цвет науки, виднейшие ученые, способные составить честь любому университету. Курсы просуществовали до 1918 года и были разогнаны большевиками одновременно со Смольным институтом. Советам грамотные и образованные женщины были не нужны.

Павел о курсах знал из истории, оценивал их роль высоко.

– А на каком факультете, позвольте вас спросить?

– На словесно-историческом.

– Славно. Нравится?

– Я еще не поняла, мы только начали учиться.

Беседовали, не спеша прогуливаясь. Но зимой, даже в ее начале, особо гулять негде. Летом в садах и скверах играют духовые оркестры, прогуливается разодетая публика, радуют фонтаны. Зимой все замирает, жизнь кипит балами во дворцах, но это для избранной публики, дворянства.

В Петропавловскую крепость девушку вести, но это сейчас действующее оборонительное сооружение, а не музей, как в двадцать первом веке. Во всех дворцах не музеи, а хозяева проживают. Петергоф – летняя резиденция императоров. Зимой и там жизнь едва теплится. В саду фонтаны не работают, а во дворцы не пустит дворцовая стража, будь ты хоть генералом. Павел столкнулся с проблемой – как девушку развлечь, куда повести. Кинотеатров не существует, немногочисленные театры дают представления вечером. Знаменитый впоследствии цирк Чинизелли достраивают, и откроется он через пару месяцев, в конце декабря 1877 года.

Павел был человеком наблюдательным от природы, да еще служба это качество обострила. Заметил, что девушка замерзла. Спросил:

– Предлагаю зайти в ресторан. Вы как?

– А удобно?

– Я так понимаю – вы еще не обедали?

– Нет. К заутрене и причастию сытыми не ходят, не положено.

– Вот и отобедаем.

«И погреемся», – подумал Павел. Сапоги у него на тонкой подошве, но носки шерстяные, ноги не замерзли. От Невского проспекта отошли на пару кварталов. На Невском в ресторанах народу полно, в основном купцов с их зачастую неумеренным питием «смирновской» водки. Русский купец таков – все через край. Если работать, то до изнеможения, плясать и пить до упаду. И второе – чем дальше от Невского, тем ниже цены.

В зале тепло, уютно, пахнет вкусно. В углу музыкант тихо играет на пианино. Официант меню подал.

– Настя, выбирайте по своему усмотрению.

Павел для себя заказал котлету по-пожарски, двести граммов шустовского коньяка. Настя медлила, заказала салат, пирожное и чай. Павел задержал полового.

– Любезный, для начала грог, дама замерзла. Жареных перепелов к салату и венское пирожное.

Настя попыталась протестовать.

– Пост еще не скоро, а мясо диетическое, молодому организму полезно.

– Вы прямо как мой папенька.

– Кстати о папеньке. Чем он занимается?

– Купец второй гильдии, – с гордостью ответила девушка.

Ага, вторая, это с оборотом менее тысячи рублей. Средней руки торговец. Но о детях заботится. Настя гимназию закончила во втором десятке, как узнал попозже Павел. Было раньше такое, отмечали в документах успеваемость – занятое место по баллам из общего числа данного выпуска. Сразу понятно было, кто есть кто. А сейчас купец определил дочь на Бестужевские курсы. Стало быть, думает о будущем дочери. Не то, как немцы или прибалты – кухня, кирха, киндер.

Часа три просидели в ресторане, согрелись, поели, поговорили на многие темы. Павлу интересно было узнать мнение девушки на разные события, ее кругозор. С дурой, пусть и красивой, жить не интересно.

В три часа пополудни проводил ее до дома. Девушке учиться надо, за конспектами сидеть. Да и родня, у которой она жила, в случае долгих отлучек папеньке отпишет. Договорились встретиться в следующее воскресенье. Обычно Павел свои обещания держал обязательно. Кто-то из английских королей говаривал: «Точность – вежливость королей». Павел старался следовать постулату. Да не получилось.

Через пять дней, в субботу утром в жандармерию прибежала заплаканная женщина.

– Ой, беда! Мужа убили!

Дежурный офицер посочувствовал и сказал:

– Так это вам в полицию надо, в Сыскной отдел.

– Он же жандармский унтер-офицер. Сорокин его фамилия.

Это коренным образом меняло дело. Убийство государственного человека, будь то гражданский чиновник или чин полиции, тем более жандарм, могло быть как уголовным делом, так и политическим, терактом. Такие дела расследует жандармерия. Тут же к месту убийства направили сотрудников, Павел попал в их число. Потому как имел опыт следствия в Сыскной полиции, да и начальству первым попался на глаза. Ехали на служебной пролетке. Женщина, Павел и еще двое сотрудников. Дом, рядом с которым произошло убийство, оказался на окраине, у реки Карповки. Пока ехали, женщина рассказывала.

– Муж днем на службе был. Он раньше в гренадерах служил, вышел в отставку, устроился в жандармерию в том же чине. Служба нравилась. Задерживался иногда, а вчера не пришел. Беспокойно мне стало, а утром соседка бежит, кричит, что муж мой, кормилец, лежит бездыханный. Я к нему, а он уже окоченел.

Павел слушал внимательно, не перебивал. Если труп окоченел, то убийство произошло вечером, когда жандарм возвращался со службы.

– Тело трогали? Ну, скажем – переворачивали?

– Не! Я притронулась, а он холодный уже.

Доехали, вокруг тела уже любопытствующие стоят. Павел сразу:

– Кто-нибудь видел вечером драку? Или крики слышал? Подозревает кого-нибудь в злодеянии? Мне свидетели нужны!

Любопытствующие сразу рассосались, как их и не было. Павел стал осматривать труп. Со стороны спины видимых повреждений нет. Карандашом на листе бумаги нарисовал положение тела, скомандовал жандармам:

– Переверните тело.

Павел в группе самый старший по званию. Аккуратно перевернули, женщина вскрикнула. Вид трупа в самом деле пугает. Лицо разбито, буквально кровавое месиво.

– Это точно ваш муж?

– Он, он! На правой штанине шов, я сама его штопала месяц назад. И родинка на правом ухе, как чернильная клякса.

Павел наклонился к голове. Родинка есть. Примета редкая. Но на теракт не похоже, скорее убийство из мести, неприязни. Террористы убивают ножом, пистолетом, бомбой. А здесь тяжелым тупым предметом, скорее всего камнем.

– Ищите камень со следами крови, – приказал Павел.

Камень нашелся в канаве в пяти шагах. Хороший такой булыжник, весом в пару фунтов, со следами запекшейся крови. Павел его в бумажный пакет определил, будет вещественным доказательством, как орудие преступления. Нехорошее предчувствие в груди шевельнулось. В Российской империи проживало 74 миллиона человек, из них в Санкт-Петербурге 667 тысяч и половина из них могла ударить жандарма камнем. Половина, если брать мужчин. Женщина с такой силой ударить не могла. Удар был мощный, кости лица сломаны. Скорее всего, удар не один был нанесен. Точнее скажет судебный медик. Однако и надежда найти теплилась. Район у реки Карповки окраинный, ходят свои, залетная шпана редко бывает. Судя по окоченению, убийство произошло часов в девять-десять вечера. Хотя и ошибка возможна, зима, температуры минусовые, тело могло быстро остыть. Надо искать тех, кто мог находиться здесь вечером. Не мог унтер-офицер идти здесь ночью. Сменился с дежурства и пошел домой. Даже если задержался в трактире, пропустить стопочку казенной водки, то ненадолго.

– Скажите, ваш муж часто выпивал? – обратился Павел к вдове.

– Никогда! Не пил, не курил.

– Что из ценных вещей при себе было? Перстень, портмоне, цепочка на шее.

– Откуда у нас богатство? Не было ничего.

Павел осмотрел труп. На пальцах следов от перстней, колец нет. Как и порезов. Когда на человека нападают с ножом, жертва пытается зачастую нож схватить, порезы будут. Павел обыскал карманы убитого. Жетон жандарма, немного мелочи и всё. Ограбление отпадало. Револьвер у убитого в кобуре. Павел достал оружие, понюхал ствол. Из револьвера в последние сутки не стреляли, ствол порохом не пах. Значит, нападение было неожиданным, иначе унтер успел бы обнажить оружие, если бы почувствовал угрозу для себя. Встретился со знакомым и не ожидал нападения?

– Вы давно тут живете?

– Да уже лет двадцать, домик-то строили, когда он в полку служил.

Оружие тоже осталось при жандарме.

Убийца не забрал. Иногда целью убийства полицейского или армейского чина было именно оружие. Но большинство уголовной шпаны предпочитало приобрести оружие или в магазине, или на черном рынке, чтобы не светиться.

– У мужа враги были? Или любовница?

– Да что вы! Ни врагов, ни любовницы.

Враг был, это точно. Просто так не убивают. Жена о враге не знала, это другой вопрос.

– Везите тело в морг, на вскрытие. Пусть определят причину смерти.

Причина и так ясна – открытая черепно-мозговая травма, несовместимая с жизнью. Но надо официальное заключение в следственное дело. Сейчас надо найти убийцу, это уже вопрос чести. Убийца жандарма не должен уйти от правосудия, иначе на репутации Отдельного корпуса жандармов появится несмываемое позорное пятно.

Тело погрузили и увезли, а с вдовой, уже с другим извозчиком Павел вернулся в Охранное отделение. Надо заполнить протокол допроса и протокол осмотра места происшествия, доложить об убийстве сотрудника. Такие дела всегда на контроле начальства. Доложил уже в полдень, переоделся в цивильное и снова вернулся на Петроградский остров. Надо известить полицейских чинов с околотка, пусть информаторов потрясут. И самому по злачным местам пройтись. Послушать, о чем говорят, самому попытаться разговор завести. Убийство – не мелкая карманная кража, не всякий на нее решится. А для убийства жандарма нужна определенная дерзость, наглость. Для себя Павел сделал предположение – убийца или был пьян и не отдавал отчета своим действиям, или уже совершал подобное и не исключено, что отбывал наказание.

Когда докладывал Мезенцеву, своему начальству, об убийстве, тот спросил:

– Помощь нужна?

– Если будет нужна, попрошу. А сейчас попробую сам.

– Даю два дня!

– Есть два дня!

Первым делом в околоток. Околоточный надзиратель об убийстве жандарма уже знал.

– Чем могу помочь?

– Мне бы список тех, кто освободился из тюрем за последние два месяца, даже три. Интересует, кто по серьезным статьям сидел. Убийство, телесные повреждения.

– Есть такие, надо картотеку смотреть.

– Когда зайти?

– Дня через два.

– Даю время до вечера. Через два дня я убийцу задержать должен.

Сам Павел по злачным местам направился. Проще говоря – по трактирам. Злачными местами еще были притоны, но туда чужака не пустят, только своих, уголовников всех мастей. Позже такие притоны стали называть «малинами». В трактирах народ выпивает, языки развязываются. Удача будет, если рядом с болтливой компанией усядешься. В радиусе нескольких кварталов от места убийства четыре трактира. Люд там по большей части рабочий. Зашел в один трактир, а там один посетитель, похож на мелкого лавочника. Не выпивает, а пообедать пришел. Такой на убийство не пойдет. Во втором трактире две компании в разных углах зала, уже изрядно выпившие. Павел взял «мерзавчик» водки и гречневой каши с мясом. Сидеть за пустым столом нельзя, вызовет подозрение. Кашу поел с аппетитом, время обеденное. А водку себе на одежду вылил, сделав еще глоток. Тогда запах соответствующий будет. Намеренно сел рядом с одной компанией. Пока ел, слушал. Нет, это не те люди. Судостроители с верфей, все разговоры о гнилом такелаже, воровстве подрядчиков, о заработке. К стойке подошел, еще водки взял и копченой рыбки и уже к другой компании подсел. От этих густой запах кожи, дегтя, каких-то химикатов. Оказалось – кожевенники с производств.

После тяжелой смены выпить и закусить пришли, и все разговоры о работе. Для Павла – не интересны. В другой трактир направился, потом еще один. И без результата. Уже смеркаться стало, как он в полицейский околоток заявился. Надзиратель водочный дух учуял, носом завертел. Павел даже ход мыслей околоточного надзирателя разгадал.

«Нам работы ротмистр задал, а сам казенку трескал, копченой рыбой закусывал, запах изрядный. Мы всем околотком пахали, а жандарм сливки снимет».

Но оправдываться – дескать, для маскировки на себя вылил, не стал. Про то, что он не пьет на службе, начальство знает и, даже если околоточный пожалуется, ходу жалобе не даст.

Надзиратель достал из стола целую пачку карточек, штук двадцать.

– Отдать не могу, а здесь смотрите.

Павел карточки просматривать начал. Многих надзиратель знал лично, давал пояснения.

– Козырев по пьянке попал. Допился до белой горячки и давай топором размахивать. Одного соседа убил, а двух ранил, пока повязали. Сейчас каждый день начинает с покаяния в храме, пить вообще бросил. Уверен – не он.

Павел все установочные данные записывал на бумагу. И так почти по каждому освободившемуся.

– Ты мне вот что скажи, Мефодий Ильич. Кто способен? Из этих, из картотеки или кто еще на параше не сидел. Есть такие?

– Трое. Начал бы с них. Вот этот зверь настоящий. Ему человека убить, что муху прихлопнуть. Вспыльчив, любит выпить. Мыслю – за ним не одно преступление, да доказать не могли. Фатеев его фамилия. А еще двое пока на свободе, но тюрьма по ним плачет.

Околоточный продиктовал фамилии, адреса.

– Если арестовывать будете, берите с собой двух-трех жандармов из тех, кто покрепче.

– Даже так?

Павел посмотрел на часы. Время уже позднее, одиннадцать вечера. Надо домой, отоспаться, завтра будет трудный день.

Спать себе позволил пять часов, проснулся с трудом. Побрился, позавтракал, проверил револьвер и в жандармерию. И сразу к дежурному.

– Здравия желаю. Предполагаю задержание. Мне бы пролетку и пару жандармов из тех, кто покрепче.

– Павел Иванович. Вы на календарь смотрели? Воскресенье сегодня, в отделении только дежурные. Надо было вчера заявку оставить.

– Подозреваемые только в одиннадцать вечера известны стали.

– Сочувствую. Могу помочь только одним жандармом, он скоро смениться должен, думаю – не откажется. Вы бы пока пролеткой озаботились.

Вот так всегда. Когда нужны служивые или транспорт, никого нет. За нанятую пролетку из своего кармана платить надо. Учитывая, что адреса как минимум три, времени уйдет полдня, сумма получится изрядная.

Павел хлопнул себя по лбу. Как же он мог забыть. Сегодня воскресенье, у него назначено свидание с Настей на одиннадцать часов. Не успеет! Сегодня он в форме. Вышел на тротуар, поднял руку. Улыбнулся. Так сейчас такси или «левого» частника останавливают. За два века не изменилось ничего. Вот и сейчас лихо подкатил извозчик.

Глава 6

Покушение

Ехали на Лахтинскую. Жандарм, сменившийся с дежурства, придремывал на сиденье. На дежурстве спать не положено, если «застукают», на первый раз могут понизить в должности, на второй раз увольнение со службы без пансиона. А для жандарма с выслугой в двадцать лет пансион 96 рублей в год – деньги солидные.

Первый адрес как раз Фатеева, у околоточного надзирателя он вызывал наибольшие подозрения. Едва не опоздали. Подъехали к дому, а из калитки выходит собственной персоной Фатеев. Павел его сразу узнал по описанию и черно-белому фото в карточке. Низкий лоб, близко посаженные звероватые глаза, черная борода.

Увидев жандармов в форме, Фатеев снова открыл калитку и шагнул во двор.

– Стоять! – закричал Павел.

Извозчик решил, что кричат ему, натянул вожжи. Пролетка замерла. Придремавший было жандарм вскочил от крика и остановки. Фатеев от окрика бросился бежать к дому. Жандарм выстрелил в него, к счастью, попал в ногу. У жандарма был «Смит-Вессон», русская модель, стандартный, с длинным стволом.

Калибр серьезный, 44-й русский, как он был известен в мире. Или 10,67 мм. Свинцовая пуля его пробивала 3–4 дюймовые, составленные подряд, сосновые доски. У Павла револьвер с укороченным до 167 мм стволом для скрытого ношения под одеждой.

Павлу Фатеев нужен был живым, чтобы дать показания. Уголовник завопил, упал. Павел подбежал к нему.

– Почему убегал, не остановился? Сейчас был бы цел и невредим.

– А не пошел бы ты своей дорогой!

– Скажи-ка, вчерашнее убийство жандарма на Барочной улице твоих рук дело?

– Не помню, пьяный был!

А сам глаза в сторону отвел. Темнит! Или сам убил, или присутствовал. Вполне может быть, что с подельником был.

– Вставай, в отделение поедем.

– Перевязать бы меня, кровью изойду.

– Никто плакать по тебе не будет.

– У меня права!

– Ишь ты! Поднимайся!

Фатеев сделал попытку встать, Павел подхватил его за локоть, чтобы помочь. И почувствовал резкую боль в бедре. Посмотрел вниз, а из середины бедра нож торчит.

– Ах ты, тварь!

Не удержался Павел, ударил кулаком Фатеева в зубы. Тот завопил громко, чтобы слышали в доме, на улице.

– Жандармы бесчинствуют! Избивают невиновного! А-а-а!

– Михайлов, подойди!

Это Павел жандарму. Тот у калитки стоял и целился в уголовника.

– У тебя есть чем перевязать?

– Нет.

Выручил извозчик. Когда стрельба началась, он с козел спрыгнул и прятался за пролеткой. Из-под козел вытащил небольшой деревянный сундучок, протянул полоску холстины, свернутую трубочкой. Видимо, попадал уже в передряги. Не бинт, но вполне сгодится. Михайлов выдернул из бедра Павла нож, перевязал поверх штанины.

– Лишь бы не загноилась рана.

– И меня перевязать! – заныл Фатеев.

Тут уже Павел вмешался:

– Перевяжем, если скажешь, за что убил Сорокина.

– Не знаю такого.

– Жандарм на Бочарной.

– А чего он привязался? Покажи, что в мешке!

– А что в мешке было? Краденые вещи?

Фатеев отвернулся и замолчал. Понял, что сболтнул лишнего.

– Ладно, перевяжи его. Надо, чтобы на суде показания дал.

– А вот это видели?

Фатеев свернул кукиш. Михайлов не выдержал, ударил его кулаком под дых. Убийца стал хватать ртом воздух, не в силах вдохнуть.

– Ты, тварь смердящая! Откажешься на суде показания давать, я тебя лично при конвоировании пристрелю при попытке к бегству.

Жандармов было и так не много, на всю империю 6808 человек. И почти каждую неделю в сводках появлялись сообщения об убийствах чинов Отдельного корпуса жандармов.

Убийцу повезли в Тюремный замок, где располагалась лечебница. Место это было известно еще и тем, что здесь в 1864 году появилась первая фотостудия, где фотографировали заключенных. И только через три года подобная студия появилась в Москве. Даже Д. И. Менделеев принял активное участие в технологии проявления фотоснимков.

Сдали в лазарет раненого, тюремный врач осмотрел рану на бедре Павла.

– Голубчик, я сейчас обработаю, и надо дать ноге покой на несколько дней. Для вашего начальства я выпишу справку.

Пришлось снимать штаны и ложиться на кушетку. Врач обработал рану, ушил, забинтовал.

– Одевайтесь. И каждый день на перевязки!

Павел с Михайловым вернулись в отделение. Михайлову надо писать рапорт о применении оружия. А Павлу – рапорт о задержании убийцы. Воскресенье, а Мезенцев на месте. Едва Павел вошел в кабинет, Николай Владимирович сразу заметил прореху и окровавленную брючину.

– Вы ранены?

– Убийца ударил ножом. Фатеев, это убийца, тоже ранен жандармом Михайловым. Тюремный врач помощь мне оказал.

– Присаживайтесь и докладывайте.

Непривычно. Мезенцев ходит, а подчиненный сидит. Павел доложил в подробностях.

– А что за мешок у Фатеева был?

– Молчит.

– Надо полицию запросить, были ли позавчера ограбления или кражи. Но это уже не вам. Даю неделю отдыха. А сейчас жду от вас письменный рапорт.

– Он готов, господин генерал.

Мезенцев любил, когда к нему обращались по званию. До генерала не каждый чиновник дорастал.

А Павел получил неделю отдыха.

На свидание опоздал, за задержанием убийцы и отчетом начальству времени прошло много. Посмотрел на часы – три пополудни. Настя может обидеться. Жалко, если не простит, девушка ему понравилась. Конечно, не предупредить, не прийти, это свинство. Но и его вины не было из-за происшествия чрезвычайного.

Пару дней отлеживался, ездил на перевязки. На третий день с утра сначала попросил извозчика остановиться у здания бывшей Александровской женской гимназии, а ныне Бестужевских курсах. Сидел в пролетке, подняв воротник пальто и надвинув шапку на глаза. А все потому, что курсы недалеко от Охранного отделения, и сотрудники, спешившие на службу, могли его опознать. Не криминально, но неприятно. Павел на службе не появляется из-за ранения, а на свидание может? Чередой пошли девушки. Приходилось старательно вглядываться, чтобы не пропустить Настю. Вот и она, опознал по шубке. Когда приблизилась, окликнул:

– Анастасия!

Девушка повернулась на знакомый голос, потом дернула плечиком и гордо прошла мимо. Павел выпрыгнул из пролетки, догнал Настю.

– Прости, я не смог быть по уважительным обстоятельствам.

– Порядочный человек хотя бы известил. А я ждала, как дура!

– Мы убийцу искали, нашего товарища убил. Не мог я. Дай еще шанс. Служба у меня такая.

– Ну хорошо. Но это в последний раз.

– Я постараюсь, но гарантировать не могу, служба. Давай в воскресенье, место и время прежнее.

Ответить Настя не успела. Мимо проходила средних лет женщина, вероятно преподавательница. Строгим голосом сказала:

– Воропаева, вы опоздаете на занятия!

– Бегу.

Настя заторопилась. Дама окинула Павла неприязненным взглядом.

– Неприлично волочиться за девицами.

– Я с лучшими намерениями.

Но дама уже прошла мимо. Зато настроение сразу улучшилось. Жизнь не так плоха!

Рана заживала не так быстро, Павел прихрамывал. Это еще чудо, что рана не гноилась. Вот когда с сожалением вспомнил о современной медицине, об антибиотиках. Конечно, до свидания он не оправился, прихрамывал. Оделся в цивильное платье, потому что хромающий офицер чувства вызывает печальные. Встретились. Какое-то время Павел крепился, но потом замедлил шаг, стал припадать на ногу. Настя заметила:

– Ногу зашиб?

– Было дело.

– Может, отдохнем?

– Лучше в ресторане, в тепле. Заодно подкрепимся.

И все шло хорошо, посидели славно, уже уходить собрались, Павел с половым рассчитался, как в ресторан вошли два жандарма из Охранного отделения.

– О, Павел Иванович! Приветствуем. Позвольте полюбопытствовать: как ваша рана? А то в отделении слухи ходят самые разные.

У Насти глаза от удивления округлились.

– Все нормально, дня через два уже на службу выйду.

Называется – проявили заботу о сослуживце. На улице Настя надула губки, обиделась. Некоторое время шли молча, потом Настя спросила:

– Вы почему мне не сказали, что были ранены? Это когда вы на свидание не пришли?

– Именно так. Беспокоить не хотел, вы бы переживать стали.

Пешая прогулка рану растревожила, боли усилились. Павел вынужден был остановиться, потом шагнул к краю тротуара, поднял руку. Почти сразу подъехала пролетка. Павел довез Настю до дома. Расстались прохладно, не уговорившись о новой встрече. Молодо – зелено, Настя обиделась. Павел думал – через неделю отойдет, а получилось – расстались надолго.

Павел вышел на службу, начальство проявило заботу, не посылало на задания. Сидел в отделении, заполнял формуляры, писал отчеты. Бумаготворчества было не меньше, чем в современной России.

Приближался новый год. Для империи благоприятный. Заканчивалась русско-турецкая война. Союзники России – Сербия, Черногория, Румыния – расширили свои территории, а Болгария получила независимость. Россия тоже получила земли, в ее состав вошли города Карс и Батум, южная часть Бессарабии. Война, пусть и победоносная, это всегда жертвы, тяжелое бремя для финансовой системы.

Но для внутреннего порядка год выдался неспокойным. Произошли события, вроде бы не связанные друг с другом, но выстроившиеся в трагическую цепочку.

В январе в Одессе, по доносу хозяина квартиры, был арестован арендатор Ковальский Иван Мартынович, вместе с ним еще восемь человек, все члены организованного им кружка социал-революционеров. Жандармерия действовала жестко, на допросах задержанные выдали других членов подпольной организации. Поскольку Одесса тогда еще находилась на военном положении, дело на заговорщиков направили в трибунал, который приговорил Ковальского к смертной казни, а остальных членов организации к разным срокам заключения. Ковальский был расстрелян второго августа 1878 года под Одессой, на Скаковом поле. Уже на следующий день в столице вышли заметки в газетах с сообщениями о казни. Ответом стало убийство шефа жандармов Мезенцева.

Сергей Кравчинский, закончивший Михайловское артиллерийское училище в Санкт-Петербурге, получивший чин прапорщика, уволившийся затем из армии и принявший революционную идеологию, решил мстить. В девятом часу утра на Итальянской улице, в самом центре столицы, подошел к Мезенцеву, охраной не пользовавшемуся, и ударил кинжалом в грудь.

Убийца был в армейском мундире, поэтому шеф жандармов не насторожился. Маскарад удался. Мезенцев упал, обливаясь кровью. Прохожие закричали, кто-то перехватил пролетку, рану прикрыли платком, повезли в ближайшую больницу, но смерть наступила от обильного кровотечения раньше, чем главного жандарма довезли до лекарей. В поднявшейся суматохе убийца скрылся. Человек грамотный, он понимал – свидетелей много, жандармы будут носом землю рыть, но его найдут. И потому в тот же день выехал в Швейцарию. Жандармы в самом деле бросили все силы на розыск убийцы. Убит нагло, дерзко, в центре города, их шеф. Задета жандармская честь. Вычислили, сделали запрос в Швейцарию на выдачу преступника, но он уже перебрался в другую страну, потом еще в одну. В конечном итоге осел в Лондоне, стал писать революционные книги. Однако судьба его покарала. Убийца 23 декабря 1895 года погиб, попав под поезд. Ну абсолютно случайно. Слухов было много, но ни один не подтвердился.

Павел тоже участвовал в поисках убийцы. Первым делом тщательный опрос свидетелей. Дело кропотливое, надо разговорить человека, особенно трудно с женщинами, они эмоциональны. Не каждый день на их глазах убивают человека, тем более высокопоставленного чиновника. Кравчинский сделал ошибку, надел свой старый мундир, в котором служил когда-то. В те времена на погонах был вышит номер полка. Один свидетель назвал две цифры, еще один цифру добавил, третий назвал все три. В итоге установили полк, поговорили с офицерами, по описанию внешности, роста, установили фигуранта, объявили в полицейский розыск и сразу получили ответ – выехал за границу через губернаторство Польское. Для террористов убийство холодным оружием – редкость. И такое убийство характеризует человека – жестокого, дерзкого, импульсивного.

Во время опроса офицеров Павел познакомился с командиром саперной роты, капитаном Вайсманом. Встречались после службы несколько раз. Павла интересовали взрывчатые вещества, взрыватели и все, что относится к взрывному делу. Узнал для себя много нового, и кое-что пригодилось в дальнейшем. Павел считал – знания лишними не бывают, за спиной в мешке не носить, тяжестью не обременят. А в нужный момент пригодятся, учитывая, что террористы-революционеры с оружия индивидуального – ножа, револьвера – стали переходить на оружие массового поражения – взрывчатку. Их не волновало, что могут погибнуть невинные люди, случайно оказавшиеся на месте взрыва. Чем больше жертв, тем больше разговоров, тем активнее приток новых членов в подпольные сообщества. Для вербовки подпольщики специально устраивались на работы, связанные с людьми. Учителя, почтальоны, коммивояжеры. Разговаривали, упирали на недостатки и упущения царского режима, пытаясь вовлечь в работу кружков и обществ по борьбе с государственным строем. Недовольные страной, правящим режимом будут всегда, в любой стране, во все времена. Так уж устроен человек. Во многих странах монархии уступили правление республикам. А где они и остались, как в Великобритании или Японии, Монако, то правят номинально. И никаких революций или потрясений, крови и массовых жертв.

В ответ на террор власть закручивала гайки – меняла законы, применяла жесткие меры. Коса нашла на камень.

После убийства Мезенцева, уже в конце года, главноуправляющим назначили Александра Романовича Дрентельна. Начальником Охранного отделения стал Василий Васильевич Фурсов. Ибо «наверху» сочли, что жандармы действовали мягкотело, недостаточно активно. Новое начальство должно было «взбодрить», подстегнуть. Хотя при взрывном росте подпольных обществ революционеров всех мастей не хватало в первую очередь сотрудников Отдельного корпуса жандармов. Что такое шесть тысяч человек на всю огромную империю? А в Охранном отделении и сотни не набиралось. Только после убийства государя Александра II спохватились, начали принимать меры к охране высокопоставленных чиновников и царя. И все равно теракты происходили. Убийство Петра Аркадьевича Столыпина, прилюдное, в киевском театре, тому подтверждение. Если сведения о сообществах поступали к жандармам, то вычислить террориста-одиночку практически невозможно. Даже сейчас, когда такой человек проявит себя в социальных сетях интернета, по мобильной связи, сделать это затруднительно. А будь террорист осторожным, соблюдая самые простые меры конспирации, то и вовсе невозможно. Одиночки чаще проявляли активность весной, при обострении психических болезней.

Павел с головой ушел в работу. С активацией революционного подполья дел значительно прибавилось. Он в какой-то степени был даже рад. Отношения с Настей после его ранения расстроились. Она обиделась, что он ей не сказал правды. Мелочь, Павел уберегал ее, чтобы не расстраивать, чтобы не волновалась. Вышло хуже. Молодые, гордые, так и расстались.

Судьба неудачу на любовном фронте компенсировала успехами по службе. Шел как-то Павел мимо табачной фабрики промышленника Богданова. Дело вечернее, смена закончилась, а десятка три рабочих не расходятся, как обычно. Интересно стало, подошел. Поскольку в цивильной одежде был, по виду – разночинец, то и внимания на себя не обратил. Рабочие внимательно слушали мужчину лет тридцати. С жаром он говорил о тяжкой доле рабочих. Рабочий день длинен, условия труда вредные. Конечно, табачная пыль вредна для здоровья, но само курение еще хуже, может вызвать рак легких. Однако же курят, хотя о последствиях знают. И условия труда на табачной фабрике не такие тяжелые, как на Ижорских заводах или Обуховском, Путиловском. Там рабочие имеют дело с горячим металлом.

На табачной фабрике и квалификация высокая не нужна, как на заводе «Арсенал» или в электротехнической мастерской Сименса, что на Первой линии Васильевского острова. Да и платили на табачной фабрике неплохо. Но рабочие, возбужденные речами мужчины, поддакивали. В конце мужчина раздал несколько прокламаций. Павлу досталась одна. Успел быстро пробежать глазами, догнал мужчину. Представился учетчиком Фроловым. Дескать, запали слова оратора в душу, хотел бы сделать что-то полезное.

– А ты, Фролов, приходи к нам.

– Когда и куда?

– Да хоть сегодня вечером, у нас сходка будет в девять.

И назвал адрес.

– Обязательно буду, – заверил Павел.

Еще бы! Упустить такую возможность? Да никогда! Удача сама в руки идет.

– А как мне вас называть?

– Козырев.

Павел сразу в полицейское управление. А в картотеке два десятка Козыревых числится. Павел же не знал пока имени и отчества. Выбрал наиболее подходящих по возрасту, данные заучил – откуда, где живет, чем занимается.

В девять вечера, как уговаривались, подошел к дому на Никольской. Дом деревянный, старый, но большой, пятистенка. Постоял несколько минут Павел на улице, прячась за деревом. За десять минут сразу шесть человек в дом зашли.

Потом и он направился. В большой комнате два десятка человек по лавкам сидят. Козырев снова начал речь о притеснениях рабочих и крестьян царским режимом. Говорил недолго, потом перешел к делам практическим.

– Кто в писании силен?

Павел поднял руку.

– Отлично, записывать будешь. Садись к столу.

На столе уже ручка, чернильница и стопка бумаги приготовлены. Козырев стал опрашивать собравшихся. Кто такой, где работает, чем может быть полезен кружку единомышленников. Все больший интерес Козырев проявлял к рабочим на заводах, выпускавших военную продукцию – Охтинскому пороховому, Сестрорецкому оружейному. Не иначе, как готовятся к теракту, скорее всего к взрывам. Павел писал, нажимая пером сильнее обычного на бумагу.

Когда собравшиеся стали расходиться, уговорившись встретиться в пятницу, Козырев забрал исписанный лист, сложил и убрал в карман. Когда он вышел в соседнюю комнату, Павел забрал верхний чистый лист бумаги, на нем отпечаталось все, что писал – фамилии и место работы. По этим данным уже можно адрес узнать. И если рабочие начнут предпринимать практические шаги, например, выносить с завода порох или бикфордов шнур, который изготавливался на том же пороховом заводе, их можно арестовать. За намерения, за мысли нельзя, для суда это не факт злоумышления. А вот несколько вершков бикфордова шнура – это уже кража военного имущества и подготовка к теракту. После выстрелов Засулич в градоначальника Трепова такие преступления передавались не в суды присяжных, а в военные трибуналы, и наказания там присуждали жесткие. Судьи трибуналов осознавали, чем обернется мягкотелость, ибо количество терактов нарастало.

Уже дома Павел обвел чернилами едва заметные отметины на бумаге. Не все удалось восстановить, но большую часть. И имя и отчество Козырева узнал. Доволен был, что он не ошибся, отобрав в полиции по учетным карточкам трех подозреваемых, и с одним точно угадал.

Утром снова в полицию, задал им работу – искать по фамилиям рабочих адреса. Адресные карточки в полиции были на всех проживающих в городе. Составляли их городовые и околоточные полицейские, помогали дворники, знавшие жителей своего дома, места их работы. Сам же Павел отправился на Охтинский пороховой завод. Для революционеров он представлял наибольший интерес. Взрыв можно произвести, сделав бомбу, начиненную порохом. Да, она слабее, чем с динамитом, при равном весе. Но рабочие могут при желании выносить порох в карманах. Каждый день по горсточке, чтобы незаметно, в итоге за месяц уже хватит на бомбу. Особое внимание к цеху, где выделывают бикфордовы шнуры. С инженером поговорил, с мастером цеха. Фамилию подозреваемого не назвал, попросил приглядывать за всеми. Заверили – из их цеха никто ничего вынести не сможет. Бикфордов шнур имеет оболочку из прорезиненной ткани, внутри пороховая мякоть, по ней огонь бежит к бомбе. Поджег и убегай. В зависимости от плотности набивки время горения шнура разное, на шнуре отметки краской, между двумя метками – одна секунда горения. Сапер может отрезать нужный кусок шнура, определив нужное время горения. Особенно это актуально, если укрытие далеко и придется бежать. Таких тонкостей до посещения завода Павел не знал. Уже в конце визита мастер спросил:

– А что делать, если кто-то из рабочих украдет кусок?

– В присутствии двух свидетелей составить акт и вызвать жандармерию или полицию, с нарочным.

Телефонная связь в столице появится только через год и будет сначала у высших чинов, потому как коммутатор ручной был и малой емкости. Удобная штука, когда она есть.

Павел, когда посещал заводы, маскировался, дабы не опознали. Надевал очки с простыми стеклами, без диоптрий. Приклеивал шикарные усы – пышные, с закрученными концами. Костюм, естественно цивильный. Для таких визитов – из английского твида, в крупную клетку. Внешне менялся разительно при минимуме затрат. Причем несколько раз специально проверялся – заходил в жандармерию, обращался с просьбой к дежурному. И никто не разоблачил, не посмеялся, приняли всерьез. Пришлось завести знакомство в постижерной мастерской. Еще и пару париков там же изготовили. Один парик из седых волос, изрядно добавлявших внешне возраст. А второй – ежик из волос черных и с бакенбардами, по моде тех лет. Ежели к седому парику еще и трость, да прихрамывать, никто в пожилом сударе молодого жандармского офицера не угадывал.

Посещение порохового завода дало результат. Через неделю, уже к концу рабочего дня Павла вызвали к дежурному.

– Павел Иванович, вроде к тебе.

У комнаты дежурного посыльный.

– Мне мастером цеха велено передать записку.

Павел прочел послание.

«Нами задержан рабочий с обрезком бикфордова шнура. Что делать?»

– Ты на пролетке?

– На конке.

Конка имеет вагон по типу трамвайного, но в движение приводится парой лошадей. Самое дешевое средство передвижения по городу. Пользовались конкой многие горожане. Позже по этим же рельсам поехали трамваи, только контактный провод установили. Количество навоза на улицах сразу уменьшилось.

Павел к дежурному:

– Пролетка нужна и жандарм с оружием для конвоирования.

Счастливый случай – и пролетка свободная была и жандарм. В жандармы не брали мужчин ростом ниже 171 см, а этот вообще под два метра вымахал, кулачищи что футбольный мяч. И нарочного с собой взяли. Подкатили к заводу. Рабочая смена уже ушла, заступила другая, на проходной пусто.

Задержанный сидел в комнатушке мастера, здесь же еще двое рабочих. На столе кусок бикфордова шнура с локоть длиной.

– Свидетели подписались под актом изъятия?

– Как положено.

– Правильно сработали. Я его забираю, а вместе с ним акт и вещественное доказательство.

И закипела работа. Обстоятельный допрос – для чего брал, кому потребовался шнур? И еще куча вопросов. Павел играл роль доброго, а прапорщик Корнилов – злого следователя. Человек добрейший, вид имел злодейский – низкий лоб, глубоко посаженные глаза, длинный шрам на левой щеке. Он мрачно пообещал задержанному пятнадцать лет каторги и без права помилования, как арестованному по делу политическому. В общем – морально давил, и рабочий не выдержал, сдал всех.

Записали под протокол. В конце рабочий встал со стула.

– Можно идти домой?

– Я разве обещал? До суда придется в тюрьме побыть, подумать над своим поведением. Ежели на суде искренне раскаешься, срок скостят. И я подсоблю, скажу – всех добровольно выдал, не упорствовал.

Задержанного увели в тюрьму при Охранке. Небольшая, во дворе, в несколько камер. Но уже заработала вся машина Третьего отделения. По адресам поехали жандармы, благо – таких набралось два десятка. Часть выдал арестованный, другие вызнал сам Павел, когда писал список. За ночь повязали всех, в том числе вербовщика. Есть вещественное доказательство – огнепроводный шнур, есть показания арестованного, что попросил принести этот шнур Козырев. Задержанные запираться не стали, на допросах показали на Козырева, как руководителя. Его арестовали уже рано утром. Он даже не думал отпираться, увиливать. Наоборот – бравировал, громко вещал о скорой кончине царской власти и непременном народном правлении. Павел, слыша эти заявления и зная историю, в душе негодовал. Вот такие горлопаны совратили и соблазнили народ, который пошел за большевиками. Лозунги «заводы – рабочим, землю – крестьянам» в жизнь не воплотились. Вместо крестьян-единоличников появились колхозы, рабочий на заводе как стоял за станком, так и продолжал, только жить стало хуже, жалованье по покупательской способности уменьшилось, в магазинах полки стали пустыми.

Следствие шло долго, больше двух месяцев, потому как группа была большой. Что спасло участников от наказаний суровых, так это отсутствие террористических актов. Готовили, но не успели. Козырев получил по суду ссылку, некоторые – штрафы, а похититель бикфордова шнура два года тюрьмы.

Тем не менее новый шеф жандармов, назначенный императором вместо убитого Мезенцева, генерал от инфантерии Александр Романович Дрентельн Павла решил отметить наградой, поскольку послужной список его был отмечен многими успешно завершенными делами и даже ранением. Павла вызвали через дежурного к начальнику штаба Отдельного корпуса жандармов Черевину, что на набережной реки Фонтанки, 16, в бывшем доме Кочубея.

Начальник был любезен, встал из-за стола, пожал Павлу руку. Павел было насторожился. Он помнил поговорку «Мягко стелет – жестко спать». Но услышанное его слегка шокировало.

– Высочайшим повелением, по представлению господина Дрентельна, вы награждаетесь орденом Святого равноапостольного князя Владимира четвертой степени! Извольте завтра к десяти часам утра быть в штабе в парадной форме!

– Слушаюсь.

Первую награду в России учредил Петр Великий в 1698 году, это был орден Андрея Первозванного. Высшая награда для высших чинов государства за выдающиеся заслуги. До него государи отмечали заслуги своих подданных шубой с царского плеча или дорогим перстнем с пальца, либо дачей, как назывался надел земли с деревнями и холопами. Потом учреждались другие ордена – Святой Екатерины для женщин, военный орден Победоносца Георгия, Александра Невского, Святой Анны. Далее для нижних чинов за подвиги на поле битвы – Георгиевский крест, высоко чтимый в войсках.

До 1826 года жалование орденами давало право на получение потомственного дворянства, когда титул получали кроме награжденного его жена и дети. С 1845 года право потомственного дворянства имели награжденные только орденом Святого Георгия и Святого Владимира. С 1900 года награжденный орденом Святого Владимира четвертой степени имел право только на личное дворянство, детям оно не переходило.

Любой из орденов нельзя было получить повторно. То есть награжденный Святым Владимиром четвертой степени мог получить в дальнейшем третью, вторую, первую.

За награды следовало платить взыскания в Капитул. За Андрея Первозванного 500 рублей, за Святого Владимира 450, за Александра Невского 400 рублей. Средства эти шли на пенсии награжденным при выслуге лет. Награждение орденами давало привилегии. Только дворяне и их дети могли поступать в особые учебные заведения – Пажеский корпус, Морской кадетский корпус, Александровский лицей, Училище православия. Почетные титулы давали указом императора. По возрастающей – от барона, далее граф, затем князь и высочайшее – светлейший князь.

Орденские звезды носились на левой половине груди, одна под другой, но не более трех в ряду. Некоторые – на муаровой ленте через плечо. Новость о награждении и обрадовала и напрягла. Где взять четыреста пятьдесят рублей? За эти деньги можно купить квартиру в две комнаты недалеко от центра. Какие-то деньги у Павла были. Из штаба он сразу направился на съемную квартиру. Надо привести в порядок парадный мундир, надевал он его всего раза три. И главное – посчитать деньги. Вот не было забот, купила баба порося! В кубышке оказалось три сотни и то только потому, что он не транжира. Тратил деньги на еду да на поездки пролетками, больше по служебной необходимости.

Пришлось поторопиться в Третье отделение, занимать у офицеров. Можно было взять кредит в банке, но это долго, должны быть поручители, потом несколько дней шло рассмотрение, а деньги были нужны срочно.

Давали кто сколько мог – десять, тридцать рублей. Не спрашивали – зачем и когда отдаст. Что вернет, даже не сомневались, тому порукой была офицерская честь. Да и спросили бы – не сказал, а пока это секрет. Вечером сам нагладил мундир, а сапоги надраил до зеркального блеска.

Волновался. Первая награда, возможность увидеть государя вблизи. А еще награда позволяла посещать Дворянское собрание, а это высшее общество, интересные люди, знакомства.

Брился тщательно, до синевы. Бритва опасная, немецкая сталь, острее не бывает. Прямо у дома перехватил извозчика. Коли идти пешком, сапоги и форма пропылятся. Конский навоз на мостовой летом высыхал, поднимаемый копытами и колесами, висел желтым облаком над мостовой. И очиститься от него можно только жесткой щеткой, но не руками стряхнуть.

Прибыл в штаб, к начальству. Черевин осмотрел внимательно, кивнул.

– Полагаю, Александр Романович готов.

Прошли в приемную к генералу. Шеф жандармов был точен, вышел из кабинета в десять. Форма парадная, с аксельбантами, на груди и на лентах ордена, правда – форма пехотная. Не успел генерал жандармской обзавестись, а может – не захотел. Все же боевой генерал, награды за войну с Османской империей, не в штабе штаны протирал.

Ехали в карете генерала. Никаких украшений – позолоты, рюшечек, но дерево кареты благородное – кедр, красное дерево. В дверях стекла от непогоды, сиденья бархатом обиты. Придется еще Павлу изучать эту карету более тщательно при обстоятельствах серьезных. Ехать недалеко, пешком пяток минут, но статус не позволял.

Ордена, позолоченное оружие и другие зримые отметки заслуг вручались канцлером и обер-церемониймейстером Капитула. При Павле I из Орденской канцелярии преобразован в Капитул в 1798 году и распущен большевиками в 1918 году. Высшие награды, как орден Андрея Первозванного или Святого Георгия, жаловались высочайшим указом, на гербовой бумаге с подписью самого императора. Остальные ордена и знаки на бланках Капитула и подписью канцлера.

Канцлер одновременно являлся министром Императорского двора. Располагался Капитул на Гагаринской улице, в особняке № 6А. Как и все государственные здания был окрашен в желтый цвет.

Конечно же Павел был не один, в зале на первом этаже уже стояли, переговаривались, курили десятка три офицеров. Все в парадных мундирах – гвардейцы, офицеры армии и флота. Из жандармов Павел единственный. Дрентельн подошел к другим генералам. Знакомых среди офицеров у Павла не было, скучал один. Вскоре сотрудник Капитула попросил господ подняться на второй этаж. Мрамор, паркет, яркий свет от десятков свеч в канделябрах. На хорах оркестр грянул гимн. Все присутствующие застыли по стойке «смирно».

Канцлер начал речь:

– За примерное служение Отечеству и пользу…

Речь длилась минут пять. В зале тихо, все же приятно слышать, что тебя отметили. Потом начались награждения. Ордена вручались по старшинству. Сначала тем, кто был жалован Андреем Первозванным, им оказался флотский вице-адмирал, единственный кто получил столь высокую награду. Затем вручили Александра Невского, Святого Георгия, дошла очередь до Святого равноапостольного Владимира. Сначала первой степени, потом второй, третьей. Павел получил последним – четвертой степени. После него вручали орден Святой Анны, Святого Станислава. Для каждого награжденного играл туш. Церемония затянулась, в зале душно. После награждения всех попросили подняться на третий этаж. А там уже писарь и казначей за столом, согласно списку собирают деньги. Потом в зал, на фуршет. На столах холодные закуски, крымское шампанское. Отличились гвардейцы. Наполнив бокалы, дружно закричали:

– Виват государю и многие лета!

Выпили, обстановка как-то сразу разрядилась. Открыли окна, закурили. С Невы ворвался свежий воздух. И дальше звучали здравицы в честь государя. Через пару часов награжденные стали расходиться. Павел с Дрентельном и Черевиным вернулись в штаб. Шеф жандармов собрал подчиненных, сказал кратко речь, поздравил Павла, остальным пожелал брать с него пример в службе. А поскольку рабочее время уже кончилось, все закричали:

– В ресторан! Первую звезду отметить надо!

Отказаться нельзя, не поймут. И денег, занятых в долг – в обрез. Уже в ресторане офицеры скинулись. Про взыскания при награждении все в курсе. В ресторане почти каждый тост заканчивали девизом ордена Святого Владимира: «Польза, честь и слава!» Каждый орден имел свой девиз.

И вновь служба, скрытая от посторонних глаз. У флотских офицеров выходы на кораблях в море, у армейских – то война, то учения. Жандармская служба не на виду, тем более офицеры зачастую в цивильной одежде. Потому в среде офицерства несправедливо считались едва ли не нахлебниками.

А через три месяца еще приятный бонус. Указом государя Павел жалован личным дворянством и титулом барона. Звание почетное, выгод не давало, но открывало двери в Дворянское собрание, фактически – высшее общество столицы. Такие знакомства значили много, дворянство – особая каста. После получения указа на руки Павел в первую же субботу решил отправиться в Дворянское собрание. Форму надел повседневную, но почистил, да сапоги надраил. Однако дальше парадной не прошел. За дверями два цербера.

– Добрый вечер. Ваша фамилия?

Павел назвал. Долго искали в списках и не нашли.

– Извините, господин офицер, вас в списках нет.

Подошел распорядитель, видя заминку. Один из привратников прояснил ситуацию:

– Простите за вопрос, когда вы получили дворянство?

– Четыре дня назад.

– Тогда объяснимо. Мы получим списки из канцелярии Его Императорского Величества в конце месяца. Если бы у вас был при себе указ, мы бы непременно пропустили.

Гербовой бумаги с указом о жаловании дворянства Павел с собой не брал. Откуда знать все детали, если дворянин четыре дня? Опыт, он строится на ошибках.

В следующий раз Павел попал в Дворянское собрание почти через полгода, потому как по службе дел навалилось невпроворот.

Перед Рождеством затишье. Революционеры хоть и ниспровергатели и люди не богоугодные, а все же многие ходили в храмы. Вот тогда Павел отправился в Дворянское собрание. На этот раз бумагу с указом с собой взял, а она не пригодилась, он был уже внесен в списки. На первом этаже гардероб, курительная комната, буфет, комната для игры в карты, библиотека. Павел не спеша ознакомился со всеми помещениями, потом поднялся на второй этаж, сразу попав в зал для танцев.

Оркестр играл вальс, кружились пары. Павел встал у стенки. Вальс он еще мог станцевать, а другим танцам надо учиться. Для себя зарубку сделал – найти учителя танцев, ибо осрамиться легко и просто, потом будешь «белой вороной». Мужчины или во фраках, или в военной форме, причем парадной, с аксельбантами. Женщины в пышных платьях, с открытыми плечами, с декольте глубокими. В руках вошедшие в моду веера китайские. Павел едва не засмеялся. Вот когда началась экспансия китайских товаров в Россию.

Вальс закончился, несколько минут перерыв, и оркестр грянул мазурку. Для Павла зрелище невиданное. Кто из его современников вживую видел этот танец? Пожалуй, только те, кто посещал танцевальные кружки или студии. Да и там больше фокстрот, ча-ча-ча. М-да, без учителя танцев здесь делать нечего. В газетах объявлений с предложениями полно. Благо что с долгами расплатился. Все же нонсенс, когда орденский комитет выбирает тебя, передает в Капитул, а тебе еще за награду платить серьезные деньги. А с другой стороны – дворянство, движение вверх. Орден – как входной билет.

Распорядитель танцев объявил «белый» танец. Павел испугался. Пригласит дама, а с него танцор, как с медведя пианист. Павел тут же на первый этаж, к буфету за стойку подсел. Рядом с ним гусар уселся.

– Давай, брат, по штафирке шустовского коньяку. А то здесь почти все штатские, выпить не с кем.

Выпили по рюмочке. Коньяк отменно хорош. Шустов коньяки выпускал отличного качества, а Дворянское собрание закупало отборные. К буфету подошла молодая дама, окинула офицеров внимательным взглядом. Гусар выглядел по сравнению с Павлом более выигрышно. Гусар тут же стойку сделал:

– Чего желает графиня?

– Освежиться.

– Эй, человек! Сельтерской даме.

Графиня не спеша попила, поднялась со стула, томным голосом сказала:

– В зале потанцевать не с кем. Что за мужчины пошли? Кто в карамболь в бильярдной играет, другие в покер, а господа офицеры в буфете.

Гусар тут же галантно ее под ручку взял и увел. Позже, когда Павел домой засобирался, гусар появился снова.

– Это кто была? – спросил Павел.

– Не знаешь разве? Это графиня Бобринская. А еще жандарм!

Корнет был уже изрядно навеселе, но себя контролировал. Павел понял, что кроме учителя танцев ему нужен завсегдатай Дворянского собрания, который покажет и расскажет – кто есть кто? А то как бы не опростоволоситься.

По газетному объявлению нашел учителя танцев. Довольно бедный старичок, напарницей Павла его дочь. Учитель сначала медленно показывал движения, потом Павел потанцевал с его дочерью. Вела она, для начала медленно. Учитель стоял в стороне и отбивал ногою такт, одновременно изображая оркестр.

– Трам-па-па, трам-па-па! Поворот головы вправо! Павел, как вы держите партнершу!

Занятия проходили один раз в неделю, по выходным. Учителю хотелось занятий почаще.

– Вы же за неделю все движения забываете? Эдак у нас на один танец месяц уйдет, а то и больше.

А чаще не получалось из-за службы.

Тринадцатого марта произошло покушение на шефа жандармов Дрентельна. Генерал ехал в карете по набережной вдоль Лебяжьего канала. Александр Романович направлялся в кабинет министров, был погружен в свои думы. Жандармерия финансировалась из бюджета военного ведомства, и генерал мысленно, в который раз приводил доводы по увеличению численности Отдельного корпуса жандармов. Он не видел, как карету нагнал всадник на пегой лошади и стал обстреливать из револьвера. Один выстрел, второй, третий. У генерала при себе шпага, как обязательный атрибут к мундиру. Огнестрельного оружия нет, как и охраны. Всадник дал лошади шенкелей и ускакал вперед. Но боевого генерала выстрелами не испугать. Он высунулся в окно и закричал кучеру:

– Гони за ним!

Карете с парой лошадей не угнаться за верховым. Стрелявший повернул на Гагаринскую, потом на Шпалерную, остановился у городового, бросил ему поводья с криком «Держи!». Городовой поводья лошади схватил, а мужчина через арку в проходной двор и исчез. Карета с генералом появилась через секунды, а стрелявшего след простыл. Генерал приказал городовому сесть в карету, кучер его тем временем привязал чужую лошадь к запяткам кареты.

– Гони в Охранное отделение! – приказал генерал.

Павел вместе с другими офицерами писал отчет. Генерал приказал допросить городового и найти стрелявшего. Сам генерал отправился в кабинет министров на пролетке. Городовой человек наблюдательный, всадника описал подробно – лицо, одежду. Павел занялся осмотром кареты. Одна пуля застряла в дереве обшивки, другая в сиденье, третье входное отверстие не нашли. Наверное, промахнулся террорист.

Павел ножом достал две пули, осмотрел. Выпущены из револьвера «Велодог». Калибр и мощность небольшие, поэтому пробить насквозь деревянную стенку кареты пули не смогли. Обратило на себя внимание, что пробоины вовсе не там, где сидел пассажир. Впечатление, что стрелял человек, с оружием раньше дела не имевший.

Павел решил сразу действовать по двум направлениям. Конем займется прапорщик Григорьев. Конь – не ломовой, а верховой, такие стоят денег, и у извозчика коня на время не возьмешь. Не исключено, что конь строевой, из какого-то полка. Сам же Павел с городовым направился в городское управление полиции. Там есть картотека, на некоторых карточках, что посвежее, даже фотографии есть. О покушении на шефа жандармов в полиции уже знали, предложили всяческую помощь.

Городовой стал просматривать карточки. Один час прошел, второй, вдруг городовой вскрикнул:

– Он!

Павел взял карточку. Есть фото молодого человека в очках. Лев Филиппович Мирский, 1859 года рождения, псевдоним «Львов», «Плетнев». Дворянин, закончил гимназию. Арестован весной 1878 года за оскорбление военного караула и раздачу крестьянам книг «преступного содержания». Освобожден из Петропавловской тюрьмы 10 января 1879 года по распоряжению Дрентельна на поруки адвокату Е. И. Уткину.

Павел потер подбородок. Ничего себе благодарность! За что же? Объяснение нашлось немного позже. Мирского сразу объявили в розыск и задержание по всем отделам полиции. Павел вернулся в штаб. Преступник известен, теперь надо найти и арестовать. В штабе его ждал премного довольный собой прапорщик Григорьев.

– Владельца лошади я нашел!

– Ну-ка, ну-ка.

– Лошадка породистая. Я сразу к конезаводчикам. Опознали животину, не далее как вчера ее купил, вместе с седлом, некий Львов. О чем есть запись в книге продаж. Я выписку сделал.

– Он такой же Львов, как я царь Соломон. Покупатель – Мирский, представь себе – из дворян.

Поскольку Дрентельн ждал доклада о ходе розыска террориста, оба жандарма направились к нему.

– Позвольте доложить, господин генерал.

– Докладывайте!

– Стрелявший в ваше превосходительство террорист установлен. Это некий Мирский Лев Филиппович…

Павел не договорил. Генерал хлопнул ладонью по столу, встал с кресла.

– Мерзавец! Я понадеялся на честное слово дворянина, освободил его из Петропавловской крепости на поруки!

– Действительно, негодяй! – поддакнул прапорщик.

– Знаю, почему стрелял! Я запретил руководству медицинского университета, где учился Мирский, продолжать его обучение. Любой революционер разлагает вокруг себя окружающих. А студенты – самая активная, легко поддающаяся чуждому влиянию среда. Три-четыре подобных бунтовщика – и университет превратится в бурлящий котел. Что прикажете потом? Выводить против студентов солдат с ружьями?

Лицо генерала побагровело от возмущения.

– Арестовали?

– Объявили в розыск. Где-то прячется.

– Поимка – лишь вопрос времени.

– Благодарю за службу.

Позже, на допросах уже задержанного Мирского, выяснилось, что в феврале он встречался с членом исполкома «Народной воли» А. Д. Михайловым, предложил убить шефа жандармов. Такое убийство должно было иметь широкий общественный резонанс. План одобрили, один из членов «Народной воли», некий И. А. Морозов, некоторое время следил за Дрентельном, изучал маршруты его передвижения по городу, адрес места жительства. Обсуждали варианты.

После покушения на генерала Мирский скрывался в столице, затем его вывезли на ломовой подводе в провинцию, оттуда он смог перебраться в Ростов-на-Дону, затем и Таганрог, где его и арестовали в июле под псевдонимом Плетнев, этапировали в Санкт-Петербург. Суд 17 ноября 1879 года приговорил его к смертной казни. Генерал-губернатор И. В. Гурко 19 ноября смягчил приговор. Лишил всех прав, включая дворянство, и заменил казнь на бессрочную каторгу. Мирский только в 1883 году, когда собрался этап, был отправлен на Карийскую каторгу, затем переведен в Верхнеудинск, где и умер в 1919 году.

Павел снова отправился к учителю танцев. Посещал его через день-два, по вечерам. Трудно было в его годы освоить то, что дворяне начинали в пять-шесть лет. Танцы на балах шли в определенном порядке. Открывали бал полонезом, в котором участвовали все, и длился он до получаса. После небольшого перерыва вальс, где партнер обхватывает даму за талию и кружит по залу. Мазурка идет в середине бала. Дама в мазурке плывет плавно, скользит по паркету, а партнер делает прыжки «антраша», во время которых он должен ударить нога об ногу трижды. Во время танца обязательно пристукивали каблуками, получалось шумно. Не зря А. С. Пушкин писал:

Мазурка раздалась. Бывало,

Когда гремел мазурки гром,

В огромном зале все дрожало,

Паркет трещал под каблуком,

Тряслися, дребезжали рамы…

Под полонез и мазурку допускались разговоры. Заканчивали бал танцем котильон. Могли танцевать кадриль, польку, гавот.

На балах влюблялись, выбирали невест и женихов, общались, заводили полезные знакомства. После девяти вечера накрывали легкий ужин – ананасы, персики, шампанское. В одиннадцать вечера оркестр играл русскую, гости отплясывали, затем распорядитель делал знак, оркестр переставал играть, и гости разъезжались. К подъезду подавались чередой экипажи. Полчаса и Дворянское собрание пусто.

В собрании устраивали не только балы, но и деловые встречи, концерты именитых музыкантов. Располагалось Дворянское собрание в специально построенном здании на углу Михайловской и Ипатьевской улиц, где ныне Большой зал филармонии.

Глава 7

«Боже, царя храни!»

Что скрывать, посещать Дворянское собрание Павлу понравилось. Основные танцы изучил, уже не чувствовал себя «белой вороной». Начал обрастать знакомствами. А еще присматривался к дамам. Были молоденькие девушки, сопровождаемые папенькой и маменькой. Для них балы – своего рода смотрины. Были дамы постарше, замужние. С мужем или подругами. Эти приходили развлечься, а то и сыскать любовника. Зачастую разница в возрасте между супругами была велика. Супругу за пятьдесят, а то и шестьдесят, а его супруге двадцать пять – тридцать. Интересы разные. Ему в карты поиграть или бильярд, а ей потанцевать хочется. Молодость!

Павел к замужним не подходил, опасался порочащих связей. Муж любовницы мог оказаться лицом высокопоставленным, причинить много проблем. А зачем они Павлу? Его целью было знакомство, а потом брак. Надоело ходить бобылем, есть всухомятку, хотелось любви, семьи, уюта. Жандармский ротмистр – статный, с лицом пригожим, не обделен умом, с хорошим чувством юмора – девушкам нравился. Постреливали глазками, подавали сигналы веером. Был целый язык таких сигналов, пришлось и его освоить. Знакомый гусар поведал. Но пока ни одна девушка не заставила сердце биться чаще, не замирало дыхание при взгляде на избранницу. Вспоминал иногда купеческую дочь. Однако, обидевшись, она не захотела продолжить отношения. А надоедать не в его правилах.

Чем ближе весна, тем сильнее овладевало Павлом беспокойство. В марте стреляли в Дрентельна, но шеф жандармов остался невредим. Но было в душе чувство – что-то упустил, недоглядел, и не мелочь, а серьезное. Начал вспоминать служебные дела. Вроде никаких «хвостов» не осталось. То, что необходимо, завершил в срок. Потом стал припоминать, что случилось или должно было случиться в апреле. Первое число – «день дурака». Обмануть друг друга – «у тебя вся спина белая» или еще что-то в этом роде. Не стоит выеденного яйца. Второе апреля. Что-то серьезное с этой датой, но что? И вдруг сразу – покушение на государя! Вскочил с постели, оделся быстро, успел побриться, но не позавтракать. Оружие проверил и на Дворцовую площадь, почти бегом. Охранное или Третье отделение Отдельного корпуса жандармов и было создано в первую очередь для выявления и уничтожения кружков и обществ, замышляющих убийство государя и изменение общественного строя. И сейчас Павел занимался прямой обязанностью – старался уберечь императора. Как выглядел террорист, он не знал. Высок, низок, во что одет? Не известно ничего. Вполне возможно, в анналах истории записи о том есть, но он не читал в свое время. Сколько он уже видел разных вольнодумцев, членов разных обществ, но они не выглядели злодеями. Обычные с виду люди, улыбчивые, милые в общении, но с кровожадными намерениями, поистине людоедскими. Например – взорвать бомбу для убийства царя или другого чиновника. Сколько при этом погибнет посторонних людей – женщин, даже детей, террористов не интересовало. Общественно опасный способ! Не отравление, не стрельба. Наоборот! Чем больше будет жертв, тем больше шума, возмущения общественности. Разным «землевольцам» или «народовольцам» такого резонанса и надо.

Пока на Дворцовой площади тихо, гуляет народ. У ворот Зимнего дворца стоит дворцовая стража, у них мундиры особые да шлемы с киверами.

Восемь часов утра, девять. Народу на Дворцовой площади мало. Кто-то, похоже – приезжие из провинции, обходят и разглядывают Александровский столп. Наверху фигура ангела. Не тонкий ли намек, что домашние звали царя Александра I «ангелом»?

Время близится к десяти, Павел в напряжении. Покушение было утром, но во сколько, он не помнил. Подошел к стражнику дворцовой охраны, жетон показал. Мог бы и не показывать, стражнику хватило формы, кивнул.

– Где государь?

– Если вы по делу, лучше обратиться в канцелярию Его Величества.

Нет, так дело не пойдет. Напрямую сказать о предстоящем покушении нельзя, сразу возникнут вопросы – откуда и от кого знаешь? И подозрение в сообщничестве.

Царь прогуливался вокруг Зимнего дворца или в Летнем саду ежедневно. Иногда в одиночестве, иногда с членами семьи. Но всегда без охраны. Верил в свою богоизбранность и любовь к государю простого народа.

Император уже был у ворот здания штаба гвардейского корпуса, что на набережной Мойки. Сзади его догнал быстрым шагом террорист, с дистанции двенадцати шагов выстрелил из револьвера. Государь имел военное образование, побежал, причем зигзагами, к Певческому мосту. Террорист выстрелил еще два раза и раз за разом промахивался. После третьего раза его настиг штабс-капитан Отдельного корпуса жандармов Кох. Он выхватил саблю, ударил обнаженным клинком по спине стрелявшего, но плашмя. Ударил очень сильно, так что клинок согнулся, а преступник едва не упал, оперся левой рукой о булыжную мостовую и выстрелил в сторону убегавшего царя еще раз. Потом, превозмогая боль в спине от удара, побежал к Дворцовой площади. Смог сделать еще выстрел, последний. Ибо сбоку налетел Павел, сбил с ног. Револьвер отлетел в сторону. Тут же подбежал Кох. Вдвоем заломили до хруста руки стрелявшего за спину. Вокруг стремительно собирался народ. Странно, ведь пять минут назад на огромной площади прохожих было совсем немного.

Сразу на пролетке повезли террориста в Охранное отделение. Задержанный оказался Александром Константиновичем Соловьевым, 1846 года рождения, отставным коллежским секретарем. При аресте первоначально солгал, назвав себя Соколовым.

Следствие велось тщательно и быстро, были собраны опытные следователи, в их число попал и Павел. Покушение неудавшееся, но от того не менее значимое. Уже 25 мая открылось заседание Верховного Уголовного суда. О себе Соловьев в первоначальном слове сказал: «Дворянин, тридцати трех лет, крещен в православной вере, но религии не признаю».

Преступник своих действий не отрицал, но связь с какой-либо организацией отвергал. К концу дня суд признал его виновным и приговорил: лишить всех прав, в том числе дворянства и подвергнуть смертной казни через повешение. Подсудимый приговор не опротестовал, и 28 мая приговор был приведен в исполнение на Смоленском поле при стечении семидесяти тысяч человек. Гроб с телом казненного отвезен на остров Голодай и там зарыт без отпевания.

Народ в храмах молился за императора, злобствовали только сторонники революции, приверженцы идеи убийства царя. Они мечтали разрушить государственную машину, но что взамен? Кто будет руководить страной? У террористов не было ни одного видного экономиста, философа, политика, способного возглавить большую страну. Причем империя постоянно развивалась, и к 1913 году ее ВВП был пятым в мире, а золотой рубль ценился выше доллара, фунта и марки.

Ни один арестованный член «Земли и воли» или других обществ не смог сказать, что у них есть план, кандидаты на посты министров. Надеялись, что вместо убитого царя на трон взойдет добрый? Так ничего не изменится, если не изменить строй. Близорукость вопиющая! Немного позже появились и другие течения. Но у анархистов хотя бы был Плеханов, мыслитель и идеолог, труды которого не гнушались изучать большевики.

В общем, сделал вывод Павел, движения незрелые, способные привести только к хаосу, бунту бессмысленному и беспощадному, а в итоге к разрушению страны. Запад этого страстно желал. И, начиная крымские войны, мысленно уже отделял от Российской империи Украину, Польшу, Прибалтику, Финляндию и другие земли.

После Первой мировой войны империю разорвать удалось, в девяностые – разрушить СССР, благодаря политическому руководству близорукому, не исключено – продажному.

И после размышления решил давить всяческие общества и кружки, насколько позволяет служба. Крикуны-горлопаны ответственности за поступки по развалу страны не несут, а он присягу давал. Для кого-то присяга – пустой звук, но для него – всерьез. Не императору присягал на верность, а Родине. Здесь родился, здесь предки живут, это его земля!

Правда, были два момента, в которых не хотелось признаваться никому. Первый и главный – не умел ездить верхом. Коней побаивался, знал только – подходить к ним сзади нельзя, могут лягнуть. Даже поговорка вспомнилась по случаю. «К коню не подходи сзади, а к дураку со всех сторон». По долгу службы приходилось пользоваться пролетками. Но жандармерия относилась к конной гвардии. Случись смотр или необходимость какая, опозорится же! Надо бы брать уроки верховой езды, хотя бы в седле сидеть уверенно. И второе – не владел саблей. Конечно, анахронизм, время дуэлей прошло. Револьвером он владел вполне уверенно, потому как служба в армии, пусть и один год, даром не прошла. Вполне может быть, что никогда парадную саблю не обнажит и не применит. Но действия жандарма Коха заставили поколебаться в своем убеждении. Кулаком так сильно ударить невозможно. А клинком плашмя получилось удачно. И Соловьева не зарубил, и травму ему нанес, преступник толком бежать не мог. Уже потом, в Охранном отделении, когда раздевали террориста на предмет обнаружения особых примет – шрамов, татуировок, родинок, видел на спине след от сабли – багровую полосу в два пальца шириной от плеча до поясницы. Соловьев из-за удара не владел левой рукой, при каждом движении мучился, кривился.

Позже, вспоминая все события и свои действия, Павел удивлялся. Как будто бы кто-то невидимый давал подсказки, причем вовремя. Нелепость в том, что сам приходил к выводу, как сейчас – о верховой езде. А потом оказывалось – нужно позарез. Провидение или Господь Бог? Или случайные совпадения? Тогда почему не одно?

Как ни странно, но Павел чувствовал некоторую ущербность свою по сравнению с другими дворянами. Да, он в свое время пользовался мобильным телефоном, компьютером, телевизором, летал на самолете, путешествовал поездом, в конце концов, знал и применял дактилоскопию, если говорить о своей специальности. И когда попал на полтора века назад, поглядывал на людей слегка свысока. Но было это до регулярного посещения Дворянского собрания. Здесь понял, что гордиться либо кичиться нечем. Дворяне свободно говорили на двух-трех иностранных языках – французском, немецком, латыни, языке мертвом, по его мнению. Мужчины были хорошими наездниками и фехтовальщиками. Но даже не это главное. Был у дворян какой-то стержень, свято чтили долг чести и много чего еще, утраченного ныне. Дворянину, совершившему неблаговидный поступок, руки для приветствия не подавали, отлучали от дома. Кто из нынешних нерукопожатный? Мерзости совершают, запускают руку в бюджет государства и красуются на экранах телевизора.

А что до поезда, так даже в эти времена царский поезд не уступал по скорости современным. Паровоз, вроде допотопная машина, а тянул поезд со скоростью сто километров в час, факт установленный. Единственно, каждые пятьдесят километров приходилось делать остановку для бункеровки водой.

Не было такого объема знаний, как сейчас, но в уме, отваге, добропорядочности, честности и верности присяге, пожалуй, что и превосходили нынешних. Павел мог сравнить, и счет не всегда был в пользу его современников.

Пользуясь небольшим затишьем на службе, Павел стал посещать школу верховой езды, брать уроки фехтования. Причем учитель показывал приемы боя на саблях, шашках и входивших в моду у чиновничества шпагах. Фехтовальные приемы оказались разные. Шпага – оружие больше колющее, а сабля и шашка – рубящее. За три месяца мастером не станешь, но основы фехтования и выездки на лошадях он получил. Может быть, в жизни никогда не пригодится, но знания за плечами не носить. В фехтовании название позиций и движений на французском, как повелось еще давно. Дворянам, обучавшимся языку сызмальства, это не доставляло труда. Павлу приходилось зубрить. Зато в общении с дворянами стал чувствовать себя увереннее.

Лето выдалось жаркое. Простолюдины купались в Неве и многочисленных реках города, но вода там была грязной. Павел же нанимал лодочников, коих в городе было не меньше, чем извозчиков, выходил в Финский залив, на южном побережье облюбовал небольшую бухту. Плавал, загорал почти в одиночестве, не считая лодочника. Тот считал – чудит барин. Зачем плыть так далеко, если можно смыть грязь в Мойке или Фонтанке? Кстати, по рекам и каналам иной раз добраться до нужного места было быстрее и сподручнее именно на лодке. А уж когда появились паровые суда, так и поездки в Гельсингфорс стали обычным делом на выходной день. Скорость паровых судов почти не зависела от силы и направления ветра.

Как-то летним погожим днем Павел не спеша шел после занятий по фехтованию домой. Легкий ветерок с залива доносил запахи йода, морской соли. И вдруг оклик:

– Павел Иванович? Ты!

Обернулся – знакомый офицер, начинали служить еще в жандармерии. Потом он куда-то пропал. Особо не дружили, потому Павел не знал, куда он делся. Может, в Москву перевели на повышение. Вспомнил его фамилию, удачно получилось.

– Костенков? Какими судьбами?

Поздоровались за руки. Костенков в цивильном костюме. То ли со службы ушел, то ли форму снял, дабы внимание не привлекать.

– Ну, ты где?

Отошли в сторонку, присели на лавочку.

– Ныне в дворцовой страже служу, в Петергофе, начальником.

– О, так тебя можно поздравить? Небось с императором часто видишься. В каких чинах?

– С его величеством вижусь редко, не каждую неделю. До подполковника дослужился. Слышал, ты Владимира получил?

– Было дело. И ротмистра дали.

В пехоте следующее звание после капитана, соответствующее ротмистру – секунд-майор. А в гвардии, жандармерии – подполковник. Опередил его немного Костенков, так ведь близость к императорскому двору всегда для службы, для чинов полезна.

Костенков поднялся.

– С удовольствием бы посидел с сослуживцем за стаканчиком вина, да тороплюсь, пароход скоро отходит. А ты приезжай на выходной. Петергоф покажу, посидим.

– Ловлю на слове!

Договорились на следующее воскресенье, расстались по-приятельски.

Через день, в субботу, на дворянский бал. Чувствовал себя Павел намного увереннее, танцевал легко, когда объявляли белый танец, не убегал на первый этаж, в буфет. Даже начал получать удовольствие от вальсирования. Для дам он фигура привлекательная – молод, не женат, хорош собой, офицер жандармерии с перспективой роста, ибо на балы офицеры надевали награды, у кого они были. Если награда боевая, заслуженная, а не за выслугу лет, как у чиновников, то ею гордились. В танцах знакомились, называли имя и фамилию, дворянское звание, иногда адрес. Потому как адрес говорил о знатности рода и положении больше, чем остальное. Мало кто мог позволить себе собственный особняк на Английской набережной или Невском проспекте.

Посещения дворянских балов заставляли постоянно чему-нибудь учиться. То танцам, то фехтованию, а ныне и вовсе казус вышел. К Павлу гусар подошел. Знакомым не был, не представлялся, но видел его иногда на балах. Наклонившись к Павлу, тихо сказал:

– Корнет Евстафий Павловский, мон сеньор. – Да еще с французским прононсом. И щелкнул каблуками.

– Ротмистр Кулишников к вашим услугам.

– Дамы вам усиленно сигналы подают, а вы оставляете их без ответа. Нехорошо-с!

– Мне? – удивился Павел.

Не ответить женщине – некультурно, не благородно, только сигналов не было.

– Да вон же сестрица моя подает. У колонны стоит, белое платье.

У колонны стояло несколько девиц, о чем-то разговаривали.

– Какая из них, сударь?

– Вы же только с ней танцевали.

Одна из девушек обмахивалась веером, как раз та, с которой он закончил танец. Прекрасно вальсировала, легко. Юная, лет семнадцати.

– Моему взору привычнее сигналы прапора или звуки полковой трубы, либо барабанщика, – ответил Павел.

Гусар посмотрел на Павла как-то снисходительно и отошел. Черт побери! Опять что-то не знает, упустил! Сошел на первый этаж. У буфета пожилая дама поправляла прическу у зеркала.

– Мадам позволит к ней обратиться? – Павел галантно щелкнул каблуками.

– Конечно.

– У меня вопрос. Какие такие сигналы может подавать веером девушка кавалеру?

– Как? Вы не знаете? Ну, это моветон!

Павел сконфузился, отошел, потом вообще покинул Дворянское собрание. Однако упрям был, не любил непонятных явлений или действий. Следующим днем, когда закончилась заутренняя служба в церквах, направился в училище танцев.

– Добрый день! – поприветствовал его учитель. – Новый танец хотите научиться танцевать?

– Вовсе нет. Требуется ваша консультация. Что за знаки подают женщины кавалерам на танцах?

– О! Это целый язык! Сигналы подают веером! Ларочка, подай веер! А вы запоминайте. Женщина открытым веером делает взмахи к себе: я хочу с тобой танцевать. Или правой рукой указать закрытым веером на сердце. Знак – я тебя люблю. А если дама дотрагивается закрытым веером до губ, это знак – молчи, тебя подслушивают.

Учитель танцев говорил и веером показывал сигналы. Для Павла это было откровением. Ловко придумано! Показ длился полтора часа, и не все еще знаки были обозначены. Павел взмолился:

– Я сразу столько не запомню. Давайте закончим в другой раз. Сколько я должен?

– Закончим? Скорее продолжим, знаков много. А с вас, сударь, пять рублей за науку.

Павел вышел из дома учителя танцев ошарашенный. Так вот зачем дамы, даже в прохладную погоду, когда веер вовсе не нужен, все-таки носят веера с собой. Даже цвет веера играет роль, и у каждой дамы света их с десяток. Красный цвет веера – радость, зеленый – надежда, желтый – отказ продолжить отношения.

Все же в мужских коллективах проще и понятнее. Но запомнить знаки придется, чтобы не выглядеть солдафоном. Мелочи, но по ним судят о благовоспитанности дворянина, и пока Павла нельзя причислить к записным ловеласам. Да это же сколько времени надо, чтобы изучить все премудрости? Наверное, это придумали женщины, мужчинам на службе думать об условностях некогда. Видишь врага – убей, преступника – задержи, ребенку или старику помощь нужна – окажи. Мужские дела прямолинейнее, жестче и серьезнее.

Балы – это интересно, но главным для Павла была борьба с революционерами. Через информаторов, коими оброс за годы службы, поступили сведения о расколе «Земли и воли». От тайного общества откололось немногим более пятидесяти членов, наиболее радикальной направленности. Если «Земля и воля» вела агитацию среди разночинцев и крестьян, то народовольцы главной целью ставили убийство царя. Среди ее членов были такие социал-революционеры, как Александр Желябов, Софья Перовская, Михайлов, Кибальчич, Гельфман, Рысаков, Фигнер, Морозов, Халтурин, Лопатин и другие. Все молодые, озлобленные, хотя власть ничего плохого им не сделала. Павлу, как только он узнал о «раскольниках», удалось внедрить в группу своего человека, ранее состоявшего членом «Земли и воли», знакомого Желябова. Поэтому информатор подозрений не вызвал и верхушка заговора своих планов не скрывала. Конечно, стукач подпитывался деньгами, как и другие информаторы. Охранному отделению специально выделялись деньги для этих целей. Впрочем, все силовые структуры во всех странах пользуются услугами информаторов. У каждого сотрудника есть свои, им завербованные люди, которые только с ним контактируют, как правило, в укромных местах, чаще на конспиративных квартирах. И оплата агенту зависит от ценности сведений. Как только Павел услышал фамилии народовольцев, сразу понял – дело более чем серьезное. Их фамилиями большевики назовут улицы, пароходы, поставят памятники. Как можно в цивилизованном государстве возвеличивать террористов-убийц?

Разговор у Павла с агентом получился интересный. Стукач назвал почти всех членов «Народной воли» пофамильно, сообщил, что во дворце есть подкупленные люди, доносящие заговорщикам о передвижении государя по городу и стране.

– Кто? Назови имя, должность!

– Не знаю. С ним встречается Перовская лично.

– Попробуй проследить за ней, очень важно – кто он? Будет вознаграждение.

– Софья подозрительна, как змея! Зачем мертвому вознаграждение? В последнем костюме карманов нет.

– Боишься?

– Не боятся только дураки.

Все же информатор отважился. Несколько дней Павел разрабатывал уже известных членов «Народной воли». Делал запросы в полицию – адрес, откуда приехал в столицу, род занятий. Мелочей в таких серьезных делах не бывает. После теракта революционеры из столицы сбегали, кто-то за границу, через Финляндию или Польшу, другие на родину. Там все знакомо, родня спрячет на далекой заимке, где только с собаками найти можно. А еще затрудняли поиск фальшивые документы на другие фамилии. Например, Халтурин, как выяснилось позже, взял себе фамилию Батюшкова и паспорт имел на нее. Причем документ не поддельный, а настоящий, но украденный.

Павел сидел в кабинете, занимаясь справками из полиции, когда в кабинет постучал посыльный от дежурного.

– Велено передать, вас спрашивает какой-то пацаненок.

– Пацаненок? Где?

– Дежурный его пропустил.

– Ну хорошо, идем.

Павел запер кабинет на ключ. Он всегда так делал, даже если выходил на минуту в соседний кабинет. И следственные дела лицевой частью на стол вниз клал, дабы посторонний не мог прочесть ни фамилию, ни вменяемую статью. Еще Путилин к порядку приучил, дай бог ему здоровья на долгие годы. Как говорит народная мудрость – друга обрести нелегко, еще труднее потерять врага. У Путилина врагов полно – уголовники всех мастей. У Павла их меньше, но с оружием и взрывчаткой и мыслями крамольными.

Рядом с дежурным переминался с ноги на ногу мальчишка лет десяти-одиннадцати.

– Меня к вам Николай послал, срочно!

– Какой Николай?

«Николай» был псевдоним информатора, не сразу дошло. И если парнишку послал, значит, дело не терпит отлагательств.

– Он сказал, вы за записку деньги дадите, полкопейки.

– Давай.

– Деньги вперед.

Дежурный ухмыльнулся. Дети еще ни разу в жандармерию с делами не приходили.

Павел полез во внутренний карман, достал портмоне, выудил копейку.

– Держи! Давай записку.

На клочке бумаги карандашом короткая запись. «На хвосте. Парень приведет».

– Тут сказано, что ты приведешь.

– Он так и сказал. Тут недалеко.

Поспешили, тем более от Гороховой улицы, где располагалось Охранное отделение, до Миллионной – всего через Дворцовую площадь перейти. Шли быстро, паренек почти бежал. И все же опоздали. Информатор сидел, привалясь спиной к зданию. Правую руку прижимал к окровавленной груди.

– Она встречалась со служителем из дворца. Он в эту дверь вошел.

– Тебя-то кто ранил?

Пока «Николай» собирался с ответом, Павел повернулся к мальчишке:

– Найди извозчика, да побыстрей. Будет тебе еще копейка.

Паренек сорвался с места. Раненого надо было доставить в госпиталь.

– Не знаю. Мыслю – за Софьей приглядывали, вроде охраны, кто-то из «Народной воли». Меня обнаружили, ножом пырнули.

«Николай» слабел с каждой минутой. Сейчас бы Павлу в дверь дворца, выяснить у охраны, кто входил последние пять-десять минут. Тот и предатель. Но и информатора бросить нельзя, он важные сведения добыл. Да и не по-человечески, не по-христиански будет. Паренек подкатил на пролетке. Павел обещанную копейку отдал. Вдвоем с извозчиком раненого на пролетку погрузили.

– Гони к пересыльной тюрьме!

Раненый информатор человек гражданский, не арестован и должен быть помещен для излечения в лечебницу цивильную. Но при пересыльной тюрьме в тюремной больнице доктор Гааз, творящий чудеса. Павел его знал, был высокого мнения о докторе, да и персонал знаком. Ничего никому объяснять не надо.

Добрались быстро, с пролетки занесли в приемный покой, сестра милосердия за доктором сбегала. Две минуты и доктор уже в приемный покой входит.

– Ну-с, что сей преступник свершил?

– Не преступник он, сотрудник. Просто ваш госпиталь ближе всего оказался.

– Можно сказать – повезло! В операционную его и побыстрее.

А информатор уже сознание потерял. Павел на этой же пролетке к Зимнему дворцу, в двери вошел, на какие «Николай» указал. Входов во дворец было много. Парадный для царской семьи, несколько личных, выходящих на набережную Невы, на Дворцовую площадь. А еще для чиновного люда, просителей. Отдельно – двери для обслуживающего персонала, вроде истопников, прачек, кухарок. Их штат до сотни доходил.

Сразу за дверью двое из дворцовой стражи. Павел попросил:

– Вызовите начальника караула.

Спорить с жандармом не стали. Один из стражников ушел и вернулся с подполковником. Павел представился.

– Что вам угодно?

– Список всех, кто выходил и входил за последний час.

– Подавайте письменное прошение по инстанции на имя начальника дворцовой стражи.

Вскипел Павел, хотел подполковника за грудки схватить, но сдержался.

– Можно вас в сторону?

Отошли по коридору, Павел голос приглушил:

– В эту дверь от получаса до часа назад вошел один из служащих дворца, который злоумышляет заговор против государя. Мой человек, следивший за вероятным исполнителем, был тяжело ранен и я увез его в госпиталь. В случае покушения на императора вы попадаете в круг сообщников, поскольку тормозили следствие. Сегодня же я подам начальнику Отдельного корпуса жандармов рапорт. Извольте назвать ваше полное имя, отчество и фамилию.

Подполковник слегка побледнел. Обвинение могут предъявить серьезное. В таком случае не только должность потерять можно, но и отправиться в ссылку. Офицеры дворцовой стражи, как и нижние чины, получали повышенное жалованье, подарки от государя и государыни на день тезоименитства и прочие привилегии. Спесь с подполковника сразу слетела. Столь жестко с ним не разговаривали давно.

– Я сомневаюсь, что кто-либо из служащих при дворце мог пойти на сговор.

– А вы укажите свои сомнения в докладной. Глядишь – примут во внимание.

Подполковник явно испугался. Все, что он говорил, оборачивалось против него.

– Хорошо. Смена караула через… – подполковник достал из часового карманчика брюк часы, щелкнул крышечкой, – …час. Я сам лично опрошу обоих.

– По отдельности каждого и сейчас. Я подожду.

– Неужели дело столь спешно?

– Более чем.

До сих пор покушения на государя были совершены террористами-одиночками, неудачниками, не умевшими толком обращаться с оружием. Поэтому в дворцовой страже, армии, гвардии никто в осуществление планов физического устранения императора не верил. Обеспокоено было только Охранное отделение, знавшее о росте революционных настроений в обществе, Корпус жандармов и полиция. В последующем покушения будут устраиваться разными обществами, на более серьезном уровне, целой группой, с применением взрывчатки, с многочисленными жертвами, что террористам на руку. Чем больше жертв, тем сильнее отклик в обществе. Бомбистам хотелось потрясти страну до основания. Не понимали, что обломками придавит их самих. Причем право убивать им неугодных оставляли только за собой. Когда немного позже казнили повешением Александра Ульянова за покушение на другого государя, братец его, Владимир, поклялся приложить все силы для свержения самодержавия. И сверг, втянув страну сначала в братоубийственную гражданскую войну, потом в раскулачивание. Дальше убивали свой народ – через голодомор, репрессии – уже его последователи.

Подполковник сменил караул, сам стал опрашивать караульных в своем кабинете, причем в присутствии Павла. Дошло, чем может обернуться для него упрямство и бюрократия. Список оказался коротким, всего восемь человек. Павел пробежал глазами бумагу.

– Здесь не указаны должности.

Начальник караула стал диктовать, Павел записывал против каждой фамилии. Подполковник служил давно и знал всех служащих в лицо, не говоря о должностях. Все желающие служить во дворце проходили строгий отбор и, как правило, служили долго. Да и натирать воском паркет во дворце значительно легче и прибыльнее, чем быть кузнецом на Путиловском заводе или каменщиком на стройке.

Записал все должности. Что-то не получалось. Все прошедшие через эту дверь имели должности простые – прачка, садовник, плотник. Эти люди доступа к планам поездки государя по городам российским или выездов в город, скажем – на праздничный молебен в Александро-Невскую лавру, не имели. А раз так – и информаторами народовольцев быть не могли. Тупик какой-то! Если караульные не врут, не покрывают кого-то, то лазутчика нет. Но Николай следил за Перовской, и Софья с кем-то встречалась. Надо разбираться, в первую очередь побеседовать с самим информатором – как выглядел человек? Мужчина или женщина, в цивильном платье или в униформе, сколько лет? И остается только молиться, чтобы раненый выжил. Он ведь еще может описать того, кто ударил его ножом. Было бы совсем славно повязать всех. Народовольцам пока обвинение предъявить сложно. Умысел к делу не пришьешь, только действие. Не только Павел был раздосадован легкостью российских законов в отношении революционеров. Он вовсе не жаждал крови, но за само членство в разных тайных обществах, по его мнению, уже надо было ссылать в Сибирь. Мягкость к потрясателям устоев приведет в итоге к большой крови, свержению строя, переделу мира. Как писали позже большевики – из искры возгорится пламя!

Из дворца Павел направился в полицию. В картотеке на людей из списка дворцовых служителей ничего порочащего не нашли. Да и нелепо было, если бы нашли. Таких на службу во дворец не взяли бы. И биография должна быть чиста, и поручитель обязательно должен быть, и околоточный надзиратель ни в чем предосудительном уличить кандидата не мог, скажем – в карточной игре, приверженности к вину и прочим страстям.

Так что Павел получил вполне ожидаемый результат. Теперь оставалось набраться терпения, когда поправится информатор.

«Стукач» из дворца сообщил Перовской, что царь с семьей собирается выехать на юг, в Крым, в Ливадию. Сразу была сформирована группа и направлена под Одессу. В состав ее входили Кибальчич, Н. Колодиевская, М. Фролейко, Т. Лебедева, Фигнер. Причем динамит решили изготовить на месте. Сотрясение при перевозке могло привести к детонации самодельной взрывчатки, опасались несчастного случая. Заранее была составлена схема железных дорог, выбраны удобные места для закладки динамита, на повороте пути или возвышенном месте. Случись взрыв, паровоз и вагоны полетят под откос, жертв не избежать. Если бы поезд направился по другому пути, через Александровск, туда под фамилией Черемисов направился Желябов с группой А. Якимова, И. Окладский. Они купили участок земли рядом с железной дорогой, якобы для строительства кожевенного завода. Тогда земельные работы не вызвали бы интереса и вопросов. Роют землю? Так это изыскательские работы, цех кожевенный будут строить. Под рельсы заложили почти пудовый заряд взрывчатки, искусно замаскировали. К заряду провели траншею, в нее уложили провод к электродетонатору, заранее купили батарею.

Царь выезжал на отдых двумя поездами. В одном сам самодержец и его семья, прислуга, вагон-кухня. Во втором поезде следовали чиновники дворца, офицеры связи. Поезда должны были следовать друг за другом с малым промежутком, остановки только для бункеровки водой и углем. Вода требовалась каждые пятьдесят-шестьдесят километров, уголь в два раза реже. Несмотря на несовершенство паровозов, скорость они развивали приличную, до ста километров в час, и оба императорских поезда продвигались быстро. Император с семьей уже отдохнул и возвращался в столицу.

От неустановленного информатора в царском окружении террористы знали о порядке следования поездов.

Павлу не удалось поговорить с Николаем. После проведенной операции информатор прожил двое суток и, не приходя в сознание, скончался.

В ноябре, восемнадцатого числа, вечером, когда вдали показались огни паровоза, а за ним ярко освещенные окна императорского поезда, Желябов сам занял позиции у железной дороги. Приближался час народного возмездия, он волновался. Исторический момент. Когда поезд поравнялся с ним, он замкнул цепь. Однако взрыва не произошло. Батарея за время долгого ожидания разрядилась, об электричестве понятия у террористов были смутные, и поезд благополучно проследовал далее.

Но заговорщики предусмотрели, как им казалось, все варианты. Третья группа, во главе с Софьей Перовской, решила заложить бомбу под рельсы у Рогожско-Симоновской заставы. Вместе с Софьей был Лев Гартман. Под видом супружеской пары Сухоруковых они приобрели дом рядом с железной дорогой, недалеко от Рогожской заставы. Железная дорога в этом месте патрулировалась обходчиками и конницей. К террористам приезжали под видом гостей народовольцы, по ночам, стараясь не греметь инструментом, вырыли яму, заложили динамит, успели до прохода обходчиков тщательно замаскировать.

Но и Павел принял меры. О том, что взрыв все-таки произойдет, он помнил из истории. За несколько дней до возвращения царя он выехал в Харьков. Причем имел при себе письмо от главноуправляющего Отдельным корпусом жандармов Александра Францевича Шульца, где четко значилось, что предъявителю письма дозволялись любые действия для государственной надобности и все чиновники, независимо от принадлежности к министерствам, обязаны оказывать всяческое содействие. Такие письма появлялись и позже, при советской власти уважительное прозвище получили – «вездеход». В первую очередь из-за того, что оно открывало все двери.

Конечно, получить такое письмо стоило многих трудов. На письменную просьбу о командировке и письме Шульц вызвал Павла к себе в кабинет.

– Ротмистр, у вас есть какое-то подозрение?

– Так точно! Был у меня информатор среди бомбистов, он сообщил о возможном теракте.

– Что значит был?

– Убит заговорщиками.

Шульц задумался. Главноуправляющий, так официально называлась его должность, оперативником или следователем не был. Военный чиновник, не более, но инстинкт самосохранения был. Если дать письмо – риску никакого. Случится покушение, так он всячески работал, человека в командировку послал с полномочиями. А не пошлет и случится несчастье, все стрелки на него переведут, ибо Охранное отделение предупреждало.

– Хорошо, вы получите письмо. Но желательно, чтобы государь о наших действиях не подозревал.

– Постараюсь, ваше сиятельство.

– Получите в канцелярии завтра.

– Спасибо.

Уф! Сложно разговаривать с начальством, которое не в теме. Следующим днем получил все документы и выехал. В запасе у Павла было несколько дней. Конечно, лучший вариант арестовать Перовскую и ее группу, но она скрывается под другой фамилией, которую Павел не знал. Многие ли из нас, исключая профессионалов, знают детали исторических событий? Зачастую только канву. Павел не был исключением.

По прибытию в Харьков направился в Охранное отделение, попросил содействия. Просьба встретила понимание. В Харькове террористы регулярно устраивали теракты – то в губернатора стреляли, то убили начальника полиции. Павел объяснил ситуацию.

– Думаю, в окружении государя есть предатель, который информирует заговорщиков о планах и маршрутах передвижения царя.

– Не может быть! – хлопнул по столу ладонью главный городской жандарм.

– К сожалению, установлен факт, но не виновное лицо.

– Сделаем все от нас зависящее! – заверил жандарм.

– Схема железнодорожных путей есть?

– Сейчас будет.

Жандарм позвонил в колокольчик, явился секретарь.

– Карту железных дорог!

Когда секретарь вышел, начальник Охранного отделения спросил:

– Полагаете, заговорщики будут стрелять через окно вагона?

– Берите выше! Они хотят взорвать поезд, предполагаю, недалеко от Москвы.

У начальника Охранного отделения вырвался вздох облегчения. За взрыв поезда близ Москвы отвечать придется начальникам полиции и жандармерии Москвы.

– Тогда почему вы прибыли к нам?

Уже у начальника и лицо разгладилось, до того хмурое.

– Государь путешествует двумя поездами. Второй – его, где он с семьей, а в первом чиновники, дворцовый люд. Предлагаю переставить составы местами, первым пустить поезд со свитой.

– Государь может воспротивиться, вы знаете его характер лучше меня.

Насчет характера государя слухи доходили, причем разного свойства. Павел привык доверять только себе, слухи зачастую бывают лживые.

– Надо сделать так, мотивируя поломкой, скажем, паровоза.

– Управляющий двора распорядится тут же заменить паровоз.

– Харьков не Санкт-Петербург, в депо может не оказаться готовых паровозов.

Подготовить к поездке паровоз – дело долгое, на несколько часов. Забункеровать водой и углем, поднять пар до нормальных величин, вызвать из дома паровозную бригаду.

Два-три часа займет такая подготовка. И этого было даже много. Всего лишь требовалось поменять поезда местами. Заговорщики от информатора знали, что царский поезд идет вторым. Так было всегда. И даже если информатор узнает о перестановке, сообщить заговорщикам не сможет. Радиостанций, как и телефонов – нет.

– А если взрыва не будет? И наш обман вскроется? Ох, не сносить нам головы!

– Не сносить, – кивнул Павел. – Но только в том случае, если взорвут царский поезд.

Постучав, вошел секретарь с картой.

Расстелив ее на столе, склонились. Павел не думал, что путей еще так мало. Полагал – подыщут обходной вариант. От Харькова до Москвы никаких параллельных железных дорог нет, в стране они только начинали развиваться, не все губернии были связаны между собой «чугункой». А, учитывая состояние гужевых дорог, становящихся непроезжими в дождь, ситуация скверная. Случись война, резервы перебросить из глубины страны к границе затруднительно будет.

В Древнем Риме дороги были мощены камнем еще до нашей эры. Причем связывали все города провинций. Делали на совесть, толщина доходила до метра. И погодные условия на скорость передвижения не влияли. Многие дороги до сих пор уцелели.

Судя по карте, пустить царские поезда в обход не получится.

– Надо провести встречу с начальником депо и начальником станции, – вздохнул жандарм.

– Лучше бы еще подключить начальника железной дороги, для верности. И лучше перебдеть, за излишнее усердие не накажут, если речь идет о жизни государя.

– Это так. Ладно, я попробую организовать встречу. Об отправлении поезда из Крыма еще не телеграфировали.

Единственным скорым способом связи на тот момент был телеграф, телефон появится уже позже.

Разговор с железнодорожным начальством на следующий день выдался тяжелым. Павел о готовящемся покушении не говорил, попросил задержать первый поезд под любым предлогом, пустить вперед поезд с государем.

Конечно, была у него мысль пустить похожий состав, но без людей. Железнодорожники сразу отвергли.

– Вы сами вагоны царского поезда видели? Нет у нас похожих.

Вагоны царского поезда Павел не видел, железнодорожники сказали, что заграничные, по пульмановскому проекту.

– Нет, поезд с государем первым не пустим. Иначе осерчает император. Скажет – порядка нет, коли паровоз у свитского поезда сломался. Никак не можно!

– Приоткрою карты. Заговорщики, злоумышляющие против государя, хотят устроить крушение. И случись оно – вы пойдете под суд, я вас предупреждал.

Оторопели чиновники, меж собой шушукаться начали, как половчее обыграть задержку. Потом кивнули.

– Коли так, все обустроим. Но не больше чем на час.

– Не только задержать поезд надо, впереди него царский поезд пустить.

Вагоны обоих поездов внешне одинаковы, строились на одном заводе, только по внутреннему устройству отличались. У царя и личный кабинет, и спальня для него и семьи, и столовая. А еще вагоны для охраны, кухня, камердинеров и прочих. Не будет же государь сам чистить сапоги или стричься.

А еще через день начальник Охранного отделения обрадовал:

– Поезд уже вышел. Приказано обеспечить проход. На перроны вокзалов выставить жандармов и полицию.

– Вы бы еще к моменту прохода поездов через станции убрали горлопанов, скажем – в кутузку на сутки. Причину всегда найти можно.

– Не в первый раз, знаем.

Советы столичного коллеги харьковскому жандарму не понравились. Да оно бы и с любым так было, доведись что. Павел не настаивал. Если и пошумят, так на большее не отважатся. Кто много говорит – мало делает. Наиболее опасны молчуны. Если молчун враг, то это серьезный враг, а если друг, то не продаст.

Командировочная жизнь Павлу не нравилась. Не из-за бытовых неудобств, это временно. А из-за незнания местных условий, что для его службы важно. Где вокзал, где другие присутственные места? И каков специалист, с которым контактируешь?

Через сутки, ближе к вечеру, на вокзал города с получасовой разницей прибыли два поезда. Первый – со свитой и багажом, через полчаса царский. На вокзале уже и Павел, и начальник местной охранки и железнодорожное начальство. Городское начальство у вагона – кабинета царя в рядок встали, верноподданническое рвение являют. Павел с Валентином Евстафьевичем, как звали начальника депо – к паровозу. Проинструктированные деповским начальством осмотрщики уже ходили вокруг паровоза, осматривали подвижные части. Один и скажи:

– Букса греется, надо подшипник менять!

Подшипники на железной дороге тогда были не качения, на шариках, а скольжения, залитые баббитом. Ныне такие на автомобильных двигателях применяются – на шатунных и коренных шейках коленвала.

Неисправность почти массовая, устраняется за час. Поддомкратить ось, вытащить из буксы подшипник, поставить новый, залить масло и снять домкрат. Доложили начальнику свитского поезда. Все же задержка. По установленному порядку первым идет свитский, затем с промежутком в полчаса – царский.

Доложили государю. Надо знать его характер: нетерпелив. Александр II распорядился отправляться, в Москве его ждали дела. А свита и багаж прибудут с небольшой задержкой. Вагон-спальня государя был вторым после паровоза. Поезд отправился в путь. Начальник охранки и железнодорожники платками утерли лбы, хотя в ноябре уже не жарко.

Ремонтом занимались суетно. Видимость создавали, получилось долго. Павел показал письмо от главноуправляющего жандармерии начальнику поезда. Нехотя тот согласился взять Павла до Москвы. В первых трех вагонах находился багаж. Так делали специально. На ходу сильнее всего раскачивает и болтает первый и последний вагоны поезда.

От нервного напряжения, усталости Павел откинулся на спинку и сразу уснул. Когда проснулся – за окнами была темнота. Поезд шел быстро, стыки рельсов под колесами стучали часто.

– Мы где? – спросил Павел у попутчиков.

В вагоне тихо, кто-то спать лег, другие забавлялись игрой в карты.

– Через час Москва должна быть, – лениво сказал мужчина в цивильном.

На службе, во дворце, все ходили в униформе. Для каждой службы – свой крой и цвет. Только те, кто трудился в обширных подвалах – прачки, слесари, столяры, работали в своей одежде.

В вагоне полумрак от масляных фонарей. Павел за свою службу в сыске, в жандармском корпусе, уже многое повидал. И убитых людей, и разорванные динамитом тела, и он стрелял в преступников, и в него стреляли. Полагал – нервы у него крепкие. А сейчас ожидание взрыва нервное напряжение до предела довело. Мужчина в коридоре уронил на пол стакан с подстаканником, так Павел вздрогнул всем телом. Он сейчас рисковал точно так же, как и все люди в поезде. Но они не знали о грозящей опасности.

Глава 8

…Словно дикого зверя

Сильный и резкий хлопок грянул мощно. Вагон затрясло, он стал заваливаться на бок. Павел морально к событию был готов, ухватился за поручни, ногой в полку уперся. Вагон с грохотом упал на бок, его протащило по инерции. Какофония звуков – треск ломающихся деревянных деталей, хруст сминаемого железа, звон бьющегося стекла, журчание льющейся из больших кипятильников воды, крики испуга и боли. Потом тишина и клубами пыль, сильный запах горелого. Это вонял самодельный динамит. В горле першило.

– Все живы? – крикнул Павел.

И не узнал свой голос – сиплый, низкий. Откашлялся. Стали откликаться:

– Целы. У Матвея Филипповича, похоже, рука сломана.

– Помогите ему выбраться.

Вагоны надо покидать, от светильников может приключиться пожар. Погибнуть в огне – жуткая смерть. Павел выбрался на насыпь в числе первых, потом помогал другим. Затем пошел осматривать место происшествия. Бомба взорвалась под вторым вагоном, его сильно повредило. Фактически осталась железная рама и торцевые стенки, все остальное разодрано. Если бы поезд был царский, шансов уцелеть в этом вагоне кому-либо не было.

Паровоз устоял на рельсах во время взрыва, он успел пройти место подрыва, стоял, пыхтел. Еще пять или шесть вагонов валялись на боку, а еще несколько тоже устояли на рельсах, они были в хвосте поезда.

Видимо, в шоке после взрыва до Павла не сразу дошло – бомба приведена в действие вручную, контакты замкнуты или Перовской, или Гартманом. Если они еще здесь – шанс арестовать. В полусотне, может быть подальше, метров виднелся небольшой дом. Он побежал туда. Двери раскрыты, на столе горит масляный светильник. Шагнул к печи, дотронулся рукой – еще теплая. Подосадовал на себя. Бомбисты только что, десять-пятнадцать минут назад были здесь, и у него был шанс их арестовать или застрелить при сопротивлении. А он принялся помогать прислуге покинуть вагон. Своим служебным делом надо было заниматься, а не мать Терезу изображать. Выскочил из дома на дорогу. Влево-вправо посмотрел, никого не видно, не слышно стука копыт или колес. Конечно, разве террористы будут ждать? Полюбовались взорванным поездом и постарались побыстрее исчезнуть. Полагали – убили царя! А раз так, то вскоре здесь будет полно полицейских и жандармов, Москва недалеко. Еще хотелось им похвастать перед своими единомышленниками, что теракт прошел удачно, царь убит.

Утром в Москве уже вышли газеты, где были небольшие заметки о крушении поезда с царской свитой. О ранении или гибели царя ни слова.

Павел добрался до города пешком уже к рассвету. Сразу к дежурному по станции, но на железной дороге о крушении уже знали. Начальник дороги выслал специалистов определить причину. Павел причину знал. Было бы хорошо сразу после взрыва оцепить место крушения силами солдат из близлежащей воинской части, да где их искать в темноте. А сейчас уже поздно, бомбисты в город наверняка успели добраться раньше Павла.

Промашка вышла, Павел был близко к бомбистам и не смог их взять.

Императору о взрыве поезда доложили утром. Александр расстроился, вскричал: «Почему они преследуют меня, словно дикого зверя?»

Павлу пришлось задержаться в Москве на несколько дней. Начальнику московского отделения Охранки предъявил письмо главноуправляющего и был допущен к материалам дела. Внимательно изучил протокол осмотра места происшествия, переписал фамилии и должности всех пассажиров поезда. Пока сам не знал, зачем. Неплохо помог следствию, назвав по памяти несколько фамилий из организации «Народная воля». К моменту взрыва в ней уже состояло около пятисот членов, и ряды почти ежедневно прирастали все новыми добровольцами.

Сильно проредить ряды смог подполковник санкт-петербургского Охранного отделения Судейкин Георгий Порфирьевич. В 1882 году, уже после казни группы заговорщиков, участвовавших в убийстве царя, он смог завербовать народовольца С. П. Дегаева, знавшего многих революционеров. Прошли массовые аресты и суды. К сожалению, был убит в 1883 году. Тот же Дегаев сознался товарищам в предательстве. На конспиративную квартиру жандармерии, где жандармы встречались с информаторами, подослали убийц.

Взрыв, впервые примененный заговорщиками, наконец насторожил все службы, от дворцовой охраны до полиции. Были ужесточены требования к охране государя и дворца, однако, как показали последующие события – недостаточно. Но это касалось спецслужб. Чиновники пребывали в благостном заблуждении, что и они и государь находятся в безопасности на своей земле. Не война, чай! Но скрытая от глаз война своих со своими уже началась. Заговорщики всех мастей не понимали, что толкают страну к хаосу, к перевороту, к большой крови. Революционеры перешли от террора индивидуального, когда покушения совершались одиночками, причем неподготовленными должным образом, к террору массовому.

Взрывы бомб должны были убить не только царя, но и окружающих. Заговорщики считали, чем больше жертв будет, тем лучше. Потрясти Российскую империю до основания, развалить! Как полагали террористы – освободить от царских оков. И поэты поддались. Писали:

…оковы тяжкие падут,

Темницы рухнут – и свобода

Вас примет радостно у входа,

И братья меч вам отдадут.

Написано Пушкиным на события 1825 года, восстание декабристов.

Похоже, и сам государь до конца не осознавал грозящей ему опасности. После возвращения в Санкт-Петербург Павел решил наведаться в Петергоф, к подполковнику Костенкову. У входа в верхний парк его остановила охрана. Павел был в цивильной одежде, но удостоверение имел. Предъявил стражникам, сослался на визит к Костенкову и был пропущен. Да террористы любой документ подделать могут, изготовляли же поддельные паспорта. У неработающего фонтана «Нептун» встретил гуляющего государя. Едва не вскинул руку к виску в армейском приветствии, все же привычки изжить трудно. А сейчас снял шляпу и раскланялся.

Император, погруженный в свои думы, кивнул и прошел мимо. Павел обратил внимание, что государь был один. Ни сзади, ни впереди ни одного стражника. Вот где упущение! О нем в первые же минуты встречи с Костенковым ему попенял.

– Ах, Павел Иванович! Вы не знаете государя! Он не любит, когда его сопровождают.

– Значит, надо сопровождать скрытно, не идти в трех шагах сзади. Выделять несколько человек, маршрут приблизительно известен. Один идет впереди, один сзади, оба в цивильном, чтобы не насторожить предполагаемого террориста.

Костенков слушал внимательно, обдумывал. К слову сказать, охрана дворцовая в Петергофе и Царском Селе покушений на своей территории не допустила.

Погуляли по нижнему саду, посидели в Монплезире. Попить пива не удалось. Император с семьей здесь и может вызвать в любой момент, а от пива запах сильнее, чем от водки. Договорились периодически встречаться. От Петергофа в Санкт-Петербург шел пароход, и Костенков своим распоряжением посадил Павла. Пароход не для публичных сообщений, обслуживает двор. На небольшом судне всего два пассажира оказалось. Павел наслаждался плаванием. Последние дни навигации. Справа красивые виды, виден Константиновский дворец, впереди, над городом золотится купол Исаакиевского собора. Жаль, что такие поездки редко бывают.

Между тем неудачное покушение на царя не остановило революционеров. Наоборот, они почувствовали в применении динамита новые возможности и стали продумывать новый план убийства.

У кого из заговорщиков в голове возник иезуитский план взорвать государя в его жилище – в Зимнем дворце, сказать сложно. В своем доме хозяин обычно чувствует себя в безопасности. Тем более прислуга подбирается тщательно, служит годами и десятилетиями. Однако периодически людей на службу набирали. Кто-то умирал от болезней, другие выходили на пансион, а кого-то переманивали более высоким жалованьем промышленники. Особенно ценились хорошие повара. В общем – вакансии появлялись, на этом построили план народовольцы. Внедрить своего человека во дворец, приблизиться к императору и убить. Однако такой человек должен быть готов на самопожертвование. Дворцовая охрана после покушения в порыве гнева вполне способна расправиться с террористом. А если сдержится, то трибунала не миновать и приговор будет суровым – виселица. Очень кстати Перовская через своего информатора узнала, что в Зимнем дворце планируется ремонт обширных подвалов и будут набирать людей. По украденному паспорту Степана Батюшкова Степан Халтурин устроился во дворец столяром. Всякий русский мужик, выросший в деревне, сызмальства умет работать топором, а многие и рубанком и стамеской. Поэтому проверочные испытания Степан выдержал и был принят.

На зиму император с семьей перебирался в Царское Село, а то и в Крым. В Петербурге зимы сырые, с Финского залива ветра сильные, зябкие. Мрачно, сыро, серо. Пользуясь отсутствием императора, охрана службу несла небрежно. Парадные ходы, через которые во дворец ходили император, члены его семьи или высокопоставленные чиновники, были закрыты. Однако через входы для прислуги эта самая прислуга проводила знакомых. В сам дворец им ходу не было, за этим бдели. Вдруг стянут что-либо. В залах дворца и скульптуры, и картины, и посуда дорогая. Прислуга в подвалах устраивала попойки, причем пили из царских запасов винного погреба. Вина дорогие, выдержанные, из Крыма и европейских стран – Франции, Испании, Португалии. Каждая бутылка стоила больше, чем жалованье той же прачки или слесаря за год. Пили дорогой коньяк, отечественный, Шустова, либо французский. Плевались: «Прямо одеколон, как его господа пьют!»

Упивались до того, что и засыпали в подвале, а просыпаясь, начинали пить сызнова. А уж сколько бутылок благородного спиртного было вынесено тайком, спрятав в штаны, одному Богу известно. Дворцовая стража тоже прикладывалась к винным запасам. Не зря поговорка родилась: «Веселие на Руси есть пити».

Степан Халтурин был одним из немногих, кто пьянству не поддался. Вовремя приходил на службу, принося деревянный ящик с инструментом. Стражники посмеивались:

– Охота тебе тяжести таскать? Оставь инструмент.

– Никак не можно. Инструмент хорошей выделки, разворуют ведь али пропьют, чем потом работать?

Прикрытие удобное. На самом деле Степан в ящике, спрятав под инструментом, проносил динамит. Каждый день понемногу, буквально по куску, который легко спрятать в ветоши. И работал в течение рабочего дня усердно, занимаясь ремонтом мебели. Управляющий дворцом был новым сотрудником доволен. Человек серьезный, работящий, не пьющий, что редкостно было. А Степан каждый день проносил взрывчатку и за три месяца смог пронести в подвал три пуда, около пятидесяти килограммов по современным меркам. Дворец большой и требовался план строения и расписание, режим царской семьи. Бесплодно взрывать спальню или кабинет, когда там никого нет. Был один момент, когда Степан остался наедине с государем в его кабинете, причем стоял за его спиной. Была у него мыслишка – ударить царя по голове молотком, тем более держал инструмент в руке. Но не смог. В двадцать четыре года не просто решиться на убийство, тем более государь с прислугой общался ласково, никого не обижал.

Когда зимой государя и его семьи во дворце не было, Степан несколько раз проходил во дворец, но выше первого этажа подняться не удавалось. Первый этаж, он служебный, государь там ведет прием чиновников. Личные покои, кабинет – на втором этаже.

По возвращению государя дворцовая стража, называемая еще дворцовой полицией, начала осмотры рабочих помещений в подвале.

Приходили и к Степану в столярную мастерскую. Степан испугался, но крепился, вида не подавал.

– Здесь что?

Полицейский показал на сундук в углу.

– Одежда моя.

– Открой.

Степану стало страшно. В сундуке динамит, прикрытый сверху рабочей одеждой. Откинул крышку Халтурин. Полицейский заглянул, сморщил нос. В самом деле рабочая одежда, фартук. Пахнет потом и еще какой-то дрянью. Служивый брезгливо отвернулся. Откуда ему было знать, что дрянь эта была динамитом, пахло химией. Но полицейский никогда динамита в руках не держал, запаха характерного не знал. Дворцовый стражник ушел дальше, Степан сел на сундук. Ноги не держали, пальцы рук мелко тряслись от пережитого страха. В этот же день, вечером, он направился к Андрею Желябову с просьбой как можно скорее достать план Зимнего дворца. Рассказал об обыске, что был на краю провала.

План раздобыли в самом деле быстро, получалось – мастерская в подвале дворца была под гауптвахтой, караульным помещением, где располагалась отдыхающая смена, где производились разводы караула.

Дворцовая стража наблюдала за порядком внутри огромного дворца, а во дворах и переходах между зданиями несли службу нижние чины лейб-гвардии Финляндского полка. Причем в караулах стояли солдаты, явившие личную храбрость в русско-турецкой войне. Еще выше гауптвахты располагалась столовая, где обедала царская семья. Ныне это зал Эрмитажа № 150. А тогда именовалась Желтой комнатой третьей запасной половины дворца. Все совпадало удачно. Заговорщики посчитали, что им помогают высшие силы. Специалиста по взрывному делу среди них не было, посчитали, что уже доставленного во дворец динамита вполне достаточно, чтобы обрушить все этажи. Главное, уничтожить царя, а что погибнут члены семьи императора, солдаты и прислуга в столовой, заговорщиков не волновало. Получалось странно. Радели за народ, а что народ погибнет, их не трогало. Вероятно, лицемерили. Степану передали бикфордов шнур и взрыватель, объяснили, как пользоваться. Теперь Степану предстояло узнать, когда в столовой будет царь, и привести адскую машинку в действие. Большого секрета выведать время завтрака, обеда или ужина не составляло. Кухарки, с которыми Степан познакомился, сразу ему рассказали, готовили еду они к определенному времени. Главное он уже знал – место и время.

Павел тоже не сидел сложа руки. Передал начальнику дворцовой стражи фамилию и имя народовольца – Халтурин. Не знал тогда, что террорист действует под другой фамилией. И под короткое, скудное описание никто не подходил.

Степан при устройстве на работу внешность изменил – сбрил бороду. Павел его не видел никогда, полагался на убитого информатора Николая.

Попросил начальника дворцовой стражи информировать его о каких-то массовых мероприятиях во дворце. Сам принялся склонять к сотрудничеству прислугу. Честно говоря – вербовать. Делать это с прислугой царя воспрещалось. Но Павел решил кое-какие запреты нарушить, обойти. Уже конец января, в какой-то из дней февраля последует теракт. Точного дня Павел не помнил, увы.

И вот от поставщика Его императорского двора, владельца табачной фабрики, услышал предложение, заставившее задуматься. Табачной фабрикой владели двое – Колобов и Бобров. Колобов и обмолвился:

– В сам Зимний папиросы отправил. Уж очень братец Марии Александровны «Героя» любит покурить.

«Герой» называлась довольно дорогая марка папирос – 5 копеек за десять штук, тогда как многие стоили 5 копеек за двадцать, а то и две копейки за такое количество.

Тогда курили многие – армия, дворяне. О пагубности привычки не подозревали. Табакокурение привез из Голландии царь Петр. Глядя на него, стали курить приближенные, потом и весь двор, затем армия. Курили папиросы и трубки. Причем папиросы названия носили воинственные. «Гусарские», «Офицерские», «Военные» «Пушка», «Боевые». Немного выбивались из ряда «Оттоман» или «Дамские» с длинным мундштуком. Дамы курили реже, чаще нюхали табак. Больше привлекала возможность выделиться, поскольку для нюхательного табака были табакерки. У кого-то изделия знаменитых ювелиров, вроде Фаберже. Такие табакерки сами изготовлены из серебра или золота, на них и герб рода с бриллиантами или другими драгоценными камнями. Такими табакерками дамы одаривали своих возлюбленных кавалеров. У мужчин своя забава – портсигары. Зачастую тоже из драгоценных металлов, на них и герб рода, и миниатюрные погоны с чином владельца, иногда с полковыми знаками или уменьшенной копией наград, выгравированным именем. Были атрибутом статусности владельца, мерилом его вкуса и богатства.

Павел сразу сообразил. Брат Марии Александровны, царицы, принц Гессенский, бывает в Санкт-Петербурге не часто. По приезде будет ужин с самыми близкими. Когда как не в этот момент произвести взрыв? Ужины начинались в шесть часов вечера, расписание Павел уже знал. И Халтурин, чтоб ему пусто было, попробует привести бомбу в действие в это время. Где бомба заложена, Павел не знал. Впрочем, будет ли взрыв именно в этот день, тоже сомневался. Любое событие могло изменить ход истории. А сейчас такие события намеревался совершить он. И лучше перестараться, чем пустить события на самотек. И он даже знал, как задержать принца. Пригодился «железнодорожный» опыт. Принц ехал поездом, и стоило задержать состав, совсем ненамного, минут на пятнадцать-двадцать, как история пойдет по иному пути. За сутки Павел присмотрел удобное место. Заранее нанял ломового извозчика, дал ему денег купить три шпалы, которые используются на железной дороге. И в четыре часа пополудни выехал из города. Одет был в цивильное, негоже привлекать внимание. Никак невозможно, если жандармский ротмистр на грузовой телеге, да еще с грузом шпал. Не подобает, потеря лица, пальцем показывать будут.

У Павла дома был целый гардероб. Мог одеться приказчиком, купцом-разночинцем, рабочим. А еще в постижерной мастерской по заказу сделали накладные бороды – окладистую и клинышком и парик. Кроме того, купил очки с простыми стеклами.

Парик, борода и очки внешность меняли разительно. Один раз явился в таком виде в Охранное отделение, так не узнали. Караульный у входа пускать не хотел. А как прошел, предъявив документ, так дежурный жандарм едва за воротник не выволок. Актерствовать служба заставляла. Всякого рода революционеры тоже были не лыком шиты, иногда выставляли своих людей у жандармских отделений, выслеживали. Потом было невозможно затесаться неузнанным в толпу митингующих или проследить.

Искусством перевоплощения хорошо владели филеры. Но их мало. Иногда самому приходилось действовать, как сегодня.

Подводу с извозчиком оставил рядом с железной дорогой, сам повыше на насыпь взошел. Надо было задержать именно нужный поезд. Мимо прогромыхал товарный состав. Глазу непривычно, вагоны небольшие, двухосные. С надписью «сорок человек или восемь лошадей». Давно уже таких нет, после Великой Отечественной пошли вагоны и платформы четырехосные, повышенной грузоподъемности, на которых можно перевозить тяжелую бронетехнику.

Судя по времени, вот-вот должен показаться пассажирский поезд. Такие поезда ходили обычно очень точно, по прибытию на станцию можно было сверять часы. Каждому машинисту выдавались казенные карманные часы.

Сначала Павел увидел клубы дыма, которые перемещались. Потом услышал тяжелое дыхание паровой машины. Уже затем из-за поворота показался состав. Вагоны темно-зеленые, пассажирские. Павел сбежал с насыпи.

– Ну-ка, помогай!

Поднатужились, сняли шпалы с телеги.

– Теперь кладем на рельсы, поперек.

– Да ты что! Барин, никак нельзя, поезд с рельсов сойдет!

– Не сойдет! Машинист шпалы заметит и остановится.

– А вдруг…

– Молчи и помогай! Шпалу на шпалу, чтобы заметнее было.

Получилась почти баррикада в полметра высотой. Не заметить такую невозможно. И машинист заметил. И людей, и препятствие. Один длинный гудок, другой. Заскрипели тормоза.

– Быстро уезжаем отсюда!

Повторять не пришлось. Павел едва запрыгнул на задок телеги, как лошадь рванула, подстегнутая кнутом. Извозчик кнутом животину охаживал, мчались быстро. На ухабах телегу подбрасывало, Павел двумя руками держался за края телеги. Въехали в пригороды.

– Стой! Тормози, говорю!

Извозчик остановил лошадь. Павел рассчитался, прошел немного пешком. На перекрестке улиц обернулся, а ни телеги, ни извозчика. Посмотрел на часы. Без десяти шесть. Пока поезд доберется до вокзала, пока доедет принц на карете до Зимнего дворца, взрыв уже произойдет. Железнодорожных вокзалов было уже несколько в городе, но все далеко от Дворцовой площади. Ехать в лучшем случае четверть часа.

Павел сел в вагон конки. Лошади тянули не спеша. Но все же лучше ехать, чем идти. Уже подъехал к Невскому проспекту, как услышал приглушенный хлопок. Посмотрел на часы. Восемнадцать часов двадцать две минуты. Все же привел в действие бомбу Халтурин! Сидя в подвале, террорист смотрел на часы. Шесть пятнадцать вечера. Пора! Степан поджег бикфордов шнур, взял заранее собранную котомку с вещами и беспрепятственно покинул дворец. Успел отойти на квартал, когда сзади громыхнуло. Остановился, обернулся, с удовлетворением увидел облако пыли и дыма. Всё! Свершилось! Царь мертв! Сразу направился к Александру Квятковскому, своему непосредственному руководителю.

– Я взорвал императора! – едва не закричал он, забыв поздороваться.

– Удалось? Большая победа! Пусть знают, как угнетать народ!

А что народ как раз погиб, их не волновало. Квятковский посоветовал уехать на юг, на Украину. Там тоже поднималась волна революционного движения. Даже для явки революционеров в Одессе, где была большая ячейка «Народной воли», снабдил деньгами на первое время. Известие, что царь жив и не пострадал, застигло Халтурина в Москве. Посожалел, покручинился. Видимо, бережет Бог своего помазанника!

Освоился в Одессе, пользовался авторитетом среди революционеров. На одном из заседаний кружка решено было убить одесского военного прокурора, генерала Василия Стрельникова. Убийство поручили Халтурину и Н. Желвакову. Обзавелись оружием, следили за генералом. После одного из судебных заседаний, 18 марта 1882 года, прокурор решил немного отдохнуть, подышать свежим воздухом, присел на скамейку на бульваре. Желваков подошел тихо сзади, выстрелил из револьвера в затылок почти в упор. Шансов выжить у генерала не было. Желваков револьвер бросил и побежал к концу бульвара, где в пролетке его ждал Халтурин. Прохожие попытались задержать террориста, все большей частью они были законопослушные граждане. Халтурин видел, что напарника сейчас схватят, кинулся на выручку. Выхватил револьвер, спрыгнул с пролетки, споткнулся и упал. На него сразу накинулись, заломили руки. А уже на выстрел бежал полицейский. С помощью городового обоих связали, доставили в участок. Назвать себя оба арестованных отказались. Следствие было скорым, трибунал уже 22 марта вынес приговор – повесить. Приговоренных сфотографировали, и в тот же день приговор привели в исполнение. В деле об убийстве оба фигурировали как неизвестные. Немного позже Халтурина опознали на фото жандармы.

Вечером, в день взрыва, за накрытый стол государь и семья не садились, ожидали принца, прогуливаясь по малому фельдмаршальскому залу. Принц задерживался, царь курил, и сильный хлопок вообще не воспринял сначала как взрыв. Но затем послышались крики людей, звон стекла. Царь быстрым шагом направился в сторону столовой.

При взрыве пол гауптвахты обрушился, в это время там шел развод караула (ныне это зал № 26 Эрмитажа). Одиннадцать гвардейцев погибли сразу, всего было ранено 56 человек, считая прислугу. Толстые кирпичные стены дворца выдержали взрывную волну, но перекрытия между этажами бревенчатые. На бельэтаже пол подняло, искорежило, обрушилась штукатурка прямо на накрытый стол. На стол рухнула массивная люстра. На все лег слой пыли. Когда царь шел к столовой, видел, как из-под обломков выбрались оглушенные, контуженые и раненые караульные. Он отправил их в лазарет, но они ждали разводящего, как положено по уставу. В соседней комнате государь увидел погибшего лакея.

Торжественной встречи принца и ужина в его честь не получилось. Сразу после взрыва думали: газ, ибо запах был химический.

Стойкость и верность долгу русских гвардейцев, даже раненых, не покинувших посты, восхитила самодержцев в других странах, их ставили в пример.

Похороны погибших состоялись седьмого февраля на Смоленском кладбище Санкт-Петербурга, хоронили в братской могиле. Этим днем стоял сильный мороз и ветер. Государь, несмотря на попытки отговорить, отправился на похороны. Боялись еще одного покушения. Кладбище оцепили жандармы и полиция.

Указом императора все караульные, живые и погибшие, были награждены, живым выданы деньги. А семьям погибших воинов назначен «вечный пансион». И пансион выплачивался до революции 1917 года исправно.

Павел успел переодеться в своем кабинете, как его вызвали к начальству.

– Срочно в Зимний дворец, прибыл нарочный, письмом сообщают – взрыв во дворце. Сомневаюсь я, но осмотреть надо. Под протокол, как положено.

Павлу выделили служебную пролетку. Ехать десять минут. На удивление, внешних повреждений не было. Зимний дворец – творение Бартоломео Растрелли, великого итальянца. Три этажа, высота двадцать три с небольшим метра. Долгое время строить в Санкт-Петербурге здания выше этой отметки воспрещалось. Здание огромное, тянулось вдоль Дворцовой набережной на 210 метров, а с адмиралтейской стороны на 175 метров, с внутренними двориками.

Когда Павел подъехал, ни дыма, ни внешних повреждений не увидел. Взрыв разрушил гауптвахту, окна ее выходили во внутренний дворик, как и столовой. Происшествие случилось с адмиралтейской стороны здания.

Павла в форме пропустили, хотя доступ чиновников был воспрещен, вокруг Зимнего дворца стоял караул из солдат, а во внутреннем дворике суетилась дворцовая стража. Уже успел из дворцового лазарета прибежать доктор с санитарами, оказывал помощь.

Осмотр места происшествия – рутинное дело, но Павел впервые столкнулся со столь масштабными разрушениями и многочисленными жертвами и пострадавшими. В первую очередь допросил легкораненых. У всех показания, как под копирку. «Стоял на часах и вдруг бабахнуло. Пыль, гарь. Смотрю – по руке кровь течет».

Подвал завален обломками первого этажа. Все же пролез, осмотрел при помощи фонаря. Не было сомнений, эпицентр был именно здесь. Сильный запах динамита еще не выветрился, на стенах копоть. Никаких вещей не сохранилось, все превратилось в пыль и труху.

Кого Павлу было искренне жаль, так это солдат. Герои русско-турецкой войны и во дворце честно исполнили свой долг.

Вот злоба в душе к народовольцам росла. Если хотят народу добра, зачем же его убивать? Или не соображали, что делали?

Осматривать пришлось не только ему, подтянулись чины из полиции, жандармерии. С наступлением темноты осмотр прекратился и продолжился следующим днем. Бумаги было исписано много. Когда начальство на четвертый день после взрыва спросило о предварительных выводах, Павел назвал фамилию Халтурина.

– Откуда известно?

– Эпицентр взрыва находился в подсобке, где он жил. Видимо, втайне от дворцовой стражи проносил динамит. Расчет был на то, что взрыв обрушит здание, и государь с семьей погибнет. Мощности бомбы хватило, чтобы разрушить гауптвахту и убить находящихся там караульных.

– Хм, логично. Объявляем Халтурина в розыск.

– Он числился как Степан Батюшков. Полагаю – по поддельным документам.

– Я распоряжусь разослать ориентировки по всем охранным отделениям губернских городов. Благодарю за службу.

А на пятый день после взрыва была учреждена Верховная распорядительная комиссия – орган чрезвычайный. Все распоряжения комиссии были обязательны для департаментов и министерств, для обычных граждан. Отменить распоряжение мог только государь. Главным начальником был назначен генерал-адъютант граф Михаил Лорис-Меликов. В состав комиссии входили девять человек. Орган был создан для борьбы с революционным движением. Ему подчинялись полиция и Охранное отделение. Но уже 3 марта, меньше чем через месяц, в Лорис-Меликова стрелял народоволец Младецкий, но промахнулся. Ничем полезным в плане борьбы с заговорщиками Лорис-Меликов не отличился. Наоборот, кому-то из уже осужденных политических заключенных скостили сроки, а других и вовсе выпустили на волю. В Охранном отделении за голову схватились, как узнали о распоряжении. Это все равно, что поощрить революционеров, показать, что власть слаба.

А дальше начались события, потрясшие страну. Законная жена Александра II, Мария Александровна, скоропостижно скончалась 22 мая в возрасте 55 лет. Урожденная принцесса Максимилиана Вильгельмина Августа София Мария Гессенская. Так сложилось, что русские цари из рода Романовых брали в жены немецких принцесс. Зачастую не любовь была причиной брака, а выгода для государств. Мария Александра не любила, была к нему холодна, хотя родила четырех детей. Правда, старший сын Николай, наследник трона, умер в детском возрасте от менингита, еще в 1865 году.

Газеты запестрели некрологами. Похороны были пышными. А когда траур закончился, Александр привез во дворец любовницу, княжну Долгорукову. Связь их была долгой, и к моменту переезда она уже успела родить царю трех детей – князя Георгия и княгинь Ольгу и Екатерину. В августе Александр и Долгорукова венчались, княгиня под именем Юрьевской, дабы ее дети не претендовали на трон. Столица, а затем и вся страна жадно поглощали новости. Не в каждом любовном романе встретишь такой сюжет.

Новая жена – это и смена фрейлин и прислуги, заботы для дворцовой стражи. Зато сколько разговоров было среди дворянства и чиновников! Поменялись фаворитки, разрушились связи. Дворяне выжидали – куда подует ветер?

В августе же произошли события, напрямую коснувшиеся Павла. По решению Лорис-Меликова 18 августа была ликвидирована Верховная распорядительная комиссия, а вместе с ней и Третье отделение Собственной Его Императорского Величества канцелярии. Революционеры всех мастей люто ненавидели Охранное отделение, и вот, к их радости, оно ликвидируется. В тот же день Лорис-Меликов назначается министром внутренних дел и шефом жандармов. Во главе департамента поставлен бывший прокурор В. К. Плеве. Для офицеров Охранного отделения шок. У них опыт, есть информаторы во многих подпольных кружках. Когда при Александре III Охранное отделение восстановили, благодаря информаторам в семидесяти городах России были арестованы более двух тысяч человек, активно участвующих в «Народной воле». А к середине 1882 года из членов исполкома «Народной воли» на свободе осталась только Вера Фигнер. Но и она была арестована десятого февраля 1883 года благодаря предательству С. П. Дегаева. Активность резко пошла на спад, не было уже громких терактов.

Преступное бездействие Лорис-Меликова привело к росту активности революционеров и к убийству императора. Ставший во главе страны Александр III тут же отправил Лорис-Меликова в отставку.

«Ушами» и «глазами» нового царя стал обер-прокурор Святейшего Синода Константин Петрович Победоносцев.

Перед офицерами Охранного отделения встал вопрос: куда идти? Остаться в Отдельном корпусе жандармов? Перейти в полицию или тюрьму, либо в дворцовую стражу? Но в страже всего семьдесят человек и вакансии бывают не часто. В тюрьму? Сотрудники этого ведомства фактически тоже проводят годы в тюрьме, как и те, кого они стерегут, только после смены могут уйти домой. Не хотелось Павлу такой службы. Он по сути и духу оперативник, быть надзирателем, даже начальником надзирателей не хотелось. В Сыскную полицию? Надо полагать – Путилин примет. Но после службы в Охранном отделении служба в Сыскной полиции кажется уже не столь серьезной, масштабы не те. Одно дело вычислить и арестовать или помешать планам революционеров, а другое поймать карманника или грабителя.

У революционеров многие с образованием, мыслят масштабно, равные враги. И задачи они себе ставят высокие. Денежную подпитку имеют, ибо покупают земельные участки и дома при подготовке к теракту. А еще не боятся жертвовать собой. Уголовный элемент радости лелеет животные – украсть, выпить, пожрать. Ну еще бабу потискать. Зачастую ни образования, ни профессии, ни желания просто трудиться тем же грузчиком, мозолями и потом зарабатывая на хлеб.

Любая власть не может существовать без органов защиты. Сохранить себя – главная цель. Под эти цели и был создан корпус жандармов, как орган политического сыска, поддержания порядка и безопасности власти и граждан.

Первой регулярной жандармской воинской частью стал Борисоглебский драгунский полк, переименованный в жандармы в 1815 году. В создаваемые жандармские команды отбирали лучших военных чинов, способных наводить и поддерживать порядок в портовых и губернских городах. Но строевые жандармы, числящиеся за армией, специфическими навыками сыска не обладали и проморгали в столице декабристов. Под эти задачи было создано III отделение, а корпус жандармов в дальнейшем был исполнительным органом – арестовать, разогнать митинг, конвоировать осужденных по этапу. Фактически – силовая структура при Охранном отделении, которое должно было обеспечить власти контроль над страной, не допускать революционной смуты.

И распоряжение Лорис-Меликова сотрудники Охранного отделения не поняли. Ликвидация политического сыска – позиция близорукая, грозящая в близком будущем потрясениями. Но жандармские офицеры по сути армейцы, приказы привыкли не обсуждать, а выполнять.

После раздумий Павел пошел в штаб корпуса жандармов. Был там первый отдел, ведавший личным составом. По-современному – отдел кадров.

Начальником штаба уже десять лет как был А. Н. Никифораки. Старый служака все тонкости службы досконально знал.

Поздоровались. Полковник предложил присесть.

– Нехорошо получилось с Охранным отделением. Не понял господин генерал сути службы. Ежели сейчас разогнать опытных офицеров, назад собрать будет сложно.

– Собрать? Вы всерьез полагаете, что Третье отделение восстановят?

– Даже не сомневаюсь. Не мне вам рассказывать об активности разного рода заговорщиков. И у всех одна цель – убить царя. Пусть покажут мне страну, где правит народ? Нет ее.

Про французскую республику Павел промолчал. Крови там пролилось – целые реки. Подобной судьбы для своей страны он не хотел. Знал, что революционеры добьются своего, сначала устроят революцию, свергнут самодержавие, а потом физически уничтожат царскую семью и прислугу, оставшуюся верной государю. И затем устроят красный террор, гражданскую войну, массовую эмиграцию. Уедут ученые, инженеры, врачи, ювелиры, одним словом, люди грамотные. Пролетарии, ведомые большевиками, разрушили заводы и целые отрасли – авиастроение, автомобильную промышленность и другие, потом с трудом восстанавливали за конфискованные у церкви, у народа ценности. Ценнейшие раритеты ушли за суммы незначительные на Запад. За зерно, за паровозы, за станки. А уж народа при революционерах пострадало – тьма, при коллективизации, голодоморах и репрессиях.

Начальник штаба порылся в бумагах.

– Командиром эскадрона в дивизион пойдешь?

– А у меня есть выбор?

– Или в жандармерию на железную дорогу. Там сейчас жандармские пункты открываются.

И правда. Железные дороги развивались быстрыми темпами. К 1880 году длина железных дорог составляла уже двадцать тысяч километров против полутора тысяч в 1865 году. На каждую тысячу километров «чугунки» – один жандармский пункт, в пункте один офицер и три нижних чина.

– Уж лучше в дивизион.

Жандармских дивизиона в стране было два – в Москве и Санкт-Петербурге, самых крупных городах империи. Дивизионы имели конные эскадроны и предназначались для разгона демонстраций или охраны порядка на массовых мероприятиях, вроде крестных ходов или казней политических заключенных. Поглазеть тогда стекалось много народа. И единомышленники, и карманники, и просто любопытные граждане. За неимением радио, телевизора такие события неизменно собирали народ. Часто сообщники, остающиеся на свободе, пытались горлопанить, смущать народ, подталкивать отбить арестантов. Задачей жандармов было вычислить смутьянов и задержать за нарушение порядка. Если толпу взволновать, завести, дальше она становится неуправляемой, могут быть погромы, волнения, жертвы.

Полковник протянул бумажный лист.

– Пиши прошение о переводе, я завизирую и в первый отдел.

Уже через полчаса Павел вышел из штаба в новой для себя должности. Конкретно свои должностные обязанности, права и полномочия надеялся получить уже в дивизионе. С общими положениями службы Павел знаком, волновали два момента. Первый – как примут на новом месте, а второй – как получится с верховой ездой? Вдруг попадется норовистый конь, да на построении взбрыкнет, сбросит. Позор на все годы службы получится, конфуз. В дивизион набирали служивых из конных эскадронов – гвардейских, кирасирских. В столичном дивизионе двухэскадронного состава личного состава немногим более трехсот человек. Располагался дивизион почти в центре, на Кирочной улице, в пятом доме. На первом этаже кирпичного здания конюшни, на втором – казармы для жандармов. Позади здания – плац, на котором отрабатывали строевую подготовку. К плацу примыкала Преображенская площадь. Кирочная улица пересекала Литейный проспект. Единственное неудобство – нет крытого манежа, где бы можно было отрабатывать в холода конные приемы.

Командовал дивизионом подполковник, старый служака. Прочитал бумагу из штаба Отдельного корпуса жандармов, предложил сесть, начал вопросы задавать.

– Где воевали, господин ротмистр?

– Не довелось.

– Значит, в эскадрон вроде как в ссылку?

– Почему вы так решили?

– Третье отделение себя не оправдало. Покушение на государя вы пропустили, злодеи взрыв во дворце устроили.

– Во дворце отвечала за безопасность государя дворцовая стража.

– Знаю, – отмахнулся рукой подполковник.

Павлу обидно стало. Огрызнулся:

– Дивизион лишь исполнитель, кулак. А головой было Охранное отделение. Сейчас тело лишилось головы. Вот в 1825 году не было Третьего отделения, разве жандармы оказались на высоте? Проспали декабристов.

Подполковник досадливо крякнул. На такие справедливые слова ответить нечем.

– Хорошо, господин ротмистр. Пойдемте, представлю вас личному составу.

По численности эскадрон соответствовал пехотной роте. Но и Петербург и Москва большие по площади, и для мобильности решено было иметь конницу. Во-первых, конской массой проще разогнать людскую массу, проще конвоировать арестованных, сидя на коне, лучше видно.

Второй эскадрон, который предстояло принять Павлу, был выстроен. Почти все жандармы в возрасте от тридцати до сорока, с усами, рослые, крепкие.

Подполковник представил Павла как их нового командира. Обошли строй. Во главе каждого отделения вахмистр, вроде фельдфебеля в армии. У многих на мундирах награды – медали и кресты. Подполковник отдал приказ:

– Заняться строевыми занятиями!

Шагистику ни в армии, ни в жандармерии не любили. Парадный строй и шаг нужен только для парадов, которые бывают не часто. Но муштра приучает к дисциплине и подчинению приказам. Причем маршировали с ружьями с примкнутыми штыками. Строевая выучка оказалась на высоте. Маршировали под командованием вахмистров. Павел в это время знакомился в штабе с личными делами. На следующий день на построении объявил стрельбы.

На конях выехали за город, на армейский полигон. Стрельба из ружей оказалась удовлетворительной, а из револьверов скверной. В армии, откуда нижние чины перешли в жандармерию, из револьверов стреляли только офицеры. Отсутствие навыков сказывалось. На привлеченных мероприятиях жандармы были вооружены револьверами. Пришлось подробно объяснять вахмистрам и самому стрелять. Удачно уложил все пули в круг, хотя и сам не стрелял несколько месяцев. Потом показывали свои навыки вахмистры. Скверно!

Вечером в штабе дивизиона в выдаче патронов для тренировок отказали.

– Дивизион финансирует городская казна. На стрельбы заложено по десять патронов на жандарма в год.

Пришлось с утра брать двух жандармов и подводу, в оружейном магазине покупать за свои личные деньги патроны к револьверам. На ящик боеприпасов ушла четвертая часть месячного жалованья. Зато неделю палили, выучка поднялась, стали в мишень попадать. И у жандармов интерес появился к службе. Павел постоянно придумывал и проводил тренировки, причем максимально приближенные к настоящим ситуациям. Например, делил эскадрон на три части. Большая часть изображала митингующих, а меньшая часть себя, жандармов. И жандармы должны были определить в толпе зачинщиков, главных смутьянов и вывести, задержать. Конечно, толпа всеми способами пыталась мешать. Даже если народ собрался на площади, на улице, да хоть на поляне, всегда есть застрельщики, заводилы. Стоит их нейтрализовать, толпа успокаивается. Иной раз в толпу специально затесывались провокаторы, от той же «Народной воли», старались спровоцировать мужиков на столкновение с полицией, с жандармами, с армией. Чтобы были избитые, а еще лучше жертвы. Когда прольется кровь, можно кричать на всех углах, печатать статьи в подпольных газетах о жестокости царского режима, о сатрапах, угнетающих простой народ. О сборах на полянах не для красы. Подпольщики, чтобы их не разогнали, стали собирать митинги там. Первые произошли в мае, и потом такие сборища стали называть «маевками». И об армии не для красного словца. Поп Гапон возбудил народ, устроил шествие, вроде крестного хода, но с призывами к бунту. В результате власти вывели армию для усмирения, стрельба закончилась убитыми.

Первоначально такие практические занятия успеха жандармской стороне не давали. И с одной и с другой стороны физически крепкие мужики. В реальной толпе так не бывает, то женщина, то хилый мужичок, а то и крепок сам, но трусоват. Всегда найдется слабина, есть возможность пробиться к горлопану. Да еще и скрутить надо уметь. Чтобы оружием революционер воспользоваться не смог, не ранил или убил и жандармов и гражданских. Баллистической экспертизы еще не существовало, и вину будут валить на жандармов. Был уже в Киеве такой прецедент. Пришлось учить захватам, некоторым приемам борьбы. Павел сильно пожалел об отсутствии наручников. Их и надеть и снять можно быстро. А во время жандармов использовались только ручные или ножные кандалы. Надевались и снимались кузнецом, расклепывались заклепки. Вес кандалы, особенно ножные, имели изрядный. Цепь, их связывающая, тоже серьезная. И поэтому при этапе, когда осужденных гнали пешком, многие растирали кандалами ноги в кровь. Приходилось их везти на телегах. Не во все уголки огромной империи еще протянулась железная дорога, чаще арестантов гнали пешком. Значительно позже для них были созданы «столыпинские вагоны», с решетками, с помещениями для охраны.

Отношение жандармов в дивизионе через какое-то время к Павлу изменилось, стало уважительным. И вахмистры и нижние чины видели – ротмистр не гоняет служащих попусту, занимается делом.

А через четыре месяца, зимой, на Павла состоялось покушение. Он сначала не понял, то ли следили, выбрав его объектом, то ли случайность. Но не уголовники, точно. С их методами Павел был хорошо знаком по службе в Сыскной полиции.

Зимой темнеет рано. Четыре часа пополудни и уже смеркается. Этим днем Павел задержался до семи. Торопился домой. Зимой в Петербурге промозгло, мороз, ветер, с Финского залива влажность. Тротуары хоть и песочком посыпаны, но не везде. И не только под ноги смотреть надо, но и вверх, ибо сосульки висели над тротуаром и были угрожающих размеров.

Павел был в форме, теплая шинель, шапка, на ногах байковые портянки под сапоги. Все мысли были о теплой квартире, горячем чае с бутербродами. А после почитать «Губернские ведомости».

И вдруг впереди темная мужская фигура. Да не навстречу, а шагнула из парадного. Но дверь не открывалась, не хлопала. Стало быть, мужчина стоял в углублении, перед дверями, явно ожидая. Павел сразу насторожился, правой рукой расстегнул клапан кобуры, обернулся назад. А сзади еще один появился, метрах в десяти. Павел револьвер выхватил, курок взвел.

– Стой!

А человек из рукава вытряхнул кистень. Это грузик свинцовый или чугунный, даже костяной на тонкой цепочке или тросике. При должном навыке оружие страшное, дробящее, а главное – бесшумное.

Бросок кистеня в голову, череп на куски и без шума и пыли. Оружие грабителя, политические пользуются больше цивилизованными методами – ножом, револьвером, зарядом взрывчатки. Павел выстрелил ему в правое плечо, мужчину отшвырнуло, он упал. Павел крутанулся на каблуках, а второй мужчина уже в пяти шагах и в руке нож. Павел взвел курок и выстрелил в грудь, почти в упор, потому как мужчина почти бежал. Покушавшийся был убит. Сразу раздались трели свистка. Так дворники вызывали городового. И полицейский не заставил себя ждать. Топая, оскальзываясь, вывернул из-за угла. Увидев жандармского офицера, вытянулся.

– Что случилось, ваше благородие? Кто стрелял?

Как будто не видит револьвера в руке Павла.

– Нападение на меня. Одного убил, второго ранил.

– Ага-ага, сейчас мы его в тюремную больничку, а потом на допрос. А этого в покойницкую определим.

Павел убрал оружие в кобуру. Городовой попросил:

– Не уходите, ваше благородие, я быстро обернусь.

В самом деле, быстро вернулся с санями. Вместе с извозчиком забросил в сани труп и раненого, сняв с кисти кистень.

– Вот, значит, как! С кистенем! Придется вам, ваше благородие, в полицейскую часть пройти, написать объяснительную – что и как.

– Обещаю.

Полицейский укатил на санях, а Павлу пришлось идти в полицию, аж за три квартала, писать бумаги. И к себе на квартиру он попал уже после полуночи, голодный и злой. Однако же одно понял: от покушения никто не застрахован. Через несколько дней, как и обязался, снова зашел в полицейскую часть. Раненного Павлом уже успели допросить, и полицейский следователь соблаговолил дать почитать протокол.

Оказалось – не уголовники. Впрочем, Павел так и предполагал. За Павлом следили несколько дней, используя закрытую кибитку. Причем на вопрос: «Почему покушались именно на ротмистра?» нападавший ответил:

– Так он же жандарм! И уже поэтому заслуживает смерти!

То есть на месте Павла мог оказаться любой жандарм или чиновник, не личная неприязнь была тому причиной.

Глава 9

Смертельное ранение

Постепенно Павел начал привыкать к новому месту службы. Народ в его дивизион подобрался хороший. А все благодаря отбору. И по физическим данным отбраковывали, и пьющих или картежников. Служба не за письменным столом, а большей частью на свежем воздухе. И навыки, которые Павел внедрял, пригодились. На широкую Масленицу, на гуляния народные, несколько революционеров начали выкрикивать лозунги, хулящие царя и чиновничество. Павел не знал, как живут крестьяне, но видел, как рабочие. Вполне прилично. Кто зарплату не пропивал, пили чай с сахаром, ели мясо, ходили в сапогах, а не лаптях. Промышленникам волнения на заводах и фабриках не нужны. Поэтому в заводских столовых цены копеечные, для детей есть детские сады. Павел, как узнал, сильно удивился. И школы фабриканты строили, и больницы и пансион по инвалидности выплачивали, коли травму на производстве получали. Конечно, фабриканты мизантропами не были, копейку считать умели. Но и понимали – голодный работник не выгоден для завода.

Народ на гуляниях подвыпил, да раззадорен кулачными боями был, когда мужики стенка на стенку. На таких массовых мероприятиях всегда и полиция есть, и жандармерия. Только в сторонке стоят, чтобы народ не раздражать. Но Павел главных зачинщиков узрел. Сразу команду вахмистрам отдал:

– Ты, Леонтий, вон того мужика, в синем зипуне, потихоньку выведи из толпы. Пеший, два-три жандарма. А ты, Сафон, вон того, в синей косоворотке, красномордого.

– Есть!

Протиснулись сквозь толпу, а около смутьянов уже сочувствующие. Но выволокли аккуратно, без эксцессов. И потихоньку утихомирилась толпа. Кто к столбу подался, на вершине которого приз – сапоги. Да достать непросто. Столб еще с вечера водой полит, тонкая ледяная корка на нем. И руки и ноги скользят, вниз мужики падают, едва взобравшись до половины под хохот и улюлюканье толпы. Другие к качелям идут. А кто-то в обжорный ряд, где пироги и пышки продают, да сбитень, да кашу гречневую, обильно сдобренную мясом и льняным или конопляным маслом. А не хочешь есть – выпей водочки али вина, а детишкам сахарного леденца на палочке. Потому и широкая Масленица, что гуляй – не хочу.

Для публики, проживающей в центре, гуляние проводили на льду Невы, между Зимним дворцом и Петропавловской крепостью. В феврале еще морозы крепкие стоят, лед толстый. Вроде бы в центре народ приличный. А все равно на Масленицу пьянка, драки.

Государь после взрыва во дворце и женитьбе на любовнице остерегаться покушений стал, дворец покидал реже и всегда с охраной. Ежели прогуливался по саду, то полицейские сначала выпроваживали людей подозрительных, да и сопровождали. Если выезжал в карете, так обязательно в сопровождении конных казаков. Вид у них своеобразный, в руках пики. Лихие наездники, хорошие воины, но для охраны нужны другие качества, тут бы жандармы дивизиона в самый раз были.

Между тем заговорщики планов по уничтожению царя не оставили. Царь часто проезжал одним маршрутом – от Зимнего дворца по Гороховой улице до Царскосельского вокзала, откуда поездом в Царское Село. Места там тихие, красивые, а главное – княгиня там. В Зимнем ей не нравилось, казалось – везде витает дух умершей царицы. У заговорщиков сразу возник план – в момент проезда кареты взорвать Каменный мост на Екатерининском канале. Для осуществления придумали хитрость – новомодные гуттаперчевые подушки. Гуттаперча – прообраз резины.

Еще в августе 1880 года, когда Охранное отделение уже ликвидировали, террористы спустили на воду гуттаперчевые подушки, закрепив на них семь пудов динамита. По современным меркам весом 112 кг, вполне достаточно, чтобы разрушить мост. Однако заговорщики умели изготавливать динамит, но не знали, что для усиления поражающего действия надо добавить металлическую оболочку или железные предметы, вроде шариков.

К плоту, принайтованному к берегу, были подведены провода. Стоило только подсоединить к ним гальваническую батарею, как последует взрыв. Поскольку заряд мощный, а провода короткие, у взрывника шансов уцелеть не было.

Подрыв был намечен на 17 августа. По сведениям информатора из дворца, на этот день император намеревался выехать из столицы в Крым. Исполнителями были Андрей Желябов и Макар Тетерка. Покушение сорвалось по нелепой причине – Макар проспал, ибо не имел часов. Кучу денег истратили народовольцы на надувной плотик, на динамит, гальваническую батарею и провода, а про часы забыли. Кстати, батарея стоила приличных денег, потому как в России не производилась. Государь в Крыму собирался жить продолжительное время, обычно до середины осени. В этот же день пришлось заговорщикам и плот с воды убирать и динамит. Причем, ввиду несовершенства технологии, динамит мог рвануть в любой момент, стоило его уронить. Подрывы в самодельных лабораториях по изготовлению взрывчатых веществ не были редкостью. И пальцы бомбистам отрывало, и убивало. Мало того, иной раз разрушались квартиры, гибли соседи. О безопасности окружающих никто не думал.

В это сорвавшееся покушение революционеры снова получили информацию о выезде царя через «стукача». Не из-за сочувствия идеям народовольцев доносил информатор, а ради денег. Жажда наживы оказалась сильнее совести, долга. Самое смешное, но сведения о предателе из дворца за деньги «слил» в жандармерию народоволец.

Сведения о нем Павел узнал в августе, за несколько дней до ликвидации Охранного отделения. Какое-то время обида была, ведь наработок было много, рукой махнул. Позже, уже зимой, об информаторе из Зимнего вспомнил. Фамилию знал, адрес. В августе никаких компрометирующих сведений не было, кроме доноса. Для суда – мало, доказательства нужны. Но история эта не давала Павлу покоя. Сначала сам, в свободное от службы время стал следить за домом подозреваемого. Главное – увидеть, как выглядит. А как увидел – словно сфотографировал. Зрительная память у Павла отменная. Через дворцовую стражу выяснил, где и кем служит, через какой вход входит-выходит. К тому времени у Павла появились в эскадроне не то чтобы любимчики, но доверенные люди из сообразительных. Одному из них показал, не привлекая внимания, прислугу. Предатель служил официантом. Зачастую на прислугу хозяева внимания не обращали, вели разговоры, для чужих ушей не предназначенные. Но челядь вовсе не мебель. Хорошо, если только слушали, а то ведь передавали третьим лицам. И официант был в курсе ближайших планов государя.

Прошла неделя, и к Павлу после ежедневного построения подходит жандарм.

– Человек из дворца встречался с женщиной.

– Что в этом удивительного? Каждый человек может встречаться с женщиной. Может, любовь у них.

– Нет! Он вышел из дворца, отошел до Конюшенной, там его дама ждала. Поговорили минут пять, он ей бумажку отдал и разошлись.

– Хм. Вроде как деловая встреча.

– И я о том же! Проследил я ее. Непростая женщина, перепроверялась, не следит ли кто за ней?

– Ты не спалился?

– Как можно, ваше благородие! Не первый день в жандармах.

– Не тяни. Кто она? Адрес?

– На Тележной, в самом конце улицы, сорок седьмой дом. В доме четыре квартиры. Выяснить не смог, побоялся, что заметит. Дама на учительницу похожа, лицо строгое.

– Благодарю. Вот тебе рубль.

Лицо служивого просияло. Для нижнего чина рубль серебром – деньги.

Павел сам решил проверить, кто в сорок седьмом доме живет. Нашел околоточного надзирателя, попросил список жильцов интересующего дома. Пробежал лист бумаги глазами. Фамилии Перовской не было. На самом деле это была она, но под чужой фамилией и с фальшивыми документами.

Но лакея из дворца следовало на время вывести из игры. Может быть, в записках маршруты поездок государя и дни выездов, а может – подворовывал, передал список посуды, что стырил. Лакеи и прочая челядь были замечены и в пьянках, и в кражах. Когда ловили с поличным, со службы изгоняли. И все же предатель он, народоволец не лжет.

Стал придумывать план устранения. Лучший вариант – нанести ранение или увечье. Павлу предателя не было жалко. С его помощью, этого Иуды, произойдет покушение и будет множество жертв, в том числе случайных. И, следовательно, руки предателя в крови, хоть он сам лично не стрелял, не бросал бомбу.

Несколько дней доверенный жандарм следил за домом. Выходил лакей всегда в одно время – шесть часов пятнадцать минут утра. Это облегчало задачу. И лучше всего, не бросается в глаза, выглядит, как несчастный случай, это наезд телеги или пролетки. Утром свидетелей мало, а может, и никого не будет. Павел договорился с извозчиком арендовать на два дня пролетку и лошадь.

– Ваше благородие, я сам вас доставлю куда надобно.

– Никак невозможно-с! Я с дамой замужней, опасаюсь скомпрометировать.

– Чего?

Извозчик последнего слова не понял, но уяснил суть. Павел, понятное дело, в штатском был и маскараде – бородка, парик, очки. Извозчик задаток получил изрядный, за такие деньги неделю работать надо.

– Согласен.

– Как кобылу зовут?

– Зорька.

Вечером Павел приехал домой на пролетке, выпряг лошадь, завел в дровяной сарай. Сена не было, насыпал полведра овса, специально покупал. Утром накормил, напоил животину, морковку дал, запряг. Доехал до адреса быстро, встал за углом. Как только лакей вышел из дому, тронул экипаж. А потом хлестанул кобылу. Фыркнула возмущенно, но погнала. Лакей обернулся в последний момент. Слишком быстро пролетка приближалась, необычно. Лихачили купцы, обычно после трактира или по праздникам, но всегда это было во второй половине дня. Удар! Тело лакея отлетело к забору. Дома здесь не большие, доходные и частные, в один этаж. Павел обернулся. Лакей был жив, шевелился, пытался встать и падал.

Позже Павел узнал, что лакей сломал ногу и несколько ребер. Но главное – несколько месяцев на службу не выходил. После выздоровления прихрамывал и был переведен подальше от государя, полотером. Паркетные полы натирали регулярно воском.

Павел успокоился. На какое-то время он вывел из строя информатора заговорщиков. Кроме того, новая служба поглощала все время.

Однако после ряда неудач народовольцы не смирились, неудачи их только раззадорили. Когда государь вернулся из Крыма, за ним стали наблюдать. В течение трех месяцев шесть человек ежедневно следили за Зимним дворцом. Вскоре уже составили маршруты.

Государь регулярно, по выходным, посещал разводы воинских караулов в Михайловском манеже. Путь от Зимнего пролегал по Невскому проспекту, затем Малой Садовой улице. Впереди кареты скакали казаки из лейб-гвардии Терского эскадрона собственного Его Императорского Величества конвоя. Сзади на пролетках царя зачастую сопровождали начальник охранной стражи капитан Кох, кто-либо из высокопоставленных полицейских, другие лица. Причем каждый в своей пролетке. Зимой это были сани. Замыкали царский поезд казаки, общим числом до десятка.

Царской каретой управлял лейб-кучер Фрол Сергеев, рядом с ним на козлах сидел ординарец унтер-офицер Кузьма Мачнев.

Обычно царский поезд ехал быстро. Из манежа возвращался государь по набережной Екатерининского канала. Здесь, на повороте от Михайловского театра на набережную поворот был крутой и узкий, и карета, как и поезд, сбавляли ход, кучер придерживал коней. Перовская, сама несколько раз наблюдавшая за проездом царского поезда, эту особенность отметила, решила – самое удобное место для покушения здесь.

Сразу на исполнение было решено задействовать для верности несколько вариантов. В начале декабря 1880 года Анна Якимова и Юрий Богданович под видом супружеской пары и фамилией Кобозевы сняли помещение под сырную лавку в полуподвале дома номер восемь на Малой Садовой, на углу с Невским проспектом. Под видом ремонта туда приходили заговорщики и из лавки делали под мостовой галерею для закладки бомбы. Работа тяжелая, а хуже всего, что по ночам приходилось выносить в мешках землю. Подготовкой руководил Андрей Желябов. На случай, если бы бомба не сработала, что уже случалось, был запасной вариант. Отобрали несколько человек, способных метать бомбы, физически сильных молодых мужчин, решившихся на самопожертвование. Если государь поедет другой дорогой, они должны будут бросить в карету бомбы. Шансов уцелеть при этом самим мало. А и уцелеют, так казаки конвоя зарубят.

Если и после взрывов царь уцелеет, то сам Желябов должен запрыгнуть в карету и заколоть Александра кинжалом.

В конце января определились четыре метателя бомб – Игнатий Гриневецкий, Тимофей Михайлов, Иван Емельянов и Николай Рысаков. Им дали доступ на конспиративную квартиру Николая Саблина и Геси Гельфман на Тележной улице, дом 5. Там Кибальчич читал им лекции об устройстве и применении бомб. Подготовка набирала обороты, но жандармы арестовали, причем случайно, народовольца. Давили морально, обещая за участие в заговоре скорый трибунал и виселицу. А в случае сотрудничества приговор помягче – ссылку и срок небольшой. Сдал народоволец товарищей, и в январе один за другим жандармы арестовали членов исполнительного комитета «Народной воли» Александра Михайлова, Андрея Преснякова, Николая Морозова, Александра Баранникова. А за два дня до покушения и Андрея Желябова.

Желябов с группой метателей в тот день с утра выехал за город, под Смольный монастырь, для испробования бомбы, причем самими метателями. Бомбы состояли из жестяных банок цилиндрической формы, вмещавших 6 фунтов (приблизительно 2,5 кг) взрывчатки в виде гремучего студня, его проще заливать в банки из-под чая. Внешне такие бомбы не производили впечатления смертельно опасных. По возвращению Желябов и был схвачен жандармами. Аресты сотоварищей заговорщиков испугали, они почувствовали, как жандармы и полиция все ближе подбираются к головке «Народной воли», к ее исполнительному комитету. Решили максимально ускорить проведение теракта. Руководить группой была избрана Софья Перовская, этот злой гений. Этой же ночью на конспиративной квартире Исаева и Веры Фигнер были изготовлены четыре метательных снаряда силами Николая Кибальчича, Николая Суханова и Михаила Грачевского.

Сам Григорий Исаев заложил уже готовую мину в подземную галерею под мостовую на Малой Садовой. Здесь мина была из динамита в двух емкостях, с запалами из гремучей ртути и шашки пироксилина, всего общим весом 89 фунтов (немногим более тридцати килограммов). Провода шли через всю галерею в сырную лавку. В нужный момент надо было лишь замкнуть контакты на гальванической батарее.

И тут случилась неожиданность. Бдительный дворник сообщил в полицию, что в лавке ремонт идет долго, туда заходят мужчины, по ночам таскают мешки. Подозревались контрабандисты, все же Петербург – международный морской порт. Под видом санитарной проверки в лавку, вместе с полицейскими, пришел инженер-генерал Мравинский. За деревянным щитом обнаружил галерею, но удовлетворился объяснением Богдановича, что идет ремонт, в обнаруженную пустоту сбрасывают строительный мусор. И полиция и генерал объяснением удовлетворились. Ни один не удосужился заползти в галерею и осмотреть, можно же выпачкать униформу.

Утром первого марта Кибальчич и Перовская на конспиративной квартире передали бомбы метателям. Софья на клочке бумаги набросала карандашом план, где отметила крестиком с номерами места, где должны были находиться бомбисты. Еще раз повторила условные сигналы, которые должна была подавать она белым платочком. Никто не молился, дело не богоугодное, да все были атеисты. Поскольку день был воскресный, народ шел в храмы на заутреннюю молитву.

Царь, помолившись в домовой церкви, выехал, по обыкновению, в Михайловский манеж. Этим днем его сопровождали полицмейстер полковник Дворжицкий, начальник охранной стражи капитан Кох и командир казачьего эскадрона ротмистр Кулебякин. А еще шесть конных казаков для охраны.

Выезд царя из дворца террористы отметили, стали занимать места, определенные Перовской. Метатели бомб расположились по обоим концам Малой Садовой улицы. Двое – Рысаков и Емельянов – на углу Невского проспекта у Екатерининского сквера. Еще двое – Михайлов и Гриневецкий – на углу Большой Итальянской и Монетной площади. Перовская стояла недалеко, наблюдая за проездом императорского кортежа. Было холодно, зябко, но террористы холода не замечали. Еще час, два, пять и свершится заслуженная кара императору, изменится ход истории, монархия падет и воссияет республика. Надеждам не суждено будет сбыться.

Кроме метателей бомб в сырной лавке сигнала Якимовой о подъезде царского поезда ждал Михаил Фроленко, готовый в любой момент замкнуть электрическую цепь взрывателя.

Но царский кортеж поехал по Инженерной улице в Манеж, миновав Малую Садовую. А после развода гвардейского караула царь приказал кучеру ехать по Большой Итальянской к кузине, великой княгине Екатерине Михайловне, в Михайловский дворец. Перовская срочно меняет план покушения. Условным сигналом – взмахом платочка – приказывает метателям бомб переместиться на Михайловскую улицу, а потом на набережную Екатерининского канала. Сама Софья переходит Казанский мост, идет по противоположному берегу канала и останавливается напротив предполагаемого места покушения. Ей отлично все видно, канал не широк. К тому же поворот здесь крутой и карета должна сбавить ход, иначе высокая царская карета опрокинется. Первым у поворота оказался самый молодой – Рысаков.

В два часа пятнадцать минут пополудни кортеж царя повернул с Инженерной улицы на набережную Екатерининского канала, направляясь к Театральному мосту. Рысаков бросил жестяную банку со взрывчаткой под карету. Грянул взрыв. Взрывом была разрушена задняя стенка кареты, но сам император не пострадал, стенка кареты прикрыла его от ранений. Но были ранены казаки. Пользуясь всеобщей растерянностью, Рысаков побежал к Невскому проспекту, но ему не повезло. Законопослушные граждане набросились на бегущего, повалили, заломили руки. Подоспел городовой полицейский. Рысаков назвался мещанином Глазовым, даже паспорт показал, оказавшийся фальшивым. Рысаков бросал бомбу с дистанции четырех аршин, но сам не был ранен или контужен, повезло.

Царь выбрался из кареты. Он не был контужен, на униформе ни единого повреждения. Но был шокирован. Осмотрел поврежденную карету, приободрил раненых казаков. Лейб-кучер Сергеев, ротмистр Кулебякин и полицмейстер полковник Дворжицкий уговаривали государя как можно скорее уехать, не подвергать себя опасности. Александр медлил. Вокруг уже собирались зеваки, и ему не хотелось, чтобы увидели его испуг. Подошел к Рысакову, спросил его фамилию, стал возвращаться к карете. И тут Гриневецкий, стоявший спокойно на тротуаре, бросил государю под ноги бомбу, обернутую белой салфеткой.

Грянул еще один взрыв, облако дыма. Стоявшие рядом упали. Кто от ранения, а кто от испуга. Кровь лилась от раздробленных ног государя, рядом истекал кровью Гриневецкий. К государю бросился лейб-кучер. Царь, потерявший много крови, прошептал: «Несите меня во дворец… Там умирать…»

В это время подъехал великий князь Михаил Николаевич, срочно примчавшийся из Михайловского дворца, откуда и ехал государь. Государя стали грузить на сани, держа за шинель. Ошибку допустили непростительную. Надо было ремнями, за отсутствием жгутов, перетянуть ноги, остановить кровотечение. Но медика в царском поезде не оказалось, остальные в растерянности. И. Емельянов, третий мститель, у которого под мышкой была бомба в портфеле, тоже помогал грузить в сани. То ли не отважился привести бомбу в действие, то ли вид крови у раненых и убитых остановил его. Впереди на санях помчался полицмейстер, громко крича:

– Дорогу!

За ним вторые сани, правил ими лейб-кучер, а голову раненого придерживал ротмистр Кулебякин. За ними скакал на лошади великий князь. Прохожие провожали их взглядами. Было нечто необычное в мчащейся процессии. Привезли государя во дворец, прибежавший лейб-медик Боткин помочь уже ничем не мог, констатировал смерть от кровопотери из-за тяжелых ранений. В пятнадцать тридцать пять на флагштоке Зимнего дворца приспустили императорский флаг, извещая подданных о кончине царя.

Павел по случаю воскресенья находился на съемной квартире. Был вызван посыльным в штаб корпуса жандармов. Здесь с удивлением увидел сослуживцев по Охранному отделению и узнал горестную новость об убийстве царя. Бывших сотрудников политического сыска призвали на допросы задержанных. У них опыт в подобных делах, знание специфики. В помощь им, для силовых действий, поставили и жандармский дивизион и полицию. Лорис-Меликов осознал, что разогнав не любимое им Охранное отделение, совершил ошибку. Царь убит, его карьера закончилась.

Задержанного Рысакова допрашивали жестко, сразу два жандарма. Рысаков понимал, что суд будет скорый и, скорее всего, приговор – смертная казнь. Начал выдавать всех, кого знал, указывал квартиры и дома, где был. Вымаливал таким образом смягчение наказания. Лучше ссылка, каторга, чем пеньковая петля, причем не в отдаленном будущем, а вскоре. На вокзалах, дорогах из города стояли жандармские заставы. Выпускали только после тщательной проверки документов. Когда жандармы пришли с обыском и арестом обитателей на конспиративную квартиру на Тележную, дом 5, Николай Саблин покончил с собой, застрелившись. Арестовать удалось только беременную Гесю Гельфман. Каждый день арестованных допрашивали, выявляли других членов «Народной воли». Аресты шли каждый день – десятками. Были арестованы и помещены во внутреннюю тюрьму жандармерии Николай Кибальчич, Тимофей Михайлов, Софья Перовская, Григорий Исаев, Николай Суханов, Аркадий Тырков, Елизавета Оловенникова, Иван Емельянов и десятки других.

Всех допрашивали. Дело о цареубийстве рассматривали в Особом присутствии Правительственного Сената с 23 по 29 марта. Избежать арестов сумели немногие, выбравшись из Петербурга ночью, тропинками, а кто на ялике по заливу.

Подсудимыми были А. И. Желябов, С. П. Перовская, Н. И. Кибальчич, Т. М. Михайлов, И. И. Рысаков, Г. М. Гельфман.

В вину им ставили убийство царя, девяти человек из царской свиты и одиннадцати гражданских лиц из числа посторонних. При первом взрыве бомбы Рысакова смертельное ранение получил казак Александр Маленчев. Его успели доставить в Придворно-конюшенный госпиталь, где он умер через десять минут. Так же был убит крестьянский мальчик 14 лет, Николай Захаров. Мальчик из мясной лавки, который скончался от ран 3 марта в двенадцать часов пополудни. При втором взрыве, от бомбы, брошенной Гриневецким, был смертельно ранен государь и сам бомбист Гриневецкий, казаки и гражданские лица. Гриневецкий был серьезно ранен в ноги и живот, потерял сознание и, будучи доставлен в Придворно-конюшенный госпиталь, умер в тот же день в половине одиннадцатого вечера.

Желябов на суде от услуг адвоката отказался, разразился пламенной революционной речью. Суд приговорил всех к смертной казни через повешение. Ввиду беременности Гельфман казнь отложили до рождения ребенка. Затем заменили ее бессрочной каторгой, но Геся вскоре умерла.

Казнь состоялась на плацу Семеновского полка, в пятницу, третьего апреля 1881 года. Приговоренных привезли на двух позорных колесницах. На арестантах черные шинели, на груди у каждого черная доска с надписью «цареубийца». Народ сбегался на плац, массовые казни бывали не часто, тем более убийц царя.

Общая виселица на пятерых, петли уже готовы. Эшафот был в два аршина высоты, чтобы видно было всем. Казнь – она для наказания убийц и одновременно мера устрашения для возможных террористов. Осужденные были спокойны, бледны. Каждому надели на голову черный мешок. Палач Фролов с помощниками помедлил секунду, потом махнул рукой. Помощники выбили из-под ног приговоренных табуретки. Толпа ахнула. Немного тела побились в агонии и замерли. В девять тридцать утра казнь свершилась. Казненных уложили в простые гробы, отвезли на Преображенское кладбище. Ни крестов, ни имен, безымянные могилы.

В течение 1881–1883 годов жандармы и полиция арестовывала членов «Народной воли». Трибуналы приговаривали к смертной казни через повешение. Лишь одного расстреляли. Николай Суханов, единственный офицер, изменивший присяге, был расстрелян в присутствии солдат своего полка.

На месте убийства государя уже 17 апреля была поставлена временная деревянная часовня. В стране начали сбор пожертвований, и в октябре 1883 года началось строительство храма, называемого Спас-на-Крови. Строительство шло 24 года, и шестого августа 1907 года храм был освящен.

Однако большевики старались выкорчевать из памяти народной и истории страны государей российских. Президиум ВЦИК постановил храм закрыть. И ставился вопрос о его сносе. Но через девяносто лет, 19 августа 1997 года, храм открыли для посещений и церковных служб.

Пришедший на смену убитому отцу Александр III был противником либерализма. Многие реформы отца отменил. Но в период его царствования Россия не вела ни одной войны, за что царь получил официальное прозвание «царь-миротворец». Александр был вторым сыном и готовился стать военным, будучи молодым, участвовал в боях, дорос до генерал-лейтенанта, командира корпуса. Но в Крыму умирает старший брат Николай от туберкулеза спинного мозга. Именно его называли цесаревичем, готовили на смену Александру II.

Приехавшему в Крым Александру понравилась невеста брата, и через год он женился на принцессе Дортмундской, получившей в православии имя Марии Федоровны. На престол новый царь взошел 27 апреля 1881 года в Гатчине, а коронация и миропомазание состоялось 15 мая 1883 года в Успенском соборе Кремля в Москве, где короновались все государи рода Романовых.

Александр был большого роста – 193 см, крупный телом. Благороден, верен слову, примерный семьянин. Основным местопребыванием избрал любимую Гатчину, дворец Павла I. Зимний дворец не любил и во время пребывания в Петербурге располагался в Аничковом дворце.

Еще в начале апреля наставник Александра, К. П. Победоносцев, писал ему. «Безумные злодеи, погубившие родителя Вашего, не удовлетворятся никакой уступкой и только рассвирепеют. Не оставляйте графа Лорис-Меликова. Я не доверяю ему».

Александр прислушался и Лорис-Меликова со всех должностей снял.

Император уже 29 апреля 1881 года подписал «Манифест о незыблемости самодержавия», который провозглашал отход от либерального курса. Во главе министерства внутренних дел стал с четвертого мая граф Николай Игнатьев. Почти сразу возродилось Охранное отделение. Государь своим распоряжением предоставил право политическому сыску действовать согласно ситуации, не подчиняясь администрации и судам. Александр III этим госструктурам не доверял. В тех же судах присяжные заседатели зачастую выносили оправдательные вердикты, преступники уходили от наказания. Да не уголовные, а политические, расшатывающие основы самодержавия. Относительно быстро государь сменил и губернаторов и судей.

Перед Павлом встал выбор – остаться в жандармском дивизионе или вернуться в Охранное отделение? Уже и к эскадрону своему привык, людей узнал.

Но все же сыскарь в душе перевесил. Да еще в штабе Отдельного корпуса жандармов сказали, что после перевода очередное повышение в звании до подполковника, должность и выслуга лет позволяют. Еще Наполеон говорил: «Каждый солдат носит в ранце маршальский жезл». Каждый человек мечтает продвинуться по службе. Суворов говорил: «Плох тот солдат, который не мечтает стать генералом».

Павел осознавал, что его потолок – полковник. Чтобы стать генералом, надо быть потомственным дворянином или, будучи полковником, вести активные и удачные боевые действия. Поскольку войн в ближайшие пятнадцать лет не предвидится, то и карьеры не будет.

Поколебавшись, согласился вернуться назад, в Охранное отделение. Сразу и повышение в звании получил и жалованье выше, чем у ротмистра. Квартиру снял в доходном доме на Большой Конюшенной, самый центр города. Рукой подать до службы, до Зимнего, до других присутственных мест. Время экономится, транспорт не нужен. Опять же – публика по тротуарам благородная гуляет и в соседях нет ни пьяниц, ни дебоширов. Дома интересно устроены, печи топятся из коридора истопником, два раза в день. И даже в лютые морозы, в метели, возвращаешься в теплую квартиру.

А еще водопровод есть и канализация, редкость по тем временам. После службы приятно ощутить блага цивилизации. Елисеевский гастроном по соседству, где продукты отменного качества, там же и ресторан, где звание обмывали.

Хуже было с личной жизнью, ее фактически не было. Служба любимую женщину не заменит. По вечерам, особенно зимой, тоскливо. Из развлечений только газеты и книги. И дворянские собрания. Там слухи городские и новости услышать можно. После вступления на престол нового государя новостей много – кого-то сняли, другого назначили. А смена руководителя зачастую влечет замену подчиненных.

– Ах, вы представляете! Государь вдвое сократил число челяди во дворце.

– Говорят, и вина заморские не закупает, пьет крымские и грузинские.

– Экономит? Войны нет, зачем?

– Нет, покупает за границей картины, статуи и разные безделицы.

Это было правдой. Государь не гнушался вне официальных приемов ходить в поношенной одежде, в сапогах, в которые заправлял брюки. Зато его агенты скупали в картинных галереях или у самих художников или скульпторов их произведения. В дальнейшем, к концу царствования, предметами искусства будут заняты залы Зимнего и Аничкова дворцов.

В период царствования Николая II, его сына, все предметы передадут в образованный Русский музей в Санкт-Петербурге.

Дамы в Дворянском собрании зачастую знали не меньше мужей о переменах в столичной жизни.

С восстановлением политического сыска царь назначил начальником Санкт-Петербургского Охранного отделения Судейкина Георгия Порфирьевича. Явно по чьей-то протекции. В таких случаях и скрытых недругов появляется много. Судейкин имел звание капитана, а должен быть полковником. По сути своей капитан был способным оперативником и следователем, но интриганом в душе. Он стал массово внедрять во всяческие кружки и организации революционного толка своих агентов – провокаторов. Подпольщики притоку новых людей рады, тщательной проверки новичков не проводили, о конспирации, принципе «троек» никто понятия не имел. Тройка – это когда два рядовых члена знали своего руководителя, а тот был в вышестоящей тройке рядовым и у него был свой начальник.

В случае предательства и провала обречена была одна «тройка», вся организация продолжала функционировать. Засланные Судейкиным «казачки» деньги свои отрабатывали, и за год удалось почти полностью подчистить политическое поле. Почти, потому что на воле оставалась член исполкома «Народной воли» Вера Фигнер, но и ее сумели арестовать благодаря информаторам.

Однако Судейкин располагал большими амбициями, тайную агентуру использовал не только для пользы дела, но и для сбора компромата на представителей элиты – генералитета, чиновников высокого ранга. Причем преднамеренно допускал небольшие утечки компромата. Чиновники стали его побаиваться, да и слухи ходили, что на любого есть порочащие сведения. Чиновники его ненавидели, заискивали, но убрать не могли. Судейкина назначил распоряжением сам государь. Кое-кто подкатывался к Павлу на дворянских балах. Начинали издалека, потом переходили на службу в Охранном отделении. В первый раз он не понял, к чему такой разговор, ведь раньше его служебные дела никого не интересовали. А потом вдруг стал востребован. Тогда дошло, когда один из генералов напрямую спросил, где Судейкин хранит архив.

– Где всегда хранятся дела, – не понял Павел.

– Да нет, – поморщился генерал. – Э-э… с деликатными сведениями.

– Не интересовался. А надо?

– Еще как! Скажу вам по секрету. Почти каждый из здесь присутствующих отдаст немалые деньги, чтобы бумаги пропали. Скажем – сгорели при случайном пожаре, а еще лучше были переданы фигуранту.

Генерал прямым текстом предлагал сделку. Ты мне бумаги, я тебе деньги. Причем боевой генерал не юлил, говорил прямо, даже варианты предлагал – выкрасть бумаги или сжечь. Причем пожар никого бы не насторожил. В городах и особенно в селах, где много деревянных изб, где отопление печное, пожары случались часто. Даже Москва выгорала почти полностью не один раз с многочисленными жертвами, пока цари не запретили строить в центре постройки деревянные. Петр Великий Петербург изначально стал возводить каменным, даже запретив каменное строительство на Руси. Весь камень должны были везти в будущую столицу. Но Петр умер, рабочие и прислуга позволить себе каменные дома не могли – дорого. Сначала деревянные избы появились на окраинах. По мере застройки города избы уже оказывались пусть не в центре, но и не на окраинах, горели по-прежнему.

Павел на предложение генерала сначала хотел возмутиться. Ведь он жандарм, а не продажная шлюха. Но сдержался, стал раздумывать. А еще заметил, что их с генералом разговор интересует многих. На них заинтересованно поглядывали, но никто не подходил, опасаясь прервать контакт. Такие разговоры ведутся с глазу на глаз, пусть и в многолюдном месте.

Генерал раздумье и молчание Павла принял как хороший знак.

– Не буду мешать, понимаю – нужно время. Если нужны деньги на подкуп, вы знаете, где меня найти. Вот моя визитка, даже на службе вас пропустят по ней немедленно.

Визитки были последним писком моды, привезенной из Франции. Украшенные изображением гербов рода, с позолоченными вензелями и виньетками. Павел убрал ее в портмоне. Отношения с Судейкиным у него были сложные. Павел признавал за ним способности, но ему претила его нечистоплотность в достижении целей, причем личных. Если бы вся энергия, ловкость, изворотливость пошли на поимку террористов, то он первый бы отдал должное начальнику. Но того бес попутал, не иначе. Если Павел обнаружит личный архив Судейкина и вывезет или уничтожит, навредит ли это поимке или розыску революционеров? Ни в коем случае, ведь архив содержит компромат на чиновников, дворян.

Операция рискованная. Если Судейкин заподозрит в пропаже бумаг Павла, ему несдобровать. И не об увольнении речь, хотя это будет первым в ряду неприятностей. В агентах у Судейкина немало личностей с темным прошлым. Еще неизвестно, сколько в тайном архиве бумаг. Если мешок или два – можно вывезти. А ежели целая комната? Тогда только пожар. Но не хотелось устраивать шумную или зрелищную акцию. Секреты любят тишину. Согласившись, что Павел получит? Рисковать за чье-то спокойствие за благодарность – пустое дело. К тому же подтвердить уничтожение архива можно только бумагами из него.

И все же Павел решился. Жандармы или полиция не работали в белых перчатках. Для пользы дела приходилось сотрудничать с информаторами из уголовной или революционной среды, платить им деньги или закрывать глаза на их мелкие прегрешения.

Вот и теперь Павел встретился с двумя домушниками, как называли квартирных воров. Обычно, прежде чем забраться в богатую квартиру, за ней следили. Когда хозяин уходил на службу, не оставалась ли в квартире супружница или прислуга?

И сейчас Павел показал фотографию Судейкина.

– Вести будете от Охранного отделения. Не приближаться, иначе он определит слежку. Мне надо знать, куда он заходит, адреса. И больше ничего. За каждый день даю десять рублей. Присматривать по очереди, день один наблюдает, день – другой. Хорошо бы одежду менять, чтобы не примелькаться. Для начала – десять дней.

– Павел Иванович, не учи ученого.

Фото не отдал, дал посмотреть, перед расставанием забрал. Мало ли что, фото – улика. Десять рублей – вполне приличные деньги. От двух до пяти рублей стоила корова, заработная плата рабочего на заводе от восьми до двадцати рублей, в зависимости от квалификации.

Вот с кем Судейкину повезло, так это с Дегаевым. По его доносам была арестована значительная часть народовольцев. В частности, после убийства Александра II Фигнер осталась единственной не арестованной из исполкома организации «Народная воля» и пустилась в бега.

Обосновалась в Харькове, жила по чужим документам. Дегаев приехал к ней, и Вера выдала все явки, адреса и пароли. Мотивировала тем, что в случае ее ареста должен остаться кто-то, кто возглавит организацию и сможет собрать воедино ее членов.

Самой большой удачей Судейкина была ликвидация динамитной мастерской, располагавшейся на Васильевском острове, 11-й линии, дом двадцать четыре. Бомбы для «Народной воли» изготавливал техник М. Ф. Грачевский. Арестовать его и изъять все запасы сырья для изготовления динамита, это как вырвать ядовитые зубы у гадюки. Удар по революционному подполью сильный. Министр внутренних дел акцию оценил, Судейкину выдали денежную премию в пятнадцать тысяч рублей. За такие деньги можно было купить двухэтажный особняк.

Судейкину симпатизировали министр внутренних дел Н. Игнатьев и директор полицейского департамента Праве. Но получить аудиенцию у государя за время службы в Санкт-Петербурге Судейкину так и не удалось.

Через десять дней Павел встретился с ворами в парке, в глухом уголке. Были у него ключи от конспиративной квартиры, но там встречаться опасно, может быть слежка. А «спалить» ценных информаторов не хотелось. Потому как большинство уголовников люди тупые, с ограниченными желаниями. Украсть, продать перекупщику за треть цены, всласть погулять – покутить день-другой, вот их потолок. Информаторы из них никакие. У преступников обычно отсутствует жалость, чувство сострадания даме или своему собрату по преступному ремеслу. И, если выгодно, запросто сдаст товарища полиции или жандармерии.

Оба домушника вручили Павлу список адресов, где бывал Судейкин. О, какой большой список. Павел удивился. Уж очень активен Георгий Порфирьевич, тут и публичный дом, скорее всего там информаторша. Мужчина может подвыпить, разоткровенничаться, невзначай выдать важные сведения – знает, что нельзя говорить, но тянет показать свою значимость и осведомленность, близость ко двору его величества.

Несколько раз натыкался на адреса непонятные.

– Это что? – ткнул в строчку.

Почерк у обоих домушников корявый, да что с них взять, Царскосельский лицей не оканчивали. Воры давали пояснения. Один адрес вызвал вопросы. Ничем не примечательный дом, почти на окраине. Хозяйка моложавая дама под пятьдесят, судя по одежде – мещанка. Что общего может быть у нее с жандармом? Любовь? Слишком велика разница в возрасте. Если бы она была моложе, это понятно.

– Хозяйка куда-нибудь выходит? Кто еще в доме живет?

Воры переглянулись. Задачи выяснить не было. Павел вручил каждому по сто рублей ассигнациями.

– Значит так. Ты, Глеб, будешь следить за домом мещанки. Куда выходит, кто к ней приходит. А ты, Федор, продолжаешь следить за Судейкиным.

– Сложно. Он-то на пролетке едет, а мне где взять? И так уже бегал, чтобы не упустить. А я все же не мальчик.

– Нанимай пролетку, затраты верну. Только слишком заметно будет. Если Георгий Порфирьевич слежку заметит, может поспрашивать жестко. Будешь молчать, рукоятью револьвера зубы выбьет.

Федор рукой взялся за челюсть.

– Не хотелось бы. Я дантистов боюсь.

Прошло еще десять дней. Павел в Дворянское собрание не ходил, пока похвастать результатами не мог. Да еще случай удобный подвернулся. Был у Судейкина в кабинете на приеме, как того позвали к следователю. Арестованный давал какие-то важные сведения. Георгий Порфирьевич поколебался несколько секунд.

– Павел Иванович, вы простите великодушно, я отлучусь на несколько минут и мы продолжим.

Судейкин ушел, Павел вскочил. Один шкаф открыл, другой, потом по очереди ящики стола. Ничего похожего на архив или папки с делами. Уселся в кресло, а через несколько минут и Судейкин вернулся, а Павел сделал вид, что поглощен бумагами, которые вручил ему Георгий Порфирьевич. Зато Павел уверился, что начальник Охранного отделения не хранит компромат на службе. Впрочем, Судейкин не дурак, чтобы так поступать. Отношения между ним и Павлом складывались ровные. Ни дружбы, ни неприязни. Оба сыщики со способностями, с опытом, оба чувствовали возможности другого.

Прошло еще десять дней, Павел снова встретился с ворами. У обоих вид победителей, явно что-то разнюхали.

– Начинай ты, Федор.

– За Судейкиным следят.

Очень интересно! Кто бы это мог быть?

– Тебя самого не засекли?

– Ручаюсь!

– Знать бы, кто?

– Студенты, молодь.

– Ты проследил?

– А как же! То, что студент, по тужурке видно, да и встречался с такими же.

Павел для себя решил – не иначе революционеры. До того, как они устроили покушение на Александра II, убийства политические по всей России случались с пугающей периодичностью. То жандарма убьют, то губернатора, то высокопоставленного чиновника. Когда «Народную волю» практически разгромили, убийства практически прекратились. Не иначе молодь повзрослела, захотелось нервы пощекотать, романтики подполья попробовать. Вот уж дурачки, жизнь закончат на эшафоте, на виселице.

– Федор, постарайся выяснить, кто следит за Судейкиным. Мне не фамилия конкретная нужна, а что за группа, кто руководитель.

– Павел Иванович, я все же не жандарм, а вор.

– Я же не уголовников прошу сдать, а политических. Они хотят государство развалить, устроить смуту.

Про великую Смуту, нашествие поляков каждый житель империи наслышан, всего-то двести лет прошло.

– Ладно, попробую.

– А у тебя, Глеб, какие новости?

Глеб из жилетки тонкую папку достал и с торжествующим видом протянул.

– Где взял?

– Да в доме побывал. Мадам ушла, я в дом. Замки плевые, открыл заколкой для волос.

– Не наследил?

– Упаси бог. Ничего не украл, хотя так хотелось. Брошка серебряная на самом виду лежала.

Для вора и в самом деле почти подвиг.

– А папку где нашел?

– Комнатка там хитрая есть, без окон. Замок плевый.

– Там же секреты быть могли?

– А то! Волос там был, наверху двери. Неаккуратно откроешь, волос упадет, хозяину сигнал, чужой был. Только и мы не первый день промышляем. Оставил все как есть. Внутри, в чуланчике этом, полки сверху донизу и папки. Я взял одну. Вот посмотреть – серьезное что? Или время попусту теряем.

– Замки закрыл?

– Все в целости, комар носа не подточит.

Павел не знал – ругать Глеба или хвалить? С одной стороны – интересно посмотреть, что в папке? С другой – вдруг Судейкин хватится именно этой папки? Георгий Порфирьевич педант, у него ни одна бумага пропасть не может. Насторожится, может хранилище сменить.

– Ладно, Глеб, благодарю. Вот вам по денежке. Продолжаете следить. Очередная встреча здесь же через десять дней.

Павел папку себе под китель определил. По поговорке – дальше положишь, ближе возьмешь. Не ровен час, кто-нибудь из жандармов увидеть может. По закону подлости наиболее вероятно событие, которое наименее желательно.

Уже дома открыл папку. Снедало любопытство, что такого там могло быть? Вверху подпись – барон фон Шеин. Ну-ка, ну-ка. Вроде как барон промышленник, ни в чем предосудительном не замечен. К тому же меценат, поддерживает творческую молодежь – художников, скульпторов, литераторов. Начал читать. В папке всего три листочка. Понятно стало – медовая ловушка. Проще говоря – любовница.

Глава 10

Еще одно покушение

Тоже мне, компромат. У многих чиновников они были. Другое дело, что государь был примерным семьянином, на стороне интрижек не было, и альковные связи своих чиновников не поощрял, старался удалить от двора.

Но, видимо, информатор у Судейкина серьезный. И фамилия любовницы, и адрес, и даже суммы вознаграждения от барона. Похоже – кто-то из домашней челяди стучит. Без стукачей, как их ни назови – агент, информатор, ни одна спецслужба работать на упреждение не может. Кто-то работает за деньги, и в каждой службе есть специальный фонд. Другие за повышение по службе, за другие преференции. А кто-то и по идейным соображениям, хотя таких меньшинство. Альтруистам Павел не очень доверял. Зачастую человек имеет далеко идущие планы. Скажем, дать порочащую информацию, столкнуть человека с занимаемой должности, чтобы занять ее самому. Как говорили древние – ищите, кому выгодно.

Сначала Павел хотел папку сжечь. Неприятно рыться в чужом грязном белье. Однако эта папка подтверждает существование архива с компроматом. Запечатал папку в большой конверт и отправился на встречу с генералом. На входе охрана, в приемной адъютант. Любезный, но двери охранял, как цербер. Однако стоило предъявить визитку, как исчез за дверью, спросить разрешения, и тут же пропустил. Павел поприветствовал вояку, тот сразу предложил сесть.

– Водочки, коньячку?

– Воздержусь. За предложение спасибо.

– Предполагаю, вы не с пустыми руками?

– Правда ваша, ваше превосходительство. Есть материал, пока по одному лицу. Мне бы не хотелось передавать ему лично. Не соблаговолите ли вручить?

Павел протянул конверт. Генерал прочитал фамилию.

– Барона-то за что?

Павел пожал плечами. Не он собирал компромат. Не исключено, что и на него самого что-то есть. Да только любовницы у него нет, он не денежный воротила с махинациями, не чиновник, берущий взятки.

Генерал помедлил. Хотел спросить, но не решался. Потом вздохнул.

– А на меня?

– Попозже. Думаю – днями. Таких материалов много. Думаю – смогу забрать несколько папок. Остальное придется сжечь. Времени все погрузить на подводы не будет.

– Даже так?

Генерал намек понял. Если речь о подводах, то материалов много, практически на всех власть и деньги имущих.

– Моя помощь нужна?

Генерал ведал армейским снабжением, должность по тем временам хлебная. Называлась начальник провиантских складов. Даже воровать не надо. Поставщики сами взятку стараются сунуть, чтобы их товар взяли, ибо объемы поставок огромные. И сапоги нужны, и униформа, и ружья, и провизия, как и упряжь для лошадей. Да всего не перечислить, тысячи позиций. Да только среди интендантов людей со специфическими навыками нет. На всех уровнях тырить научились, кто меньше, кто больше, сообразно должности.

– Справлюсь.

– Тогда удачи вам.

Генерал вышел из-за стола, пожал руку, проводил до двери. Это знак особого расположения. У чиновников, хоть гражданских, хоть военных, свой язык, понятный своим. Напишет начальник на письме резолюцию – вверху, косо – синими чернилами, то подчиненный знает – отказать под благовидным предлогом. А ежели красным карандашом – «удовлетворить», то в лепешку разбиться надо, а сделать.

И еще десять дней прошло. На встрече с ворами Павел услышал, что Судейкин наведывался к мадам с толстым портфелем, а вышел с опустевшим. Видимо, папки с компроматом принес. А студенты слежку за жандармом сняли, после того, как двое жандармов студента отдубасили. Дали понять, что слежка раскрыта, и если будет продолжаться, то ответные меры не заставят себя ждать.

– Глеб, когда обычно мадам покидает свой дом?

– Иногда на Сенной рынок ходит, через день в булошную, но быстро возвращается. И каждое воскресенье или в церковные праздники в церковь.

– Мне надо помочь. Подводу с резвой лошадкой, жестянку с керосином.

– Поджечь дом хочешь, Павел Иванович?

– Да дом сам загорится, от печки.

Воры ухмыльнулись.

– По сотне на нос и все сделаем сами.

– Тогда готовьтесь. Я дам список с фамилиями тех, чьи папки забрать надо. Десятка два, понимаю – времени у вас будет мало. Остальное облить керосином и сжечь.

Уже через день Павел составил список наиболее влиятельных людей города. Причем писал печатными буквами. Попади бумага в чужие руки, по почерку установить, кто писал – невозможно будет. Бумагу передал Глебу.

– Подготовь мешок, папки по списку туда сложи. А листок брось в огонь сразу же. Как отъедет, лошадь и подводу хозяину возвратите, дальше уже пешочком. Не забудьте керосин и спички.

– Ученого учить – только портить. Хорошо бы половину авансом получить.

Павел вручил деньги. Теперь только набраться терпения и ждать. Женщина, как назло, несколько дней не выходила из дома. То ли приболела, то ли Судейкина ждала. Павлу интересно было, что их могло связывать?

Как раз череда православных праздников пошла. Сначала Рождество Богородицы, потом Воздвижение креста Господня, а затем и Покров Пресвятой Богородицы. Конечно, пакостить на церковный праздник вдвойне плохо, но другого удачного момента не представится. Ох, грехи наши тяжкие!

Получилось удачно для домушников и Павла. Воры подъехали на подводе, Глеб быстро открыл дверь. Павел, не видевший раньше, как без повреждения вскрывают замок, поразился. Секунда и дверь открыта. Павел в дом не входил, стоял на другой стороне улицы, наблюдал. Если бы случилась накладка – полиция или другие обстоятельства, он должен был вытащить, вызволить домушников. Одет он был в цивильное, не хватало еще в жандармской форме светиться. Прошла минута, вторая, десятая. Воры вышли из дома, Глеб закрыл дверь на замок. Федор погрузил на подводу мешок. Видимо, тяжелый, нес с усилием. А что же пожара не видно? Подвода поехала, Павел направился за ней. Через квартал стояла другая подвода. На нее перекинули мешок. Если у дома мадам лошадь была приметная, пегая – белая в пятнах, то сейчас каурая, каких большинство.

Доехали до дома, где была конспиративная квартира. Ключи от нее были только у Павла. Но, как недавно убедился Павел, замки существуют только для честных людей. Оба вора зашли в квартиру, занесли мешок. Павел рассчитался.

– Лошадь и подводу уберите.

– Уже уехала.

Однако расторопно проделали.

– Благодарю. Если потребуется, я вас найду.

– Прощевайте.

Воры ушли. Павел развязал горловину мешка, стал доставать папки. На лицевой стороне фамилии. Все, что есть в списках, и даже больше. Волков, Шеншин, Штиглиц, Вяземский, многие другие.

Быстро просматривал страницы, некоторые абзацы читал. Судя по тексту, такие подробности могли знать домовые слуги или любовницы, уж слишком интимные детали приводились. А еще высказывания фигуранта о курсе правительства, самом государе. И не всегда лицеприятные. Противно стало. За время службы Павел сам вербовал агентов из разных социальных слоев, но то была служебная необходимость, для дела. А здесь – сколько денег проиграл в карты и кому. Или – привечает гадалок, прорицателей, звездочетов. И что? Главное для жандарма – не злоумышляет ли против государственного строя, императора.

Выбрал одну папку с фамилией генерала, начальника провиантских и фуражных складов, взвесил на руке. Листов около ста, тяжелая. И все о взятках, игре на скачках да любовницах.

Завернул папку в плотную бумагу и отправился к генералу на службу. Визитка снова сыграла роль пропуска. Войдя, поздоровался, положил папку на стол, развернул бумагу. Генерал взглядом так и впился в свою фамилию на обложке. Начал листать, а пальцы так и тряслись. А только страниц много, все быстро не изучить.

– Я могу оставить себе?

Павел поразился, как может мгновенно постареть человек. Морщины проявились, голос осип, как-то осунулся.

– Да, конечно. Еще вопрос – я смог доставить в укромное место еще несколько таких папок. О разных, но видных и известных лицах.

– Нескольких?

– Увы! В одном из домов случился пожар. Хозяйка отлучилась в церковь на службу, да видно из печи уголек вывалился, изба загорелась.

– Ай-яй-яй! Беда какая! Но Господь-то саму спас. Кабы не молитва, так и сама пострадала бы.

– Вручить адресатам их папки мне несподручно. Случайно кто-нибудь увидит или фигурант проболтается. А все же я под Судейкиным хожу.

– Понял. С вами поедет мой адъютант и все заберет. Не волнуйтесь, это надежный человек. А я сам потом всем раздам. Кстати, чем обязан?

Генерал глазами показал на папку. За несколько минут он уже успел оправиться от шока.

– Исключительно ради уважения!

– После сочтемся! Не люблю быть в должниках.

Генерал позвонил в колокольчик, сказал вошедшему адъютанту:

– Проедешь с господином, заберешь документы. Ни один листок не должен быть утерян! И сразу ко мне.

– Слушаюсь, ваше превосходительство!

Адъютант прищелкнул каблуками, кивнул.

На служебной пролетке быстро домчались до конспиративной квартиры. Павел сам сходил на этаж, вынес мешок. Не хотелось показывать квартиру, где он периодически встречался с осведомителями.

– Господин прапорщик, не окажете ли мне любезность?

– Ради бога!

– Не проедем ли мы по Казначейской улице?

– Ты слышал? – спросил адъютант у ездового. – Езжай по Казначейской.

Пришлось сделать крюк, зато Павел увидел у сгоревшего дома пожарных. У них вместо подвод деревянные бочки с водой на конной тяге. Да еще ручной насос, с рычагом-качалкой. Изба уже погашена, но от бревен то ли пар, то ли дым идет. Воры свою задачу исполнили. Для Судейкина удар. На службе несколько дней ходил хмурым. Пожар не только уничтожил архив, который собирался скрупулезно, на него было потрачено изрядно денег. И даже не это волновало Судейкина. Понимал он, что пожар не случайность. И ладно, если папки сгорели. А если перед пожаром их вывезли, доставили к министру внутренних дел или, даже подумать страшно – самому императору? Голову не снимут, но пошлют заведовать жандармским пунктом на Чуйский тракт, либо еще дальше, на границу с Маньчжурией, причем забудут о нем на многие годы. Переживал, аж глаза ввалились, темные круги под ними. Но время шло, никаких наказаний или действий со стороны министерства внутренних дел или царского двора не последовало, и Судейкин поверил, что дом сгорел по случайности. Был и еще маленький плюс в пользу этой версии. Когда приехали пожарные, им пришлось выламывать входную дверь, она была заперта на замок. Вот уж где пригодилось умение опытных домушников.

Для Павла вначале ничего не менялось. Так же продолжал службу, периодически бывал на дворянских собраниях. А месяца через четыре в Охранном отделении сразу двоим повышение в звании. Судейкину присвоили чин подполковника, а Павлу полковника. Получалось – вроде очередное повышение, но мелькнула у Павла мысль о неведомом благодетеле, ведь определенный срок он не выходил. А потом за выявление и арест двух рядовых народовольцев премирован был щедро – десятью тысячами рублей. Для него сумма астрономическая. И снова подумал о благодетеле или даже нескольких. Не забыли его труды по изъятию компромата. И не далее как три дня назад в его дверь постучал посыльный.

– Вам посылку велено передать. Распишитесь.

Когда посыльный ушел, Павел приложил небольшую бандероль к уху. Показалось – тикает внутри. Террористы до бомб с часовым механизмом еще не доросли, но все же вскрывал осторожно. А потом расхохотался. Воистину – пуганая ворона куста боится. В бандероли карманные часы швейцарской выделки в золотом корпусе. Откинул крышечку – заиграла мелодия. Часы с золотой цепочкой и замочком для часового карманчика. Полюбовался подарком, осмотрел работу. Отправитель неизвестен, ни записки, ни подписи.

Неожиданно для себя в Дворянском собрании стал пользоваться уважением. Его стали приглашать разделить партию игры в карты или бильярд, либо в шахматы. Да не молодые прапорщики, а серьезные промышленники или военные чины. Павел быстро понял, откуда ветер дует. Приглашали – шел. А поскольку мозги были на месте, рассказчиком был хорошим, вел себя деликатно, то довольно быстро стал во всех компаниях своим. Стали приглашать на домашние празднества. Домашние – это условно, поскольку у некоторых дом – это настоящий дворец. Где и повара, и лакеи, и оркестры для танцев. И есть зал для танцев и зал для обедов с длиннющим столом. Но никто и никогда не обмолвился о папках, о компромате.

А через время, как гром среди ясного неба – убийство Судейкина. Сергей Дегаев, отставной артиллерийский офицер, давно сотрудничавший с Георгием Порфирьевичем и выдавший не один десяток народовольцев, не выдержал и рассказал своим товарищам о предательстве. Было предложено в ответ на прощение убить жандарма. Готовились. Сергей Петрович Дегаев тогда проживал по Невскому проспекту в доме девяносто один, на третьем этаже. Квартира была удобна для встреч с подпольщиками, ибо имела два входа – через проходной двор с Гончарной улицы и с Невского.

К убийству готовились – купили револьвер, а еще два дворницких лома, которые для удобства действия разрезали. Дегаев парой дней раньше, до встречи с Судейкиным, приводил на квартиру сообщников, отрабатывали возможные варианты действий. Помощниками и участниками были народовольцы Николай Стародворский и Василий Конашевич. Убивать на съемной квартире – глупость. Но Дегаев собирался после убийства жандарма покинуть и столицу и страну.

В роковой для жандармского офицера день Судейкин после трех часов пополудни заходит в знакомую квартиру. Прежде бывал он в тринадцатой квартире не раз, расположение знал хорошо. Как не верить в приметы, если «чертова дюжина» оказалась несчастливой?

Георгий Порфирьевич снял шубу, потому как пришел на встречу с агентом в цивильной одежде, прошел в гостиную. Дегаев достал револьвер и выстрелил жандарму в спину. Пуля угодила в печень. Ранение тяжелое, спасти может только экстренная операция, ибо начинается массивное кровотечение. Но еще несколько минут раненый вполне в состоянии двигаться.

Не ожидавший подлости от стукача Судейкин бежит в соседнюю комнату, а там уже с ломом наготове его ждет Стародворский, он бьет жандарма, удар приходится по плечу. Судейкин сопротивляться уже не может, спасение только в бегстве, и он бежит к выходу. Путь преграждает второй убийца – Василий Конашевич. Георгий Порфирьевич забегает в туалет, но запереться уже не успевает. Оба убийцы врываются и бьют ломами по голове, превращая ее в кровавое месиво. После убийцы смывают с себя в ванной комнате капли крови и уходят.

Дегаев берет заранее собранный чемодан, едет на конке до Варшавского вокзала, выезжает поездом в Либаву, а оттуда пароходом за границу, во Францию. Не задержавшись там – в Канаду, запутывая следы, затем в США, где устраивается преподавателем математики в университет Вермилиона. Умер от старости в своей постели в 1921 году, похоронен на местном кладбище под фамилией Александр Пелл.

На самом деле Сергей Петрович Дегаев не был народовольцем, а был двойным агентом. Еще в 1881 году, весной, после убийства царя Александра II, высшие чины офицерства и чиновничества образовали организацию «Священная дружина», она же именовалась «Добровольная охрана», она же «Земская лига». Только несколько фамилий создадут представление об уровне. Павел Павлович Демидов, князь, егермейстер двора Его Императорского Величества. Генерал Ширинкин, комендант дворца, граф Илларион Иванович Воронцов-Дашков, начальник Гатчинской дворцовой охраны. Генералы Дурново, Безобразов, Фадеев, жандармский генерал Смельский, банкир Гинзбург, граф Шувалов Павел Петрович.

Первоначально целью организации было сохранить самодержавие, сберечь династию Романовых.

Принципы построения «Священная дружина» скопировала у «Народной воли». И «дружина» стала засылать своих агентов в «Народную волю». Для того, чтобы бить врага, надо знать его задачи, руководство, членов. Дегаев был умен, не стеснен в средствах и продвинулся в «Народной воле» быстро. В 1882 году его завербовал Судейкин.

«Священная дружина» через Дегаева знала, что интересует Судейкина. Поскольку при дворе образовалось два клана – либералов, оставшихся от Александра II, и их врагов из стана Александра III, сведения о компромате, собираемом Судейкиным, «Священную дружину» взволновали. Очень вовремя уничтожил архив Павел, не подозревавший о подковерной борьбе кланов. После уничтожения архива осторожный Судейкин подал царю рапорт, в котором обвинял «Священную дружину» в связях с «Народной волей». Случилось это в ноябре 1882 года. Царь официально в декабре 1882 года запретил «Священную дружину». О том, кто подал рапорт, был инициатором упразднения организации, высшие чины знали. Подав рапорт, Судейкин сам вынес себе смертный приговор. Нужно было только время на подготовку и выждать удобный момент.

Для министерства внутренних дел, жандармерии, Охранного отделения убийство Судейкина было вызовом, пощечиной, ударом по самолюбию. На расследование убийства бросили лучшие силы, в том числе Павла. С трудом, но нашли свидетелей, стукачей из «Народной воли». Обоих убийц арестовали, трибуналом они были осуждены к смертной казни, однако Стародворскому повешение было заменено пожизненной каторгой. Николай отсидел в одиночной камере Шлиссельбургской крепости восемнадцать лет и был помилован высочайшим указом в 1905 году. Что интересно, убийца Судейкина регулярно получал передачи и деньги от полицейского управления. Ходили слухи, что его эпизодически видели в городе. В общем – запутанная история, в которой переплелись интересы и государства, и подпольных организаций, и частных лиц.

Во время расследования убийства Павел получил достоверные сведения, что Судейкин готовил покушение на министра внутренних дел Толстого. Тогда бы место министра занял шеф полиции Плеве, покровитель Судейкина. С большой долей вероятности пост Плеве занял бы Георгий Порфирьевич. Планы далеко идущие, но сбыться им было не суждено. Но Павел был поражен размахом деятельности Судейкина. Как жандармский капитан из провинциального управления за два года ухитрился провернуть столько интриг, стать нужным министру? Поистине – сам дьявол помогал ему!

На какое-то время подполье притихло. «Священная дружина» упразднена, наиболее активные члены «Народной воли» либо в тюрьме, либо в ссылке, либо за границей, чаще в Швейцарии. Но Павел знал – эта тишина обманчива.

Наступило короткое питерское лето. Павел начал припоминать, когда он отдыхал. И не смог. Написал прошение на отпуск для лечения и получил отдых на два месяца. Конечно, с выплатой содержания. У военных, полицейских, жандармов и прочих людей при погонах денежное содержание от казны одинаковое – хоть на службе ты, хоть в госпитале по болезни или ранению, хоть в отпуске. Два дня Павел провел в городе, отсыпался, наслаждался покоем. Денежный запас позволял поехать почти на любой известный тогда курорт – Баден-Баден, Кавминводы, Крым, любое другое место, куда душа пожелает. Решил – в Крым. Российские государи не зря туда ездили. Теплое море, лечебные грязи, фрукты и вино, чистый воздух, а еще – добираться легко по железной дороге. Для человека служивого собрался быстро и на вокзал. Пришлось подождать пару часов, потому как заранее расписание поездов не узнавал. Ему было все равно – ехать через Малороссию, как называлась тогда Украина, или через Москву, с пересадкой.

Жалованье позволяло купить билет в мягкий вагон, где в купе всего два места. В купе умывальник, вместо полок – мягкие широкие кожаные диваны. Проводник по первой же просьбе разносил чай в мельхиоровых подстаканниках, отдельно кусочки пиленого сахара. Через вагон располагался вагон-ресторан с приличной кухней. В общем, ехал Павел с комфортом и уже настраивался на отдых. По приезде в Крым решил обосноваться в Ялте. Этот город любили дворяне и творческие люди – художники, писатели, поэты. И еще было одно обстоятельство – в Ялте проживал, выйдя в отставку, бывший командир первого эскадрона жандармского дивизиона. Не сказать, что они были друзьями, но приятельствовали, к праздникам обменивались поздравительными письмами. Учитывая, что с жильем летом на Крымском побережье туго, Павел надеялся, что бывший сослуживец найдет для него угол. Он человек непритязательный, крыша и койка вполне устроят.

Дом отставного ротмистра Кулешова оказался почти на окраине города, небольшой, сложенный из природного камня. Бывший жандарм возился в саду, подвязывал виноград.

– Антон! – окликнул его Павел.

Обнялись.

– Пустишь погостевать? Отпуск у меня.

– Живи сколько хочешь. Пошли в дом, сейчас приготовлю закуску. Рыбку свежую недавно принесли рыбаки.

Пока хозяин чистил рыбу и жарил, выпили вина. Виноградная лоза в Крым завезена из Франции и почвы похожи, потому вино приятное. А вот местная знаменитость – барабулька – Павлу не понравилась, мелких костей полно. В каждом городе свое, в Питере корюшка, что огурцами пахнет. В Черном море барабулька и кот. Похожа на камбалу, только с шипами вдоль тела. Вкусная, жирная и костей – один хребет.

Отставной жандарм проживал один, жена умерла в родах, за ребенком присматривала нанятая няня. Вместе с Антоном ходили купаться и загорать, покупали всякие вкусности, вроде хычинов, шашлыков, не спеша ели за столиками, запивая вином. Вино и белое и розовое и красное, на любой вкус – терпкое и сладкое.

По вечерам на набережной играл городской духовой оркестр, гуляли и танцевали пары. Женщины с удовольствием демонстрировали наряды. Публика в основном состоятельная. Как говорится, бывших полицейских и жандармов не бывает. Антон локтем слегка толкнул Павла.

– Посмотри налево. Вон тот тип в белой кепке не кажется подозрительным?

На отдых собиралась в Крыму не только почтенная публика. Следом за ней слетались карманники. Человек на отдыхе беспечен, теряет бдительность. Да и в толпе гуляющих невозможно угадать, кто рядом с тобой – чиновник из Москвы или карманник из Хацапетовки.

– Похоже – щипач.

Карманные воры имели такое прозвище. Стали следить за вором, стараясь не привлекать внимание. Вор явно следил за молодой женщиной в белом платье. Все ближе и ближе к ней. В какой момент он ухитрился вытащить портмоне из сумочки, даже опытные жандармы заметить не успели. Щипач вдруг стал проталкиваться в сторону, собираясь уйти с набережной на улицы города.

– Я за ним, ты к девушке! – скомандовал Павел.

Вор с набережной свернул в узкую улочку. Павел за ним, догнал.

– Стоять!

– Да ты кто такой, чтобы мне указывать?

– Жандарм.

– Вот и ищи бомбистов.

– Либо сам кошелек достанешь, который у девушки срезал, либо идем в полицейский участок.

– А не пошел бы ты…

Вот это вор зря так сказал. Павел без замаха ударил его под дых, когда вор согнулся, добавил коленом в зубы. Сильно, не жалея. Вор взвыл, прошамкал, ибо два зуба выплюнул с кровью.

– Ты что же делаешь, сука!

Павел ударил в печень, мощно пробил. Вор упал, его стошнило желчью. А Павел спокойно, не повышая голоса:

– Я тебя забью до смерти. Мне шваль не жалко. Вставай и доставай лопатник. Считаю до трех.

Убивать его Павел не собирался, а побить за наглое поведение следовало. Урок вору пошел впрок. Поднялся, кряхтя и охая, вытащил из брючного кармана портмоне, явно женское. Белое, обшитое бисером. А уже шаги слышны. В проулок вошел Антон, рядом с ним всхлипывающая женщина.

– Помочь? – встревожился Антон.

– Зачем? Пропажу он уже вернул. Ваш кошелек?

– Мой! – обрадовалась женщина.

– Сколько денег там было?

– Пятьдесят семь рублей.

Павел открыл портмоне. Все правильно. Пятьдесят пять рублей ассигнациями и два рубля монетами.

– Возьмите и будьте осторожнее.

– Спасибо, даже не знаю, как вас благодарить!

Павел повернулся к Антону.

– Что с этим будем делать?

– Уезжай, прямо сегодня! – приказал Антон. – Если увижу завтра – сдам в полицию. Похоже, ты там уже отметился и потому срок получишь не маленький.

Вор побежал. Павел повернулся к девушке.

– Не разделите с нами ужин?

– А удобно? Мы не знакомы, неприлично.

Это верно. Павел пошутил:

– Как не знакомы? Вас мой добрый приятель Антон представил. Вас ведь Анна зовут?

– Анна! А как вы узнали?

Да проще некуда. На портмоне вышита золотой нитью буква «А». Самое распространенное имя – Анна.

– Догадался. Я же прорицатель.

– Ой, как интересно!

– Ну вот, будет о чем поговорить. Что же мы стоим?

Направились к набережной. Вдоль нее рестораны стоят. Выбрали тот, который указал Антон. Он местный, толк знает.

– Здесь хорошая кухня, хозяин – татарин.

Не спеша поели национальных блюд, попили чаю. Вина или водки не подавали, вероисповедание хозяина не позволяло. Хотя в других ресторанах мусульмане вино гостям подавали. Бизнес, однако!

Девушка Павлу понравилась. Умна, говорлива в меру, что для женщины достоинство, не жеманится, ведет себя естественно.

– Пожалуй, я пойду, поздно уже.

Женщина поднялась.

– Мы вас проводим.

Павел рассчитался за стол. Не спеша прогулялись до арендованной Анной комнаты. И тогда и сейчас хозяева сдавали отдыхающим комнаты, а то и дома целиком, только плати. Расставаться Павлу не хотелось.

– Давайте встретимся завтра? Вы на отдыхе, я тоже. Вместе веселее.

– А удобно?

– Конечно. В полдень вас устроит?

– Вполне.

Павлу в Санкт-Петербурге с женщинами знакомиться негде и некогда. Всю неделю с утра до вечера на службе. На улице знакомиться не принято, да и редко девушки появляются в одиночку, чаще под приглядом. Единственно – Дворянское собрание. Но и там ограничения есть. Танцевать можно, а набиваться на знакомство, это если маменька или папенька разрешат. На балы девушки ходили только в сопровождении родителей или тетушек.

Уже поздним вечером, лежа в кровати, Павел просчитывал: кто Анна такая? Не из рабочей среды, одета со вкусом и деньги есть. Пятьдесят семь рублей в портмоне – это двухмесячная зарплата учительницы и четырехмесячная белошвейки. Дочь купца средней руки? Небогатая дворянка? Так и уснул. Утро вечера мудренее, завтра поинтересуется.

За утренним чаем с баранками Антон заметил:

– Я бы такую девушку не упустил. Обручального кольца не заметил, так что шансы у тебя есть.

Павел вздохнул. Через два месяца ему сорок. Мужчина в самом расцвете сил. И положение есть, и жалованье приличное, в полковники вышел, а семейная жизнь до сих пор не сложилась. Конечно, торопиться не следует, присмотреться надо, чтобы потом не сожалеть. А присмотреться – время нужно. Интересно, где она живет? Хорошо, если в Санкт-Петербурге.

Похоже, Анна его ждала, приходу Павла обрадовалась, причем искренне. Пошли на променад. Среди женщин загар не приветствовался, считалось, что загорелая кожа – удел крестьянок. Потому дамы на отдыхе носили широкополые шляпы, легкие зонтики от солнца.

Распорядок почти у всех отдыхающих одинаковый. С утра на море, искупаться. Потом обед, променад. Себя показать, других посмотреть, поболтать со знакомыми. Потом, в самую жару – отдых, как в Испании сиеста. Ближе к вечеру, когда солнце не такое уже злое – купание, затем переодеться и вечерний променад уже в нарядах по набережной. Предприятий, как в Санкт-Петербурге, – нет, как и дымящих печей зимой. Воздух свежий, морской, дышится легко. За городом горы, зелень, глаз отдыхает, не то что в городе. Немного прогулялись, потом в открытый ресторан на берегу. Легкое белое вино, рыбка, салат.

Павел больше расспрашивал, интересно было. Оказалось – недавно переехала в Питер из Москвы, учительствует, отец – промышленник, владеет мыловаренной фабрикой, не замужем.

Ну прямо все в цвет!

– А когда домой?

– В Санкт-Петербург к первому сентября, к школе. А к папеньке и маменьке через неделю.

Павел мысленно подосадовал. Лучше бы подольше побыла. И ей и ему компания, и узнать друг друга можно. Павел, чтобы удовлетворить ее любопытство, вкратце о себе рассказал.

– Служу в столице, полковник жандармерии, тридцать девять лет, не женат и не был, дворянин. Что вас еще интересует? Ах, да! Жилье. Своего нет, снимаю квартиру. Но могу купить.

– Исчерпывающе.

– Ну вам же интересно. Любая женщина на перспективу смотрит.

Анна зарделась. Видимо, в самую точку попал. По возрасту – уже засиделась в девках. Сначала гимназия, потом учительские курсы. Знакомиться с женихами было некогда, да и батюшка наверняка не настаивал. А на Руси девушки всегда рано замуж выходили и не всегда за любимого. Зачастую родители жениха выбирали по принципу – «стерпится – слюбится». Потому как жениха по родителям выбирали. Ежели ровня, да не хворые, работящие, можно сватов засылать. Ровня – очень важно. Не может купеческая дочь за простолюдина замуж выйти. Купцы, когда роднятся через детей, выгоду ищут. Объединить капиталы, создать фабрику или новые рынки сбыта освоить. Так же и дворяне. Случаи, когда граф женится на простолюдинке, бывают, но очень редки. Ровня, это не только когда равняются капиталами. А интересы общие, уровень образования, воспитания, чтобы супругам не скучно было, совпадали взгляды.

Анна тоже решилась сказать правду.

– Не знаю, Павел Иванович, как вы отнесетесь…

Женщина помолчала, потом решилась.

– Наша семья из старообрядцев.

– И что? Ну креститесь вы двумя перстами вместо трех, но в Бога одного мы верим. Для меня это не препятствие.

Гонения на старообрядцев со стороны государства и церкви, когда еретиков и раскольников кидали в поруб или сжигали живьем, уже кончились. Многие промышленники, купцы, меценаты были именно из старообрядцев.

Анна, услышав ответ, облегченно выдохнула. Не все спокойно воспринимали старую веру. Для Павла – лишь бы не иудейка или мусульманка. Жениться на иноверке, пока она не приняла твою веру, было нельзя. Либо уходи с государственной службы.

В состав Большой Ялты входили маленькие поселения – Алупка, Гаспра, Гурзуф, Ливадия, Симеиз, Кореиз, Массандра. Павел решил посетить два из них – Массандру, знаменитую своими винами, и Ливадию, где был царский дворец. Конечно, во дворец их не пустят, но полюбоваться парком вполне можно. Обговорил с Анной, на следующий день заказал пролетку и в Ливадию, благо – недалеко. Что хорошо на курортах – любой каприз за ваши деньги. Неспешная дорога вдоль побережья, открыточные виды, ухоженный парк. Обед в татарском ресторане, где самса из тандыра, янтики – слоеные пирожки, да люля-кебаб. Все вкусное, с пылу, с жару.

– Павел Иванович, нехорошо поступаете! – погрозила пальчиком Анна, когда возвращались в Ялту.

– Это почему?

– Все такое вкусное, удержаться невозможно. Я же растолстею, а вы от меня отвернетесь.

– Еще несколько дней и вы уедете. В Москве или столице таких экзотических блюд вы не сыщете. Быть в Крыму и не попробовать местной еды – нонсенс! Чем перед подругами будете хвастаться?

– Ваша правда.

Еще через несколько дней Павел отвез Анну в Севастополь на поезд. Дорогу от станции Лозовая через Джанкой и Симферополь построили за четыре года. Рельеф сложный, велик перепад высот, виадуки и шесть тоннелей. Потому паровозы могли таскать не более семи вагонов. Пассажирские поезда отправлялись два раза в сутки. Еще четыре поезда были товарные. Железная дорога стала толчком для развития промышленности и торговли.

В день отъезда Павел взял адреса Анны в Санкт-Петербурге и ее родителей в Москве. Мысль мелькнула – заехать в первопрестольную на обратном пути, познакомиться с родителями, да и Москву глянуть. Сам занес кофр с ее вещами в купе, крепко обнял и поцеловал. Первый поцелуй. Анна прошептала:

– Я уже думала – не отважитесь, а еще офицер.

Вот и пойми женщин. После отъезда Анны стало скучно. Несколько дней с Антоном пил вино, ходил купаться. Но наскучило. Не махнуть ли в Москву? Времени – полно, деньги позволяют и желание есть. Следующим утром собрал саквояж, попрощался с приятелем и на пролетке в Севастополь. Можно было ехать в Симферополь, даже немного ближе. Но Севастополь конечная станция, проще купить билеты. Один поезд ходил на Москву, другой на Санкт-Петербург. Трое суток и он уже в Москве. Сразу нанял извозчика и в гостиницу. Побрился, умылся, горничная почистила и нагладила одежду, и он отправился к родителям Анны. Да не прямым путем, а сначала в магазин «Мюр и Мерилиз». Ныне это ГУМ, что на Красной площади. Неудобно в первый раз, вроде как смотрины, да без подарка. Для мамы Анны купил серьги – золото и яхонты, очень тонкая работа. С отцом сложнее. Староверы табак не признают, ни табакерку, ни портсигар не купишь. Остановил свой выбор на серебряной расческе для бороды и усов. Староверы не брились, отращивали бороды и усы, придется кстати. Плохо, когда не знаешь привычек, трудно выбрать подарок, чтобы к сердцу пришелся. Хоть и волновался, но рюмочку коньяка не выпил, запах будет.

Важно оставить хорошее первое впечатление, второго шанса не будет.

Извозчик привез к дому на Мясницкой. До центра рукой подать, дома с лепкой, видно – хороший архитектор строил. Сошел с пролетки, постоял на тротуаре. Дом в один подъезд, у дверей швейцар. Сразу понятно – дом для людей состоятельных. Про подарки подумалось – не прогадал ли? Отступать поздно, шагнул к дверям, швейцар окинул взглядом – пускать ли? Но дверь открыл.

– Скажи, братец, квартира Твердохлебовых на каком этаже?

– На втором, все дома.

– Благодарю.

На широкой лестнице ковровая дорожка, впечатляет. Поднялся, крутнул ручку звонка. Открыла Анна. При виде Павла растерялась.

– Здравствуй. Не ожидала? Хочу с родителями познакомиться.

– Кто там? – раздался голос из глубины квартиры. Голос женский.

– То ко мне, матушка. Входите.

Пока они были на вы. Семейство сидело в столовой, пили чай. На большом столе самовар, сахар колотый громоздился горкой, на отдельном блюде сушки – баранки, пряники. В вазочках варенье и мед.

Войдя в комнату, Павел поклонился.

– Доброе утро!

Повернулся в красный угол, на иконы, перекрестился. Маманя Анны губы поджала, тремя перстами гость крестится. Анна тут же представила гостя.

– Павел Иванович, знакомец по Ялте.

– Нежданный гость хуже татарина, но полагаю – надоедать не буду.

Павел прищелкнул каблуками.

– Полковник жандармерии Кулишников из Санкт-Петербургского управления.

– Садитесь, Павел Иванович, разделите с нами трапезу. Аглая, прибор гостю.

Это хозяин жене. Та метнулась на кухню, принесла чашку, блюдце, ложечку. Павел преподнес ей коробочку с серьгами, а папеньке расческу. Женщины сразу начали серьги разглядывать, да Пафнутий Леонтьевич прикрикнул:

– Прикажете гостю чай мне наливать?

Тут уж Анна подсуетилась. И чай налила, и вазочку с вареньем подвинула. Сначала разговор о погоде пошел. Так издавна велось, с серьезного разговор не начинали. Непогоды не было, как и засухи, посему урожай будет хороший и цены не поднимутся. Потом на столичные новости перешли. Чаепитие длилось долго, часа два. Сам хозяин за это время выпил чашек пять-шесть чаю, потел, утирался полотенцем. Так обычно делали сибиряки, отметил про себя Павел. Потом мужчины перешли в гостиную, женщины принялись убирать со стола. Павел отметил, что прислуги нет, это хорошо, Анна не избалована.

Как только уселись в кресла, Пафнутий Леонтьевич стал расспрашивать Павла о службе, да есть ли жилье свое, да много других вопросов. А в конце самые важные. Любит ли его дочь Павел, да когда жениться собирается.

Павел ответил, что по приезде в Санкт-Петербург присмотрит и купит квартиру, тогда и в гости пригласит. На что отец Анны головой кивнул.

– Кроме Анны у меня еще сын и дочь. Оба уже семейные, в Москве проживают. Сын помощником моим на фабрике, дочь дома с детьми. Анна вот что-то в девках засиделась.

С первой встречи о женитьбе говорить неприлично, но вроде обе стороны друг другу понравились. Серьезные, обстоятельные, на ногах твердо стоят. После беседы Павел откланялся, договорившись завтра с Анной погулять.

Следующим днем поперва на Красную площадь в «Мюр и Мерилиз».

– Анна, выбери себе подарок.

– Никак не можно. Ты сам должен выбрать и подарить, это же на память.

Павел выбрал цепочку с кулоном в виде сердечка, по моде. Уже на Красной площади подарил.

– Анна, выходи за меня замуж.

Зарделась, помолчала.

– Ты серьезно?

– Более чем. Разве такими предложениями шутят?

– Я согласна, – без колебаний ответила она. – Но надо спросить разрешение родителей.

– Сватов, как полагается, заслать не могу, у меня в Москве ни одного знакомого нет.

– Сам приходи вечером просить моей руки.

Немного погуляли по Кремлю. Доступ всем желающим свободный, не то что ныне. Павел посмотрел на монастыри и церкви, которые большевики снесли после революции. Да потом еще Н. С. Хрущев, будучи генсеком КПСС, снес старинные постройки и поставил Дворец съездов – безликую коробку из бетона и стекла. Явно руководствовался словами из гимна «весь мир до основанья мы разрушим, а затем – мы свой, мы новый мир построим…». Павел понять не мог, зачем разрушать то, что стояло веками, и строить худшее?

После обеда в ресторане Павел отвез избранницу на извозчике домой, сам к цирюльнику постричься, править усы. Сходил в душевую при гостинице, потому как в номерах только умывальники. Горничная за отдельную плату почистила и погладила костюм, туфли до зеркального блеска довела. В зеркало посмотрелся – вполне!

В семь вечера заявился на Мясницкую. Кто его знает, как просят руку и сердце девушки? Встал в комнате перед родителями на одно колено.

– Люблю вашу дочь и прошу ее руки и сердца.

Родители переглянулись. Может быть, еще что-то надо сказать?

– Анна, подойди! Встаньте оба рядом.

И родители, сняв с красного угла икону, благословили на брак. Только этого мало. Как любой военнослужащий, жандарм, он должен был испросить согласие начальства, подать прошение. Формальность, но исполнить надо, о чем и сказал присутствующим.

– Анна приедет в столицу к сентябрю. Думаю – уладите формальности?

– Полагаю – да. В моих интересах.

Для себя Павел решил купить квартиру. Если вскоре он будет семейным человеком, то лучше жить в собственном жилье, чем в арендованном. К тому же у него такая профессия, что может погибнуть от рук террористов. Тогда супруга не останется без крыши над головой.

Утром следующего дня Павел выехал с Петербургского вокзала в столицу и прибыл на Московский вокзал, полную копию московского. С поезда на квартиру. Не так давно уехал, а запах затхлый и пыль, хотя форточки закрыты. Нанял прислугу убраться. Пока в отпуске, многое надо решить, в первую очередь по квартире. Деньги в купеческом банке на счету, там больший процент идет. Но с чего начинать поиски, даже не знал. Потом подумал о генерале, по чьей просьбе папки с компроматом уничтожил. Генерал тыловик, стало быть пройдоха, подскажет хотя бы.

На следующий день адъютант пропустил Павла даже без предъявления визитки. Павел объяснил ситуацию.

– Поможем! Где хочешь, в каком районе?

– Поближе к центру.

– На какую сумму рассчитываешь?

– Пятнадцать тысяч.

На счету было семнадцать, но еще свадьба впереди, обстановку купить.

– Вполне уютное гнездышко подобрать можно. Оставь, Павел Иванович, адрес свой адъютанту, он сообщит, когда что-то подберем.

От генерала в штаб Отдельного корпуса жандармов, подал прошение на женитьбу. Как правило, ответ не раньше чем через месяц. Проверяли избранницу – не судима ли была, какого вероисповедания и прочее. Опасались, что супруга сможет выдать заинтересованным лицам ставшие ей известные детали службы. Мало ли, случайно оставил муж-жандарм на столе папку с розыскным делом, либо в подпитии проговорился.

Месяц прошел как нельзя лучше. И разрешение на брак получил, и квартиру купил. В один из дней к нему приехал адъютант.

– Не передумали, Павел Иванович?

– Никак нет.

– Тогда едем смотреть.

Квартира в кирпичном доме на Фурштатской оказалась хороша. Три комнаты на третьем этаже, центр города, но улица не самая шумная, как Литейный или Невский проспекты. Вид из окна хороший, даже видна церковь Святой Анны, что по соседству. Павел принял это как знак.

– Согласен.

– Тогда едем за деньгами и в городскую управу, оформлять документы.

Уже к вечеру квартира была в собственности Павла. А вот обстановку покупать не спешил. Приедет Анна, вместе решат. Тем более Анна письмо прислала, что купила билет на поезд на 25 августа. Стало быть, 26-го ее надо встретить.

Встретил, с вещами на ее квартиру привез, а потом показать свою обновку. Анна квартиру осмотрела.

– Нравится. В аренду брать будем?

– Наша! Купил несколько дней назад!

Анна издала вопль и кинулась Павлу на шею. Потом прошлась по пустой квартире еще раз.

– Вот здесь поставим кожаный диван для гостей, а там – письменный стол для тебя.

– В маленькой комнате детская будет.

В общем – успели комнаты обставить, свадьбу сыграли. Из Москвы на бракосочетание родители приехали, брат и сестра с семьями. А еще сослуживцы были. Ресторан едва всех вместил. Отец Анны покупку квартиры одобрил, приданое дал – пять тысяч рублей.

Зато по службе аврал. Студенты Санкт-Петербургского университета организовали группу революционеров. Хотелось риска, романтики. В группе двадцать человек под руководством Петра Шевырева. На заговорщиков вышли случайно. Один из них, Андреюшкин, явно не знакомый с конспирацией, написал письмо приятелю в Харьков, что они готовятся убить государя, и теракт намечен на первое марта. В этот же день был убит бомбой Александр II, сын его Александр III должен был посетить поминальным визитом могилу отца в Петропавловском соборе, что за стенами Петропавловской крепости. Письмо студента попало на просмотр цензора жандармского управления. Сразу задействовали всех следователей и опытных розыскников, в том числе Павла. Уже 27 февраля был установлен отправитель. До покушения оставалось два дня. В состав группы входили Василий Осипанов, Василий Генералов, Пахомий Андреюшкин и Александр Ульянов, старший брат Владимира Ульянова – Ленина. Именно они должны были осуществить убийство. Поскольку денег на подготовку у студентов не было, продали за сто рублей золотую медаль Ульянова «за успехи в учебе». На эти деньги купили два «браунинга» и собрали три самодельные бомбы. Их изготовлением занимался Ульянов. За Андреюшкиным уже плотно следили, фиксировали все перемещения и контакты. Сам руководитель, убоявшись последствий, сбежал в Крым.

До первого марта, кроме Андреюшкина, жандармы установили еще троих – Гаркуна и Кангера, Осипанова. За всеми ходили филеры.

В последний день февраля состоялось совещание Охранного отделения. Решено было арестовать всех, причем с поличным, чтобы на суде были веские доказательства. Составили несколько групп для захвата, за каждой группой закреплен фигурант. Группе, в которой старшим был Павел, достался Осипанов. Утром первого марта группа жандармов в цивильной одежде уже ждала в пролетках недалеко от дома, где проживал Осипанов. Потом филер дал знак – дважды приподнял кепку, что фигурант вышел. Жандармы последовали за ним в отдалении. Вся группа студентов-бомбистов встретилась на Невском проспекте, направилась к Дворцовому мосту. Такой вариант жандармами обговаривался. Две пролетки ушли вперед, две следовали сзади.

Пролетки, опередившие террористов, остановились. Жандармы приготовились к захвату, ждали, когда студенты поравняются.

– Вперед! – скомандовал Павел, когда первый из студентов поравнялся с экипажем.

Осипанов среагировал моментально, выхватил «браунинг», направил Павлу в грудь, нажал спуск. Щелчок, выстрела не последовало, осечка. Второго шанса студенту Павел не дал, сбил с ног, выкрутил кисть, обезоружил. Пистолет сунул себе в карман. А рядом уже крутили руки другим студентам, связывали, бросали на пол пролеток. Всех отвезли для начала в ближайший полицейский участок, что располагался в квартале от Невского. Осипанов и там отличился, ухитрился вытащить из-под полы бомбу, привести взрыватель в действие и бросить на пол. Видимо, богопротивное дело изначально было обречено. Бомба не сработала, Ульянов, химик и биолог, не смог изготовить качественный динамит. Студентов тщательно обыскали, обнаружили еще две бомбы и пистолет.

Все изъяли под протокол, с понятыми. Перевезли в Охранное отделение, пошли допросы, долгие и жесткие. Поплыли студенты, выдали всех. За два дня арестовали семьдесят четыре человека, после допросов и обысков квартир пятьдесят были отпущены. Шевырева арестовали позже всех, седьмого марта в Ялте. Перед судом предстали пятнадцать человек, пятерых приговорили к смертной казни через повешение, остальных – к ссылке и каторге. Была арестована и сестра Александра Ульянова – Анна, за то, что знала о заговоре и не донесла. Мать в вину Александра не поверила, просила дать ей свидание. Предоставили. Александр сказал: «Я готовился отобрать жизнь у государя. Теперь он вправе отобрать мою».

Все пятеро были повешены в Шлиссельбургской крепости восьмого мая. Тела родственникам выданы не были, упокоены в братской могиле на тюремном кладбище. Младший брат Александра, Владимир, очень брата любивший, тяжело переживал трагедию и поклялся уничтожить царя и самодержавие. Но это уже другая история.

Content

Юрий Корчевский
Ученик Путилина

Глава 1 Несчастный случай

Глава 2 Лодочники

Глава 3 Жандарм

Глава 4 Маскарад

Глава 5 Ротмистр

Глава 6 Покушение

Глава 7 «Боже, царя храни!»

Глава 8 …Словно дикого зверя

Глава 9 Смертельное ранение

Глава 10 Еще одно покушение